Русская жизнь журнал

Возрастной шовинизм (декабрь 2007)

Русская жизнь

№16, декабрь 2007

Возрастной шовинизм

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Несогласные. Накануне «маршей несогласных», которые прошли в Москве и Петербурге 24 и 25 ноября, питерское ГУВД распространило информацию о том, что к финансированию акций оппозиции причастна тамбовская ОПГ. Якобы у задержанных по подозрению в махинациях с банковскими гарантиями пятерых «тамбовских» были найдены протоколы заседаний оргкомитетов «маршей несогласных» и финансовая документация, свидетельствующая о том, что бандиты оказывали «несогласным» спонсорскую помощь. Строго говоря, политики в этой истории нет никакой. У петербургской милиции после ареста самого знаменитого выходца из Тамбова - бизнесмена Владимира Кумарина-Барсукова, - появился свой собственный «Бен Ладен», на которого можно валить все что угодно (несколькими неделями ранее представители ФСИН заявляли, что бунты в колониях для несовершеннолетних на Урале - это месть «тамбовских» за арест Кумарина). «Тамбовские», бывшие до сих пор частью питерского истеблишмента, теперь стали чем-то вроде троцкистско-зиновьевских банд, которые при правильном подходе к ведению следствия вполне могут стоять за любыми самыми ужасными преступлениями, вплоть до диверсий и шпионажа. Но в этом смысле показательно, какие именно преступления власти готовы инкриминировать бандитам тамбовского происхождения. Диверсии и шпионаж - это уже не актуально, ловля японских и прочих шпионов теперь не в моде. В моде - охота за спонсорами «оранжевой угрозы», за организаторами «маршей несогласных» и прочая, в сущности, чепуха, с которой власти боролись так активно, что, в конце концов, судя по всему, сами поверили в чудовищность исходящих от этой чепухи угроз. Первый «марш несогласных» в Москве прошел год назад. Это был скромный митинг на Триумфальной площади - две или три сотни митинговых завсегдатаев слушали речи еще не перессорившихся Каспарова, Касьянова и Лимонова и радовались кружащему над площадью вертолету («Значит, нас боятся!»). За этот год индустрия борьбы с «несогласными» прошла большой путь. Их разгонял ОМОН, разоблачало телевидение, высмеивали прокремлевские активисты. А теперь еще и питерская милиция установила связь между «несогласными» и «тамбовскими». Даже интересно, что произойдет с этой индустрией после выборов.

Деканы. Это может показаться фантастикой, но Ясен Засурский больше не декан факультета журналистики МГУ. Специально для 78-летнего профессора, руководившего факультетом с 1965 года, на журфаке создана должность президента. Ректор МГУ Виктор Садовничий заявляет, что со временем президенты появятся на всех факультетах. Имен Садовничий не называет, но догадаться нетрудно - вероятней всего очень скоро президентом социологического факультета станет Владимир Добреньков, которому удалось остаться на должности декана после почти года противостояния со студентами, недовольными качеством обучения. Вероятно, и декану философского факультета Владимиру Миронову скоро предстоит стать президентом. Руководство МГУ наконец-то обзавелось ноу-хау, позволяющим без конфликтов избавляться от деканов, которых, по-хорошему, давно пора менять, но при этом нельзя выгонять просто так. Показательна реакция студентов журфака на изменение статуса Ясена Засурского. Несмотря на более высокую по сравнению с другими факультетами политическую активность студентов и на культ Засурского, существующий на журфаке с незапамятных времен, никакого протеста в студенческой среде отставка декана не вызвала - с тем, что его давно было нужно менять, не спорят даже самые верные поклонники журфаковской модели образования (остающейся едва ли не самой спорной в МГУ). С Мироновым и особенно с Добреньковым ситуация еще более ясная: декану соцфака повезло стать первым руководителем факультета, отставки которого студенты требовали во время массовых акций протеста. Когда Добреньков станет президентом соцфака, студенческие активисты, требовавшие его отставки, наверняка отпразднуют победу. При этом считать победой здравого смысла создание синекур для давно заслуживающих отставки деканов все-таки очень сложно. Ситуация с деканами МГУ, многие из которых когда-то играли важную роль в жизни университета, а теперь превратились в чемоданы без ручки, стала очень наглядной иллюстрацией к проблеме несменяемости кадров. Почему-то «просто отставка» в российской традиции считается по определению чем-то вопиюще несправедливым. Отправить кого бы то ни было в отставку вовремя - значит, наказать его, а то и унизить. В итоге приходится долго терпеть, а потом специально придумывать какие-то новые должности - лишь бы не обидеть хорошего человека. По-моему, есть в этой практике что-то очень порочное.

Ротация. Сформирована вторая треть второго созыва Общественной палаты. Из 169 кандидатур, предложенных общественными организациями, было отобрано 42 человека, в их числе 17 новых членов и 25 старых. Эта треть формируется общественными организациями, а месяцем ранее Владимир Путин уже обновил «президентскую» треть, исключив из нее гимнастку Алину Кабаеву, певицу Аллу Пугачеву, банкира Михаила Фридмана, политолога Алексея Чадаева, заменив их правозащитниками Аллой Гербер и Александром Бродом, актерами Чулпан Хаматовой и Василем Лановым, режиссером Федором Бондарчуком и другими знаменитостями. Представители общественных организаций вернули в состав палаты Пугачеву и Чадаева, добавив к ним главного нанотехнолога страны Михаила Ковальчука, рок-музыканта Вадима Самойлова, лидеров армянской и азербайджанской общин России Ару Абрамяна и Мамеда Алиева. Перечислять имена отставленных, оставленных и вновь назначенных членов палаты - сплошное удовольствие. При этом перечисление имен и анализ списков - единственное, на что может вдохновить Общественная палата. Этот орган был создан в рамках послебесланских политических реформ, отменивших губернаторские выборы и одномандатную половину Госдумы. Общественная палата должна была стать компенсацией взамен утраченного пространства публичной политики. Но компенсация оказалась липовой - певцы, актеры и режиссеры и так не были пострадавшей в ходе политических реформ стороной, оппозиционных политиков в палату никто не звал, а самое главное - за два года своего существования Общественная палата так и не сумела найти свое место в системе политических координат. В итоге Общественная палата если кому-то и нужна, так только самим ее членам, чтобы было что на визитках писать. Ну и, может быть, будущим историкам, которым предстоит ломать головы в попытках найти смысл этого странного учреждения.

ДОВСЕ. В ночь с 12 на 13 декабря вступает в силу мораторий на обязательства России по договору об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ). О том, что наша страна собирается выйти из ДОВСЕ, первым заговорил Владимир Путин в своем президентском послании полгода назад. Теперь решение принято и теоретически Россия может на совершенно законных основаниях стягивать к западным границам танковые дивизии и мотострелковые части. Никаких обязательств на этот счет перед Европой у России больше нет. Понятно, впрочем, что никто никаких дивизий никуда стягивать не станет, и дело здесь вовсе не в договоре. Договор вообще ни на что не влияет - даже Путин говорил, что действие ДОВСЕ прежде всего ограничивало передвижения российских войск в зоне операции в Чечне, но чеченская война давно окончена, поэтому и она уже не может быть фактором, как-то влияющим на судьбу договора. Сегодня ДОВСЕ - это бессмысленная и заведомо безрезультатная риторическая фигура, пригодная только для внутриполитической и отчасти для внешней пропаганды. А заложенная в законе о моратории на ДОВСЕ возможность восстановления действия договора указом президента позволит, когда того потребует момент, переключить пропагандистскую риторику с «ястребиного» на «голубиный» тон. Когда слова ничем не подкреплены, жонглировать ими - проще простого.

Трепашкин. Среди тех, кого либеральная общественность называет политзаключенными, Михаил Трепашкин занимал особое место. Он не имеет отношения к ЮКОСу, не участвовал в политических акциях радикалов и даже не продавал секретную информацию иностранным шпионам. Тюремный срок - четыре года (был еще год за хранение оружия, но этот приговор отменил Мособлсуд) - Трепашкин, бывший офицер ФСБ, получил за разглашение государственной тайны. 30 ноября срок закончился, и Трепашкин вышел на свободу, покинув нижнетагильскую спецколонию для бывших сотрудников правоохранительных органов. Больше всего Трепашкин похож, разумеется, на покойного Литвиненко. Они даже вместе участвовали в знаменитой пресс-конференции осенью 1998 года. Правда, если Литвиненко выступал на ней в роли потенциального киллера, якобы имевшего приказ об убийстве Бориса Березовского, то Трепашкин (к тому времени уже отставной полковник, частный адвокат) называл себя потенциальной жертвой - его, по версии Литвиненко и самого Трепашкина, должны были убить вместе с Березовским. Дальнейшая публичная деятельность Михаила Трепашкина типична для тех, кто в разное время был связан с Борисом Березовским. Он разоблачал бывших коллег, обвиняя их во взрывах домов в Москве и в других терактах, включая «Норд-Ост», и (по мелочам) в коррупции и убийствах, говорил (уже находясь за решеткой), что знает убийц Политковской и того же Литвиненко. Арестован был накануне суда по делу о взрывах домов в Москве, и утверждал, что оказался в заключении именно потому, что ФСБ стремилась не допустить его участия в этом процессе. Amnesty international так и не признала Трепашкина политзаключенным, ограничившись публичной озабоченностью по поводу того, что его дело может иметь политический подтекст. Сам Трепашкин постоянно жаловался на несправедливый приговор и на некорректное поведение тюремной администрации, но объектом массового внимания общественности (в отличие от Ходорковского или от осужденных нацболов) он так и не стал. Теперь, оказавшись на свободе, он уже пообещал сказать «всю правду», но вряд ли его слова произведут на кого-нибудь серьезное впечатление - если, конечно, в ближайшее время с Трепашкиным ничего не произойдет. Вообще интересно, что чувствует человек, который знает, что его с огромной вероятностью могут убить (не «за что-то», а «для чего-то» - неважно кто).

Березовский. Бориса Березовского заочно осудили. Савеловский суд Москвы приговорил его к шести годам лишения свободы, заочно признав Березовского виновным в хищении 214 миллионов рублей у компании «Аэрофлот» в 1996-97 годах. 214 миллионов рублей - это чуть больше восьми миллионов долларов по нынешнему курсу, сумма для миллиардера малозначительная. Понятно, что нечестно нажитое состояние Березовского стоит значительно больше. Понятно также, зачем российским властям понадобилось приговаривать Березовского заочно - поиск способа убедить английское правосудие в том, что Березовский заслуживает выдачи, давно превратился во что-то вроде национального вида спорта. Более того, уже трудно сомневаться в том, что всерьез на передачу Березовского России никто не рассчитывает, и все действия, направленные на изменение ситуации, выглядят как некий ритуал. «Это наша традиция, и мы ее храним». Ритуалы - вещь, конечно, хорошая и необходимая, но когда все, от политики до уголовной практики, состоит только из них - это как-то тревожно. Хотелось бы все-таки чего-то более содержательного.

Греф. Еще одна история про замену содержания ритуалами - избрание Германа Грефа президентом и председателем правления Сбербанка. Формально министр ушел из правительства в бизнес. На самом деле, это нормальное «горизонтальное перемещение» по госслужбе. С поста министра экономразвития на столь же министерский пост главы де-факто госкорпорации, на долю которой приходится 10 процентов ВВП (2,4 триллиона рублей в виде вкладов), половина ипотечных кредитов и несопоставимо большая по сравнению с другими банками клиентская сеть по всей стране. Такое назначение нельзя считать уходом в бизнес, нельзя считать и понижением - в статусе Грефа если что-то и изменилось, так только то, что он больше не участвует в заседаниях правительства. Более того, новое положение Грефа более устойчиво по сравнению с министерским: когда правительство уйдет в отставку (а это обязательно, по закону, произойдет после президентских выборов), Греф так и останется во главе Сбербанка. В ситуации, когда сети госструктур с названиями типа «Рос-что-то-там» (или более нейтральными, как тот же Сбербанк) безо всяких выборов и референдумов принадлежит реальная власть в стране, рассуждать о политике всерьез очень сложно.

Назарчук. Трогательная история из провинциальной жизни - спикер Алтайского краевого совета ушел в отставку в знак протеста против переименования вверенного ему властного органа. Александр Назарчук не согласился с заменой слова «крайсовет» на словосочетание «законодательное собрание», потому что хранит верность советским идеалам и не хочет участвовать в надругательстве над ними. В скобках стоит заметить, что Назарчука привез на Алтай бывший губернатор этого региона ныне покойный Михаил Лапшин, и отставка позволит бывшему спикеру крайсовета с чистой совестью вернуться в Москву. Но даже в таком контексте выбранный Назарчуком повод для отставки смотрится красиво. Простое русское слово «совет» действительно слишком маркировано советской властью и применительно к законодательным органам современной России выглядит достаточно атавистично. Но алтайский терминологический спор напоминает нам о тех временах, когда в стране существовал огромный «красный пояс», губернаторы которого были настроены оппозиционно по отношению к центральной власти, называли законодательные собрания «советами», возлагали венки к памятникам Ленину и при этом исправно платили налоги в федеральный центр, поставляли армии призывников и вообще никак не оспаривали целостность России. Можно сравнить две ситуации - ту, в которой часть страны накрыта «красным поясом», и ту, в которой никаких красных поясов нет, а те, кто не хочет шагать строем, просто лишены права голоса - совсем. И это, мне кажется, гораздо больший раскол страны, чем тот, который наблюдался десять лет назад.

Забастовка. Забастовка на автозаводе «Форд» во Всеволожске (все «Форд-фокусы», продаваемые в России, сделаны там), разумеется, свидетельствует о росте рабочего движения в стране, о повышении гражданской активности и еще о многих полезных и хороших процессах. Фордовские рабочие требуют повысить зарплаты до 28 тысяч рублей в месяц и снизить продолжительность ночных смен с 8 до 7 часов. Администрация завода ведет переговоры с профсоюзными лидерами, выдвигает какие-то встречные условия, и в том, что компромисс будет достигнут, никто не сомневается. Но всякий раз, когда приходят новости о забастовках на успешных предприятиях с иностранными владельцами - на том же «Форде» или, скажем, на «Кока-коле» - возникает вопрос: неужели эти заводы и есть самое ужасное, что только существует в России? Почему не бастуют какие-нибудь ивановские ткачихи или те же таджики-гастарбайтеры, вкалывающие на московских стройках за возмутительные копейки в скотских условиях? Ответ можно найти в старинном анекдоте про человека, который потерял кошелек в темном переулке, а искал его за углом, у фонаря - там светлее. Представить, каковы будут последствия забастовки на каком-нибудь провинциальном заводе, принадлежащем местному бандиту, нетрудно. Собственно, поэтому на таких заводах не бастуют. Зато бастуют там, где есть менеджер-иностранец, с детства приученный к тому, что забастовщиков следует уважать и договариваться с ними. Стачечным вождям на таких заводах не ломают ребра: им уступают, а потом еще зовут в Европу или в Америку, где встречают как героев мирового профсоюзного движения.

Олег Кашин

Лирика

***

Региональные прокуратуры трепетно любят детишек. Взяткой не корми - дай восстановить права да защитить интересы малолетних. Вот на заседании Тульской областной прокуратуры рассматривали вопрос об ограничении доступа в интернет из образовательных учреждений, говорили о необходимости специальных подзаконных актов, согласно которым школьники должны посещать только образовательные ресурсы и никакие более. Самое замечательное, что «фактов обратного» пока что не было, как доложила образовательная чиновница, - ну так почему же не заняться профилактикой нецелевого расходования трафика. А прокуратура Хабаровска озабочена опротестовыванием городского Положения о дошкольных учреждениях, согласно которому в детские сады принимают детей до 6, 5 лет (нижний предел школьного возраста). Надо, чтобы в детсад принимали до 7, считают законники, и интенсивно трудятся над этим.

***

65-летняя родственница освоила интернет. -Роман-то завели? - спрашиваю. - Зачем заводить, я их читать не успеваю. Столько всего! (Читает любовные романы на Альдебаране, очень довольна: можно не тратиться на «эту макулатуру»).

***

Выборы, из которых заранее вымыта интрига, проходили на удивление бесстрастно - несмотря на все обилие репертуарных телодвижений; оппозиционные мероприятия воспринимались плановыми концертами, а проправительственные - пленарными заседаниями. Телевизор навевает дремоту, словно чай с душицей и мятой.

***

Депутат Починок, бывший министр труда, выступил с инициативой «обратной ипотеки». Инициатива касается квартир внутри Садового кольца: каждая из них, по мнению Починка, стоит не меньше миллиона. Он предложил государственным структурам заключать со стариками-владельцами что-то вроде договора о покупке квартиры в рассрочку. В самом деле, нехорошо, когда добро пропадает: миллионная недвижимость уходит агентству или совсем уж бессмысленным родственникам, - в то время как она могла бы достаться, например, Управлению делами президента и пополнить депутатский квартирный фонд. Бесхозяйственно как-то. Если инициатива вдруг да и пройдет - много ли стариков устоит перед соблазном переписать завещание?

***

Девочке в магазине подарили корпоративный глянцевый журнал. Читает интервью экс-ведущей программы «Снимите это немедленно» Александры Вертинской. Та признается, что ей нисколько не жалко «запущенных 35-летних женщин от плиты», над которыми они с Ташей Строгой так изобретательно глумились в передаче. «Им в глаз нужно осиновый кол!» - говорит Саша. Потом рассказывает о своих любимых SPA в Италии. -… Вертинский, который поет: «Я не знаю зачем и кому это нужно…» Она его однофамилица? - Нет, внучка. - Может, неродная? - с надеждой спрашивает девочка.

***

Получила письмо от генсека одной партии. Текст канонический: «никто кроме нас», «завтра придут за тобой» и «чтоб не пропасть поодиночке». Посмотрела на свет: письмо именное, обращаются по имени-отчеству, а подпись - факсимильная. Оно, конечно, тираж 40 тысяч, - рука онемеет подписывать, но раз в четыре года можно ведь?

***

Ночью в такси рация озвучивает - голосом диспетчера - весь ресторанный справочник. -…в сосиску. - Понял. Поражаешься, сколь многочисленна Москва, в три часа ночи стоящая на четвереньках.

***

Суд Бабушкинского района удовлетворил иск дочерей Юрия Гагарина к создателям фильма «Внук Гагарина»: запретил использовать имя первого космонавта в диалогах и названии. Запрет уже рекомендация, и фильм немедленно скачали из сети. Господи боже, ожидали что-то в духе сорокинского «Голубого сала» - получили политкорректно-гуманистическую, со слезой, историю о трудном ребенке, маленьком мулате-детдомовце Гене Гагарине, придумавшем себе звездного дедушку. Это не бог весть какое мифостроительство (над которым сам мальчик и иронизирует в конце) - и есть очернительство. Не будут ли наследники собирать дань с жителей города Гагарина, бывшего Гжатска, за право называться гагаринцами? Или с птиц, садящихся на голову первого космонавта на площади его имени?

***

Обещают, что новая станция метро «Достоевская» (на Суворовской площади) будет оформлена черно-белыми мозаиками на сюжеты Достоевского. Какими именно - страшно предположить. Наверное, будет культовым местом у столичных суицидников.

***

Мосгордума обсудила проект «комплексной системы безопасности образовательного учреждения». Среди прочих техпрорывов - вариант системы «электронных браслетов». На одежде или портфеле ученика предлагают укреплять специальные электронные метки, а считывающие устройства будут определять, где находится учащийся. Проект обладает двумя необходимыми (на московские деньги) достоинствами: высокой затратностью и абсолютной бессмысленностью, поэтому, скорее всего, будет принят. Электронные пропуска давно уже внедрены во многих московских школах, надо брать новые высоты.

***

Жилкоммунхозовская зима - всегда авральная, всегда форсмажорная. Так было и, похоже, так будет. 32 семьи замерзают в поселке Защитный, 174 населенных пункта обесточены. Алтайский край, Вологодская область, Владимирская область, Калининградская, далее везде, завтра новые сводки. В Иркутской области врачи принимали роды при свете нескольких мобильных телефонов, - не было аварийного электричества. Эти катастрофы - такой же естественный «ход вещей», такая же календарная неизбежность, как каникулы школьников или предновогодние распродажи. И самое ужасное, что они не осознаются как что-то ужасное, особенно из столиц с их относительным бытовым комфортом.

***

Подарили китайский черный чай «Есенинский напев», made in Riazan?. На жестяной коробке сам поэт - златокудрый, синеглазый. Уже и не знаешь, кем себя чувствовать в процессе чаепития: то ли константиновским крестьянином, посетившим лавку колониальных товаров, то ли китайским славистом.

***

Из разговора старшеклассниц: - Да он здоровый как животное, у него даже гастрита нет…

***

Предновогодние распродажи. Около магазина ребенок ползает на корточках, собирает что-то невидимое в коробочку, пыхтит. - Снег рассыпался! И в самом деле - пенопластовыйснег на утоптанном натуральномснегу.

