Русская жизнь журнал

Захолустье (ноябрь 2007)

Русская жизнь

№15, ноябрь 2007

Захолустье

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Кораблекрушения. Считать Азовское море полноценной частью Мирового океана в России не принято, пожалуй, еще с петровских времен. Именно по этой причине то, что морской порт Таганрог остался российским, никогда не компенсирует того, что морской порт Одесса стал иностранным. Есть, пожалуй, только один критерий, позволяющий относиться к мелководному и неудобно расположенному Азовскому морю всерьез - кораблекрушения там возможны, как и в более серьезных морях. 11 ноября во время сильнейшего шторма в Азовском море погибло сразу пять судов, четыре из которых - российские. Окончательных официальных сведений о количестве погибших на момент подписания номера в печать еще не было - поисковые работы продолжаются, хотя предположить, что кто-нибудь из числящихся пропавшими без вести моряков выжил, было бы наивно. Но погибшие моряки - не единственная трагедия. В результате крушения судов, груженных мазутом и серой, Азовское море оказалось на грани экологической катастрофы. Километровые пятна нефтепродуктов, тысячи погибших птиц, ожидание кислотных дождей - и даже украинский премьер Янукович, обещающий предъявить России претензии по поводу загрязнения украинской акватории. В общем, полный комплект. Ситуация, в которой оказались моряки в Азовском море, бесспорно, носит аномальный характер: ветер такой силы по статистике бывает в этих местах раз в сто лет, а от неожиданных ударов стихии, как известно, не застрахована ни одна страна вне зависимости от уровня ее экономического и культурного развития. Море - это всегда стихия, а стихия предсказуемой не бывает, и недаром во всех инструкциях по безопасности мореплавания первой строкой идет напоминание о том, что все морские катастрофы вызваны человеческим фактором. И вот с ним-то на Азовском море все гораздо хуже, чем с погодой. Так получилось, что свое высшее образование я получил в Морской академии, а теперь с помощью специализированных сайтов отслеживать судьбу сокурсников (а на нашем факультете готовили морских штурманов и портовый персонал) стало проще простого. Так вот, процентов двадцать выпускников моего факультета, работающие по специальности, пишут из Амстердама, Сан-Франциско, Гамбурга и прочих мест, где хороший моряк может найти себе работу. Менее везучие работают на берегу: в торговых сетях, на заводах, в госучреждениях или, например, в журнале «Русская жизнь». Понятно, что моряком на Азовском море или тем более менеджером в порту Кавказ не стал даже распоследний двоечник и алкоголик, и мне страшно представить, кто те люди, которые водят ржавые суда типа «река-море» по Керченскому проливу или читают погодные сводки (по которым можно было понять, что надвигается шторм!) в азовских портах. На место гибели судов в порт Кавказ поехал премьер Зубков. Надеюсь, он сумеет понять, что собрать мазут с акватории - это только полдела, если не меньше.

Калоев. Когда Виталий Калоев улетал из Москвы во Владикавказ, его машина застряла в пробке, и Калоев, наверное, опоздал бы на самолет, если бы его родственники не уговорили соответствующие службы аэропорта «Домодедово» задержать рейс до приезда освобожденного из швейцарской тюрьмы пассажира. Этот случай, разумеется, породил множество глупых интернетовских шуток, потому что все примерно представляют особенности взаимоотношений между Калоевым и авиадиспетчерами; и не сразу укладывается в голове, как вообще можно шутить о Калоеве, персонаже драмы космического масштаба, рядом с которой любой сюжет кажется неприлично мелким и пошлым. Увы, за несколько дней, прошедших с момента освобождения самого знаменитого кровного мстителя XXI века, вокруг него уже образовалось несколько пошлых и мелких сюжетов, главным из которых, очевидно, следует считать организованную какими-то молодежными активистами встречу в аэропорту с транспарантами «Калоев - настоящий человек!», «Калоев - герой!» и далее в том же роде. Некоторые всерьез сожалеют о том, что Калоев вернулся в Россию сейчас, а не двумя месяцами ранее, когда партии еще могли корректировать состав своих предвыборных списков. Официальные власти Северной Осетии даже были вынуждены делать заявления по поводу того, что у осетинского народа нет традиций кровной мести и прочих «законов гор» и при всем сочувствии к Виталию Калоеву, потерявшему всю семью в авиакатастрофе, никакой героизации он не заслуживает. Эту формулировку и в самом деле стоит считать наиболее правильной по отношению к человеку, который, пережив самое страшное, какое только может быть, горе, разыскал возможного виновника этого горя и, не думая о том, как жить дальше, убил его. Заслуживает сочувствия? Да. Герой? Нет. Все просто. Почти. Почти - потому что в самой Осетии Калоев уже давно - настоящий национальный герой: его портреты висят в магазинах и кафе, а убийство диспетчера Нильсена в национальной мифологии стоит где-то между терактом в Беслане и осетино-ингушской резней в Пригородном районе. И сейчас, когда он уже на родине, Виталию Калоеву потребуются немалая воля и мужество, чтобы выдержать натиск хотя бы тех своих земляков (о политтехнологах из Москвы, разумеется, забывать тоже не стоит), которые уже готовы сделать из него живое знамя. Если выдержит - драма так и останется космической. Если нет - тогда, боюсь, анекдоты про Калоева станут только началом превращения этой драмы в нечто неприлично мелкое и пошлое.

СПС. Союз правых сил решил принять участие в «маршах несогласных» в Москве и Петербурге 24 и 25 ноября. Особенности предвыборной кампании СПС заставляют задуматься о циничном политтехнологическом расчете, который к тому же можно вычислить, что называется, на раз: партии, имеющей возможность бороться за голоса избирателей, самое место на многотысячной демонстрации, организованной теми силами, главная проблема которых как раз и состоит в том, что их лидеры лишены возможности избираться в парламент. То есть если сторонники Эдуарда Лимонова и Гарри Каспарова примут Никиту Белых и Бориса Немцова за своих, то СПС сможет рассчитывать на некоторое количество голосов «несистемной оппозиции» (эта логика, правда, разбивается о сектантское мироощущение сторонников «Другой России», которые никогда не простят СПС ни Чубайса, ни «Путина в президенты, Кириенко в Думу», ни, самое главное, того, что СПС - это СПС, а не «Другая Россия»). Либо - СПС нарочно ведет себя так, чтобы быть снятым с выборов. Чтобы избежать унизительных полутора процентов голосов, зато получить право на собственного кандидата в президенты, тем более что Борис Немцов не сильно скрывает своего желания стать таким кандидатом. Но мне больше нравится романтическая версия. Партия и в самом деле (явно вопреки собственному желанию) оказалась, может быть, в большей оппозиции Кремлю, чем «Другая Россия». Кампания СПС фактически прекращена, близкие к Кремлю спойлеры регулярно устраивают анти-СПС-овские акции, агитпродукцию СПС конфискуют по абсурдным поводам, встречи с избирателями срывают, саму партию вот-вот снимут с выборов. В такой ситуации «марши несогласных» для СПС - не способ собрать дополнительные голоса, а акт отчаяния: то ли воззвание к Кремлю (видите, мол, куда вы нас загнали!), то ли просто паническое «будь что будет». Что-то, кстати, обязательно будет.

Лимонов. Бабушкинский суд Москвы удовлетворил иск Юрия Лужкова к Эдуарду Лимонову и радиостанции «Свобода» о защите чести и достоинства. Суд обязал Лимонова и «Свободу» выплатить Лужкову по 500 тысяч рублей компенсации, и (если учесть регулярность таких процессов) это был бы локальный эпизод из жизни Юрия Лужкова, если бы не повод этого иска. Дело в том, что Лужков судился с Лимоновым из-за того, что, выступая в эфире «Свободы», писатель сказал, что в Москве все суды подконтрольны Лужкову. Иными словами, победа мэра в суде по всем формальным признакам выглядит абсолютным подтверждением правоты Лимонова: удовлетворение требований мэра стало гораздо более наглядным, чем собственно судебное решение, ответом на вопрос, подконтрольны ли мэру суды Москвы. Можно долго гадать, что тому причиной - тюремный опыт или теоретическая подготовка на основе западных теорий «ненасильственного сопротивления» - но можно смело сказать, что Эдуард Лимонов как никто владеет искусством политической провокации, направленной против власти, и иногда складывается ощущение, что только тайный сговор со спецслужбами или просто полнейшая беспомощность в остальном до сих пор не позволили Лимонову устроить настоящую революцию. А было бы весело и страшно.

Кадыров. Выступление Рамзана Кадырова, посвященное его очередным инициативам по воспитанию молодежи, с удовольствием цитируют федеральные СМИ. Во-первых, Кадыров сообщил о своем распоряжении, ограничивающем (но не запрещающем) стрельбу на свадьбах. «Я не против наших традиций, но ограничить стрельбу необходимо. 2-3 раза достаточно, и не из крупнокалиберных пулеметов», - передает слова чеченского президента его пресс-служба. Во-вторых, Кадыров заявил, что планирует ввести единую форменную одежду для студентов и студенток чеченских вузов, а в свадебных салонах Чечни в соответствии с распоряжением президента республики будут продаваться только национальные женские наряды. Кадыров недоволен тем, что «невесты порой предстают перед свекровью, родственниками жениха, извините, почти обнаженными, с непокрытой головой, на улицах появляются в мини-юбках, с распущенными волосами», и хочет, «чтобы чеченская девушка выглядела как истинная мусульманка, соблюдающая обычаи и традиции своего народа». Подобные новости обычно проходят по разряду курьезов - Рамзан Кадыров известен своим эксцентричным нравом, и к нему настолько привыкли, что уже не обращают внимания. Никто также не спорит с тем, что Кадыров сумел навести в Чечне порядок и полностью контролирует все, что там происходит. При этом мало кто задумывается о том, как сочетаются эти два явления - кадыровский нрав и кадыровский порядок - с тем, что Чеченская республика (и этим даже принято гордиться) сегодня не претендует на то, чтобы быть отдельным от России государством. То есть Чечня - часть России, и, получается, что это в России глава региона может своим распоряжением заставить, например, девушку «выглядеть как истинная мусульманка». Я понимаю, что резонерствую и не говорю ничего нового. Но о том, что такое Чечня, помнить нужно обязательно - даже сейчас, когда нет войны. И может быть, особенно когда нет войны.

Сторчак. Замминистра финансов Сергей Сторчак задержан по подозрению в хищении бюджетных средств в особо крупных размерах. Начальник Сторчака Алексей Кудрин (не далее как два месяца назад ставший вице-премьером) в момент задержания подчиненного летел из Москвы в Кейптаун - это двенадцать часов в воздухе, и трудно поверить, что Генпрокуратура и ФСБ не учитывали этого обстоятельства, выбирая время задержания Сторчака: очевидно, страхуясь таким образом от внеплановых разговоров между министром финансов и президентом, которых, как известно, связывают давние дружеские отношения. Кудрин уже заявил, что берет на себя обязанности Сторчака в части переговоров по кредитным и долговым вопросам «до урегулирования вопроса» - и, вероятно, будет стараться «урегулировать вопрос» точно так же, как два месяца назад похожую проблему решал глава Госнаркоконтроля Виктор Черкесов, стараниями тех же силовых ведомств лишившийся своего заместителя Александра Бульбова. У Черкесова, напомним, ничего не вышло: даже публичное обращение к президенту и бывшим товарищам по службе в КГБ через газету «Коммерсант» не помогло - президент ответил, что оспаривать правоту прокуратуры может только тот, кто сам безупречен, и Черкесов замолчал. Как будет вести себя Кудрин - неизвестно, но арест Сторчака, как и арест Бульбова, свидетельствует о том, что чем ближе март 2008 года, тем нервознее обстановка наверху.

Патриотизм. Досадное поражение сборной России в решающем матче с Израилем, фактически закрывшее российским футболистам путь на Чемпионат Европы 2008 года, стало еще и поражением тех настроений, которые в последние годы доминируют в массовом сознании, когда речь идет о спортивных состязаниях. Спорт в сегодняшней России - это больше, чем спорт, и легкий шовинизм, сопровождающий серьезные международные соревнования, навязчиво культивируется телевидением и газетами. Достаточно вспомнить хотя бы заголовок «Надавали латышам по ушам» после победы российской сборной над сборной Латвии, истерические телепередачи Андрея Малахова. Да и о знаменитом телеэкране на Манежной, ставшем, по официальной версии, виновником погромов в центре Москвы после матча Россия-Япония летом 2002-го, тоже лучше не забывать. Израиль - особый случай. Если «антианглийские настроения» - это даже почти хорошо, потому что «англичанка гадит», то «антиизраильские настроения» - это уже антисемитизм, тема сугубо табуированная. Собственно, потому так сдержан и растерян был комментатор Гусев, так нейтральны заголовки таблоидов. И милицейские наряды в центре Москвы были так же усилены, как если бы матч проходил в российской столице, а не в Тель-Авиве. Конечно, эта заминка ни на что не повлияет в глобальном смысле, и уже во время матча с Андоррой телевизионный патриотизм вернется на прежний уровень. Но все-таки следует задуматься: тот ли это патриотизм, который нам нужен.

Наблюдатели. Бюро по демократическим институтам и правам человека ОБСЕ отказалось от проведения мониторингов на выборах в российскую Госдуму 2 декабря. Таким образом, европейцы отреагировали на неопределенность, связанную с приездом наблюдателей на выборы - еще за месяц до голосования было непонятно, пустят ли их вообще в страну. Теперь уже это все неважно - теперь они сами не едут, а значит, ОБСЕ уже имеет основания назвать наши выборы нелегитимными. Возможно, ОБСЕ действительно настроена к России предвзято - трудно спорить с тем, что этой организации свойственна политика двойных стандартов. Но непонятно, зачем российские власти дарят своим недоброжелателям такую удобную возможность устроить дополнительный скандал. Более того, появись 2 декабря на российских избирательных участках иностранные наблюдатели, вряд ли у них получилось бы найти какие-нибудь серьезные нарушения - ну разве что в школе какой-нибудь директрисе пришлось бы снять со стены портрет Владимира Путина, невелико ЧП. Вместо этого - очередное (на пустом месте!) охлаждение отношений, идеальный повод для разговоров в духе «а власти скрывают». И, между прочим, «Другая Россия», продолжающая грозить каким-то альтернативным голосованием, получает возможность называть какие угодно цифры, говоря о своих избирателях. По умолчанию настроенные к этим выборам критично европейские институты вполне могут признать выборы Госдумы нелегитимными, и статус России в Европе приблизится к белорусскому. Иногда создается впечатление, что есть в таких историях какой-то дьявольский план, последовательно выполняемый российскими властями. Задавать вопрос про глупость и измену, конечно, ужасная пошлость, но все-таки - что это?

Олег Кашин

Лирика

***

Признательная опечатка в новостной ленте: «Отметено постановление о возбуждении уголовного дела в отношении главы администрации…» Как глубоко, как верно: дела в отношении всевозможных «глав» именно что - отметаются.

***

В рекламном проспекте гостиницы на Валдае: «В каждом номере - Новый Завет». Сразу веет одноэтажной Америкой, протестантской провинцией. Главная цивилизационная дихотомия - Евангелие и кабельное ТВ с порноканалами - теперь оформилась и на благостной возвышенности с ее дарвалдайскими колокольчиками, монастырями и синими озерами. Командировочные, насколько мне известно, особенно не мучаются выбором, и миссионерская литература воспринимается как необременительная деталь интерьера.

***

Жители небольшого города Орска задолжали коммунальщикам двести миллионов рублей за услуги, шесть семей уже выселены в общежития. Сотрудники ЖКХ пытаются вести воспитательные беседы, увещевают, вникают в каждую ситуацию, в связи с чем «полсотни учетчиков ежедневно обходят около 30 квартир». Пятьдесят на тридцать - дивная пропорция, высокая интенсивность. Сколько же синекур создает бедность, как щедро окормляет надзорно-репрессивный ресурс! Вот поэтому знакомый юрист всерьез советовал сыну задуматься о будущем судебного пристава. Уж на что, казалось бы, невзрачная профессия - а через несколько лет, по его словам, будет самой востребованной. Дело прочное, доброкачественный кусок хлеба. «С икрой, ты хочешь сказать?» Задумывается. «Икра нарастет, а масло - уже, уже…»

***

Задумываются они над своими словами? Комментируя эксперимент в Ульяновской области (в патрульных машинах установлены банковские терминалы), депутат Госдумы В. выдал благодушное: «Инспекторов ГАИ пора избавлять от наличных денег». Вчера, значит, было рановато, а сегодня уже можно. Звучит саморазоблачительно: вчера закрывали глаза, а завтра, так и быть, откроем. Так же замечательно - застенчиво, с альхеновским отзвучием - выразился милицейский начальник на праздновании юбилея милиции в Петербурге: «Не все еще сделано для благосостояния милиционеров». Обыватель знает, что для благосостояния милиционеров сделано главное: система низких зарплат при широком взяточном просторе. Но, оказывается, не все. Где-то, кое-кто, у нас, порой. *** Душа в заветной лире: в Кирове повесили афиши концертов покойной Кати Огонек. Немедленно вспомнилось - про поездного воришку-донжуана: «И вот два сердца вдруг поймали стук колес, И понеслись туда, в страну безумных грез». Ее звали Кристина Пожарская.

***

На ikd.ru отчаянное письмо жителей микрорайона «Проспект Вернадского», выселяемых из пятиэтажек. Унижения, беззаконие, беспредел: выселенных людей вселяют в недостроенные и неоформленные квартиры; других и вовсе пока никуда не вселяют, предлагают пожить у знакомых; с третьих, уже новоселов, требуют коммерческий тариф за установку городского телефона (7500 рублей вместо 720). Чем престижнее район, тем наглее чиновник - золотые акры Вернадского ни минуты не должны простаивать. Вот поэтому знакомый перешел из крупной нефтяной структуры на грошовую - во всех смыслах - должность в жилищный отдел префектуры. Зарплаты хватает на бензин и ремонт машины. «Но стимулы, - говорит, - но стимулы…»

***

Совершенно непостижим в своей абсурдности истерический общественный резонанс от законопроекта «Об опеке и попечительстве», прошедшего 7 ноября первое чтение в Госдуме. «Чиновники хотят монополизировать сирот и закрыть негосударственные приюты», - надрываются СМИ, правозащитники, иерархи РПЦ и блоги всевозможного окраса (неслыханное единение!). Законопроект не блестящий, но про негосударственные приюты там нет ни слова, он вообще о другом. Дети (биологические и социальные сироты) и так «монополизированы» государством, в стране нет сектора частного призрения, а негосударственные (в подавляющем большинстве - приходские) приюты - явление в значительной степени стихийное, подвижническое, юридически пока не узаконенное. Как можно отнять то, что никому не принадлежало? Генератор истерики - испорченный телефон новостных лент. Ну да, опять: интерпретация документа важнее документа, а пересказ главнее оригинала. Эта незадумчивость, эта всегдаготовность стать объектом простейшей медийной манипуляции по-настоящему пугает. Текст закона - в открытом доступе, но публика привыкла жевать только пережеванное - и выдавать гражданские реакции соответствующей ценности.

***

19 ноября в Санкт-Петербурге отмечали Всемирный день туалетов. Первой тысяче посетителей приготовили остроумный, по замыслу инициаторов, подарок - карту города с расположением туалетов (всего их в городе более 500). Превосходная инициатива, особенно на фоне громадного дефицита сколько-нибудь опрятных общественных сортиров в городе, - про бесплатные и говорить не приходится. Туалеты на карте должны быть маркированы по степени загаженности - если можно войти без содрогания, то уже пять звезд, остальное по нисходящей.

***

Откуда такая нежность? В Псковской области 2 декабря весь общественный транспорт будет работать бесплатно, чтобы граждане могли беспрепятственно осуществить главную функцию своей жизни - электоральную (другого от них не очень-то и хотят). То есть власти признают, что оплата проезда - серьезная материальная проблема для многих избирателей, могут и не справиться. Люди, по мнению властей, захотят «прокатиться на халяву» и доберутся до участка. - На трамвайчике-то? - Да хоть бы и на трамвайчике, - говорит коллега, - если все эти поездки монетизировать, получится обезличенная гуманитарка. А им все равно куда давать. Последняя фраза понравилась мне своей двусмысленностью, однако вопросов не сняла.

***

«Ну если так - то ляжь и пой, дорогой Рома», - игриво говорит радиоведущий. Слушатель Рома должен, по идее, ответить: «Сейчас ляжу» или, по крайней мере, запеть, но вместо этого смущенно мычит. Он хочет выиграть ортопедический матрас - и это уважительная причина любого невозражения.

***

Парень садится в Бологом; у него льготный билет, в который не входит стоимость постели. Доплачивать, однако, не хочет. Проводница, коротко ворча, заставляет его разоблачить застеленное одеяло, сложить постельное белье - и лечь на голый матрас. - Ангел, - прочувствовано говорит он ей вслед. - Другая бы мента позвала или бы наорала. А эта - ангел. Добрейшей души человек. Ни слова не сказала.

***

Как- то задело известие о смерти телеведущей Лидии Ивановой. Я часто встречала ее в магазине или на остановке, где она ловила машину, -белые брюки в слякоть, невозможные сомбреры, сиреневый грим театральной густоты, бусы поверх дубленки - и каждый раз думала: значит, она так и не уехала с пятого этажа своей хрущевки на Петровско-Разумовском. Она была гордым и величественным фриком, цветастым слоном, сложенным из печальных колыханий и шелестов, обожающей пенелопой своего жиголо, - и так странно, что ее нет, словно во дворе срубили какое-то важное дерево.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Мумия в московской квартире

Мумифицированный труп москвички 1937 года рождения обнаружен 15 ноября в ее квартире по 1-му Нижнему Михайловскому проезду. Смерть гражданки наступила около года назад. Труп направлен в морг. Проводится проверка.

В этой истории ужасно не только то, что пожилая женщина умерла в полном одиночестве, никому не нужная, всеми брошенная. Этот и другие многочисленные подобные случаи наводят на мысль о глубокой противоестественности такого явления, как многоквартирный дом. Мы, обитатели огромных домов с сотнями квартир, живем и не знаем, что творится у нас за стенами, под полами и над потолками, на наших лестничных клетках, в соседних подъездах. Мы живем, радуясь домашнему уюту, и не знаем, что, возможно, у нас за стеной кого-то тихо убили, или там творится какое-то дикое насилие, или служится черная месса, или лежит мумифицированный труп умершей год назад пожилой женщины. И ведь такое часто бывает. Обычное дело, рутина криминальной хроники: жильцы жалуются на невыносимый запах, доносящийся из соседней квартиры, приезжает МЧС, милиция, вскрывают дверь - там труп двухнедельной давности. Соседи две недели жили с разлагающимся трупом за стеной. Труп увозят, милиция опечатывает квартиру. Как теперь соседи будут жить в своем уютном гнездышке? С каким настроением будут возвращаться домой поздними вечерами? Как долго будет выветриваться невыносимый запах? Что им будет мерещиться в темноте подъезда? Что им будет сниться? Все-таки человек должен жить в собственном доме, а не в бетонном муравейнике. Но это в идеале. А «в реале»… удовлетворимся тем, что имеем. И будем надеяться, что за стенами наших квартирок не поселился вязкий, неподвижный, невыносимый ужас.

Детский сад - это очень серьезно

Прокуратурой Центрального округа города Омска в ходе проверки, проведенной по заявлению местной жительницы, выявлены нарушения в части незаконного отчисления ребенка из дошкольного образовательного учреждения. 16 сентября 2005 года управлением образования администрации Омска на имя пятилетнего мальчика была выдана путевка в один из детских садов округа, с которым родители заключили договор на посещение ребенком данного образовательного учреждения с сентября 2005 по июль 2010 года. В ходе проверки при изучении медицинской карты ребенка, предоставленной детской городской больницей, было установлено, что пятилетний воспитанник систематически болел характерными для данного возраста заболеваниями, в связи с чем продолжительное время не посещал детский сад. О предстоящем отсутствии ребенка по причине того или иного заболевания уведомлялся персонал учреждения, а после выздоровления родители приносили выданные больницей справки. Несмотря на это, в сентябре 2007 года приказом заведующей детского сада воспитанника отчислили по причине «систематического непосещения». Отчисление ребенка из дошкольного образовательного учреждения по указанной причине повлекло нарушение его прав и интересов. Прокурором Центрального округа противоречащий закону приказ заведующей детским садом был опротестован. В настоящее время по результатам рассмотрения акта прокурорского реагирования приказ об отчислении отменен, ребенок восстановлен в числе воспитанников дошкольного образовательного учреждения.

Это такой подход. Серьезный. Очень серьезный подход ко всему. Все должно быть серьезно и строго. Вот, например, детский сад. Серьезный объект. Можно сказать, режимный. Потому что дети - наше будущее. И дети, и родители должны относиться к детскому саду со всей ответственностью. В детский сад нужно ходить регулярно, каждый день. Пропусков не должно быть. Ну, разве что иногда, изредка, из-за какой-нибудь страшной болезни. Поболел ребенок страшной болезнью пару деньков - и снова в детский сад. А если болезнь не страшная, то и вовсе на нее не надо обращать внимания, а надо ходить в детский сад. Потому что детский сад - это образовательное учреждение. Дошкольное. То есть это практически как школа или институт, потому что тут происходит образование. Это для ребенка фактически работа, пусть ребенок приучается ходить на работу каждый день и работать. Это ему пригодится в школе, в армии, в вузе, на производстве. А если не ходить каждый день в детский сад, ребенок еще, чего доброго, вырастет изнеженным, мечтательным, не приспособленным к коллективу. Этого допустить никак нельзя. Если ребенок часто пропускает детский сад, у него будут «пробелы». Вот мы в детском саду в сентябре клеили коробочки, а Петя не клеил, потому что болел, и Петя теперь не умеет клеить коробочки. А в октябре мы целый месяц напряженно изучали букву «в», а Петя опять болел, и что теперь, мы все в группе перейдем к букве «г», а Петя толком букву «в» не прошел. А на прошлой неделе вся группа рисовала самолетики, цветными карандашами, и еще училась точить цветные карандаши при помощи точилки, а Петя все это пропустил, и как он теперь будет, как он во взрослую жизнь пойдет, не умеючи даже заточить карандаш? В общем, непосещаемость детского сада - это непорядок. Большой непорядок. Серьезное нарушение дисциплины. Ну и что, что болел, надо как-то этот вопрос решать, если ребенок болезненный, надо обратиться к специалистам, они назначат лечение, профилактические меры, закаливание, может быть. Если ребенок болезненный, то надо сделать его неболезненным, а иначе какой из него нормальный член общества получится, из болезненного-то, если он даже в детский сад нормально ходить не может. А где нарушение - там наказание. Нельзя нарушение оставлять безнаказанным, тем более такое серьезное нарушение, как непосещение детского сада. Надо ребенку, маленькому гражданину, дать понятие об ответственности. А то ведь пойдет по скользкой дорожке, сначала непосещение детского сада, потом курить начнет, наркотики употреблять, свяжется с криминальными элементами, грабить, убивать станет, а все из-за того, что в детстве не привили чувства ответственности за свои поступки. Вот. Поэтому мальчик Петя за нерегулярное посещение детского сада наказывается исключением из рядов воспитанников дошкольного образовательного учреждения. И пусть это будет ему уроком на всю оставшуюся жизнь.

Корякская мелодрама

Суд Карагинского района Корякского автономного округа осудил на семь лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима жителя поселка Оссора, который убил женщину. Ссора между мужчиной и женщиной произошла во время распития спиртных напитков из-за того, что молодой человек отказался от предложения дамы жить вместе. Хозяйка напала на парня с ножом и поранила ему руку. Молодой человек, разозлившись, легко обезоружил даму и несколько раз ударил ее ножом сначала в спину, потом в шею. От полученных ранений женщина скончалась. Преступник завернул тело в ковер и вынес в сарай. Помочь избавиться от трупа он попросил своего соседа. Вместе они начали копать могилу, но не успели до рассвета и бросили тело в сарае. Милиционеры раскрыли преступление по горячим следам. Об убийстве им сообщил сосед, помогавший избавиться от тела.

Какая мелодраматическая история, однако. Прямо готовый сценарий для сериала средней руки. Мелодраматизм, собственно, в том, что не он на нее напал, а она на него. Любовь, страсть - с одной стороны. Небольшое приятное приключение - с другой. Мечты о семье, планы. И их отсутствие. Грезы о каменной стене. И нежелание быть каменной стеной. Оставайся, не уходи. Насовсем оставайся. Да ты чего, Людка, ты что, серьезно, что ли, ну ты даешь, обалдела что ли совсем, делать мне больше нечего, только с тобой жить, ты еще скажи жениться, умора, вообще, давай-ка выпей, хорош мне тут всякую ерунду пороть. Ах ты сволочь такая, попользовался и слинять собрался, скотина, я тебе, гад, слиняю, все вы, мужики, такие, все мужики сволочи, все бабы дуры и так далее, крики, удары ножом… Две согбенные фигуры с лопатами в ночи. Тяжело копать родную корякскую землю, навечно застывшую мерзлоту. И в финале - покаянный надрыв соседа, раздирание на себе одежд, все, начальник, не могу больше, не могу в себе носить, пиши, начальник, все расскажу. Кино, да и только. И вот из-за всех этих киношных страстей погиб человек. Не только из-за страстей, конечно, а еще из-за вечной бескрайней водки и от всего того, что вокруг, от того, что такая вот жизнь.

Вина стрелочника

Начальник общего отдела администрации Терского района Мурманской области был уличен во внесении ложных сведений в табели учета рабочего времени главы администрации района. По словам представителя Управления по борьбе с экономическими преступлениями УВД области, эти действия нанесли ущерб казне района на 70 тысяч рублей. Как удалось выяснить оперативникам, начальник отдела в то время, пока руководителя не было на месте, указывал в табеле данные о том, что глава района работает, и, следовательно, должен получить деньги за свой труд. Но в ходе проверки документации эту подделку удалось выявить.

Нелепая, абсурдная ситуация - подчиненный контролирует начальника. Клерк средней руки, фактически всего-навсего заведующий канцелярией, должен контролировать самого главу администрации. Следить за шефом, не опоздал ли он, не смотался ли с работы раньше времени. И записывать, записывать. Вести табель со всей строгостью. А потом глава администрации обнаруживает, что его зарплата сильно уменьшилась. Вдруг. Что такое? А это вы, Николай Степанович, положенное рабочее время не отработали. Вот, смотрите, у меня все записано. Вот, пятого числа на работу пришли не в девять, а в двенадцать. А восемнадцатого числа вы на работе вообще отсутствовали, в область ездили, а командировочного предписания-то не оформили, да, получается - прогул, а двадцать второго с работы ушли аж в час тридцать, а у нас рабочий день-то до шести, а двадцать восьмого опять опоздали на полтора часа, вот и набежало у вас отсутствий, Николай Степенович, вы уж не обессудьте, все по правилам. Такой способ взаимоотношений между начальником канцелярии и главой администрации не приснится даже в самом причудливом сне. Понятно, что табель оформляется автоматом, что глава района ни перед кем из подчиненных не отчитывается, почему он пришел позже или ушел раньше, почему и куда он уехал и так далее. Такие уж у нас в России управленческие традиции, и это, в общем, довольно логично. И все довольны, и, по правде сказать, никакого особого вреда от такой системы нет. Но под районного главу, судя по всему, копнули. И виноват, конечно же, оказался подчиненный, можно сказать, стрелочник. У сильного всегда бессильный виноват. Паны подрались, а чуб затрещал у скромного столоначальника.

Украли Ленина

Памятник Ленину - таким экзотическим трофеем поживились воры в Калязинском районе Тверской области. Попытки украсть памятник вождю мирового пролетариата, который был установлен в селе Нерль, в парке, предпринимались не раз. Последний раз памятник пытались утащить в прошлом году. Но тогда, видимо, что-то или кто-то вспугнул злоумышленников. На этот раз дело было доведено до конца, и памятник бесследно исчез. По словам управляющего делами администрации Калязинского района Александра Соколова, памятник этот был старый, ветхий, никто не поддерживал его состояние в должном порядке. Скорее всего, памятник снял кто-то из местных, чтобы потом сдать украденное в цветмет. Пока виновные не найдены.

Маленькие Ленины стоят по всей России. Ленины районного, поселкового, сельского масштаба. В отличие от Лениных областных или столичных, эти микро-Ленины очень трогательны. Заскорузлые, облезлые. Часто они принимают нелепые позы. Бывает, что толком непонятно, Ленин ли это, или, может быть, просто какой-то неизвестный дядька. Они стоят на маленьких площадях у поселковых администраций. Или в таких же маленьких сквериках, опять-таки, рядом с поселковыми администрациями. Бывает, что у подножий маленьких Лениных лежат засохшие букетики цветов. У поселковых Лениных обычно вытянута одна из рук. Она показывает на здание поселковой администрации. Или в противоположную сторону. Лениных красят краской-серебрянкой, она быстро облезает, и Ленины снова становятся облезлыми. На головы и плечи Лениных испражняются небесные птицы. Даже как-то немного жалко этого украденного Ленина. Теперь маленького Ленина расплавят, Ленин станет жидким, а потом из полученного металла сделают что-нибудь народно-хозяйственное. А так стоял бы себе и стоял, трогательный и нелепый. С другой стороны, и вреда никакого особенного нет. Все-таки это не то, что открутить рельс действующей железной дороги. Кстати, примерно в эти же дни в Тобольске Тюменской области ночью неизвестные злоумышленники отпилили руку у медного памятника Ивану-Дураку. Все-таки охотники за металлом - люди с выдумкой.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Световые картины деревенского характера

А.И. Яковлев. Воспоминания

Мемуары архангельского крестьянина Яковлева - образец народного бытописания. Искреннего, чувствительного к деталям, но без малейших попыток овладеть «могутным» слогом историка и летописца. Впрочем, изображенная в такой манере жизнь архангельской деревушки отнюдь не выглядит тусклой. Наоборот, нет более интересного объекта для «стихийного историка», чем быт захолустья. Там, как нигде, узор жизни ярок. Там время не спешит вперед, но движется вразвалку - и никогда не летит стрелой. В северном русском захолустье неохотно учатся грамоте, но за удовольствие почитать «Биржевые ведомости» платят газетному разносчику. Пьют чай строго по воскресеньям. Присягают Временному правительству вместо «скинутого» царя и срывают с урядников погоны. Вступая в комсомол, выписывают «Лапоть» и «Безбожник», но по старинке засылают сватов к родителям невесты и торгуются за приданое…

Полный текст воспоминаний, написанных в 1983 году, находится в Черевковском филиале Красноборского историко-мемориального и художественного музея Архангельской области. Фрагмент любезно предоставлен для публикации историком В.И. Щипиным.

Наше село расположено на левом берегу реки Северной Двины по течению на север в Белое море, в 105 км от г. Котласа и в 530 км от столицы Северного края г. Архангельска. Еще исстари наше село считалось самым богатым хлебом из всех сел, расположенных по берегам реки Северной Двины до г. Архангельска. Основное занятие крестьян - землепашество. Скотоводство и кустарное производство были развиты слабо.

В центре села находились две церкви. Культурно-просветительных учреждений в селе не было. Только изредка летом, в воскресные и престольные праздничные дни любитель Александр Белоруков показывал в пожарном сарае на своем «волшебном фонаре» световые картины религиозного характера. Большинство крестьян было неграмотно или малограмотно и очень религиозно. Церковная служба при наличии трех попов и трех дьяконов, псаломщика и церковного старосты производилась ежедневно и попами посменно: то в Ильинском, то в Никольском приделах каменной церкви, а летом, с Троицына дня, в летней Троицкой церкви. В праздники (престольные и двунадесятые) в церкви и на рынке скоплялось очень много людей, одни стояли в церкви за обедней, а большинство находилось на рынке, где мелкие торговцы продавали из ларьков и с земли разные мелкие товары. В зимний период, особенно в воскресные дни Великого поста перед Пасхой, устраивались «торговые сборы», где местные торгаши из крепких крестьян привозили с Вашки и продавали прямо с саней (розвальней) мороженую рыбу пелядь, мороженую свежую селедку, рябчиков, цветные валенки и шерстяные ващанские. Ряд торговцев торговал с возов завезенными из Котласа товарами: хмелем, белым горохом, пшеном, бараночным ломом, льняным маслом, крупчаткой в пудовых мешочках, гороховой мукой, вятскими пряниками с начинкой и другими продтоварами, а местные кустари-лудонжане - гончарной посудой, фоминцы - лопатами, лаптями, кузовами из береста, сельницами, лукошками, топорищами, привозили поленьями дрова и мох в собанах для строительства, а ракульцы торговали свежей рыбой, бондарной посудой и санями-дровнями, доставляли заказчикам из их шерсти валенки.

Торговали на рынке цветными прясницами, швейками, веретнами и другими изделиями для тканья холста. Местные крестьянки торговали «из» кореноватых чашек наваренным гороховым киселем, изрезаемым на ломти, а потом на мелкие кусочки, смазанные льняным маслом. Кисель кусочками покупатель ел специально сделанной продавцом деревянной вилкой. А ниже деревянной Успенской церкви крестьянки торговали из балаганов, обтянутых холщовыми пологами, горячими оладьями, выпекаемыми из белой муки на льняном масле на сковородах, подтапливаемых щепками, в специальных глиняных корчагах. Способ такого угощения киселем и оладьями в базарные воскресные дни Великого поста заведен был еще исстари и существовал на рынке села до 1930 года.

В Масленицу, за неделю перед заговеньем и Великим постом, а также в летние праздники крестьянки угощали людей жареным мясом - бараниной, телятиной, выпекаемыми булочками, калачами и белым хлебом из покупной белой муки. Особо многолюдны были престольные праздники: Троицын и Ильин дни, а также Петров день, в который перед сенокосом на рынке нанимались няньки-девочки из бедных многодетных семей, казаки и казачихи (взрослые) для сельскохозяйственных работ в более зажиточные хозяйства на срок до Покрова, то есть до 14 октября нового стиля, а иногда и до Николы.

Деревня, в которой я родился в 1903 году, находится на взгорке, в одной версте от села Черевкова, одним концом с юго-запада, а другим примыкает к тракту, идущему от Котласа на Архангельск. Вдоль деревни с тракта узким логом, прозванным «грязной улицей», тянется в прилегающие к деревне поля узкая, извилистая проезжая, для прогона скота огороженная с одной левой стороны ивовым плетнем и с правой - длинными жердями в кольях, называемыми народом пряслами. Улочка настолько узка, что при встречах лошади с телегой с другой, тоже в упряжке, приходилось или дожидаться проезда встречной на изгибах, или спешить на перекресток улицы, идущей из другой близлежащей деревни. Неудобства узких улиц для проезда объяснялись тем, что крестьяне дорожили каждым клочком пахотной земли, которой по наделам было очень мало. В нашей деревне, как бы раздвоенной надвое окончанием лога «грязной улки», стояло четыре двухэтажных дома, по две больших избы в каждом со скотным двором, один дом-пятистенок с двором, два больших дома с дворами в две избы без свода, закрытые тесом на один скат, и две небольшие одиночные избы - всего девять строений, в которых жило одиннадцать хозяев. Позади деревни стояло в разных местах шесть бань и четыре овина. В деревне мало кто делился, хозяйства, за исключением трех, были многосемейными в 6-8 и более человек с преобладающим числом ребятишек. У семи хозяйств было по лошади, по 1-2 коровы, некоторые хозяйства откармливали на продажу быков, телок и держали по 3-5 овец. Свиней и кур не держали. Все жители деревни занимались личным хозяйством. Имеющие лошадей зимой возили из лесу дрова, жерди, лес для своих нужд, а летом пахали, удобряли свои наделы земли, а большесемейные с наличием свободных рабочих рук после сева яровых культур раскорчевывали из-под пня в Согре распашки, или глава таких семей отпускал своих сыновей в Архангельск на заработки до Ильина дня (20 июля), то есть до наступления сенокоса.

Постройки в деревне все были ветхие, за исключением одного дома-пятистенка и двухэтажного дома на середине деревни, принадлежавшего лесному объездчику по прозвищу Ромаха, который держал всю деревню как в тисках. Бревна возили из лесу украдкой, хозяева всю жизнь строили или ремонтировали свои дома, да так и не достраивали, так как при скоплении семьи была страсть на большой дом, как для жилья, так и для удобства скоту с большой поветью для хранения сена. Нижний этаж в две просторных избы с глинобитной печью-пекаркой, с полатями для спанья, лавицами, полицами и грядками, с маленькими окнами с подслеповатыми рамами-четырехлистками, закрываемыми снаружи на ночь деревянными ставнями - кое-как, с трудом доделывали и жили. А вот второй, верхний, этаж в большинстве своем пустовал, выглядел слепым или кривым, то есть одна изба (горница) отделывалась, окосячивались окна и вставлялись рамы, а у второй даже не вырезали проемы для окон.

Жители деревни были все очень трудолюбивы, религиозны, малограмотны или совсем неграмотные, особенно женщины, у которых зимой и летом всегда было много всякой работы, особенно по обработке льна, пряжи и тканью домашнего холста на одежду семьи.

Лучшими участками первого грунта пользовались более крепкие семейные хозяйства, державшие рогатый скот, лошадей, имевшие лишние рабочие руки и лучше удобрявшие землю. Передел и поравнение земельных участков в обществе по постановлению сельского схода всех домохозяев проводился через 10-12 лет. Вследствие чего прибылые едоки в хозяйствах несколько лет надела не имели, а выбывшие (умершие) пользовались землей до передела. При переделе земли каждый хозяин, имевший излишки, стремился удержать за собой лучшие участки (полосы), отдавал похуже в разных полях, отрезая от своих полос хозяйствам, получающим наделы на прибылых едоков. Передел земли не проходил без драк и мордобоя, заправилами были крикуны, имевшие излишки земли, а получающая землю в большинстве своем многодетная беднота была довольна и тем, что получила землю, хотя и в разных полях, и небольшими клочками. Пахали землю деревянными сохами (едомками) с одним ральником (лемехом), набитым на вытесанную корневую березовую корягу. Боронили землю бороной с деревянными зубьями, скрепленными в решетке свитой березовой вицей. В 1910 году появились более удобные для пашни, легкие вятские сохи со стальным лемехом и резцом для разреза жнивья и деревянные бороны с железными зубьями. У зажиточных хозяев появились дрожки на железном ходу, выездные тарантасы с расписными задками, а для зимних поездок в праздники - вятские кошевки со стальными подполозками. Корпус кошевок окрашивался в большинстве темно-коричневой краской, а спинка разрисовывалась разными цветами или вместо них верх обивался цветной материей. Для перевозки грузов в зимнее время использовались сани-розвальни с изогнутыми по бокам отводами. В весеннее и летнее время для перевозок у крестьян были в основном дрожки на четырех колесах и телеги на двух деревянных осях. Орудия производства: лопаты, грабли, вилы для скирдования сена на лугу были деревянные, только навозные вилы, топоры, косы-горбуши и серпы были железные. Обмолачивали хлеб деревянными молотилами и горбатыми кичигами, а хлеб в снопах сушили в овинах, зажигая костер дров под овином с наложенными в него снопами. Лен сушили в банях, а высушенные снопы мяли вручную деревянными мялками женщины, потом кост «р» ицу обивали трепалами, а после этого лен чесали на железных щетях (досках с вбитыми в них гвоздями) и ручными щетками, сделанными из пучка свиной щетины.

Родился я в большой семье крестьянина-середняка. У родителей был единственным сыном, и поскольку общая наша семья была большая, с трехлетнего возраста больше жил у дедушки и бабушки (родителей матери) в деревне Астафьевской, по прозвищу Шашовы, что ниже нашей деревни по тракту в двух верстах.

У дедушки и бабушки семья была небольшая: находилась при них одна дочь, уже взрослая (сестра моей матери), поэтому я для них был не помехой, а только развлечением. У дедушки дом стоял у самого тракта, хотя большой, в четыре избы, и ветхий, но жить в нем зимой и летом было хорошо. Дом был на два хозяйства. В правом, восточном, боку жил дедушка с семьей, а в левом - его дядя (мой крестный) с хозяйкой. Дедушка свою половину дома содержал в порядке, ремонтировал, а его дядя ничего не делал, так что его половина дома выглядела убого. Четыре жителя деревни жили на крепостной - частновладельческой - земле, в том числе и мой дедушка пользовался четвертой частью земли и сенокоса, подаренной ему как примаку и внуку по наследству своим дедушкой, у которого он с малых лет воспитывался. Дедушка держал хорошую лошадь, две коровы да пару овец. Земля, которую он обрабатывал своим трудом, вся была рядом с деревней, но убирать урожай хлеба и сена не хватало своих рабочих рук, приходилось отдавать сжинать часть посевов хлеба за хлеб, а скос травы и уборку сена за одну третью часть сена. В зимнее время, когда я начинал скучать о родителях, то моя тетя (сестра матери) садила меня на санки и тащила домой, а как наступала весна, разливалась река Северная Двина, и водой затопляло весь луг шириной 7-8 километров, я уже опять жил у дедушки и бабушки, так как у них жить в это время было очень красиво и весело: вода подходила под окна к проезжему тракту, затопляя выгороженные из поскотины телятники. У дедушки была небольшая лодка, и я любил целые дни ездить в ней в огороженном телятнике вплоть до полного спада воды. Так я жил весной и летом у дедушки до семилетнего возраста, пока не умер мой отец.

Отец умер перед Рождеством в 1910 году, когда я гостил у дедушки. Вспоминаю, утром, когда я еще лежал на печке, приходит бабушка, которая ходила по делам к нам в деревню к матери, и шепотом говорит (чтобы не разбудить меня) своей дочери (моей тете), что скончался Иван Ильич. Тетя заплакала, я услыхал и разбудился, потом бабушка сказала мне, что умер отец, и поедем завтра хоронить. На что я ответил: «Поеду, я еще никогда не хоранивал». Вечер того же дня дедушка запряг лошадей, и мы втроем поехали к нам в деревню, а бабушка до утра осталась дома поправлять дела по хозяйству. Дома отец уже лежал в переднем углу в гробу, и я его не признал. Мать плакала, держа на руках полуторагодовалую сестру Наташу. Приехали на похороны все сестры отца с мужьями и родственниками. В избе было полно народу, душно от ладана и свечей. Я сразу же забрался на печку и там уснул. Узнал, что два дня назад отец был здоров, сортировал хлеб у богача Пирогова, носил мешки в склад, потный напился холодной воды, заболел животом, получилось воспаление желудка, не стал принимать пищи. Приходил фельдшер, помочь ничем не мог. Отец, помучившись двое суток, умер в возрасте 29 лет.

В день похорон был крепкий мороз, поехали хоронить в тулупах. В церкви, куда занесли гроб отца, находилось еще два гроба с умершими и было много народа. Отпевали отца после обедни в правой, Ильинской, церкви священник Харлампий, дьякон Замараев и псаломщик, кум моей матери, Обнорский. Хоронили отца при колокольном звоне в могилу, вырытую на северо-западном углу, недалеко от алтаря Троицкой церкви. Все время нахождения гроба отца в церкви, отпевания и выноса из церкви, вплоть до закрытия крышки гроба над могилой, я был спокоен, думая, что так вести себя и надо, да и не плакал, как мать и другие родственники, когда прощался перед спусканием гроба в могилу. Но когда гроб спустили на веревках в могилу, зазвонили на колокольне во все колокола, священник с дьяконом и псаломщиком пошли в церковь, гроб стали зарывать землей, тогда лишь я понял, что отца больше мне никогда не видать, и принялся реветь, сколько было мочи, до окончания похорон, и ни мать, ни дедушка с бабушкой не могли меня успокоить до самого приезда домой. Вот и все то, что осталось у меня в памяти об отце.

После смерти отца я часто навещал дедушку и бабушку, а весной и летом стал помогать дедушке в работе: возил на лошади на поле навоз из двора, боронил полосы под яровые и озимые посевы и в лугу в период сенокосной страды возил копны сена к стогам. Иногда бегал купаться в речушку Лудонгу и в кедровый сад дяди Федора (Фермяка) есть ягоды, и за кедровыми шишками с орехами. Домой в деревню к Горбачатам прибегал только по просьбе матери. Наша семья состояла из дедушки - отца моего отца, прабабушки (его матери), дяди - брата отца, трех детей, взрослой сестры отца, да нас троих: меня, матери и сестры. Всего 11 человек. Семья была трудолюбивая, большой и малый - каждый знал свое дело, и руководил всеми делами дедушка. Еще при жизни отца семья вместе с двумя хозяйствами соседей обрабатывала на паях из третьей части урожая частновладельческую землю богача Пирогова в деревне Протодьяконовской в количестве 14 десятин. У этого же богача косили и убирали сено из трети на его ближних луговых пожнях, огораживали стога своей изгородью, а осенью сено из стогов возили на лошадях на берег Северной Двины для погрузки его в баржу, где ставился закупаемый рогатый скот на мясо, отправляемый в г. Архангельск. У Пирогова около дома в селе был построен большой склад для хранения зерна и разных товаров. В одном переднем растворе в воскресные дни продавались разные хозяйственные товары: косы-горбуши, литовки, серпы, топоры, вилы, пилы поперечные, точила, веревки, скобы дверные, гвозди, самовары, чугуны, котлы.

Торговал этими товарами специальный продавец, а в помощь ему хозяин поставил моего дядю (брата отца), которому платил по 50 копеек за каждый проработанный воскресный день. Наша семья жила скупо. Продукты и одежда были свои. Да и покупать было не на что. Даже чай с сахаром пили очень редко, но, как только дядя стал работать в магазине, вечером принесет фунт калачей или фунт пильного сахара, а потом заработал и купил ведерный тульский самовар. Чай стали пить каждое воскресенье.

«…» Помню, в середине марта 1917 года, рано утром, когда еще только что в деревне вставали с постели и мать затопляла печь, было воскресенье, и я собирался идти в церковь к заутрене, так как в школе был выбран попом с другими учениками-сверстниками в хор певчих на клиросе, как вернулся домой из поездки на лошади мой братан Василий, возивший двух пассажиров до Пермогорья. На обратном пути он привез в Черевково возвращавшегося из Петербурга земляка И. Н. Зиновьева, которого ранее совершенно не знал. Братан Василий своей семье и нам с матерью сообщил, что в пути домой Зиновьев ему сообщил, что в Петербурге революция, большевики, рабочие и солдаты свергли царя Николая, вся власть перешла в руки народа, но у власти стал меньшевик Керенский. «Я еду на родину по делам. Сегодня в воскресенье приходи на рынок, все увидишь и узнаешь». Узнав про новости, я быстро оделся и поспешил пораньше в церковь к заутрене. Находясь в церкви, я никому ничего не сказал, а сам все время думал и ожидал, что же такое сегодня будет.

Окончилась заутреня, и я сразу же с частью выходящего из церкви народа выбежал на базарную площадь, где скоплялся народ и мелкими торговцами и кустарями устраивались балаганы для торговли, но ничего особенного не увидал. Рынок был как всегда. Звонил большой колокол, призывая прихожан к обедне. Недалеко от поворота дороги, против ручья Петра-иерея на дороге показался урядник с женой, идущий к обедне. Как вдруг с улицы, где находится каменный дом Пирогова, навстречу уряднику вышел мужчина в черном пальто с воротником, серой шапке, с красным бантом на груди. Преградив дорогу уряднику, остановил его, быстро сорвал с плеч золоченые погоны, кокарду с папахи, отобрал у него висевшую сбоку шашку, вынул ее из ножен, через колено переломил надвое и забросил обломки через ограду в ручей, а ножны взял себе. Жена урядника упала кому-то на руки в истерике, сам же урядник не проявил никакого сопротивления, лишь посмотрел по сторонам, покачав головой, потом, взяв жену под руку, поспешил восвояси. Через некоторое время пришли на рынок стражники Усачев и Прибышин, которые, вероятно, еще не знали историю по разоружению урядника. Но когда подошедший к Усачеву человек, а это был И. Н. Зиновьев, сказал ему что-то, то Усачев сам сорвал с себя погоны, кокарду, отстегнул кобуру с наганом сбоку и передал в руки Зиновьеву. А другой стражник, испугавшись, вздумал бежать по Едомскому тракту, но, запутавшись в длинной шубе с болтавшейся сбоку шашкой, упал. Тут уже под хохот публики его и разоружила сама публика. За обедней в церкви народу было значительно меньше, чем за заутреней, так как мужчины молодого возраста все остались на улице, где состоялся митинг и выступал с речью Зиновьев и еще кто-то из политических административно высланных.

Когда обедня окончилась, и прихожане стали подходить к кресту, а на клиросе хор пел многолетие царю, его семье, министрам, синоду, митрополиту и епископам, в это время в церкви появился Зиновьев в шапке и крикнул попу и певчим на клиросе, что царя и его приспешников нет, многолетие в будущем надо петь Временному правительству и воинству его. Потом Зиновьев стал к амвону, где находился поп с крестом и кропилом, и обратился к землякам с краткой речью о происшедших переменах в управлении государством и революции в Петрограде. После услышанных новостей все прихожане вышли из церкви на улицу, толкуя между собой, а в церкви остался один гроб с покойником и его близкие, да священник с дьяконом для отпевания.

Шла еще Отечественная война, начавшаяся в 1914 году, много односельчан было на фронте. Дома остались старики, женщины-солдатки, старухи и ребятишки. Трудно было обрабатывать землю, убирать сено и все дела делать вручную: жать хлеб серпами, молотить цепами, а косить траву в лугу косами-горбушами. Основная работа легла на плечи женщин. Где-то уже с начала войны сидел в окопах в Августовских лесах мой дядя А. А. Зноев, его товарищи-односельчане В. Ф. Кузнецов и В. Ф. Щипин. Как писал жене дядя, они, сидя в окопах уже почти два года, не сделали по немцу ни одного выстрела, винтовки со штыком есть, а патронов по две штуки на солдата, только зря их морозят и не отпускают домой.

С начала войны в ближних к нам деревнях жили немцы, высланные на вольное поселение из Поволжья, в большинстве своем богачи, с которыми приехали и их жены. Большинство немцев были специалисты, вырезали из дерева или фанеры разные безделушки, варили населению из сахарного песка душистый постный сахар и разноцветные леденцы. Другие от безделья ходили удить рыбу, готовили разные юмористические сценки, сочиняли анекдоты на злободневные темы и в воскресенья ставили спектакли с цирковыми номерами, приспособив своими силами для представлений поветь большого скотного двора в деревне Протодьяконовской, на которые сходилось много народа. Бывали праздники, когда спектакли ставились по два раза в день.

Еще под осень 1913 года, когда мне исполнилось 10 лет, и я учился во втором классе, по Двинскому тракту с Котласа на Архангельск по обочине дороги рыли ямы и ставили высокие столбы, а потом подвешивали провода для телеграфа, то это дело всем было на удивление. Старики и неграмотные старухи говорили, что так всю землю опутают проволокой, жить людям будет тесно и опасно, будет, мол, светопреставление, и на землю придет Антихрист, это якобы писано в Священном Писании, поэтому надо каяться и больше молиться Богу. Нам, подросткам-школьникам, было интересно знать и видеть, как это все делается, и мы почти каждый день по возвращении из школы домой, сбросив сумку с плеч, с куском хлеба с солью бежали смотреть, как рабочие, поднимаясь на когтях на высокие столбы, навешивают толстую проволоку. А я думал, что как вырасту большой, обязательно буду работать на дороге, заработаю денег, оденусь сам, куплю на пальто и на платья сестре и матери.

Однажды, находясь на рыбалке со своим сверстником и соседом Ваней по прозвищу Кокич, узнал от него, что он накануне был в селе и видел около чайной незнакомого редкозубого черного мужика, который говорил мужикам, что ремонтирует Двинской тракт, роет по обе стороны дороги канавы и строит маленькие и большие мосты, но рабочих мало, и приглашает на работу всех желающих. Платит за работу хорошо, как поденно, так и сдельно. Мы еще немного поудили, а потом я сказал: «А что, Ваня, пошел бы ты рыть канавы со мной на пару, если бы нас взяли? Мы бы все равно за день вдвоем сделали за взрослого и деньги потом разделили поровну». Ваня охотно согласился. Смотав наскоро удочки, пошли домой, условившись, что, посоветовавшись с матерями, встретимся на деревне и пойдем в село искать человека и наниматься. Моя мать, было, возражала, а потом согласилась, предупредив, что отпускает работать только до сенокоса. Выбежав на улицу, я встретил Ваню, и мы побежали в село, где сразу нашли десятника дороги в чайной. Он сидел за столом и пил чай с калачами. Он спросил нас, что, мол, надо, ребята, а Ваня сразу же выпалил: «Пришли наниматься к тебе на работу на дорогу, вдвоем за одного». Десятник рассмеялся, спросив, сколько нам лет, записал фамилии в книжку, потом разломил калач и дал нам по половине, сказав, чтобы мы с острыми лопатами утром следующего дня к 8 часам приходили на дорогу к Мышинскому ручью в версте выше села, захватив с собой продуктов на весь день. Обрадованные, мы пошли домой. Проходя мимо каменной церкви, над дверями большого пироговского склада, что против церкви, на другой стороне базарной площади увидели длинный лозунг на красной материи, на котором белыми буквами было написано: «Нет возврата без победы находящимся на фронте». Что это означало, мы еще не понимали. Кое у кого спрашивали, уж не кончилась ли война, или какой праздник? Встречные люди ничего сказать не могли. Но около магазеи встретили на крылечке постояльца нашей соседки Федосьи, который сидел и курил. Мы подсели к нему, как знакомому по рыбалке, и спросили про плакат. Он улыбнулся, а потом тихо сказал: «Это меньшевистский лозунг Временного правительства Керенского за продолжение войны с немцами, вот и все. Но ничего, ребята, поживем немного, сами увидим: скоро наступит конец войне, власть изменится, царя больше никогда не будет, народ силен, и дело Ленина восторжествует. Вы, ребята, оба школьники, учитесь хорошо, больше читайте книг, заходите ко мне вечерами посидеть и почитать, что дам вам, и тогда что-нибудь да поймете. А сейчас идите домой и о том, что я вам говорил, никому не сказывайте».

С этого дня мы подружились с адм «инистративн» о высланным за политические дела Иваном Павловичем и почти каждый вечер ходили к нему читать книги, которые он давал нам. О красном плакате, вывешенном в селе, скоро узнали бабы-солдатки и старухи. Тут у них и пошли суды-пересуды, оханья и слезы. Одни говорили, что войне конца не будет, ни один солдат, живой или калеченный, домой не вернется, а другие - что скоро наступит светопреставление, жизни на земле не будет, и придет Антихрист, а третьи шепотом передавали собеседницам, что царя Николая свергли какие-то большаки (большевики), сделали Временное правительство и на место царя посадили какого-то Керенского. Ничего хорошего не жди, надо каяться во всех грехах и молиться Богу, может, этот Керенский - Антихрист и есть. Солдатки, старики и старухи потекли ежедневно в церковь, а через несколько дней одна солдатка из деревни Шевелево Зиновьева А. получила с фронта от своего мужа письмо, «где он писал», что, находясь в окопах в Августовских лесах, в одну из ночей видел на небе знамение - большой сияющий крест и Богородицу с младенцем на руках, показывающую правой рукой на запад. Солдаты в окопах все спали, а когда он некоторых разбудил, и все стали усердно молиться, знамение постепенно исчезло. Солдат велел жене и всем родственникам усердно молиться Богу, чаще ходить в церковь. По его мнению, знамение означало скорую победу, окончание войны и возвращение солдат домой.

Узнав про это письмо, солдатки с помощью церковного старосты Антона Алсуфьева организовали сбор денег на покупку иконы Богородицы, подыскали с помощью старосты человека, который бы съездил в Великий Устюг или во Владимир к иконописцам и заказал икону согласно полученному письму от солдата. Через месяц золотистая икона Богородицы с сияющим в небе позади нее крестом и молящимися на земле коленопреклоненными солдатами пришла на пароходе на Черевковскую пристань. Встречать ее на пристань при звоне церковных колоколов приехал весь церковный причт с церковным хором, в котором ввиду праздника, Ильина дня, находился и я. Икону с пристани, завернутую в белое покрывало от пыли и яркого солнца, посменно несли солдатки до самой церкви…

Десятником на дороге я проработал почти до конца августа, а с Семенова дня (1 сентября старого стиля) я поступил учиться в открывшееся в селе высшее начальное училище.

У меня было три товарища, с которыми я по пути возвращался домой. В нашу группу еще входил и дружил с нами сын земского начальника Отто Зилинг. Отец его выписывал газету «Русское слово», «Биржевые ведомости», журнал «Нива», которые Отто украдкой от отца приносил и давал нам читать, а за это мы приносили и угощали его репой и морковью. Однажды в начале ноября 1917 года, возвращаясь домой из школы с Алешей Лапиным и Пашей Кобылиным, мы вздумали покататься на тонком льду озера Катище, как вдруг прибегает к нам запыхавшийся, взволнованный Отто и говорит, что отец получил из Сольвычегодской земской управы письмо, в котором сообщено, что Временное правительство Керенского свергнуто. В Петрограде революция, власть перешла в руки рабочих заводов, солдат и большевиков во главе с Лениным, и провозглашена Советская власть. Большевиками выброшены лозунги «Вся власть Советам!», «Долой войну!». Временное правительство арестовано. Все фабрики и заводы перешли в руки народа. Изгнаны из своих домов помещики, фабриканты и купцы. Так что война с немцами скоро закончится, и все солдаты вернутся домой. Это сообщение нас взволновало, и мы сразу же пошли домой, погруженные каждый в свои думы. О революции в Петрограде на второй день в училище сообщили кое-кому сын местного дьякона Жданова и сын торговца Гусева, родители которых, вероятно, еще заранее знали из газет о переменах, происходящих в России, но пока, до поры до времени, никому не говорили.

«…» Деревня преображалась. По окончании войны и интервенции на Севере вернувшиеся домой солдаты из более обеспеченных семей возили лес из леса, покупали купеческий лес, заготовленный в Устюге и приплавленный в затон Толоконка. Стали строить новые дома. Поднималась и культурная жизнь. В селе открыли клуб, часто учителя ставили спектакли. По деревням ходили люди, выявляли неграмотных и малограмотных, создавали кружки и по пять-шесть человек неграмотных учили вечерами грамоте. Разносили по деревням читать книги из библиотеки и проводили подписку среди крестьян на «Крестьянскую газету», газету «Беднота», журналы «Сам себе агроном», «Лапоть», «Безбожник».

«…» Осенью 1925 года, накопив немного денег, нанял плотника из верхнетоемской Вершины отделывать передние избы дома: тесать стены, околаживать окна и двери, а также устраивать все нужное в верхней комнате. К новому 1926 году все работы с отделкой были закончены и работники рассчитаны. Работа в райисполкоме у меня была легкая, и я еще немного прирабатывал в налоговой части на выписке налоговых листов плательщикам, составлении сводок и приему налогов в воскресные дни. Будучи в то время холостым и некурящим, я на приработанные деньги покупал легкий табак, папиросные гильзы «Катык», набивал папиросы и, ходя с ребятами на игрища и вечерки, продавал их с барышом, почти копейка на копейку. От продажи папирос экономил деньги и весной 1926 года купил себе хромовые ботинки «Скороход» с галошами, которых никогда не имел и не нашивал. В феврале месяце подыскал поблизости себе невесту, хотя с ней много не дружил, а встречался лишь с ней дома, когда заходил к ее брату, моему сверстнику, чтобы вместе с ним идти куда-либо на игрище или вечеринку. Узнал в разговоре с братом, что к сестре приезжали свататься из Ляхова женихи, и результат сватовства отложен до следующего воскресенья из-за недоговоренности в требуемой женихом сумме приданого с невесты. Встретив сестру друга на одной вечерке, где она была приглашена в гости, договорился с ней проводить ее до дома. Дорогой узнав, что все сказанное мне ее братом правда, чтобы невесту не отпустить выйти замуж далеко от родного дома, предложил ей выйти замуж за меня. Невеста после некоторых размышлений и колебаний приняла мое предложение, за что я ее искренне поблагодарил и, расставаясь с ней у ворот ее дома, первый раз ее поцеловал.

О своих думах и выборе невесты по душе я на следующий вечер поделился с матерью и сестрой, и они одобрили мой выбор. За три дня до приезда вторично Ляховского жениха я пригласил в сваты соседа И. А. Спиридонова, и пошли к невесте сватом. Было уже поздно, и хозяева только что всей семьей легли спать. Сват постучался в крылечные двери, в крыльце открыли двери, в квартире появился свет, сват ушел, а я остался на улице. Сват сообщил хозяевам о цели своего позднего прихода, и после того, как отец и мать согласились принять жениха, вышел на крыльцо и позвал меня войти в комнату. Войдя в таковую, я увидел, что вся семья была дома, только не видно было среди нее старшей дочери - моей невесты. Когда нас пригласили за стол пить чай, и хозяин налил по рюмке водки, то сват сказал, что пить не будет, покуда не покажут и не посадят за стол рядом со мной невесту. Хозяйка сказала, что у них три невесты - которая из них? Сват сказал, что старшую. Оказалось, что невеста крепко спала с сестрами на полатях и как мы вошли в квартиру и о чем говорили - ничего не слышала. А когда мать ее разбудила, и она увидела меня и свата за столом, все поняла, быстро соскочила с полатей, открыла дверь и убежала, чтобы одеться, в холодную верхнюю комнату. Мать сходила за ней, невеста, поздоровавшись с нами, села за стол, стесняясь, на край, но сват попросил ее, чтобы «она» села рядом со мной. Когда все выпили по стакану чаю и по рюмке водки, начался наш разговор и сватовство. Отец невесты спросил у свата о сумме приданого с невесты, а сват, будучи уже под хмельком, не согласовав вопроса со мной, запросил 400 рублей, от чего я даже содрогнулся. Хозяин сразу подал половину требуемой суммы, сказав, что жених ближний, одинокий, семья небольшая, выстроил новый дом, и меня хорошо знает только с хорошей стороны и будет доволен отдать дочь за меня, чем отдавать ее куда-то далеко в незнакомую семью. После этого мы со сватом вышли в коридор посоветоваться. Я поругал свата за необдуманный им запрос большого приданого и велел скинуть 100 рублей. Сват сказал, что невеста как жениху, так и ему понравилась, и он уступает 100 рублей, только надо спросить согласия на брак со мной у невесты. Отец, подумав, прибавил приданого 50 рублей, сказав при этом, что дает ту же сумму, что и предыдущему жениху, и что больше прибавить не может, так как в случае свадьбы расходов будет еще много и кое-что еще нужно приобрести невесте. Я сидел рядом с невестой, просил сказать, что нужно ей приобрести мне до свадьбы. И чтобы она при всех присутствующих дала свое согласие о выходе за меня замуж. В разговорах не заметили, когда брат запряг лошадь в пошевни, прямо по сугробам съездил за моей матерью и привез на сватовство, наскоро одевшуюся. Когда мать села с нами за стол и узнала о результатах сватовства, то сказала, что с этой невестой рада вместо денег взять сена, соломы, хлеба, которых с постройкой у нашего хозяйства мало. После слов матери я сказал, что пусть приданым невесты будут не деньги 250 рублей, обещанные хозяином, а натура, которая нам нужна, переведенная в цену. Хлеба у нас нет, даже сварить пива к свадьбе никак, корма скоту мало, у самого тоже одежды нет, а предстоит еще стройка скотного двора, а у вас все это в хозяйстве есть. Мне известно, что невеста с братом заготовили и приплавили домой порядочно леса, дайте мне за цену хотя «бы» двадцать бревен леса, часть припасов на пиво, хлеба на свадьбу, часть корма из излишков, помогите на лошади обработать землю, убрать совместно сенокос, и к свадьбе купите мне костюм, да еще невеста просит, чтобы родители отдали ей, хотя бы во временное пользование, железную кровать и сшили ей туфли и кое-что из одежды.

Мою просьбу родители согласились удовлетворить полностью. На этом наш торг о приданом окончился. Сват и мать попросили, чтобы родители показали приданое невесты (одежду, обувь, белье и т. д.), которое было показано, и мы остались им довольны. Попив вторично чаю и водки, мы пригласили родителей придти назавтра в дом жениха и посмотреть житья, а вечером обусловились сделать богомолье.

11 февраля вечером богомолье состоялось. А утром 12 февраля брат невесты свозил меня с невестой в сельсовет, где и был зарегистрирован наш брак. Будучи комсомольцем и являясь служащим райисполкома, я по договоренности со своей невестой настоял на том, чтобы свадьба была без попа и венчания в церкви, как это было еще принято в то время в народе. Время до свадьбы для меня и невесты было самое радостное и веселое во всей жизни в молодые годы, и оно не должно быть забыто нами.

Действительно свободные

Татьяна Сергеевна Франк о первых годах революции

Татьяна Сергеевна Франк, в девичестве Барцева, родилась в Москве в 1886 году, в дворянской семье. Отец ее, в свое время народник, служил в Петербурге, затем стал директором пароходного общества в Саратове, где Татьяна Сергеевна провела свое детство. Там она закончила гимназию, потом переехала в Петербург, но в 1905 году все учебные заведения были закрыты, и девятнадцатилетнюю общественницу отец отправил учиться за границу - подальше от революции. Но именно в Париже она и познакомилась с настоящими анархистами и бундовцами, которые пытались использовать наивную и пылкую дворянку для переправки нелегальной литературы. Благоразумие ее все-таки победило и спасло от полицейских неприятностей.

Зимой 1906 года на легендарных Стоюнинских курсах в Петербурге (где читало лекции 80 процентов столичной профессуры) она познакомилась со своим будущим мужем, философом Семеном Людвиговичем Франком. Увлечение идеями, миром культуры и делами мужа заменили Татьяне Барцевой любые университеты - она стала преданной спутницей мыслителя. О своей жизни она рассказала в 1964 году, в интервью, записанном в Лондоне, когда Семена Франка уже не было в живых. О Татьяне Сергеевне в то время преданно заботились трое детей - Виктор (литературный критик, переводчик), Василий (журналист) и Наталия.

Скончалась Татьяна Сергеевна Франк в Англии в возрасте 98 лет.

Читателям «Русской жизни» мы предлагаем беседу, записанную для радио «Свобода» историком Алексеем Малышевым.

Фотография любезно предоставлена Питером Скорером, внуком Татьяны Франк.

- Первую войну или, вернее, объявление о ней мы встретили за границей. Семен Людвигович был командирован университетом в Мюнхен для работы над книгой «Предмет знания». Уже были какие-то предчувствия войны, но перед самым ее объявлением масса знакомых и друзей уверяли Семена Людвиговича, что ничего не будет и никуда не стоит двигаться. Но все-таки за два дня до объявления мы успели проехать в Швейцарию. Это было очень трудное и мучительное путешествие, мы ехали через Сербию, Болгарию, Италию, а потом приплыли в Одессу, откуда я уже могла снестись со своими родными, которые потеряли всякую надежду нас найти.

- Какое впечатление на вас произвела Россия?

- Это была совершенно нормальная жизнь. Даже было стыдно, потому что ничего такого трагического мы не чувствовали. Тяжко стало потом, после того, как на фронте был ранен и умер жених моей сестры. Это была просто психологическая подавленность, никаких общих невзгод еще не было.

- То есть война врывалась в частную жизнь, только если что-то случалось с близкими людьми?

- Не совсем так, например, по Невскому проспекту каждый день тянулись процессии с гробами. Некоторым удавалось привезти тело погибшего на фронте родственника в Петербург. А вот моего друга и жениха моей сестры так и не нашли, подробности его гибели я узнала гораздо позже от его денщика. Это все врывалось невероятно печальным и страшным аккордом в как будто нормально текущую жизнь. Всегда этот шопеновский марш, который сопровождал процессии, масса народа… А потом началось… Просто создавалось настроение драмы, трагедии, которое нарастало с каждым божьим днем. Это чувствовали все, живущие в Петербурге.

- По каким именно признакам?

- Во-первых - военные неудачи, во-вторых - поведение правительства, в третьих - Распутин… Я была со своей дочерью у глазного врача. В приемной сидело несколько пациентов, и вдруг страшно быстро вошел какой-то господин и, обращаясь к нам, сказал: «Знаете, что случилось? Убит Распутин!» Это произвело колоссальное впечатление. Ожидали, что вслед за этим случится что-нибудь необычайное, что-нибудь значительное, какой-то поворот, правительство поймет, что нужно изменить свою политику. Но ничего этого не случилось.

Продолжались развал армии и ненормальное обогащение тыла - ресторанов, шикарнейших офицеров и таких же шикарных женщин, которые их сопровождали. Это мы видели, потому что с мужем постоянно ездили с Петербургской стороны в центр города, где жил его отчим. Поэтому мы каждый второй день проезжали по этим местам и каждый раз возвращались с тем же самым настроением, что что-то наступает. Потом началась Дума, трагические речи. Я, например, присутствовала на речи Милюкова, вышла оттуда совершенно подавленной, с чувством страха, думая: «Что из этих речей получится реального?»

А потом страшно быстро, неожиданно быстро, начались события. Никто, как выражаются люди, не успел очухаться, понять, в чем дело - событие за событием, потом тьма.

Например, в нашей семье, у Семена Людвиговича было чувство тревоги мгновенное, он ощущал, что происходит что-то не то, чего все ждали. В первый момент была радость общая, что теперь, наконец, сообразит Государь или Государыня (которая, собственно, вела Государя, она же его вела), что все это может как-то измениться.

Но там, у Государя, судя по воспоминаниям Милюкова и других, было чувство не России, а замкнутой кучки - Государь, Государыня и очень небольшое количество их единомышленников. Даже странно говорить, но теперь, на расстоянии, когда прошло так много лет, можно отдать себе в этом отчет. Всегда останавливаешься перед обвинением Государя, вспоминая его мученическую смерть. Но не надо путать мученика Государя с неудачным Государем.

- У вас было чувство оторванности, чувство разрыва между придворными кругами и кругами интеллигенции…

- Это не только интеллигенция. В тот же момент против действий Государя восстал весь дом Романовых. Не было никого с ними. Юсупов действовал совершенно самостоятельно во время убийства Распутина, никакого общего плана там не было. Николай Николаевич, это было известно всем, понимал положение, и он, конечно, был невероятно тревожно настроен. Отречение Государя и все это… - об этом уже писалось и говорилось бесконечно. Петр Бернгардович Струве,который по причине своего темперамента, политического азарта, гораздо дольше Семена Людвиговича не мог прийти в себя от революции. Он все время верил, что это примет какие-то более правильные формы.

Петербургская улица в это время была особенно неприятна. По вечерам совершенно пустая, откуда-то раздавались сухие выстрелы. Например, когда Семен Людвигович уходил на какие-нибудь заседания или собрания, было страшно тревожно. Телефоны очень часто не действовали, происходили совершенно противозаконные аресты.

- Как было воспринято отречение Государя?

- Отречение Государя было принято с чувством тревоги, неизвестности и какой-то поразительной легкости этого события. Со стороны Государя как-то не чувствовалось никакой борьбы. Но чувствовалось, что нет на его стороне никакой группы, которая за него бы умирала, он остался один. Как потом в своих воспоминаниях он написал: «Кругом измены, и я один». И даже у людей, которые совсем не были настроены монархически, была тревога в душе страшная, но совершенно необъяснимая. А вот у людей более ответственных и более разбирающихся в положении, как мой муж, - уже более обоснованная.

У меня не было такого представления, но у Петра Бернгардовича и у Семена Людвиговича была боязнь грядущих событий, которые они предчувствовали. Это была необузданная, страшная, распущенная, вшивая, серая масса. Россия принимала такой облик. Это было что-то страшное. Мы уже себя чувствовали изгнанниками, еще не будучи таковыми. Наше время уже ушло. Те, к кому стремилось интеллигентное общество - земцы, ученые, профессора - к какой-то новой, обновленной России, это лопнуло, этого больше не было. Чувствовалось, что хозяевами положения уже стали крестьяне, и даже не крестьяне, а крестьяне в солдатской форме. Это было самое страшное. Отчего, собственно, и удалась эта революция - крестьянство было вооружено.

- А какие у вас воспоминания связаны с Временным правительством? Что о нем говорили сразу после Февральской революции? Как воспринимали в вашем кругу появление новой власти?

- С огромными надеждами, которые развеивались с каждым днем. Как чудно сказал Милюков, во главе Временного правительства встал Львов, толстовец и почти святой человек, который не только не мог бороться с революцией, но палец о палец не мог ударить, чтобы совершить какой-нибудь акт насилия. Ведь самое страшное, что произошло с нашей стороны, это арест большевиков…

- Это после июльского восстания?

- Да, мы жили в Финляндии, и рядом с нами жил наш приятель Михаил Михайлович Исаев, адвокат. О его настроениях мы тогда не знали, но нас, например, удивило, что он часто навещал в тюрьме Коллонтай с букетом цветов. Еще нас, например, очень удивляло, что Временному правительству даже в голову не приходило, что совершенно необходимо уничтожить эту группу большевиков, хотя бы просто расстрелять, само это намерение воспринималось как величайший акт злодеяния. Поэтому те господа посидели немного, потом их выпустили, и они стали хозяевами положения. А потом, как я узнала много позднее, Михаил Михайлович Исаев стал одним из крупных большевистских деятелей.

- Звучала ли в вашем кругу критика Временного правительства?

- Все чувствовали, что русская интеллигенция не подготовлена для того, чтобы управлять такой большой страной, как Россия. У нее даже не было той подготовки, которая была у старой русской бюрократии. Это все понимали. Петр Бернгардович Струве и Милюков быстро вышли из Временного правительства, потому что они чувствовали, что не готовы управлять государством. И оказалось, что старая бюрократия была снесена, новую не нашли, и на смену им, в свое время, появились эти господа большевики.

- Вы во время февраля жили в Петрограде и продолжали жить там же в течение весны и лета 17-го года?

- Да. А потом Временное правительство предложило моему мужу открыть историко-философский факультет в Саратове и стать деканом. Так как время было уже очень трудное, нелегко было прокормить детей, нужны были уже какие-то героические усилия, чтобы содержать семью в нормальных условиях, он согласился на это предложение. Тем более что Саратов - мой родной город. В октябре 17-го года мы переехали в Саратов, где провели четыре года - до сентября 1921-го.

- А вот интересно, называлась ли в то время революция этим словом?

- Да, конечно. Как она могла иначе называться? Это была настоящая революция, огромная революция. Романовский дом, который царствовал триста с лишним лет, быт сброшен с невероятной легкостью, Россия стояла на краю бездны. И всякий умный человек понимал, что это бездна, но, вероятно, не отдавал себе отчета, что это может продолжаться пятьдесят лет, все углубляясь. В этом никто себе не отдавал отчета, никто не был пророком, никто.

- Октябрьская революция застала вас в Саратове?

- Да. Никакого восстания в Саратове не было. Это как-то, по-видимому, путем декретов, какого-то внутреннего большевистского самоуправления было произведено. Но было просто восстание населения, которым руководили эсеры или меньшевики, оно продолжалось сутки. Были баррикады, были выстрелы, были раненые,на стороне социалистов-революционеров участвовал мой брат и пришел потом страшно огорченный, оттого что победили большевики. И я сама, еще не наученная никаким горьким опытом, выйдя на улицу утром, наблюдала толпу человек в двадцать, которая шла с винтовками - все страшно мрачные, и у меня хватило наивности или глупости спросить, чья взяла. Они посмотрели на меня очень зло и ни слова мне не ответили. И из этого я поняла, что взяла не наша сторона, а они. Тогда я впервые поняла, что господами положения стали большевики.

- А как начала меняться жизнь в Саратове?

- Очень быстро. Жизнь петербургская и провинциальная - это огромная разница. Там были только медики, был медицинский факультет, и люди, которые жили там по многу лет, это провинциальное хлебосольство, невероятное обилие продуктов, всего, чего хотите. Так что мы катались как сыр в масле этот год, зиму, вернее. Семен Людвигович привез с собой из Петербурга целую группу, человек 15-20 профессоров, которые теперь в России либо стали академиками, либо поумирали в лагерях, как Леонид Наумович Юровский, финансист и наш большой друг. Еще Семен Людвигович привез с собой Виктора Максимовича Жирмунского, знаменитого германиста.

Потом был такой молодой ученый-филолог Максим Романович Фасмер, русский немец, который потом получил кафедру при Берлинском университете.

Много имен могу назвать. Николай Васильевич Болдырев, юрист, брат Дмитрия Васильевича Болдырева, который воевал у Колчака.

- И вся эта группа приехала в Саратов специально для того, чтобы организовать историко-философский факультет?

- Да. Семен Людвигович открыл факультет, и он просуществовал зиму 17-го, 18-й, 19-й, 20-й и 21-й год. Первый год был блестящий, в смысле внешних условий. Квартиру мы там получили в доме, который прежде принадлежал лютеранскому обществу, где собирались на балы и на всякие вечеринки. Из этой квартиры, в которой был большой зал, большие комнаты, мы сделали с помощью мастеров и плотников чудное жилище. Одним словом, устроились все замечательно. И все профессора наняли себе частные квартиры, и жили очень хорошо.

Но это была только иллюзия первых 2-3 месяцев. Когда мы уезжали из Петербурга, мы уже ехали не совсем благополучно, потому что все было наполнено солдатами. Возникло неприятное ощущение, что вы уже не дома, а в плену у кого-то очень страшного.

17- 18-й годы, до весны 18-го, прошли благополучно. И мы все той же компанией переехали на дачу под Саратовом. Но тут уже начались большие сложности с провиантом. Было ужасно трудно доставать провизию, приходилось бегать по всяким деревням, и прислуга, которую я привезла из Петербурга, должна была ходить по всяким бабам-крестьянкам, просить молока. Осенью, когда мы вернулись в Саратов, началось совсем трагичное время. Сразу пришли комиссары и заявили, что в таких квартирах теперь жить не полагается, и вселили в нашу квартиру семью профессора Николая Васильевича Болдырева -его жену и его сына, потом профессора греческого и латыни, Софью Владимировну Меликову, которая потом вышла замуж за академика Толстого, судьбы ее я не знаю. Население нашей квартиры оказалось больше на пять человек.

И тут уже начались ужасные трудности. Есть было нечего, отапливать квартиру тоже было трудно. Все это легло на нас, не было уже никаких консьержей, никаких сторожей. Жена Николая Васильевича Болдырева взяла на себя обучение детей, я же взяла на себя хозяйство - находить продукты и кормить всю эту огромную семью. Присоединился еще приятель моего мужа, профессор естественных наук Елпатьевский, племянник писателя Сергея Яковлевича Елпатьевского, со своим сыном и дочерью. За стол садилось 12-15 человек, подавали обычно тухлую селедку и картошку. Наконец в эту зиму дело дошло до того, что часто возникал вопрос, чем кормить. Наверху, в том же доме, умирал мой отец от паралича, и сестра моя получала карточки для больного. Часто по этим карточкам она получала спички и орехи. К Новому году я где-то спрятала кусок соленой рыбы, приправила его мерзлой морковкой и отнесла папе наверх, он был страшно рад.

Описывать день за днем не имеет смысла - и так ясно, что становилось все хуже и хуже. На Рождество мы с Елизаветой Васильевной Болдыревой пошли в церковь. Церковь была абсолютно переполнена, мы не смогли войти. Но было такое впечатление, что народ молится о том, чтобы стало лучше жить. Но не стало.

Наступило лето 19-го года, очень тяжелое. С осени публика начала разбегаться кто куда. Нам удалось, с помощью моих саратовских связей, арендовать в немецкой колонии три избы: в одной поселилась наша семья, в другой семья Леонида Наумовича Юровского, в третьей семья молодого профессора Александра Борисовича Решевича. И тут началась новая эпопея в поисках еды, смены вещей, в вечных поисках то яиц, то молока, то хлеба. Спасали нас рыбаки. Мы жили на берегу Волги. Туда приезжали к нам гости, приезжал будущий академик Жирмунский. Мы часто предпринимали прогулки на берег Волги, где покупали рыбу, варили там уху, как-то старались себя развлекать. Приезжал туда Николай Сергеевич Арсеньев, который здравствует и теперь, преподает во Владимирской семинарии в Нью-Йорке.

- А какие у вас воспоминания остались о гражданской войне, захватила ли она непосредственно круг ваших знакомых и друзей?

- Да, конечно. В этом году скончался мой отец, как раз там был мой брат, и мы должны были поехать на похороны отца. Но началась эвакуация. То есть все снизу, с Астрахани шло наверх, и мы были совершенно отрезаны. Это был как раз тот момент, когда Деникин собирал свои войска напротив нас, на горной стороне Волги. И, живя в этой колонии Кукус, мы с Семеном Людвиговичем и с детьми каждый божий день слыхали эти пушечные выстрелы, и в этой колонии, в этой избе, были поселены красные солдаты. Настроение было самое адское. Потому что мы даже решили, что уйдем, если придут «эти». Детей нужно было держать в вечном напряжении, в сознании, что нельзя показать ни радости на лице, ни огорчения в связи с этим подходами и уходами войск.

Уж не знаю, на счастье или несчастье наше, Деникин потерпел там поражение, и они отошли. Опять в душе было горькое разочарование, что мы остаемся под властью большевиков, и что будет дальше, совершенно неизвестно. В это время профессор Ельяшевич выдумал следующую комбинацию. Он у нас был великим комбинатором, спасал нас из всех тяжких ситуаций. В шестидесяти верстах от этого Кукуса было огромное немецкое село Ровное, где была учительская семинария, которую профессора решили взять в свои руки, и предложили Семену Людвиговичу стать там директором. Мы туда переехали в самый тяжкий момент. Там нас встретила казенная квартира, казенные лошади, и еще нетронутая колония, которая пока жила своими силами. Потому что большевики еще не трогали колонии, дело до них не дошло.

- Это была немецкая колония?

- Да. Тут масса воспоминаний. Это такой радикальный перелом в нашей жизни, третий перелом. Первый - Петербург, второй - Саратов, третий - деревня, где наша жизнь чуть не закончилась трагически.

В этой колонии Ровное большевиков ненавидели, просто ненавидели. Немцы - это же совершенно особый народ. Несмотря на то, что они там жили уже сто или полтораста лет, они остались немцами - с немецкой психологией, немецкими навыками и привычками, чистотой, аккуратностью.

Попали мы в эту семинарию, и у нас была внизу квартира из четырех комнат, наверху помещался большевистский клуб. Теперь, когда я оглядываюсь на все эти события, понимаю: предприятие было, конечно, безумное. Уехать вглубь, в такую не защищенную ни от кого и ни от чего область - это можно было только в погоне за куском хлеба для детей.

Вы знаете, что в Петербурге в это время был страшный голод. Один наш приятель, Айхенвальд, в своих воспоминаниях писал, что он ночью потихоньку пробирался в столовую и крал кусочек хлеба от порции, которая предназначалась детям. Можете себе представить, какая там была обстановка. Этого мы избежали. Наоборот, когда мы жили в Саратове, нам удавалось (и это одно из самых светлых воспоминаний тех ужасных дней) отправлять посылки в Петербург. Мы посылали продукты Николаю Онуфриевичу Лосскому, Александру Ивановичу Введенскому. И если бы вы видели их письма! Мне стыдно о них вспоминать. Когда я посылала какие-нибудь ржаные лепешки и жареного зайца, мы оттуда получали письма, буквально политые слезами, о том, какое это счастье, как мы не можем себе представить, что это значит - получить кусок мяса или лепешку.

Но это нам удавалось делать только из Саратова. Потом, когда мы жили в Ровном, я даже не могла своей матери послать мясо. Мы там иногда получали тушу. Тихонько куда-нибудь ехали, покрывали это соломой, ночью привозили домой. Я однажды с одним своим другом что-то послала матери, но это было конфисковано на Волге.

- И как долго вы оставались в Ровном?

- Мы приехали осенью 19-го, в 20-м году родился мой младший сын Василий. Это было безумием. Мой сын родился в совершенно необычайных условиях, в пеленках сына какого-то чекиста, потому что мы меняли вещи. Мне нужны были пеленки, и тут говорят, что жена чекиста родила, больше ей не нужно, потому что мальчик вырос. Несешь туда свое старое бальное платье, получаешь.

Потом коляска. Выдавался в Саратове, по каким-то неведомым законам, спирт. Якобы нужен спирт для того, чтобы вытирать корешки книг. Этот спирт попадал ко мне, я его обменяла на коляску для ребенка. Вообще это было время чудес. Ни логика, ни ум, ни сообразительность не имели никакого значения. Это какая-то комбинация высших и не высших сил, которые нас вывозили.

Но до поры до времени. Потом мы чуть не погибли. К Семену Людвиговичу приехал какой-то менонит, который сказал, что хочет брать уроки философии, и что он очень стесняется, потому что деньги теперь не в ходу, и что он просит какой-нибудь подарок для своей невесты. Так как вопрос кормления детей был насущен, то я снимаю с себя золотые швейцарские часы, цепочку, говорю: «Хотите подарить невесте это?» - «Да, хочу. За это я вам дам корову, свинью, хлеба, масла и так далее». Это все было получено. И корова, которая у меня жила год с лишним, это была настоящая кормилица, я сама ее доила и превратилась в настоящую крестьянку. Мальчишки корову пасли, всякие хлева чистили. Были куры, утки, гуси, корова, свинья.

Однажды ко мне пришел коммунист и сказал мне, чтобы я собиралась на другую квартиру. Я ему ответила, что квартира принадлежит моему мужу, что квартира эта казенная. Он говорит: «Нет, тебя одну». Тогда я поняла, что это тюрьма. Но я не могла сообразить, почему коммунист меня собирается арестовывать. Коммунисты же пригласили Семена Людвиговича директором семинарии. Но они уже, по-видимому, предчувствовали наступление «зеленых». Я поняла, что должна уезжать. Это было самое страшное мое переживание за все пребывание в коммунистическом раю. Нужно было достать лошадей, которые бы отвезли нас за сто верст, до Саратова. Это было почти невозможно. Случилось просто чудо, как я потом поняла. Во главе комендатуры в этом Ровном сидел белый офицер, который, после целого ряда моих посещений, отказал мне со словами, что он не может на незаконном основании дать солдат, которые бы меня отвезли, и что я должна подчиниться обстоятельствам и остаться.

В это время положение становилось все труднее и труднее, и вдруг он присылает кого-то за мной, я прихожу, и он говорит: «Я решил дать вам солдат». Собрались мы ехать. И когда уже с большими сложностями, передрягами, невероятными мучениями - нужно было везти больную старуху, корову, четверых детей, кур в какой-то ад, где тоже был такой же голод, но, по крайней мере, там была моя мать и муж (а за это время Семен Людвигович чуть не захворал тифом, потому что тиф царствовал в Саратове ужасно: это каждый день жертвы, все из знакомых, друзей, мой брат) - когда мы, наконец, приехали в Саратов, мы узнали, что в Ровное пришла группа так называемых зеленых, все большевики были арестованы, была поставлена виселица на той площади, где мы жили, и за мной приходили как за коммунисткой, живущей в казенном доме. Всем этим несчастным большевикам, которых я знала, - очень милым, простым крестьянам - были вспороты животы, набиты не знаю чем, и написано: «Поезжай в Астрахань…» - какая-то такая издевательская надпись. Пробыли эти зеленые в Ровном две недели. Тут же был повешен целый ряд наших друзей-учителей.

И тот коммунист, который меня выгнал из квартиры, был зверски убит зелеными. Это была такая очередная страшная анархическая вспышка.

- Это было когда?

- В марте 21-го года. Мы ехали с детьми в Саратов, когда лед был уже покрыт водой на пол-аршина. Но это тоже не имело значения - если нужно было ехать, так нужно было ехать.

- А что вы увидели, когда приехали в Саратов, какое впечатление у вас осталось от этого города?

- В Саратове царила холера, умирало бесконечное количество людей. Мы жили по дороге на кладбище - это вечные процессии с незакрытыми гробами, потому что умерших, по-видимому, куда-то сваливали, и гробы обратно возвращались за новыми жертвами.

Деревни, немецкие колонии стали уже беднеть, вернее, их начали обирать еще когда мы были там. Кто мог, из деревни бежал, и эти бежавшие останавливались в местах более населенных, надеясь на что-нибудь. И мы постоянно видели на улицах этих страшных, только недавно еще сытых и богатых немецких крестьян, голодными, сидящими на тротуарах, трясущимися, опухшими. Это было одно из самых тяжких впечатлений, которое осталось в памяти моих детей навсегда.

В это лето Семен Людвигович окончательно решил расстаться с провинцией и перебраться в Москву. В Петербурге было гораздо хуже. Москва, как центр, была более обставлена в смысле материальном. И они вместе с Юровским решили поехать в Москву, чтобы осмотреться. Для этого им пришлось нанять (тогда еще можно было нанимать) пустой товарный вагон, в котором они поставили по кровати, взяли керосинки, двух своих кухарок и отправились. Путешествие длилось 8 или 10 дней, но они не торопились - отдыхали. Приехав туда, начали устраиваться. У Юровского положение было лучше, потому что у него были какие-то родственники, и он где-то поместился. У нас никого в Москве не было, и Семен Людвигович начал хлопотать о какой-нибудь работе. За то время я уже отвыкла от тех ненормальных названий, которые в то время царили. Был какой-то собес, в переводе на русский язык это социальное обеспечение. То есть Семену Людвиговичу предлагалась роль советчика в планах обеспечения рабочих, учителей и так далее. В чем его роль должна была выражаться, он не знал. Но ему дали, что было самое главное, две комнаты в огромном доме, таком старом барском особняке, который был целиком наполнен, как я потом узнала, коммунистами.