***

Нынешнее элитное - это всего лишь безвредное. Читаю в «Известиях» про хлеб из «натуральных компонентов», без пищевых добавок, эмульгаторов и дрожжей: «Такой хлеб недешев, до ста рублей за „единицу выпечки“. Но высокая цена спросу не вредит, ведь благосостояние россиян растет». Поразительно. Скоро и непрокисшее молоко будет объявлено продуктом premium-класса.

***

Привычка к платежным терминалам порождает комические рефлексы. Опустила избирательный бюллетень в урну, на маленьком дисплее появилась надпись: «Принято». «Вы чего-то ждете?» - ласково спросил наблюдатель. Чуть было не ответила: «Квитанции».

Евгения Долгинова

Анекдоты

Короткая жизнь человека

Уголовное дело по факту убийства матерью новорожденного ребенка направлено в суд Россошанского района Воронежской области. Жительница хутора Атамановка обвиняется в совершении преступления, предусмотренного ст. 106 УК РФ. По версии следствия, 28-летняя К. проживала в пустующем доме хутора Атамановка вместе с сожителем и двумя малолетними детьми - двух и трех лет. В сентябре 2006 года она забеременела от сожителя. О ее беременности узнали мать и сестра, которые потребовали сделать аборт, вследствие трудного материального положения. Понимая, что родственники не окажут помощи в воспитании ребенка, а сама она не сможет содержать троих детей и в то же время уже не может сделать аборт, К. решила родить ребенка, а затем убить его. В связи с этим обвиняемая не встала на учет в женской консультации, скрывая беременность от окружающих. В конце мая 2007 года, находясь дома, в туалете она тайно родила мальчика, который упал в выгребную яму, затем достала его и задушила, прикрыв ему рукой рот и нос. Родственникам и сожителю К. объявила, что ребенок родился мертвым. Впоследствии сожитель обвиняемой захоронил тело мальчика в огороде. О данном факте стало известно после того, как одна из местных жительниц заметила, что у К. отсутствуют признаки беременности и новорожденный ребенок, о чем было сообщено в правоохранительные органы. После утверждения обвинительного заключения прокурором уголовное дело направлено в суд. Теперь обвиняемой грозит максимальное наказание до пяти лет лишения свободы.

Человек родился, прожил жизнь и умер. Правда, жизнь очень короткую. Но это тоже жизнь. И она вместила в себя некоторые события. С какого-то срока плод в утробе матери начинает что-то чувствовать. И даже, как утверждают гуманистически настроенные ученые, переживать сильные эмоции. Этот человек тоже, наверное, начал переживать сильные эмоции задолго до своего рождения. Разговоры родственников. Родственники говорят, что человека надо убить. Потому что, если не убить, человек создаст массу проблем. Заскорузлая мамаша, злобненькая сестричка. Делай аборт, дура, самим жрать нечего, у тебя и так двое, куда тебе еще третьего, дура ты безмозглая, без мужа живешь, от хахаля твоего толку никакого, ну куда тебе еще обуза, смотри, родишь - на нас не рассчитывай, ни копейки не дождешься, куска хлеба не допросишься. Тупое отчаяние матери. Делать аборт или не делать. Убивать человека или не убивать. Поздно уже делать аборт, сроки прошли. Значит, надо убить человека после того, как он родится. Плохое, скудное питание. Возможно, пьянство, курение. Все это не добавляет человеку комфорта в его тесном обиталище. Раньше было холодно, а теперь тепло. Теплые майские деньки настали. Скоро лето. Правда, лета не будет. Начинается нечто невообразимое. Мучительное продирание куда-то. Крики матери, собственный крик, стало чуть светлее, не то чтобы яркий свет, нет, какой может быть яркий свет в покосившемся старом щелястом деревенском сортире, нет, свет не яркий, но все-таки стало заметно светлее, первый вдох, шлепание в зловонную жижу, опять полная темнота. Опять тусклый свет, теплые материнские руки, спасение, теплые нежные материнские руки вытаскивают человека из выгребной ямы, всего-то за всю жизнь успел сделать несколько вдохов и выдохов, и надо снова вдыхать и выдыхать, а не получается, теплая нежная материнская рука мешает, тусклый свет постепенно угасает, и жизнь человека на этом заканчивается. Она началась в вонючем деревенском сортире, продолжилась в выгребной яме и завершилась в том же сортире, или рядом с ним. Ничего не соображающая душа умершего человека, наверное, еще некоторое время носилась туда-сюда над пустующим домом хутора Атамановка, над сортиром и выгребной ямой, где прошла жизнь, над другими жилыми и хозяйственными постройками. Вот мужичок в обвислых трениках и бледно-голубой майке выносит из сарая лопату и сверток, небольшой какой-то предмет, завернутый то ли в тряпку, то ли в полиэтиленовый пакет. Мужичок кладет сверток на землю, выкапывает рядом с огородными грядками небольшую яму, кладет в яму сверток, забрасывает землей, на поверхности земли образуется небольшой холмик. Мужичок некоторое время молча стоит, опершись на лопату, и глядит куда-то вдаль, потом уходит, а недоумевающая душа умершего человека легко упархивает на свои розовые младенческие небеса.

Убийство кочергой

Верховский межрайонный следственный отдел при прокуратуре РФ по Орловской области возбудил уголовное дело по ч. 1 ст. 105 Уголовного кодекса РФ (убийство). По версии следствия, 31 октября около трех часов ночи подозреваемый пришел в один из домов, который располагается в деревне Сергеевка Новодеревеньковского района, где проживал знакомый подозреваемого. Во время распития спиртного произошла ссора. Спустя некоторое время хозяин дома подошел к печи, чтобы подбросить в нее дров. Подозреваемый, вдруг вспомнив о конфликте, взял со стола сковороду, подошел к другу и ударил его по голове. Затем, увидев лежавшую на печи кочергу, взял ее и нанес несколько ударов по голове потерпевшего. От полученных повреждений мужчина упал на пол, а подозреваемый вытащил из шкафа вещи, обложил ими потерпевшего и поджег, после чего с места совершения преступления скрылся. Мимо дома проходил местный житель; увидев дым, он зашел в дом, где и обнаружил труп мужчины. Он же вызвал сотрудников милиции и самостоятельно потушил очаг возгорания. В настоящее время подозреваемый арестован. Предварительное следствие продолжается.

Как же это все до ужаса просто. Как же просто умирают многие наши несчастные сограждане. Смерть человека, это страшное, таинственное, непостижимое событие, в данном случае, как и в тысячах подобных, описывается какими-то невыносимо простыми, обычными словами: «выпивали», «сковорода», «кочерга»… Сидели, выпивали. Бухали. Поругались. Ты, козел. Ты сам, сука, козел. Поругались-поругались и перестали ругаться. Опять сидят, квасят. Дровишек подкинуть. Холодно. Сковорода. Тяжелая, чугунная. Козлом обзывается. Хрясь сковородой по башке. Кочерга. Хорошая штука кочерга, удобная. А нефига козлом обзываться. Хрясь кочергой. И все. Простые действия, простые вещи. Бухали, козел, сковорода, кочерга. Такая простая смерть. Господи, помилуй нас, грешных.

Украли гусей

Сотрудники Промышленновского РОВД Кемеровской области раскрыли кражу 62 гусей с территории птичника деревни Колычево. Гуси исчезли в ночь с 24 на 25 ноября. Пропажу обнаружили птичницы, работавшие на ферме. Сторож сообщил оперативникам, что ночью не слышал никакого подозрительного шума, селяне же рассказали, что крики напуганной птицы раздавались на всю деревню. Спустя сутки поисков оперативники вышли на двоих братьев, жителей Колычево. У них в доме не обнаружили следов преступления, однако, исследуя дворовые постройки, один из оперативников обратил внимание на легкий пар, идущий от крышки погреба. Он приподнял ее и увидел гусей. Примечательно, что с момента кражи птицы не издали ни звука и не выдали своих похитителей. Задержанные признались милиционерам, что всю похищенную птицу планировали продать, однако со времени совершения кражи они успели только подарить одного гуся соседям. Если бы воры сумели осуществить свой замысел, то их выручка составила бы около 50 тысяч рублей. Сейчас вся похищенная птица возвращена на ферму, а в отношении подозреваемых расследуется уголовное дело. По закону им грозит до 6 лет лишения свободы.

Преступления часто бывают трагическими, жестокими, страшными, омерзительными. И довольно редко - смешными. В данном случае имеет место именно такое преступление. Само словосочетание «украли гусей» - уже смешное. Сразу вспоминается известный персонаж Ильфа и Петрова. Правда, эти пареньки оказались не в пример более умелыми и ловкими, чем их неудачливый предшественник из романа. Переместить вдвоем шестьдесят с лишним гусей из птичника в погреб и остаться незамеченными - это надо уметь. Вообще, не очень понятно, как они чисто физически смогли все это проделать. Нам, городским жителям, этого не понять в принципе, но деревенские, наверное, тоже удивились. И тот факт, что сторож не услышал крики орущих на всю деревню гусей - тоже в чем-то забавен. Выпил, наверное, много спиртосодержащих жидкостей и заснул богатырским сном с детской улыбкой на лице. Нормально. Хороший сторож, наш, традиционный. Охранять - это ведь дело не сторожа, а охранника. А дело сторожа - спать, это все знают. В общем, молодец сторож. А гуси, гуси каковы! Поразительная сознательность! Не выдали своих пусть и незаконных, но хозяев. Добрые, хорошие гуси. Невероятно комичной представляется и сцена раскрытия преступления. Оперативник открыл крышку погреба и «в глубине увидел гусей». Гуси в глубине. В общем, умора. Обхохочешься. «Украли шестьдесят два гуся». Жаль только будет, если из-за всей этой смехоты парни отправятся на зону и их жизни будут покорежены в результате этого уморительного и дурацкого преступления.

Врачу, исцелися сам

Двенадцатого ноября в Липецке психолог, мать двоих детей, на почве ревности к мужу пыталась выброситься из окна восьмого этажа. После двух часов уговоров спасателям Липецкого городского управления ГО и ЧС удалось предотвратить самоубийство женщины. Спасатели обнаружили 31-летнюю женщину стоящей в оконном проеме в квартире на восьмом этаже. Спасатели вызвали милицию, «Скорую помощь» и пожарных с раздвижной лестницей. Женщину пытались отговорить от прыжка. После переговоров со спасателями она потребовала, чтобы к ней привезли детей. После этого женщина спустилась из окна. На месте ей была оказана медицинская и психологическая помощь, от госпитализации женщина отказалась.

В наше время психологом быть хорошо. Их услуги востребованы. Все больше и больше людей верят, что психология поможет им преодолеть или хотя бы ослабить душевные муки, стресс, неудовлетворенность жизнью. Многочисленные участники психотренингов чают «личностного роста». Руководители бизнес-структур уверовали, что психологи подберут им самый что ни на есть замечательный персонал, а потом научат этот персонал «эффективным коммуникациям», «искусству продаж», «технике ведения переговоров» и «работе в команде». Книги психологической тематики раскупаются, как пирожки. Да и самоощущение психолога очень комфортно: приятно чувствовать себя знатоком человеческих душ, видящим людей насквозь. Но вдруг в жизни психолога случается что-нибудь простое и банальное - например, муж стал давать поводы для ревности или открыто изменять, и психолог не знает, что делать с этой нахлынувшей ревностью: концепции и техники, еще недавно такие убедительные, вдруг оказываются бесполезными, и единственной доступной и эффективной психотехникой оказывается самоубийство или его инсценировка. Психологу оказана психологическая помощь - и смешно, и грустно.

Пострадал из-за любви к караоке

В Кингисеппском районе Ленинградской области местный житель пострадал в результате драки из-за караоке. Инцидент произошел 27 ноября днем в одном из кафе на Большой Советской улице в городе Кингисеппе. Нетрезвый посетитель, не дождавшись своей очереди в караоке, сломал челюсть конкуренту прямо во время исполнения тем песни. Пострадавший был госпитализирован для оказания медицинской помощи, нападавший был доставлен в отделение милиции.

Человечество наизобретало довольно много развлечений, которые суть не что иное, как проявления абсолютного, чистого, беспримесного зла. Ну, например, охота. Не та, которая для добычи пропитания, а та, которая для развлечения. Когда пресыщенные горожане увеселяют себя убийством живых существ. И эти люди сами частенько гибнут от пуль своих товарищей. Несколько месяцев назад погиб охотник, которого его друзья приняли то ли за кабана, то ли за медведя. А совсем недавно другой охотник пошел «загонять кабана» и загнал так, что сам попал под пули. Или, допустим, игровые автоматы, будь они неладны. Типа, развлечение такое. Трень-брень, звенят жетончики, бегают огоньки. А потом из-за этого тренькания и бегания люди проигрывают все свое имущество и лезут в петлю. Или из-за очередной порции жетончиков убивают кассиров этих проклятых заведений. Караоке, казалось бы, по сравнению с охотой и «однорукими бандитами» развлекуха вполне невинная. Подумаешь, «люди поют». Ан нет. Караоке - явление настолько отвратительное эстетически, что самим фактом этой отвратительности притягивает к себе зло, привлекает особого рода людей. И вот один такой любитель блеяний и завываний в микрофончик отказался уступить другому любителю, а тот со всей дури заехал ему в челюсть. Душа, видать, горела, песня рвалась из груди. Не мог молчать. Тьфу, гадость какая.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Между Лениным и тятькой

Комсомольская периодика середины 1920-х гг.

Комсомольская правда № 14

Четверг, 11 июня 1925 г.

Не с того конца (Комсомолец и семья)

В прошлые годы (1918-20 особенно) нередки были случаи, когда из зажиточной семьи уходил сын или дочь. Уходил в тот лагерь, против которого боролись его родители и весь класс, к которому они принадлежали. Уходил потому, что за «комсомольский билет», за «безбожие» им не было дома житья, потому что их за это преследовали, травили и т. д. Но за последнее время здесь положение изменилось. Для начала приведем очень характерный пример. К нам поступило письмо следующего содержания: «Сын мой - активный комсомолец, всей душой преданный революции и коммунизму юноша. Он очень нервный и не знающий компромиссов человек. Я ему во всем сочувствовала, и только боязнь за его некрепкое здоровье заставляла меня просить поберечь себя. В одно утро он заявил, что уходит из дому. Это бы еще полбеды. Но он порвал окончательно. Он не взял своих же теплых вещей, он при встрече с родителями переходит на другую сторону, опуская глаза и отвертываясь. Считает себя вправе оскорблять родителей за то, что они ему присылали его старые вещи. Я очень тяжело больна. Большим облегчением было бы для меня, если бы любимый мною сын пришел навестить меня и посидел со мной хоть полчаса. Ведь это не материальная зависимость, как может он бояться, что станет от этого посещения худшим ленинцем, чем он есть. Неужели найдутся коммунисты, которые оправдают комсомольца, не признающего возможным для себя изредка видеть родителей, которым мучительно больно чувствовать себя одинокими и забытыми своим сыном.

А. Венская

Мы не будем вдаваться в отдельные детали письма. Но нужно поставить вопрос в общем порядке. Плох будет тот комсомолец, который подпадет под влияние своих родителей, враждебно относящихся к партии, Союзу, Советской власти. Но неверно будет полагать, что каждый комсомолец обязательно должен порывать со своей семьей, а тем более с семьей, которая вполне наша, которая не является нашим политическим врагом. Письмо т. Венской показывает нам, что здесь родители выступают в роли вполне общественно-сознательных граждан, обращающихся за советами не к мнению «кумушек-голубушек», а к нашему, комсомольско-партийному, общественному мнению. Мы вовсе не думаем становиться в позу «благонравного» папаши и запрещать комсомольцу разрывать с семьей. Но большой нелепостью было бы думать, что лучшим доказательством своей преданности Комсомолу является разрыв со всей семьей только лишь потому, что эта семья не принадлежит к рабочим или крестьянам по происхождению. Задача комсомольца в семье - бороться с мещанской рухлядью, будить общественное сознание у своих близких, осуществляя этим в конечном счете на деле одну из своих комсомольских обязанностей.

Е. Лавров

Комсомольская правда № 7

Вторник, 2 июня 1925 г.

Герой комсомольских дней

Мы пришли и организовали кустовой комитет. Желтая тень блудила по лицу Гриши от раннего труда, а сухая трава шелестела в степи. И было в степи неспокойно. Но мы совершили пешком эту переброску и в руках принесли полотняные портфели. Там лежали большие мандаты и маленькие куски хлеба. - Гриша, - сказал я, - поищем, кто тут за главного. - Поищем, - равнодушно пискнул Гриша, мой маленький спутник. И мы нашли председателя, который спал на каменной завалинке, не чуя, как куры клевали капусту в его бороде. - Нам, папаша, нужен дом, - сказали мы председателю. Тогда он пожаловался, что буржуи не выходят из казенного дома, а дом хороший. И мы пошли выселять буржуев, прямо с места в карьер. - Что вам нужно, детки? - спросила нас хозяйка. И она стала в дверях, а бока ее поплыли по притолокам. - А мы пришли выселять вас, тетенька, - сказал я беззаботно. Старуха начала пятиться и лезла спиной на верхний этаж, ступеньку за ступенькой, а мы лезли вплотную за ней. На верхнем этаже она отказалась выселяться. - Мазурики вы! - кричала она, - лешие, молокососы, да знаете ли вы, что в этих стенах десяток молодоженов из нашей семьи спали свою первую ночь. Не пущу. Тогда Гриша скромно сказал: Давай, покатим сами барахло. Мы стали на табуретки и поснимали осторожно картины со стен, и выкатили их, потом столы, буфеты и гардеробы. После этого старуха начала нам помогать и сняла иконы. И потом сразу в этой тихой станице пошло такое, что самая блестящая стариковская плешь не ведала этого на пути своего облысения. Старый дом, где было столько брачных ночей, запел на улицу открытыми окнами славные комсомольские песни, на свою последнюю золотую свадьбу. А мы венчали крестьянских парубков с новой женой, под штампом Госиздата. Мы женили их с книжкой, которая не сушит человека, а заставляет расцветать в нем лучшие махровые цветы. Мы с Гришей не имели тогда никакого отношения к валюте. Целыми днями жили мы с кринкой молока, и Гриша всегда смирно улыбался. В нем нельзя было подозревать воинственного огня, но он в нем был, как это потом оказалось. А пока худенький мальчик Гриша вместе со мной был запевалой, актером и балалаечником, руководил кружками и спал два часа в сутки, потому что тогда не было хорошей статьи Бухарина. И однажды синий рассвет пришел к старому дому вместе с лошадиным тревожным топотом. В окно постучался всадник: Братишки, товарищи, комсомольцы, кто есть живой - помогай! Ближний хутор ограбили бандиты. Стала пыль за летящей тачанкой, в которой сидели мы. Впереди сидел Гриша с винтовкой, тяжелей его. Нас поменял местами этот час. Гриша сидел впереди. А вдали метались верховые тени. Нас сжала нерешительность: что мы - десяток ребят - против пятерых отчаянных бандитов. Кучер дрогнул и осадил лошадей. И тогда, как пружину, взметнуло Гришу. - Товарищи! - крикнул Гриша. А степь притихла за его спиной. - Подлецы вы и сволочи, больше никто. Один пойду, слезайте… И на наше гнетущее молчание в ответ он стегнул коней, а сам прицелился в мятущиеся тени спереди. Потом еще. Один из бандитов на ходу обернулся и ответил выстрелом. Наша пристяжка грохнулась с разбегу. Гриша вскочил и ринулся бегом. Мы вслед, теперь мы шли за ним. Мы подбили залпом двух бандитских лошадей. А вдали замаячил встречный хутор. И в этот день степь стала спокойной. Пять человек не встретили восхода солнца. Пять человек лежали рядом, и среди них не было наших. А усталого, бледного Гришу мы гордо несли на руках.

Павел Гугуев

Комсомолия, 1925 г., № 1

Литературно-художественный отдел

Г. Шубин. Из повести о юнселькоре

I. Прут

Долго Сеньку в Комсомол не пускали. Сначала годков не хватало, потом тятька заволынился. Добрый тятька, а заупрямился. Много раз Сенька его агитировал. - Тятя, а тять… - Что? - Пу-усти в Комсомол… Пусти, да пусти, - прискучило отцу: - Беги, постреленыш, до рощи, выруби прут… Сенька рад родителю услужить - вырубил. - Вот, Семен свет Иванович, - стращает тятька, - пикнешь еще о Комсомоле, начисто шкуру этой прутиной сдеру. Взял прутик и влепил в сенцы, в бревенчатый паз. Когда и попросился бы, а прут увидишь - задумаешься: не рука у тятьки - лапа медвежья. А в Комсомолто ой как хочется! А прут торчит из стенки, надсмехается. Когда солнышко кропит село последними косыми потоками, когда немощно ноют колокола, сманивая к вечерне стариков и старух, - торопится Сенька в клуб. Вветривается в новую избу с желтыми, сосновыми стенками, с черными сгустками пахучей смолы. В красном углу, где чванились святители золотым облачением, под узорами паутины - Ленин. Сенька о нем много слыхал и всегда жадно рассматривает портрет: лицо, потом - галстух, жилетку, пиджак. - Гавря, сколько такая одежка стоит? Гаврик с черной стриженой головой отвечает: - Почитай, недешево, не простой человек носил. Опять впивается Сенька в портрет. - Отличный человек, - говорит Гаврик, - ему буржуй пулю в сердце всандалил, а он все жил. Потом умер. От дум. Мозги лопнули. Очень свободно: много наешься - помрешь, много думать станешь - тоже помрешь. На все мера. Ильич-то без меры день и ночь думал да думал, философией занимался, тезисы сочинял, как буржуев перебить со всей земной планеты. И помер… - Значит, не перебить? - Как? -… без Ленина-то. - А мы на что? Комсомольцы-то. Я один сто фашистов зарежу. Завидно Сеньке. Какими Гаврик речами форсит! Давно ли вместе в рюхи играли, а теперь и нос козырем: я, де, член бюра, а ты что за предмет? - беспартийная масса. И другие ребята тоже. Надорвался Ильич, упал, а они взялись его дело доканчивать: спектакли строят, на собраниях шумят, - только Сенька лишний, одному ему в суетне этой дела нет. Каждый на Сеньку комиссаром фуфырится. - Ты чего как блоха распрыгался? Тут секретное заседание! Выметайся метлой! Тебя тута спрашивают? - Впишусь! - думает Сенька. Придет домой, видит: торчит в сенцах прут. «Нет, погожу; лета еще слишком юны». Долго ли, коротко ли, а раз говорит Чухарев Петька - ячейки секретарь: - Мажешься, мажешься ты тут да около, почему не вступаешь? Взволновался Сенька, закипел: - Товарищ Петя… рвусь… тятька не велит… - Без тятьки боишься? - Боюсь!… - Ты вот все на Ленина смотришь, а того не знаешь: он ничего не боялся. Сказал, точно птицу в силок поймал. На другой день трепетно заполнял Сенька анкету, в графы и пункты рассовывал всю свою небольшую жизнь, писал заявление. Чухарев дал ему для ознакомления программу и устав, как требовали того от каждого правила приема.

II. В Комсомол голосуют

Помнит Сенька собрание. Ребят в клубе, что в овине снопов. Чухарев за столом, важный, серьезный - председательствует. Сенька в уголку, дружка своего, соседа Гаврика, за рукав щиплет. - Что тебе? - Скоро дела текущие? - Долго! - и опять слушает Гаврик, что говорят. В текущих делах будут Сеньку голосовать в Комсомол. И когда взял Чухарев анкету, посмотрел на Сеньку лукаво, ухмыльнулся, - дрогнуло в Сеньке сердце, застучало, громко, размашисто, на весь клуб, как мельничный жернов. - Как, ребятишки?… Проголоснем!… Дружно вскинулась изгородь рук. - Раз, два, три… Опустите. Единогласно!… - Приняли, - шепчет Гаврик и ласково стукает Сеньку по хребту. - Приняли, - отозвалось в маленьком, напряженном теле. И видит Сенька, как из угла щурится Ленин, зацвели улыбкой лукавые губы, точно и он, Ленин, радости Сенькиной рад. И слышит Сенька, как вьявь: - Смотри, тов. Потапов, не осрамись, будь хорошим комсомольцем! В груди чаще-чаще крутится, жжет маленький, трепетный жерновок. - Буду, дедушка, буду! - отвечает Сенькино сердце. После собрания подошел Чухарев, жаркий, с лицом розовым, как в бане пропаренным. - Завтра, сынок, протокол с постановлением о приеме в Уком перешлю. Уком рассмотрит, утвердит и билет членский вышлет. Тогда и будешь настоящим комсомольцем, а пока потерпи. - А вдруг не утвердят? - Раз собрание приняло - все пойдет гладко. - И анкету читать будут? - Конечно. - Страшно, - трясет Сенька головой, прыгают рыжие, мягкие завитушки: - Еще не понравится что: люди ученые. Плохо я бумагу мараю, как воробышек лапой. Долго еще с Чухаревым беседовал, до дому спровадил, на крылечке посидел и пошел к своему двору спать.

III. Тятька волынится

Тятька ничего не знал, не ведал. Но бабы все первыми ловят, а у соседки Маврухи язык верстой не измеришь. Сидит мамка в шомуше, как от ноеты зубной покачивается, стонет. - О-о-о, лихо мне с мужиком постылым. Сына не уберег. Не хотелось и замуж за рыжего! Вцепились в сарафан Грунька с Феклой, да Иван с Петром - всем коллективом воют. - Аксинья, - кричит тятька, - не расстраивай! - Не кричи. Я не раба! - Чем я виноват? Сама родила. - У-у - лиходей! Своим тестом квашню замешивал. Господи, боже мой, несчастная я страдалица, и ребята-то все рыжыми уродились. Ходит тятька по горнице, глупо по сторонам озирается, бороду рыже-красную пощипывает. Лежит Сенька на полатях - дыханье свое услышать боится. - Сенька! - Что? - Слазь к отцу. Видел ты, как мать расстроена? Поговорить. - Мне, тять, и отсюда слышно. - Будешь упрямиться - запорю! - Я в милицию заявлю. - Опять запорю! - А я Михаилу Ивановичу Калинину жалобу пошлю. - Повтори! - Чего повторять. Надо уши иметь. При Советской власти пороть ребят воспрещается. Ты, тятька, декретов не знаешь… - Замолчи! Какое слово сказал. Опять что-нибудь о налоге пророчишь. Как плети у тятьки руки вдоль туловища повисли. Простить? Обидно: не спросясь ушел. Избалуешь парня. Наказать? - Неудобно. До центра дойдет. И так - не так, да эдак - не эдак. Густеет злоба, огнем палит. Вполз на полати, спугнул на пол, стал за уши теребить. Орет негодяй - извиненья не просит. Раскалились уши, аж пальцы жжут. - Хватит? Еще могу! Молчит. - Какой гордый стал. Не разговаривает. Что дальше будет? Ступай, выпишись!… Вывел Сеньку на улицу, тумака в затылок влепил. - Говори: глуп был, не понимал. Смотри. Хуже будет. - Выпишусь, - плачется Сенька.

IV. Тятька и Ленин

Всю храбрость, как пыль из перины, тятькины кулаки повышибли. Прибежал Сенька в клуб. Глядит Ленин из угла с немой укоризной, будто говорит: - Я ничего не боялся. По бокам - Калинин, Троцкий - помощники, тоже глазами корят: - Довольно стыдно тебе, товарищ Потапов! Жарко Сеньке: рубашка взмокла. А ребята вокруг к воскресенью роли разучивают, шумят, начатое дело заканчивают. Чухарев за столом сидит в вышивной рубашке, суфлирует, не знает того, что Сенька задумал. - Ой парень, парень, - скажет, - не полагал, что ты такой дизинтер! Нехорошая молва колесить пойдет. - Это кто такой? - Сенька. Не знаешь? Он тятьку на комсомол променял. «Не буду выписываться». Возвращается Сенька домой, поднимается в сенцы. Из паза торчит прут длинный, хлесткий. Стоит Сенька в раздумьях, тихо, тихо назад бредет, входит в клуб, наталкивается на острый, сверлящий взгляд. В избе тятька. В клубе Ленин. Между ними - прут. Снует Сенька взад-вперед, - выбирает. Ленину помощники нужны. Тятьке тоже нужны. - Не пущу, - говаривал, - по хозяйству нужен. Комсомол портит, от работы отучивает. Кому помогать: Ильичу или тятьке? Упало солнышко за лес, расшиблось, должно быть, хлынула по небу кровь, запеклась: густая, багровая. Пастух Евстигней коров пригнал - хлещет, фурчит молоко в подойники. Вспотели улицы зябкой сыростью, крепче навозом запахло. Все спят. Продрог Сенька, - есть захотел. Дрожит у крыльца - войти не может. - Почему ужинать не пришел? Видит: тятька на крылечко вышел. - Сделал, что сказано? - Тятенька, дорогой, хоть убей ты меня: не могу. Побурел тятька щеками и шеей: нехорошая кровь в голову. - Прогоню. Независимо от отца политику гнешь. Будешь книжки читать, к нежной жизни привыкнешь. В город сбежишь: в деревне-то скучно, развлеченьев нет. - Куда я, тять, от тебя побегу? - Говори. От тебя! На что тебе родители-то? Не родитель теперь, а ячейка приказывает. Не родителя, а ячейку слушаешь. Не родитель, а ячейка жизни учит. Спит село. Месяц над крышей свесился. Пахнут росы с лугов, медовые, сладкие. - Уважишь отца? В последний раз говорю! - Тять, гони ты меня, лучше я нищим корочки кусать буду, а с пути не сойду. - Чорт с тобой! Не пущу комсомольца в дом. Стоит Сенька у крыльца, дрогнет, зайти не смеет. Сел на ступеньку, съежился, а слезы брызжут дождиком, мелким, сыпучим, щеки греют. Лежит тятька на печи, с супругою перебранивается. - Простынет парень, помрет, - ты виноват. - Все равно потерян! - Рыжий чорт, безжалостный! - Не каркай. Ударю! Не спит тятька в духоте избяной, за ухом чешет. Уговаривать? Опоздал. Тронулся сын своею дорогою. Какой? Не сказал. Куда? Не сказал. Прогонишь? Жалко. Молодой: пропадет. И страда подходит: косить поможет. Не работника нанимать. Лешак с ним! - не один Сенька сдурил, не один Иван такою напастью наказан. - Мать, а мать? - Не проси. - Дура! Позови Сеньку спать. Поутру велел тятька Сеньке коня в речке попоить да выкупать. Исполнил, слова не сказал. Мамка на колодезь по воду послала. Раньше морщился от бабьих делов, теперь сделал. Сел полдничать. Так мамка глазища и вперила: хоть и нехотя, а перекрестился. Смотрит отец - перемен не видит. Бабье око зорчее: и мать не видит. Прежний. Только очи в глазницы поглубже всверлились, точно прячутся, да молчаливше стал. Денька через три, что ли, собрался тятька на мельницу, уселся в тележку и кричит. - Семен. Захвати-ка там в сенцах прут. - Этот? - Он. Взял и почал с плеча этим прутом гнедого наяривать. Вбежал Сенька в избу, ну плясать. - Что ты, дурной? Пол проломишь! - Молчи, мам! Тятька за комсомол не сердится. Наша взяла, наша взяла. И я ничего не боюсь. Эх ну, эх ну, рукавом тряхну!…

V. Билет

- Наш Уком ленивый, - говорит Чухарев, - насчет билетов волынщик. Другой раз пришлют, а парня уже давно из членов вышибли. Ужо в город поеду, я им взбучку задам. Что вы, мать вашу так, пишете тихо! Спрашивает Сенька дрогнувшим голосом. - Может, почта потеряла? - Почта частные письма теряет. Казенных нельзя. Верит Сенька: Чухареву больше знать. Волынщик Уком, а придет час - и про Сеньку вспомнит. И вспомнил. Увидал-таки, наконец, Сенька в клубе билет, давножданный. На манер книжечки, как кумач, красный. На обложке флажок. На флажке три буквы: КИМ. Понимай, как надо. - Видишь! - размахивает Чухарев билетом, нарочно долго не отдает, чтобы Сеньку помучить. - Вижу. - Помни. Теперь ты заправский член. В центральные списки внесен. Понял? - Понял? - Больше ничего. Получай! Вцепился Сенька в билет красный, новенький, притиснул к груди и замер. Потом завернул в газетину и в пазуху, к сердцу положил. Опять вынул, смотрит на печать, на подписи смотрит - не налюбуется. Вдруг как Гаврик на ухо рявкнет: - Гляди, гляди, твой билет на улицу убежал. Вскочил Сенька с лавки. Руку в пазуху. Тут! Кругом: ха-ха-ха, хо-хо-хо! - Прочти, что написано. - Ким! - А что это значит? - А ты скажи. - Колоти интернационал молодежи. Понял? Завет Ильича. Запиши. - И так запомню. - А ты знаешь, что с билетом делать? - Каждый день дегтем чистить. Подтрунивает Гаврик: завидно, что и Сенька в комсомол вступил. Куражиться больше не над кем. Посмеялся и говорит: - Не сердись. Я шутя. Будем дружиться. Мы ведь соседи, близко живем… Насчет Чухарева дельце обмозгуем, гнить начал парень. Домой пошли вместе. Сидит тятька в избе - билет в руках вертит. - Мала штучка, а ядовитая! Мать, подь сюда, где там волдыришься… Прибежала мамка, руками всплеснула. - Видала, какой сыну почет. В центральные списки внесен. Что хоть намарано-то? «Се-ме-н… Ива-но-вич… По-та-пов». Иванович! И тятьку не забыли. Кто писал-то? - Уком! - Странное имя! Немец, должно быть. Пошли ему бог невесту хорошую. Вежливый усе-таки человек!… Аж слезы у мамки на глаза набежали… - Клеймо-то хоть не антихристово-ли? - Что ты, мам, успокойся! - Какие вещи дома завелись. Дай я его за божницу спрячу. - Никак нельзя! Боги на пол попрыгают. После ужина идет Сенька на поветь, расстилает постилахи, ложится на пухлые, пахучие травы. Билет под подушкой лежит. Тихо. В щели, крыши звезды лукаво мигают: - Что, мол, получил? - Я-то получил, вот вы получите! Сконфузились звезды, за облако убежали. Спит Сенька, веселые сны видит, улыбается.

Комсомольская правда № 13

Вторник, 10 июня 1925 г.

П. Гугуев. «Славный парень»

Как этот своеобразный юноша попал в санаторию им. Воровского в Гаграх, пока остается невыясненным. Но он явился туда в матросской форме с ухватками былого кутилы-моряка, рубахи-парня, похожий на тех своих друзей, которые за вспыльчивый характер давно уже плавают по суше, разгоняя ветер устарелым клешем. Он предъявил документы на имя Якобсона и молча указал перстом на сопровождавшую его женщину. И тут началась история о сухопутном моряке, попавшем на «блатное» дело. Юноша Якобсон стал грозой санатории. Технический персонал был подвергнут террору. - Эй, вы, клячи! - орал Якобсон. - Что за бузу вы мне дали сегодня на обед? На кой она мне плешь! Даешь сладкое и хватай Самару! Н-н-у-у! Затем он поймал за борт старшего врача и угрожающе предложил ему комбинацию: - Братишка, у тебя, должно быть, пенсы есть. Так гони монету, дорогой, не могу ж я без звона в кармане. Врач торопливо вытащил червонец и «погнал» его Якобсону. Удивительный юноша после этого исчез и «набусался» вдрызг, то есть напился до бесчувствия. Он вернулся в санаторию и, схватив со стены аптечку, «тяпнул» ее об пол. Его внимание привлекла также мебель, за ней посуда… но в это время вошел старший врач. - Что вы делаете, перестаньте сейчас же, - сказал врач. Якобсон взглянул на него и раздумчиво протянул: - Та-ак, вы один доктор… Потом, вооружась железной плевательницей, оставшейся целой, заорал: - Вы один доктор, но из вас сейчас двух докторов сделаю! Доктора отбили сбежавшиеся больные, и юношу утихомирили. Но на этом не кончилось. Спустя несколько дней Якобсон опять взял очередного за борт и произнес: - Братишка, у тебя, должно быть, пенсы есть… - И так далее, вплоть до двух докторов из одного. - Я заслуженный военмор, - кричал Якобсон. - Меня вся центра знает… Меня прислали психику лечить… И тогда больные, которым было не совсем по себе от таких наводящих на грусть развлечений, «пришили» юношу, пользуясь его выражением. Не правда ли, болезнь, этакая, симпатичная? В анкете, заполненной по прибытии, Якобсон назвал себя кандидатом РКП (б), но документов на этот счет не оказалось. В удостоверении шефской комиссии он рекомендовался как заслуженный военмор, но это ничем не подтвердилось. На основании таких жидких аргументов больные, не входя в большие подробности, «выкатили» Якобсона из санатории, неосмотрительно упустивши отобрать у него документы и доставить этого парня, куда следует. Там бы его «пришили», наверное, не так.

Д. Маллори

Огненные похороны

Ударим крематориями по ветхозаветным кладбищам

«Огонь, испепеляющий огонь! Тебе построен этот храм современности, это огненное кладбище - крематорий!» Кремация обрела легальный статус в православной России только после революции, благодаря декрету Совнаркома РСФСР «О кладбищах и похоронах» от 7 декабря 1918 г. Этот вид похорон был немедленно объявлен самым передовым. К. Е. Ворошилов публично заявлял, что «считает быстрое сжигание трупов наиболее современным и культурным способом их уничтожения». Молодежь двадцатых годов не боялась смерти и не верила в загробную жизнь. Не случайно первый московский крематорий разместили не где-нибудь, а в здании церкви Серафима Саровского и Анны Кашинской в Донском монастыре. Заработал он 12 января 1927 г. В этот день там кремировали рабочего мытищинской водокачки Ф. К. Соловьева, коммуниста, специально завещавшего похоронить себя самым передовым способом. А для тех, кто опасался последовать его примеру, предназначались десятки почти рекламных статей о кремации, публиковавшихся на протяжении 1927 года во всех крупнейших газетах и журналах страны. Одну из таких статей мы и предлагаем вашему вниманию.

Публикуется по тексту: Д. Маллори. «Огненные похороны»//«Огонек», № 50, 11 декабря 1927 года.

У подъезда стоит катафалк. Лошади, покрытые белыми попонами, грустными глазами глядят на снежную пелену огромного двора былого Донского монастыря. У катафалка две старушки.

- Пришла поглядеть… Помирать скоро. Как они это там сжигают? Не пускают чужих-то, посторонних, внутрь! Поглядеть хочется. Вы там были, гражданочка?

Гражданка, выходящая из главного подъезда, держит в руках небольшую, запаянную урну, в ней полтора килограмма белых, мелких костей.

Таков современный гроб. Цинковый ящик, на нем металлическая табличка - имя, фамилия покойника, номер и дата…

«Я, нижеподписавшаяся, даю настоящую подписку в том, что согласно правил… Урна с пеплом сожженного в I Московском крематории будет похоронена в земле или поставлена в общественном учреждении»…

Такую расписку требуют от родственников, получающих урну на руки… Дома, на квартире, нельзя держать останки сожженного. Это объясняетея только жилищной московской теснотой.

- Вы внутре были? - все настойчивее спрашивает старуха. - Как оно там? Верно ли, что покойник в печи прыгает?…

- А зачем, гражданка? Не прыгает. Очень даже хладнокровно лежит.

Толстый и огромный, точно старинная башня монастыря, сошедшая с места векового, поп, целый день находящийся здесь в ожидании заработка, басом глаголет:

- «Прах ты и во прах возвратишься», гласит Бытие, глава 3, страница 19.

- Так церковь, батюшка, не воспрещает это самое, что сжигать покойничков?

- Нет, ни один собор, тетя, ни канон кремации не запрещает… и через погребение - прах, и через сожжение - прах!

Кажется, старушка довольна! Батюшка не воспрещает. Кто о чем, она, старая, о смерти думает… Хочет по-новому умирать. Новое побеждает старое.

Вот оно, это новое: величественное, урбанистическое здание крематория. Вдали вышка радиостанции им. Коминтерна!…

А вот старое: красные стены былого Донского монастыря.

Где еще так разительно различие веков «нынешнего» и «минувших», где еще в мире - вышка радио и крематорий вырисовываются на фоне красных стен XVI века и шатровых колоколен, с которых глядел еще Дмитрий Донской…

День в крематории начинается рано, в 9 часов все уже на местах. В большом зале, под пальмами - гражданская или религиозная панихида. Священников сменяет католический патер.

- Следующий!

300 рабочих провожают умершего товарища.

Речи, оркестр музыки.

Но вот панихида окончена. Крышку гроба снимают. Близкие прощаются с усопшим.

Короткий звонок, и гроб очень медленно опускается вниз.

Только двое из близких могут сойти вниз, в «рабочее помещение», где происходит самый процесс сжигания.

Ряд помещений необычайной чистоты. Изоляционные камеры для умерших от сапа, легочной чумы и сибирской язвы.

Небольшая прозекторская - на случай вскрытия.

Кремационное отделение.

Гроб на рельсах. Венки снимаются и будут отданы родственникам.

Номерок из огнеупорного кирпича кладется на гроб.

С этим номерком гроб медленно вводится в печь. Этот номерок извлекается затем вместе с останками сожженного, благодаря чему избегается возможность смешения останков разных лиц.

Гроб въезжает по рельсам в печь. Он мгновенно охватывается пламенем. Гроб из легкой фанеры.

Железные дверцы печи захлопываются заслоном. Вы подходите к печи вплотную. Там, за этими кафелями - от 850 до 1.100 градусов выше нуля.

А здесь вы стоите рядом с огненной стихией и почти не чувствуете жары… Вот небольшой глазок из слюды. Взглянем. Медленно и равномерно горит труп. Гроб сгорел уже давно. Его газообразные остатки давно выведены на воздух…

Труп горит медленно. Трескается череп крестообразно. Сгорают конечности. Горит скелет туловища. Трупы, сильно пропитанные лекарствами, горят дольше. Не болевшие люди горят дольше болевших. Мужчины требуют для сжигания больше времени, минут на 20, чем женщины.