Мы, уже списавшись, решили ехать туда же. Началась обычная по тем временам жизнь - с вечными заботами о еде, о топливе, о детских школах. Все это было мучительно, трудно, почти что невозможно. Детей устроили в хорошую школу Хвостова, которая еще в то время сохранились, несмотря на 21-й год. Кажется, директор этой школы повесился из-за большевиков. Семен Людвигович тотчас был выбран ординарным профессором Московского университета по кафедре философии, приобрел себе прекрасную аудиторию, среди которой был, потом очень знаменитый, пробывший много лет в каторге, профессор Алексей Лосев.

- Вы не помните, чтобы оказывалось какое-то давление на Семена Людвиговича относительно того, как ему преподавать?

- Наоборот… Когда Семен Людвигович приехал в Москву, Бердяев что сделал? Он открыл Вольную религиозную академию, в которой они оба читали лекции, на которые вход был доступен всем - солдатам, матросам, крестьянам, интеллигентам. Все это проходило страшно мирно и даже под восторженные одобрительные возгласы слушающих. Настроение у Семена Людвиговича было бодрое, и мы считали, что должны уже устраиваться как-то на следующую зиму.

Нам предложили полуподвальную квартиру в три комнаты, которую мы с восторгом приняли. Это оказалось блаженством. За эту зиму не было никаких особых событий, кроме постоянного поиска еды. Обычно бывали такие пайки для ученых, за которыми нужно было ездить, и обычно давалась баранья туша отвратительная, которую нужно было привозить домой, где-то ее распиливать, что-то из нее делать. В смысле продовольствия было плохо. Но нас спасала сестра Семена Людвиговича, которая была за границей - она нам посылала посылки АРА. Это было огромное богатство. Потому что если посылка приходила два раза в неделю, что бывало постоянно, значит, мы были обеспечены материалом для обмена. Всегда можно было заграничную крупу обменять на что-нибудь другое. Так что этот вопрос для нас не стоял так остро, как для других.

Весной мы решили переехать на какую-нибудь дачу. И кто-то нам посоветовал деревню Окуловку. Там у нас была просто изба в две комнаты. Время проводили ребята прекрасно, купались, искали ягоды, грибы. Семен Людвигович постоянно ездил в Москву. Однажды мы с ним уехали, я его проводила и вернулась домой. Через несколько часов он тоже вернулся: «Почти все друзья из нашей среды, из моего круга, арестованы». Бердяев, Кизеветтер, Трубецкой. Ильин Иван Александрович не был арестован только потому, что спрятался и его не могли найти.

В это время в Москве в нашей квартире уже появились чекисты, они уже опечатали нашу квартиру и обратились к живущим в другом доме: «Где профессор Франк?» И соседка, не поднимая головы и не зная, кто это спрашивает, дала точный адрес Семена Людвиговича в Окуловке. Так что они рано утром выехали из Москвы, и в 6 часов утра нас разбудил хозяин нашего дома и сказал мне: «За твоим хозяином приехали красные. У них что-то сломалось, они застряли здесь, в лесу». Что же оставалось делать? Бежать было некуда. Я взяла свои драгоценные вещи и доллары, которые у нас были, завязала в узелок и бросила в крапиву, которая тут же росла, на дворе. Через полчаса приехал автомобиль с двумя солдатами и с бабой в красном платочке, предъявили ордер на арест и сказали, что они должны сейчас его арестовать и увезти. На мой вопрос, могу ли я поехать с ними, прежде всего запротестовал сам Семен Людвигович и сказал, что нет, поезжай поездом, я не хочу, чтобы ты ехала с ними. Они сказали: «Зачем вам ехать? Мы все равно сейчас едем к вам на квартиру». (Зная, что они там были, что квартира уже опечатана, и что они туда не поедут). Поэтому я не дала ничего Семену Людвиговичу, кроме одного одеяла, раз все было в городе, и он уехал. Когда я приехала в Москву, нашла свою квартиру опечатанной и поняла, что меня обманули.

Я вернулась к детям, с тем чтобы назавтра ехать опять. Назавтра я приехала рано утром и пошла сразу в ЧК. ЧК - это Лубянка, кажется? Я вошла в такой огромный, совершенно круглый вестибюль, весь в маленьких окошечках. И куда я не подходила, на мой стук никто не отзывался. Кроме одного окна, которое открылось и, по-видимому, для издевательства: его открыл мне человек, который так заикался, что я ни одного слова понять не могла. Так я и ушла ни с чем. Была полная тишина и полное молчание. К счастью, в этот день или на другой мне позвонил Бердяев, который сказал: «Я освобожден, Семена Людвиговича допрашивают сегодня, нас всех высылают за границу. Не беспокойтесь, он здоров». Я уже с этой вестью поехала опять к детям, радостная. Потом собрала их всех, и мы вернулись домой, в эти две комнаты, и через 5-6 дней Семен Людвигович вернулся. Выпустили, подписав бумагу, что он под угрозой высшей меры наказания, то есть расстрела, никогда не вернется в Россию.

- А Семен Людвигович где-нибудь писал или рассказывал вам лично о допросе?

- Да, очень много. Какой-то был страшно милый судебный следователь, который по приказу или по своей инициативе был с ними очень вежлив. И все изощрялись, как кто относится к советской власти. Острили. Бердяев написал, что «объективно, но с интересом, стараясь изучить подлинную природу вещей». Но никто не запрещал им выражаться так, как они хотели. К счастью, они сидели всего 5-6 дней. Их кормили черным хлебом и похлебкой из капусты. Семен Людвигович никогда не ел капусту, и он просто голодал. Соседом его по камере был Сергей Трубецкой, сын философа Трубецкого, он очень благородно и храбро отвечал.

- В каком месяце вы покинули Россию?

- 1 октября 1922 года. Как только визы были получены, нам было сказано, что мы можем собираться. Было позволено вывезти все, что мы хотим, деньги и драгоценные вещи. Вещей у нас было уже немного, но все-таки все, что у нас было, мы взяли и приехали из Москвы целым поездом в Петербург.

На другой день мы поехали на пароход, нас провожала целая куча народа, и тут опять-таки большевики оставили отвратительное впечатление. Они Васю маленького, который был курчавый, и мою девочку - Наташу - осмотрели с ног до головы: волосы растрепали, в штанишки залезли. Только их, а взрослых почему-то - нет. Вероятно, решили, что если мы что-то прячем, то прячем на них.

И потом мы сели на пароход. Роскошный немецкий пароход, с горничными, с белыми салфетками, накрытыми красиво столами, от чего мы все совершенно отвыкли. И почему-то странно, когда мы уезжали, мы прощались со всеми нашими друзьями, а капитан с нами не разговаривал, никто нас не приветствовал. Мы себя чувствовали опять, как будто мы какие-то враги.

Потом, подъезжая к Кронштадту, пароход вызвал лодку. Из Кронштадта выехал катер, на него выгрузились три человека. Когда они отъехали, капитан вдруг нам сказал: «Теперь мы можем вас приветствовать. На лодку слезли представители власти. Теперь вы - народ свободный».

И тут он нам предложил всем шампанское.

Подготовка текста и публикация Ивана Толстого

Алексей Митрофанов

Город экстремалов

В Калуге никого ничем не удивишь

I.

А началось все, как обычно, с интернета. Просматривая всевозможные региональные ресурсы, обнаружил новость. Оказывается, совсем недавно, в сентябре этого года, в Калуге был заложен первый камень «многофункциональной рекреационной зоны Сити-парк г. Калуга». Площадь отведена под это дело колоссальная: одиннадцать с половиной гектаров на восточном берегу Яченского водохранилища. Общая стоимость проекта - более 4 миллиардов рублей (это, ясное дело, прикидки, на деле может выйти в несколько раз больше).

Начало «комплексного освоения территории» - апрель 2008 года. Что ж, вполне логично: по весне. Окончание строительства - 2012 год. Ну-ну. А впрочем, может, и успеют. «Подрядчики создадут не менее двух тысяч рабочих мест для калужан». Население Калуги - 340 тысяч. Но все равно рабочие места будут отнюдь не лишними. Планируемое ежегодное поступление в бюджет - около 300 миллионов рублей в год. Интересно-интересно, во что эту сумму превратит инфляция к 2012 году. Но главное, конечно же - сама концепция так называемого Сити-парка. А здесь планируется разместить «многочисленные кафе, рестораны, пляж, яхтклуб, гостиницы, ландшафтный парк, дискотеки, клубы, боулинг, бильярд, площадки для экстремальных видов спорта, павильоны искусств и ремесел, фитнес-центр, конгресс-центр, офисный центр, гипермаркеты товаров для дома и продуктов питания, супермаркеты спортивных товаров, мебели и электроники, аттракционы и виртуальный кинотеатр».

Мне это сразу же напомнило историю застройки нынешней Манежной площади. Сейчас уже мало кто помнит, с чего это все начиналось. А начиналось с проекта никому не известного архитектора Улькина, победившего в конкурсе полтора десятка лет тому назад. Список запланированных объектов в то время тоже изумлял. Наземная площадь, подземная площадь, а под подземной площадью - еще одиннадцать этажей, где должны были разместиться «Центр искусств» с выставочным залом, киноконцертный зал на 1000 - 1100 мест, рестораны, кафе, бары, буфеты, магазины, мастерские, Иверская столовая на 120 мест с бесплатными обедами для малоимущих. И так далее. В результате получилось множество бутиков и фуд-корт. Ау, бесплатные обеды! Мастерские, ау!

Мне представилось, как в городе Калуге, одном из моих любимых городов, сносят ценнейшую историческую застройку и устраивают там какие-то бутики и большой пресловутый фуд-корт. И если фуд-корт все-таки кто-то посещает, то бутики изо дня в день пустуют, одежда от кутюр в них обесценивается и покрывается грибком. Поскольку средний калужанин будет победнее среднего москвича. Увы.

II.

Звоню главному архитектору Калуги А. Ефремову. - Сити-парк? Ну да, есть такой проект. То есть, проекта пока, собственно, и нет, а есть концепция. Да и концепции-то, по большому счету, тоже нет. Была создана организация ООО «Международный парк развлечений и туризма». - Как, простите? Я не успеваю записывать. - Ну, знаете, я с вами не могу по телефону обсуждать все это. Я занят. - Вот и замечательно! Давайте не по телефону. Договоримся о времени… - Сегодня я не могу. Вообще. - Тогда, может быть, завтра? Наконец, без особой охоты, Александр Александрович дал согласие на встречу.

III.

И вот я в городе Калуге. Изучаю рынок развлечений. Пытаюсь понять - нужна ли калужанину отдельная территория для игрищ, забав и покупок, или же не нужна.

Модная пивная «Обершвайн». Собственная пивоварня. Плюс всяческое импортное, в том числе и ягодное. Баварские и прочие колбаски. Рулька. Рулька стоит 295 рублей, но мне советуют за те же деньги взять «шведский стол», куда якобы тоже входит рулька. Слушаюсь. Беру. Подхожу к стойке. Обнаруживаю там порядка двух десятков блюд столовского характера. Есть и рулька, только это не простая рулька, а «порезанная». В металлической бадье валяются громадные куски свиного жира, и лишь в некоторых из них чудесным образом остались микроскопические мясные вкрапления.

Сижу. Пью ягодное пиво. Ковыряю свиной жир. Мимо меня проносят аппетитные такие сковородочки с горками дымящихся колбасок. Сам дурак.

Иду в кафе «Виктория» на улице Ленина. В дверях меня задерживает охранник в черной форме. - Извините, мест нет. - Но ведь полно столов свободных. - Да, но они все забронированы. - Так ни одной таблички нет по поводу того, что забронированы.

Появляется другой охранник: - Извините, места есть. Просто у нас только что была драка довольно серьезная. Еле разняли. Поэтому мы все сейчас немножечко неадекватные. Вам какой столик больше нравится? Этот? Или, может быть, вот этот?

Я обошел множество разных мест. Был в пивной «Погребок», где порция соленых огурцов стоит всего 40 рублей и где так накурено, что ничего вокруг не видно, а перед дверью в туалет спит на полу клиент, который так и не сумел дождаться, пока туалет освободится.

Был в баре «Ока», в котором сутки напролет слушают старые блатные песни в исполнении юной блондинки с микрофоном.

Был в кафе «Старый парк», где делают компот из сухофруктов и подают его в хайболах и с соломинками.

Был в кафе «Лель», где бутерброд с красной икрой нарочно обрезают по краям, чтобы икры казалось больше, а бутерброд, например, с семгой подают как есть.

Был в пивной по кличке «Белокаменная» на бывшей Облупской улице, где посетители играют на губных гармошках и гитарах, поют песни, а еще играют в шахматы - пока не напьются совсем уж враздуду.

Много где был. Могу теперь писать путеводитель по калужским заведениям.

IV.

Калужский досуг экстремален исторически. Не одно - так другое. Горожане к этому привыкли, принимают как должное.

Губернатор в городском собрании мог запросто кататься на закорках у дьякона. Извозчики на главной площади играли «в прянички»: кидали в пряники ножи, так, чтобы пряник разрубился пополам.

Одна из колоритнейших калужских достопримечательностей - виадук, перекинутый над Березуйским оврагом. Представьте себе глубочайшую, рваную, страшную трещину, прорезающую самый центр Калуги. В этой трещине течет ручей, растут деревья и кусты и даже ходят наиболее отважные туристы. А сверху - настоящий древнеримский акведук с арочками в два этажа. Конечно же, он был построен много позже - в 1780 году, но архитектору Никитину удалось добиться поразительного сходства с античными прообразами «Калужского моста».

Это сооружение, словно магнит, тянуло к себе калужан в минуту серьезных неприятностей, когда они считали свою жизнь практически законченной и оставалось только совершить последний шаг. До революции в Калуге была страшная традиция: с Каменного моста прыгали вниз влюбленные, которые не встретили взаимности. Жуткая смерть в Березуйском овраге завершала их жизненный путь. К счастью, эта традиция в прошлом.

Зато на смену ей пришла другая - более радостная, но не менее парадоксальная. В день свадьбы калужские молодожены обязательно приезжают на Каменный мост, останавливаются там минут на пять и бешено сигналят в автомобильные гудки.

Известна история о том, как еще до революции в Калугу приехал гастролер-дрессировщик, господин Бурчинелли со львом. Он клал в разинутую пасть своего воспитанника голову, чем заставлял екать сердца трепетных калужанок. Но ведь кроме калужанок есть еще и калужане. Один из них - конюх Семен Кузнецов - забузил: - Не верьте! Вас обманывают. Никакой это не Генрих Бурчинелли, а Юрка Буртыкин. А лев - вовсе не лев, а типа кошки, только великан. Сейчас я ему покажу.

И просунул руку в клетку. А лев, не будь дурак, начал ту руку пережевывать. Один студент, присутствующий при этом колоритном зрелище, скончался от разрыва сердца. Все остальные получили массу положительных эмоций.

А еще в Калуге жил некто М. Бялобжецкий - предприниматель и большой придумщик. Он добился монополии на вывоз нечистот из обывательских сортиров. Эти нечистоты Бялобжецкий сваливал на своем хуторе «Билибинка» в большие ямы, где они бродили, а затем полученный «пудрет» (название придумал сам изобретатель) шел в продажу: калужанам, да и жителям других губерний, требовались удобрения.

Эпидемия не разыгралась только чудом - Бялобжецкий создал для нее весьма благоприятные условия. Однако горожане не тревожились: спокойно пасли своих коров рядом с «Билибинкой» и радостно умащивали грядки замечательным «пудретом».

V.

Впрочем, прежде чем идти на встречу с главным архитектором, следует вооружиться более серьезной контринформацией. Чтобы знать, где тут подводные камни, что спрашивать во время интервью.

Где взять такую информацию? Конечно же, в музее. В Калужском областном краеведческом музее. Там сидят настоящие радетели истории своего города. Там новому проекту спуску не дадут.

Планы мои провалились с треском. Ирина Шмытова, зам. по науке, честно мне призналась, что услышала о Сити пару дней тому назад. Не то чтобы плохое услышала или хорошее - просто о том, что такой проект существует.

Олег Прошкин, возглавляющий отдел археологии, тоже не располагал какой-либо толковой информацией. Даром что член архитектурного совета города.

Другие сотрудники тоже оказались не в курсе.

Как и сотрудники других музеев и организаций, с которыми мне довелось увидеться. То есть все что-то, конечно, слышали, но никто ничего толком не знает. Вряд ли здесь дело в некой круговой поруке. Скорее всего, калужане и впрямь проявляют к событиям, связанным с Сити, более чем умеренный интерес. Даже те, кому это, казалось бы, положено по роду профессиональной деятельности.

Что поделаешь, у всех свои дела. А Сити? Что ж, пускай чудачат как хотят.

VI.

Кстати, насчет чудачества. Главным калужским чудаком можно считать великого ученого Константина Эдуардовича Циолковского. Именно такая репутация была у него в городе. Сам же он подобной репутацией только гордился.

«Отец космонавтики» писал в мемуарах: «В первые годы жизни в Калуге я проводил много опытов по сопротивлению воздуха и воды. Приборы устраивал сам - сначала маленькие, потом такие большие, что они занимали почти всю залу в моей квартире. Бывало, запрешься на крючок, чтобы не открывали и не нарушали правильности воздушных течений. Стучится письмоносец, а открыть дверь нельзя до окончания наблюдения. Письмоносец слышит мерный звон метронома и счет: 15, 14, 15, 15, 14 и т. д. И наконец-то отворяют дверь ворчащему письмоносцу! Одна родственница, увидав в квартире чудовище (аппарат воздуходува), сказала моей жене: „Когда он уберет этого черта!“ Некий батюшка даже заметил, что загажен святой угол».

Да ладно бы просто гордился - он сам эту репутацию старательно поддерживал: «Я любил пошутить. У меня был большой воздушный насос, который отлично воспроизводил неприличные звуки. Через перегородку жили хозяева и слышали эти звуки. Жаловались жене: „Только что соберется хорошая компания, а он начнет орудовать своей поганой машиной!“ (…) У меня сверкали электрические молнии, гремели громы, звонили колокольчики, плясали бумажные куколки, пробивались молнией дыры, загорались огни, вертелись колеса, блистали иллюминации и светились вензеля. Толпа одновременно поражалась громовым ударам. Между прочим, я предлагал желающим попробовать ложкой невидимого варенья. Соблазнившиеся угощением получали электрический удар. Любовались и дивились на электрического осьминога, который хватал всякого своими ногами за нос или за пальцы».

И ладно бы все это происходило только дома!

«…Вздумал я сделать сани с колесом так, чтобы все сидели и качали рычаги. Сани должны были мчаться по льду. Потом я заменил это сооружение особым парусным креслом. По реке ездили крестьяне. Лошади пугались мчащегося паруса, прохожие ругались. Но, по глухоте, я долго об этом не догадывался. Потом уже, завидя лошадь, поспешно убирал парус».

Но дальше крика дело не дошло. Ведь калужане - экстремалы. И как бы оставляют право на экстрим за каждым жителем своего города. Не пронять их ни парусным креслом, ни водородным мешком, ни строительством «многофункциональной рекреационной зоны».

VII.

Итак, за 10 минут до назначенного времени я захожу в приемную главного архитектора Калуги. В этот же самый момент открывается другая дверь в приемную - собственно, дверь его кабинета. Открывается ровно настолько, чтобы увидеть приемную, но не увидеть меня. Я пока еще в дверях, только в других. В приемную не вошел.

Из кабинета раздается голос: - Ко мне никого не пускать! Я уехал!

Секретарша, говорящая в этот момент по телефону, понимающе кивает головой. Дверь в кабинет плавно закрывается и запирается на ключ. И в этот момент я вхожу в приемную.

Более дурацкой ситуации, пожалуй, не придумать. Секретарша продолжает разговаривать по телефону так, как будто бы меня и вовсе нет. Я стою прямо перед ней, гляжу на нее, но из вежливости не прерываю разговор.

Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать. Я понимаю, что еще чуть-чуть - и выйдет так, что я как будто опоздал, что главный архитектор меня ждал-ждал, а потом как будто не дождался и принялся за более серьезные дела. - Мне назначено, - говорю я секретарше. - Вы же видите, я разговариваю по телефону! - возмущенно отвечает она.

Я пытаюсь смотреть на нее со значением. Время от времени с тем же значением озираюсь на дверь кабинета. Если за дверью раздается звук, пытаюсь со значением поднимать брови. И в конце концов меня впускают.

То ли проиграли. То ли сжалились. Но так или иначе - ситуация предельно сюрреалистическая. Во вкусе Константина Циолковского.

Передо мной Александр Александрович Ефремов, главный архитектор города Калуги. Высокий, нескладный, в очках. Очень симпатичный и очень интеллигентный человек. Совсем не монстр, как мне уже было представилось.

Мы начинаем разговор. - Скажите, а Музей космонавтики и могила Циолковского войдут в состав Сити? - Ну вот. Вы так сразу - войдут, не войдут… С вашим братом-журналистом надо осторожно разговаривать.

У меня и вправду есть два брата, правда ни один из них не журналист. Но имеется в виду, конечно же, другое, канонически интеллигентское, персиковское - «А нельзя ли, чтобы вы репортеров расстреляли?»

Разговор, однако же, завязывается. Да, есть решение. Проекта нет. И пока, по большому счету, не понятно, что там будет. Но будет хорошо. Безо всяких там а ля девятнадцатый век. Современная архитектура, современные технологии. Нечто динамичное.

Да, и торговля, да, и рестораны, да, и развлечения. Заодно улицу Кирова разгрузим, центр города. Сейчас там самые крупные магазины - а будут в Сити. А покупательская способность калужан? А пустующие рестораны и переполненные «погребки»? Не страшно. Ведь «Фольксваген» здесь построит свой завод. И «Вольво» - тоже. Появятся калужане со средствами. К тому же - иностранный менеджмент, ему ведь надо где-то отдыхать.

Одна беда - нет архитекторов. Калужские архитекторы не умеют проектировать в наших условиях. У нас все улицы пересекаются то под тупым углом, то под острым, а они мыслят только прямыми углами. Надо им кривых линеек дать, пусть тренируются. Впрочем, для Сити это не так важно. А насчет сноса исторической застройки - нечего там сносить. Сами посмотрите.

VIII.

И вот я еду берегом Яченского водохранилища. Действительно, пустырь. Безграничный, заброшенный, страшный пустырь. Едем мы медленно и долго - как дорога позволяет. Подъезжаем, наконец, к излучине Яченки и Оки. Здесь, на излучине - Музей космонавтики, парк имени чудака и затейника Циолковского с его могилой посредине, сквер имени трагически погибшего космонавта Волкова. Надеюсь, все это оставят. Ведь оно скорее будет приносить доход, а не вводить в расход. Ну, откроют в сквере летние кафе, ну, сделают в музее ресторан - не велика беда. Наоборот, приятно.

И появится в Калуге новая диковинка. В городе, центр которого пересекает глубокий и страшный Березуйский овраг с акведуком. В городе, в котором жили два самых загадочных русских ученых - Циолковский и Чижевский. В городе, который украшают уникальные торговые ряды готического стиля. В городе, в котором главным лакомством считалось клейкое, сдобное тесто, поедаемое в сыром виде (Борис Зайцев утверждал, что это лакомство «вряд ли кому, кроме калужанина записного, могло бы понравиться»).

В городе, в котором каждая нелепица и дикость смотрится на удивление органично. И в котором это Сити, пусть отчасти и рассчитанное на калужан будущего, а также на заезжих Хубертов и Гансов, ровным счетом никого не удивит.

* ДУМЫ *

Евгения Долгинова

Черное зеркало

Райцентр - отдельная Россия

I.

Ну вот классическое захолустье: жестяной обелиск, коренастые девки в люрексе и пергидроле, на сарайчике вывеска «Версаль» или «Англетер», церковка на площади, жирные мухи на бледной ветчине, бухая молодость в трениках, солярка на асфальте - и семечки, семечки, семечки. Половина мобильников исполняют «Владимирский централ», другая - «К Элизе».

И вот тоже классическое захолустье: учитель словесности - хмырь и пьянь - знает восемь языков и пишет роман на французском, жена его пишет диссертацию о влиянии, допустим, традиций художественной вышивки на формирование духовно-нравственных представлений. В соседнем доме живет Герой Советского Союза восьмидесяти лет; там же - чиновница, спец по бюджетным отношениям, выпустила сборник на удивление мастеровитых стихов. Мэр - в глазах играет весь Уголовный кодекс - усыновил троих детей сгоревших алкоголиков, а четвертого устроил в Суворовское. Все ученики местной учительницы Г. с первого раза поступают в московские вузы. Здешний мастер производственного обучения в аграрном техникуме получил международный сертификат инструктора по дайвингу.

Расхождение репутации и поступка, стилистики и действия, отчуждение событий от обстоятельств - вот это и есть средний русский райцентр. И тридцать шесть миллионов наших соотечественников живут в этой йокнапатофе.

II.

Большинство этих городов - районные центры, муниципалии, иногда представляющие единое административное целое с сельским районом, иногда разделенные с ним. Кажется, это уникальный советский феномен: межеумочное образование, где полудеревенский или переселенческий уклад втиснут в городские формы - как «в резиновую перчатку красный мужской кулак», где аграрное переплетено с урбанистическим, а социальные страты и сословия очерчены, напротив, с чрезмерной, режущей глаз отчетливостью.

Советские индустриальные «поселки городского типа», смуглые фабричные слободы, правдами и неправдами сделавшие карьеру города, - трубы, склады, буераки, промзоны, высокие провода, поэтика художника Нисского.

Бывшие уездные города с их неостывающим земством и неистовым краеведением, с долгими шалями, поджатыми губами и снобизмом по отношению к деревне.

Заматеревшие станицы и торговые села, прижимистые, хитрожопые, с толстенькими домиками.

Совсем небольшой сегмент - номерные «голубые города» и наукограды, но их мало, и речь не о них.

Эмоцию диктует сезон и состояние дороги. Летний райцентр, особенно у воды, - курорт, малобюджетный Сочи, зимний - снежная почти что сказка, весной и осенью - депрессия, тоска и мрак. Легче всего любить райцентр в бабью осень, когда пыль улеглась, астры выстрелили, рынок распирают урожаи плодово-ягодных и дары леса, - все натюрель и все за бесценок, - а в воздухе «звенит высокая тоска, не объяснимая словами», - как не полюбить; но и влюбившийся быстро берет себя в руки - не комильфо! - и начинает иронизировать, проявлять недорогую приметливость, фильтровать абсурд и любоваться им.

Малые города живут на отшибе общественного сознания. Деревне куда больше внимания: там и трагедия, и «духовка», и густой, с подзолом да перегноем, социальный трэш, - райцентр же воспринимается в большинстве своем как многолетняя пересадочная станция; иные задерживаются на поколения вперед. Считается, что не уехали те, кто не пригодился большим городам, или, напротив, слишком хорошо пристроился в этой «маленькой реальности». Идея сознательного и ответственного выбора как-то совсем не присутствует в этих размышлениях: обыкновенно же наблюдатели, не обнаружив сколько-нибудь яркого (за исключением комического) содержания, выдают массу исключительных публицистических благоглупостей.

III.

Из всех языков описания провинции наиболее омерзительным представляется язык умиления: уменьшительные суффиксы, каталог буколических забавностей и уродств, сосредоточение на глуповатой житейской милоте провинции.

Приезжий из хотя бы и стотысячного города ходит себе гоголем, богатым иностранцем, нюхает вилку, морщится на старгородскую лужу. У него таких луж - два десятка на квартал, но там это просто лужи, неровный асфальт, а здешняя - символ, олицетворение и метафора.

Райцентр, впрочем, не в обиде: он и сам противится собственному короткому обаянию, сентиментальному сочувствию. «Я хотела бы жить с вами в маленьком городке, где вечные сумерки и вечные колокола, и в маленькой деревенской гостинице на стене - тихий звон старинных часов, как капельки времени» - это цветаевское - не о России. Райцентр по определению неуютен, в нем три улицы и аллея, годные для романтических прогулок, но, когда их изучишь, темная аллея распахнется в помойный овраг: иди люби в овраге.

Провинция слишком уязвима для глума. «Университет семейных отношений проводит праздничную программу молодых матерей „Мама, мамочка, мамулька“ и вечер „Материнской души красота“», - полное ха-ха-ха. Но как называются праздники, проводимые московскими префектурами? Примерно так же и называются. А намного ли больше вкуса в лужковских народных мероприятьях?

Провинция - мелодичное женское слово, райцентр - мужское и жесткое. И совсем не потому, что в нем сидит какая-никакая администрация. Предложенные райцентру рамки и формы жизни - зачастую противоестественные, а иногда и просто бесчеловечные, - не оставляют ему шансов быть добрым. Он отзеркаливает большую власть (и, в конечном итоге, «большую жизнь», «жизнь на Большой земле») в самом жестоко-утрированном, мстительном и шаржированном виде.

IV.

Райцентр, при всей своей аутичности и сдержанности, - это метафизическое лицо России. Он некрасив и прекрасен, как многие формы русского существования, он необыкновенно вынослив, устойчив и прочен, как прочны в России все переходные формы жизни, и страшно взыскателен: требует от всякого наблюдателя большой умственной дисциплины, - иначе же не откроется и лица не покажет. Сюда надо приезжать надолго, вести себя тихо, смотреть внимательно, разговаривать почтительно, - и тогда, может быть, он выйдет из маскхалата придурковатости вместе со всеми героями, подвижниками, тихими пассионариями, будничным мужеством, страстями, трагедиями и высотами и острым чувством невозможности будущего, - и, открыв свои ходы и тайные токи, позволит нам узнать в этой жизни свою собственную.

Чтобы мы могли сначала ужаснуться этой буквальной, чудовищной схожести, а потом - обрадоваться ей.

Михаил Харитонов

Место, обделенное жизнью

Провинциальная философия России

Слово «провинция» - нехорошее. Для человека с самым минимальным классическим образованием сразу становится ясно, от какого слова оно произведено. Да-да: veni, vidi, vici - помните? Так вот, от третьего. От глагола vinco - побеждать, точнее, завоевывать. Ну, вы поняли. В Риме провинциями называли подвластные Риму внеиталийские территории. Управлялись они наместниками, как правило, управлялись плохо. Чем это кончилось, известно: провинциалы сначала сели на шею Риму, а потом ее сломали.

В России провинции никогда не воспринимались как «завоеванные земли». Не то чтобы земли в России не завоевывали - просто этот период обычно выпадал из исторической памяти, в ней оставалось заселение и обустройство, а не стычки. Единственной провинцией в римском смысле слова у нас является Кавказ, который как раз провинцией-то обычно и не называют. Потому что этот чертов Кавказ находится все время в центре внимания, а провинция на то и провинция, что она лишена какого бы то ни было внимания со стороны.

Римское слово попало к нам случайно, в ходе административной реформы, когда страну уздой железной поднимали на дыбы. В 1719-1795 гг. провинциями называли административно-территориальные единицы в составе губернии. Делились провинции на доли и дистрикты. Впоследствии про дистрикты и доли все забыли, а вот слово «провинция» в языке осталось. В значительной мере из-за того, что провинциями называли части своих стран итальянцы, испанцы и прочие французы.

По- русски провинцию называют проще: глушь. Еще одно родное для нее слово -глубинка. Как водка относится к воде, так глубинка - к глубине. Глубина - это что-то большое и чистое, объективно существующее. Глубинка - мелкое и грязное, порожденное людской нечистоплотностью. «Забились люди в угол», затараканились, вот и завелась «глубинка», очередной «волчьехренск». «Дыра» - означает всю ту же «глубинку», но грубее.

Впрочем, трансцендентное измерение тут тоже прорезается. Глубин(к)а (в отличие от бюрократически-нейтральной «периферии», как зовут еще эти земли) - все-таки имеет вертикальную ось, пусть и направленную вниз. В иврите перемещение в Святую Землю обозначается глаголом «подниматься», а уход - «спускаться». Глубина глубин - это Египет, «дом рабства». Русская «глубинка» - это тот самый библейский Египет, место предельной оставленности.

Какой оставленности - отдельный вопрос. Собственно, провинциальность - это обделенность тремя ресурсами: деньгами, властью, культурой (понимаемой широко, в том числе как «качество жизни»). Окончательную печать «глубинке» придает отсутствие последней, но первое и второе являются необходимыми условиями существования третьей. Культура есть деньги и власть, приложенные к правильным людям и их жизни.

Если обобщить предельно, то провинция - это место, обделенное своей жизнью и вынужденное жить жизнью чужой: например, смотреть телевизор, пить или просто подыхать от скуки, мечтая о волшебных краях, о Москве и Америке (или хотя бы о ближайшем центре).

А теперь займемся конкретикой.

* * *

О российской провинции и ее многочисленных трагедиях написано очень много разного. Правда, материал этот сырой, как торф. Факты есть, но они не складываются в общую картину. Не доказано даже существование этой общей картины - обобщенного портрета российской провинции, который имел бы хоть какой-то смысл. То есть предполагается, что общие черты есть: Россия ведь, по сути, довольно-таки однородна, никаких особых региональных пестрот в наших палестинах нет.

Для начала зафиксируем факт. Россия в целом - провинциальная страна. Специфика состоит в том, что она является периферией (то есть провинцией) сразу нескольких великих стран и цивилизаций: до недавнего времени - задворками Европы, потом - еще и помойной ямой Америки, ну а теперь примеривается на роль сырьевого придатка Китая. Неизменным остается провинциальный статус, избавление от которого, собственно, и является российской национальной идеей. Она стремится стать центром. Центром хоть чего-то. На худой конец, центром катастрофы, на это здесь люди тоже согласны: так надоело чувствовать себя «жопью» и «дырой».

Если углубиться в дыру, то мы видим следующее. Наименее провинциальными считаются две столицы - Москва и Петербург. Эти два города друг друга не очень любят: отношения между ними примерно как между обнищавшим дворянином и разбогатевшим купцом - один другого называет худородным, другой честит прощелыгой. И то и другое в глазах оппонента - признак провинциальности. Отсюда и название «культурная столица» применительно к СПб: имелось в виду, конечно, что Москва - культурная провинция Питера. Ну а Питер до недавнего времени был экономической провинцией Москвы. Это проявлялось в провинциальных повадках москвичей и петербуржцев. Москвич, впервые попавший в Питер, ходит по историческому центру, разинув рот (типично для провинциала всех времен и народов), а петербуржец в Москве ахает от высоких кабацких цен и держится за кошелек (что тоже для провинциала всех времен и народов норма). Сейчас по этим параметрам города вроде как уравнялись.

Что касается третьей компоненты, власти, то и Москва, и Петербург, и вся Россия в целом являются провинцией Кремля. Его лучше представлять себе соединенным с Шереметьево, тогда все будет совсем точно.

За пределами двух столиц начинается глубинка в собственном смысле слова.

Это, прежде всего, выжженные зоны вокруг больших городов. Особенно Подмосковье, из которого все толковые люди уехали в Москву, а поселившиеся на опустевших землях москвичи не вписались в ландшафт, а возвели анклавы - финские и шведские дома, каменные хоромы с башенками и шпилями, охраняемые коттеджные поселки и прочие островки цивилизации. Впрочем, быстро пустеющие и приходящие в негодность при малейшем дуновении финансового ветерка: сколько недостроенных дворцов стоит с дефолтных еще времен по живописным уголкам… Вокруг же - ужас, свинство и одичание. По крайней мере, так говорят те, кто там бывал.

Дальше начинается «сама Россия». Окинем взглядом ее бедные селенья в поисках чего-нибудь радующего глаз.

Ничего себе - миллионники, неплохи также небольшие, не дотягивающие до миллиона, но обремененные экономическим, научным или культурным потенциалом города, городки и городишки. Например, Новосибирск нельзя назвать «типичным провинциальным городом», он для этого слишком большой и слишком богатый. Но и Иркутск, пожалуй, тоже - там есть хороший университет, Байкал под боком, памятник Государю Императору, городские легенды и «свои понты». Или взять махонький (всего-то шеститысячник) Мышкин в Ярославской области. Сам себя он определяет как «город классической провинции». Городок с гонором, со своей внутренней жизнью, и даже смешные музеи мыши, водки и валенка - очень в кассу. Крохотный центр, где течет жизнь - маленькая, но своя.

Если смотреть дальше, то можно различить контуры не провинциальных (или не очень провинциальных) сел и деревень. Такие тоже есть, там налажена своя жизнь, более или менее интересная. Но вокруг этих анклавов и вкраплений стелется бесконечная мухосрань и глушь.

* * *

Первый и главный признак провинциальности - труднодоступность. В провинцию трудно попасть, и из нее практически невозможно уехать. Тут, как говорил Чаадаев, в действие вступает «фактор географический».

Россия - малонаселенная страна. Если бы все ее просторы были равномерно заполнены людьми, как в Европе, мы бы жили в огромном и очень интересном мире. Но среднее расстояние между двумя населенными пунктами у нас в два с лишним раза больше, чем на проклятом и вожделенном Западе. Накладываясь на фактор климатический (попробуйте-ка попутешествовать, когда метет поземочка), это обстоятельство становится роковым: всякое передвижение в пространстве превращается в мучение.

На это накладывается еще и третий фактор - особое устройство российской дорожной сети. Горизонтальных связей между населенными пунктами у нас практически нет. Дороги из пункта А в пункт Б равной значимости идут, как правило, через пункт В, который является иерархически более высоким уровнем. Между двумя деревнями самый удобный проезд - через райцентр, между райцентрами - через город. Исключения, конечно, есть, но в целом иерархически организованная дорожная сеть поддерживает провинциальность.

Далее. Труднодоступность провинции касается и внутреннего ее строения. Там невозможно ни до кого достучаться - начиная от ближнего и кончая властями. Есть миф об особой теплоте, душевности и отзывчивости провинциальной жизни, где люди еще помнят соседей по лестничной клетке и «здоровкаются» с незнакомыми на улице. Это можно сыскать; случается и добрососедство, и хорошее дальнее родство - с семейными торжествами, взаимопомощью и т. п. Но в целом провинциальная жизнь - это жизнь изолянтов.

Как- то раз на одном интернет-форуме прошло сообщение о том, как некий юноша из маленького городка (где-то «на северах») повесился, не найдя работу по специальности. В дальнейшем выяснилось, что специальность у него была -администрирование Linux-серверов. Это не просто востребовано, это очень нужно. Форумы бушевали: да как так, да не может быть, да я бы сам взял его на работу. Я читал и понимал: история могла быть реальной. Юноша просто не знал, куда тыркнуться. Провинция - это такое место: там совершенно некуда пойти.

Еще один признак провинциальности: дикий голод на события, новости. Это не значит, что в провинции ничего не происходит. Но происходят там только происшествия, то есть что-то заведомо не имеющее ценности. То, что в центре (даже маленьком) становится частью истории, в провинции тут же превращается в труху.

Помню, я был знаком с человеком из города К-ва (не хочу обижать город, поэтому не уточняю). Товарищ перебрался в Москву уже лет пять как, обжился и привык, а К-в вспоминал только нехорошими словами. Я это списывал на обычную неблагодарность провинциала. Но был особый случай: в Москве случился теракт. Реакция товарища была такой: «У нас там все, небось, завидуют. Если бы у нас такое случилось, то нас бы по телевизору показали». Как же это надо хотеть попасть в телевизор (по провинциальным меркам - в историю), чтобы так подумать.

Кстати, о терактах и провинциальных скандалах. Пресловутая Кондопога - хороший пример, как городок (имевший уже, кстати, задатки маленького центра) сумел существенно повысить свой статус за счет малоприятного, в общем-то, происшествия. Внимание высшей власти к городу возросло на порядки, что создало новые трудности, но и новые возможности. Плюс самосознание - имя города, доселе известное только полиграфистам, стало нарицательным, вся страна выучила, где в этом слове ударение. Хотя бы на какое-то время жители Кондопоги ощутили в центре событий - то бишь, в центре как таковом. На карте России появилась еще одна окрашенная точка.

Впрочем, тут важно не переусердствовать. Самый известный город нашей страны, Грозный, в советское время - глушайшая провинция. Теперь он перестал ею быть, но и быть он тоже перестал. Сейчас его отстроили, но это уже другой город.

Но довольно о грустном. Поговорим о противном.

* * *

Житель глуши, дорвавшийся до центра, - вечная тема для ламентаций. В любом европейском языке имеется презрительное словечко «провинциал» в значении «тупой болван из глуши, не знающий последней моды и незнакомый с культурой, который при этом что-то из себя корчит». Русские словцо тоже подхватили, так как чувствительны к обидным словам, особенно указывающим на некультурность. Кстати, это характерный признак именно провинциального сознания - нервическая реакция на такие обвинения. Например, культовый американский фантаст Хайнлайн, побывавший в СССР и сочинивший по этому поводу язвительное эссе, заметил, что слово «nekulturnie!», произнесенное с правильной интонацией, действует даже на интуристовских администраторов.

Про провинцию даже песен не поют. Это, кстати, родовая ее черта. Есть песни про центры: про Москву, еще больше про Питер; этот город с особенным чувством воспевают провинциалы типа того же Шевчука. Есть песни туристические, есть профессиональные - скажем, фольклор геологов или там нефтяников - они про дальние края, то есть какие-нибудь Саяны, про горы и кручи, про тайгу, на худой конец про тундру, только бы не про «волчьехренск». Провинция - не центр и не дальние края. Последние являются точкой притяжения хотя бы для эскапистов. Провинция не привлекает никого. Это область чистого отталкивания, «место, куда никто никогда не приедет». Зато оттуда - бегут.

Для жителя центра, например, для настоящего коренного москвича - это неприятно. Его раздражают понаехавшие, и это совершенно естественно. Но можно и понаехавшего понять. Он совершил именно бегство - из мест гуманитарной катастрофы. Человек, рванувший из волчьехренска, чувствует себя как спасшийся от пожара, наводнения и укуса вампира. Поэтому он и ведет себя как человек, спасающийся от опасности. То есть предельно биологично: стыд и совесть у него отключаются. Он цепляется пальцами за московский воздух, и не оторвешь эти пальцы. Впрочем, никто так не ненавидит понаехавших, как понаехавшие раньше. Это опять же биологическое: так спасшийся пассажир «Титаника» бьет гарпуном по рукам лезущих в шлюпку, чтобы та не перевернулась.

Увы. Наши «энергичные провинциалы», парвеню с претензиями, все чаще минуют Москву и прочие местные центры, устремляясь в NY и LA - где центральность центральнее и жизнь настоящее. К нам же прибывают те, кому стоило бы оставаться у себя, строить свои города и свои государства. Провинциалы, не желающие стать частью центра, а желающие превратить немногие российские центры в филиалы провинций (неважно, родных ли или восточных шайтан-аулов, если кого волнует национальный вопрос). Провинция едет сюда не для того, чтобы переродиться, а чтобы надуть нас своей пустотой.

Скажу просто: иногда идешь по родному московскому переулку и чувствуешь острое желание уехать куда-нибудь в Мышкин.

Дмитрий Быков

Смерть народника

Из цикла «Типология»

«Типология» - обширная серия очерков, развивающая идею циклического развития России и неизбежного повторения тех или иных ситуаций и биографий, сопровождающих ее историю. Как показывает опыт, прогностическая польза налицо, но процент читателей, которым все мои аналогии кажутся притянутыми за уши, остается стабильно высоким. Этим читателям лучше не тратить желчь попусту и почитать что-нибудь другое. Есть люди, для которых набоковская «пестрая пустота» утешительнее любой закономерности - и, возможно, человек, едущий по железной дороге и уверенный в своей способности выбирать направление, действительно счастливей того, кто понимает ЖД-устройство.

I.

Поскольку вся русская история более-менее помещается в сто лет, неутомимо воспроизводясь в разных декорациях с одним и тем же результатом, основные ее персонажи суть не люди со своим набором пристрастий и убеждений, а социальные роли, и вся нравственная коллизия заключается не в том, совершать или не совершать тот или иной поступок, а в том, принять ли тетрадку с ролью при их распределении или гордо отказаться, провалившись в массовку. Соглашаясь на роль, актер подписывается на целый комплекс действий, от которого его не может избавить даже самоубийство на сцене: если не досказан последний монолог - веревка оборвется, пистолет даст осечку. Персонажей каждого из сегментов русского исторического цикла несложно перечислить по пальцам: в литературе - свой набор. В эпоху революций обязательно бурно расцветает поэзия и несколько вянет проза, идет бурная борьба архаистов с новаторами, наиболее популярен оказывается музыкальный сентименталист с умеренно прогрессивными убеждениями, обреченный сказать революции «да»: аналогии между Жуковским, Блоком и Окуджавой могли бы составить предмет отдельного исследования. В эпоху заморозка от всего многообразия остается один большой поэт - транслятор общественных запросов, соразмерный государю и уважаемый им, несмотря на все несогласия; от либералов он бедствовал, но при тиране выжил. Пушкин эту нишу обозначил, Пастернак делал все, чтобы из нее выпасть, но в 1931 - 1937 годах играл примерно подобную роль, что и отрефлексировал в стихах: «И те же выписки из книг, и тех же дел сопоставленье»… Для оттепелей характерен бурный расцвет талантов в условиях государственного патроната и дозволенных свобод, для застоев - общественная депрессия и декаданс; но самой интересной фигурой в философии и литературе времен оттепельно-застойного перехода является народник.

Не мной замечено (это соображение содержится в большинстве словарных статей о народничестве в литературных и философских энциклопедиях), что первым русским народником, по сути, был Радищев; он был не одинок - подобные мысли посещали и просветителя Новикова, и насмешника Фонвизина. Генезис народничества занятен: как ни странно, народники (примем этот псевдоним как обозначение явления в его расцвете, хотя покажем далее всю его приблизительность) вырастают не из прогрессистов, а из тех, кто им оппонирует. Народничество по сути не революционно; более того - оно враждебно идеям европейского прогресса, отрицает исторические скачки, не верит в радикальные переустройства общества. С революционерами оно сходится только в констатациях - и на этом-то наживает главные неприятности, поскольку в народники идут наиболее талантливые люди, способные с большой изобразительной силой обрисовать ужасающее положение вещей. Намерения у них при этом самые благие, лояльные: они не против власти, они желали бы только эту власть несколько усовершенствовать, служа своим талантом общественному благу. Но главная особенность оттепельных властей в России - избыток самоуважения: как, мы и так уже дали вам столько свободы! разоблачили тиранов! упразднили смертную казнь! Вы же, ненасытные, все еще чего-то хотите; да вы бунтовщики хуже Пугачева! Мы знаете что с вами сделаем?! Народник - искренний идеалист, поверивший в оттепель. Именно с расправы над ним обычно начинается заморозок. Куда более радикальные враги режима отделываются высылкой, как Солженицын, - но уверовавшие, вполне лояльные, искренние идеалисты вроде Синявского и Даниэля получают по шесть лет ни за что, «чтоб неповадно было». Новиков оказывается в равелине, Радищев едет в Илимский острог - и за что?! - за вещи вполне невинные, за буквы! «Путешествие из Петербурга в Москву» - первая русская народническая книга: никаких призывов к революционному переустройству общества в ней нет, не то б и в печать отдавать не стоило. Автор искреннейшим образом надеется, что помещик сам раскается и перестанет тиранить крестьянство. Радищев сроду не был революционером (как и умеренный просветитель Новиков, чья главная вина состояла в масонстве): не надо никаких восстаний и переустройств, у нас не Англия, не Франция, у нас жив в народе нравственный идеал, надобно только дать вещам устроиться естественным образом! Но эта-то мысль для российской власти - нож вострый; осторожный и лояльный советчик для нее стократ опасней открытого и непримиримого врага. Врага можно игнорировать, скомпрометировать, уничтожить, он зла нам желает, народ его никогда не поддержит, - а советчик претендует на эволюционное изменение ситуации, что может наконец вывести нас из уютного внеисторизма в реальное историческое бытие. Этого мы боимся больше всего на свете.