В общем, 6 пудов хорошего черного кокса дают 1 1/2 кило белых нежных костей…

Механики регулируют огонь. Кочегар подбавляет кокса.

Обывательские слухи расскажут о движениях покойника в печи…

Сущая чушь! Под влиянием лучеиспускающей теплоты у каждого трупа могут происходить в начальной стадии горения сокращения мышц!

Кремационные печи устроены так, что процесс горения трупа происходит не в пламени огня, а в струе раскаленного воздуха. Не сгорающие кости попадают в особое помещение, кладутся на некоторое время в холодильник, затем собираются в урну.

При хранении урны в нише специального колумбария - крематорий взимает единовременно 50 рублей. Погребение урны здесь же, на кладбище - бесплатное.

Сжигание взрослого стоит 20 рублей, детей - 10 рублей. Крематорий может сжигать до 20 трупов в день. Рабочий день иногда, вместо 5 часов, заканчивается в 10 вечера…

Наверху идет прощание. Внизу - сжигание.

«Огонь, брат мой, грозный, красный, образ светлой свободы, тебе пою победную песнь! Руки твои простираются к небесам, музыка твоей пылающей пляски - прекрасна! Когда кончатся мои дни, когда для меня откроются врата небытия, ты охватишь мое тело своим сверкающим вихрем, и твое сжигающее дыхание обратит меня в прах!»

Так говорит Рабиндранат Тагор!

Огонь, испепеляющий огонь! Тебе построен этот храм современности, это огненное кладбище - крематорий.

Крематорий - это зияющая брешь в китайской стене народного невежества и суеверия, на которых спекулировали попы всех верований.

Крематорий - это конец мощам нетленным и прочим чудесам.

Кремация - это гигиена и упрощение захоронения, это отвоевывание земли от мертвых для живых…

Мы уходим от этого огненного кладбища. Мощным и легким видением встает радиовышка…

Строятся заводы и фабрики. Дышит мощно земля под белым снежным покровом.

Бегут трамваи. Идут экскурсии в Музей Донского монастыря. Ревут фабричные трубы…

Жить, полной грудью жить!

А когда умрем - пусть отвезут нас в крематорий, чтобы, вместо зараженной кладбищами земли, всюду разлилась трепещущая радостью и молодой свежестью жизнь!

Георгий Лесскис

Потребность в кошках и воробьях

Фрагменты из книги «Политическая история моей жизни»

Нам оставляются от старого мира

Только папиросы «Ира»!

В. Маяковский

Я не увижу знаменитой «Федры»

В старинном многоярусном театре…

О. Мандельштам

Я родился в Москве 20 декабря 1917 года, в год рождения первого в мире социалистического государства, в день рождения первой в мире социалистической тайной полиции - Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем - Be Че Ка.

Ко времени моего рождения отец мой заведовал телеграфной конторой у Арбатских ворот на углу Знаменки, напротив юнкерского Александровского училища.

В училище после 1917 г. обосновался Реввоенсовет, Наркомвоенмор и т. п. - вплоть до нынешнего Министерства обороны. Здание это в эпоху позднего сталинского барокко (после войны) перестроили, возвысили, украсили. Здание же бывшей телеграфной конторы пока что сохранялось без изменений. Но конторы в нем уже не было, ее перенесли на другую сторону площади: в 30-е годы, через 15-20 лет после переворота, власти сочли опасным держать контору в такой близости от военного ведомства - так запугивали обывателей «шпионами» и «диверсантами».

В 1976 г. контору вовсе закрыли. А в 1979 году снесли то одноэтажное здание, в котором когда-то работал мой отец. Это была моя личная утрата - как будто я потерял дорогого, хотя и безмолвного родственника. В детстве я (должно быть, по внушению мамы) ощущал какую-то непонятную связь между этим небольшим ампирным домиком и моей личной судьбой. А потом к этому добавилось воспоминание о той поре, когда мама показывала мне этот дом и окрестные места, рассказывая о жизни нашей семьи и событиях тех дней, которые предшествовали моему рождению. Тогда те рассказы казались мне преданиями о давно прошедших и даже никогда не бывших временах; теперь те прогулки с мамой более шестидесяти лет назад кажутся мне совсем недавними.

Семья наша жила поблизости от папиной конторы - в Сивцевом Вражке. Тогда еще не было «квартирного вопроса», а потому его не нужно было «успешно решать» (чем мы безуспешно занимаемся последние 60 лет). Люди обычно селились поблизости от места работы. Если они меняли работу, то соответственно меняли и место жительства.

Место работы отца оказалось в октябре 1917 года опасным: те не очень длительные бои, которыми сопровождался захват власти большевиками в Москве, происходили как раз в нашем районе. В детстве я не раз слышал от моих старших сестер, как «над нами» летали пули, а они, чтобы их не убило, ложились на пол. Так что я мог оказаться жертвой великого исторического переворота еще до своего рождения.

С тех пор неузнаваемо изменился облик площади Арбатских ворот, как и всего города. От «ворот» еще со времен Екатерины оставалось одно название, так как стена Белого Города была снесена. А теперь нет и площади - одни сложно пересекающиеся подземные и наземные автомобильные проезды.

Но я еще помню эти места в том первозданном виде, какой они имели в год моего рождения и долгое время спустя. И деревянный двухэтажный флигель во дворе в самом начале Сивцева Вражка, в котором я родился, и павильон трамвайной станции на сквере посреди площади, где кондуктор и вожатый почему-то надолго куда-то уходили, а публика покорно дожидалась их возвращения, и аптеку Келлера, и церковь Бориса и Глеба, и рынок - еще под открытым небом (до того, как он был ненадолго превращен в крытый и пустой «колхозный рынок»), и андреевского Гоголя на Пречистенском бульваре…

Когда в 1920 году мы вернулись в Москву, там уже возник «квартирный вопрос», который, по мнению булгаковского Воланда, «испортил москвичей» по сравнению со всем остальным и без того испорченным человечеством. С трудом удалось поселиться в полуподвале дома № 19 в том самом «омерзительном» 1-м Зачатьевском переулке, в котором Иван Бездомный искал «иностранного консультанта».

Дома этого теперь уже нет: его снесли несколько лет назад, а мой старый Зачатьевский переулок переименован в улицу какого-то Дмитриевского. Что это за Дмитриевский - я понятия не имею. Был в ХVIII веке знаменитый актер Дмитриевский, игравший в первом русском драматическом театре, но, разумеется, не о нем речь. Просто хотели стереть следы религиозных предрассудков - вот и нашли какого-то захудалого ревдеятеля Дмитриевского. Официальная аргументация была, между прочим, такая: «Может, там девушки живут, и вдруг - такое неприличное название!» Блюстителей целомудрия почему-то не смущало наличие в той же окрестности еще двух Зачатьевских переулков - 2-го и 3-го, в которых тоже могли оказаться девушки…

Помню - летом 1941 года после одной из первых бомбежек Москвы я увидел на Таганской площади стену, оставшуюся от разрушенного дома. Внизу были развалины, а от комнаты второго этажа сохранилась до того времени скрытая от посторонних взглядов, а теперь бесстыдно обнаженная внутренняя сторона стены. На обоях отчетливо выступали пятна - следы вещей, годами висевших на этой стене или стоявших около нее, так что обои в этих местах не выцвели. Я подумал тогда: вот все, что осталось от чьей-то жизни, быть может, оборванной в эту ночь немецкой бомбой, - пятна на обоях. Люди, с их сложными отношениями, делами, чувствами, мыслями, их болезни, их праздники, их любовные игры и ссоры - все перешло в двухмерное пространство стены с грязными обоями, от всего осталось только это незамысловатое отражение их жизни.

Через тридцать с небольшим лет мне довелось испытать нечто подобное в отношении прошлой жизни моей и моих близких. В начале 70-х годов я был поблизости от своего отчего дома с двумя знакомыми и предложил им взглянуть на это здание, казавшееся мне современником допожарной Москвы. Мы пошли. И неожиданно оказалось, что моего дома больше нет. Место, где он стоял, закидали землей, так что не осталось даже углублений, которые соответствовали бы нашим комнатам.

Небольшое ровное пространство земли сбоку от тротуара - и все. И очень странно. И очень грустно. Вот в этом объеме, заполненном теперь только воздухом, двадцать лет протекала моя жизнь, жизнь моих родителей и сестер. Здесь родители умерли… И только небольшой участок замусоренной земли, еще ничем не занятый и даже травой не поросший (видимо, дом снесли совсем недавно), остался материальным напоминанием всего этого. И лишь в моей памяти существуют картины этого недавнего бытия…

А за полвека до того в теплое время года я играл под окнами нашего дома в дождевых лужах и ручьях.

Переулок наш, кривой, как и почти все московские улицы и переулки, начинается у Остоженки (в 1935 г. ее переименовали в Метростроевскую) и кончается на набережной Москвы-реки. Набережная наша была земляная и летом покрывалась зеленой травкой, как и все московские набережные тех лет, кроме небольших участков около храма Христа Спасителя и Кремля. По приказу Сталина в середине 30-х годов все реки, речушки и Канава получили роскошное гранитное оформление.

В 1945 году в Дрездене и Вене я с удивлением увидел зеленые берега Эльбы и Дуная и с еще большим удивлением отметил отсутствие в этих красивых городах, утопающих в зелени, того контраста между богатыми и бедными кварталами, между центром и окраинами, тех трущоб, о которых мне столько твердили в школе. Оказывается, именно в Москве были подлинные контрасты между показной, декоративной роскошью гранитных набережных, новых мостов, станций метро, перегруженных бронзой и мраморами, несколькими новыми домами в центре и теснотой уродливых и обветшалых домишек, в которых теснились девять десятых пятимиллионного города. Вообще только в России видел я такие безобразные условия жизни людей.

Весной во время паводка река часто выходила из берегов и затопляла нижнюю часть переулка, но до нас вода не доходила (мы страдали только от летних ливней, затоплявших наш полуподвал). Летом ребята купались без всяких купален, оставляя одежонку прямо на берегу.

Через реку был частный перевоз. За несколько копеек перевозчик в одновесельной лодке доставлял людей от 1-го Зачатьевского к Бабьегородскому переулку в Замоскворечье. Мы с мамой всегда пользовались перевозом, когда нам надо было попасть в Замоскворечье. Чуть пониже нашего переулка на реке была плотина, предохранявшая Канаву от пересыхания. По плотине мы с Юркой Колосовым переходили на остров, когда шли в 19-ю школу.

Начинался наш переулок у церкви Воскресения, которую в годы коллективизации снесли под стандартным предлогом, будто она мешала уличному движению (на ее месте разбили чахлый сквер, который сейчас представляет собою пустырь без единой былинки). Прежде мы с мамой каждое воскресенье ходили в эту церковь. На другом углу переулка и Остоженки стоял и до сих пор стоит высокий серый дом, на стене которого в те годы еще видны были многочисленные следы от пуль - память о борьбе большевиков за власть. На широком пространстве, образованном разветвлением трех Зачатьевских переулков, осенью стояли обычно возы с арбузами, картошкой и капустой.

Район наш был убогий, фабрично-мещанский, хотя совсем рядом, в переулках, соединяющих Остоженку с Пречистенкой, и далее к Арбату начинался старый дворянский район Москвы, с ампирными особняками и усадьбами, да и на самой Остоженке когда-то, в ХVIII веке, жил московский главнокомандующий Петр Дмитриевич Еропкин, во дворце которого в мое время размещался рабфак имени Бухарина, а теперь - Институт иностранных языков им. Мориса Тореза. Ближайший к этому зданию переулок и до cих пор называется Еропкинским.

Остоженка начинается у Пречистенских ворот, где стоял белокаменный храм Христа Спасителя. Храм сверкал пятью огромными вызолоченными куполами, которые видны были изо всех московских пригородов.

Он был архитектурным центром Москвы, и это обрекло его на уничтожение. Когда Сталин стал строить второй «фундамент социализма» (первый фундамент построил Ленин к ноябрю 1918 года, но этого теперь стараются не помнить; см. Ленин В. И. Речь о годовщине революции 8 ноября [1918]), он предписал его уничтожение под предлогом строительства на его месте Дворца Советов, который и построить-то в те годы мы технически были неспособны. Когда это произошло, все кругом говорили и писали, будто храм этот эстетически бездарен и даже безобразен, а теперь все так же жалеют о нем…

Мое воображение поражала его громадность, громадность его чугунных дверей с фигурами патриархов, апостолов и святых, заключавших в себе и сюжеты Священного Писания, известного мне по рассказам мамы и из книжки «Закон Божий», которую мама заставляла меня учить. Но более мне нравилось все это место (ансамбль, как сказал бы я теперь) - скверы, окружавшие храм, гранитная балюстрада, окружавшая скверы, разнообразные кусты и деревья, удивлявшие необычными красными листьями, закругленные лестницы из красного мясистого камня, прихотливо изгибающиеся вниз к реке, и кусок гранитной набережной с купелью у самой воды (называвшейся непонятным мне словом «Иордань») в память о крещении Христа - то самое место, где «ласточкой кинулся в воду» Иван Бездомный, приняв таким символическим способом христианское крещение.

Иногда мы с мамой заходили в храм и слушали службу. Там было непривычно просторно и даже пустынно по сравнению с нашей церквушкой, и удивляло то, что посредине храма стояла еще одна церковь, с шатровой крышей и крестом над ней - это был алтарь храма Христа Спасителя, который стоял в центре, а не у восточной стены, как принято в православных храмах.

Я помню даже, что первое время мама до храма несла меня на руках и только в сквере спускала на землю. Иногда мы шли не к храму, а на Пречистенский бульвар, который тоже был полон для меня разных достопримечательностей. Самым интересным было то, что он состоял как бы из трех террас: сам бульвар представлял собою среднюю террасу, справа (если стоять спиной к храму) был крутой земляной подъем, поросший травой, а наверху, за решеткой, шла улица, по которой ездил трамвай со странным номером: «А», - ниже которого была столь же странная надпись: «Пр. бульварная», дававшая повод для непристойных острот; слева бульвар так же круто обрывался вниз, и там тоже была улица, по ней шел трамвай «А» с надписью: «Л. бульварная». В сторону Арбатских ворот эти три террасы постепенно выравнивались.

Другой достопримечательностью бульвара был старомодный писсуар: круглый и без крыши, из зеленого кровельного железа, причем стенка его не доходила до земли, так что видны были ноги мочившихся людей. Зловоние в округе на 20-30 шагов от него было таким сильным, что омерзение запомнилось на всю жизнь.

Наконец, где-то в средней части бульвара справа стоял домик садовника - деревянная изба, окруженная невысоким палисадником.

Теперь нет давно ни зловонного писсуара, ни избушки садовника, а сам бульвар переименован в Гоголевский, так как старое название было связано с религией, да к тому же в конце бульвара, у Арбатских ворот, стоял андреевский памятник Гоголю.

Судьбы этого памятника и трагического писателя в чем-то оказались сходственны: и памятник, и писатель не были поняты большинством своих сограждан или поняты неверно. Гоголя поняли как реалиста и комического автора, памятник сочли неудачным.

Когда памятник был открыт (1909 г.), обыватели отнеслись к нему неодобрительно, и какой-то острослов выразил это народное неодобрение в эпиграмме:

Снизу - камень, сверху - нос.

Где же Гоголь? - Вот вопрос.

Советское начальство в середине века распорядилось убрать старый памятник, так как «образ великого русского писателя-реалиста трактован Андреевым глубоко ошибочно, в мистико-пессимистическом плане» (БСЭ). Место скорбной фигуры человека, отчаявшегося разорвать «страшную тину мелочей, опутавших нашу жизнь», и обрести «величавый гром других речей», занял бесшабашно развеселый и классически столпообразный истукан. Его изготовил человек, которого звали Николаем Васильевичем (Томским). И в этом совпадении имен гениально-безумного страдальца и бездарно-преуспевающего штукатурных дел мастера, отлившего в память о Гоголе свою очередную чугунную кеглю, ощущается какой-то гоголевский кошмар, какое-то проклятье, тяготеющее над Гоголем.

Ну, а в том, что художественные вкусы и представления о величии дореволюционного обывателя и социалистических законодателей совпали, странного ничего, конечно, нет, ибо обыватели-чиновники и стали теперь правящим сословием, они-то и отомстили Гоголю и за «кувшинное рыло», и за Ляпкина-Тяпкина…

Меня в детстве андреевский памятник немного пугал - и необычными фонарями, стоящими на лапах бронзовых грифонов, и барельефами гротескных персонажей Гоголя… Но гораздо позднее я понял, что в этом памятнике Гоголь выражен несравненно глубже и сильнее, чем, скажем, Пушкин в прославленном опекушинском памятнике. Решение монументальной фигуры у Опекушина банально-классическое, на его постамент можно поставить и Лермонтова, и Грибоедова, и того же Гоголя, и даже самого Опекушина…

В андреевском памятнике постамент и статуя составляют одно целое: изможденное лицо писателя, опущенная голова, сгорбленная фигура с накинутым плащом, кресло, в котором он сидит, незаметно переходят в траурный черный камень, из которого как бы выползают уродцы, созданные больной фантазией художника. Вынуть из этого кресла Гоголя и посадить на его место, скажем, Кутузова или Островского - невозможно!

Нарушая канон, по которому глаза великого человека в такого рода статуях обращены к зрителям или к небу, Гоголь не смотрит ни на Бога, ни на народ - он весь ушел в себя, в страшное переживание богооставленности. Сосредоточенно и угрюмо он глядит на что-то, находящееся перед ним: там горят его рукописи, - но он, может быть, этого и не видит, ибо прежде, чем сгорела бумага, он понял, что не состоялся его великий замысел - показать возрождающуюся Русь, освободившуюся от своих мертвых душ…

Это памятник самому трагическому русскому человеку, тому, кто за сто лет до нас как будто предвидел кошмары нашего времени, когда Яичницы и Земляники, Собакевичи и Довгочхуны станут писателями и поэтами, академиками и героями, блюстителями нравственности, милосердия и порядка.

И храм, и Гоголь, и ампирные особняки Пречистенки - вся эта красота была совсем рядом. Но у нас, в нашем «унылом» и «гадком» (по выражению Булгакова) переулке - совсем другое. Дома маленькие, какие-то конюшни и сараи, слепые, без окон, грязно выкрашенные, с пятнами, потеками от дождей, дощатые заборы и пустыри, где по ночам раздевают и убивают… Во всем переулке один порядочный дом (дом № 8), стоявший наискосок против нашего. Это был белокаменный четырехэтажный дом, с широченными итальянскими окнами, светлой и чистой парадной лестницей, с центральным отоплением. Когда в детстве я слышал выражение «Москва белокаменная», я представлял, что когда-то все дома и строения в Москве выглядели как храм Христа Спасителя и дом № 8 в нашем переулке.

Этот дом имел большое влияние на мою жизнь, начавшееся еще до моего рождения и продолжавшееся до начала войны. В нем жил мамин брат Василий Андреевич Журавлев, умерший до того, как я появился на свет. Моя мама жила у него до замужества, а его вдова стала моей крестной матерью. Сестра моей крестной, поселившаяся в том же доме, и указала моим родителям на комнатенку в полуподвале дома № 19, когда они вернулись из Саратова и оказались без жилья. Этажом выше проживало семейство, один из представителей которого, мой сверстник, был постоянным спутником моего детства, а позднее сообщил тайной полиции о моих «антисоветских взглядах».

В переулке была булыжная мостовая, как и на всех московских улицах, кроме Пятницкой, которая была вымощена брусчаткой, казавшейся мне чем-то необыкновенным. Между булыжниками пробивалась травка, так как движения по переулку почти никакого не было. Тротуары, узкие и неровные, были выложены квадратными каменными плитами, местами провалившимися и разъехавшимися. Переулок освещался редкими газовыми фонарями, которые на моей памяти в годы НЭПа еще зажигались фонарщиком, обходившим с лестницей всю округу. Впрочем, Москва освещалась тогда, как и сейчас, более оконным светом, так как жалюзи у нас «не приняты» (я думаю, что они не поощряются нашей полицией - и потому их просто негде у нас достать).

Система переулков в нашей округе, как и вообще в Москве, довольно запутанная, а проходные дворы позволяли ходить почти так же «напрямик», как вороны летают.

В отличие от других переулков, ведущих от Остоженки к Москве-реке, наш переулок спускается к реке полого, так что в нем негде кататься зимой с гор на санках - для этого удовольствия мне приходилось отправляться в соседний Савеловский переулок.

Переулок был тихий. Изредка проезжали извозчики, услугами которых мы пользовались только в торжественных случаях, когда ехали с вещами на вокзал. Такси (французской фирмы «Рено») появились в середине 20-х годов, и я не помню, чтобы мы хоть раз ими воспользовались до войны. Вообще автомобили в нашем переулке, как и самолеты в нашем небе, были событием, о котором ребята рассказывали друг другу. Тогдашние автомобили - с цепной передачей, с ручным тормозом, торчащим снаружи, с кузовом, похожим на карету, теперь как исторические раритеты выставляются в музеях, изображаются на почтовых марках. Однако в разговорах мы далеко обгоняли время: окрестные мальчишки говорили уже об атомном оружии, а лет через десять (году в 30-31-м) появилась даже книжка, повествующая о том, как один юный пионер, вооруженный атомным револьвером, освободил какую-то буржуазную колонию и установил там советскую власть.