Народничество шестидесятых-восьмидесятых годов XIX века тоже выросло из неприятия революционных, примитивно-антиправительственных идей, из вражды к радикализму (почему Чернышевский - справедливо почитаемый одним из столпов народничества - и был наказан жесточе многих явных заговорщиков). Народничество - попытка нащупать свой, органический путь; в народе уже есть здоровые основы жизни - дайте же людям просто жить, избавьте от рабства, и мы эволюционным путем нащупаем правильное общественное устройство! На этом сходилось огромное количество разномастных литераторов, несравнимых по уровню дарования: символами народничества сделались Лавров, Михайловский, Засодимский, Златовратский, Григорович, Елисеев - та самая порода искренних и трогательных народолюбцев, о коей Гиппиус впоследствии написала мемуарный очерк «Благоуханные седины». Седины, кажется, были у них с младости - настолько солидны, окладисты, добродетельны уже и ранние их писания, так увесисты четырехсложные фамилии, так беспримесна и незапятнана вера в идеалы. Все они писали о русской общине, и главный роман Златовратского так и назывался «Устои»; разложение этой общины было для них очевидно, но представлялось им следствием неправильных социальных условий, потому что в идеале-то община вечна, и ничто не может ей угрожать. Поэзия общинного труда - непременная тема народнической прозы. Обязательно наличествует кулак (за что народников любили и переиздавали при советской власти), но есть и носитель народной морали, дедка-резонер (его в советских послесловиях обязательно клеймили как художественно слабый, несочный образ, следствие идеализации крестьянства). Много балагуров с лубочными поговорками. Основополагающий пафос народничества - ощущение вины перед людьми физического труда, которые избавили от него интеллигенцию и теперь должны получить от нее в отплату просвещение, лечение, чтение вслух… Именно просветительские идеалы отчего-то были российской власти особенно отвратительны - вероятно, потому, что именно просвещение эффективно борется с рабством, а революция только меняет местами рабов и хозяев, оставляя в неприкосновенности сам институт.

Невыносимо скучно сегодня читать солидные, обстоятельные народнические тексты, у которых даже названия как на подбор унылы: «Антон-горемыка» Григоровича, «Горькая судьбина» Писемского, «Золотые сердца» Златовратского… Все дотошно, подробно, почвенно, предсказуемо, - при этом народники знали материал, и не нужно думать, будто крестьянскую жизнь понимал один Толстой, видевший в ней сплошную власть тьмы. В ней понимал и Глеб Успенский - классический, убежденный народник, так никогда и не пришедший к марксизму; ее отлично знали и Слепцов, и Решетников, и несчастный Засодимский, ставший нарицательным для многих поколений студенчества: «Так ты ей уже Засодимского?» Реализмом в этих текстах, конечно, не пахнет: как показала практика, «устои» были в значительной степени плодом воображения народников, искавших в крестьянстве идеал на почве разочарования в революции (симптоматично, что большинство народников начинали как радикалы, бегали в подпольные кружки и лишь потом жестоко раскаялись, уверовав в чужеродность революционных сценариев для русской жизни). Реалии налицо, корневой правды - столь ощутимой у Толстого каким-то подземным гулом - нету и близко. Однако чего у народника не отнять - так это страстного желания портретировать, увековечить, ввести в литературу огромное большинство российского населения, которое доселе совершенно ускользало от писательского внимания. Народники, движимые чувством вины, искупали его описанием самого многочисленного, нищего, трудноживущего класса: пусть эти крестьяне сусальны и лубочны (а кулаки звероваты, а бабы забиты) - все-таки это крестьяне. Полемикой с народниками займутся настоящие реалисты вроде Чехова («В овраге») и Бунина («Деревня»), отважившиеся изобразить богоносца как он есть.

Народничество облажалось и в теории, и на практике: мужики не желали слушать приезжавших к ним агитаторов, что у Тургенева в «Нови» изображено с редкой для этого автора убийственной иронией; а попытки молодежи опроститься и зажить коммуной почти неизбежно заканчивались борделем. Чехов с Буниным оказались правы, что богоносец и доказал очень скоро, зверствуя почем зря; ни Михайловский, ни Златовратский до этого не дожили.

II.

Но самое интересное - это эволюция народничества в ХХ веке, на очередном переломе от оттепели к застою, когда недовольство в обществе крепло, а разногласия насчет возможного выхода стали особенно разительными. С русской литературой советского периода случилась, вообще говоря, занятная вещь: из нее исчез народ как таковой, народ в своей традиционной социальной роли самого бедного. Ведь он как бы победил, да и богоносец из него, как выяснилось, никакой. Ниша народа оказалась свободна. И тем не менее, народничество в нашей позднесоветской литературе было, и не нужно принимать за него деревенскую прозу, которая - как мы уже писали в одном из недавних номеров «Русской жизни» - была не более чем антикультурным проектом, социальным реваншем консерваторов. Писатели-деревенщики меньше всего думали о деревне и знали ее плохо, допуская горы ляпов; зато они хорошо знали город и жарко ненавидели его. Кто же в шестидесятые-семидесятые писал о настоящем народе? Кто был этим народом, носителем тайных нравственных основ, совестью нации, солью земли?

Ответ очевиден: народом является тот, кто пишет народные песни. Думаю, это самое наглядное, простое и емкое определение, идеальный критерий, по которому легко выделить доминирующую прослойку в каждую отдельную эпоху. В пятидесятые-шестидесятые появился феномен Окуджавы, запели студенты, туристы, младшие научные сотрудники, поэты и военные; народом стала интеллигенция - самый униженный и угнетенный советский класс, да и не класс даже, а прослойка. Роль народнической прозы стала играть проза интеллигентская - сначала аксеновские «Коллеги», потом трифоновские московские повести, и Юрий Казаков, и Фазиль Искандер, и Андрей Битов, и многое множество совершенно забытых ныне авторов, составлявших так называемую «литературу горожан». Любопытно, что крупнейшие русские литераторы относились к народничеству скептически - и в девятнадцатом веке, и в двадцатом: Достоевский народникам не верил, считал, что они выдумали народ. В двадцатом столетии у Достоевского появилась буквальная реинкарнация - тоже крупный писатель, отсидевший в молодости, более убедительный в публицистике, нежели в прозе, хотя и в прозе достигающий отличных результатов. Вслед за Достоевским он видит в народе либо слепую, ведомую массу, либо отдельных юродивых со светлой душой, тех праведников, без которых не стоит село. У них даже бороды похожи. Надеюсь, вы узнали этого бывшего каторжника, Нобелевского лауреата за новые «Записки из мертвого дома», отличающегося интересом к пограничным, экстремальным ситуациям вроде смертельной болезни, а также нескрываемым и агрессивным славянофильством. Так вот, ни Достоевский, ни новая его инкарнация народников всерьез не принимают и в паллиативные меры не верят. Интеллигенция вызывает у Солженицына такой же скепсис, что и народ у Достоевского.

Но интеллигенцию уже не остановишь, ее уже очень много, она свято верит в свою способность просвещать, учить, выглядеть совестью нации. Она забита, у нее мало денег, она много работает; из ее среды уже начали выделяться куркули-кулаки (о чем написан трифоновский «Обмен» и отчасти вампиловская «Утиная охота»), но эти явления не мешают богоносности. Именно из среды интеллигенции должен выйти новый пророк, которого в начале ХХ века ожидали из среды крестьянской; отсюда - повышенный интерес эпохи русского модерна к сектам, к народной вере, - и особое, уважительное внимание прозаиков семидесятых к столь же сектантским по сути интеллигентским кружкам, в каждом из которых была своя хлыстовская богородица, иногда в брюках. Мамлеев - типичный народник, только вместо народа у него все те же горожане-эзотерики. И не зря Сергей Сельянов в «Духовом дне» назвал шестидесятников «сектой вроде пятидесятников»: «Серебряный голубь» - последний русский народнический роман, а в восьмидесятые его аналогом выступила, скажем, «Новая московская философия» Пьецуха. И не зря главный народник семидесятых, Юрий Трифонов, составивший наиболее убедительный и вместе с тем уважительный портрет интеллигенции эпохи застоя, так напряженно интересовался народничеством - и посвятил ему роман «Нетерпение».

И был, конечно, трезвый реалист, потому что человек из низов, не склонный к обольщениям, - все про эту интеллигенцию точно понимавший. Видевший, что ни за кем в этом прогнившем обществе нет правды. Он, как и Чехов, сочетал прозу с драматургией (правда, кинодраматургией - в соответствии с духом времени, - хотя написал и недурную комедию «Энергичные люди»). В маленьких рассказах он отважно разоблачал гипнозы нового народничества, трезво изображая разложение русской жизни на всех ее этажах, и прожил, как Чехов, очень мало. Чехов умер в 44, Шукшин - в 46.

Ну, а потом этот новый народ устроил свою революцию и очень быстро доказал, что никакой он не богоносец. Интеллигенция, очутившись у власти, вела себя ничуть не лучше, чем народ, разорявший храмы и свергавший памятники. Она скомпрометировала себя надолго - то-то о ней теперь и не пишут ничего. А если и пишут, то об интеллигенции переродившейся - как в двадцатые годы писали о красных директорах. Таких персонажей, из бывших интеллигентов, дорвавшихся до власти, у нас сегодня пруд пруди. И некоторые умудряются им умиляться.

III.

Каким окажется будущее русское народничество, расцвет которого придется на 50-70-е годы XXI века, можно только гадать. Осталось дождаться песенного творчества нового класса: когда этот класс запоет, можно будет с уверенностью утверждать, что это и есть народ. Новое народничество возникнет, как всегда, на волне разочарования новой оттепелью. У него будут чисто стилистические - и значит, самые непростительные - разногласия с дряхлеющей суверенной демократией и пережившей свой ХХ съезд «Единой России». Сильно подозреваю, что этим новым народом будут военные - самый угнетенный сегодня класс, в котором тоже прозревают верность нравственным началам. Стало быть, и следующую революцию тоже сделают они, и хорошо, что мы ее, наверное, не застанем.

Но сегодня народа нет. Он победил, переродился, выродился и перестал писать песни. Новый Олеша - Виктор Пелевин - пишет новую «Зависть», о зависти молодого люмпена к бывшему интеллектуалу, ныне вампиру. Засодимские и Златовратские - Трифонов, Казаков, - как всегда, не дожили. Впрочем, если бы и дожили - вряд ли согласились бы увидеть реальность как она есть. Народники - люди упертые.

* ОБРАЗЫ *

Евгения Пищикова

Теплота и свет: битва титанов

Периферийные литобъединения популярны как никогда

Заткни кадык онучею…

В уездном городе Буе в краеведческом музее под вечер зажигают лампы; уютом и покоем дышит вся экспозиционная обстановка. И чучело лося (самое крупное чучело в области), и купеческий интерьер XIX века, и кожанка ходока Налетова, в которой ворвался он в кабинет к Владимиру Ильичу Ленину с революционной просьбой: «Велите отгрузить Буйской республике оружия!» Ленин, согласно местной легенде, принял Налетова очень приветливо, но оружие посоветовал изыскать на месте… Светлана Смирнова, нешумный музейный подвижник, говорит прекрасные слова: «Это у нас резной буфет большевика Теленина с двойным дном. А это местный хорек, единственная жертва строительства Костромской АЭС».

Но что за праздничный шум слышится в том зале, где выставлен макет трона Тутанхамона, «сработанный» буйским мебельным гением Валерием Беловым?

По воскресеньям в музее собирается весь цвет городской интеллигенции - на еженедельное заседание литературного объединения «Буйские голоса». Кипит электрический самовар, рубиновые огни бродят в варенье. Председатель собрания - литератор Вячеслав Михайлович Дробышев - настолько похож на Познера, что не может отказаться от соблазна это обстоятельство обыграть. Часто повторяет: «Я своего двойника не перевариваю, телевизор пятничными вечерами не смотрю». Вот Дробышев собирается прочесть собственное стихотворение «Офицерская жена», где, конечно, будут рифмы «должна», «одна», «у окна» и «стакан вина». И Сергей Высоков - человек просвещенный, коллекционер (столь крупный, что известен и в Москве), безвозмездно отдавший все собранное в музей (восемь тысяч единиц хранения, и «таких икон, как у него, нет и в Ипатьевском монастыре»), мистик, сочиняющий таинственные «городские рассказы»… Короче, Сергей Высоков, конечно, усмехнется про себя, но стихи выслушает с приличествующим выражением лица. Дробышев - самая что ни есть городская элита, а вот Высоков Буем не оценен, числится чуть ли не в чудаках (и уж точно в умственных чужаках), но обоим трудно обойтись без еженедельных встреч.

А в городе Краснознаменске, в библиотеке, дамы подсаживаются ближе к печке. Здание старое, печка действующая, и заседания литературного клуба «Чистый родник» зимой славятся уютом необыкновенным. Подоконники украшены бумажным кружевом, выставка «Родимый край» оформлена с учетом всех требований, библиотекарь Вера Васильевна Широкая говорит: «Популярность ЛИТО во многом упирается в вопросы „прикаянности-неприкаянности“ и „успокоенности-неуспокоенности“ городской интеллигенции». Оп-па. Прямо скажем, Вера Васильевна производит на неподготовленного человека чрезвычайное впечатление. Ради такого рода впечатлений Агата Кристи создала свою последнюю героиню, третьего (после Пуаро и Марпл) великого детектива - мисс Силвер, даму недюжинного ума, внешне неотличимую от скромной эдвардианской гувернантки.

Библиотекарь Широкая тоже любит фраппировать публику. Платок на нашей Вере Васильевне вязаный, кружева на окнах бумажные, а Вера Васильевна говорит: «Интеллигенты, как грибы, размножаются спорами», или: «Периферийная поэтесса - совершенно не обязательно пьяная дама с облезлой собачкой. Вот у меня собачка здоровая и красивая», а то и: «Богатый человек служит переносчиком культуры, даже если сам некультурен - как крыса, которая переносит заразу, даже если сама не больна. Самый глупый богач все едино привезет с собой дизайнерские вещи, модные привычки и новые праздники». Или: «Как груба жизнь, как груба! Я всегда говорила, если тебя послали на три буквы, почему обязательно послали „на хуй“? Может быть, тебя послали к фее. Пошла ты, тетка, к фее!»

Вера Васильевна написала преинтересный фантастический рассказ («политический фельетон») под названием «Розовые каски» - о войсках российских мифотворцев, стоящих в предгорьях Кавказа и пытающихся возродить из старых легенд советско-романтический образ горца (кепка, блондинки, гвоздики, коньяк). А ее программные стихи полны прелести: «В лосинопетровской мытище, в краснознаменской глуши». Эта «мытища» мне, конечно, очень понравилась - но разве же только мне? Вы думаете, у Веры Васильевны в кружке мало народу? Библиотека лопается. Из Дубны к ней ездят.

Долгое время я считала себя крупным знатоком провинциальных поэтических объединений, давним собирателем стихотворных нелепостей - словом, старой кружковкой. Как многим неофитам языкового хаоса, мне казалось: чем больше смешных строчек я соберу, тем всем будет веселее. Разве что Диану Коденко я согласна была считать подругой по интересам: молодая поэтесса, старательница авторской песни Диана (прошедшая школу краснодарских и новочеркасских поэтических кружков) опубликовала в одной из южнорусских газет часть своей личной коллекции:

«Дай, обниму тебя, Жучка.

Морду целую твою.

Верная, милая сучка

Руку лизнула мою»;

«Иные в тюрьмах песни пишут

Огрызками карандашей,

Хотя душа на ладан дышит

И кровь сочится из ушей»;

«Заткни кадык онучею,

Не лай, как подворотник! -

Октавою могучею

Сказал один охотник».

Последняя цитата слишком хороша, чтобы быть правдой, как и всякая настоящая правда. Что же касается моего собрания, в нем лидерские места занимают самые простые строки. Поэзия должна быть грубовата. Вот, например, из «ветеранского» цикла:

«У солдата в штанах есть заветное место. / Это место солдату важнее всего. / Это место - карман. А в нем - фото невесты. / Что в далеких краях ожидает его».

Или из молодежной поэзии: «Мне восемнадцать исполнилось лет, / Тотчас без слов и придирок / Прокомпостирован мой билет / На восемнадцать дырок».

Уж я ли - думалось мне - не видала поэтических кружков? Неприкаянная дама, печальный чудак, бодрый умник - вот костяк всякого ЛИТО (Коломбина, Пьеро, Арлекин) - и так ли уж важно, какого качества пишутся стихи? Важно, что они вообще пишутся. Важна встреча, ожидание встречи, теплота.

Но я ошиблась. Типичные «периферийные литературные объединения» за последние год-два совершенно изменились. И, изменившись, они переживают сегодня пик популярности.

Свет и тепло

Дорога. Темнота. Затерянность. Сотня-другая километров темноты и тишины. Что там впереди? Тверь - в высокую духовность дверь. Мы торопимся посетить заседание тверского поэтического объединения «Роса», что собирается по вторникам в библиотеке имени Герцена. По бокам дороги - еловая тьма, полевая тоска, метельная поземка, сквозная автомобильная скука. Изредка мелькают вдоль дороги дощатые домики - скудная защита от лихой трассы, темной ноченьки. В ином оконце теплится огонек. Этот самый «теплящийся» огонек много лет и считался простейшей метафорой провинциального поэтического сборища; собрания уездных ли, губернских ли интеллигентов - это светлячок, очажок, островок культуры. «Очаговый характер культурного развития провинциальной России, - уютно пишет социолог Снегирева, - растет из такого феномена общественной жизни, как усадьба, исполняющего притягательную роль небольшого регионального центра, служащего соединительным мостом между культурой города и деревни, обслуживающего поэтическую функцию „присутствия одного времени в другом“».

А как тепло, нарядно принято называть ЛИТО! «Рассветная звонница», «Виктория», «Серебряная лира», «Чистый родник», «Близкие голоса», «Буйские голоса», «Зеленая лампа». «Зеленый шум», «Заря», «Гнездо», «Старица», «Горница», «Горлица». «Серебряное перышко», «Глубина», «Ивушка», «Иволга», «Струны души».

Теплые и светлые названия. Однако именно в последние годы стало очевидно, что «тепло» и «светло» - качества далеко не однородные. Литературные объединения как раз и разделились на те, что «свет» и те, что «тепло». Ох, какие это, оказывается, отличные друг от друга вещи! Многие думают, что мотыльки летят на свет. А они летят - на тепло.

Свет - это студенческие, молодежные, просвещенные, работоспособные, продуктивные литературные образования. Они высветляют путь, открывают дорогу, дают путевку в поэтическую жизнь. Да и просто - путевку в жизнь: опыт поэтической студии ныне приравнивается к опыту студии актерской - те же навыки, почти те же переживания. Это светлая, открытая, прозрачная школа стихосложения, со всеми новомодными выкрутасами: публичными турнирами, слэмами, поэбоксами (поэтическими «боксерскими» схватками), рейтингами, привычной для «детей интернета» мгновенной обратной связью, с атрофированной застенчивостью, с жестким хамством оценки всякого лирического текста. И никаких вам «воспаленных нервов творца» - бизонья шкура нарастает у этих творцов вместе с первыми робкими рифмованными опытами, выложенными в интернетовский дневничок.

Тепло - это традиционное ЛИТО. Это горизонтальная жизнь, ответ на свирепое городское равнодушие. В провинциальном городе человеку некуда пойти. Негде найти единомышленников. Поэтическое объединение - одно из тех мест, где всегда приветят. Теплится огонек. Хочется укрыться, угреться. Найти близких, родных людей - которые не обидят. Разница между «старым» и «новым» поэтическим кружком - это разница между убежищем и ристалищем.

Жжение души, или Тверской феномен

С тверским литературным объединением «Роса» мы познакомились в неудачный денек: руководитель клуба Александр Владимирович Демченко на заседание не явился. По личным причинам. На прошлой неделе Демченко проиграл поэтическую дуэль. Проводился турнир в той же «Тверской Горнице», где обычно заседает объединение. Это нарядное помещение, убранное в этнографическом стиле, но в данном случае родные стены не помогли - победила молодая поэтесса Диана Мун из студии Тверского университета. Так что «Роса» - типичнейшая «теплая» студия, с тринадцатилетней историей, со своими чудаками - прикоснулась к новому. Испила из громокипящего кубка тверской поэзии.

А кубок поистине громокипит. Одних молодежных поэтических студий в Тверской области не менее десятка.

Татьяна Ивановна Лобачева, старший библиотекарь Тверской областной библиотеки им. А.М. Горького, считается в городе главным знатоком «действующей» поэзии. Она перечисляет самые громкие поэтические объединения:

- «Рассветная звонница» в нашей библиотеке - одно из самых сильных. Руководитель - Евгений Игнатьевич Сигарев, член правления Союза писателей. Евгений Игнатьевич добился учреждения молодежно-поэтической премии Тверского отделения Союза писателей «Родник». Проводится и другая важная работа: почти у всех студийцев уже вышли сборники. На базе Медицинской академии есть прекрасный поэтический клуб «Голоса». Руководитель - Максим Страхов, в недавнем прошлом студент, ныне преподаватель. Именно у Страхова занимается Виктор Кмедь - по общему мнению, один из самых перспективных молодых поэтов поколения. «Иволга» - это университетское литературное объединение на базе филфака. Там руководитель - кандидат искусствоведения Владимир Николаевич Бобковский. И можно ли не упомянуть о ежегодных Каблуковских чтениях? Каблуково - это село близ Твери, где в средней школе директорствует Владимир Ильич Львов, популярный тверской поэт: он поэтические посиделки в своем гостеприимном деревенском доме умудрился сделать важным губернским мероприятием! Приезжают к нему двести поэтов, триста гостей! «Каблуковская радуга» - это теперь и чтения, и конкурс, и альманах! Выдаются премии и дипломы, имеется жюри, а в этом году свою премию вручал губернатор области Зеленин! Кстати, студия «Роса» (вы ведь именно ее посетили?) наименее интересна.

- Татьяна Ивановна, - спросила я, - а не кажется ли вам, что в таком подъеме интереса к поэзии есть нечто особенное для провинциального города?

- Я работаю в библиотеке тридцать два года, - помедлив, ответила Лобачева. - Конечно, мне приятно думать, что в этом «подъеме интереса» есть и наши заслуги. Библиотеки - своеобразные культурные центры во всяком почти провинциальном центре. Мы привечаем, холим и лелеем всякого творческого человека. Но действительно, нынешний интерес к поэзии - один из самых заметных. Что ж, это не впервые: интерес к стихам возникает всякий раз, когда молодежь не находит чего-то важного для самореализации в других областях.

«Молодой провинциальный поэт» - действительно, интересный психологический тип. В прошлом - штафирка, пиджак, сохраняющий по отношению к жизни гигиеническую дистанцию. Если речь идет «о ней» - то она, конечно «училась на филфаке, сдувала с фолиантов пыль»… Провинциальный поэт - маленький человек с необеспеченными амбициями. Амбиции не обеспечены оттого, что довольно высоки. Наш герой - не русский Чаплин, не неудачник, не чудак. Он благополучный юноша. И если власть более или менее научилась справляться с голодными бунтами, ей придется сообразить, что бывают сытые бунты. Это предельное недовольство молодых людей, которые достигли пусть совсем немногого, но перед которыми не стоят вопросы пропитания. Зато стоят вопросы абсолютной невостребованности их потенциала. Эти люди готовы исповедовать здоровый национальный эгоизм, жаждали бы (будь на то условия) гражданской деятельности. Ну, не в «нашисты» же идти… Амбициозные молодые люди уходят в поэзию. Действительно - не в первый раз.

Поэтические разговоры

Поэты не склонны отзываться друг о друге хорошо. Творец живет ради красного словца; доброе же слово - роскошь непозволительная! Что ж тут остается делать случайному наблюдателю-журналисту - ну, не ссорить же людей… Поэтому позвольте вместо трансляции заседания клуба «Роса» набросать фантазийную сценку.

Поэтесса: Как же мне надоела эта «Рассветная задница»! Правда же, что «Рассветную звонницу» все называют «Рассветной задницей»? А Сигареву сто лет в среду, он пограничник, рифмует патриотические стихи со скоростью автоматной очереди и покупает своих кружковцев надеждой на премию.

Поэт: О да, о да! А правда, что в Тверской области - 386 непрофессиональных поэтов, самодеятельно пишущих людей, а членов Союза писателей - три тысячи?

Поэтесса: Увы, правда!

Поэт: Детка, а я слышал, как поэтесса Ольга Сергеева (кажется, она подписывается Сергеева-Аполлонова из соображений исключительной красивости, или ОСА) читала что-то невыносимо-высокое: «О, не фальшивь, тебя я умоляю. Молчи и слушай. И душа проснется!» Ты знаешь, я написал на нее эпиграмму: «Оса. Как жаль, что не пчела: ужалила бы раз - и умерла».

Поэтесса: А тебе не кажется, что наша Дама в сиреневом похожа на Раневскую? Смеется басом: хю-хю-хю, радуется собственным стихам, читает их довольным контральто: «Мы лучше как один умрем, и в рай нагрянем косяком»?

Поэт: А разве не хороши ее стихи «Поэты гонят самогон»?

Поэтесса: Хороши. А ты знаешь, на Каблуковских чтениях поэтесса Анна Кулакова проводила мастер-класс и до слез довела своих учеников, а сама двух слов толком срифмовать не может.

Поэт: А ты на Каблуковских чтениях заняла, кажется, тридцатое место? Чего же ты боишься?

Поэтесса: Я боюсь этого интернетовского свинства, этих бессмысленных отзывов, этого чрезмерного внимания, этой бессмысленной любви.

Поэт: Не понял?

Поэтесса: Я боюсь равнодушия.

Тверская горница

Владимир Анатольевич Адрианов, один из старейших членов поэтического объединения «Роса», смотрит на своих соклубниц с немалым скепсисом.

Владимир Анатольевич знает, что могут дать стихи: «Мой приход сюда, - говорит он, - связан с гибелью дочери. Жена-библиотекарь замкнулась - книги, телевизор, узкий круг подруг. А меня успела вытолкнуть сюда. Стихи помогают при любых обстоятельствах: в лагерях поэты выживали почти так же успешно, как „религиозники“, не считая, конечно, Мандельштама. Иногда мне кажется, что я не сам пишу, что мне помогают. Стихи вообще мне помогают».

Владимир Анатольевич поднимает важнейшую тему. Тему терапевтического воздействия «небольших» стихов и губительного действия - «больших».

Большие поэты чувствуют, что стихи, приходящие к ним, их же и разрушают: «Пробочка над крепким йодом, как ты быстро перетлела. Так же и душа незримо жжет и разрушает тело». А «обыденные» стихи, напротив, абсорбируют внутреннюю жизнь. Помогают, лечат, преобразуют жидкость несчастья в ласковый гель. «Маленькие стихи» и «большие стихи» коммуницируют друг с другом как лекарство и передоз.

Очевидно, механизмы поступления в свет «плохих» и «хороших» стихов - это два совершенно разных движения. Одно - здоровое, второе - нет. Плохие стихи полезны, хорошие вредны.

Поэтому никогда не победит прозрачная, гламурная, «светлая» поэтическая студия - ведь она априори предназначена для здоровых плохих стихов. А вот в теплой, старомодной, даже затхлой - еще можно на что-то надеяться.

Дмитрий Данилов

Мэйн стрит

Тихая жизнь знаменитого поселка

Прямая, довольно длинная (километра два) улица. От пункта А (автостанция) до пункта Б (музей Ивана Сусанина). Главная и чуть ли не единственная улица поселка городского типа Сусанино Костромской области.

Есть, конечно, и другие улицы, отходящие в обе стороны от главной. Но они больше напоминают просто проходы и проезды между домами, чем улицы.

Тротуар (полоса утоптанной земли) - только с одной стороны главной улицы. С другой стороны тротуара нет, вдоль асфальтовой дороги лежат комья глины. Вообще, здесь много глины. Она валяется тут и там здоровенными комьями. Сейчас сильный мороз, и глина замерзла, а вот осенью и весной, наверное, грязь непролазная.

Главная улица по сторонам уставлена некоторым количеством жилых домов, учреждений и зданий неясного производственного назначения. Зданий выше трехэтажных я не заметил. Две церкви: одна поменьше, действующая, другая - большая, видно отовсюду, недействующая. В ней находится музей Ивана Сусанина. Трогательный стадиончик - кочковатое футбольное поле с остатками пожухлой травы, неровное, с заметным уклоном, деревянные скамейки по бокам, полуразрушенная деревянная раздевалка. На ограде стадиона висит таблица розыгрыша первенства Костромской области по футболу. Из таблицы следует, что команда «Сусанино» заняла в чемпионате второе место, лишь на несколько очков отстав от победителя - «Костромы».

Ни на одном доме нет таблички с названием главной улицы. Может быть, она вовсе никак не называется, просто Главная улица, Main Street, как в небольших американских городках.

Маленький, тихий, ультрапровинциальный райцентр. При этом Сусанино - поселок знаменитый. И не только уроженцем здешних мест Сусаниным, но еще шапками, грачами и, отчасти, сыром.

Сусанин Я прошел всю главную улицу и пришел к церкви, вернее, к музею Сусанина. У музея главная улица заканчивается, и вообще поселок заканчивается, дальше дороги нет. Дальше природа: леса, болота. Что в какой-то степени символично. Куда завел ты нас, Сусанин?

В музее, кроме смотрительницы и охранника, никого не было. Смотрительница сказала, что она не экскурсовод, но все же постарается что-нибудь рассказать. После чего провела высокопрофессиональную экскурсию по музею, бегло называя даты, имена, географические названия и исторические подробности. Видно было, что человек знает материал назубок. Если таковы смотрительницы, то каковы же тогда экскурсоводы?

Сказать, что музей Ивана Сусанина поражает воображение посетителя, было бы преувеличением. Довольно-таки обычный музей. Предметы старины, документы. Оружие, кольчуги. Боевые топорики. Это все, спрашиваю, аутентичное? XVII век? Да нет, что вы, какой там семнадцатый век. Новодел, конечно. Летописная книга о Смутном времени - муляж. Но есть и не новодел и не муляж. Сабля польского воина сусанинских времен - подлинная. Найдена при разборе какой-то печи. Одно из доказательств исторической достоверности подвига Сусанина.

Крестьянская одежда того времени - бедная, убогая. Жалованная грамота царя Михаила Феодоровича зятю Ивана Сусанина Богдану Сабинину и его потомкам на освобождение от податей. Судя по всему, копия. Фотографии потомков Сусанина (одна из ветвей рода прослеживается до сего дня). Свидетельства об аналогичных подвигах времен Гражданской и Великой Отечественной войн. Документы, имеющие отношение к опере Глинки «Жизнь за царя». Музыкальная шкатулка, воспроизводящая одну из мелодий оперы. Смотрительница завела шкатулку, и из нее полились звуки, не слишком ласкающие слух.

Отдельный стенд посвящен Осипу Ивановичу Комиссарову, уроженцу села Молвитино (так раньше назывался поселок Сусанино), крестьянину, шившему шапки и торговавшему ими в Петербурге. В 1866 году Комиссаров, торговавший шапками в Петербурге, спас от покушения Александра II. Он ударил под руку террориста Каракозова, целившегося в монарха. В результате Каракозов промахнулся и вскоре был повешен, а Комиссарову были дарованы потомственное дворянство и имение в Полтавской губернии.

Целых два спасителя русских монархов на одно костромское село. Высокая, однако, плотность.

В завершение экспозиции - большой бюст Ивана Сусанина работы скульптора Лавинского. Сусанин изображен в виде величественного дядьки с огромной бородой, довольно сильно похожего на Льва Толстого.

Вот, собственно, и все. Небольшой совсем музей.

А ведь есть довольно распространенное мнение, что на самом деле никакого Ивана Сусанина не было. А если был, то никакого подвига не совершал. И никаких поляков в этих краях не было. Ничего, ничего не было. Забудьте.

Осмотрев экспозицию музея Сусанина, я как-то особенно остро почувствовал, насколько омерзительно вот это «восстановление исторической правды» в сторону ее, правды, ухудшения. Когда доказывается, что нечто великое, во что верили люди, на самом деле просто выдумка, пшик, пустой звук. Не было достижения, не было подвига, не было изобретения, не было путешествия, не было открытия, не было мужества и высоты духа, а были и будут лишь человеческая низость, эгоизм и прагматизм.

Собственно, какая разница, был в истории подвиг Ивана Сусанина или не был? Если даже это и миф, то миф правильный и полезный для национального сознания, а это гораздо важнее, чем «историческая достоверность». Если подвига Сусанина не было, то его нужно было придумать, и очень хорошо, что придумали (если придумали).

Смотрительница сказала, что если есть транспорт, можно съездить на гигантское болото (очень много сотен гектаров), куда Иван Сусанин завел поляков. Транспорта у меня, увы, не было.

Шапки Рядом с церковью-музеем - флигелек, где располагается краеведческий мини-музей. Экспозиция совсем крошечная - небольшая комнатка. Экскурсию проводит другая женщина, тоже не экскурсовод, а смотритель.

Центральное место в экспозиции занимают шапки. Молвитино было крупным центром шапочного производства, известным по всей России. Стенд с шапками. Круглые такие, довольно странные по нынешним временам. Некоторые - меховые, некоторые - непонятно из какого материала. Фотография А. И. Чичагова, главного молвитинского шапочного промышленника. Аскетичное, худое лицо, большая борода, горящие фанатическим огнем глаза. Рядом - нарисованная от руки схема географического распространения чичаговских шапок. В центре - красный кружок, изображающий село Молвитино, и во все стороны стрелки - Петербург, Варшава, Москва, Нижний Новгород, Кавказ, Турция. На Чичагова работало 12 мастеров, 6 мастериц и 50 надомников. Опытный мастер зарабатывал до 160 рублей в год, то есть чуть больше тринадцати в месяц. Негусто. Эксплуатация человека человеком. Шапки стоили от 5 до 25 рублей, картузы - от 15 копеек до 1 рубля.

Уже к середине XIX века сельским хозяйством ни один молвитинец не занимался, так исторически сложилось. Все зарабатывали ремеслами или отхожим промыслом. Село было довольно большое и богатое. Быт у многих селян был отчасти городской. Среди музейных экспонатов - наряд молвитинской модницы начала XX века - цветастое платье и маленькие ботиночки на шнуровке. Рядом другой предмет тогдашней роскоши - граммофон. Как и в случае с музыкальной шкатулкой, смотрительница продемонстрировала возможности устройства - звук, надо сказать, тошнотворный. Даже хуже, чем у шкатулки.

В центре села красовалась гостиница «Париж» - большое добротное двухэтажное здание, первый этаж каменный, второй деревянный. Сейчас этого дома нет, осталась только музейная фотография.

Еще какие-то предметы быта: лапти, туесочки, полотенца, маслобойка, кувшин для свекольного(!) кваса, еще что-то. Поговорил со смотрительницей, расспросил про, так сказать, сегодняшний день. Современная экономика Сусанино стоит на трех китах: швейном производстве, маслосыродельном заводе и птицефабрике. Последняя особенно преуспевает. Все это было приватизировано в 90-е годы местными крошечными олигархами. Швейная фабрика - наследница старого шапочного производства. Сейчас сусанинские швейники с шапок переориентировались на пошив военной формы по госзаказу. Сыродельный завод тоже работает довольно бойко, спрос на местный сыр устойчиво высок. Сельское хозяйство в полном упадке, хотя при советской власти в районе было много крупных хозяйств. Сейчас все разрушено, ничего не осталось. Ничего, ничегошеньки. При этом, когда я спросил, откуда поступает молоко на сыродельный завод, выяснилось, что из местных хозяйств, коих вокруг, оказывается, немало. Противоречивая информация. Ну да музейная тетенька не районный отдел статистики. По оценкам смотрительницы, живут сусанинцы в целом «неплохо». Жить можно, в общем. Хотя молодежь из поселка уезжает. Жилье новое не строится в принципе. А рабочие места хоть и есть, но они, в основном, для женщин, а молодому мужику развернуться особо негде. Разве что скоро должны открыть цех по производству тротуарной плитки - появится примерно сорок новых рабочих мест.

При этом молодежи на главной улице довольно много. Она, сусанинская молодежь, ходит туда-сюда поодиночке и небольшими гопническими на вид стайками, впрочем, довольно мирными. У большинства молодых людей на головах очень маленькие, откровенно не по размеру, шерстяные шапочки, лихо торчащие на макушках нелепыми колпачками. Непонятно, как они удерживаются на вершинах голов - может быть, сусанинские парни прикрепляют их к волосам специальными прищепочками, как религиозные евреи, или приклеивают, трудно сказать.

Прошел по главной улице в обратном направлении, от музея до автостанции. Несколько раз пытался отклониться от прямого пути, сворачивал в боковые проулки и каждый раз обнаруживал вокруг себя очень мало организованную реальность, нечто такое, что нельзя назвать каким-то определенным словом, то есть это не улица, не переулок, не двор, не площадь и не площадка, а непонятно что. И, в очередной раз обозрев это неизвестно что, я опять возвращался на главную улицу.

Меня обогнали два молодых человека, совершенно одинаково одетых. Не похоже, не однотипно, а в буквальном смысле совершенно одинаково. Одинаковые черные куртки, одинаковые синие джинсы, одинаковые круглые черные шапки и одинаковая же черная обувь. Эта одинаковость очень бросалась в глаза. И роста они были одинакового, и телосложения. Может быть, это были близнецы, кто знает.

Ни одного предприятия общественного питания, ни кафешки, ни даже захудалой столовки. Вообще нет ничего такого. Видно, не нужно это сусанинцам. Поесть можно дома или в фабричной столовой, количество приезжих стремится к нулю (хотя в музей Сусанина довольно часто приезжают туристические группы, в том числе иностранные).

Зато очень много магазинчиков, в основном продовольственных. Просто на каждом шагу. Магазинчики очень маленькие. Зашел погреться в «Олежкин магазин». Это, наверное, уменьшительное от Олега. Две бабульки обсуждают друг с другом и с продавщицей повышение цены на какой-то продукт с восьми до восьми с половиной рублей. Одна из бабулек долго называет продавщице список покупаемых продуктов, продавщица все это долго взвешивает, упаковывает и наконец называет общую сумму - двадцать восемь рублей шестьдесят копеек.

Зашел в магазин, принадлежащий ООО «Сыродел». Чтобы войти в дверь, надо согнуться в три погибели. Спросил: это у вас местный сыр, сусанинский, да, ответила продавщица и даже как-то засветилась от гордости, конечно, наш сыр, наш, вот, пожалуйста, покупайте, вот еще масло, сметана есть, все наше, все свежее, берите, спасибо, я только сыра взял бы, граммов триста, конечно, возьмите, давайте я вам взвешу, тут триста пятьдесят получилось, ничего, нормально, оставьте, вот, спасибо, надо ведь ваш сыр попробовать, конечно, попробуйте, как же, побывать в Сусанино и не попробовать наш сыр, а вы сами откуда будете, из Москвы, ну, приезжайте еще, приходите к нам, милости просим, да, конечно, обязательно.

А ведь не приеду. И не зайду. Никогда. Если только жизненные обстоятельства вдруг не сложатся причудливым образом.

На двери магазина «Чайка» объявление: «В продаже имеются воздушные шары и наклейки на свадебные автомобили». Хотел зайти и полюбоваться свадебными наклейками, но стало как-то неловко, и не стал заходить.

Грачи. Имеются в виду грачи, которые «прилетели». На знаменитой картине знаменитого художника-передвижника Саврасова изображено село Молвитино. В центре композиции церковь с шатровой колокольней, в этой церкви сейчас музей Сусанина. Действительно, знаменитый на всю Россию поселок: его унылый, но бесконечно родной пейзаж знаком любому человеку, окончившему советскую среднюю школу. Только не очень понятно, где Саврасов нашел такую точку для обозрения пейзажа, вокруг не наблюдается никаких возвышенных мест. Загадка.

Вот и автостанция. В зале ожидания довольно холодно, но в целом терпимо. На скамейке - несколько подростков. Они ржут, матерятся, вообще всячески шумят, но все это как-то спокойно и неагрессивно. То и дело достают мобильные телефоны и врубают на полную мощность отвратительные песни криминального содержания. Сидеть, читать книжку, ждать. До костромского автобуса полтора часа.

P. S. Вернулся в Москву, попробовал сусанинский сыр. Отличный.

Наталья Толстая

Поверхность равнинная, производство мясо-молочное

Наступление немецких туристов

Прошлым летом я взяла халтуру - поездку с немецкими туристами. Сели в автобус в центре Петербурга и в хорошем настроении, с ветерком покатили по маршруту Питер - Новгород - Псков - Питер. Гид-переводчик смотрит на родную природу, на города и села, на жителей по-другому - их, иностранцев, глазами.

Мои немцы успели провести в Питере три дня. Как и все, кто не слепой, они были потрясены красотой города. Кто восхищался ампиром, кто югенд-стилем. Их восторги я принимала как должное. Сама обмираю каждый раз, как из-за поворота с Невского открывается Дворцовая площадь.

В Новгород выехали рано. Пока ехали по Московскому проспекту, я рассказывала туристам про сталинские дома: кто в них живет и почему. Проехали парк Победы, монумент защитникам города. Я оглянулась. Почти все туристы спали, только один старик проверял меня по путеводителю. На выезде из города, как всегда, огромная пробка. Пока доехали до Ям-Ижоры, народ проснулся. Но лучше бы он не просыпался. Здесь по программе первая остановка - размять ноги.

Туристы вышли из автобуса. Непролазная грязь. В лужах плавают арбузные корки и давленые помидоры. Мазут, нечистоты лежат прямо на шоссе. Хотя вдали угадывается нужник-скворечник. Но кто же туда пойдет? Тот, у кого развито воображение, туда не сунется.

Сели в автобус и начали обсуждать увиденное: - Почему такая грязь? - Где урны для мусора? - Неужели в Ям-Ижоре нет движения «зеленых»? - Нету, - говорю, - тут «зеленых». Может быть, встретим их дальше по маршруту.

Дорога до Новгорода унылая, не на что смотреть. Вот прошла старуха с ведрами на коромыслах. - А что, тут нет водопровода? - Почему? Есть. Эта женщина - участница фольклорного ансамбля, репетирует сцену «У колодца».

- Почему не видно машин у домов? Как же крестьяне добираются до магазинов, театров? - У них подземные гаражи. Прямо под избами. - Расскажите про сельское хозяйство. Что тут выращивают?

Перед поездкой я читала в энциклопедии про Новогородскую область: «Поверхность равнинная. Мясо-молочное производство». (Святые угодники! На всем пути нам встретились три коровы и десяток разрушенных скотных дворов: стекла выбиты, двери унесены, и давно обвалилась крыша). «Новгородская область в 1967 году награждена орденом Ленина».

Дорога Новгород - Псков всего-то двести километров. Но мы добирались до Пскова пять часов. Выбоины, ухабы, а то и вовсе - асфальт кончался, и начиналась проселочная дорога. И машин почти нет. Глубинка.

- А когда будет «остановка для посещения туалета»? В автобусе туалет, само собой, не работает. Пришлось сказать правду: туалетов по пути не будет. Остановимся, где лес погуще, и… Но леса по пути так и не встретилось. Одни болота. Ничего, дело житейское. Приспособились, отринув стыд.

Сверкнула на солнце река Шелонь. И мы увидели на берегу большую деревню. - Давайте остановимся! Русская деревня! Сколько читали о ней…

Въехали в деревню. Из окошек на нас смотрели лица кавказской национальности, но никто не вышел на крыльцо. Вдруг будто из-под земли появился мужчина. Лет сорока - сорока пяти, русский, мятый, с добродушной улыбкой. Немцы уставились на мужчину. - Дайте что-нибудь, а? Соберите мне деньжат. Выпить надо, поправиться.

Я подошла к гражданину. - Товарищ, не надо попрошайничать. Некрасиво. Вы - молодой, крепкий. Не инвалид… Иностранцы ни с того, ни с сего денег не дают. Не позорьтесь, пожалуйста.

Мужчина сел на землю прямо перед автобусом. Мы решили не обращать на него внимания. Немцы вынули пакеты с едой и баночное пиво «Невское», это был сухой паек, который нам утром выдали в гостинице.

Став в кружок и греясь на солнышке, туристы принялись завтракать. Мужчина встал и протянул грязную руку. - Если денег жалко, так угостите. Вон и пиво у вас есть.

Не отстанет, подумала я. - Значит, так. Если вы, товарищ, исчезнете, то вот вам мое пиво и мои бутерброды. Договорились?

Мужчина взял мой паек, отошел в сторону и опять сел на землю. - Через четверть часа отъезжаем! - объявила я.

На другой стороне дороги обнаружилось кладбище и часовня со сбитым крестом. Из окна часовни вылетела ворона и села на дерево. Все могилы заросли высокой травой. На могильных камнях - битое стекло.

«Заслуженный учитель Никитин Ю. А. Род. 1900, умер в 1959 году». «Юный партизан Коля Клименко. Геройски погиб в 1942 году».

Я повернулась и пошла прочь. Гражданин-попрошайка опять клянчил деньги у немцев. Когда мы тронулись в путь, он разъярился, метнул кирпичом в автобус и крикнул: - Фашисты недобитые!

Среди туристов была компания любителей русской старины. Когда мы приехали в Псков, они стали меня просить: - Давайте пойдем в Мирожский монастырь, там уникальный, древнейший собор.