Тишину переулка порой разбивал тревожный трезвон «золотых» колоколов скачущих во весь опор пожарных троек.

Но насколько те тревоги и те звуки были мельче и даже приятнее нынешних! В детстве я смертельно боялся, например, паровоза. Каждый раз, когда мы куда-нибудь ехали по железной дороге, я задолго до появления поезда мучился ожиданием страха - страха перед оглушительным гудением. Это было для меня подобно гласу архангеловой трубы, возвещавшему наступление Страшного Суда и появление чудовищного Зверя. Паровоз и был для меня таким страшным зверем - огромным, черным, с красными колесами, возникающий в клубах пара и дыма, с грохотом, визгом и свистом, так что мурашки бежали по спине. Как-то в конце 40-х годов, ожидая вечером на какой-то пустынной подмосковной станции электричку, я вспомнил свой прежний страх и вдруг понял, что мне было бы приятно сейчас увидеть над лесом дымок и выползающий старый уютный паровоз с тремя желтыми фонарями, услышать его гудок, вместо тупорылой электрички с ее слепящим фонарем и жуткой сиреной. В паровозе была поэзия, он лучше вписывался в пейзаж.

Автомобилей и прочей техники было мало, но зато переулок оживлялся уличными ремесленниками, мастеровыми, торговцами и артистами, о которых нынешние москвичи и понятия не имеют. Ведь теперь на все - казенная монополия: будь ты умельцем или ученым, артистом или торговцем - ты все должен делать от казны, иначе тебя объявят «тунеядцем» и выселят, как поэта Иосифа Бродского, за Полярный круг, раз ты не служишь казенным поэтом.

В 20- е годы город был еще полон людьми «свободных профессий», которые вносили в жизнь горожан своеобразную поэзию, а вместе с тем обеспечивали их удобствами, которых мы теперь лишены. Разбитое окно, выскочившая диванная пружина, прохудившаяся кастрюля, затупившиеся ножи и десятки других мелких бытовых неполадок тогда не вызывали никаких затруднений, разбитое стекло стекольщик в тот же день заменял новым, «бемским» (т. е. богемским), как он уверял, кастрюля чинилась паяльщиком, ножи точились точильщиком.

С рассвета до заката по переулку ходили мастеровые всех профессий и нараспев предлагали хозяевам и хозяйкам свои услуги. Едва замолкал речитатив точильщика: «Точить ножи-ножницы, бритвы править!…», - как уже вопрошающе напевал стекольщик: «Кому вставлять стекла? Стекла кому вставлять?…» За ним слышался призыв паяльщика: «Лудить-паять кастрюли!… Самовары починяем!…»

И так весь день, так весь год. Особенно, конечно, в теплое время.

В многоголосый концерт русских областных наречий вторгался характерный татарский напев: «Шурум-бурум! Старье берем, покупаем!…» Появлялся «князь», как почему-то титуловали татар-старьевщиков обыватели. Князь был одет в диковинный долгополый халат, на голове у него была тюбетейка или мохнатая шапка, а за спиной длиннющий мешок. Все то, что мы теперь выбрасываем за ненадобностью, - еще целые пиджаки и жилетки от протершихся брюк, вышедшее из моды платье, поношенное драповое пальто, смененное новой дубленкой, одежка, из которой выросли дети, и прочее в таком роде, - «князь» считал возможным купить, и все это, очевидно, пускал он в дело, перепродавал кому-то для каких-то надобностей. Это был своеобразный комиссионный магазин для всякой рухляди с немедленной расплатой.

Сама торговля папы с «князем» доставляла удовольствие зрителям, а может, и самим торгующимся сторонам. «Князь» внимательно рассматривал предлагавшуюся ему вещь, выворачивал наизнанку, смотрел на свет, тыкал пальцем в какое-нибудь пятно, сокрушенно указывал папе на какую-нибудь едва заметную дырочку. Папа хвалил, а «князь» критиковал товар. Иногда «князь» решительно уходил, но потом обязательно возвращался, и сделка всегда-таки совершалась ко всеобщему удовольствию (обычно такие распродажи у нас происходили за два-три дня до получки, когда уже не на что было купить хлеба и мяса).

Мастеровые и старьевщики перемежались в летнее время с мороженщиками и всякого рода торговцами лаптями, семечками подсолнухов и тыквы, орехами и игрушками. Мороженщик катил перед собой тележку на двух колесах и тоже призывно напевал, приглашая всех отведать его товара. За тележкой бежали ребята, число которых все возрастало: мороженщик не останавливался ради одного юного покупателя, а старался собрать вокруг себя целую ораву, которая сама уже становилась рекламой его товара. Мороженое это было молочное, о пломбире мы тогда и понятия не имели. Порции имели вид плоских кружочков, примерно в сантиметр толщиной, зажатых между двумя вафельками, на которых были выпечены мужские и женские имена: «Маня», «Ваня», «Шура», «Зина» и т. п. Имена эти тоже рассматривались нами как дополнительное удовольствие. Размеры кружочков зависели от цены - от пяти до пятнадцати или двадцати копеек. Все это было очень мизерно. Когда я впервые увидел ресторанные порции мороженого, я был поражен: как можно столько съесть!

Большое место в культурной жизни обитателей Зачатьевского переулка занимали разнообразные бродячие артисты. Это были шарманщики, исполнявшие во дворах теперь уже забытый романс о Наполеоне: «Шумел, горел пожар московский…» и «Разлуку». В дополнение к вокально-музыкальной части спектакля, которая скорее даже была увертюрой, собиравшей публику, выступал в роли представителя фатума попугай. За несколько копеек он извлекал из небольшого ящика свернутые бумажные билетики, на которых любознательные девицы могли прочесть нечто относящееся к их судьбе. Помните, у Есенина:

И недаром в липовую цветь

Вынул я кольцо у попугая -

Знак того, что вместе нам сгореть…

С шарманщиками конкурировали настырные гадалки-цыганки, которые ходили по две, по три, почти всегда с ребятишками на руках, и отчаянно навязывали свои услуги по части предсказания будущего. Выдержать их натиск было трудно. Дамы и девицы чаще всего капитулировали и порой даже приглашали гадалок к себе на кухню, чтобы основательно и без свидетелей узнать о своем будущем, но чаще беседовали с цыганками через окно - к удовольствию любопытных соседок.

Меньшим успехом пользовались слепые певцы и музыканты с поводырями. По окончании концерта они жалостливо просили подаяния у торчащих из окон слушателей. Те бросали пятаки или гривенники.

Зрелищем самым интересным для меня, заменявшим цирк (в котором я за все детские годы был, кажется, всего один раз), было появление цыган с медведем и бубном. Под удары бубна медведь проделывал разные упражнения - показывал, как баба огород полет, как ребята горох воруют, как девка пляшет и т. п.

Этот уходящий неофициальный быт московских улиц уловил и запечатлел Мандельштам в ритмически странном, речитативном стихотворении 1931 года «Полночь в Москве, роскошно буддийское лето…», которое он дерзко опубликовал в «Литературной газете» 25 ноября 1932 г. вместе с двумя другими, не менее смелыми стихами («К немецкой речи» и «Я вернулся в мой город»), когда ему единственный раз предоставили клочок газетной полосы:

То слышится гармоника губная,

То детское молочное пьянино -

До-ре-ми-фа

И соль-фа-ми-ре-до.

Бывало я, как помоложе, выйду

В проклеенном резиновом пальто

В широкую разлапицу бульваров,

Где спичечные ножки цыганочки

в подоле бьются длинном,

Где арестованный медведь гуляет -

Самой природы вечный меньшевик,

И пахло до отказу лавровишней!…

Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен…

Я подтяну бутылочную гирьку

Кухонных крупно скачущих часов,

Уж до чего шероховато время,

А все- таки люблю его за хвост ловить.

Ведь в беге собственном оно не виновато.

Да, кажется, чуть-чуть жуликовато.

Мандельштам увидел драматическую смену простодушной уличной городской культуры культурой механической, идеологически выдержанной, нового, социалистического города, лишающей людей свободного дыхания, свежего воздуха:

Из густо отработавших кино

Убитые, как после хлороформу,

Выходят толпы. До чего они венозны,

И до чего им нужен кислород…

Как- то разом исчез весь этот пестрый городской люд - ремесленники, торговцы, гадалки, артисты - вместе с коллективизацией, индустриализацией, построением второго фундамента социализма. Социализм уничтожил всю эту живую жизнь старого города.

10 декабря 1990 г.

Редакция благодарит вдову Г. А. Лесскиса К. Н. Атарову за любезное разрешение на публикацию. Текст печатается по экземпляру, хранящемуся в архиве Международного Мемориала.

Великие события пришли сами

Воспоминания Марка Слонима о революции 1917 года

Марк Львович Слоним - фигура, вероятно, самая оправданная для беседы о 1917 годе. Литературовед, публицист, редактор, переводчик и преподаватель, он был не просто свидетелем русской революции, но членом Учредительного собрания, разогнанного морозной январской ночью в Таврическом дворце.

После тех событий, о которых идет речь в интервью, Слоним эмигрировал, поселился в Праге, где преподавал в Русском университете, с 1922 по 1932 год был литературным редактором и ведущим критиком журнала «Воля России», сотрудничал в «Современных записках» (Париж) и других изданиях. Он охотно печатал начинающих, интересовался советскими писателями, поддерживал Марину Цветаеву.

Когда к концу 20-х финансовые обстоятельства сильно пошатнулись, Слоним перебрался в Париж, где организовал литературное объединение «Кочевье» с его популярными «устными журналами». С началом Второй мировой войны Слоним бежал в США, где в течение 20 лет преподавал русскую литературу. В 1963 г., выйдя на пенсию, поселился в Женеве, поддерживая общение со своей соседкой и дальней родственницей (но не политической единомышленницей) Верой Слоним - женой Владимира Набокова. Много выступал у микрофона «Радио Свобода».

Перу Марка Слонима принадлежат книги «Русские предтечи большевизма» (1922), «От Петра Великого до Ленина» (1922), «Портреты советских писателей» (1933), «Три любви Достоевского» (1953), трехтомная «История русской литературы» на английском языке (1950-1964) и др.

Скончался в 1976 г.

- Родился я в 1894 году в Новгороде-Северском, в Черниговской губернии. Образование получил в Одесской Третьей гимназии. Отец мой был адвокатом, жил по преимуществу в Туле. Мать - сестра известного литературного критика Юлия Айхенвальда. Был у меня брат старше на семь лет. Уже в юношестве он вступил в партию социалистов-революционеров. Так что имена известных социалистов-революционеров, соответствующие книги - все это я узнал в отрочестве.

В 1912 году, по окончании гимназии, я уехал за границу. Жил во Флоренции, учился во Флорентийском университете. В 1915 году вернулся в Россию, поехал в Петроград, поступил там в университет. К моменту революции я был на 4-м курсе.

- А что же именно заставило вас понять, что революция пришла?

- 23-го я увидел первую большую манифестацию на Невском, народу было огромное количество. В тот же день позднее я опять вышел на улицу, но демонстрацию к тому моменту уже разогнали. Разгоняла ее поначалу только конная полиция, солдаты шли грудью, но не стреляли. Меня поразила полная темнота в пять часов дня, я увидел, как проводили по Невскому полевой телефон, солдаты грелись у костров. Ощущение было, что готовятся к чему-то очень важному. На другой день, 24-го, демонстрация продолжалась и показалась мне гораздо более серьезной, потому что толпа кричала не только «Хлеба!», но и «Долой самодержавие!» В толпу начали стрелять. Я был в рядах демонстрантов у Казанского собора и в 3 часа вдруг услышал этот ужасный звук разрывающегося полотна - это пошли в ход пулеметы, толпа опрометью бросилась бежать. Я со всеми вместе бежал и слушал цоканье копыт казацких сотен, которые разгоняли людей.

25-го я был на Знаменской площади, возле памятника Александру Третьему. И то, что я там увидел, врезалось в память на всю жизнь. Я прекрасно помню, что стояла огромная толпа, не двигаясь, вышел полицейский офицер, обнажил шашку и начал орать: «Уходите! Разгоняй! Убью!» Бесновался страшно. Толпа не двигалась и молчала. Рядом стояла казацкая сотня в полной готовности. Офицер полицейский махнул им шашкой и крикнул: «Разгонять толпу!» И вдруг офицер постоял минуту, повернул лошадь, поехал назад, и вся сотня за ним. Рев толпы, дикий крик и шум, толпа бросилась за ними и смяла небольшой отряд городовых, который стоял тут же. А казацкая сотня удалилась. Вот это был тот момент, когда я понял, что это революция, но поверить самому себе боялся. Пришла она, как в Евангелии, ночью, и идеалы-то оказались не те.

- А как раз 25-го, на Знаменской площади, около памятника, якобы и произошла первая жертва революции: там убили полковника жандармского.

- Я этого не видел, но знаю об этом. Я знаю, что там прозвучал выстрел. Причем не то кто-то из казаков выстрелил, не то из солдат. Но я этого не видел и ничего не могу сказать. Я знаю только то, что 25-го в толпу стреляли. Но по всему Невскому была кровь на мостовых и тротуарах. Все-таки после того, как казаки уехали, явились какие-то другие отряды и толпу начали разгонять. Потом пришли крупные полицейские силы и толпу опять смяли, и погнали к Невскому.

26- го все были страшно растеряны, но уже начали говорить о революции. Но никакого ни направления, ни участия, только «Идите в Думу» -это единственное, что было. И затем два события, которым я был свидетель. Я жил в военной Петроградской гостинице. В ней жил и военный губернатор Петрограда генерал Хабалов, он распорядился поставить на крыше «Астории» пулеметы. Но пулеметы эти не действовали в ночь с 27-го на 28-е февраля, когда толпа брала штурмом Мариинский дворец. Я участвовал в этом деле. Мариинский дворец наискосок от гостиницы. И я просто вышел и очутился в толпе, которая брала штурмом и дворец, и министров, заседавших там. Тут уже не приходилось думать, а революция ли это. Все произошло ночью, причем зрелище было совершенно фантастическое. Горело Главное полицейское управление, и зарево на очень светлом, чистом зимнем небе было какое-то багровое, и какие-то огни или факелы, и эта огромная толпа, которая рвалась с диким шумом и криком, смела караул буквально в несколько минут. Это было, по-моему, в ночь с 27-го на 28-е или с 28-го на 1-е марта. Эта ночь была решающая, с моей точки зрения: стало ясно, что это конец. Уже 27-го прозвучал лозунг «Идите к Думе!». Я к Думе не пошел, потому что у меня времени не было, надо было обежать все улицы. Настроение было очень странное, такое же, очевидно, как у нескольких десятков тысяч людей, вышедших на улицу. В общем, мы никакой помощи революции не оказали, только шумели и кричали.

И вот двадцать восьмое число, утро раннее, часов восемь с половиной. И я слышу музыку. Я встал, подбежал к окну и увидал, как по Исаакиевской площади идет какой-то офицер. Это оказался Великий князь Кирилл, а за ним в боевом порядке, с оркестром впереди, шел Второй Балтийский флотский экипаж. И в этот самый момент застрекотали пулеметы с крыши гостиницы «Астория». Матросы бросились сперва врассыпную, а через пять минут «Астория» была взята штурмом. Причем матросы ворвались, начали громить, совершенно озверевшие от злости. Они шли в Думу, вел их Кирилл Владимирович. Я побежал в коридор, чтобы посмотреть, что делает моя знакомая Елена Константиновна Нарышкина, старая женщина. Прибежал, сказал ей что-то вроде: «Сидите спокойно, закройте дверь» - и побежал обратно, смотрю, у меня в комнате стоят несколько человек. А один из них держит в руках мои часы. Я к нему бросился и говорю: «Часы!» Он меня в грудь толкнул, все загоготали, а я в бешенстве кричу: «Ведь это революция, что ты делаешь?!» И тут бы меня, вероятно, пришибли, но вбежал какой-то матрос и крикнул: «Львович!» И я в этом матросе узнаю одного из членов моего кружка, он меня спас. Того, который схватил мои часы, арестовали. А часы, между прочим, благополучно грохнулись оземь и разбились. Так что я всю революцию прошел без часов, пока у Буре не купил, когда магазины открылись.

Еще о Елене Константиновне. В «Астории» прекратили отопление, стекла разбиты, потому что перед тем, как ворваться, матросы дали залп. Значит, надо уходить, потому что собачий холод. И она почему-то решила, что должна идти в итальянское посольство, сказала, что у нее там друзья. И вот она меня умоляет ее проводить. Идем в итальянское посольство, которое наглухо закрыто, никого туда не пускают. Но она не хочет возвращаться обратно. И вот мы через весь революционный Петроград идем: я, старая дама и молодой человек лет шестнадцати, верзила необычайный, Владимир. Идем к дочери Елены Константиновны, светлейшей княгине Лопухиной-Демидовой, жившей на Петербургской стороне. А там тишина, как будто никакой революции вообще нет. Светлейший князь Лопухин-Демидов, кирасирский полковник, говорит: «Да что такое за беда, революция какая-то! Вот пошлю им два полка с фронта, вот и кончится все это дело».

После этого я откланялся и пошел к Думе, но пробиться туда было уже совершенно невозможно, все улицы были забиты солдатами: полками, какими-то войсковыми объединениями, полевыми кухнями, которые почему-то привезли туда, матросами и совершенно диких размеров толпой. Тут я понял, что пробиться в Думу мне не удастся, я никого там не знал. Керенского я никогда не встречал, с социал-демократами не был знаком, а что кто-нибудь из наших маленьких революционеров, вроде Флеккеля, Гизетти или Иванова, бывшего каторжанина, будет в Думе, я не допускал.

Первого марта нам удалось соединиться, и решено было, что мы начнем какую-то работу. Встреча состоялась на квартире Флеккеля. Там были все, кого я назвал, был Питирим Сорокин и еще какие-то люди, имен которых я не знал. Мы решили устроить Петроградский комитет партии социалистов-революционеров. Работу разделили по районам. Мне достался Адмиралтейско-Казанский район.

Когда я вспоминаю о революции семнадцатого года и о себе самом, мне кажется, что у меня были счастливейшие дни - март и начало апреля. С двадцать третьего февраля до середины апреля я был счастливейшим человеком, как и тысячи и тысячи людей вокруг. Мы верили, что настала заря новой счастливой жизни для всей России. В этот момент казалось, что народ идет за нами, а не за большевиками.

В Петрограде было два политических центра помимо Смольного - дворец Кшесинской на Петербургской стороне, где обосновались большевики во главе с Лениным, и дворец Великого князя Владимира Александровича на Дворцовой набережной, который заняли эсеры, там в это время сформировался Центральный комитет партии. И вот это были два полюса - большевики и эсеры. Совершенно ясно было, что начинается борьба между этими силами. Все остальные не имели большого значения. Социал-демократы и меньшевики, например, Чхеидзе и Церетели, играли значительную роль в Петроградском Совете, а потом и в Центральном Совете. Но масс за ними совершенно не было, за ними почти никто не хотел идти. Недаром они получили в Учредительном собрании при выборах шестнадцать мест из семисот трех. Большевики все-таки получили сто шестьдесят восемь, а эсеры четыреста.

В тот момент главная борьба была между большевиками и эсерами. Причем стратегическую гибкость и возможность маневрирования очень ограничивало левое крыло партии. Как только эсеры хотели сделать что-нибудь определенное, сейчас же поднимались возмущенные голоса Камкова, Спиридоновой и десятков других. Интеллигенция очень часто не знала, куда ей пойти. Потому что, с одной стороны, она была против большевиков, а с другой - не хотела быть с правыми эсерами или оборонцами. Такова была позиция Блока и, скажем, Есенина, которого я знал: он был женат на девушке, состоявшей в одном из моих кружков, она была секретаршей Центрального комитета партии эсеров, звали ее Зинаида Райх. Она была первой женой Есенина, а потом была женой Мейерхольда. Вся группа Есенина, вся группа Иванова-Разумника, так называемые «Скифы», они все на эсеров и оборонцев взирали с некоторым подозрением. Они полагали, что это люди, которые, в конце концов, будут смыты массой. Что, в общем, оказалось правильно. Но в тот момент, в апреле 1917 года, это было не так ясно, но уже были крупные тучи.

Очень хорошо я запомнил один день - первое мая. На Марсовом поле было устроено двадцать шесть трибун для ораторов. Ораторы должны были быть назначены партиями или Петроградским советом, им были даны определенные часы, когда они смогут выступить. Так что все выступления на Марсовом поле были заранее подготовлены. И мой возраст сыграл со мной дурную шутку. Меня решили назначить оратором от Центрального комитета из-за молодости. Мне было тогда двадцать три. Я был назначен на трибуну номер девятнадцать. Рядом была трибуна, с которой говорил Ленин, сбоку говорил Троцкий, а напротив - Коллонтай. Погода утром была великолепная. Только я прихожу - облака, и начинает сыпать мелкий противный снежок. Все заволокло, солнце скрылось. Такое тяжелое настроение, ощущение неминуемой беды и крик Троцкого. Он говорил с непокрытой головой и кричал, и изливал, а я стоял и слушал, потому что черед мой еще не пришел. Слушал его, а не нашего оратора Чечеркина, рабочего Ижорского завода. И ирония, и гнев, и инсинуация - все было в речи Троцкого, я кипел и в то же время думал, что плохо дело. Вот такое было тяжелое впечатление.