Посещения Мирожского монастыря в программе не было. Туристов туда не водят. Я, признаться, и не слыхала про этот монастырь. За небольшую плату ворота древнейшего монастыря нам открыли. Боже мой, Спасо-Преображенский собор основан в двенадцатом веке! И почти все фрески сохранились. Собор не отапливается, - денег нет. Тишина и безмолвие. Три монаха прошли мимо, не глядя на нас. Главная аллея привела к одноэтажному голубому домику. Мы уже знали, что тут живет и работает отец Иосиф. Его предупредили, чтобы он нас принял. - Проходите, пожалуйста. Вот тут я сплю, а тут пишу иконы.

В спальне стояла видавшая виды железная кровать, на ней подушка без наволочки и одеяло с большой дырой. На столике у окна - полбуханки черного хлеба, кружка с водой и луковица. - Скоро обедать буду, - улыбнулся отец Иосиф.

В мастерской мы увидели доски, заготовки икон, лаки, бутылки с олифой. Иосиф копировал Владимирскую Богоматерь, уже были готовы наследник Алексей с нимбом и саблей в руке, ветхозаветная Троица. Копии были, прямо скажем, плоховаты. Немцев растрогала аскетическая обстановка и благородный труд старика. - Спросите господина монаха, не продаст ли он нам иконы? Две, три, десять. Мы купим - на память. - Отец Иосиф, - я почему-то понизила голос, - не продадите ли нашим гостям иконы? А вы новые нарисуете. - Что вы, нам это запрещено.

Я продолжала искушать старика. - Никто ведь не узнает. Мы сейчас уедем, а вы заработаете. Монах заколебался. Но дьявол на этот раз победил. - Ладно, продам. - А сколько вы хотите за икону? Вот за эту, маленькую. Иосиф пожевал губами. - Пятьсот евро - нормально будет?

Я обомлела. - Отец Иосиф, что вы! Таких цен не бывает. Максимум, что дадут, это долларов десять - пятнадцать.

Старик вздохнул. - Нет так нет. Тут торг неуместен. - Что он говорит? - дергали меня немцы. - Он говорит, что торговать начальство не разрешает. Они ведь живут по уставу. - А можно просто оставить ему деньги на краски, кисти? - Конечно, оставьте. Вот тут у него тазик пустой стоит. Кладите сюда.

Мы попрощались и ушли. Тихий молодой монах выпустил нас обратно, в мирскую жизнь, и тяжелые ворота закрылись за нами на большой засов.

Вернувшись домой, я снова раскрыла Большой энциклопедический словарь. «Псковская обл. Поверхность равнинная. Молочно-мясное жив-ство. Выращивают картофель и овощи. Награждена орд. Ленина в 1967 г.»

Захар Прилепин

Пацанский рассказ

Как Дубчик и Колек покупали машину

Братик пришел из тюрьмы и взялся за ум.

- Мама, - говорит. - Я взялся за ум. Дай пять тысяч рублей.

Мать перекрестилась и выдала деньги, с терпкой надеждой глядя братику в глаза.

Братика звали Колек, а друг его был Дубчик.

Дубчику от папаши достался гараж. Дождавшись моего братика из тюрьмы, Дубчик предложил ему завязать с прошлым, устроить в гараже автомастерскую, тем и питаться.

Братик, в отличие от меня, умел делать руками все. Правда, последние семь лет он использовал руки для того, чтобы взламывать двери и готовить наркоту. Но предложение Дубчика ему понравилось, и парни стали думать, с чего начать. Решили купить убитое авто и сделать из него достойный тихоход.

Авто обнаружилось в нашей недалекой деревне - всеми боками пострадавшая белая «копейка», в грязных внутренностях которой отсутствовала половина тяжелых железных деталей. При этом «копейка» еще умела передвигаться, но уже не умела тормозить. Педаль тормоза болталась, как сандалия на ноге алкоголика.

Рычаг скоростей работал, но был удивительным способом обломан прямо посередине, и отныне представлял собой острый штырь.

Братик рассмотрел машину, открыл капот, присвистнул и спросил у хозяина, сколько тот хочет за свою красавицу.

- Десять, - сдавленно сказал хозяин, молодой парень с редкими волосами и частыми родинками на припухшем белом лице.

- Подумай еще несколько секунд и скажи что-нибудь другое, - попросил брат.

- Девять, - сказал хозяин.

- Не, мы так долго будем разговаривать. Короче, пять, и завтра деньги.

Хозяин кивнул припухшим белым лицом и спросил шепотом, даже не раскрыв, а как бы надув глаза:

- На дело машину берете? Кинете ее, поди, сразу.

Вид у небритого братика располагал к такому ходу мыслей. Братик засмеялся, подмигнул пухлому хозяину и пошлепал.

Дома сразу отправился к мамке за деньгами. У Дубчика тоже мамка была, но денег у нее не водилось никогда.

Мамка отдала деньги и долго вздыхала потом на кухне.

- Поехали в деревню за машиной? - позвал братик меня. - Проветримся.

Пока братик сидел свои шесть лет, которые ему скостили ровно вполовину за хорошее поведение и мамкины дары, Дубчик прикупил себе крохотную машинку иностранного производства. Ездила она резво, к тому же была полноприводной. Мы уселись в нее и закурили все трое сразу. Машина набрала скорость, и салон выветрило.

У Дубчика было приподнятое настроение, с пацанским изяществом он переключал рычаг скоростей и цепко вертел «баранку».

На улице стоял вялый, словно похмельный, еле теплый август. Девушки спешили погреться на солнышке последней в этом году наготой.

Дубчик очень любил женщин, мы это знали.

- Пасите, какая тварь! - кричал он восхищенно и нежно, крутя головой. - Гляньте, как она идет! - оставив без внимания дорогу, Дубчик повернул голову, насколько позволяли шейные позвонки.

- Дуб, смотри вперед, достал уже! - ругался братик.

- Ладно, не ссы, - весело отругивался Дубчик и спустя секунду вновь счастливо вопил: - Колек, я тормозну! Ты смотри, они готовы уже. Я тебе клянусь, они дадут прямо в машине, только в парк заедем!

Дубчик уже мигал поворотником, намереваясь припарковаться на автобусной остановке, где сияли глупыми глазами две разукрашенные школьницы.

- Дуб, ты сдурел, что ли? - злобился братик, хотя я-то знал, что внутренне он очень потешается.

Дубчик переключал поворотник, мы снова выворачивали на свою полосу, девочки печально смотрели нам вслед.

- На хер тебе нужны эти ссыкухи? - продолжал хрипло шуметь братик. - Мы тачку будем покупать, Дуб, или что?

- Все, еду, еду, хорош орать, - отругивался Дубчик, все еще косясь в зеркало заднего вида, по этой причине едва не въехав в зад иномарки, резко ставшей на мигающем желтом. Дубчик быстро сообразил, что делать, вылетел на встречную полосу, обогнул, жутко матерясь, иномарку, и полетел дальше.

- На мигающий встал, даун! - орал Дубчик. - Он что, светофора никогда не видел?

Происшествие его немного отвлекло, и минуту он сосредоточенно курил. Братик включил радио и быстро нашел «Владимирский централ» или что-то подобное.

До деревни было километров тридцать по трассе. В отсутствие девушек Дубчик разглядывал машины, одновременно беззлобно ругая всех, кто попадался нам на пути.

- Куда тащишься, дымоход! - материл он фуру. - Пасите, как едет! Тридцать кэмэ, не больше! Это куда он так доберется? Путевку на полгода ему выписывают, прикинь, Колек? Как вокруг света. «Я в Рязань еду, прощай, жена, свидимся нескоро», - изобразил Дубчик водителя фуры. - А ты куда пылишь, телега? - здесь он выруливал за двойную сплошную и оставлял позади машину российского производства, не забыв иронично взглянуть на водителя.

Впрочем, тех, кто обгонял его, Дубчик не материл, а печально смотрел вслед - это были очень дорогие машины.

- Пасите, плечевые! - зачарованно сказал Дубчик - на обочине, будто равнодушные ко всему, стояли две девушки, юбочки в полторы октавы, если мерить пальцами на пианино.

- Ага, давай, спустим пять штук, - сказал братик.

- Я бы спустил, - грустно и, кажется, не о том ответил Дубчик. Он сбросил скорость и метров пятьдесят двигался медленно, склонив потяжелевшую голову, глядя на плечевых восхищенными глазами, разве что не облизываясь. - Колек, может покалякаем с ними? - попросил он голосом, лишенным всякой надежды.

- В другой раз, Дубчик, - отозвался братик. - Дави уже на педаль, так и будешь на нейтралке до самой деревни катиться?

Раздосадованный Дубчик двинул рычагом, дал по газам, и вскоре разогнался под сто пятьдесят.

Мы пролетели поворот на проселочную, сдали задом по обочине и покатили по колдобинам в деревню.

- Ага, мы почти уже дома… Сюда, Дубчик, налево, - показывал братик.

Дубчик озадаченно разглядывал окрестности. Деревня кривилась заборами, цвела лопухами, размахивала вывешенным на веревки бельем.

- А что, тут телок нет совсем? - спросил Дубчик.

- Порезали всех, - ответил братик. - В смысле? - На зиму коров оставляют, телок режут по осени, продают.

- Да пошел ты.

- Тормози, приехали. Вон стоит наша красотка. Запомни, Дубчик, эту минуту. Так начинался большой бизнес, сделавший нас самыми богатыми людьми в городе.

Белолобый, в обильных родинках продавец для такого важного случая принарядился и вышел из дома в пиджаке, который, видимо, надевал последний раз на выпускном. На ногах, впрочем, были калоши.

Братик воззрился на продавца иронично и глазами перебегал с одной родинки на другую, словно пересчитывая их. Казалось, что от волнения у продавца появилось на лице несколько новых родинок.

- Эко тебя… вызвездило, - сказал братик.

- А? - сказал продавец.

- Считай, - сказал братик, и передал деньги.

Дубчик в это время мечтательно обходил «копейку», и было видно, что с каждым кругом она нравится ему все больше.

Поглаживая ее ладонью по капоту и постукивая носком ботинка по колесам, Дубчик улыбался.

Продавец все время путался в пересчете денег и переступал с ноги на ногу, торопливо мусоля купюры. Потом убрал их в карман.

- Чего ты убрал? - спросил братик. - Все правильно?

- Все правильно, - быстро ответил продавец, и добавил: - Дома пересчитаю.

Он смотрел куда-то поверх братика и делал странные движения лицом, от чего казалось, что родинки на его лбу и щеках перебегают с места на место.

Братик обернулся. Ко двору шло несколько парней, числом пять, нарочито неспешных и старательно настраивающих себя на суровый лад.

Дубчик по-прежнему улыбался и выглядел так, словно рад был грядущему знакомству, хотя мне казалось, что для веселья нет ни одной причины.

Подходящие начали подавать голоса еще издалека. Всевозможными междометиями они приветствовали продавца «копейки», но тот не отзывался.

- Ключи дай, - сказал братик спокойно. Он всегда быстро соображал.

- А? - спросил белолобый. - Ключи. От машины. Дай, - и протянул ладонь.

В нее легли нагретые обильно вспотевшей рукой белолобого ключи.

Братик, по всей видимости, осознавал, что мы сейчас можем легко свалить, оставив белолобого разбираться с деревенской братвой, но так вот сразу, после покупки, бросать продавца ему, видимо, не желалось. Не по-людски это.

И мы дождались, когда гости подошли и встали полукругом, руки в карманах телогреек, телогрейки надеты либо на голое тело, либо на грязную майку. Август был, я же говорю.

Дубчик вытащил из кармана коробок спичек и подошел к нам, оставив «копейку». Я знаю, зачем он вытаскивает коробок, я уже видел этот номер. Он сейчас будет им тихонько трясти и поглаживать его в своих заскорузлых пальцах, а потом, в какой-то момент, легким, не пугающим движением подбросит вверх. Пока стоящий напротив него будет сопровождать глазами полет коробка, ему в челюсть влетит маленький, но очень твердый кулак Дубчика.

Дубчик мог бы еще после этого фокуса поймать коробок, но он не любит дешевых эффектов.

- Ну что, Лобан, созрел? - спросили пришедшие нашего продавца, с напряженным интересом оглядевая нас и машину Дубчика.

Братик убрал ключи в карман. Дубчик достал спичку и стал ее жевать.

- Оглох, что ли, Лобан? - спросили белолобого, и тот раскрыл безвольный рот, не в силах издать и звука.

- А что за проблема, парни? - спросил братик миролюбиво.

- Это же не твоя проблема, - ответил ему один из пришедших, но согласия в их рядах не было, и одновременно в разговор вступил второй. - Ты деньги привез за тачку? Отдашь их нам. Лобан нам должен.

- Всем, что ли, поровну раздать? - спросил братик наивно.

- Нет, только мне, - ответил один из пятерых.

- Много тебе он должен?

- С-с… Семь штук, - помявшись, уточнили братику. Отвечавший был рыж, кривоног и, по-видимому, глуп.

Дубчик тихонько тряс коробком и все пытался заглянуть братику в лицо, чтобы понять: пора или еще не пора. Братик приметил беспокойство товарища и неприметно кивнул: стой пока, не дергайся.

- Давайте, парни, все по справедляку разрешим, - сказал братик пришедшему забрать должок.

- Я за Лобана говорю, ты - за себя. Годится?

- Лобан сам умеет разговаривать, - не согласился кто-то.

- Но деньги-то пока у меня, - соврал братик. - И сейчас я имею дело с Лобаном. Значит, я могу выслушать, что вы ему предъявите, и решить, отдать вам деньги или нет. Ты ведь не против, Лобан, если я выслушаю парней?

Белолобый кивнул так сильно, что родинки на его лице едва не осыпались в траву.

- Рисуйте ситуацию, парни, мы слушаем внимательно, - заключил братик.

- Он мою козу задавил, - сразу выпалил рыжий в ответ.

- Реально, - ответил братик, голос его чуть дрогнул от близкой улыбки, но в последний момент он улыбку припрятал. - У тебя коза есть?

- У бабки, - собеседник братика отвечал быстро, и эта поспешность сразу выдавала его слабость.

- Погибла коза? - спросил братик. - Нет, нога сломалась.

- Понял, - сказал братик.

Я с трудом сдерживал смех.

- И нога козы стоит семь штук? - спросил братик.

- Семь штук, - повторил за ним рыжий все так же поспешно.

Братик кивнул и помолчал.

- А теперь ты мне обоснуй, - попросил он. - Отчего это стоит семь штук?

- В смысле? - тряхнул грязным рыжим вихром его собеседник. - Почему твоя предъява тянет на семь штук? Кто так решил? Ты так решил?

- Я… - уже медленнее отвечали братику.

- А почему семь? Почему не пять? Почему не девять? А? Почему не шесть тысяч триста сорок один рубль двадцать копеек?

Братик умел искренне раздражаться от человеческой глупости и смотреть при этом бешеными глазами.

- Ты не знаешь, что любую предъяву надо обосновать? - спрашивал он. - Тебе никто этого не говорил? А? Или ты не знаешь, что бывает за необоснованные предъявы?

- Почему я должен обосновать? - ответили братику, и тут братик, наконец, засмеялся.

- Мне нечего тебе сказать больше, - произнес он с дистиллированным пацанским презрением.

В рядах наших гостей произошло странное движение, будто каждый из них искал себе опору в соседе, а сосед тем временем сам чувствовал некую шаткость. Разговаривать им, видимо, расхотелось; время для начала драки показалось потерянным; и уходить молча было совсем западло.

- Лобан, мы потом к тебе зайдем, - как мог спас кто-то из них отступление. И они ушли.

Братик сразу забыл о них, лишь спросил спустя минуту:

- А ты зачем козу задавил, Лобан? - Так у меня тормоза не работают… - белолобый хотел было сопроводить рассказ подробностями, но братик его уже не слушал.

- Понял, Дубчик? - обратился он к товарищу. - Поедем медленно, тридцать кэмэ в час. А лучше - двадцать.

- Базара нет, - ответил Дубчик, прилаживая тросс.

Братик уселся в копейку, я прыгнул к нему, на переднее сиденье, и мы тронулись.

Белолобый провожал нас, стоя у порога, нежный и благодарный. Мы посигналили ему напоследок. Он, кажется, хотел взмахнуть нам рукой, но рука сжимала в кармане деньги, и поэтому белолобый лишь дрогнул плечом.

Дорога к трассе шла вверх, и Дубчик бодро тянул нас по августовской пыли. Тросс был натянут, как жила; с дороги шумно, но медленно разбегались гуси и тихо, но поспешно - куры.

Вырулив на трассу, Дубчик сразу вдарил по газам, и «копейка» загрохотала, рискуя осыпаться. Братик стукнул раздраженным кулаком по сигналу, чтобы дать товарищу понять его неправоту, но еще семь минут назад подававшая голос машина на этот раз смолчала. Сигнал больше не работал.

- Дуб! - заорал братик, мигая фарами «копейки», но его, естественно, никто не слышал и не видел.

Братик попытался левой рукой приоткрыть окно, но ручка крутилась вхолостую: стекло не опускалось.

Тем временем я, в ужасе глядя на провисающий трос и несущуюся перед нами машину, которую мы ежесекундно рисковали настигнуть, набирал номер Дубчика на мобиле. Пальцы прыгали и не попадали в цифры. Спустя минуту все-таки дозвонился. Братик выхватил у меня телефон и стремительно сообщил Дубчику ряд назревших возражений.

На взгорке Дубчик сбавил скорость, и мы поехали тише и медленнее. Братик все еще ругался, но тоже тише, тоже медленнее.

Мы закурили, братик еще раз попытался опустить стекло, ничего не вышло, полез в пепельницу, но она выпала целиком, осыпав рычаг переключения скоростей пеплом и скрюченными бычками сигарет без фильтра.

Дубчик тем временем увидел некую, ясную лишь ему одному цель и чуть поддал газку и парку.

- Вот чудило, - сказал братик, и я снова начал набирать Дубчика. Уже справившись с набором и слушая медленные, нежные гудки, я увидел, куда так стремился наш товарищ - на дороге стояли плечевые, все те же самые. Одна - повернувшись к нам спиной. Вторая, напротив, лицом. Отставив ножку, она с любопытством всматривалась в летящую к ней машину, за лобовухой которой расплывался в безмерно ласковой улыбке Дубчик.

- Дубчик, ты чего? - успел выдохнуть братик, когда его товарищ резко дал по тормозам возле плечевых.

Со смачным железным чмоком мы влепились в зад вставшей машины.

- Суки! - услышал я, выскакивая из «копейки», голос Дубчика. - Суки драные! Проститутки!

Дубчик уже вылетел на улицу и дикими глазами озирал результаты своей остановки. - Какого ляда вы тут стоите, прошмандовки? - верещал он, и руки его суетно искали предмет, которым можно было бы жестоко и с оттягом наказать двух беспутных девок, совративших его с прямого асфальтового пути.

Не найдя ни ремня, ни крепкого дрына, раскинув злые ладони в стороны, Дубчик кинулся к девкам, но те оказались понятливы и быстры. Пробежав за ними метров десять, Дубчик махнул рукой и вернулся к машинам.

Братик дал задний ход, снова вышел из «копейки», и минуту мы стояли опечаленные, перекуривая, глядя на результаты первой части поездки.

Отдышавшись, отругавшись и отплевавшись, мы снова загрузились в машины. - Лучше бы мы бабки отдали этим коблам и уехали без тачки, - сказал Дубчик. - Дешевле бы обошлось.

Он, впрочем, говорил это без злобы и почти уже улыбаясь.

Плечевых метрах в ста от нас подсадили в кабину фуры, и когда она, набирая скорость, дымила мимо, Дубчик, высунувшись наглой башкой в окно, успел пожелать шалавам, чтоб их сделали вот так и вот эдак, и еще через эдак поперек, а после залили в местах потребления соляркой и тасолом.

Водитель фуры тормознул, показалась чумазая рожа и спросила, о чем шум.

- Езжай давай, - сказал ему Дубчик и сам тронулся. И мы за ним, куда деваться.

Дорога была пуста, только изредка кто-то пролетал по встречке.

До города оставалось недалеко, но теперь мы береглись и еле двигались. Если что - братик тормозил, переключая скорость, да и трос позволял маневрировать, когда мы принимали то влево от побитого зада машины Дубчика, то, значит, вправо.

Завидев в белой дымке родной город, Дубчик, верно, опять забылся - да и прискучило ему катить медленно: подобной езды он не позволял себе ранее никогда. Колеса завертелись, пейзаж заторопился мимо, «копейка» загрохотала костями, пепельница задребезжала. - Давай звони ему, - сказал братик, иногда рефлекторно выдавливая педаль тормоза, никак не отзывавшуюся на давление.

На очередном вираже раскрылся черный зев бардачка, оттуда посыпались обильные гаечные ключи, изолента, наждачная бумага, и с перепуга я выронил телефон.

Нехорошо ругаясь, мы подъезжали к перекрестку: братик, вцепившийся в руль, и я, судорожно ковырявшийся в барахле на половичке в поисках телефона, когда нас обогнала новая «девятка» и неожиданно встала впереди, пропуская грузовик, мчавший по главной нам наперерез. Дубчик, взвизгнув тормозами, резко вырулил вправо, ну и братик тоже, избегая повторного удара в тыл товарищу, принял еще правее, на обочину, плавно переходящую в овраг.

- Ду-у-убчик! - успел весело крикнуть братик в ту секунду, когда машины наши поравнялись. Дубчик смотрел на нас, улыбаясь, а мы смотрели на Дубчика восхищенно.

Свободный трос кончился, наша «копейка» рванула машину Дубчика на себя, и дальше мы ничего не видели, сделав по дороге в овраг два, с хряком, рыком и взвизгом, переворота.

Перед глазами мелькнули кусты, небо, кусты, небо, трава, много зеленого, желтого, розового цвета.

С жутким дребезгом «копейка» взгромоздилась на крышу, и секундой позже, в двух метрах от нас на обочину пала иномарка Дубчика.

Вниз головами какое-то время мы висели с братиком молча, словно в задумчивости, разглядывая узоры треснувшего стекла. Движок работал, колеса крутились.

- Движок работает, - сказал брат со спокойным удивлением и повернул ключ зажигания. Машина заглохла.

- Ты цел? - спросил он.

Лицо мое было в пепле, но я был цел.

Мы отцепили ремни и, пиная двери, стали выбираться. Двери раскрылись, и мы выползли на августовскую травку.

Встали, потрогали руки и ноги.

- У тебя кровь, - сказал я, указывая братику на лицо.

- Гаечный ключ зубами поймал, - отмахнулся он, сплевывая, и позвал:

- Дубчик!

- Подержите тачку! - раздался голос Дубчика из машины.

Мы схватились кто за что - за колеса, за подвеску, за бампер. Со второй попытки Дубчик открыл дверь и вот уже спрыгнул к нам, легкий и целый.

Прибежал водитель «девятки»:

- Вы живые, мужики?

Мы все еще держали машину Дубчика, словно она могла взмахнуть крыльями и улететь. Впрочем, почти так оно и было.

- Гляньте, пацаны, - сказал Дубчик.

Мы глянули: машина его стояла на самом краю другого обрыва, и если бы Дубчик осыпался туда, он бы уже не вылез на белый свет.

- Дай сигаретку, - попросил братик сипло.

- В машине остались, - сказал Дубчик привычно, будто мельком, как отвечал, быть может, тысячу раз до этого, и тут мы захохотали.

- В ма…ши…не!… - хохотал и кашлял братик.

- В ма-ши-не! В машине, Дубчик? Так возьми…

Дубчик сам присел от смеха и стучал кулаком по земле.

Мужик из «девятки» отдал нам пачку сигарет и, сказав напоследок «Веселые вы пацаны!», ушел к своей машине, карабкаясь по склону.

Мы тоже пошли за ним, посмотреть и разобраться, как мы тут кувыркались, но ничего толком не было понятно. На улице уже вечерело, темнота подступала настырно и незаметно.

Что твои плечевые, мы постояли на трассе и приняли решение оставить «копейку» тут, а машину Дубчика извлечь, для чего необходимо тормознуть какой-нибудь грузовичок с приветливым и отзывчивым на людскую беду водилой.

В меру мощная машина вскоре пришла.

- Чего, сынки? - спросил мужик, выйдя к нам на свежий воздух из своего грузовичка, груженого кирпичом, и мы сразу поняли - этот поможет.

- Вон, отец, кувыркнулись.

Мы, не сговариваясь, сразу стали называть его отцом. Мужик к этому располагал. К тому же все мы давно были безотцовщиной.

Отец спустился вниз, в овраг, не уставая жалеть нас и подбадривать.

- Ах вы, дуралеи, - говорил он. - Как же вас теперь доставать отседова…

Мы еще не успели дойти до поскрипывающей на краю машины Дубчика, как за нашими спинами на дороге раздался грохот такой силы, словно с неба об асфальт пластом упал старый, очень железный самолет. Мы, трое молодых, сразу дали слабину в коленках и присели, как зашуганные. Спаситель наш, не дрогнув, оглядел нас, застывших на корточках, и медленно повернул взор к трассе.

В его грузовик правой стороной въехала «Газель». Водителя «Газели» не было видно. Но то, что представляла собой правая сторона его машины, не оставляло надежды увидеть его при жизни. Кирпич, который был в кузове грузовичка, от дикого удара осыпался на «Газель», частично украсив крышу, частично заполнив салон.

Мы бросились к дороге… обежали «Газель»… водитель сидел на асфальте с голыми ногами. Белые пальцы шевелились, словно опознавая друг друга заново.

Подняв водилу, наперебой расспрашивая, как он себя чувствует, не получая ответа, мы все-таки разглядели, что у него нет ни единой царапины; разве что при встрече с грузовиком он вылетел из тапочек и на улицу вышел уже голоногим.

- Как же ты мой грузовик не заметил, милок? Заснул, что ли? Ой ты, дурило…

Раскрыв дверь «Газели», мы увидели, что кузов грузовика теперь располагается непосредственно в салоне, рядом с сиденьем водителя.

- Если б у тебя был пассажир, он принял бы бочину грузовика на грудь, - сказал Дубчик водителю, который еще ничего не соображал и только переступал по асфальту, как большая птица.

- И сидел бы сейчас этот пассажир в самом непотребном виде, с кладкой белого кирпича вместо головы, - заключил братик.

Тут, свистя тормозами, едва не передавив всех нас, подлетела еще одна «Газель», и оттуда почти выпал человек с юга, у него было жалобное лицо и непомерный, стремительный живот, который он без усилия переносил с место на место, обегая нас.

- Ты жив? - спросил он водителя, но тот еще не вспомнил, как говорить.

Мне показалось, что, задавая свой вопрос, человек с юга имел в виду совсем другое, что можно сформулировать, например, так: «Зачем же ты жив до сих пор, падла?!»

- Что это? - спросил он нас шепотом, жестом раскинутых рук показывая на дорогу, машины, кирпич. Но ему снова никто не ответил.

- Я купил эти машины, - указал он на свои «Газели» большим, согнутым пальцем.

- Я гнал их домой, - сказал он и опустил руки. Живот его дрожал, как при плаче.

- Ничего, - сказал тот, кого мы называл «отцом».

- Ничего, - сказал отец. - Все живы, милки. Радуйтесь, милки.

- А мы радуемся, отец, - сказал братик просто и прикурил сигаретку.

Человек с юга посмотрел на нас, сделал неясное нам движение энергичными щеками, сходил к машине и вернулся с красивыми ботинками. Присел и поставил их у ног своего водителя.

Тот обулся и сказал наконец первое хриплое, теплое слово: - Спаси… бо…

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Типичный представитель

Виталий Воротников и его место в истории

I.

Покойный Борис Ельцин, разумеется, был первым президентом России, но - и это тоже бесспорный факт - у Ельцина был предшественник во главе того государственного образования, которое сейчас называется Российской Федерацией. Борис Николаевич, став летом 1990 года председателем Верховного совета РСФСР, занял в доме на Краснопресненской набережной кабинет Виталия Воротникова - предыдущего председателя. У Воротникова Ельцин и принял дела - вместе с ключами от сейфа, гербовой печатью и прочими тогда скромными атрибутами республиканской власти.

Этого исторического казуса, однако, недостаточно для того, чтобы Виталий Иванович Воротников мог заслужить хотя бы строчку в учебнике истории. Он не был даже последним главой РСФСР - последним был все-таки Ельцин. Он не был и членом «золотого состава» брежневского Политбюро: в высший партийный орган его избрали уже при Андропове, во времена почти смутные. Какими-то интересными историями он тоже не прославился - совсем. Был послом на Кубе, но быстро вернулся в Россию, не выдержав умеренно-тропического климата Острова Свободы. Брежнев просьбы о возвращении игнорировал, Андропов услышал, и Воротникова бросили на, казалось бы, важный участок партийной работы: в Краснодарский крайком на место скандального Сергея Медунова, которого было принято считать коррупционером узбекского масштаба. Но на Кубани своего Гдляна не нашлось, и Медунов отделался тихой московской ссылкой, а Воротников уехал из Краснодара менее чем через год, стал председателем правительства РСФСР (в Верховный Совет его перевел уже Горбачев) и широким массам запомнился только как элемент заунывно-рифмованного бубнежа телевизионных дикторов: «товарищи Зайков, Слюньков, Воротников».

Нынешней осенью в этом ряду неожиданно появилась еще одна фамилия - Зубков. Новый премьер, помимо прочих своих положительных и нейтральных качеств, оказался внешне безумно похож на Воротникова. Я постеснялся сказать Виталию Ивановичу, что пришел к нему, чтобы своими глазами увидеть двойника Зубкова, поэтому мы заговорили о России.

II.

«Заговорили о России» - выражение исключительно устойчивое. По умолчанию подразумевает долгую и безрезультатную беседу о судьбах родины или о чем-то еще подобном. История той России, которую возглавлял Воротников, к таким разговорам не располагает совсем. Это была не родина, а одна из провинций Советского Союза - самая большая и по многим критериям уникальная. Единственная республика без собственных компартии, телевидения, академии наук и даже КГБ. Республика, которая совсем не ассоциировалась с «великой Русью», сплотившей союз нерушимый. В этой республике Воротников был вначале первым вице-премьером (при столь же неярком премьере Михаиле Соломенцеве), потом - премьером, потом - председателем президиума Верховного Совета.

- Совершенно нормальная была республика, не хуже других, - возражает Воротников, и я вздрагиваю. Не хуже? «Не хуже Таджикистана, не хуже Молдавии» - абсурд какой-то. Конечно, не хуже, как же иначе. Воротников не обращает внимания:

- Республиканский бюджет был доходным, как у Украины и Казахстана. Россия никогда не была дотационной республикой. Не было компартии? Но Центральный комитет КПСС относился к РСФСР с особенным вниманием. Не было академии наук? Но были ее отделения в Новосибирске и других городах. Не нужно обращать внимание на формальности. Каждый год на карте РСФСР появлялись новые города, строились школы, строилось жилье, заводы строились. Правительство Российской Федерации обеспечивало повышение благосостояния людей, цифр я сейчас, наверное, не вспомню, но факты говорят сами за себя.

До 1978 года правительство РСФСР занимало два особнячка на улице Делегатской. Полноценное правительственное здание - собственно Белый дом, - у РСФСР появилось только при позднем Брежневе.

Спрашиваю, не скучает ли Воротников по Белому дому, не тянет ли туда - хотя бы посмотреть. - Что значит «тянет»? Я регулярно там бываю. Последний раз был накануне 9 мая на приеме у Михаила Ефимовича Фрадкова в честь Дня Победы. Не забывают, нет.

В январе 2001 года по случаю 75-летия со дня рождения президент России Владимир Путин наградил Виталия Воротникова орденом Почета.

III.

На фронте Воротников не был. В пятнадцать лет, в сорок первом году, пошел работать на паровозостроительный завод в родном Воронеже, через год вместе с заводом эвакуировался из оккупированного Воронежа в Куйбышев, там и остался - уже на авиазаводе, где и началась его партийная карьера. В 1955 году Воротников стал парторгом предприятия и практически сразу столкнулся с большой политикой: город Куйбышев выбрал для своей первой рабочей поездки по стране Вячеслав Молотов, который побывал на авиазаводе, разговаривал с рабочими и даже пожал одной работнице вымазанную в масле руку, чем привел всех в восторг. Парторг Воротников водил Молотова по цехам, а через два года ему же пришлось выступать перед рабочими на митинге, посвященном разгрому «антипартийной группы». Рабочие кричали: «Мы не верим, Молотов был на нашем заводе, он не враг!», и неизвестно, чем кончилось бы дело, если бы Воротников не предложил закончить рассмотрение решения ЦК в следующий раз (которого, разумеется, так и не случилось), выключил микрофон и закрыл митинг.

IV.

Через три года Воротников перешел на работу в обком. Отвечал за оборонную промышленность. - Я, строго говоря, никогда не был политиком. Я технарь, технократ. Куйбышевская область - это и авиастроение, и космическая промышленность. Неоднократно встречался с Сергеем Павловичем Королевым, деятельность которого была неразрывно связана с Куйбышевской областью.

Однажды Воротников с Королевым чуть не погибли - на заводском аэродроме секретарь обкома встречал главного конструктора, приехавшего на Волгу отдохнуть вместе с женой Ниной Ивановной. Обкомовская машина ехала вдоль стоянки самолетов, неожиданно один из «Ли-2» стал выруливать навстречу, и Воротников закричал водителю: «Стой, впереди самолет!» Свернуть было некуда, водитель затормозил, машину стало крутить на обледеневшей полосе. Королев с заднего сиденья спокойно сказал: «Давайте задним ходом. Переключите передачу и назад к нашему самолету». Успели. Нина Ивановна за все время не сказала ни слова. Шофера потом отпаивали валерьянкой.

V.

В Куйбышевском обкоме Воротников курировал и строительство Волжского автозавода. О том, почему для стратегического партнерства советская сторона выбрала именно «Фиат», говорит неохотно: - Масса факторов была. И ценовой вопрос, и политический. С Италией тогда у нас хорошие отношения складывались. Решение принималось на самом высоком уровне, и оно было, я считаю, правильным.

Воротников уехал из Куйбышева, когда завод еще не был достроен, но «Жигули» уже выпускал. Брежнев очень интересовался, сможет ли советский народный автомобиль составить конкуренцию западным брендам на мировом рынке, и Воротников заверял его, что обязательно сможет, потому что у «Жигулей» эксплуатационные показатели высокие. О «Жигулях» Воротников и Брежнев разговаривали 3 февраля 1971 года - в тот день, когда ЦК рекомендовал Виталия Ивановича на должность первого секретаря обкома в родной Воронеж. Брежнев спросил, много ли у Воротникова в Воронеже родственников, и когда услышал, что много, но все дальние, посоветовал: «Вот, смотри, не поддавайся, а то сядут на шею», а потом рассказал историю: когда Брежнева избрали первым секретарем ЦК КПСС, на прием в Кремль пришла женщина. «Пришла и с порога - дядя Леня! А я эту племянницу первый раз вижу».

Разумеется, с воронежскими родственниками Воротников после такого напутствия общаться не стал.

VI.

Особенно близких отношений ни с кем из членов Политбюро у Воротникова не было никогда. С министром обороны Дмитрием Устиновым часто общались по военно-промышленной линии, когда Воротников работал в Куйбышеве и Воронеже, а уже в последний год жизни Устинова даже перестали разговаривать. После того, как Воротников на заседании Политбюро выступил против перевода начальника Генштаба маршала Огаркова на декоративную должность Главкома западного стратегического направления. С Огарковым Воротников дружил, а Устинов считал, что начальник Генштаба его подсиживает, и специально, чтобы от него избавиться, создал новое стратегическое направление.

Впрочем, конфликт с Устиновым - единственный сколько-нибудь заметный политический инцидент с участием Воротникова. У него не было в Политбюро друзей, но не было и врагов - со всеми, как говорит, отношения были ровными. Об Андропове сказал, что общаться с ним было интересно, но напрягало то, что Андропов смотрел на собеседника так, будто все о нем знает. С Черненко, без которого на протяжении всех брежневских 18 лет нельзя было решить в ЦК ни одну проблему, Воротников встречался достаточно часто еще в обкомовские времена, но и об этих встречах рассказать нечего. Черненко молча выслушивал Воротникова, курил одну сигарету за другой, а через день-два бумага, которую Воротников приносил, возвращалась к нему с одобрительной резолюцией Брежнева.

VII.

Когда в 1983 году Андропов рекомендовал Воротникова в Политбюро, к Виталию Ивановичу пришел Горбачев и по секрету рассказал, что все члены Политбюро, кроме самого Горбачева, были против этого назначения. «Вот так, Виталий, не хотят двигать молодых, не хотят». Сейчас Воротников говорит, что с самого начала не поверил Горбачеву, разглядев в нем мелкого интригана, но проверить, правда ли это, уже, вероятно, невозможно. В марте 85-го Воротников Горбачева поддержал. Теперь утверждает, что Горбачев накануне голосования по кандидатуре генсека обошел всех членов Политбюро, сообщив каждому, что все остальные уже пообещали проголосовать за него - то есть, по сути, всех обманул. Так или иначе, отношения у них испортились уже потом. Воротникову не понравилось, что Горбачев на октябрьском пленуме ЦК в 1987 году в ответ на скандальное выступление Бориса Ельцина не сразу отправил того в отставку, а поручил Политбюро «разобраться», то есть проработать Ельцина, сделав из него жертву несправедливых партийных репрессий. Воротников считает, что именно этот эпизод превратил Ельцина в лидера оппозиции и, может быть, Горбачев этого и хотел добиться.

Горбачев - больная тема для всех ветеранов ЦК. Воротников обижается, даже услышав вопрос, поблагодарил ли его генеральный секретарь летом девяностого, когда глава РСФСР уходил на пенсию. - А чего это он должен был меня благодарить? Он всегда только самого себя благодарил. Да и на пенсию я не уходил. Когда Ельцина избрали председателем Верховного Совета РСФСР, я остался в Верховном Совете Союза, до последнего дня работал в международном комитете. До сих пор считаю, что в той обстановке мой опыт дипломатической работы был очень нужен стране.

VIII.

Сейчас опытом Виталия Ивановича Воротникова пользуется Всероссийская организация ветеранов войны и труда, членом президиума и советником которой он является на общественных началах с 1992 года. Наверное, таким и должен быть профессиональный ветеран - длинная и богатая биография, в которой совершенно не за что зацепиться.

Еще Воротников пишет мемуары, последняя книга называется «Кого хранит память». Из нее можно, например, узнать, что «Краснодарский край - огромный, благодатный, один из наиболее важных и престижных регионов РСФСР, который производит и поставляет стране наибольшее количество продукции сельского хозяйства: мяса, молока, зерна, риса, сахарной свеклы, подсолнечника, овощей, фруктов, семян, трав и многих других культур». Мы разговариваем, и Воротников подписывает книгу: на память, с уважением, дата-подпись. Ставит точку, захлопывает книгу и, не меняя тона, говорит: - А вообще, слушаю я вас и вижу - не понимаете вы, что такое Россия. Не понимаете.

Размахивается и запускает в меня книгой.

Я удивился и не успел отскочить. Как говорится, в тихом омуте.

* ГРАЖДАНСТВО *

Евгения Долгинова

Город и благодать

Валдаю не стать мажорным местом

I.

«А воздух! В радиусе ста пятидесяти километров - ни одной промышленной трубы, где еще вы такое видели?» Воздух - да: натуральная кислородная атака. Когда в этом лирическом «городке, занесенном снегом по ручку двери» вспыхивает солнце - мгновенно оттаивает озеро, а на острове, за густыми кронами деревьев, высверкивают луковицы Иверского монастыря, - Валдай смотрится страницей сусального интуристовского буклета. А через час снова: свинцовая вода, снегопад, кофе растворимый, мокрые ноги. Ночью на центральной площади города, у просторного розового Троицкого собора, горит костерок, вокруг сидят тихие подростки. «Как здорово - костер на площади», - умиленно шепчу я. «Это вечный огонь», - говорит Андрей Палыч, местный житель, гидролог и краевед. «Что же они там делают?» - Пожимает плечами: «Греются».

Я была здесь два года назад, в конце августа, - и уезжала в твердой уверенности, что в самое ближайшее время город ожидает экономический расцвет, инвестиционный бум. Еще немного, еще чуть-чуть - и все закипит, расцветет, забушует. Валдай и в позднесоветские времена был в моде у московской и питерской интеллигенции, в полупустых деревнях селились на лето целыми коммунами, но сейчас совсем плотно, совсем обстоятельно все сошлось: ожидание скоростного автобана, который китайцы проведут вот тут, смотрите, прямо, по нашим ногам, до небес взлетевшие цены на землю и недвижимость (по берегам рек и озер - скуплено все, нечего и прицениваться), строительство президентской резиденции в непосредственной близости от Иверского монастыря, от чего монастырю перепали громадные реставрационные средства, - да и горожане уже почувствовали себя под сенью державного благоволения. А ведь еще есть прекрасные культурности - единственные в России Музей уездного города и Музей колоколов, больше нигде; а еще мода на внутренний туризм - на Валдай пошел уже не экологический гитарист-палаточник-байдарочник, а турист мажорный, сытый, переевший тайландов и майорок, захотевший брутальных отечественных радостей: охоты, рыбалки на катере, баньки по-черному, раззудись плечо, - и на дорогах не продохнуть было от джипов с московскими номерами. Администрация Новгородской области выдвинула проект «Валдай» на конкурс «по получению статуса туристско-рекреационной особой экономической зоны».

Тогда, в то лето, цвели кувшинки в неестественно синих водах, ночью на небо выходили громадные, как в ТЮЗе, звезды, до сентября стояла земляника, а непритязательная комнатка в пансионате уже стоила как отель в центре Праги. Мы бродили по бедному рыночку, меж подтекающих льдистых кур, воблы и укропа веревочной прочности, исподтишка ханжествовали: ох, от интервенции добра не будет! Засрут и эту золотую землю, подтянется лужковстрой, Святое озеро опошлят буржуйские яхты и всякие поганые глиссеры, - но город, сам город уже был в томлениях грядущего, он походил на бедную красавицу в ожидании знатного, но верного жениха, который где-то в пути, с дарами, шелками и бусами, наверное, в предместье уже, искры летят от серебряных подков.

Счастливого мезальянса, однако, не случилось, - то ли девицу поматросили, то ли жених-солнце попал в какой-то путевой форс-мажор. Минрегионразвития не дал Валдаю статус экономзоны (администрация области не нашла положенных по условиям 2, 5 млрд. рублей для софинансирования), а дал российскому недозападу - эстетской Куршской косе. Строительство автобана вроде бы и начнется, - китайцы подтвердили намерение, - но опять-таки неизвестно когда. За время больших надежд цены на землю взлетели в четыре-пять раз, а на квартиры в городе - в три раза, теперь метр в строящемся доме стоит 26 тысяч рублей, потому что москвичи - да-да, собаки-на-сене! - скупили много квартир - вместо дач, зимой они стоят-пустуют, а мы расхлебывай. 100 тысяч туристов в сезон и 20 тысяч населения - силы неравные. Цены в магазинах примерно на уровне московских, - при этом треть населения района имеет доход ниже прожиточного минимума, а смертность в первом полугодии этого года ровно вдвое превысила рождаемость. Президентская же дача, набирая обслугу, обескровила штаты бюджетных организаций, - лучшие медсестры пошли в горничные, да и как не пойти с 6 тысяч рублей на целые 20?

Вдох - и отложенный выдох. Похоже, не стать Валдаю ни придворным курортом, ни северной Рублевкой. Слишком сильна, слишком убедительна его личная биография.

II.

Первый русский интеллигент, Александр Николаевич Радищев, в «Путешествии…» подло оклеветал валдайских девок. «Наглые», «стыд сотрясшие», «любострастные чудовища» - а сам-то, если вспомнить? Надежда Петровна Яковлева, старший научный сотрудник Музея уездного города, не произносит слова «сифилитик», говорит сдержанно - «больной человек, как и было доказано» - но с ядом непередаваемым. Знаменитая наглость валдайских девок, продающих баранки на дороге и ублажающих путешественников в бане - это, напротив, высшее, творческое проявление невинности и целомудрия. А что разрумяненные, так женщина без косметики - признак социальной никчемности мужа, выйти без косметики - это хуже чем простоволосой. Символика баранки. Символика ягоды. Символика поцелуя. Ментальность перевала, транзитного города. Парижские шляпки при сарафанах. Этот блистательный культурологический моноспектакль в исполнении Надежды Петровны, тонкой блондинки с лицом Анны Герман, длится час - и оторваться невозможно.

Но я, собственно, здесь за другим. В Валдае с 1995 года проводятся Меньшиковские чтения, а с 1998-го работает экспозиция, посвященная «валдайским дачникам».

Михаил Осипович Меньшиков - «ярый цепной пес царской черной сотни», как назвал его Ленин, и генерал Косаговский, и Иоанн Кронштадтский - почетный член местного Вольного пожарного общества, и Рерихи, и Всеволод Соловьев, и Панаевы, и Дягилевы, - вот так идешь, ни о чем не подозревая, мимо стендов с колокольными капиталистами, а со стены открывается «тот самый Нилус», Сергей Александрович, «известный духовный писатель», в бюро - его письма, найденные Надеждой Петровной в домашних архивах валдайцев.

Меньшиков - так вышло, бренд, валдайский «гений места», нравится это кому-то или нет. Здесь он жил с 1907 года, писал, принимал гостей, был арестован (красноармеец укоризненно сказал рыдающей жене - «Вы же культурная женщина!») и убит практически на глазах у всех своих шестерых детей на берегу Валдайского озера. «Известный черносотенный публицист расстрелян за участие в монархическом заговоре», - напишут через два дня «Известия» («расстрелян за убеждения», уточнит мемориальная доска), а один из следователей Меньшикова через три года подпишет смертный приговор Гумилеву. Говорят, что он сам стрелял приговоренному в висок, - прицельно, чтобы вылетели мозги, чтобы растереть их ногой по земле, - и выстрелил, и растер. Так ли это - Бог весть: в воспоминаниях Марии Меньшиковой мозги выбили у другого казнимого, восемнадцатилетнего юноши, попавшего под расстрел «для комплекта».

…Через полвека валдайская девочка будет ходить на вечерние занятия по литературе в интернат для сельских детей, разместившийся в доме «черносотенца». В этом интернате вечерами подрабатывала учительница, собирала учеников, - девочке не нужны были эти дополнительные занятия, она хорошо успевала по литературе, но что-то такое было в этом доме, что-то вело ее, - сами ли стены, изразцовая печка особого рисунка, другой воздух, какое-то до сих пор не сформулированное вещественное очарование, «что-то несказанное», объясняет Надежда Петровна. Она окончит Академию художеств в Ленинграде (и победит на конкурсе молодых ученых - «за исследование о Патриархе Никоне мне дали премию от обкома комсомола, представьте!»), вернется в Валдай с дипломом искусствоведа, станет одним из создателей Музея уездного города и Музея колоколов - и все время она будет открывать для себя эти полустертые, неоднозначные, общественно не одобряемые имена, а по большому счету - возвращать их в культурную память соотечественников. - Ну, была статья, кажется, в парижской «Русской мысли», что мы фашизм такой развели, используем низменные инстинкты для привлечения публики. Это все, больше не трогали нас. Или вот: звонит мне один наш чиновник, очень хороший человек, неоднократно, кстати, помогавший с организацией Меньшиковских чтений, - и говорит: «Надежда Петровна! А вы хоть знаете, кто такой Меньшиков? Я зашел в интернет, почитал: это же антисемит!» - Так, говорю, понятно. Вы на каком-то националистическом сайте прочли тенденциозную подборку и делаете такие выводы. Нет, вы все читайте, говорю я, читайте Меньшикова подряд!

Выходят сборники статей и писем, каждый сентябрь проходят чтения с заезжими писателями, экскурсиями, хиреет дом Меньшикова, - никто не берется за реставрацию, потому что дом принадлежит внуку писателя (город подарил), а земля, на которой он стоит, - городу, и это какая-то неразрешимая проблема. Надежда Петровна нашла сына расстрелянного генерала Косаговского - 85-летнего, незаконнорожденного; онпрожил тихую жизнь вблизи от Валдая и только недавно узнал, что написал Меньшиков про гибель его отца за неделю до гибели собственной: «Привезли его поздно ночью, сказали, что расстрел назначен на 6 утра. Он просил не медлить: чем скорее, тем лучше. Сам сходил и засветил фонарь. Благословил мальчика, кухаркиного сына, повесил себе фонарь на грудь - цельтесь вернее, я человек крепкий! Раздались в саду пять выстрелов, и пятым разворотили ему череп так, что мозги вытекли…» Мозги, мозги, мозги… кажется, это универсальное валдайское удобрение.

III.

Андрей Павлович Урываев - бывший директор Валдайского филиала государственного гидрологического института, - называет четыре культурных потока, сформировавших этос советского Валдая: ученые-гидрологи, педагоги, врачи, производственники. Здесь образовались уникальные кадровые потоки: педагоги были из поповских семей, ученые - отовсюду (Урываев называет Валдайский филиал «мировой меккой экспериментальной гидрологии»). Андрей Павлович приехал сюда вместе с отцом, тоже гидрологом, в 1951 году, ему было тринадцать лет, в Москве они оставили четырехкомнатную квартиру на Садово-Кудринской и оказались в городе, где не было электричества, еле теплились локальные генераторы, и лишь на центральной улице, совпадавшей в те дни с трассой Москва-Ленинград, горели четыре фонаря. При этом школа была необыкновенно сильная - Урываев, московский отличник, немедленно скатился на тройки и долго приходил в норму. Многие педагоги были пламенные разночинцы и традиционалисты в одном лице.

Валдайский филиал ГГИ - в некотором смысле местный академгородок. Небольшой, соразмерный масштабу города: 23 га на берегу озера, экспериментальные станции, жилые дома с участками, сад, парк. Институт был объектом ЮНЕСКО - эта вывеска и сейчас висит, только глаз не радует. Не удивительно ли - еще в семидесятые года сотрудники института безостановочно ездили в Швейцарию и капстраны, сам Урываев, например, побывал на Аляске, до сих пор вспоминает, как купил там джинсовый костюм, - и принимали у себя иностранных, соответственно, ученых (местный КГБ любил гидрологов, они вносили в их жизнь хоть какую-то профессиональную интригу). Со снабжением было плохо, но был налажен «продуктовый мост» - возили еду из Москвы и Питера. Андрей Павлович вспоминает про удивительное чувство открытости и безопасности, в котором росли дети ученых: огороженная территория и незапертые двери, детей не отдавали в детские сады - зачем, когда такие сады ликейские, среда и природа, наука и социум. Еще в городе работал завод «Юпитер» выпускал объективы для «Зенитов», - и валдайцы хорошо помнят окрестных нимф, работниц «Юпитера», - им было положено работать в халатиках на голое тело.

Что теперь? Теперь как везде. 90-е годы непоправимо подломили институт. Ученые взяли в руки лопаты - благо земля есть - и занялись огородничеством, курами, молоком. Подсобное хозяйство - почти непременный атрибут провинциального бюджетного учреждения; теперь сведения о поголовье КРС (крупного рогатого скота) в пришкольных, прибольничных хозяйствах входят в официальные районные отчеты. Сейчас, по словам Урываева, в институте, оставшемся в ведении Роскомгидромета, работают около 36 человек, - против прежних 350, эксперименты не то чтобы прекращены, но минимизированы. Тонкие исследования выполняют спутники. Люди не очень-то и нужны.

- Гидрометслужба находится в критическом состоянии! То, что случилось на Зейской ГЭС, мы бы сумели прогнозировать! Мы бы не допустили…

Сидим в кафе, средь кухонного смрада, Урываев, перебивая телевизор и волнуясь, излагает мне свою программу реформирования службы гидрометеонаблюдений. Темно, странно, холодно, за окном медленно всплывает советская Атлантида.

IV.

- До 50-х годов Святое озеро было форелевым и хариусовым. Потом стало сиговым. В начале 80-х - щучьим. А сейчас - плотвичное. Потом оно станет карповым озером, потом просто болотом, а потом - умрет. Чтобы оно пришло в первоначальное состояние, надо стереть Валдай с лица земли и подождать еще 40 лет…

Так говорит Ольга Любимова, - ранее гидробиолог, а ныне журналист районной газеты, поэт, руководитель поэтического клуба «Автограф» и организатор ежегодного фестиваля авторской песни «Норд-Вест», - по ее словам, третьего по значимости. Перемена участи - не по доброй воле. Ученые становятся журналистами, и это еще не самый дурной исход, а вот педагоги уходят в милицию, в валдайской милиции так много женщин.

Ольга тоже живет в академгородке, в помещении бывшей фотолаборатории, дети выросли, она рассказывает про фестивальную жизнь, про коллег, приезжающих со всей страны, про культурную жизнь города, про то, как из Петербурга в Валдайский «Народный театр» приезжает профессиональный режиссер Исмаилова, чтобы ставить «Укрощение строптивой» и «Провинциальные анекдоты», - раньше Исмаилова жила в Валдае и получала 1500 рублей, 900 из них приходилось платить за жилье, - но мы все время сбиваемся на озеро и институт, там еще работает Ольгин муж, на институтском кораблике возит туристов иногда просто за солярку.

Почти все проблемы завязаны на этом. Но есть и новые. Врач-психиатр Дмитрий Дергунов, завотделением больницы в поселке Короцково - переселенец из Казахстана, - рассказывает мне, как пытался получить кредит на квартиру в рамках правительственной программы «Социальное развитие села». Кредит выдается из расчета 12 тыс. за метр, а валдайский метр давно стоит 26 тысяч, и это в новом, строящемся доме. Дмитрий работает на трех работах, в том числе в детдоме (полставки психолога - 1500 р.), и 26 тысяч для него - все равно что запредельная цифра. Его стажер, интерн из Новгорода, усмехается, у него другое потрясение: недавно он получил первую зарплату. - В аванс дали 3000, и я почему-то решил, что дадут еще 6000. А дали 600. - Почему? - Ставка врача девятого разряда. - И что вы делаете? - Посмеиваемся, - говорит. - А что мы можем? На демонстрацию выходить?

Это чуть меньше, чем средняя зарплата в сельском хозяйстве (3740 р.). И чуть больше, чем номер в совсем не роскошной гостинице «Валдайские зори», куда надо пробираться сквозь толпу гастарбайтеров.

Мы заходим в кирпичную церковь Апостолов Петра и Павла при городском кладбище, где похоронен Меньшиков, - это был один из двух приходов Новгородской области, восстановленных в 1943 году. Священник Игорь Грибов - музыкант, выпускник Петербургской семинарии, отец троих детей. «Игорь Тонкий», как зовут его здесь, чтобы отличать от Толстого из другого прихода. Недавно прихожанка подарила отцу Игорю дом. Небольшой и не новый, - но дом, а свою маленькую квартиру он отдал ученику, «стажеру», помогает ему переезжать. Отставные ученые из института ходят в кружок православной культуры: на доске - древнегреческая вязь, в каменной печке греется картошка.

Я выхожу на заснеженные мостки, смотрю на остров посреди Святого озера, и кажется, что это просто два берега, разделенные тремя километрами черной воды. На этом - жизнь. На том - ранее патриарший, теперь почти «номенклатурный» свежеотстроенный монастырь. По городской легенде, которую мне с удовольствием несколько раз пересказывали со словами «есть свидетели», приехал Чубайс, увидел шестерых монахов в резиновых сапогах в мороз и протянул вооот такенную пачку денег. И сказал: еще дам. И дал. И Путин дал. И больше, добавляют валдайцы, не было там худых монахов. Кесарю кесарево: появилась крупнейшая на Северо-Западе строительная компания, несколько лет шла ликующая стройка, к острову протянули цельнометаллический мост, братия приосанилась, с паломниками стала разговаривать хамовато, сквозь зубы, на вопрос «Кто же вам помогает» отвечают многозначительно: «Сосед…» А недавно, рассказывает прихожанин, в епархии подсчитали и ахнули: поддержание новой инфраструктуры требует суммы большей, чем весь епархиальный бюджет! Зато можно заказать отпущение грехов онлайн.

Всего лишь три километра, целых три километра - почувствуйте разницу.

Олег Кашин

Дайте нам сгореть

Что случилось в доме престарелых около поселка Чернь

I.

- И мы должны делать все, чтобы жители Тульского края чувствовали себя хорошо и достойно, - заместитель губернатора Тульской области Аркадий Чмуневич, кажется, сам понимает, что говорит не то, но это не важно, его все равно никто не слушает. Аудитория, выстроившаяся полукругом напротив девяти свежевырытых могил, - человек сто. Двое очень дряхлых стариков (один опирается на костыль), три старухи (одна держит в руках букет желтых бумажных цветов), один заплаканный подросток лет пятнадцати, остальные - сотрудники пансионата, женщины за пятьдесят в странных меховых шапках. Отпевание уже закончилось, траурный митинг состоит из одной речи Чмуневича. После того, как гробы опустят в могилы, женщин в шапках отвезут в райцентр Чернь, где Чмуневич проведет совещание по вопросам пожарной безопасности социальных учреждений. Он будет ругаться и грозить оргвыводами; его можно понять - ведь жители Тульского края должны чувствовать себя хорошо и достойно.

Интернатские рабочие руками отковыривают от смерзшихся пригорков куски глины, бросают их в могилы - глина бьется о гробы с таким звуком, что кажется, будто они пустые. Глава муниципального образования «Чернский район» Александр Алферов говорит шепотом главе поселения Велье-Никольское Александру Гребенькову: «Сейчас людей увезут, скажи бульдозеристу, чтобы доделал, а то эти себе все руки отморозят». Бульдозер, которым будут закапывать могилы, и экскаватор, которым их копали, - приехали из райцентра, потому что похороны проводятся «на районном уровне».

Замгубернатора и глава района - не Бог весть какие высокие гости, но и таких на кладбище в Велье-Никольском никогда не бывало. На этом кладбище вообще ничего не бывало, даже кладбищенской ограды, венков и памятников. Дело в том, что это вообще не кладбище. Обитателей Чернского интерната для престарелых и инвалидов хоронят прямо на поляне в лесу. На десятке могил - деревянные кресты, свидетельствующие о том, что у некоторых стариков все-таки были родственники. Остальные могилы обозначены железными прутьями с желтыми табличками - фамилия, инициалы, дата смерти. У тех, кого хоронят теперь, на могилах будут и таблички, и кресты - типовые, металлические, ажурные. Я спросил у главы района, есть ли у этой поляны официальный статус кладбища, и Алферов ответил: «Есть. Наверное».

II.

Двухэтажный жилой корпус Чернского интерната для престарелых и инвалидов (инвалиды - в основном с заболеваниями нервной системы и опорно-двигательного аппарата) 1952 года постройки сгорел 4 ноября. Пожар начался днем, в половине второго, и продолжался пять часов.

Теперь корпус снаружи похож на декорации какого-нибудь готического триллера - когда зловещий замок уже сгорел, и все его обитатели умерли: обугленные стены и пустые окна, через которые видно небо. Изнутри - что-то вроде бесланской школы: жизнерадостная живопись на стенах (в бывшей столовой - три большие фрески: слева старец, играющий на гуслях, и отрок, его слушающий, справа - гусар с виолончелью и дама в белом со скрипочкой, по центру - большой праздничный стол, символом изобилия на котором служит самовар), разбитые зеркала, пожарная кнопка (почему-то желтая, а не красная), уцелевшая на сгоревшей стене.

Столовая от огня не пострадала, но никакой мебели в ней почему-то нет - только разбитое пианино лежит посреди обеденного зала декой на полу. В служебном столовском коридоре на стене - календарь на 2004 год и записка «Девочки, не забудьте купить хлеба». Отдельная комната - хлеборезка, на полке стоит початая бутылка коньяка «Ной», свидетельствующая о том, что привилегированное положение хлеборезов за десятилетия не изменилось.

Некоторые старики (те, кто обедал в первую смену) в момент возгорания находилась в столовой. Если бы не обед, жертв могло быть значительно больше. Когда дежурная медсестра объявила, что дом горит, и нужно выходить на улицу, старики брали с собой ложки, тарелки и доедали обед уже во дворе. Всю посуду сдали потом сестре-хозяйке.

III.

Если пройти через всю столовую, то можно попасть в коридор, соединяющий обеденный зал с медблоком и жилыми помещениями - с этого коридора и начинается то, что глава района называет «следами разрушений». Следы разрушений - это отсутствующий потолок и сугробы на полу. Из-под сугробов торчат обгоревшие одеяла и подушки; даже если знаешь, что все тела погибших из здания давно вынесли, все равно боишься наступить на чей-нибудь труп. В конце коридора - одна из четырех лестниц, ведущих наверх. Лестница цела, но спуститься по ней никто не смог, потому что этот выход был отрезан от комнат огнем. Теперь прямо над лестничной площадкой - небо.

Потолок обвалился во время тушения пожара. Очаг возгорания был в жилом крыле второго этажа. В одной из комнат вначале пошел дым из того места на потолке, где крепится люстра, потом люстра упала на пол, а потолок загорелся по-настоящему.

На втором этаже жили здоровые старики (в основном бывшие заключенные, оставшиеся на попечении государства; таких в интернате было 150 человек). На первом этаже находились спальни инвалидов (в интернате их называют «обеспечиваемыми»), в большинстве своем не пострадавших. А жители второго этажа по до сих пор непонятным причинам забаррикадировались в своих комнатах и не пускали приехавших через девять минут после вызова (но через полчаса после возгорания) пожарных. Насчет того, почему не пускали - пока две версии: либо паника, либо «Максимка». «Максимка» - это стеклоочиститель, 170 рублей за 5 литров, самый популярный алкогольный (96 процентов спирта) напиток в интернате. У некоторых после «Максимки» отказывают ноги, но не навсегда, а дня на три-четыре - главное отлежаться.

Версия, которую деликатно называют «паника», на самом деле выглядит еще более мрачной, чем история про стеклоочистительную жидкость. Медсестры, помогавшие спасать стариков, говорят, что те, отказываясь выходить, кричали: «Отстаньте от нас, дайте нам сгореть». Некоторые двери второго этажа так и остались запертыми навсегда. Из этих комнат вместе с перекрытиями на первый этаж падали уже мертвые люди.

Основных версий причины возгорания - тоже две. Либо старики, которые пили «Максимку», курили у себя в комнатах или на чердаке, и что-то случайно загорелось (курилка действительно устроена неудобно - на первом этаже, в расчете на то, что ходячим старикам со второго будет не лень спускаться вниз), либо замкнуло электропроводку. Версия проводки - основная, хотя все электрооборудование в интернате меняли летом прошлого года. Ни у кого нет сомнений только в одном: деревянная труха, в которую превратились межэтажные перекрытия, позволила огню моментально распространиться по всему зданию.

IV.

Стандартная комната в интернате - три на четыре метра. Судя по табличкам с фамилиями, уцелевшим на нескольких дверях, в каждой комнате жили шесть человек. В комнатах первого этажа, на которые обрушились потолки, вперемешку свалены вещи обитателей обоих этажей. В одной из комнат на полу валяется панцирная кровать, сетка которой расплелась и тянется куда-то вверх, на несуществующий уже второй этаж. Некоторые старики погибли, падая вниз вместе с рушащимся полом. Те, кто уцелел, спасались сами через окна - наиболее крепкие спускались по канатам из простыней, остальные просто прыгали. Кто-то на растянутые внизу медсестрами одеяла, кто-то просто на землю.

Кто спрыгнул - те лежат с переломами в больницах Черни и соседних городов Щекина и Плавска. Кто не прыгал - сгорел.

V.

Жизнь в Чернском интернате теперь сосредоточена в нескольких хозпостройках вокруг сгоревшего корпуса. Это свинарник (у интерната было свое подсобное хозяйство) и продуктовый магазин, на стене которого почти такая же, как в столовой, фреска «про изобилие», только вместо самовара здесь в качестве символа благосостояния корзина с фруктами и шоколадкой «Альпен гольд». Еще банно-прачечный комбинат и почему-то находящийся в нем же административный отсек: приемная директора и бухгалтерия. Одна из сотрудниц интерната (имя ее назвать нельзя, поскольку следователь взял у всех работников заведения подписку о неразглашении) рассказала мне, что хоть проводку и меняли, но почему-то в завалах нашли переплетенные медные и алюминиевые провода, по поводу которых районный пожарный надзор еще год назад вынес предписание. Всего предписаний за год было около 30, 26 из них администрация выполнила. Еще удалось выяснить, что все продукты из пищеблока, а также столовская мебель - не Бог весть какие, но вполне крепкие стулья - исчезли вместе с пожарными, которые приезжали в интернат даже через сутки после того, как огонь был потушен (в интернате побывало 22 пожарных расчета - не только из районов Тульской области, но и из Мценска, принадлежащего соседней - Орловской).

VI.

Медсестры и врачи, работавшие в интернате, сейчас вместе со стариками и инвалидами (в интернате содержалось 287 человек, из них 32 погибли) распределены по аналогичным заведениям в других районах области - Дубенском, Первомайском, Северо-Агеевском и Красницком. Оставшиеся сотрудники будут ходить на работу и получать зарплату еще в течение трех месяцев. Зарплата повара - 4 тысячи рублей в месяц, и, в принципе, нетрудно понять повариху Нину, которая в день похорон пришла в пищеблок «за вещами», увидела, что замок с кладовки, от которой у нее были ключи, сбит, и заплакала.

Поплакав, она показала мне «семидневное меню-раскладку на зимне-осенний период»: в понедельник каша пшенная, во вторник - каша ячневая, в среду - каша овсяная, в четверг - кулеш гречневый, в пятницу снова каша ячневая, в субботу каша манная, в воскресенье - макаронник ленивый. С понедельника - все по новой.

Нина родилась и выросла в Велье-Никольском, раньше работала в пионерлагере, последние десять лет - в интернате. Где будет работать теперь, не знает, потому что других рабочих мест в поселке нет. Даже указатель «Чернский интернат» с трассы показывает именно на поселок, а не на интернат.

Из тридцати двух погибших пока опознано только одиннадцать человек - все они уже похоронены. Опознание проводили медсестры - им было проще, потому что они мыли и переодевали многих стариков, знают, какие у кого были шрамы и татуировки. Если остальные погибшие до конца ноября не будут опознаны, их похоронят в братской могиле.

Родных и близких погибших на похоронах не было. Пришла только двоюродная сестра одной женщины (та самая, с желтым бумажным букетом). Она сама сдала кузину в интернат (та страдала эпилепсией), но потом устроилась туда на работу санитаркой. Теперь собирается увольняться - но чуть позже, сейчас бросать попавших в беду коллег не хочет, поэтому ухаживает за теми инвалидами, которых перевели в Дубну (это поселок под Тулой).

VII.

Медсестры и нянечки выстраиваются в очередь к автобусу, который отвезет их на совещание в райцентр. Глава Велье-Никольского поселения Александр Гребеньков идет к бульдозеру просить бульдозериста засыпать могилы. На вопросы отвечает неохотно. «Искать виновных, конечно, нужно, но гораздо важнее найти деньги. Этот вопрос будем решать на уровне Москвы, пока готовим смету. Нужно строить новый интернат, по такому проекту, который исключил бы повторение трагедии даже при самых неблагоприятных условиях».

Формулировка настолько туманная, что я переспрашиваю: каким именно должен быть новый интернат? «Одноэтажным, обязательно одноэтажным», - не оборачиваясь, отвечает глава поселка и залезает в кабину бульдозера.

Александр Гребеньков - человек предусмотрительный. Одна из сотрудниц рассказала о том, как, выйдя во двор своего дома (она живет в Велье-Никольском), увидела дым и побежала через лес к интернату, и вместе с медсестрами стояла под окнами с одеялом, и 98-летний Николай Семенович Кривулин, спускавшийся из окна на простыне, сумел спрыгнуть на это одеяло, а его 77-летний сосед Борис Васильевич Дмитриев сорвался и упал на землю, сломав обе руки и ребра.

Такого больше никогда не будет. Ведь новый интернат построят одноэтажным.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Выдь на Волгу!

Сталинград: между «Марсом» и «Ураном»

Все без исключения историки, как наши, так и иностранные, признают Сталинградскую битву поворотной точкой Второй Мировой. После нее у «Оси» не осталось никаких шансов на победу. С позиции сегодняшнего дня можно, однако, отметить, что у обеих сторон была возможность переиграть Сталинград. Причем эта возможность была последней: после Битвы на Волге война покатилась естественным путем к естественному концу без всяких альтернативных вариантов.

После поражения немцев под Москвой война перешла в затяжную фазу. Она была заведомо невыгодна для Германии, чьи ресурсы были меньше, чем у каждого из членов Большой Тройки по отдельности. Поэтому действия немцев приняли экономическую направленность. Важнейшей их целью стал захват бакинской нефти и, соответственно, отъем этой нефти у своего главного противника (для реализации этой цели на Кавказ наступала группа армий «А»). Хочется напомнить, что западно-сибирская нефть была открыта лишь в 60-е годы, а в начале 40-х более 40 % советской нефти добывалось в Азербайджане. Потеря ее, конечно, стала бы для СССР катастрофой. Заправлять танки и самолеты партийными лозунгами затруднительно, без нефти в ХХ веке много не навоюешь. Дополнительной целью Гитлера была нефть Ближнего Востока, находящаяся в распоряжении Великобритании. К ней можно было пройти через Баку, к ней же из Африки шел Роммель. Третьей целью удара стал Сталинград, самый западный крупный город на Волге - на него шла группа армий «Б». Немцы предполагали, захватив Сталинград, перекрыть всякое движение по Волге, заодно отрезав от остального СССР весь юг его европейской части. Очевидно, что это направление должно было носить для немцев вспомогательный характер, но они, на свою погибель, неожиданно сделали его основным.

Фанатичное желание Гитлера взять Сталинград объясняется, видимо, психологическими, а не военными причинами. Немцы, и не взяв город, полностью прервали сообщение по Волге, что перед началом операции и провозглашали своей главной целью. Впрочем, если бы немцы прорвались через Кавказ к Баку, возить по Волге стало бы нечего. Поведи себя Гитлер более адекватно, он сделал бы главным удар по Кавказу; африканскому корпусу Роммеля следовало содействовать главному удару, прорываясь через Суэцкий канал в Палестину, а затем - в Ирак и Иран. Сталинград для немцев не стоил того, чтобы губить здесь в огромном количестве свои лучшие части, лишая резервов группу армий «А» и корпус Роммеля. К счастью для нас, да и для всей антигитлеровской коалиции, Гитлер сыграл так, как сыграл. К тому же для настоящего успеха немцам надо было тесно взаимодействовать с японцами, а это уже совсем другая история. Но и у нас была отличная возможность сыграть по-другому, гораздо эффективнее, чем это вышло на самом деле.

К середине ноября 1942 года Вермахт из-за затяжного штурма Сталинградских руин испытывал явную нехватку сил на юге России. Линия фронта чрезвычайно удлинилась, немцам все труднее становилось не только наступать на широком фронте, но хотя бы вообще закрыть его войсками (в Калмыкии и Ставропольском крае на значительных участках фронта войск не было вообще, там были дыры, не прикрытые ни с немецкой, ни с нашей стороны). Заодно очень сильно удлинились коммуникации для подвоза резервов, горючего, боеприпасов, продовольствия, медикаментов. Ключевым узлом немецких коммуникаций стал Ростов-на-Дону. В сотнях километров к югу и востоку от него силы Вермахта яростно бились о развалины Сталинграда и горы Кавказа, утратив свой наступательный порыв. А снабжение и в Сталинград, и на Кавказ шло к немцам только через Ростов.

При этом левый берег Дона в районе Воронежа и к югу от него оставался в наших руках. Советские войска здесь все больше нависали над левым флангом и тылом групп армий «А» и «Б». Причем в этом районе фронт держали итальянцы и венгры, боевые качества которых и так были существенно ниже, чем у немцев, а лютые морозы осени-зимы 42-го делали эти войска практически небоеспособными.

Операция «Уран», приведшая к окружению 6-й немецкой армии в Сталинграде и его окрестностях, началась 19 ноября 1942 года. В котле в итоге оказались 22 дивизии (из них две румынские), которые погибли почти полностью. Однако перед советским командованием открывались гораздо большие перспективы: ударом из района Воронежа на Ростов (то есть к побережью Азовского моря) отрезать соединения Вермахта не только в Сталинграде, но и на Кавказе. В этом случае в окружении оказывались не 22, а до 60 дивизий Вермахта и его союзников, что составляло почти треть всех сухопутных войск Германии. Причем это были лучшие части, руководимые лучшими немецкими полководцами. Гибель такого количества столь качественных вражеских войск, без сомнения, позволила бы нам закончить войну как минимум на год, если не на полтора года раньше, естественно, с гораздо меньшими потерями, чем случилось в реальности.

Собственно, такой план (операция «Сатурн») начал проводиться в жизнь в середине декабря, однако был быстро свернут и переделан в «Малый Сатурн». До Ростова наши войска не дошли, все силы были брошены на отражение контрудара Манштейна, нанесенного с юга с целью деблокирования группировки Паулюса. Удар был успешно отражен, 6-я армия сгинула в Сталинграде, но вдвое большая группировка немцев сумела утечь с Кавказа через Ростов, и еще сотни тысяч наших бойцов полегли потом в боях с упущенными дивизиями Вермахта. В марте 1943 года эти дивизии под командованием все того же Манштейна (так и не удалось нам его поймать) нанесли в районе Донбасса мощный контрудар, отбросив советские войска на 150 км на север и восток, вернув себе только что освобожденные нами Харьков и Белгород. Наше командование, увы, еще больше помогло этому утеканию, яростно и бессмысленно добивая Паулюса, кладя на это жизни и тратя время, хотя окруженные немцы и так бы вымерзли от холода и вымерли от голода.

Как минимум, танки Манштейна следовало бы пропустить к Паулюсу и снова закрыть за ними котел. Дело в том, что Гитлер стремился удержать Сталинград, а не спасти Паулюса из окружения. В результате немецкая группировка в городе только увеличилась бы при том же количестве горючего, продовольствия и боеприпасов, то есть положение немцев лишь ухудшилось бы. Более того, некому стало бы отражать удар нашей армии на Ростов. Правда, наше командование не знало истинной цели удара Манштейна, так что главный шанс мы в любом случае упустили не здесь.

Как максимум, Паулюса в Сталинграде вообще окружать не следовало, а все силы, брошенные на «Уран», целесообразнее было бы направить на «Сатурн», сделав его «Большим». В этом случае в окружении был бы уже не только Паулюс. В операции «Уран» было задействовано в целом около 740 тысяч человек из состава Сталинградского и Донского фронтов. Еще 400 тысяч человек из состава Юго-Западного фронта начали реализовывать «Сатурн», мгновенно превратившийся в «Малый Сатурн», а затем присоединившийся к «Урану». Таким образом, если бы «Урана» не было, удар на Ростов мог бы быть, как минимум, вдвое сильнее, чем был в реальности, что почти гарантировало бы его успех.

Кроме того, и это главное, для удара на Ростов можно было задействовать еще и те войска, которые в ноябре-декабре 1942 года безуспешно и с гигантскими потерями пытались ликвидировать Ржевско-Вяземский плацдарм немцев (это называлось операцией «Марс»). В «Марсе» было задействовано не менее 700 тысяч человек из состава Западного и Калининского фронтов. Операцией руководил лично Жуков. Закончилась она грандиозным провалом, не принеся вообще никаких результатов при потере не менее ста тысяч человек.

Нельзя не отметить, что в официальных статистических справочниках «Гриф секретности снят» и «Россия и СССР в войнах ХХ века», изданных под эгидой Академии военных наук в 1993 и 2001 гг. соответственно, операция «Марс» не упомянута вообще! Хотя в этих книгах есть, например, Петсамо-Киркинесская наступательная операция, в которой с нашей стороны участвовало 133,5 тысяч человек, а потери составили 6,1 тысячи. Наличие отсутствия «Марса» в справочниках, с одной стороны, снимает вопрос о том, можно ли доверять официальным советским данным о наших потерях в Великой Отечественной и вообще всей официальной истории этой войны (единожды солгавший, кто тебе поверит?), с другой стороны, свидетельствует о том, какой трагедией стал «Марс». Ведь именно эта операция, по-видимому, и рассматривалась Ставкой в качестве основной, «Урану» была отведена роль вспомогательного удара. Поскольку «Марс» закончился провалом, а «Уран» - триумфом, последний был провозглашен не просто главной, но единственной операцией, а про «Марс» забыли вообще. Кстати, бессмысленность «Марса» доказана тем фактом, что после Сталинграда немцы сами ушли с Ржевско-Вяземского плацдарма, поскольку в новой ситуации больше не могли его удерживать, к тому же он утратил для них стратегическую ценность (его берегли для второй попытки наступления на Москву, которая после катастрофы на Волге стала совершенно невозможна). Сталинград автоматически решил вопрос Ржева.

Если бы хотя бы по половине «уранских» и «марсианских» войск было отправлено на «Сатурн», то удар из района Воронежа на юг и запад наносила бы миллионная армия. И уж ей бы немцы точно не смогли противостоять, тем более что им нечем было ей противостоять на данном участке фронта - разве только несчастными замерзшими итальянцами.

От Дона на Ростов советским войскам предстояло пройти примерно 300 километров по открытой степи, где немецких частей почти не было (в ходе реального «Малого Сатурна» войска Юго-Западного фронта прошли около половины этого расстояния). После этого нашим частям следовало бы повернуть на запад, где силы противника были немногочисленны и мало боеспособны, продолжая наступление вглубь Украины, оставив под Ростовом лишь пехотные части с целью предотвращения прорыва немцев из гигантского кавказско-сталинградского котла. Именно здесь, а не на реке Мышкове, где был отражен прорыв Манштейна к Паулюсу, советским войскам следовало стоять насмерть. Даже в реальной истории мы имеющимися силами в феврале 1943 вышли к Днепру в районе Днепропетровска и Запорожья, да только вышеупомянутый контрудар немцев в марте отбросил нас назад. Окончательное возвращение на этот рубеж произошло лишь в самом конце 1943 года и стоило Советской армии не менее 300 тысяч жизней. Если бы годом раньше на этом направлении были задействованы другие силы, Манштейн не вернул бы ни Харьков, ни Белгород - он бы сгинул в котле вместе с Паулюсом. А наши войска в феврале были бы уже за Днепром.

Скорее всего, немцы отреагировали бы на выход советских войск к Ростову с запозданием, тем более что Гитлер ставил перед своей армией задачу наступать на юг и восток, а не поворачивать назад. Когда же необходимость прорыва на запад стала бы очевидной и для Гитлера, немецким танковым частям для его осуществления пришлось бы «накрутить на гусеницы» 400-500 километров по степям, чтобы выйти к Ростову от Сталинграда и с Кавказа, где находились на тот момент 1-я и 4-я немецкие танковые армии. Немцы вынуждены были бы только на этом марше сжечь огромное количество горючего, пополнять запасы которого у них не оставалось возможности из-за разрыва коммуникаций. Причем этот марш заведомо совершался бы в условиях господства в воздухе советских ВВС, которое привело бы к уменьшению немецких сил еще до их соприкосновения с советскими сухопутными войсками. А после этого изнурительного марша немцам еще надо было бы прорывать советскую оборону, а потом пройти еще десятки или сотни километров, причем уже с непрерывными боями, для соединения со своими войсками на Украине. С вероятностью, близкой к 100 %, немецкие танки прорваться не смогли бы. Сначала у них бы закончилось горючее, потом снаряды, а в конце и сами танки. Для встречного удара Вермахту пришлось бы собирать силы отовсюду, от Ленинграда до Бреста (французского), что заняло бы не один месяц, а заодно чрезвычайно ослабило бы другие участки фронта, создавая нам новые возможности. В итоге у окруженных в Сталинграде и на Кавказе немецких частей никаких шансов не оставалось бы, Советской армии даже не было бы необходимости их добивать - окруженная группировка была обречена либо на вымерзание и смерть от голода, либо на капитуляцию.

Для верности Черноморскому флоту следовало бы провести высадку десанта в Крым (чтобы немцы не ушли с Кавказа через Керченский пролив), причем морской десант надо было бы подкрепить десантом воздушным. Впрочем, есть сомнения, что это было бы по силам нашему флоту и ВДВ (тем более, еще была жива в памяти керченская катастрофа весны 1942 года). С другой стороны, в случае успешного наступления на Украине в десанте уже не было бы необходимости, Крым тоже был бы отрезан.

К сожалению, к осени 42-го наша армия пережила столько грандиозных катастроф, что Сталин мечтал удержать «синицу в руках» (Паулюса в Сталинграде), хотя Василевский предлагал ему вышеописанного «журавля в небе». Нельзя полностью исключать того, что Верховный главнокомандующий в данном случае был прав: у нашей армии не хватило бы мастерства успешно провести операцию «Большой Сатурн» (хотя намного ли она была сложнее той совокупности операций, которые удалось провести в реальности?). Кроме того, на Сталина очень сильно давил Жуков, который до последнего не мог смириться с провалом «Марса», продолжая губить людей в ходе очевидно проигранной битвы. И все же очень обидно, что под Сталинградом был упущен отличный шанс нанести Вермахту такое поражение, которое могло не просто изменить течение войны, но почти закончить ее.

Данный сценарий, реализуйся он на практике, видимо, не мог принципиально переломить ход истории. Крах южного фланга немецкого фронта очень сильно ускорил бы откат немецкой армии на запад, что наверняка вызвало бы форсированную высадку англо-американских войск в Европе (тем более что немцы вынуждены были бы перебросить на Восточный фронт большую часть войск, находившихся во Франции). В итоге союзники встретились бы примерно там же, где это и произошло. Только случилось бы это значительно раньше, и война унесла бы меньше жизней.

* МЕЩАНСТВО *

Павел Пряников

Канарейки в лимонах

Как в городе Павлово пытаются остановить время

На гербе городка Павлово нижегородской области размещена ладья на красно-белом фоне. А на парусе ладьи - горящий факел; местные краеведы утверждают, что это огонь Прометея. Ладья в гербе легко объяснима, поскольку городок стоит на берегу Оки, но вот откуда в глубинке России Прометей? «А в Павлово уже лет двести местные жители стремятся не только всячески подчеркнуть свою отдельность от окружающего мира, но и дать ему божественный свет прозрения. Со старообрядцев это пошло», - объясняет директор Павловского исторического музея Николай Федотов.

I.

Особость павловцев проявляется, например, в том, что они, не взирая на климатические и природные условия, выращивают не покладая рук лимоны, мандарины и инжир. А также разводят канареек, бойцовых гусей и бойцовых же петухов. В условиях России и сегодня все это кажется абсолютной экзотикой, а во времена царей и генсеков - было даже отчасти и крамолой. С начала XIX века Павлово стало одним из крупнейших торговых и промышленных центров Нижегородской области. А веком раньше туда начали стекаться старообрядцы, немцы, евреи, последние мордовские язычники - все «несогласные» того времени. Их концентрации в Павлово немало посодействовал либерализм графа Шереметева, чье имение располагалось в этих местах. «С начала XIX века Шереметев приказал всем местным жителям носить европейское платье. Приплывавших сюда с низовий Волги купцов в армяках местные называли не иначе, как дикарями», - объясняет научный сотрудник Павловского музея Владимир Савичев. Более того, в Павлово среди старообрядцев преобладали так называемые «нетовцы», раскольники, близкие по своим воззрениям к протестантским сектам - амишам, например. В городском музее можно сегодня увидеть фотографии павловских купцов тех лет в диковинных нарядах: расшитых золотом венгерских кафтанах и цилиндрах, но с окладистыми большими бородами. Стоит добавить, что местный фабрикант Федор Варыпаев еще до освобождения крестьян выставлял свою продукцию (кодовые замки, интересно, что их шифр состоял из латинских букв, а в качестве кодовых слов использовались «Париж» или «Гамбург») на иностранных ярмарках, а в 1862 году, после Всемирной выставки в Лондоне, и вовсе стал членом Британской промышленной академии.

А в середине XIX века два брата-купца Карачистовы привезли в Павлово из Константинополя (местные до сих пор отказываются называть его Стамбулом) диковинные растения - лимоны, мандарины, цитроны, инжир и лавр. И спустя лет 30-40 почти в каждом Павловском доме на подоконниках цвела и плодоносила эта экзотика. Но акклиматизации этих растений предшествовала кропотливая работа - путем селекции простые купцы и кустари добились того, что вымахивающие до 2-3 метров в естественной среде обитания растения превратились в метровых карликов, уживающихся со скудным среднерусским солнцем и низкими зимними температурами.

Примерно в то же время, что и экзотические растения, в Павлово занесло канареек. И тут старообрядцы и прочие «несогласные» добились того, что распевы этих птиц стали именоваться во всем мире Pavlovsky, и были признаны эталонными - московские и какие-нибудь германские канареечники выписывали из городка на Оке особи, чтобы те обучали трелям их канареек.

Разумеется, в конце XIX века в вечно «несогласном» Павлове появился и первый в России рабочий-марксист - Григорий Перчанкин. Московские купцы-старообрядцы Морозовы вскладчину с местными финансировали один из первых в России кружков народников под началом Александра Генриховича Штанге. А в начале века XX тут не могла не появиться одна из первых российских футбольных команд, финансируемая все теми же старообрядцами, «по образцу стран цивилизованных и дабы мысли и время рабочих занимать не пьянством и другими пагубными делами, а укреплением тела и духа» (как говорится в одной из местных газет того времени). Тренером команды, конечно, был англичанин, выписанный из Бирмингема.

II.

Сегодня о прежнем экономическом расцвете Павлова внешне ничего не напоминает. При Сталине тут были сломаны лимонные оранжереи: «Власти посчитали, что городским жителям заниматься сельским хозяйством противопоказано, и стеклянные теплицы с лимонами, мандаринами, цитронами и инжирами решили устроить в ближайших селах. Через пару лет у крестьян все это вымерзло, и больше власти к восстановлению цитрусоводства не возвращались», - сокрушается Николай Федотов. Пустырь, где раньше были оранжереи, называется «Лимонник». Местные жители даже в советское время не допускали того, чтобы на этом месте появилась новая постройка (также в мордовских селах никто не решился застраивать бывшие языческие капища). А в нынешнее время на строительство уже нет денег.

Запретили в советское время и петушиные бои, как «азартные и бесчеловечные игрища». Столетняя селекция боевых петухов прекратилась. Как и традиционные мартовские гусиные бои на льду Оки. И только в 90-е выяснилось, что все это время павловцы тайно продолжали сберегать бойцовых петухов и гусей. «Собирались мы раз-два в месяц где-нибудь в подвале, - вспоминает местный энтузиаст Валерий Угаров. - Сделаем ринг, пол выстелем мешковиной, до 10 пар петухов, человек 20 вокруг. Ну и ставки делали, не без этого - рубль или бутылку водки. Но главное было не выигрыш, да и не сам исход боя, а обкатка петухов - ведь без таких драк бойцовые качества были бы утрачены через одно-два поколения». А тайные гусиные бои проводились километров за 10-20 от города.

Единственные оставшиеся сегодня приметы советской власти в Павлово - два крупнейших завода: Павловский автобусный (он до сих пор выпускает знаменитые «ПАЗики») и авиационный. На первом работает двенадцать тысяч человек, на втором семь тысяч. И это на 62 тысячи населения. «Это где-то 70 процентов трудоспособного населения города. В реформенное время заводы выжили, сейчас платят по местным меркам неплохую зарплату, семь-восемь тысяч рублей в месяц. Но вместе с занятостью, индустриализацией они принесли в город пьянство, чего до революции тут почти не было», - рассказывает Николай Федотов.

III.

«Экзотические увлечения различного рода - от комнатного цитрусоводства до разведения канареек - стали для нас «лучом света в темном царстве», - поясняет Николай Федотов. Еще одним отличием павловцев от большинства россиян, пожирателей телевизионных сериалов и дешевой водки из картошки, осталась не свойственная нынешнему времени приветливость. Например, цитрусоводов-опытников мы находили по заслоняющим окошки лимонным и мандариновым деревцам. Даже не выясняя цели нашего визита, они предлагали чай с баранками, просмотр семейных фотоальбомов, а потом принимались рассказывать о своей жизни.

Так мы побывали в гостях у Любови Елизаровой, женщины лет 50-ти, происходящей из семьи старообрядцев-нетовцев. Самое главное потрясение ее жизни - встреча с негром. Пару месяцев назад в Павлово поселились бразильцы, они должны проводить какую-то модернизацию на ПАЗе. И вот Любовь увидела гуляющего по берегу Оки чернокожего мужчину. «Я шла за ним и удивлялась - какая же бархатная у него кожа. В Святых Писаниях, помню, читала, что так должен выглядеть Хам. И я не удержалась, подошла к негру и потрогала его. А он оказался на ощупь таким же, как мы!» - до слез смеется Любовь Елизарова. О других своих жизненных событиях она рассказывает уже без аффектированных интонаций. «Я вот еще сюжеты библейских рассказов вышиваю», - продолжает Любовь и показывает на развешанные на стенах тканные изделия. И, как почти у всех павловцев, в доме ее растут три лимона, четыре мандарина, а рядом с вышитым вручную полотном про Иону в чреве кита висит клейка с канарейкой. «В девяностые годы я стала коммерсантом, торговала на рынке тряпками. Потом дефолт. Залезла в долги, отдавала их до 2003 года. Снова накопила деньги, открыла маленькое кафе в подвале, сама пеку пироги и беляши (по 10 рублей за штуку). Да вот один чиновник не хочет мне продлевать аренду, говорит, что от моего кафе слишком маленький налог. И надо поэтому мне торговать водкой, а не беляшами, чтобы пополнять местную казну», - сокрушается Елизарова. Доходы частного предпринимателя позволяют ей иметь в квартире три электрических обогревателя, а не один, как у большинства павловских обывателей: в доме, где она живет, нет не только центрального отопления, но и воды, а потому все ходят по нужде в дворовый дощатый клозет. «А в доме нашем еще до революции бывал сам Алексей Максимыч Горький», - с гордостью сообщает Елизарова.

«А вот еще что напишите, - просит она, - старообрядцы сегодня молятся по своим квартирам, никакого молельного дома у нас нет».

В Павлово действует только одна церковь (до революции, включая старообрядческие, было одиннадцать), отреставрированная на деньги кинорежиссера Никиты Михалкова. Сам Михалков отстроил на берегу Оки поместье, недавно его соседом, как уверяют павловцы, стал актер Олег Меньшиков. Местным бы радоваться этому факту - например, Михалков обеспечил работой в своих владениях половину жителей села Щепаново, - да смущает их показная роскошь, которой привержен кинорежиссер: «На „Хаммере“ он сюда приезжает, фейерверки запускает, да и вообще московские обычаи устанавливает, например, купание мужчин и женщин в реке голышом», - скорбно, теребя в руках рукописную Библию XVIII века, говорит Любовь Елизарова.

IV.

Москва в Павлово воспринимается как Содом или Гоморра. «Да она и всегда такой была», - рубит воздух рукой, словно саблей, потомственный канареечник, восьмидесятилетний Сергей Иванович Угаров. - «Я вот в 1979 году поехал к знаменитым московским канареечникам братьям Ионовым купить кенара. Сам выбрал нужного и деньги заплатил. А пока в коридоре пальто надевал, они мне кенара подменили».

У Сергея Ивановича в доме живет примерно 70 канареек. Таких, как он, профессиональных разводчиков, в Павлово человек тридцать, и они объединены в клуб «Дубровник». Конечно, каждый из них канареек продает, но не деньги являются двигателем их деятельности. Угаров уверяет, что последние силы он отдает делу сохранения классических канареечных напевов. И, похоже, ему и его соратникам это удается - Павлово как был до революции главным канареечным центром России, так им и остается.

Классическое пение канарейки, «на пять колен», не дается птице от природы. Она этому обучается у диких птиц - в первую очередь у овсянок, а также у больших синиц и щеглов. Им-то канарейка и подражает. А потому весной Угаров с сыном Валерием (как и другие павловские канареечники) отправляется ловить силками в поля и леса «учителей». Затем клетка с дикой птицей помещается среди десятка-другого клеток с молодыми канарейками, и те начинают учиться. Через полгода Угаров начинает рассортировывать птиц, садится у клеток и придирчиво вслушивается в пение - плохих «учеников» отбраковывает, хороших отправляет на следующие «курсы», самки, не поющие от рождения, пополняют «разводочный фонд».

Но на этом работа Угарова и его коллег не заканчивается. У настоящего канареечника вообще нет свободного времени: в августе надо провести на чердаке «лет» (это когда канареек на месяц отпускают полетать, благодаря чему удачно проходит их линька), продолжать обучение лучших канареек, зимой ехать в Москву на выставки. «Некоторые старые мастера вообще сидят с кенарами и часами играют им на собственноручно изготовленной свирели, воспитывая совершенно особое пение», - говорит Сергей Иванович. Он вспоминает, что до революции его предки зарабатывали разведением канареек на жизнь. «Рублей по пятьсот в год выходило. Лучшие московские купцы приезжали в Павлово и вымаливали кенаров - на всех птиц не хватало. И сейчас москвичи приезжают к нам, но только чтобы наживаться. Скупают канареек по 2-5 тысяч рублей, а в Москве перепродают по 20-25 тысяч», - Угаров снова рубит воздух. V. Разговор опять переходит на тему общего падения нравов. «Вот что делают москвичи, - уже чуть не кричит Сергей Иванович, - они же канареечное дело загубили: учат кенаров пению с магнитофона. Запишут ту же овсянку на пленку и гоняют ее. Но у канарейки тогда остается „свободная память“, она начинает запоминать и другие звуки - например, звонок телефона или тиканье будильника. И рано или поздно такие посторонние звуки все равно у нее всплывут. Но самое ужасное - они такое искусственное пение приняли за стандарт, чем очень уронили престиж российских канареечников в мире. Мне немцы пишут - что вы делаете, зачем губите традицию? В общем, сожрала Москва канарейку».