На другой день оно улучшилось, потому что одним из моих подопечных был броневой дивизион на острове Голодай, куда я ездил, чтобы проводить там митинги. Митинги там были нелегкими, они обыкновенно длились 5-6 часов в текучей аудитории: в начале весь дивизион был, а потом приходили-уходили. И задавали всякие вопросы. С голодаевцами у меня были очень хорошие отношения, они меня возили и туда, и обратно на бронированных автомобилях. Я бросил «Асторию» и переехал в гостиницу «Европейская». Деньги у меня были, и я мог себе это позволить.

Я прошел через революцию в белом воротничке, галстуке и чисто вымытым. И не признавал подделывания под народ. Вероятно, из-за этого уцелел. Потому что этот самый народ, под который большинство подделывалось, уважал, не старался показать, что я из народа и что я есть пролетариат. И ни своего происхождения не скрывал, ни белых рук не скрывал. «А вы кто такой?» - «А я - интеллигент». И голодаевцы спокойнейшим образом меня к «Европейской» гостинице подвозили на бронированном автомобиле, к ужасу старого швейцара.

В мае 1917 года я уехал на юг России и там некоторое время участвовал в работе Румчерода - это был Комитет румынского фронта Черноморского флота и Одесской области. Участвуя в этой работе и будучи выбранным членом Одесского комитета партии эсеров, я натолкнулся на некоего Павла Деконского, левого эсера, который пользовался большим влиянием в области. В июне уже начались разговоры о кандидатах в Учредительное собрание. И было ясно, что мои более старшие товарищи в Одессе выдвинут меня в качестве кандидата, но несомненно было также, что выдвинут и Деконского. Отношения у меня с ним были очень плохие. Мы спорили по всем вопросам текущего дня. Он был демагог, пользовался большим влиянием и на моряков, и на рабочих, и на городских обывателей, имел диктаторские наклонности и был чрезвычайно левым вплоть до соглашения с большевиками. На этой почве у нас происходили сильные размолвки. И так как в это время меня очень просили приехать для работы товарищи из Румынского фронта и из Бессарабии, которая была тылом этого фронта, я решил распроститься с Одессой и просил Центральный комитет разрешить мне выставить мою кандидатуру в Учредительное собрание в Бессарабии. Это было мне разрешено, и я уехал на Румынский фронт. Это была партийная работа, но во фронтовых условиях - я жил так же, как все солдаты на фронте.

Судьба Деконского очень печальна. До выборов в Учредительное собрание не дошло, перед началом их Деконский был разоблачен как бывший агент полиции, состоявший на службе в сыскном отделении. Его арестовали, судили, и он был приговорен к тюремному заключению. Я же продолжал свою работу в Бессарабии и, в конце концов, там мы создали очень сильную организацию, так что на выборах в Учредительное собрание в конце ноября 1917 года (в Бессарабии выборы были позже, чем в остальных частях России) мы получили триста двадцать тысяч голосов из шестисот двадцати трех тысяч. Абсолютное большинство. Во всяком случае, мы провели семь делегатов. Большевики не провели ни одного.

- Когда и где вы услыхали в первый раз, что произошел октябрьский переворот?

- Я был в Кишиневе. Туда стали доходить слухи о беспорядках в Петрограде. Я немедленно выехал в Одессу, потому что Кишинев был маленьким городом и был отрезан от остальной России. И там я узнал, что командующий Одесским военным округом генерал Маркс созвал партийных лидеров, а также представителей профсоюзов к себе для сообщения новостей чрезвычайной важности. Мы пришли к нему, и в приемном зале он заявил о происшедшем в Петрограде перевороте. В течение трех дней мы буквально висели на телеграфе, узнавая обо всех перипетиях борьбы в Петрограде. Там-то мы и узнали, что власть перешла к Ленину, Троцкому и большевикам.

Надо было ехать в Петроград. Это было дело довольно трудное. Я выехал в Одессу и там встретился с доктором Лордкипанидзе, который был выбран в Учредительное собрание от Юго-Западного фронта, впоследствии он стал министром путей сообщения независимой Грузии. Лордкипанидзе приехал с фронта в отдельном вагоне первого класса, с комиссией по выборам в Учредительное собрание. Она везла все документы в Петроград, так как по закону требовалось, чтобы все делопроизводство по выборам было доставлено в столицу и утверждено мандатной комиссией. С Лордкипанидзе была охрана из двенадцати солдат-татар. Только тот, кто ездил по России в эти месяцы, знает, что представляло собою путешествие с юга в Петроград. Это было время демобилизации. Десятки тысяч солдат брали штурмом поезда, шла гражданская война между Украиной и Великороссией, все вагоны были забиты до отказа. Ездили люди на крышах, на ступеньках вагонов, в тамбурах, забивали проходы до такой степени, что если у кого-нибудь случался обморок, то он не падал, а оставался стоять, потому что со всех сторон его окружала тесная толпа. Естественные отправления осуществлялись через окна. Входили, влезали в вагоны тоже через окна. И это при двенадцати-пятнадцати градусах мороза. На каждой станции толпа совершенно озверевших людей, которые всех ругали: Керенского - за то, что он хотел войны, большевиков - за то, что не дали распоряжений, какие полагалось, железнодорожников - за то, что они не пускали поезда, торговцев - за то, что магазины пустые, - и вся эта голодная, вшивая, яростная толпа бросалась на поезда, громя и руша все. А в некоторых случаях поезда не могли идти правильно из-за того, что рельсы были разворочены. Мы ехали пять дней из Одессы в Петроград.

- Это было в ноябре 17-го года?

- Это было уже в конце декабря. Учредительное собрание никак не могло начать работать, поскольку не было кворума, крайней датой было назначено пятое января 1918 года. Любопытно, что в декабре месяце большевики себя выставляли главными защитниками Учредительного собрания. Они говорили, что созвали бы давно Учредительное собрание, но вот Керенский и реакционеры не хотят. Но когда дело подошло к созыву, тогда музыка стала иной. Да это было и естественно.

Итак, мы попали в Петроград. Это был город страха и разорения. Трамваи почти не ходили, город был занесен снегом, извозчики стоили от тридцати до пятидесяти рублей, так что надо было всюду ходить пешком. Продовольствия почти не было, друг у друга вырывали куски черного хлеба с соломой, я сломал себе зуб, пытаясь съесть кусок колбасы, до того твердой она была. Поселили нас в одном из госпиталей на Болотной улице. Там же рядом был городской ресторан, где мы и питались. 200 человек - членов Учредительного собрания были помещены в этом дортуаре. Начались бесконечные заседания и предварительные совещания. Положение было очень тяжелое и напряженное. У эсеров не было сил принять какое-нибудь определенное решение. Мы прекрасно понимали, что большевикам Учредительное собрание не слишком нравится. Мы также понимали, что они захотят его разогнать. Что нужно было сделать?

Здесь обнаружились два течения. Одни говорили, что мы должны провести законы о земле, о мире, о республике и этим показать свое истинное лицо народу, что этого будет достаточно. Другие считали, что необходимо принять какие-нибудь военные меры. Для того чтобы понять, почему было такое расхождение, надо вспомнить, что до самого октябрьского переворота и эсеры, и эсдеки все-таки видели в большевиках социалистическую партию и не верили, что если даже они придут к власти, начнется террор. Многие в это не верили. Все-таки они не освободились от ощущения, что большевики - это бывшие товарищи по революционному движению и борьбе против царизма. Но уже в конце декабря семнадцатого - начале января восемнадцатого года большевики начали применять террор. Многие из депутатов Учредительного собрания, в том числе четыре кадета, были арестованы. Аресты продолжались довольно широко перед нашим приездом. И многие из эсеров чувствовали, что нужно создать какую-нибудь силу для защиты Учредительного собрания. Были созданы кружки и союзы защиты Учредительного собрания. На каждом заседании появлялись проекты один фантастичнее другого. И часть депутатов решила, что надо действовать, не ожидая одобрения Центрального комитета. Началась широкая подпольная работа. Она заключалась в том, что мы пытались перевести одну из дивизий, которую мы считали преданной нам, в Петроград. Но ничего не вышло из-за гражданской войны. Это была, очевидно, одна из дивизий Юго-Западного фронта.

Мы, приехавшие в Петроград члены Учредительного собрания, были распределены по разным районам, чтобы вести пропаганду. План был такой. В день открытия Учредительного собрания будет устроена огромная манифестация. В этой мирной манифестации примут участие военные подразделения, которые нам преданы и которые за нас будут стоять. По нашим предположениям, в манифестации должны были пойти не менее ста тысяч человек, и как бы самокатом добраться до Таврического дворца. Потом представители фабрик и заводов должны были войти во двор Таврического дворца и заявить, что они оставляют здесь какую-то вооруженную силу для защиты Учредительного собрания. Такой план мы приняли. Важно было, с одной стороны, не допустить, чтобы некоторые преданные большевикам части выступили против нас. А с другой стороны, чтобы колеблющиеся все-таки отправили на демонстрацию хотя бы небольшие отряды. Для этого мы и разъезжали по полкам и морским экипажам. Меня отправили в Шестой запасной кавалерийский полк. И вот сцена митинга. Огромное помещение, низкий потолок. Там скопилось почти полторы тысячи человек. Едва я произнес несколько слов, как вскочил какой-то солдатик с чубом и закричал: «Товарищи, а вы спросите его, от какой губернии он в Учредительное собрание?» Я сдуру говорю: «От Бессарабской». - «Товарищи, знаете, какая это губерния? Это губерния Пуришкевичей и Крупенских, вот он откуда идет! С черной сотни!» И тут начинается дикий вой, кричат: «Не давать говорить этому реакционеру. Буржуй, черная сотня!»

Шесть часов продолжался этот митинг, и половина времени ушла на то, чтобы доказать, что, хотя я от Бессарабии, но я не товарищ Пуришкевича и Крупенского. И, конечно, никаких результатов от этого митинга ожидать не приходилось.

Когда нужно было голосовать резолюцию, то огромным большинством голосов прошла большевистская, а за нашу подняли руки пятнадцать или шестнадцать солдат. Провал был полный.

И даже некоторые удачи не слишком нас радовали. Например, нас послали в тот самый Второй Балтийский флотский экипаж, который когда-то был ареной моей деятельности. И меня узнали. И то обстоятельство, что я там вел пропаганду еще до революции, имело свой вес. Меня не только выслушали, но выслушали с интересом. И я, как и товарищи мои, которые приехали со мной, употребил все усилия, чтобы доказать матросам, что они не должны выходить в день Учредительного собрания. Если они не хотят поддержать, то они, во всяком случае, не должны присоединиться к тем частям, которые будут, наверное, разгонять демонстрацию. И вот представьте себе, что матросы после митинга, длившегося восемь часов, вынесли резолюцию: пятого января на улицу не выходить. Когда об этом узнали большевики, то через час туда приехали Дыбенко, Володарский и Коллонтай, но было уже поздно, им не удалось переломить настроение. Так Второй Балтийский флотский экипаж не вышел пятого января. Но, повторяю, радоваться было нечему, потому что в это время большевики делали все приготовления для разгона демонстрации.

И вот утром пятого января в двенадцать часов должно состояться открытие Учредительного собрания. Мы собрались все в девять часов утра в ресторане на Кирочной улице, и там были сделаны последние приготовления. И затем мы двинулись к Таврическому дворцу. Все улицы были заняты войсками, на перекрестках стояли пулеметы, город походил на военный лагерь. К двенадцати часам мы пришли к Таврическому дворцу, и перед нами скрестили штыки караульные. Началась перебранка, почти кончившаяся дракой, потому что нас не пускали, а мы лезли. В это время прибежал комендант дворца Благонравов, который сказал солдатам, чтобы нас пропустили, и объяснил, что мы не можем войти в зал, потому что там еще не кончены приготовления. Мы столпились во дворе, прекрасно понимая причины этой задержки. Причина была простая - с девяти утра колонны манифестантов двинулись от петербургских пригородов к центру. Манифестация была очень большая, по тем слухам, которые до нас доходили (почти каждую минуту кто-нибудь прибегал), было свыше ста тысяч человек. В этом отношении мы не ошиблись. И некоторые военные части тоже шли в толпе. Но это были не части, а скорее отдельные группы солдат и матросов. Их встретили специально посланные против толпы отряды солдат, матросов и даже конников, и когда толпа не захотела расходиться, в них начали стрелять. Я не знаю точного количества убитых и раненых, но мы слышали, стоя во дворе Таврического дворца, трескотню пулеметов и оружейные залпы. Помню, что кто-то прибежал и сказал, что убит депутат Логинов, крестьянин из Тверской губернии. К трем часам все было кончено. Несколько десятков убитых, несколько сотен раненых, демонстрация была разогнана, Учредительное собрание можно было открыть. В три часа дня, зная, что дело кончено, потому что помощи ждать неоткуда, мы вошли в Таврический дворец и разместились в зале. В министерской ложе, развалясь в кресле, подчеркивая своей позой все презрение к Учредительному собранию, сидел Ленин. У него было утомленное желтое лицо. Швецов, как старейший депутат, взошел на трибуну и объявил об открытии. В это время к нему бросился Благонравов и начал его толкать, повсюду матросы и солдаты, заполнявшие зал и хоры, начали щелкать ружьями, курками, а Крыленко так бил кулаком о пюпитр, что раскровянил себе руку. Поднялся совершенно невероятный шум, Швецова оттолкнули, на трибуну вошел Свердлов, который был председателем Исполнительного комитета Советов, и заявил, что от имени Советского правительства он открывает Собрание.

Началось это знаменитое и единственное заседание, длившееся до четырех часов ночи. Трудно представить себе ту обстановку, в которой мы были. Нас было свыше четырехсот человек - сто пятьдесят четыре большевика и левых эсера и около двухсот пятидесяти эсеров, несколько кадетов, хотя в это время кадеты боялись присутствовать на заседании после ареста Кокошкина, Шингарева и других. Весь зал, все проходы, каждые полметра пространства были заполнены вооруженными людьми. Стоял дикий шум и вой. Когда приступили к выбору председателя заседания, и выбран был Виктор Чернов, результаты голосования были встречены диким воем, на хорах мальчишки-солдаты издевались над депутатами или же вскидывали ружья и кричали: «Ну, а сними-ка этого контрреволюционера». И вот под такую музыку мы должны были заседать. Председателем стал Чернов, секретарем - Марк Вишняк. Речей никто не слышал и не слушал, и только время от времени наступали какие-то просветы, тишина на несколько минут, когда какой-нибудь из представителей правительства делал какое-нибудь заявление или же когда кто-нибудь из депутатов выносил законопроект. У нас было четыре законопроекта: о войне и мире, о земле, о республике и о труде.

Единственная речь, которую более или менее выслушали, и эта единственная речь была преисполнена огромного мужества и благородства, - это была речь Церетели. Он заставил себя слушать. У него была необычайно благородная и спокойная ораторская манера. И начало было очень удачное. Он вошел на трибуну и сказал: «Быть может, мы совершили много ошибок…» И в это время Троцкий крикнул ему: «Преступлений!» Тогда он повернулся и сказал: «Может быть, и преступлений. Но все преступления, которые мы совершили, - ничто по сравнению с тем, которое вы совершаете». Тут раздался дикий крик, но все-таки это произвело большое впечатление. Но после началась совершеннейшая свистопляска.

Трудно было расслышать, что происходило в зале. И - ирония судьбы - я сидел рядом с Виссарионом Яковлевичем Гуревичем, который должен был внести законопроект о депутатской неприкосновенности. Он склонился ко мне и говорит: «Хороша неприкосновенность!» О неприкосновенности, конечно, нельзя было говорить.

К двенадцати часам ночи все члены Советского правительства, сидевшие в ложе, один за другим вышли и покинули Таврический дворец. Для нас было совершенно ясно, что это начало конца. Рассказывали тогда, что к двенадцати часам, после ухода правительства, к Таврическому дворцу начали стягивать грузовики, и прислан был еще один отряд надежных солдат. И Благонравову было сообщено, что придется произвести арест всех депутатов, оставшихся в зале. Через десять минут после ухода правительства все депутаты-большевики и левые эсеры также покинули зал заседаний, остались только эсеры и несколько кадетов, и вот мы сидели, ожидая развязки. Когда пришли грузовики и когда Благонравову по телефону сообщили, что придется приступить к аресту, он ответил, что в зале царит такая атмосфера, что он ни за что не ручается, если произойдут аресты. И он снимает с себя ответственность.

В это время левые эсеры, которые тоже об этом узнали, бросились в Смольный, и началась торговля. Они заявили, что выйдут из правительства, если депутатов не выпустят из дворца. Я думаю, они боялись резни, того, что будет много убитых и раненых. Настроение было вообще такое, что те, кого начали бы арестовывать, оказали бы просто физическое сопротивление. Слишком напряжено все было. И вот причина того, что с двенадцати до четырех Благонравов и отдельные начальники отрядов пытались нас как-то выставить, а мы сидели и не давались.

Но к четырем часам утра нам сообщили, что через десять минут будет погашен свет. И вот, прав был Чернов или не прав, это судить будет история, к нему подошел Благонравов и сказал: «Солдаты и стража утомлены, мы не можем больше продолжать быть здесь. Закрывайте». Чернов ответил: «Депутаты тоже утомлены, но они должны выполнить свой долг». И тогда начался дикий крик и шум, опять эти взводимые курки, удары прикладами о пол, и Чернов сказал: «Закрываю сегодняшнее заседание. О месте и времени следующего заседания депутаты будут оповещены». И сквозь строй под градом ругательств мы начали выходить на улицу. К пяти часам утра в туманном, холодном Петрограде мы вышли на обледенелые улицы, не говоря ни слова, и молча разбрелись по нашим пристанищам. Где уже никто, конечно, спать не ложился, и часа через два мы узнали об убийстве Кокошкина и Шингарева, произошедшем в ту же ночь.

Почти немедленно после разгона Учредительного собрания начались аресты. И здесь я должен рассказать о некоторых личных приключениях. Совершенно было ясно, что оставаться в дортуаре на Болотной улице, где, как всем было известно, живут социалисты-революционеры, неразумно. Поэтому на другой же день я начал искать для себя помещение, где можно было бы в безопасности укрыться. И мне пришла в голову несколько дикая идея. Я пошел на Николаевский вокзал отыскивать тот самый вагон, в котором мы приехали. Зная, что происходит на железных дорогах, я почему-то подумал, что, пожалуй, вагон этот стоит где-то на запасных путях и еще назад, на юг, не двинулся. Так оно и оказалось. Благополучно на одном из путей я нашел этот прекрасный вагон первого класса, стоявший одиноко. Из двенадцати человек нашей стражи осталось только четверо, и секретарь комиссии Румынского фронта по выборам в Учредительное собрание сидел благополучно там со всеми бумагами, которые он не знал, кому сдавать. Большевикам сдавать не хотел. И вот я переселился в вагон и жил в течение нескольких дней на запасных путях Николаевского вокзала в совершенной безопасности.

Восьмого января двадцать один эсер был арестован, положение сильно ухудшилось. Расскажу смешную историю, типичную для того времени. Восьмого января было воскресенье. В ресторане на Болотной, где мы питались, мне сказала одна из студенток-официанток, что в воскресенье будет гусь.

К двенадцати часам дня у меня в душе случилось совершенное раздвоение. Я прекрасно понимаю, что это довольно глупо - идти на Болотную, есть там гуся. Но в тоже время - кусок гусятины, а еще обещали подливку к нему. Не выдержал. В час дня явился в ресторан, где были еще человека два. И когда меня эти официантки увидели, они в ужасе всплеснули руками: да что вы! с ума сошли!

- Гуся дайте! И вот, быстро заглатывая куски, я съел этот совершенно исключительной пышности обед и выбежал на улицу вовремя, в тот самый момент, когда грузовики окружали здание на Болотной. Я побежал, и никто меня не останавливал. И в этот самый час всех, кто был на Болотной, арестовали. Аресты ширились, и нужно было смываться.

Вступительная заметка, подготовка текста и публикация Ивана Толстого

* ДУМЫ *

Михаил Харитонов

Пожилые

Возраст власти и безвластия

Медицинское определение старости: период жизни, начинающийся и кончающийся смертью. В первом случае имеется в виду малая смерть, то бишь утрата организмом способности к продолжению рода. В мужском варианте - impotentia virilis, «старческая немощь». Что касается варианта женского, то писатель Эдуард Лимонов как-то заметил: женское тело стареет, за исключением одной его части, которой всегда шестнадцать лет. «Вот в чем ужас», - добавил к этому жизненному наблюдению писатель Эдуард Лимонов - кажется, искренне. Вот и не будем об ужасах. Дальше речь пойдет исключительно о мужиках.

В евротически развитых странах старость начинается где-то с семидесяти, у нас сейчас стариками ощущают себя и сорокалетние. Не все, конечно - это все больше от нищеты, водки и безнадеги, а есть и живучие.

Живучие справляют полтинник - у большинства наших мужчин это главное событие жизни, как правило, ресторанная пьянка с фальшивыми тостами: «А теперь еще столько же!» Ага-ага. Человек пьет водку и понимает: ему отпущено еще лет пять-шесть похорохориться, от силы десять, дальше вступят в силу обстоятельства непреодолимые, жизнь прожита, ничего нового не будет… и поживший дядька скултыхивается до состояния пожилого.

Или, как выражались в культурные времена, человека преклонного возраста.

* * *

В советское время социальные функции пожилых были прописаны четко.

Во- первых, пожилой -это пенсионер. Гадкое словечко «пенс» еще не родилось, а пенсия была делом почетным, хорошим и практически всеобщим - нечто вроде зеркального отражения столь же почти-всеобщего членства в комсомоле.

Конечно, голая пенсия - то бишь начисляемые «на книжку» деньги - была невелика. Но хорошо прожитая жизнь предполагала собирание листочков, то есть различных льгот и привилегий. Они были нужны не столько самому пожилому, сколько его многочисленным домочадцам, в том числе и молодому поколению. Льготы пожилого, таким образом, привязывали к нему молодых. Кроме того, они были измерителем заработанного за жизнь уважения, каковое человеку могло воздать только государство. За неимением институтов общественного признания честь измерялась в льготах - отсюда и бешеная, непонятная сейчас борьба за любую мелочевку вроде состава продуктового набора к празднику. Кому положен пакет гречки, кому нет - слезы, инфаркты, ужас-ужас-ужас.

Это права. Но на пожилых лежали еще и обязанности, крайне ценимые в семье и обществе. Из них две важнейшие - снабжение и присмотр.

Снабжение - стояние в очередях, высматривание выброшенного товара, урывание его (язык не поворачивается назвать это «покупкой») и транспортировка урванного до места потребления. Пожилые составляли основной контингент дневных, недлинных очередей. Давка начиналась с шести: толпами бегущие с работы люди ломились в магазины в надеже что-нибудь урвать. Несчастны были одиночки, живущие на сам-свой, без крепких пожилых родственников, бойцов коммунального тыла. Им не доставалось. Или доставалось совсем уж смитье.

Присмотр - сидение с внуками. Вытирание носов, проверка домашних заданий, супчик и кашка, почитать сказку на ночь. Пока родители работали и немножечко отдыхали.

Это, кстати, хорошо и правильно было. Человек как биологическое существо рассчитан на семью из трех поколений: детенышей должны выхаживать и лелеять не мама с папой (их задача - добывать еду и прочие ресурсы), а именно что дедушки-бабушки. Уничтожение семьи из трех поколений сделало детоводство жутким мучением или очень затратным занятием, ибо присмотр и сидение с детьми приходится перекладывать на наемных людей. Понятно, что бонна ребенка не обиходит так, как бабушка - которая и кашу сварит, и уроки проверит, да и по попе нашлепает, не опасаясь скандала с нанимателями.

Некоторые пожилые, впрочем, работали.

Во- первых, ценные работники, которых не хотели отпускать -и которые сами не хотели уходить, так как зарплата грела, а силы были. Непьющий слесарь шестого разряда был обеспечен работой буквально по гроб жизни. Кстати, забегая вперед - сейчас на проходных лучших российских заводов можно увидеть череду седых и лысых затылков: пожилые востребованы, потому что они еще помнят, как сверлить дырку и крутить гайку…

И, во- вторых, руководящие товарищи. У этих как раз начинался возраст власти.

* * *

Надо признать: власть пожилых - не только советский, но и общемировой стандарт. Мужчины «за полтинник» обычно и стоят у руля.

На что, опять-таки, имеются известные биологические причины.

У мужчин всякие чисто мужские функции завязаны на выработку тестостерона. Производство в организме этого полезного гормона резко снижается после сороковника - чем, кстати, и вызывается обычный кризис среднего возраста. Исключение - люди с повышенной агрессивностью и стремлением к власти. Дело в том, что хорошая драка - не обязательно на кулачках, можно и подковерно, - самый вид поверженного соперника вызывает нехилый гормональный всплеск. У кого таких всплесков бывает много, те приходят к полтиннику «еще ого-го». Таким образом происходит своего рода естественный отбор: если уж человек к соответствующему возрасту бодр и крепок, значит, его можно допускать до настоящих дел: в нем есть начальственная жила (или, как ее ласково называют заинтересованные лица, «руководящая жилка»), выдержавшая полувековую проверку на разрыв. Плюс опыт. Плюс наработанные связи. В сумме получается, что власть и должна принадлежать пожилым, но, конечно, не всем, а тем немногим, кто сохранил форму.

Опять же: это стандарт. Но он обычно разнообразится. Например, на Западе молодых пользуют в хвост и в гриву в качестве ближайшей обслуги политического аппарата, а также в умеренных количествах допускают в самый аппарат - примерно как к шерсти прибавляют лавсан, для прочности ткани.

Не то СССР, который был мягкой геронтократией. Насчет власти молодых придерживали жестко. К серьезным руководящим должностям допускались люди заслуженные - это был эвфемизм, означающий все тех же пожилых, но успевших пробиться. На самую верхушку без седины не приглашали вообще. Зато с удалением отслуживших свое заслуженных товарищей были большие проблемы.

Стилистика власти определялась возрастными приличиями. Пожилые руководители вели себя именно как пожилые, не шикуя, не понтуясь. Из развлечений приветствовалось умеренное, тихое пьянство. Бабы и книжки - «не по годам», хотя иногда можно. Добротные сукном, но ужасные по крою пиджаки и галстуки фабрики «Луч» оформляли картину.

Опять же кстати: дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев в свое время считался «молодым ястребом» - когда он возглавил заговор против Хрущева, ему не было и шестидесяти. Сидел он, как мы помним, до самой смерти - причем не потому, что хотел, просто было непонятно, как его сменить. Сказать честно, что дорогой товарищ староват и из него песок сыплется - противоречило логике системы.

И последнее лыко в ту же строку. Перестройку часто определяют как восстание вторых секретарей против первых. Еще точнее назвать ее восстанием пятидесятилетних против шестидесятилетних.

* * *

Постсоветские пожилые отличаются от советских, как понос от запора.

Почтенный советский пенсионер с его льготами, нужными всей семье, доставала и сиделка, в одночасье выродился до презренного «пенса».

Произошло это не вдруг. Например, в ранние девяностые был момент, когда целые семьи существовали «на дедову пенсию», так как младшие остались без работы. Точно так же функции доставалы и «очередевого» стояльца у пенса ушли не вдруг, да и льготы играли роль. Помню, как в девяносто пятом, что ли, году, старая, но крепкая бабулька перла в троллейбус огромный мешок с рисом. Мешок был куплен ею в каких-то гребенях, чуть дешевле, чем у дома, но бесплатный проезд делал это выгодным предприятием. Выгода была с гулькин нос, но для кого-то и он был спасением.

Дальше, однако, льготы стали урезать, а пенсия сама собой сжалась, как шагреневая кожа. Под конец все прибили «монетизацией». Заодно, походя, прибили и единственную форму выказывания уважения, которую пожилые понимали. Я, кстати, уверен, что массовые выступления против монетизации были на самом деле выступлениями за сохранение статуса уважаемых людей. Люди за честь свою боролись, а им предлагали ее продать за копейки какие-то идиоты и мерзавцы. Впрочем, что с них взять.

Да, вот об этом - что взять.

Новое поколение пожилых руководителей, получившее власть в девяностые, отличалось от опрятных советских предшественников кардинально.

Если коротко: это были классические развратные старцы - из той самой породы, которые вожделели библейскую Сусанну, только здесь на них не нашлось никакой управы.

Новые главначпупсы, засев в кабинетах и поделив полномочия, начали вести себя как престарелые клиенты дорогого борделя, то есть предаваться всевозможным излишествам. О способности пожилых дядечек в дорогих костюмах выжирать моря вискаря и текилы рассказывают саги. Сейчас «вечно пьяного Ельцина» вспоминают как символ эпохи - вот он, старик, мочащийся на колесо самолета. Но вообще-то это была норма жизни. Например, ни одни переговоры - особенно серьезные - не проходили без бутылки дорогущего коньяка. Люди этой генерации просто не понимали, как можно разговаривать иначе.

Культура потребления у товарищей была чудовищной, а аппетиты - непомерными. Они вывозили с Запада ведрами золотые цацки и кашемировые тряпки, не зная, как это надо носить и что с ними делать. В результате получались классические «мартышка и очки». Они годами ходили в импортных шмотках, предназначенных для молодежи и остромодных в прошлых сезонах. Такие вещи вообще-то выбрасываются или продаются с огромными скидками, но тут мировые модные дома обнаружили в России спрос на отработавшее свое барахло, и лет десять сбывали его за немыслимые деньги. Дядечки гордо ходили в пиджаках от Труссарди или Армани, с неотпоротыми лейблами на рукавах, и думали, что им завидуют.

Это, впрочем, был еще не самый жир. То же касалось автомобилей, драгоценностей et cetera. Люди уже и не знали, чем себя еще потешить. Милицейские начальники делали себе кокарды («крабы») из настоящего золота, военные сажали золотые звезды на погоны. Ходили легенды про шифоновые рясы высокопоставленных деятелей Русской Православной Церкви и их автопарки.

Все это сопровождалось каким-то трогательным инфантилизмом в области общей культуры. Эта генерация могла послушать, конечно, «этакий какой-нибудь ихний рок», но сама крепко уважала Аллу Борисовну Пугачеву. Развратные старцы иногда были даже не прочь спеть хором «Ой, да не вечер», «Мыла Марусенька белые ножки», а то и «День победы».

Набоков как-то заметил: «Аскету снится пир, от которого чревоугодника бы стошнило». Здесь аскеты, сорвавшиеся с цепи, устроили такой пир в натуре.

Тошнило, правда, не их, а страну. Нас всех тошнило.

* * *

Что сейчас? Сейчас на порогах кабинетов стоят новые пожилые. Дядьки в районе полтинника. Чем они отличаются от предыдущей генерации?

Они не развратны. «Пьянцы и танство», голые бабы на столах и кокс ложками постепенно отходят в область преданий. Новое поколение пожилых выбирает здоровый образ жизни: спортзал (без фанатизма и бодибилдинга - пробежечки, бассейн, иногда солярий), сбалансированную диету, регулярный, но не слишком бурный секс (таблеточки и укольчики помогают). Вещи - уже не очень: новые начальники познали им цену, научились пользоваться и наигрались.

С другой стороны, в них больше хладнокровной жестокости. Люди девяностых были существами стихийными, как лешие или там домовые, могли убить, могли и помиловать. Эти не убьют без большой нужды, но и миловать не будут.

Но особенно важным является изменение отношений правящей когорты стариков к молодым людям.

Это настолько важная тема, что тут стоит остановиться и поворотить назад.

* * *

Советские старики относились к молодежи снисходительно. Они понимали, что молодые рано или поздно станут старыми, «никто не уйдет от грелки и кефира». Существовала и своего рода гармония возрастов: молодые были нужны старикам, а старики - молодым. Эта гармония пронизывала общество и отражалась даже на правящей верхушке. Всякий начальник ощущал себя немножко «дедушкой».

Бешеные поросюки девяностых молодежь презирали. У молодых не было денег, они не делали дела. В крайнем случае, они шли в криминал, но в высокие кабинеты их по-прежнему не особо и пускали. Несколько прорвавшихся с боем нахалов погоды не делали. К тому же было непонятно, сколько вообще выдержит этот режим и не придется ли смываться. Старшие товарищи, заготовившие себе запасные аэродромы по всему земшару, с прищуром смотрели на молодых, лезущих из кожи вон - «побегайте, таракашки».

Новейшее поколение стариков молодежь ненавидит и эксплуатирует.

Это тоже можно объяснить. С одной стороны, молодой - это биологический конкурент, он сильнее и здоровее, ему не нужно пить таблетки, чтобы быть о?кей. С другой стороны, именно по этой причине он может много работать, на нем можно воду возить. К тому же молодой глуп и готов трудиться за посулы, за перспективу. Главное - не допускать его до настоящих денег и власти, но выжать, как лимон, ничего ему реально не давая. Гонять, гонять, гонять этих собак, пока они бегают - в тайной надежде, что они износятся быстрее, чем мы…

Тут нужно было бы сказать пару слов про технологию этой эксплуатации, но у нас кончается место и время.

Лучше уделим его тем пожилым людям, у которых богатства и власти нет.

* * *

- Зина, здравствуй. Это Татьяна. Ну Таня, Таня. Ты что, меня не узнала? Треск в трубке какой-то. Давай перезвоню…

…Зина, здравствуй. Да, Таня. Еле дозвонилась, никто не брал трубку. Племянник сказал, номера сменились. Теперь к номеру какой-то код. Мне на трубке набрал, теперь я кнопку нажимаю, она сама все делает. Теперь везде какие-то коды. Не понимаю я. Старая, небось, стала. Что ты, Зина, ты не старая, ты всех нас переживешь. У тебя мама когда умерла? А у меня в сорок семь. Вот видишь…

…Как там у вас? Что? Когда? Кто родился? Внучка? Поздравляю. Ты у нас дважды бабушка. Сейчас ведь детишек-то совсем не рожают. Все им карьера, карьера. Бабы совсем сумасшедшие стали с этой карьерой. Нет, ну что Валька? Валька всегда такой была. Нашла сравнение… Извини, отойду, чайник.

…Чего? Телевизор? Знаешь, Зина, я не смотрю. Не понимаю, чего там показывают. Вроде все нормально, а слова не те. Не понимаю. Племянник смотрит, злится. А я ему - чего ты злишься, ты мне объясни, чего они там. Говорит, «национальный проект» у них какой-то. Ругается, говорит, воруют. Ну сейчас все воруют, жизнь такая наступила…

…Что ты говоришь? Племянник? Что племянник? А чего ему сделается. Работает в каком-то офисе. Он говорит, «офис», «офис». Уходит утром, приходит ночью. Нет, нет, я бы знала. Нет, и девушки тоже нет. Говорит, что у него работа перспективная. Продажи какие-то. Не знаю, что он продает. Я спрашивала, может, можно там что-нибудь взять по дешевке, ну как с предприятия, помнишь? Он говорит, что там ничего нет, какие-то бумажки, говорит, я не пойму. А мне кажется, он сам не очень понимает, какие такие бумажки. Я только боюсь, не посадят ли его. Вон же Ходорковского посадили, вроде тоже за бумажки какие-то… Налоги? Ну я не знаю. Это ты у нас, Зина, политическая. А я даже в партии не была. Сейчас-то, конечно… Что? Зина, тебя совсем не слышно, там треск…

…Зина, я тебе чего звоню-то. Я поздравить. У Иван-Михалыча твоего дата вроде как? У меня в книжке записано. Полтинник? Отмечать будете? Надо бы отметить по-людски, главная дата, пятьдесят…

…Что? Ой… Когда? От чего? Ой, Зинуля, горе-то какое… Зина, не надо плакать, все там будем, ох ты Господи, горе-то какое… Где похоронили-то? Во что обошлось?

…Вот просто мрут и мрут. Недавно Игорь-Степаныч вот тоже… Что? Не знала? Тоже, тоже… Так вот живешь-живешь, а когда помрешь - не знаешь. Такая у нас жизнь, Зинуля. Такая жизнь.

…Ну пока. Не болей. Главное здоровье.

Дмитрий Губин

Я приду плюнуть на ваши могилы

Убить в себе старика

У Эдуарда Лимонова в одной из книг (столь схожих, с моей точки зрения, что лень искать цитату), написанных после того, как он перестал быть беллетристом, есть примечательное описание встреченных им по возвращении в Россию старух. Пресловутых «babushkas».

Лимонов плюет на отечественную традицию почитания старости (на мой взгляд, лицемерную) и описывает российское старческое племя правдиво: как бесполое, беспомощное, скорее завернутое, чем одетое в ветхие шушуны, тащащее куда-то непонятно чем набитые сумки и абсолютно одинаковое в этой своей безликой убогости. Да, все точно.

А главное - Лимонов замечает, что «babushkas» ничуть не изменились с того момента, как он покинул СССР. То есть двадцатилетний срок, долженствующий, по идее, сформировать новое поколение пожилых, де-факто клонировал очередное поколение беспомощных, убогих, нищих особей, которых не за что уважать, ибо уважение есть все же оценка чьего-то поступка и чьего-то труда. Головы в серых платках, «польты» с цигейковыми воротниками, алюминиевые кастрюльки с выпукло-вогнутыми донцами (о господи, молотками они их что ли хреначили?), вечно дымящееся на плите варево из перемороженных белков-углеводов.

Я всегда подозревал, что именно эта вмененная обязанность испытывать уважение к людям, которых уважать не следует («Не смейте забывать учителей!» и прочая назидательность) и формирует преемственность российского стариковства. Несколько лет назад я даже написал про это статью «Какими мы (не) будем» - ее напечатали в «Огоньке», но в названии сняли скобки.

После чего я огреб от народа в ЖЖ (и не только в ЖЖ) по полной программе. Разумеется, меня обвинили в фашизме и геронтофобии. Хотя я черным по белому выстраивал простую логическую цепочку: 1. Старость советского типа следует не уважать, а презирать - просто затем, чтобы не стать со временем таким же, жалующимся на жизнь, видящим во всех воров и стоящим на карачках перед любой властью. 2. О самих стариках следует заботиться, как минимум, материально: опять же, чтобы не стать такими как они, большей частью не заботившиеся ни о ком, легко бросавшие детей на продленки ради своего социалистического производства.

Еще я написал о том мучительном чувстве, которое испытываешь, понимая, что твоя до слез любимая бабушка (тетя, дед) - они вот и есть в социальном плане эти никчемные старики. Так ребенок, бывает, повзрослев, обнаруживает, что его мама и папа не супергерои вселенной, а мелкие вруны и крупные неудачники. И что, убить родителей? Разумеется, убить: в самом себе, не дать в себе этому всему развиться. Как писал Давид Самойлов о случае Светланы Аллилуевой: не отказываясь от родства, не принимать наследства.

Со времени возвращения Лимонова - начало 90-х - сменилась очередная эпоха. И скоро под пенсионную раздачу попадет нынешнее поколение 50-летних девочек и мальчиков, вполне еще себе зажигающих в ночных клубах или на горных склонах, и ни на какую «пензию» близко не рассчитывающих. Но все же это столичные немногие мальчики-девочки. Это не массовый слой тех семидесятилетних дам и господ, что оттягиваются на дискотеках под аккордеон на втором этаже (левый вход) мюнхенской пивной «Хофбройхаус» (а их ровесники там и кельнерами-кельнершами подрабатывают, да) или на первом этаже финского спа «Иматран Кюльпюля». Потому что в Германии или Финляндии дискотека в 70 лет - это масс-маркет, это правило, это толпа, а у нас колбасящиеся 50-летние - это исключение.

В России у меня есть полигон для наблюдений - Вышний Волочок, прелестное (в идеале) и, казалось бы, живое селение в 340 километрах от Москвы, разбросавшее бревенчатые домишки под ивами обочь многочисленных каналов. Сквозь городок проходит трасса Москва-Питер, нашпигованная фурами, как одесская колбаса салом, а потому через Волочок на машине ползешь медленно, наблюдая лица горожан, ничего, кстати, не сделавших, чтобы водитель припарковался и оставил свою копейку ради какой местной утехи.

Так вот: Вышний Волочок, помимо каналов, примечателен тем, что там нет мужчин и женщин. Даже парней и девушек я там как-то не замечал. Там есть дети, которые сразу - ррраз! - прыгают в тетки и мужики, а оттуда уже сразу в старики и старухи. Я не сгущаю, ей-ей: недавно снова проезжал. Коричневые сапоги, плотные рейтузы, мохеровый берет, хозяйственная сумка - это 20-летняя тетка. Даже если бы в сапожках от Диора и с сумкой от Джейн Биркин была, все равно тетка: взгляд такой. Они все там такие, подозрительные, угрюмые. Это в 2007-м, ребята. Производство клонов идет полным ходом.

Я долго не мог понять этот вышневолоцкий феномен - таких лиц нет ни в жлобском Хабаровске, ни в депрессивном Иваново, ни в еще более депрессивном Омске. Но однажды подобрал по пути в Питер попутчиков, и они рассказали, что градообразующее предприятие Волочка - не то милицейская, не то гаишная школа. Она как для других городков обогащение апатитов или камвольное производство. То есть Вышний Волочок производит в качестве основного продукта ментов или жен ментов, или детишек ментов, или обслугу ментов. Понимаете? А мент - это советская ипостась в ее рафинированном виде.