Потомственные цитрусоводы, Мария Желтова и Галина Полудина, обе женщины лет 70-ти, подливают масла в огонь: «В последние года два москвичи приезжают в Павлово и на корню скупают наши лимоны. Дают по 1-2 тысячи за „пятилетку“ - а в этом возрасте лимон уже может давать до 10-12 плодов в год, у себя перепродают за 3-5 тысяч. Но не в этом беда, а в том, что они губят наш сорт. Павловский лимон ведь только черенками размножать можно. А черенок приживается под закрытой банкой полгода, еще месяца три надо его постепенно приучать к естественной среде. А москвичи что делают - размножают его прививкой, тогда никакая адаптация не нужна, да и весь процесс вместо 9 месяцев занимает 3. Но качество лимонов теряется», - говорит Галина Полудина.

Москвичи, по мнению павловцев, еще и молодежь плохому учат. Водка-то ладно, по всей России пьют, так же как блудят или обсчитывают-обмеривают в магазинах. «Но молодежь у нас ведь на святое, на канарейку покусилась!» - Сергей Иванович Угаров уже не рубит воздух, а словно стреляет из пулемета. - «Вот купил у меня наш павловский ресторан „Династия“ пять канареек. Так одну молодежь напоила пивом, а вторую - водкой. Разумеется, обе канарейки быстро свое отпели. А три другие словно в забытьи - это они, наслушавшись караоке, такими стали». У Любови Елизаровой тоже случилось несчастье с канарейкой: «Клетку-то я повесила в кафе. Так ребята, опившись пивом, вытащили канарейку из клетки и побежали, зажав ее в руке, на мороз. А еще у нас есть один молодой богач, так он начитался каких-то книжек и стал говорить, что раз римляне ели соловьев и скворцов, то и канареек, значит, есть можно. Купил у кого-то восемь канареек, зажарил их и съел. Сам потом хвастался», - руки ее сильнее прежнего сжимают рукописную Библию.

Скоро москвичи, возможно, вообще полностью изменят ритм существования города. «Губернатор Шанцев говорит, что завод ПАЗ не нужен. Вместо допотопных ПАЗиков, дескать, будем в Нижнем выпускать японские автобусы „Исузу“. А ваших рабочих трудоустроим на открытых недавно рядом с Павлово гипсовых карьерах, - возмущенно рассказывает Николай Федотов. - Лучше бы он сразу из всех нас гипсовые статуи понаделал».

Карен Газарян

Вонь

Париж: гастрономическое фиаско

- Мне не нравятся французы, - сказал мой новый знакомец. - Они жадные.

Я взглянул на него повнимательнее. Очки, кудри, круглые щеки, покрытые двухдневной щетиной. Мы оказались попутчиками по парижскому рейсу, кресло между нами было свободно, и сложился случайный бизнес-класс с облегчающей коммуникацию пустотой посередине. Любитель щедрости летел в Париж в короткую командировку, из багажа у него был портплед с партикулярным костюмом и плоский серебристый ноутбук. Заученным движением полез он во внутренний карман пиджака и извлек визитку: «ФРЕГАТА Дистрибьюшн. Исполнительный директор». По его словам, эта «ФРЕГАТА» торговала парфюмами, доставляя их в основном из Ниццы, но в Париже находился дополнительный офис, и вот теперь какие-то мелкие переговоры решено было провести в отеле неподалеку от Вандомской площади - словно речь шла об урегулировании опасного ближневосточного конфликта. «- Вы видели „Парфюмера“? А что вам больше нравится, фильм или роман? Я как специалист могу сказать, что Зюскинд не понимает ничего в профессии, да».

Всю презентационную информацию мой новый знакомец выпалил с показной скукой в голосе, но даже с учетом показухи было видно, что запрограммированный визит не обещает никаких приятностей и неприятностей, а трюизм про французскую жадность был произнесен просто чтобы с чего-нибудь начать разговор. Что-то вроде «хорошая сегодня погодка, не так ли?» Однако тональность эта ему совершенно не шла. На среднего диковатого клерка, чья степень цивилизованности ограничивается ассортиментом московского магазина «элитной одежды» и который отправляется в столицу Франции «просто посмотреть», он похож не был. Скорее напоминал какого-нибудь пиар-директора: «богемная» небритость, очки, мягкий вельветовый пиджак и, главное, шарф, обмотанный вокруг шеи, - разноцветный и вместе с тем скромный, совершенно парижская деталь. Все это выдавало в нем хороший вкус и тонкость душевной организации.

Я подумал, что глупость была замаскированной хитростью: любопытно проверить, как я отреагирую. А чтобы сгладить неловкость, немедля возник модный и сложный писатель Зюскинд: так с вышки был послан истинный, единственно верный сигнал. Покуда я, по преимуществу тоже от скуки, размышлял над этой коммуникативной мелочью, самолет снизился и грузно сел в аэропорту «Шарль де Голль». А вскоре мы и распрощались с парфюмерным дистрибьютором, кивнув друг другу у паспортного контроля.

У меня в Париже было мелкое журналистское дело, которое я рассчитывал уладить за два-три дня, а последующие три-четыре, захватив выходные, просто погулять, благо погоды в ноябре там стояли совсем не московские. Заселившись в небольшую гостиницу в трех шагах от Центра Помпиду, этого Диснейленда для интеллектуалов, я вышел прогуляться. Стемнело. Дул теплый ветерок. Улица показалась мне довольно грязной: повсюду валялся мусор, во всех направлениях летели бумажные и полиэтиленовые пакеты. На тротуарах стояли кадки с жалкой растительностью и урны ярко-зеленого цвета. Через пару минут мне встретился первый прохожий. Он был в сером джинсовом костюме, шел, торопясь, и стучал каблуками по брусчатке. Лицо его, как и большинство французских лиц, выражало снисходительное жовиальное полуудивление. Я обошел Центр Помпиду кругом и вспомнил, что надо бы поесть, а точнее, «поужинать» - разница, позволяющая любому ощутить себя немного буржуа. В первом же заведении выяснилось, что в это время суток можно только выпить. Я выпил чашку кофе. Вышел на улицу. Есть захотелось еще сильнее, и я медленно пошел в противоположную сторону, стараясь глубже дышать, чтобы чем-то вытеснить отвращение, которое всегда испытывал к пошлому словосочетанию «воздух Парижа». Мне казалось, что половина французских фильмов 60-70-х называются именно этим словосочетанием, причем во всех этих фильмах все роли, даже старухи-консьержки, исполняет Жан Габен. Еще я точно знал, что воздух Парижа продается в жестяных банках в каждой сувенирной лавке по цене 5 евро. Мимо в полном молчании проехали три велосипедиста: девочка и два мальчика. На углу стояла будка с фаст-фудом. Два предупредительно-льстивых ливанца поинтересовались, чего желает месье. Я выбрал хот-дог-дабль, очень длинный, и съел его. Потом дошел до Севастопольского бульвара и пошел вниз, в сторону Консьержери. И тут у меня запищал мобильник. Это была эсэмэска от старой приятельницы: «С днем примирения и согласия, хахаха!» Мы давно потеряли друг друга из виду, перестали сначала встречаться, потом созваниваться, чтобы затем окончательно раззнакомиться, и я обрадовался сообщению, взялся перезванивать. Она сбросила звонок и написала: «Говорить не могу, я во Франции». - «Где во Франции?» - «В Париже». - «Я тоже в Париже!» В общем, на следующий день мы встретились, я водил ее по городу на манер экскурсовода, мы зашли в Лувр, галопом по Европам, побывали на острове Ситэ и в саду Пале-Рояль. Приятельница моя была интеллигентная биологиня, выпускница соответствующего факультета МГУ, в студенческие годы сочинявшая стихи: «Безучастная участь моя молчаливо взирает с порога, // Я люблю, не любя, и живу, не живя, - вот такая дорога». Сегодня она, конечно, занимается не стихами, а рибосомами, причем куда успешнее: приехала на пару дней в Париж на симпозиум. Этот выезд на конференцию и стал ее первым в жизни выездом за границу. До того она не была нигде, родилась в Петербурге, выросла в Москве, в профессорском доме на Профсоюзной, и вот теперь мы стояли с ней напротив Нотр-Дам. Собор блекло подсвечивался. Она плакала.

- Что? - спросил я. - Красиво, - прошептала она и опустила лицо в ладони. Над шеей вздернулись пошлые кудряшки-завитки, из тех, что любил описывать Мопассан. От волнения она вспотела, распространяя запах кислого копеечного парфюма. Какие все же убогие существа - туристы, подумал я, и какие дешевые трюки нужны Парижу, чтобы завладеть их мелкими душами.

- Тебе что, нравится эта сталинская высотка? - спросил я издевательски, тыча в Нотр-Дам пальцем. - В таком случае ты - жертва самой примитивной рекламы!

Я усмехнулся. Она поджала губки. Пенсионер в клетчатом пиджаке и с газетой, тревожно улыбаясь, взглянул со скамьи. Я метнул на него злой взгляд, схватил биологиню под локоть, и мы двинулись по набережной.

- Это Сена? - спросила минут через пять биологиня, очевидно жаждущая примирения. - Сена. - Ура. - Ничего не ура. Воняет, словно канализация.

«Как была восторженной дурой, так и осталась», - подумал я, с трудом сдержавшись, чтобы не произнести это вслух.

Биологиня отчалила в Москву наутро, мое журналистское дело уладилось, и двое предстоящих суток я решил предаваться чисто парижским развлечениям. Начать я решил с долгого сидения в кафе. Кафе я выбрал центральное, с видом на Тюильри. Стоило мне занять столик, как на улице начался ливень. Я сидел, пил ароматный кофе маленькими глоточками и сквозь прозрачное стекло заведения невероятной престижности смотрел на бомжа в невообразимых обмотках, который лежал у ограды сада Тюильри, рефлекторно поджимая под себя ноги. Ливень усиливался. И тут произошло следующее. Справа от меня из дверей роскошного бутика вышел продавец-консультант. Он сделал в сторону бомжа быстрый жест рукой - наподобие дирижера, подающего знак оркестранту. Бомж улыбнулся, вскочил, проворно пробрался сквозь поток машин и, счастливый, улегся под козырьком бутика. Продавец-консультант огляделся, безотчетно прикрыл нос ладонью и скрылся в той же двери, из которой возник.

Вторым парижским развлечением я справедливо посчитал светскую жизнь. Случай представлялся сам собою: еще в Москве я прихватил приглашение на некое мероприятие в месте, специально оборудованном для презентаций, под мостом Александра Третьего, - есть там такое клубное пространство неглубоко под землей. Публика собралась у входа, потом проникла внутрь, разобрала бокалы с подносов, и началось броуновское движение, в процессе которого можно бесстыдно разглядывать незнакомых людей. Чем я и занялся. Несколько раз на глаза мне попалась длинноногая мадам, настоящая светская особа, медлительная, царственная, беззащитно и трогательно сжимавшая в тонких руках гладкошерстного фокстерьера. Уж не знаю, кто из нас на кого смотрел пристальнее, но мадам вдруг наклонилась к самому моему уху.

- Lost yourself to the relaxation! - прошептала она. Я не знал, как знакомятся в Париже, и почему-то вцепился ей в локоть. Она улыбнулась. Я ждал, когда она скажет что-нибудь еще. Романы Франсуазы Саган, все сплошь в мягких обложках, проносились в моей голове, шелестя страницами. Мадам полезла в сумочку и, продолжая улыбаться, извлекла оттуда треугольный кусочек картона. На визитную карточку он похож не был. Он оказался рекламным проспектом - вечер был хорошо организованной презентацией, а таинственная незнакомка - наемным менеджером, специалистом по промо-акциям. Сунув картонку мне прямо в нагрудный карман, она быстро и легко высвободила локоть и, целуя фокстерьера в холку, исчезла. В носу у меня застрял запах немытых женских волос. Было гадко.

На следующее утро я проснулся совершенно с другими мыслями. В высокое окно моего номера било солнце. Прямо из кровати мне было видно, как в квартире напротив домработница, пришедшая, когда хозяева уже отправились на службу, высокая, мосластая и томная, протирает пыль и вывешивает на балкон какие-то покрывала. Квартира напротив просматривалась отлично - с типично парижскими белыми стенами, минимумом картин и максимумом безделок на всех горизонтальных поверхностях. Я смотрел в это окно, на эту сосредоточенную и отстраненную домработницу, занятую выполнением своих обязанностей не меньше, чем своими мыслями; о чем может думать молодая парижская домработница, написана целая французская литература, - я смотрел на нее, прекрасно осознающую, что я за ней наблюдаю, но при этом не только ни разу не взглянувшую в мою сторону, но ни одним движением не показавшую вида, что чувствует мою слежку, - и вспоминал хрестоматийного стендалевского героя, который стоит на холме Сакре-Кер и шепчет, сжимая кулаки: «Ничего, мы еще поквитаемся!»

Я отправился гулять. На бульваре Распай, воспетом, помнится, в плохих стихах кумира биологини Булата Окуджавы, я миновал множество книжных магазинов, несколько кофеен, три магазина модной одежды и два - обуви, но внутрь не заглядывал. И вдруг мне попался странный маленький магазинчик, уже почти у Дома Инвалидов. С улицы нельзя было понять, чем там торгуют; я вошел, повинуясь слабенькому толчку авантюризма. Это оказался магазин сыров. Сыры занимали все четыре стены от пола до потолка, распространяя сильнейший концентрированный запах, от которого становилось дурно. Я захотел выйти на улицу, но не смог: я помнил, что благородные деликатесы должны источать нестерпимую вонь. Но еще нестерпимее было молчание. Следовало что-то не просто сказать, но и купить. Я обратился к продавцу, человеку с непомерным носом, на котором покоились старомодные очки. В ответ он вопросительно вскинул нос.

- This one, - произнес я голосом ребенка-дауна, наугад тыкая пальцем в названия, которые не мог прочитать, - this one and this one, please.

Продавец даже не кивнул - он скорбно пожал плечами. Стоявший с ним рядом старик в бежевом плаще, приятель, заглянувший поболтать, произнес длинную фразу, из которой я узнал два слова - «Саркози» и «иммиграсьон». В следующую секунду перед моим носом шлепнулся пакет с аккуратно завернутыми сырами.

Мне оставался лишь один день в Париже. Встал я рано, умылся, накинул пиджак, вышел из гостиницы, пересек улицу и оказался в брассри. «Тут-то и поквитаемся», - подумал я и сел за тот столик, который официант протирал тряпкой, и посмотрел на официанта в упор. Он спросил что-то по-французски. Я поднял вверх руку и нервно пошевелил пальцами:

- English menu, please. - Oui, - коротко отреагировал официант и скрылся. Через минуту он появился с English menu, набранным таким издевательски крупным шрифтом, что и слепой бы разглядел. Мяч был на моей стороне. Я небрежно, молниеносно взглянул в меню и развязным тоном произнес несколько французских слов:

- Омле, - сказал я, - э… кафе крем, э… о натюрэль. - Oui, - ответил официант тоном англичанина-колониста, привыкшего с юмором относиться к любым проявлениям дикости.

Еще через минут пять большая порция «омле» стояла передо мной, дымилась чашка кофе, сияла ледяная бутылка минеральной воды. Я взял нож, отрезал кусок и отправил его в рот. Я жевал и не мог понять, вкусно ли это. Я не получал от еды удовольствия, но не испытывал и отвращения; все было так, будто я впервые ел блюдо, аналогов которому не пробовал никогда, и мне не с чем было сравнить его, чтобы составить какое-то мнение. Между «омле» и вонючим московским омлетом, который каждый из нас миллионы раз переворачивал на московской кухне, стараясь не забрызгаться кипящим маслом, расстояние составляло миллионы световых лет, но пытаться измерить это расстояние было бы столь же бессмысленно, как пытаться сравнить солнечный свет со светом лунного камня. Со всех сторон на меня давили серые средневековые стены, калитки, кадки с растениями, окна с маркизами. Все это было в постоянном враждебном движении. Я как-то дожил до конца дня и уехал в аэропорт. Пограничник, не глядя, шлепнул мне в паспорт выездной штамп, посадку объявили быстро, и на этапе унизительного раздевания и разувания - «And also your belt, please!» - я вдруг увидел, что в метре от меня натягивает ботинки мягкой кожи мой недавний попутчик, исполнительный директор «ФРЕГАТА Дистрибьюшн». Я улыбнулся ему как родному, хотел что-то сказать, но служитель аэропорта махнул рукой - «алле, алле» - и русско-французский бизнесмен исчез в дверях гейта. На этот раз места у нас были в разных концах салона. Я закрыл глаза и попытался уснуть - все же рейс был ночным.

Эдуард Дорожкин

То березка, то рябина

Захолустье мира

В Новой Зеландии есть три острова - северный, южный и еще один маленький, Австралия«, - эта любимейшая шутка новозеландцев отлично передает нрав маленького провинциального народа.

У нас отчего-то принято считать, что Австралия и Новая Зеландия - это одно и то же. На самом деле, за два часа лета пересекаешь три часовых пояса - и значительно больше культурных. Из страны, где сохранился немыслимо высокий для европейских либеральных держав уровень жизни, верное понимание свободы как искусства ограничений и весьма однозначный национальный состав, попадаешь в государство, которое хочет жить хмельно и вольно - с демократическими песнями и плясками и заботой о матушке-природе.

Собственно, об этом было несложно догадаться, еще когда разглядывал визу в Москве: «Добро пожаловать в НЗ» выведено на двух языках - английском и маори. Как выясняется, оба имеют статус официальных. В аэропорту города Крайстчерч (это южный остров) нас встречает плакат «Солгал - заплати». Недекларирование любой подлежащей записи вещицы - например, таблетки от головной боли - влечет за собой штраф в 300 новозеландских долларов. У меня с собой есть кусочек овечьей шерсти весом граммов 10 - и, слава Богу, мне хватает проницательности внести этот сувенир от австралийских овцеводов в декларацию: его изымают в целях немедленного уничтожения. За соседней стойкой у пожилой французской пары, приехавшей заниматься хайкингом, то есть старческим хождением по холмам, забирают специальные хайкерские сапоги с фигурной подошвой: их обработают специальным составом и отдадут обратно. Ни один комочек чужой земли не должен проникнуть на священную новозеландскую.

В отеле, куда мы добираемся за полночь, разведен огонь в камине, согрето вино и накромсаны сэндвичи. Гостиница напоминает британское поместье XVIII века, только без признаков увядания. Камины есть и в каждом из номеров - правда, газовые, что несколько снижает уровень затеи. Утром, после краткого вступительного слова от принимающей стороны, отправляемся в аэропорт для частной авиации. Пока опоздавшие на сорок минут частные авиаторы заправляют вертолеты, на которых мы будем перемещаться в течение ближайших двух дней, у меня есть возможность рассказать, наконец, об истинной цели путешествия.

Было так: в резиденции в Москве совладелец компании Loro Piana, и сам Лоро Пьяна, Пьер-Луиджи, вручали австралийским и новозеландским овцеводам призы за самую тонкую в мире шерсть. Эти большие женщины в строгих бальных платьях, украшенных разве что старинной брошью, и седые благообразные мужчины с красными от счастья лицами произвели на меня такое сильное впечатление, что я вызвался познакомиться с их бытом и нравами - и вот же, знакомлюсь.

Вертолет пролетает над декорациями к «Властелину колец», который, в связи с необустроенностью нашей Камчатки, снимался здесь. Изумрудные поля, шоколадные горы, заиндевевшие реки, стремящиеся в лазоревый океан, белые крыши домов… За время, что мы летим, осень сменилась зимою, зима уступила лету, но лето ушло, и вот снова - снегопад, снегопад…

Вертолет наш ведет очаровательная белозубая девушка, которая хорошо зарабатывает и через год планирует «далекое путешествие» - в Сидней.

Жизнь фермеров Новой Зеландии протяженна во времени и в пространстве. Здесь редко кто умирает до ста - зачем? И редко у кого земли меньше пары-тройки тысяч гектаров. Ближайший сосед в Новой Зеландии - это человек, живущий менее чем в ста километрах от твоей хижины. Озера, горные вершины, луга, леса - природа здесь всегда имеет хозяина. Я очень хорошо понимаю теперь, кстати, почему Новая Зеландия рассматривается иммигрантами из России как приоритетное направление: здесь наши просторы, и «то березка, то рябина» в буквальном биологическом смысле - весьма распространенный пейзаж.

Некоторые новозеландские фермеры выступают в неожиданном для такой традиционной сферы, как овцеводство, качестве. Одна дама, например, уже на протяжении двадцати лет разводит только черных овец (которых отбраковывают все прочие производители). И добилась гигантских успехов, доведя тонкость шерсти до какого-то необычайно малого количества микрон. Меня совершенно потрясло, что в каждом фермерском доме, где мы бывали, обязательно занимаются искусством: кто-то играет на фортепьянах, кто-то рисует, кто-то вырезает - без дела в часы досуга сидеть не принято. Телевизор, который здесь, во вселенской глуши, казалось бы, должен быть самым востребованным объектом, простаивает. Патриарх новозеландского овцеводства, проживающий в доме с открыточным видом на знаменитую вершину Mount Cook, через Пьера-Луиджи передает мне просьбу: прислать «Евгения Онегина» и «Пиковую Даму» на пластинках - что такое CD он не знает - в исполнении солистов Большого театра. «Как часто вам доставляют почту?» - спрашиваю я. - «Очень часто, раз в три недели.»

Эту ночь мы проведем с частичными удобствами. Владельцы овцеводческого хозяйства Black Forest, которое расположено на душераздирающе красивом озере, решили, что пора зарабатывать деньги на туризме, и выстроили luxury-коттедж для путешественников: пять спален и один санузел. Ну ничего, где наша не пропадала.

На вечеринку, устроенную в честь нашего приезда, собирается вся округа: многие «соседи» четыре часа добирались по горным перевалам для того, чтобы сомкнуть бокалы с приезжими из Старого Света. Больше четырех часов ехала сюда и банкетная служба, которой заказали кейтеринг-обслуживание. Это очень важный момент: чтобы достойно принять гостей, жители лесов, полей и рек в смешных вечерних платьях обращаются к профессионалам. Профессионалы продумывают все: привозят с собой газовые фонари, необременительную посуду, столы, стулья, шатры - не говоря уже об ужине из пяти блюд.

Новозеландцы подходят к решению любых проблем с чувством, с толком, с расстановкой. При каждой смене погоды нам выдают новый боекомплект: то шапку и перчатки, то дождевики. Невероятной предусмотрительностью отличаются даже жители такого безалаберного и опасного города, как Окленд: когда мы отправились на часовую прогулку по лагуне, в кают-компании яхты заранее появилась целая батарея средств от солнца.

Но пока что мы светски общаемся на берегу озера, застрявшего между двух горных хребтов. Я замечаю, что окрестные фермеры (и их жены тоже), мягко говоря, не дураки выпить. Этим надо воспользоваться. Выясняется, что большинство из них бежали в Новую Зеландию из Европы: этот - голландец, тот - немец, а вот тот - в углу - вообще из Испании. «Мы с женой всегда хотели жить хорошо. Когда поняли, что в Европе это стало невозможно, перебрались сюда», - объясняет мне господин из Мюнхена. «Жизнь на континенте вспоминаем как страшный сон».

Конечная точка нашего вертолетного путешествия - городишко-мечта каждого новозеландца, местный Куршевель и Сочи в одном флаконе, крохотный, из трех улиц, Куинстаун. На ужин с фермерами, Пьером-Луиджи и автором этих строк прилетает министр сельского хозяйства страны - очаровательный господин, что называется, с обхождением. Он произносит довольно обширную и вразумительную речь о пользе овцеводства, мы аплодируем, происходят дружеские объятия.

Это был самый длинный ужин в моей жизни - пять с половиной часов. Когда мы выходим, поступает предложение идти в найт-клаб: все равно заснуть после такого количества еды не удастся. Но одно обстоятельство мешает нам приступить к веселью. Это обстоятельство - в драбадан пьяные молодые люди, подпирающие стены всех увеселительных заведений. Они уже не могут говорить, но в глазах у них - ясное приглашение к драке. На следующий день, поправив здоровье тремя «Гиннессами», эти господа в озорной манере будут у меня спрашивать: «Хау мач из йо джекет?» - и всячески демонстрировать приязнь к нам и нашим спутницам. Очевидно, тяжелый фермерский труд требует от них полной самоотдачи на отдыхе. В этой мысли мы укрепляемся на следующий день в Окленде: так, конечно, могут гулять только первые парни на деревне. Что ж, это не худшая точка в путешествии.

* ХУДОЖЕСТВО *

Денис Горелов

Славянофулы, вперед!

«1612» В.Хотиненко

Звонкая историческая цифирь в названии. Продюсерство Н. Михалкова и визиря его Л. Верещагина. Рекламный трейлер с картечью, длинным усом и промо-слоганами типа «Русским родился - русским и помру», «А мы их в гости не звали» - все настраивало на минорный лад. Фильм про Смутное время, разрешившееся домом Романовых и первой исполнительной вертикалью, с В. Золотухиным в роли старца и М. Пореченковым за князя Пожарского, обещал какую-то несусветную газмановщину. Ждали беды. Колоколов, святого Георгия, лярюсских утиц с коромыслом и прибауток про ядрену вошь. Существительных поперед прилагательных (диво дивное, рать-сила басурманская, голь перекатная, хрен моржовый). Новых изысканий о русском первородстве и рогатины с кистенем в качестве символа русской святости: ужо.

Хотелось все это перекрестить: сгинь, анчутка-недотыкомка.

После песни «Передайте, что мальчика Вову/Я целую, как только могу» из последнего фильма Хотиненко «Гибель империи» подивить честной народ было уже особенно нечем.

Ан поди ж ты, взяли и подивили.

И все благодаря сценаристу Алиеву. В своих кругах у него слава драматургического башибузука. По студиям годами гуляет его сценарий про создание на Северном Ледовитом океане штрафной эскадрильи для провинившихся летчиков (!). Чтоб летчик не ушел к врагу, каждому на закорки садят вертухая с револьвером и единственным на двоих парашютом. Что делать вертухаю после приземления в Ледовитый океан, автор не объяснял, но сюжет всерьез рассматривался «Мосфильмом» и был отклонен только ввиду дороговизны (шутка ли сказать - восемь воздушных боев). Злопыхатели злопыхали, что начинал Алиев со сценариев про зону и с тех пор сует ее в любой сюжет, хоть про войну, хоть про историю. Доброжелатели возражали, что русская жизнь способствует взгляду «в клеточку». Нейтралы заметили, что отчаянное нахальство иногда способствует раскрытию темы.

Сценарий «1612» Алиев написал в жанре арийского комикса. Всякий помнит картинки белогривых воинов, растопыривших мускулистые ноги над трупом дракона, а с воздетого меча - лучи вразлет, а понизу змея из черепа струится, за спиной жмется полуодетая блонди, а за горизонт удирают перепуганные птеродактили; всех специально интересующихся отсылаем к фильму «Конан-варвар». Если в кадре фемина - быть ей голой. Если ружье - оно выстрелит полста раз, причем последний - без всякого человеческого участия. В небесах стервятники, в кубках вино или жертвенный пламень, медведь-оборотень на дыбки встает, шлем с рогами обязателен. Ну и как же в подобного рода творениях без артиста Балуева со жреческой бородой и веревочкой на лбу! Никак.

Из этих- то преданий и пришел в кино седой волхв в рубище, прискакал белый конь-единорог и припрыгал конопатый отрок в сползающей на нос капелюхе. А за основу положена история беглого холопа Андрейки, прибившегося к своре наемников прислугой, а после истребления господ (шайкой лиходеев во главе с Балуевым) присвоившего себе хозяйскую грамотку, латы, ушлого татарчонка-оруженосца и вступившего в польскую орду под видом кабальеро Альвара с тайной целью освободить царевну Ксению Годунову, виденную им в детстве на речке в неодетом виде. На всяком неприятельском бивуаке и в стане русских воинов произносит он волшебную заграничную фразу «Андалусес да динамита» (что в переводе значит «Я хоть и чурка, а пригожусь»). Когда в ходе приключений холоп с испанским именем начинает всерьез претендовать на русский трон, а подкупленный дьяк сочиняет ему родословную от Рюриков, Чингисхана и Александра Македонского, фильм начинает казаться откровенно симпатичным -в духе разудалых исторических небылиц, которые его продюсер Михалков снял под именем «Сибирский цирюльник». В самом деле: обвинять в антиисторизме картину, в которой самозванца обучает сабельному бою призрак его усопшего хозяина, а победу приносят самодельная кожаная пушка и привидевшийся ратникам единорог, - это по-настоящему грешно.

Помнится, на протяжении 90-х Хотиненко уже целился поставить эпопею своего постоянного автора В. Залотухи «Великий поход за освобождение Индии». Про то, как экспедиционный корпус С. М. Буденного несет советскую власть в Бомбей (развернутая экранизация евтушенкиного «И снились мне индусы на тачанках и перуанцы в шлемах и кожанках»). В 90-е не хватило денег, а в нулевые - почтения к революции. И вот в этот момент Алиев как раз и предложил ему равноценную сагу о русском троне, польском чванстве и достоянии республики (царей в те годы, если кто помнит, выбирали общим собранием). Фактически приспособив к русским реалиям миф об одиноком безначальном самурае, странствующем в компании разбитного и вороватого служки. В пользу этой лженаучной версии говорит и огненный магический круг, и рубка четверо на одного с усекновением рук, ушей и хвостов, и крепленые на луках седла металлические крылья верховых польских латников, которые прежде доводилось видеть только в блокбастерах Куросавы о смутах эпохи Эдо. Подобные допущения вдвое добавляют фильму достоинств, дезавуируя надрывно пропагандистские вопли «За веру святую, за Русь лапотную».

Увы, для такого дела у Хотиненко тяжеловата режиссура. Он сам режиссер с бородой, а бородатые снимают мощно, трубно, зычно и неповоротливо. «Зеркало для героя», «Патриотическая комедия», «72 метра» - все мечутся в вилке меж анекдотом и стопудовым проникновением в пучины национального характера. Ему бы и снимать комикс, живой мультфильм - чтоб вороны взлетали кувырком, пушка перед выстрелом надувалась, хрустально смеялись русалки и семенили неваляшками ярмарочные бабенки. И актеров на скоморошью игру натаскивать: «На ореховом кусте, у сороки на хвосте гусли и дудки, песни и шутки» (так на весь фильм играет местного князька один Марат Башаров). В качестве отборной байки-потешки фильм вполне мог послужить противовесом большим барабанам современного сериального мифотворчества.

Получился бы русский «Том Джонс» и «Барри Линдон» (если не вообще «Кандид»), легкое и своевольное перышко на крутеньких перекатах истории - причем, как и замышлялось, истории смутной. Одна беда: герой подобного толка - всегда Бумбараш, которому, окромя его Кунигунды-Мартины-Аленушки (на сей раз Ксюшеньки) ничего в жизни не надо, а его всякий раз забривают во враждующие европейские армии, приближают ко двору, отдаляют от двора, ссылают на галеры (в бурлаки), соблазняют цехинами и прелестями. А он сквозь все соблазны, препоны и региональные патриотизмы идет к своей безмерно удаленной, но загадочной звезде. Но чтоб на такую недешевую байду ссудило цехинов эгоцентрическое русское государство, полное соблазнов, химер и регионального патриотизма? На бесовский индивидуализм в пику русской соборности? Держите карман, мсье Кандид и дорогой товарищ Андрейка. И вот тут-то появляются продюсеры, хитрованы с коммерческой жилкой и наследственным конвертируемым патриотизмом, с золотым ярлыком на фамильном гербе. И куются на святом огне - православной наковаленке - цифры «1612» (рупь на сто, что исходный сценарий Алиева звался иначе!), и добавляется в начале и конце козней коварного Ватикана, и приперчивают титры славянской вязью про интересы государства российского да про оборону православных святынь. Бум, хрясь, гой-еси, византийское единство, крест на пузе, щит на ворота, набат, булат, очи черные, Константин Васильев.

Только и остается сказать по-андрейкиному, по-кандидовски: «Исполать вам, православные. Андалусес, как говорится, да динамита».

И идти промышлять дракона.

Борис Парамонов

«Доктор Живаго»: провал как триумф

К пятидесятилетию романа

В предлагаемом рассуждении я исхожу из того, что «Доктор Живаго» - неудача Пастернака. Этому противоречит, во-первых, мировой успех романа, во-вторых, чрезвычайно высокая авторская оценка этого сочинения. Пастернак, как известно, заявлял не раз, что все, сделанное им в течение долгой и плодотворной поэтической жизни, - ничто по сравнению с романом, считал «Доктора Живаго» вершинным своим достижением. Успех на Западе и во всем мире мог только укрепить его в такой самооценке.

Между тем в России, тогда еще Советском Союзе, мнение о неудаче Пастернака в этом его эпическом опыте было не менее распространенным, чем всеобщий восторг зарубежных читателей, из которых едва ли не один Набоков сохранил потребную трезвость суждения (какие бы мотивы ни стояли за его сдержанностью). Роман разочаровал русских читателей - тех, конечно, которым он был доступен. Пожалуй, наиболее резко высказалась Ахматова, сказавшая, что «Доктор Живаго» наполовину написан «Ольгой» (Ивинской). Эта злая шутка - реминисценция из 10-х годов, когда Ахматова, только входя в литературу, уже слышала подобные разговоры о Федоре Сологубе, якобы утратившем контроль над своей работой, романы которого, по слухам, стала дописывать или переписывать жена его Анастасия Чеботаревская. Но генезис этой шутки (или сплетни) не важен, - важно то, что отрицательное суждение Ахматовой о «Докторе Живаго» вполне можно принять вне каких-либо сторонних ассоциаций. Люди, знающие русский язык, русскую литературу и обладающие живым опытом советской жизни, не могут ставить роман Пастернака в ряд отечественной классики. Самое подходящее место для него - как раз Голливуд, где доктор и был по-своему канонизирован, вместе с вальсом на балалайках. Единственное оправдание пастернаковскому роману в глазах культурных русских - точнее, советских - читателей: его антисоветская, антирежимная настроенность, «Нет», сказанное большевистской истории. На этом кредите «Доктор Живаго» как-то мог продержаться в советские годы, а в ранней перестройке явиться сенсацией - хотя это была сенсация не столько пастернаковская, сколько горбачевская. Но сейчас считать это шедевром нельзя. Это не значит, что «Доктор Живаго» утратил интерес как предмет специально-научных, литературоведческих исследований; скорее наоборот: анатому - чтоб не сказать гробокопателю - много удобнее работать с неживым материалом.

На мой взгляд, под меня интересующим углом зрения, не в последнюю очередь стоит разобраться в самом этом феномене чрезвычайно высокой самооценки Пастернака, в выдвижении им романа на первое место, на правый фланг корпуса своих сочинений. Делу помогут соответствующие аналогии и параллели: завышенная оценка многими авторами - причем первостатейными авторами - не самых удачных своих сочинений - известный факт. Начать можно хотя бы с Пушкина.

Это случай «Бориса Годунова». Абсолютная удовлетворенность работой высказалась у Пушкина с той инфантильной непосредственностью, которая была, наряду с углубленной мудростью и в прямом сочетании с ней, одной из черт пушкинского обаяния. «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» - спонтанно сказавшаяся радость дитяти, увидевшего, что он может сделать что-то, считавшееся до него (и для него) прерогативой взрослых. Такими словами ошарашенного, но благодарного удивления взрослые оценивают выходки человеческих вундеркиндов - именно выходки, а не ученическое благонравие одаренных малышей, в грядущих успехах которых никто не сомневается. Пушкин и сам удивлен тем, что он сделал в комедии о Гришке Отрепьеве. Мы видим не только удовлетворенность взыскательного художника, но и чисто человеческую, индивидуальную радость; эмоциональная реакция человека превалирует над эстетической реакцией творца.

Ничуть не отрицая великих достоинств этой пушкинской пьесы, между тем вряд ли можно «Бориса Годунова» считать вершинным достижением Пушкина. «Медный всадник», например, много выше. Но главное: мы не знаем других случаев, когда бы у Пушкина вырвалась столь бурная самооценка результата его творческих усилий. Значит, скорее всего, дело не столько в объективном достоинстве сочинения, сколько в субъективной реакции художника на него - острое психологическое удовлетворение, воспринимаемое как некая жизненная, личная, персональная удача, «спортивный» - то есть, в соответствии с английской этимологией слова, показательный, на широкой арене явленный - успех. Своеобразие такой реакции в том, что ей и не нужно аудитории вообще или даже ее одобрения в частности: дело решается в инстанции автора, а не публики. «Ты сам свой высший суд» - в таких случаях это особенно уместно. Нынешним языком выражаясь, достигнут некий желательный психотерапевтический эффект.

Конечно, любое творчество - это объективация внутренних содержаний творца; критерий удачи здесь - степень замаскированности чисто персональных содержаний, болезненных переживаний, «комплексов». Но авторская маскировка в «Борисе» слишком прозрачна. В Гришке Отрепьеве узнается личная проблема автора: это не самозванство per se, но чуждость среде - и незрелость, неуготовленность для главной роли. Это комплекс «негра», незаконного потомка, нелегитимного наследника. Нужно свершить нечто, отменяющее легитимность как проблему. В сущности, это наполеоновский комплекс. И в Гришке Отрепьеве Пушкин из мальчишки, которого высекли в полиции (известная сплетня Толстого-американца, жгучая пушкинская травма), делается государем Всея Руси. Образ Лжедимитрия оказался наиболее подходящим для изживания и преодоления этой невротической ситуации, этой раны пушкинского самолюбия.

В ближайшее соседство к «Годунову» просится «Лолита». То, что это не лучшее сочинение Набокова, может сказать каждый, читавший «Дар» и «Приглашение на казнь». Это вещь на уровне «Камеры обскура», да последняя, если угодно, искуснее, потому что Магда все-таки не Лолита: Лолита почти неразличимо упрятана в умершей дочке Кречмара - подлинном объекте его нечистых стремлений. В этом смысле «Лолита» - излишняя откровенность автора, в котором мы начинаем различать человека, - худшее, что может случиться в искусстве.

Что в этом контексте следует сказать о «Докторе Живаго»? Прежде всего, в художественном отношении он много ниже и «Бориса», и «Лолиты». Таковые переоценены их авторами, но отнюдь не провал. А «Доктор Живаго» - вещь провальная, если не на сто процентов, то по крайней мере с девятой главы второй книги. Люди, стремящиеся во что бы то ни стало защитить роман, предлагают считать его написанным в поэтике символизма. Но символистская проза, вроде «Симфоний» Андрея Белого, не прикидывается эпосом. Да и сам Пастернак настаивал на том, что он пишет вещь «вроде Диккенса». В книге нет ничего, что бы стоило любить, кроме пейзажей и стихов - или описания поэтической работы. Все остальное - ложноклассицистические монологи героев, поставленные как диалоги во время глажения белья (излюбленная автором мизансцена). Это поистине роман без героя, без героев. Вспоминается отзыв Цветаевой о «Лейтенанте Шмидте»: герой поэмы - не титульный персонаж, а ветер. Но в прозе, в романе такой метонимией не обойтись.

Известная работа Якобсона о прозе поэта Пастернака (1935) идет за самим Пастернаком как в его самораскрытиях, так и в характеристике Маяковского. Маяковский, говорит Пастернак в «Охранной грамоте», - это лирическая стихия, естественно ставшая темой, «имя автора как фамилия поэмы», то есть Я, ставшее миром (что Якобсон называет метафорой). У Пастернака - ровно наоборот: мир, подменивший Я, одушевление и первое лицо самой стихии, стихий (это Якобсон называет метонимией). Основная мысль Якобсона: «Для метафоры линию наименьшего сопротивления представляет поэзия, для метонимии - такая проза, сюжет которой или ослаблен, или целиком отсутствует».

Вот объяснение последующей неудачи «Живаго». Сюжет в нем отнюдь не отсутствует и не ослаблен, он многообразно разрастается и педалируется, - но он существует сам по себе, вне художественной разработки текста. В стихах Пастернаку удавалось заставить мир говорить от и вместо первого лица, одушевить стихии, привести на митинг деревья и здания. Но как в прозе, в романе, заведомо сюжетном, фабульном, сделать лес или солнце индивидуализированным персонажем, наделенным, скажем, психологией? В «Докторе Живаго» у героев нет не только психологии, у них нет даже внешности. Какие, например, глаза у Лары? Живаго - круглолиц и курнос, и это все. Уж лучше Омар Шариф.

Но вот тут, в этой детали, и маркирована психология - не героев, но автора. Это Пастернаку хочется быть круглолицым и курносым. Тут начинается пастернаковский «комплекс», известная его проблема, вокруг которой уже скопились многочисленные высказывания, в том числе самого Пастернака. Ограничусь Лидией Гинзбург: «Пастернак, с его сквозной темой самоуничижения, отрицания себя и своего творчества, страдал своего рода мазохизмом, навязчивым чувством вины. Вероятно, каким-то сложным образом это переживание сочеталось с тайным чувством собственной ценности, неизбежным у большого созидателя ценностей объективных. На антисемитизм он отвечал не гордостью или злобой, а реакцией первородной вины, неполноценности, неудостоенности… Еврейское происхождение было для Пастернака унижением, а принадлежность к русскому национальному типу - сублимацией».

«Доктор Живаго» - попытка автора сублимировать свое еврейство. Она идет через отождествления героя - и автора - с Христом. Вот у Пастернака еврей, которым быть не стыдно. Но едва ли не важнее Христа был у Пастернака женский компонент христианства. Архетипу Христа на самом глубинном уровне может соответствовать только Магдалина.

Пастернак, как известно, сексуальным абстинентом не был. И у Христа он должен был найти «грех». В персональном символизме Пастернака важнейшим женским персонажем была проститутка. Из каждой проститутки Пастернак делал Магдалину. Можно сказать, что вне этого соотнесения он не видел женщины. Тогда важнейшей, смыслообразующей прозой Пастернака окажется вещь, написанная задолго до «Живаго», - так называемая «Повесть» (1929). В ней в первом приближении являются главные персонажи, точнее главные темы романа: тема Лары, тема Антипова-Стрельникова и тема самого доктора, явленного неотличимо от предыдущего в едином мотиве спасения женщины.

Тогда еще, в давней вещи 1929 года, появился у Пастернака мотив Достоевского - прежде всего из «Подростка». Сережа «Повести» хочет стать миллионером: «В эти дни идея богатства стала занимать его впервые в жизни. Он затомился неотложностью, с какой его следовало раздобыть. Он бы отдал его Арильд и попросил раздать дальше, и все - женщинам. Несколько первых рук он назвал бы ей сам. И все это были бы миллионы, и названные отдавали бы новым, и так далее, и так далее».

Это не мечта Аркадия Долгорукого о самодовлеющем богатстве как способе тайного господства над миром, а, так сказать, деньги на вооружение пролетариата. Женщина должна быть освобождена от власти товаро-денежных отношений - вот радикальное средство уничтожения проституции. Проституция - тоже метафора: заколдованности природы демонами человеческого общежития, идолами социальности, сама социальность как форма зла. И это уже не «подросток» Долгорукий, а Раскольников, то есть Антипов-Стрельников, в революции мнящий освободить Лару; в доказательных цитатах нужды нет, эта тема провозглашается в десятках деклараций романа. Но вот что стоит процитировать, так это сравнительное описание проститутки Сашки из «Повести» и Лары, которой дан сходный пластический облик.

Вот Лара: «Как хорошо все, что она делает. Она читает так, точно это не высшая деятельность человека, а нечто простейшее, доступное животным. Точно она воду носит или чистит картошку».

И дальше: «В читальне я сравнивал увлеченность ее чтения с азартом и жаром настоящего дела, физической работы. И наоборот, воду она носит, точно читает, легко без труда. Эта плавность у нее во всем».

А вот описание Сашки в «Повести»: «Все, за что она ни бралась, она делала на ходу, крупным валом и по-одинаковому, без спадов и нарастаний. Приблизительно так же, как, все время что-то говоря, выбрасывала она упругие руки, раздеваясь…» и т. д.

Дело не в словесных совпадениях, а в постоянстве волнующего Пастернака образа. И важнее всего, что в конце того же абзаца о проститутке возникает тема христианства: «Вся человеческая естественность, ревущая и срамословящая, была тут, как на дыбу, поднята на высоту бедствия, видного отовсюду. Окружностям, открывавшимся с этого уровня, вменялось в долг тут же, на месте, одухотвориться, и по шуму собственного волнения можно было расслышать, как дружно, со всей спешности обстраиваются мировые пустоты спасательными станциями. Острее всех острот здесь пахло сигнальной остротой христианства».

То есть Пастернаку для христианства не нужно даже Христа - достаточно Магдалины. Распинаема на кресте - женщина. «Их потом на кровельном железе так же распинают чердаки» - и десятки подобных строк у Пастернака - что позднего, что раннего: всякого. У Пастернака - Христос у ног Магдалины. Чувство вины перед женщиной, благодарность за ее природные щедроты, которые не окупить ничем, кроме воздаяния полной мерой всемирного ее освобождения, возведения на небесную высоту, - вот в каких тонах и красках видит Пастернак революцию в «Докторе Живаго», вот как рационализируется иррациональность этого мотива. Пастернак по-своему пишет о том, что Бабель назвал «Иисусов грех». Или в философской проекции: это чистой воды Фейербах, высвободивший реальное наполнение христианских мифов из их ложно-теологической оболочки.

Но повторяем: все это намечено уже в «Повести», одна из последующих сцен которой - план Сережиной повести, в котором очерчивается явно христоподобная фигура человека, продающего себя с аукциона («выйти на подмостки»), чтобы вырученные деньги вручить на задуманное дело (всемирное освобождение женщин), и выражающего готовность за это подвергнуться любой судьбе, вплоть до смертной (здесь слышится мотив «Сна смешного человека»).

Но тема проститутки имеет в «Повести» еще одну разработку, и уже толстовскую, в еще одной Сережиной фантазии. Он воображает картину детства некоей деревенской девочки, наполняя ее реалистическими (толстовскими!) деталями летнего пыльного дня, крестьянского обоза, остановленного шлагбаумом железной дороги, и все это фрагменты той книги «Детство женщины», которая будет написана для Сашки и востребована ею. В этой книге она будет описана «от глаз до пяток» (от гребенок до ног!) И ведь книга эта уже написана, и Пастернак дает это понять, и понятно, какую книгу он имеет в виду: «Воскресение». Постоянное присутствие этой книги в сознании и подсознании Пастернака связано не только с иллюстрациями к «Воскресению», сделанными его отцом, но сказывается в одной странноватой вне этого отнесения частности его авторства: Пастернак любит упоминать своих героинь не по имени, а по фамилии: Люверс, Арильд, Антипова. У Сашки в «Повести» фамилии нет, но мы догадываемся о ней: Маслова.

Это русификация Магдалины, перевод ее на язык родных осин. В таком случае Живаго, вкупе с Антиповым и Комаровским, оказываются неким коллективным Нехлюдовым, а если иметь в виду автора «Воскресения» и романный замах Пастернака, то и Львом Толстым. Именно с ним идентифицируется автор «Доктора Живаго». Роман Пастернака вызывает отзвуки всех толстовских: это и (понятное уже из сказанного) «Воскресение», и «Анна Каренина» с той «женской опрометчивостью» героини, которой наделена Лара Антипова, и, само собой разумеется, «Война и мир» с партизанами в лесу и дубиной народной войны в руках Памфила Палых.

Герой романа - христоподобная фигура, но в Юрии Живаго виден и сам автор. Подобное отождествление было для Пастернака формой самооценки художника - признание собственного гения, но и готовность нести этот крест, взойти на Голгофу, каковой Голгофой было в то время само написание книги, не скрывающей отношения автора к событиям недавней русской истории. Это очень высокое задание, и об этом много писали в связи с «Живаго», но все-таки этим нельзя подменить решения чисто художественных задач, потребных для написания романа, а эти задачи и решения были вне средств поэтики Пастернака.

Но есть в романе еще одна самоидентификация автора. Лев Толстой - отнюдь не только источник его тем, но и что-то вроде соавтора «Живаго». Такова разгадка таинственного Евграфа, богом из машины возникающего на всех путях героя. Ев-граф - граф: граф Толстой. Толстой - талисман пастернаковского романа, его «маскот». Было ли это игрой подсознания у самого Пастернака или сознательным его приемом, роли не играет.

Таков был идеальный замысел «Доктора Живаго», самый приступ, самое касание к которому наполняло Пастернака не знаемой ранее радостью. В состоянии райской эйфории он приобщался глубинам и высотам русской веры, культуры и судьбы - сам становился Россией; и исчезала, в ничто вменялась ненужная и мешающая «случайность происхождения».

В этом состоянии, в этом, лучше сказать, восхождении, Пастернак не заметил, как вышел за грани эстетического. О необходимом - по Вячеславу Иванову - нисхождении к художественному воплощению замысла он уже не думал. Это художественное чутье он утратил, увлеченный и опьяненный осуществлением своей сверх-задачи. «Доктор Живаго» был для Пастернака не художественной задачей, исполнение которой оценивается по эстетическим критериям, но персональным достижением, личным подвигом, самопреодолением, трансфигурацией, преображением. Это был религиозный, а не художественный опыт, экзистенциальный прорыв.

Способны ли подобные переживания, такой опыт быть заразительными? Вполне возможно. «Доктор Живаго» должен нравиться конвертированным евреям. Но, отвлекаясь от этого гипотетического случая, нельзя, да и невозможно отказаться от эстетических критериев при оценке «Живаго».

Есть в русской литературе параллельный Пастернаку пример большого художника еврейского происхождения. Имею в виду Бабеля, у которого, кстати, в «Конармии» эскадронную даму величают так же, как пастернаковскую в красный угол поставленную проститутку, - Сашкой. Один из рассказов «Конармии» - «Пан Аполек» - начинается так: «Прелестная и мудрая жизнь пана Аполека ударила мне в голову, как старое вино. В Новоград-Волынском, наспех смятом городе, судьба бросила мне под ноги укрытое от мира Евангелие. Окруженный простодушным сиянием нимбов, я дал обет во всем следовать пану Аполеку. И сладость мечтательной злобы, горькое презрение к псам и свиньям человечества, огонь молчаливого и упоительного мщения принес я в жертву новому обету».

Бабель не стал иконописцем, как пан Аполек, - он стал художником, просто художником. Он, так сказать, довольствовался малым, а если сказать по-евангельски, избрал благую часть. Это и есть служение Марии, тем более, если сестра Марфы - та самая Магдалина.

Или, как говорила Цветаева, негр в Пушкине - негатив, который лучше позитива.

Аркадий Ипполитов

Гости съезжались на Daatchia

О революционной радикальности современного искусства

Восхищаться всем, чем по прихоти обильной торгует Лондон щепетильный, для русской души так же естественно, как и возмущаться происками британской короны на Востоке и на Балканах. Англичанка, конечно, гадит, но кому подражать, как не ей? Сейчас в Эрмитаже открылась большая выставка «Америка сегодня. Выбор Саатчи», иллюстрирующая современный лондонский вкус, благоговейно признанный повсюду, в том числе и в нашем отечестве. На выставке продемонстрированы работы молодых художников, живущих в США, которым, по мнению лондонского галериста Саатчи, сейчас самого крупного и известного в мире, принадлежит будущее. Саатчи считается законодателем художественной моды, и эрмитажная выставка эту моду прекрасно демонстрирует. Как ни крути, в Петербурге произошло очень крупное событие - в связи с чем мы позволили себе небольшую фантазию.

Daatchia - так называется моднейший арт-клуб, в здании старого хлебозавода двадцатых годов прошлого века, расположенный на окраине восточного Лондона. Входя в ряд промышленных предприятий, давно уже превращенных в различные бизнес-центры, этот хлебозавод был яблоком раздора между алчными строительными фирмами и комитетом по охране национального наследия, так как он был объявлен памятником архитектуры ар деко, поэтому комитет упорно противился его сносу. Он долго стоял пустой, торча черной махиной посреди растущего благополучия. Время от времени там пытались угнездиться художественные сквоты, и несколько раз проводились съемки артхаусных фильмов, получивших определенную известность в узких кругах. Недавно бизнес и общественность пришли к компромиссу: хлебозавод был передан в частное владение с разрешением реконструкции, но при условии, что общий вид экстерьера и интерьера будет сохранен. Сохранение интерьера оказалось очень условным, большая часть помещений была перепланирована и отдана под конторы, но один этаж, специально, чтобы показывать прессе и комиссиям, был оставлен относительно нетронутым. Его отвели под ресторан клубного типа, время от времени проводящий закрытые культурные мероприятия, вроде показов радикальной моды и чествований радикальных знаменитостей, очень хорошо разрекламированные. Они, эти мероприятия, служили громоотводом для общественного мнения, решая задачи гораздо более крупные, чем реабилитация переоборудования какого-то хлебозавода.

Этаж - впрочем, как и все остальное здание - принадлежал всемирно известному арт-дилеру Эрику Даатчи, последнее время определявшему мировую художественную политику. Выставки, им устраиваемые, всегда были прорывом вперед, к новым горизонтам, они открывали новые имена, создавали новые репутации, и художники, отмеченные вниманием Даатчи, носили его клеймо с гордостью породистых псов, демонстрирующих на своих ошейниках заработанные медали. Стая молодых британцев, выпущенная им на мировой рынок после знаменитого шоу «Британия-2000», стала почти такой же гордостью острова, как и «Битлз». Ну, не такой же, конечно, но - почти. Во всяком случае, художественный застой Альбиона они всколыхнули, и о молодом британском искусстве заговорили столь интенсивно, что по произведенному эффекту на мировую общественность «Британию-2000» сравнивали с показом Тернера и Констебла в Париже девятнадцатого века и с появлением на мировой сцене британского поп-арта в начале 60-х.

Для художественной общественности Даатчи был фигурой мифологической. Впрочем, его занятия арт-бизнесом не исчерпывались, отнюдь не исчерпывались, зато именно они гремели так, что все остальное как-то растворялось в сиянии его художественной славы. Создание Daatchia было частью большого проекта, и ее планирование он заказал известнейшему архитектору, славному своим вмешательством в пространство многих культурных памятников. Кто-то этим вмешательством был недоволен, но имя архитектора было у всех на слуху, так что в заказах у него не было недостатка. Особенно к нему любили обращаться компании, получившие подряды на большие стройки в центрах старых городов: архитектор обладал достаточным весом, чтобы оправдать любые жертвы, приносимые во имя движения прогресса, и заткнуть глотки его реакционным противникам. Из-за популярности, заставляющей его постоянно давать интервью, времени у архитектора совсем не было. Так что его деятельность уже давно свелась к тому, что он просто ставил свое имя на многочисленных, похожих друг на друга, как близнецы, планах, вылетавших из его конторы, в которой работала большая интернациональная команда, набранная со всего земного шара. Эта контора носила имя Школы и была весьма престижна, хотя платили за работу в ней весьма умеренно.

Daatchia являла прекрасный пример подобного коллективного творчества. Стены и перегородки были снесены, чтобы максимально увеличить пространство, была обнажена кирпичная кладка, идеально отшлифованная, белесо-красная, служившая фоном для неправильной формы штукатурных панно, расписанных известной художницей фресками, подражавшими уличным графитти. Эти панно, имитирующие атмосферу сквота, выкопанного из-под пепла, были написаны так, что часто встречающиеся в них слова fuck и suck напоминали о латинских надписях на стенах Помпеи. Для атмосферы было оставлено несколько старых цеховых агрегатов, покрашенных тусклым серебром, а середину занимал длинный конвейер подчеркнуто функционального вида. В общем, все выглядело крайне благородно.

Зала наполнялась дамами и мужчинами, приехавшими со всех концов света. Там были практически все отборщики международных Биеннале, от Албании до Флориды, многие известные галеристы, весь цвет современной арт-критики, директора центров всех и всяческих искусств, бессчетное количество кураторов, а также несколько коллекционеров. Все были немного возбуждены, так как большинство прибыло на Daatchia прямо из аэропорта, кто из Сан-Паулу, кто из Стамбула, да и к тому же нервы взвинчивали вспышки камер репортеров, собравшихся перед входом в клуб в большом количестве, так как прошел слух, что на сегодняшнем событии появится сама Мадонна, и репортеры, коротая время, фотографировали на всякий случай всех прибывших. Слух оказался ложным - Мадонна так и не появилась.

«Даатчи, Даатчи, Даатчи», - шелестело среди толпы как экзотическое заклинание, столь же непонятное, сколь и привлекательное. Видно было, что повторение этого звукосочетания доставляет прибывшим физическое удовольствие. Оно звучало как «Сезам» Али-Бабы, служа пропуском в сияющие пещеры успеха и известности, вполне заменяющие современности райские кущи с их утомительным бессмертием. Заставляя слегка задержать дыхание при его произнесении, оно рождало ощущение близости почти интимной: вдох-выдох, вдох-выдох, выдох-вдох, Даатчи, Даатчи, Даатчи, глаза блестят, вздымается грудь, особенно у арт-критиков и кураторов, большинство из которых были женщины, поголовно одетые в черное, так что со стороны все сборище немного походило на похороны сицилийского мафиози. Слегка разбавленные парой-другой директоров музеев современного искусства, одетых casual - в твидовые и вельветовые пиджаки, а то и просто в свитера.

Экзальтация избранной публики была вполне понятна. Событие, собравшее интеллектуальную элиту, было из ряда вон - сегодня предполагался показ под названием «Выбор Даатчи», демонстрирующий надежду третьего тысячелетия, молодых художников в количестве шестидесяти девяти штук, представляющих The World Today, сегодняшнюю планету, отобранных среди тысяч и тысяч. Это был предварительный показ, перед грядущей выставкой, которая должна была определить будущее всего актуального искусства на много лет вперед, так как в актуальности отобранных шестидесяти девяти уже никаких сомнений не было, в то время как оставшимся за бортом свою актуальность еще придется долго доказывать. Заодно, на этом же показе, галереям и центрам была предоставлена уникальная возможность получить права на работу с отобранным материалом. Да, такого никто не мог себе позволить, кроме Даатчи, великого Даатчи.

Мало- помалу порядок установился. Коллекционеры заняли свои места по диванам. Около них составился кружок из кураторов и критиков. Партии учредились. Оставалось на ногах несколько молодых людей, фоторепортеров; и рассматривание каталога заменило общий разговор.

Каталог был составлен кучеряво. Впереди шли эссе нескольких модных мыслителей, объяснявших общий смысл мероприятия, призванного установить единство многообразия в художественном мире и наконец-то окончательно ответить на экзистенциальные вопросы, заданные Полем Гогеном еще в 1891-1898 годах в его картине, теперь хранящейся в Музее изящных искусств, Бостон - откуда мы пришли? кто мы? куда мы идем? Затем шел собственно каталог грядущей выставки, перечисление произведений каждого из отобранной шестидесятидевятки, предваряемое большой фотографией автора, кратким послужным списком и забористой характеристикой его актуальности. Критики и кураторы жадно, а коллекционеры с подчеркнутым безразличием впивались взглядом в неизвестные фамилии, стараясь запомнить их, чтобы потом щегольнуть своим знанием.

- …Да, да, я помню, на прошлой Биеннале… С этой литовкой меня познакомил… Нет, все же будущее за корейцами… Что вы, я была прошлым летом в Средней Азии, вот там… Талантлив, ничего не скажешь, но… Да, и мне тоже надоела эта чистая концептуальность в духе Барбары Кругер… Норман мне сказал… Ну подумайте сами, этот Гуггенхайм, кому он сейчас нужен… Да, его инсталляции на Документе были потрясающими, это такое очарование, которого просто нельзя выразить словами; вообразите себе: полосочки узенькие-узенькие, какие только можно себе представить, фон голубой, как у Ив Кляйна, и через полоску все глазки и лапки, глазки и лапки, глазки и лапки… Бесподобный минимализм, так актуально!… Милая, это пестро, это для Майами… А мне сказал Норман… Нет, вы знаете, Киасма скучна… Жижек - это вчерашний день, это так провинциально… И эти русские коллекционеры… Вы знакомы с Мирамоту Умасаки?… Уныло, как венецианская Биеннале… Да эти инсталляции они пекут уже целыми деревнями, как австралийские аборигены свою абстрактную живопись… Мне Норман сказал…

Около окна сидели двое мужчин. Один из них, путешествующий куратор из Сан-Паулу, казалось, живо наслаждался прелестью происходящего. С восхищением глядел он на серое, бледное небо, на величавую Темзу, озаренную светом неизъяснимым от реклам и окрестных небоскребов и на здание Tate Modern, рисующееся в прозрачном сумраке. «Как хороша ваша лондонская художественная жизнь, - сказал он наконец, - и как не жалеть о ее прелести даже под небом моего отечества?» - «Что касается до художественной жизни, - отвечал ему другой, - то дабы не употребить во зло доверчивость иностранца, я расскажу вам…» И разговор принял самое сатирическое направление.

В сие время двери в залу отворились, и Даатчи взошел. Он был не в первом цвете молодости. Правильные черты, большие черные глаза, живость движений, самая странность наряда - все поневоле привлекало внимание. Критики и кураторы встретили его с какой-то подобострастной приветливостью, коллекционеры - с заметным недоброжелательством, но Даатчи ничего не замечал; отвечая криво на общие вопросы, он рассеяно глядел во все стороны; лицо его, изменчивое как облако, изобразило досаду, он сел подле важного директора музея Г. и, как говорится, se mit a` bouder.

Вдруг все смолкли и обернулись к конвейеру в середине зала. Раздался резкий звук фанфар, и по пришедшему в движение конвейеру прошествовал самый радикальный директор самой Королевской из всех Академий, в красном свитере, но в парике и при шпаге, так как недавно он получил пэрство, чем необычайно гордился. Он подошел к тут же воздвигнутой бесшумными служителями трибуне, взошел на нее и объявил: - Номер первый. Агнес Артель, родилась в 1974 году в Липтауне, Миннесота, живет и работает в Нью-Йорке, волосы светлые, не крашенные, вьющиеся, глаза голубые, рост 164, вес 55, размер груди… объем бедер…

Далее следовало перечисление выставок с ее участием, и на конвейере появилась Агнес, медленно плывущая, в простенькой белой маечке и джинсах, а за ней плыли ее произведения - большие полотна с изображением колючек и мужских гениталий, утыканные настоящими шипами и волосами. Часть публики аплодировала, часть же, самая важная, тут же назначала цену по переговорным устройствам. Пока Агнес со своим творчеством проплывала по залу, директор бубнил: - В предметных изображениях Агнес, придавая традиционализму современное звучание, создает особое поле напряжения, наводящее на размышления о провокативности виртуальной реальности естественного, несущего в себе скрытую угрозу, ощутимую в идеальности Возвышенного, воспетого классическим американским искусством. Как урожденная американка, она продолжает линию, идущую от изображений первых переселенцев Бингама с их жестокой мужественностью, через размах клаустрофобии Уайета, к одержимости усложненностью простоты Ричарда Эстеса…

Во время декламации Агнес поворачивалась, поднимала руки и ноги, с естественной грацией Красоты по-американски, демонстрируя свой талант придавать традиционализму современное звучание. Достигнув края конвейера, Агнес с легкостью соскочила с него, отойдя влево, и остановилась, в то время как служители бесшумно унесли ее произведения вправо, за занавеси. Все было так замечательно устроено, что и покупатель, и цена оставались неизвестными.

- Номер второй. Симон де Боннекруа, родился в 1972 году в Остенде, Бельгия, живет и работает в Париже и Сингапуре, волосы каштановые, глаза зеленые, рост 184, вес 73, телосложение сухощавое, гимнастическое, объем… размер… Живопись и скульптура Симона де Боннекруа анализирует ценностную шкалу общества потребления. Балансируя на грани ироничного восхищения эстетикой яппи и пафосного обличения современности, Боннекруа создает многослойные сатирические нарративы, превращающиеся в гениальный апокалипсический комментарий современного социума. Смешивая эстетику арт-брют со стилем рекламных брошюр, он меняет иерархию живописной софистики, доводя ее до самоотрицания, превращающего эстетизированную живописность в пропаганду мультяшных форм обыденной глянцевой красоты…

Симон, одетый в одни черные рабочие штаны, грациозно балансировал на подиуме конвейера, как на грани ироничного восхищения с пафосным обличением, показывая залу свое поджарое тело, а за ним двигались его произведения - наклеенные на холсты с изображением пальм, моря и песка макеты современных гостиниц, обнажающих внутренние неприглядные гостиничные тайны. Симон присоединился к Агнес.

- Номер третий. Родился, рост, волосы, цвет… соединив в себе влияния абстрактного искусства и графики ар деко, произведения завораживают обманчивым колебанием между эфемерностью и определенностью… Номер двадцать восьмой… цвет, рост, размер… слоганы, нервно набросанные на коллажи стрит-арта из пульверизатора, превращают гневное обличение в стройную созерцательность, созвучную религиозным мантрам… цвет, рост, размер… использует средства, отражающие борьбу черного континента с вожделением Запада, символизируемого блестками, рассыпанными по произведениям… цвет, рост, размер… эффект зловещести, сближающий в работах глубоко личные переживания автора с общей тревогой культуры постиндустриального общества… цвет, рост, размер…

Так все шестьдесят девять. Понимая, что публика устает от обилия впечатлений, художники старались, как могли. Один пуэрториканец, создавший инсталляцию Fuck Your Order из газетных вырезок с политическими новостями, художественно заляпанными спермой, даже сделал стойку на голове. Его, правда, сочли вторичным. Наибольшим успехом пользовалась пара корейцев, выехавших под одним номером, стоя на плечах один у другого, с серией одинаково окрашенных белым полотен с черной точкой, поставленной каждый раз в новом месте; камбоджиец, родившийся в Пномпене, с огромными изображениями Будд, составленных из кукольных трупов, раскрашенных подтеками настоящей крови; и изящная кенийка, представившая огромные влагалища дивной красоты, сплетенные из засушенных тропических цветов, плодов и фруктов. Кенийка, правда, была лондонская, камбоджиец ни в каком Пномпене не родился, а папа его был вообще состоятельный француз, корейцы же давно проживали в Сан-Франциско. Впрочем, это все несущественные детали. И когда на подиуме появился последний художник, китаец Ханг Ху Янг, совершенно голый, со своими красными бумажными тиграми фаллической формы с лицами Мао, «обнажающими беззащитность коммунистической мужественности», как комментировал их директор Академии, зал разразился дружными рукоплесканиями.

Усталая, но довольная, публика расходилась. Художники были выведены в вестибюль по другой лестнице и там дожидались своих новых хозяев, сажавших их в ягуары и мерседесы, чтоб увезти к новой жизни. Китаец достался московской галеристке, единственной пришедшей на Daatchia в розовом и в бриллиантах; этим она вызвала всеобщий к себе интерес. Галеристка бережно кутала свое приобретение в норковое манто, и красный альфа-ромео уносил Ханг Ху Янга прямо в аэропорт, к неведомому, а Темза светилась светом неизъяснимым, и шел мелкий, зябкий дождь за окнами машины, и вдали, в прозрачном сумраке маячил силуэт Tate Modern с горящими яркими огнями окнами ресторана на верхнем этаже, где шел банкет по случаю очередного открытия, и рядом бился на ветру огромный кумачово-красный плакат с надписью «Выбор Эрика Даатчи», анонсирующий грядущую выставку.

Максим Семеляк

Последний грош души

Группа «Ленинград» выпускает новый альбом «Аврора»

Шнуров долго не мог придумать название.

Первоначально в заглавии стояло слово «Кадриль», потом возник диковатый каламбур «Лю.це.хер». Утвердив в чистовом варианте «Аврору», Шнуров не только пробил балтийскую тему (с которой на пластинке увязаны общественно-политические частушки «Яблочко»), но и в некотором смысле развязал руки рецензенту - коль скоро альбом удостоился такого названия, то и описывать его хочется ровно так, как это было когда-то заведено в одноименном питерском журнале. В подобных случаях там просто размеренно описывали песню за песней - признаться, мне до сих пор иногда кажется, что это лучший способ ведения музыкального разговора.

После тощего звуком и смыслом, хотя и вполне лукавого «Бабьего лета» «Ленинград» выдал матерый матерный альбом, по бесконечно вздорному пафосу и сугубо органическому драйву не уступающий давнишним «Дачникам».

Непосредственно за увертюрой в виде короткого бравого марша начинается калейдоскопический парад-алле. Номер первый - исповедальная считалка «Хеллоу, Москоу» с припевом «Водка! Пиво! Коньяк! Вот так!» Сразу после - «Музыка для мужика», громогласный гимн, скопление восхитительных трюизмов.

«Паганини» - безумная тема для бегающих пальцев и разбегающихся мыслей. «Бухло» - студийная премьера архивной оды политуре, ямайскому рому, а также общей вседозволенности. Нельзя сказать, что пластинка слушается на одном дыхании - дыхание нужно периодически переводить, поскольку весь материал очень густой и исключительно взрывной. Все песни «Авроры» - манкие, как повод для знакомства, и какие-то почти осязаемо функциональные, словно шахматные фигуры.

«Ленинград» в удачных своих проявлениях всегда поражал не слух, но скорее центральную нервную систему, вот и «Аврора» напоминает своего рода психологический тест. Эта пластинка прекрасно выдает истинную сущность «Ленинграда», чей лидер безусловно отвечает честертоновскому образу «современного дикаря». Раньше сгоряча казалось, что Шнуров называет вещи своими именами, сочиняет без музыкальных и лексических эвфемизмов, только тем якобы и хорош. На самом же деле весь его мат вкупе с отчаянной простотой игры на инструментах - это еще больший эвфемизм. Эвфемизм в высшем смысле. Своей крикливой бранью он просто берет и затмевает огромное количество вещей, проблем, слов, рифм и неврозов. Сила «Ленинграда» вообще и «Авроры» в частности - не в нарушении условностей, а в доведении этого нарушения до абсурда, уже самого граничащего с условностью. «Аврора» - это практически утопия. Еще одна заветная сказка Сергея Шнурова с устоявшимися мотивами огненной воды и медных труб, в которой все не всерьез, но надолго, и грош души ведет себя как золотой запас целой страны. Вопрос, собственно, не в том, из какого сора растут стихи, а в том, до какого размера они на этом соре вырастают. У Шнурова это совершеннейшие семена гигантских растений, как в «Незнайке на Луне». Он берет чистую дистиллированную глупость и в два счета (точнее сказать, в два такта) доводит ее до состояния чуть не святости. Как у него так получается - загадка. Почему песни про ремонт, Анталию и Гойко Митича производят впечатление главного, что было сочинено в русскоязычной музыке 2007 года - Бог весть. Перед этими чистыми эмпиреями блуждающего удовольствия остается только в веселом недоумении развести руками.

Все- таки чем проще эмоция, тем сложнее ее транслировать. Как говорил Фитцджеральд: «из всех присущих человеку свойств жизнелюбие передается труднее всего».

ВОРОВАТАЯ ГОРДОСТЬ СЕРГЕЯ ШНУРОВА

Как «Ленинград» Москву завоевывал (фрагмент книги)

В тот день Ник Кейв потребовал себе героин в гримерку Дома культуры имени Горбунова, его тогдашний гитарист Бликса Баргельд изобразил подобие чечетки на крыше чужого «Мерседеса», припаркованного у клуба «Четыре комнаты», а я впервые услышал о существовании группы «Ленинград».

Я полулежал на заднем сиденье рывками движущихся «Жигулей», отхлебывал из бутылки и вполуха слушал то, что нес рыжий повеса, похожий на подсолнух, который неделю простоял на прокуренной кухне. Подсолнух сидел впереди, его звали Митя Борисов, и он проталкивал мысли насчет новой команды по имени «Ленинград». Он говорил, что они из Питера; что они играют шумно, пьяно, матерно и весело; что их в группе очень много; что песни в ней пишет некий Шнуров, а поет их какой-то Вдовин. С его слов выходило, что уже осенью «Ленинград» превзойдет всех и вся. Борисов старательно избегал слова «блатняк», взамен оперируя скользким термином «городской шансон». Ехали мы на концерт Ника Кейва.

Я подсолнуху не слишком верил, хотя и знал его неплохо - Борисов с середины девяностых вел дела импровизированной продюсерской конторы под названием «Ы», которая, в основном, занималась организацией московских концертов группы «Аукцыон». Летом 1996 года Борисов под эгидой французского посольства устроил в бассейне «Чайка» довольно шумное празднование Дня взятия Бастилии. Я там работал охранником - так и познакомились.

Карьера секьюрити как-то не задалась, и я решил переквалифицироваться в музыкальные критики. Провернуть это было довольно несложно, поскольку уровень здешней музыкальной журналистики в те годы был даже плачевнее, чем состояние собственно музыки. Год спустя Борисов уже нахваливал мне питерскую же группу «Маркшейдер Кунст», которая пела про то, что деньги - это придуманный способ обмана. То была неплохая, но довольно ограниченная в своем увеселительном тоне музыка - босяцкий подгон в сочетании с афробитом. Там был грув, но не было драйва, и в результате выходила вполне резервационная история для каких-то неведомых «своих».

Я подумал, что «Ленинград», скорее всего, станет очередной абберацией «Ы» - та же резервация, только не про раста, а про искомый городской шансон. Меж тем, резерваций тогда решительно не хотелось. Хотелось, напротив, какого-нибудь массового помешательства. Тем летом я поездил с группой «Мумий Тролль» по Приморью, и мне ужасно понравились все эти автобусы, раскачиваемые обезумевшими девчонками, принципиально стадионные концерты и прочие атрибуты, наделяющие самую пустоголовую рок-музыку хоть каким-нибудь смыслом. Тема крупномасштабного успеха тогда вообще витала в воздухе. Даже издательство Ad Marginem переключилось с французских интеллектуалов на русских брендмейкеров - уже пошли в тираж Сорокин и Баян Ширянов, но еще хватало ума не печатать Проханова. Эра «Ома» с его переводной журналистикой и крадеными картинками Терри Ричардсона благополучно завершилась, более оригинальный «Птюч» тоже притих, эпоха журнала «Афиша» еще не наступила - поэтому почитывали в основном «Русский телеграф» и русский интернет. В сети наиболее забавным чтивом были сардонические трактаты математика Михаила Вербицкого, главного мыслителя тогдашнего Рунета.

Опоздавшая молодежь слушала easy listening в различных его проявлениях - как раз вышел первый альбом дуэта Air, который придал коллекционной, в сущности, истории легитимную актуальность. Принудительная легкость и сладкая безосновательность этой музыки неплохо сочеталась с подозрительно крепким статусом рубля и затишьем в Чечне. Для более въедливых эстетов, неформалов и просто сумасшедших неувядающей ценностью обладала радиопередача «Трансильвания беспокоит». Ее автор, божественный запорожский шиз Гарик Осипов был, наверное, самой недооцененной фигурой второй половины местных девяностых - именно он заморочил всем голову на предмет Аркадия Северного, Кости Беляева, Владимира Шандрикова и Александра Шеваловского, гениально увязав неухоженных блатарей с шустрой итальянской эстрадой, кромешным помп-роком, австрийским дарк-вейвом и саундтреком к кинокартине «Vampyros Lesbos». Вся же дозволенная и абсолютно неинтересная рок-альтернатива тогда так или иначе группировалась вокруг конторы FEELEE. Они на законных основаниях распространяли пластинки Mute и еще живого тогда World Serpent Distribution, а на должность главной русской рок-группы прочили Tequillajazzz, группу неплохую, но смертельно скучную. Хотя вопрос тогда вообще нужно было ставить не так. Не «кого назначить главной русской рок-группой?», а скорее «кому эти русские рок-группы вообще нужны?» В самом деле, в англо-, франко- и даже германоязычном мире творилось столько всего интересного в плане музыки (от построка до того же лаунжа), что только умалишенный мог всерьез заинтересоваться записями какой-нибудь группы Deadушки.

Мы ехали и ехали на этих «Жигулях», длинный летний день 1998 года никак не мог кончиться, каждую минуту было что-то сказано, каждый час происходило нечто. Но мне все-таки запомнилась именно история про «Ленинград». Непристойности вообще врезаются в память сильней - вполне по правилам древнеримской риторики.

Месяц спустя Борисов позвонил мне и попросил тем или иным образом воспеть коллектив. Я обрадовался предложению, поскольку мне совершенно нечем было заполнить полосу журнала Show, который мы тогда творили вместе с Алексеем Зиминым, Станиславом Ростоцким и Алексеем Казаковым под руководством Осколкова-Ценципера И. В. Продвижением проекта занимался удивительный человек Дмитрий Ханкин (кстати, именно ему принадлежал «мерседес», на котором плясал Бликса Баргельд). Тот факт, что ни одной песни «Ленинграда» я не слышал, меня не слишком смущал. С восторженных борисовских слов я за десять, что ли, минут сочинил первый в истории текст о группе. Вот он:

«„Ленинград“ - представители независимой клубной сцены города Питера - готовят к выпуску дебютный альбом. Попытки раскрутки подобных коллективов (например, „Маркшейдер Кунст“) до сих пор успеха не имели. У „Ленинграда“ есть шансы стать исключением из правил. На сегодняшний день группа покончила с мастерингом 24 песен для диска „Пуля“. Снимаются два клипа. Группе помогает лидер „Аукцыона“ Леонид Федоров (иногда он выступает на концертах „Ленинграда“: играет на гитаре и поет песню „Таня“). Недавно „Ленинград“ прекратил сотрудничество с „Шок рекордз“ и теперь работает с продюсерской группой „Ы“. „Ленинград“, образованный десятком профессиональных музыкантов в 1997 году, играет „ретро-шансон-фолк-панк“, лихую плясовую музыку с матерком - нечто среднее между Томом Уэйтсом, группой Pogues и Аркадием Северным».

Это идиотское, а впрочем, вполне провидческое сочинение было проиллюстрировано даже не фотографией собственно исполнителей «ретро-шансон-фолк-панка», а почему-то черно-белым изображением Исаакиевского, кажется, собора. Не думаю, впрочем, что эта публикация сильно поспособствовала продвижению группы «Ленинград», поскольку буквально через неделю-другую после комической презентации в ресторане «Театро» производство журнала Show было резко приостановлено - в связи с обрушившимся дефолтом. Руководство издания истерически засобиралось в Прагу (это было популярное поветрие среди тех, кто успел хоть что-нибудь заработать). Мы с Зиминым ничего заработать не успели, поэтому в дни кризиса часами сидели на лавочках в районе метро «Маяковская», пили пиво, слушали группу «Адаптация» и от нечего делать следили за передвижениями видного метафизика Александра Дугина, который жил в соседнем дворе. Дугин катался на «Опеле» и грыз чипсы с солью.

Денег на новые пластинки у меня не было, и от нечего делать я стал слушать разнообразный отечественный скарб, который скопился у меня за последний год. В конце концов у меня дошли руки до пилотной пластинки группы «Ленинград» под названием «Пуля». Она, в общем, подтвердила мои опасения насчет резервации. «Пуля» производила впечатление чего-то одновременно и забродившего, и выдохшегося. Определенная ферментация чувствовалась, но ее категорически не хватало. «Пуля», разумеется, была довольно тонкой работой, в некотором смысле даже эталоном блатного декаданса. Однако червоточины преобладали над спелостью, а в этом жанре такое было равносильно гибели.

От группы «Ленинград» вообще и от «Пули» в частности, воротили нос те, кто посчитал ее неумолимым блатняком. На самом же деле, моя проблема с «Пулей» заключалась в обратном. Пластинка, несмотря на весь свой мат и понт, буквально сочилась тем, что впоследствии получит гадкое название «шансон с человеческим лицом». Стилизованная ушлость шансона, присущая «Пуле», никак не вязалась с моими тогдашними пристрастиями, продиктованными, разумеется, Гариком Осиповым (Северный, Шеваловский, etc).

Вообще, любые стилизации на тему советского дворового прошлого были совершенно не ко времени. Назревали натовские бомбардировки Сербии; через каких-то полгода председатель правительства Примаков прямо в воздухе развернет самолет, летящий в Америку, и тогда уже нешуточно запахнет настоящей войной - вплоть до записи добровольцев. «Русский телеграф» закрыли - он так и остался последней газетой мечты, то есть такой, где платили непомерные деньги за художества в форме передовиц. Мой приятель, выходец с философского факультета МГУ по прозвищу Штаубе, в те дни писал мне так: «Это, несомненно, конец девяностых, обрекающий нас с Вами, драгоценный друг, на последующее воспроизведение способа жизни, известного как „диссидентский“, разумеется, в пародийном варианте. Шестидесятые, девяностые, иные оттепели недолговечны и обманчивы. Вот и опять… Ждет нас экономика мобилизационного типа, приоритет, разумеется, „оборонка“. Сотрудничество с сомнительными режимами по всему миру. Милитаризация госидеологии. Серый цвет, пятиэтажки, „заказы“ к празднику. Больше ничего. „Наш президент“ еще на две недели. Ну, на год. Мумия до 2000. Загранпаспорт я делать не буду из предубеждения против очередей и бюрократических процедур. Ужас, ужас…» Вот такие были у ровесников настроения.

На этом фоне «Ленинград» с его ретро-аффектацией казался нелепым курьезом из дореформенного прошлого, поделом канувшим в Лету вместе с горе-панегириком из дурацкого журнала Show.

Под самый занавес 1998 года все тот же Митя Борисов позвал меня на открытие клуба с роковым названием ОГИ и одновременно на запоздалую презентацию альбома «Пуля» - эти события решили совместить как вполне родственные. Был отвратительный рыхлый заснеженный вечер. Я зашел в странное шумливое помещение, увидел стаю ошалевших питомцев РГГУ, догадался, что коммуналки бывшими не бывают. Стоял и злобно думал: «Похоже, я теперь всю жизнь буду писать отчеты об открытии каких-то сквотов в газеты, которые никто не читает, под музыку, которую никто не слушает». Митя повел меня знакомиться с каким-то не последним человеком из группы «Ленинград». Человека звали Сергей. Мне понравилось, как он смотрит, - в этом взгляде сквозила вороватая гордость. Но все-таки этого было недостаточно, чтобы оставаться на концерт. Мы попрощались со Шнуровым, и я не думал, что когда-нибудь увижу его снова.

Книга Максима Семеляка «Музыка для мужика» выходит в издательстве «Амфора»

Денис Горелов

Высота птичьего помета

«Дом на набережной» на НТВ

Терема и халупы. Запах дезинфекции и торты из академического распределителя. Высокие потолки и низкие потолки.

Роман Юрия Трифонова - единственный в своем роде - маркировал новую классовую усобицу середины века, когда тов. Сталин заново рассортировал граждан по изолированным этажам. Пропасть между избранными-ближними-непьющими и голью лапотной усугублялась первичной ступенью развития - когда в полуподвалах было элементарно плохо с шамовкой, а сверху мелодично смеялись и стряхивали вкусно пахнущий пепел. Репродуцированная Латинская Америка - знойная сказка владык и косная скученность масс - стала питательной средой для взращивания разночинных бесов в мятых шляпах и отвергнутых ломбардом очечках, полных злобы и искренней аффектированной зависти: «Почему одним - все?!»

«Дом на набережной» был дочерней Достоевскому высокой литературой низких чувств, литературой греха (меж Д. и Т. в этой ветви бочком затесались несколько серебряновековых фигур среднего калибра). Героиня звалась Сонечкой, избранник ее Глебов носил длинные разночинские патлы и промышлял рубкой дров по задворкам. И было над ними вислое небо и затхлые стены, и тучная громада обитаемого линкора с круизным освещением - что еще разжевывать? Для тех, кому и школьная программа не впрок, автор за пять страниц до конца заводит прямую речь про право имеющих - но это уже зря. Sapienti sat.

Перед теми, кому достаточно, лежал автопортрет расторопного семидесятничества. Бойких особей второго сословия, вызревших злокачественным наростом на сословии первом. Всех этих литконсультантов, ученых секретарей, заслуженных очеркистов, почетных биографов, корыстных пономарских детей, по стародавней традиции перенимающих вожжи у отходящего поколения грузных деспотов. Готовых жабу съесть за доступ на закрытый просмотр, загранкомандировку широкого радиуса, за сердечность встреч и родной огонек в Кратове. Сильнее всего запомнивших из прошлого цепных вахтеров у входа в рай.

«Глебов ненавидел те времена, потому что они были его детством», - отменная исповедь состоявшегося халдея, которого тесть зовет по отчеству. Кому ж из них, стихийных материалистов, зрящих вокруг одни ценники, метраж, кубатуру и «лошадей под капотом», любо вспоминать убогое коммунальное подворье, где всегда кто-то варил капусту. Блатоватых люмпенизированных соседей. Вечно хворых золотушных детей - ибо лучшим средством от всех тогдашних недугов является полноценное трехразовое жратье. И поправший переулок угрюмый дворец мелкопоместного коммунизма - с патефоном из поднебесья, запахом дорогих папирос и собак в лифтах, с майоликовыми картинками на буфетах и кожаными куртками на молниях. «Большим домом» во всех советских миллионниках звали областное управление НКВД (кроме Москвы, где наркомат занимал целый микрорайон, а почтительный титул отошел к Дому правительства на Серафимовича, 2). Многих из обитателей зловещая кличка подвела под монастырь, аукнувшись переездом в главный зиндан республики (благо и ехать всего ничего). Но в завидущих глазах жителей полуподвалов она стала символом сбывшегося потребительского идеала.

Это было главнее. Трифонов, потерявший в Доме отца, об арестах поминал уклончиво: «Морж куда-то пропал в ту же зиму», «Те, кто уезжает из этого дома, перестают существовать». Зато настоящей, хоть и гадкой рождественской сказкой сияют эти двери с матовым зернистым стеклом, лифтовые зеркала в человеческий рост, купецкие душегрейные шубы и гостиные на полста персон.

Отчаявшись управлять уравненным и лишенным стимула населением, эгалитарное государство пошло на реставрацию иерархической пирамиды - с очевидно вытекающим из этого падением нравов.

Нравы запечатлел Трифонов. Тридцать лет спустя они ему отплатили.

Не покидает ощущение, что сериал «Дом на набережной» ставил один из его мутных героев, плод третьего колена отрицательной селекции. Совести не было уже у предыдущих - у режиссера Кордона вовсе голым-голо. Пустота. Как будто враг вошел в город, в школе разместил конюшню, в библиотеку вселил солдатский госпиталь, а на досуге дорвался до заветной отцовской полки с книгами на чужом языке. Нашлись добрые люди, перевели; и в целях возобновления мирной жизни выгнали на сцену не успевших слинять народных артистов - за пустяки, рабочую карточку.

Самое обидное, что когда вернутся наши, их-то и повесят первыми.

Начал с возраста. Всем обитателям Дома и окрестностей было по 12. Двенадцать. Возраст первых дум, плотских волнений и рудиментарных щенячьих глупостей. Кордон сделал всех старшеклассниками. Старшую школу у нас без вариантов играют бреющиеся студенты творческих вузов - не с малышней же возиться. Когда перезрелые двадцатилетние дяди образуют тайное общество испытателей воли, шастают по балконным перилам, лазят на протырку в кино и играют в «о-го-го» со сдиранием штанов с задающегося одноклассника - вся съемочная группа во главе с лидером кажется сборищем тяжелобольных идиотов. К тому же настырно внушающих ностальгию по чистым и бесхитростным, хотя и неоднозначным временам.

С возрастом ушел накал. Когда 12-летний ребенок в господском доме про себя удивляется, «как торт может быть несвеж», и провожает глазами уплывающие кремовые рюши, бывающие в его семье по большим праздникам, - это маленькая, но полновесная трагедия. Когда ту же ленивую речь в гостях заводит артист Иван Стебунов - это профанация. Повело дылду на сладенькое. Пройдет.

Когда ничем не примечательный пацан строит свое могущество на проводе одноклассников на взрослое кино через маму-билетершу, появление в барской гостиной проектора с тем же фильмом - горе, способное поломать нестойкий характер. Для 17-летнего орла это просто досадное недоразумение. Притом книжный Глебов водил друзей на трауберговский «Голубой экспресс», ценившийся в 30-х наравне с «Великолепной семеркой». Но сегодня публика не знает, что такое «Голубой экспресс», а доставать в фильмофонде копию и давать фрагмент лень, дорого, да и ни к чему. Тогда «Экспресс» меняют на единственный фильм 30-х, известный нынешней публике, - «Александр Невский». Боже, какому идиоту в 17 лет придет в голову смотреть на домашнем проекторе «Александра Невского» и звать его «мировецкой киношкой»?! Да и какой проектор в середине 30-х, пусть и в самом-разнаисамом элитном доме, способен воспроизвести звук? «Экспресс»-то, в отличие от «Невского», был немым!

Точащей классовой розни больше нет. Пропасть между этажами замазали антикварным реквизитом, который и вовсе нивелировал разницу. Там этажерка - здесь этажерка. Там круглый стол с кружевной кисеей - здесь круглый стол с кружевной кисеей. И зеленые лампы, и ширмы, и диваны с валиком - все вровень. Незачем старушку рубить. При манере современного телевидения снимать коммунальную комнату в залах Таврического дворца - разницы меж домом счастья и дерюгинским гадюшником нет никакой. Это ж наше прошлое, когда все мы были порывисты и пели «Кукарачу». И много задорно смеялись, а также ходили на лыжах. А сталинские крылья черные над родиной летали и регулярно кого-то выдергивали. Но мы, несмотря на трудности, сохранили гордое биение молодых сердец и песенку эту допели до конца.

Так «Преступление и наказание» превращается в «Детей Арбата». Ванильные голоса из патефона, влюбленная беготня ровесников-ровесниц, ночные звонки в дверь и раскатистые сводки Совинформбюро. Сталин-гад, косички-значочки, родина чудесная, завтра была война.

Так Глебов становится положительным героем. Ловкий искатель счастья и чинов, оставлявший на обоях сальный след от прислоненной головы, обнимающий одной рукой любимую, а другой трясущийся на ухабах тюк грязного белья, - он светло печалится и возводит памятник благородному прошлому, протестуя против сноса дома своей молодости.

Аккуратным уравнением в достатке мастерски лакируется предательство. Заложил друга - ничего особенного. Продал учителя - время было такое. Выписывая индульгенцию подлости, режиссер вводит в текст совсем уж немыслимые пассажи. Сонечка (на словах Глебова впервые почуяв, что живет с чудовищем, и по-достоевски повредившись рассудком) в фильме выдает следующее: «Вадим, отрекись от отца. Он конник, шашкой отмахается, а тебе нужно думать о себе». Старый Ганчук вторит дочке: «Ради науки я разрешаю вам меня предать». Гордый Вадик артачится, пытается играть порядочного, но в конце концов уступает настояниям. А заложив Медведя, приходит его, выселенного с семьей, провожать и честно, по-комсомольски, в глаза валит: «Это я тебя вломил. Дядю Володю надо было выручать». Они и сегодня вламывают. Выручают дядю Володю. Думают о себе. А их вдохновители ссылаются на такие времена. Сволочь. Времена всегда «такие». Других времен в нашей стране еще не придумано. И когда очень хочется потерять остатки совести на пути к большой воде - всегда напихивают синих околышей, горы трупов в подвале, какие-то отсебятинские обыски: вот они нас как, не забалуешь! Вспоминают про бесчеловечное государство. Про невозможность поступиться прошлым. Про нашу горькую и великую историю. Самую малость, последнюю кроху бесстыдства - и закончат «лапшинским»: «Сегодня в городе уже 50 номеров трамваев. А в те годы было всего два. Первый и второй».

У Козинцева, кажется, было: «Собрал Каин детей. Всегда, говорит, помните те светлые идеалы, за которые отдал жизнь ваш дядя».

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Захолустье (ноябрь 2007)

Русская жизнь №15, ноябрь 2007 Захолустье * НАСУЩНОЕ * Драмы

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Мумия в московской квартире

Детский сад - это очень серьезно

Корякская мелодрама

Вина стрелочника

Украли Ленина

* БЫЛОЕ * Световые картины деревенского характера

Действительно свободные

Алексей Митрофанов Город экстремалов

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

* ДУМЫ * Евгения Долгинова Черное зеркало

I.

II.

III.

IV.

Михаил Харитонов Место, обделенное жизнью

* * *

* * *

* * *

Дмитрий Быков Смерть народника

I.

II.

III.

* ОБРАЗЫ * Евгения Пищикова Теплота и свет: битва титанов

Заткни кадык онучею…

Свет и тепло

Жжение души, или Тверской феномен

Поэтические разговоры

Тверская горница

Дмитрий Данилов Мэйн стрит

Наталья Толстая Поверхность равнинная, производство мясо-молочное

Захар Прилепин Пацанский рассказ

* ЛИЦА * Олег Кашин Типичный представитель

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

* ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова Город и благодать

I.

II.

III.

IV.

Олег Кашин Дайте нам сгореть

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Выдь на Волгу!

* МЕЩАНСТВО * Павел Пряников Канарейки в лимонах

I.

II.

III.

IV.

Карен Газарян Вонь

Эдуард Дорожкин То березка, то рябина

* ХУДОЖЕСТВО * Денис Горелов Славянофулы, вперед!

Борис Парамонов «Доктор Живаго»: провал как триумф

Аркадий Ипполитов Гости съезжались на Daatchia

Максим Семеляк Последний грош души

Денис Горелов Высота птичьего помета