Посмотрите вообще на связь профессии и раннего стариковства. Загляните за двери, куда новое время так и не заползло (время - текучая, но густая, желеобразная субстанция. Если порог высок - не факт, что переползет). Все эти ЖЭКи-ДЭЗы-или-как-их-там-еще. Паспортные столы. ОВИРы. Военкоматы. Эти монументальные тетки с прическами-халами, пальцами-сардельками, эти искренние садистки, не удостаивающие поворотом выи просителя, в которого ты сразу превращаешься из гражданина. В лицах и позах их якобы молодых помощниц читаешь, как они будут выглядеть через 20 лет (да, собственно, они так уже выглядят). Там редкие мужичонки свои реденькие волосенки зачесывают назад (а-ля Лигачев) или набок (а-ля Лукашенко), а неизменно кургузенькие пиджачки и убогенькие галстуки носят по той же причине, по какой закрывают волосами лысины. Там вообще смены поколений нет, там одни мертвые с косами стоят - и тишина.

Когда я писал ту давнюю статью, то был уверен, что для борьбы с ранней старостью достаточно стилистике старости и смерти противопоставить стилистику молодости и жизни.

Не носи «спокойное, скромное», если нравится яркое и броское; не говори «в моем возрасте это поздно», если в твоем возрасте тебе этого хочется; не возводи остепененность в добродетель.

Теперь понимаю, как наивен я был.

Воспроизводство старости - феномен профессиональный. В том смысле, в каком быть русским (советским) - это профессия. Существуют места, массово, клоново, стройными рядами воспроизводящие/ведущие дядек и теток в старушки и старички - и день за днем превращающие, перемалывающие в дядек и теток пока еще вполне молодых людей.

Главная мельница по перемолу - российская госслужба, становящаяся сегодня для молодых примерно тем возвышенным идеалом, каким недавно были мрачные люди на «бэхах» и валютные проститутки. Она все лучше оплачивается, все слаще кормит, все надежнее защищает. Тут, разумеется, наплевать, что слуга государев обычно или мертвец, или кандидат в мертвецы. В частной компании тоже можно умереть, не заметив (немало офисного народца, собственно, и мертво, и даже погребено в ежедневном корпоративе), но можно и выжить, можно, в конце концов, сменить компанию, можно основать свою, можно стать дауншифтером.

Но в госсовке куда ни переходи - всюду одно и то же, а свое государство основать не получится, а в чужое уехать пороха хватит не у всех.

Тут остается только одно: следовать гигиеническим соображениям. Врач заходит в палату к чумному больному - но все же не остается в ней; с государством, коль от него не сбежать, вести себя следует точно так же.

Не иди на госслужбу; беги госслужбы; не слушай лукавого, шепчущего: «Я потом это все отвергну, а пока попробую, посмотрю, как это все изнутри устроено»; вообще сократи контакты с государством до минимума - и тогда появится шанс не просто выжить, но жить.

Потому что из ЖЭКов, из паспортных столов, из коммунальных служб, из милиций, из ГИБДД, из администраций губернаторов и президентов не возвращаются; смерть двумя сроками не ограничивается никогда.

Самый прекрасный чиновник - вечный Акакий Акакиевич. Пол его невнятен, возраст его неизвестен, дело его бессмысленно, а в периоды обострений и беспощадно. Ничтожнейший человечишко, согбенный «dedushka». И жалеть его, как говаривала Ахматова, нечего.

Ну его совсем на фиг, помер и помер, тьфу.

Евгения Долгинова

Не как у людей

Please sit down, babushka

I.

Сначала «по мышам». У Эдуарда Лимонова нет копирайта на babushkas - это русицизм, вошедший в языки в одном ряду с pogrom, sputnik, bortsh etc. Он входит, например, в курс МГУ «Русский для иностранцев» («„Садитесь“ (Sadi:tjes‘) - „please sit down“. To babushkas»), а жюри Роттердамского кинофестиваля наградило режиссера Хржановского «за радикализм в изображении женщин… традиционных русских babushkas», так записано в решении.

Явление, как и слово, непереводимое. Кажется, нигде больше нет подобного женского типажа, сочетающего многослойную бесформенность и невероятную подвижность (предельно разношенная обувь), приютскую кротость и трамвайную склочность, внешнюю беззащитность и бытовое всемогущество. Громоздкая и юркая babushka, этот универсальный коленно-локтевой вездеход, порождена нуждой и климатом - для пробега на морозе, для otchered?и, для слезы в кабинете, для митинга, для грандиозного труда физического выживания, каковой был и остается главным занятием большей части российских стариков. Бабушки носят хлопчатобумажные чулки (не колготки) под шерстяными рейтузами, восемь кофт и двенадцать платков, в авоське у них кефир и небьющиеся яйца, в серванте фото на керамике «Привет из Кисловодска». Отчасти женщина, но совсем не дама. Бюджетная единица, проедатель бесплатных лекарств.

Часто и заслуженно вызывая у сограждан раздражение, они как-то не заслуживали ненависти. Интеллигентское же отношение давно выразила Белла Ахмадулина: «Плоть от плоти сограждан усталых,/ хорошо, что в их длинном строю,/ в магазинах, в кино, на вокзалах/ я последнею в кассу стою -/ позади паренька удалого/ и старухи в пуховом платке,/ слившись с ними, как слово и слово/ на моем и на их языке». Оказалось - не слилось слово, языки не встретились. Babushkas тревожат Дмитрия Губина, напоминая собственную бабушку, нежно любимую, но оказавшуюся, как он запоздало обнаружил, в социальном плане никчемной старухой. Любимая - но никчемная. Никчемная - но любимая. Куда бежать?

Ключевое настроение коллеги Губина - «с усмешкой горькою обманутого внука», а ключевой глагол - «проезжал». «Недавно снова проезжал», - и снова не остановился. «Лишь раз гусар, рукой небрежною облокотясь на бархат алый, скользнул по ней улыбкой нежною», - и этого заоконного знания хватило Радищеву от гламура для очередного публицистического набата. Не опрометчиво ли? Иногда стоит припарковаться и в собственной стране, оглядеться, размять усталые члены. Если бы коллега Губин имел такую привычку, он бы не только вышневолоцких модных нимф обнаружил (они есть, я видела). Было бы ему и другое откровение: в России действительно существуют старики его мечты.

II.

Те самые, которые «колбасятся по миру в кислотных штанах» (да, я хорошо помню статью «Какими мы (не) будем»), зажигают в ночных клубах, отрываются на фестивалях, куролесят на яхтах, пыхают травку в Амстердаме. Имя им не легион, но вполне себе сословие - номенклатура всех мастей и крупный бизнес (понятия, неумолимо стремящиеся к синонимичности), та самая «госслужба», которую автор считает главным хранилищем косности, убожества и генератором раннего старения. Власть стилистически переродилась - и «каким же нужно быть наивным», чтобы этого не замечать.

Нынешняя власть не молода, но моложава; угрюмые свиномордия - в абсолютном меньшинстве. От белых теннисных шорт Ельцина и пахитосок Хакамады - и до барочного сексапила Любови Константиновны Слиски, вбивающей в ковровые дорожки Охотного ряда острый французский каблук, до рельефов монаршего торса на фоне горных рек. Элиты причащаются античному культу телесности, физкультурным идеалам тридцатых годов - быстрее-выше-сильнее, витальнее-брутальнее. Близ Кремля, на Воздвиженке строится фитнес-клуб для депутатов, 70-летний губернатор Россель стал фанатом горных лыж (преоригинальный выбор). Депутаты заксов открывают байкерские клубы, устраивают гонки на внедорожниках, охотятся и рыбачат, справляют именины на горных (чуть не написала «горних») высотах, массово бросают курить. Да и пресловутый Куршавель, если вспомнить, сначала все-таки фристайл со сноубордом, а потом уже листермановские телки.

И жить, и чувствовать - плохо ли? В новостях у нас полный Зощенко: депутату Амурской думы Котелкину Д. «причинили переломы ноги и руки» во время потасовки в ночном клубе Благовещенска. А лучший ночной клуб Новосибирска избирали чиновники мэрии - они подлинные знатоки. Чиновник, застигнутый в казино, не подлежит особому общественному осуждению, - напротив, теперь это называется хождением в народ. «Пацан сам живет и другим не мешает». Теперешняя номенклатура и погибает брутально. Из относительно недавних трагедий: депутат Госдумы Кирилл Рагозин (не путать с Дмитрием) погиб, рассекая лед Выборгского залива на снегоходе «Буран». Катер депутата Александра Веретено на высокой скорости перевернулся на Иртыше, столкнувшись со льдиной. Помощник думца Николая Ольшанского, он же сын, разбился на частной «Сессне», перелетая из Москвы в родной Воронеж.

А эпидемия браков с молодайками, а закрытые вечеринки, а эллинги-яхтинги… Какая уж тут затхлость, - сплошные гедонистические практики, жажда жизни, экстрим с адреналином, вторая (а то и третья) молодость, спасибо тренду. «Госслужба» - самый активный потребитель спортивно-оздоровительно-досуговых услуг (по преимуществу класса luxury), и присутствие в ней - вернейший способ причаститься тому лайф-стайлу, который воспевает Д. Губин. Есть, конечно, и манкирующее меньшинство, но оно погоды не делает.

Возжелает средний пенсионер вкусить «цивильности», на пути встают два ухмыляющихся мурла - дресс-код с фейс-контролем. Мента, чиновника, пожарника и санинспектора привечают в любом злачном месте, - а вдову Андрея Синявского, писательницу Марию Розанову средь бела дня вышвырнули из обычнейшей кофейни на Пушкинской площади - с объяснением «стариков пускать не велено». Думается, дело не только в возрасте, а еще и в том, что в глазах охранников Марья Васильевна - «не дама». В обсуждаемом «Кофетуне» можно встретить любую гопоту, но немолодость плюс недамскость - это чрезмерно. Наверняка была она, как обычно, в платье «кантри» веселого ситца и собственного производства, очки, пучок, ноль косметики, трость в руке - в общем, ни одного видового признака богачки или «интуристки», и посчитали ее за babka, прущуюся не в свои сани, а что она с Парижу - у ней на лице не написано. Владельцы и охранники кафе, наверное, тоже люди передовых взглядов, они тоже считают, что уважать старость за то, что она старость, - жирно будет. Уважение надо заслужить.

III.

Воспроизводство старости - воспроизводство среды, уклада и ресурса. Медленное время в замкнутом пространстве (городок, район), донашиваемые вещи, жизнь почти впроголодь, ограниченный круг общения, отчуждение детей… Но и в некоторой идеальной России babushkas останутся, - пока будут русские, не умеющие «жить для себя» (не умеющие жить вообще), а это порода неистребимая. Дай им возможность пожить «в свое удовольствие» - они ее не возьмут. Русские старики действительно физически гаснут от праздности; для большинства из них пенсия означает переход на другую работу - облегченную профзанятость или домашние труды (заботы о роде и саде), или, как упоминалось выше, труд физического выживания (поиск дешевого масла и хождение по поликлиникам).

Но: Эйфелеву башню посмотреть, завести сердечного дружка, сходить в ресторан - это можно, а вот «колбаситься в клубе» в 70 лет русский пенс может разве что в болезненном припадке публичного одиночества. Ему это чуждо, неорганично и совсем не в кайф. У него другие радости: мемуары и теплица, телевизор и пикейножилетство, балконное созерцание и ПСС А. П. Чехова.

Все не как у людей.

Надо переформатировать.

IV.

Мы знаем, какими мы не хотим быть.

Но не знаем, какими мы будем.

«Смолоду охотою, а под старость перхотою», как сказано у Даля. Мнишь себя насмешливой старухой с пахитосками, окормляющей охотничьими рассказами почтительную правнучатую молодежь, - а очнешься в дурке в мокрых объятиях товарища Альцгеймера. Или загадаешь ближнему «могучую уитменовскую старость», - а встретишься с маразматиком, облученным тремя микроволновками, и он прибьет тебя костылем просто так, без идеи, скучно и совсем неталантливо.

Полномочий у нас, в сущности, немного. Воспитать детей такими, чтобы они не были способны презирать ни советский, ни постсоветский тип старости, потому что старость не может быть презираемой по умолчанию, как не могут быть презираемыми детство или одиночество; чтобы ни в двадцать, ни в сорок они не мучились нашей социальной значимостью или никчемностью и не ставили бы нам оценок, а любили бы и понимали нас просто за то, что мы их любили и понимали. Что-то, может быть, вроде милосердия - без прайс-листа в глазах и без бухгалтерии в сердце.

А на хлесткое обещание проезжантов: «Я приду плюнуть на ваши могилы» - можно ответить только ласково: приходите, пожалуйста.

И плюйте, и харкайте в свое удовольствие. На ваши-то могилы уж точно никто не плюнет.

Потому что никто не придет.

Захар Прилепин

Молодежь к выходу на пенсию готова

Самая реакционная часть общества

Говорят, что старики заедают молодежь, уродуя ее будущее. Скажем, старики старательно голосуют и почти единолично выбирают постылую, прокисшую власть, по законам которой мы живем до следующих выборов; а потом ответственные пенсионеры снова расставляют свои галочки в бюллетенях, обрекая юношество еще на четыре года унылой тоски.

Так говорят. Но все давно иначе.

У нас юношество стремительно впало в старость, а иные из представителей младого поколения еще хуже чем в старость - в старческий маразм.

Всякий студент по определению должен быть «леваком», тем более, в современной России. Однако у нас все наоборот. Консерваторы размножаются уже в школах и университетах, они едва разучились вытирать сопли кулаком и носить колготки под шортами - и сразу же стали тотальными реакционерами.

Они не видели ни советского времени, ни бурных времен либеральных реформ, но презирают и то, и другое. Они уверены, что в России была черная дыра, хаос и голожопый позор. К счастью, теперь олигархи побеждены, а коммунистам не удастся вернуть бараки и ГУЛАГи.

«Мы победим». Кого победим, а? Зачем?

Молодежь в России, наверное, самая реакционная часть общества. Юношество еще ничего не получило, но уже боится все потерять. Еще ничего не знает, но уже хочет всех научить. Все время говорит, что выбирает свое будущее и никому не даст изменить свой выбор, - но кто бы знал это будущее в лицо, кто бы рассказал о нем доступно.

В свое время (год назад) писатель Александр Кабаков выдал нашумевшую статью о том, что настроения молодежи и в Европе, и у нас является самой очевидной опасностью для общества. Левые, националистические, а также беспочвенно агрессивные взгляды юношества создают ситуацию, угрожающую нормальному будущему остальных людей.

«Боюсь», - признался Кабаков, к которому, как ни странно, я отношусь хорошо.

Одно различие: у нас с Кабаковым разная молодежь. С «его» молодежью я знаком; хотел бы, чтоб она стала подавляющим большинством, - но в природе нет и смешного подобия этого большинства. «Его» молодежь - разрозненные единицы; в своем городе я могу пересчитать их по пальцам, в других городах таковых еще меньше: к примеру, в многочисленных провинциях идейно буйной молодежи нет совсем, ей неоткуда произрости. Там почти все спят, не в силах разлепить глаза.

Кабаков старательно передергивает, в попытках придать молодежному экстремизму массовость объединяя редких «молодых идеологов» и мифических «штурмовиков» с… «уголовниками». Но среди людей зрелого возраста уголовников еще больше: давайте людей среднего возраста купно объявим угрозой обществу и останемся спокойно жить средь детей и стариков.

Российская молодежь, в отличие от помянутой европейской (в первую очередь, немецкой и французской), разучилась переживать состояние аффекта. Иррациональные 90-е породили в России крайне рационалистичное молодое поколение. Другой вопрос, что рационализм их пошл и зачастую подл, что он имеет не человеческие, а почти растительные предпосылки; и тем не менее это все-таки рационализм, в самом неприятном, то есть совсем не творческом - изводе.

Любое творчество изначально порождается состоянием аффекта. Или, как написали бы в словаре, душевным волнением, выражающимся в кратковременной, но бурно протекающей психической реакции, во время которой способность контролировать свои действия значительно принижается.

Огромное количество современной молодежи не способно к бурным психическим реакциям, к бесконтрольным празднествам, к запредельной искренности и в конечном счете к массовому творчеству. Разовый футбольный дебош вовсе не отменяет сказанного выше, он, скорее, случайность - мало того, случайность, специально спровоцированная очень взрослыми людьми накануне принятия первого закона об экстремизме.

Основная часть молодежи уже сейчас готова отправиться на пенсию: то есть либо выключить себя из реальных политических и культурных процессов, либо встроиться в них на изначально определенные, скучные роли.

Мое поколение - последний советский призыв, чьи школьные годы пришлись на пионерию и комсомолию, а университетские - на разлад и распад советской империи. Как показало время, в основной своей массе мои сверстники оказались безвольными: в политике, бизнесе или культуре мы явное меньшинство, так уж получилось. Ко всенародному разделу мы не успели, а быть падлотой толком не научились: в итоге жизнь протекла до середины, а мы все в тех же ландшафтах, что и прежде. Что будет с нами дальше, ни черта не ясно.

Поколение, рожденное за время неуемного реформаторства (ну, скажем, начиная с восемьдесят пятого, а то и раньше - по начало девяностых), являет собой во многих наглядных образцах удивительный гибрид старческого безволия и детской, почти не обидной подлости. Эти странные молодые люди ничего не желают менять. Мысль о том, что изменения возможны, вызывает у них либо активную, искреннюю агрессию, либо вялое, почти старческое презрение. Слишком много и часто говорят они о своей свободе: но даже я, бывший пионер и комсомолец, не помню, чтобы мы с такой радостью и страстью ходили строем.

Несмотря на все свои улыбки и пляски, современное юношество лишено глубинного, оптимистического романтизма начисто: они твердо уверены, что мир не изменить, и даже не стоит пытаться. Тот, кто пытается, - дурак, подлец или пасынок олигархов. Если не по нраву столь радикальная формулировка, то можно сформулировать чуть мягче: менять ничего нельзя, потому что иначе может быть хуже.

«Может быть хуже» - это вообще основа, суть и единственный постулат философии современного юношества; они и гомерических глупостей не свершают, и детей не рожают, и ни в п…ду, ни в Красную армию не идут, потому что и там может быть хуже, и сям, и посему давайте «не будем париться».

Ну не будем, да. Еще не надо выходить из себя. Мы пришли сюда быть в себе,блюсти себя в себе, собой в себе любоваться, себя из себя не выпускать.

«Держись!» - часто говорят друг другу современные молодые люди, как будто завтра каждый второй из них уйдет на фронт или может не проснуться, разбитый очередным инсультом. Держаться они пришли, посмотрите на них, держаться и не отпускаться - одной рукой за один поручень, другой - за второй; никто не хочет разжать пальцы, чтоб веселой волной снесло с ног, повозило по полу, перевернуло через голову и жарко ударило о каждый угол.

…Не парятся, не выходят из себя, держатся…

Речь их, и многие повадки их - слишком взрослые, мысли - старческие, поступки - стариковские, немудрые, с дрожью жадных пальцев и неприязненным взглядом исподлобья.

Говорят, что современная индустрия выдавила пожилого человека из информационного пространства: отныне все работает на жадное до зрелищ юношество, а старым людям не на чем взгляд успокоить.

Как бы не так.

Информационное пространство заточено именно под два этих класса. Только старые и юные готовы тратить по несколько часов в день на просмотр российского телевидения. И что замечательно: и молодежь, и пожилые люди смотрят одно и то же, - всю эту малаховщину, кулинарные программы, риалитишоу, прочее, прочее, прочее, равно любопытное всем людям, почти обездвиженным душевно, малоразвитым, преждевременно уставшим.

В современной России так сложились обстоятельства, что у нас, быть может, впервые за многие годы нет разрыва поколений, когда интересы юных непонятны и неприятны самым зрелым. Даже в замороженном, ханжеском, постыдном Советском Союзе такого не было.

Много кто заметил, что разговоры на тему «Что за молодежь пошла!» и «Богатыри теперь не те!» звучат все реже? В усталые семидесятые, в переломные восьмидесятые, в дикие девяностые вскриками на эту тему пестрили страницы прессы, их можно было часто слышать в общественном транспорте. А сегодня этого раздражения нет. И стар стал как млад, и млад остарел; и всякий рад произошедшему.

Они едины, они почти неделимы, они соединяются в одно. Смотрите, смотрите: они сливаются в единое тело.

Это противоречит природе. Смотреть противно.

* ОБРАЗЫ *

Дмитрий Быков

Отцы и дети - римейк

Новые фрагменты старого романа

От автора

Роман Тургенева «Отцы и дети» вошел в историю не только потому, что предъявил российскому читателю принципиально новый для него тип нигилиста, но потому, что зафиксировал саму матрицу, типично российскую схему детско-отеческих отношений. Главная проблема в том, что за двадцать-двадцать пять лет, разделяющих отцов с детьми, русский круг успевает провернуться примерно на четверть, и возникает классическая лермонтовская коллизия: «насмешка горькая обманутого сына над промотавшимся отцом». Вместо того, чтобы продолжать отцово дело, преумножать отцовский капитал и принимать бразды, сын принимается ниспровергать, выяснять отношения, клясться, что у него все будет по-другому, и если в случае с биологическим отцом, что особенно точно зафиксировал Тургенев, есть еще шанс на какое-то кровное родство и вызванную им снисходительность, то с чужим дядькой или с родным дядей все оказывается не в пример жестче.

Конфликт отцов и детей в собственном смысле у Тургенева почти не представлен: Василий Базаров не ссорится с Евгением, Аркадий ладит с Николаем Петровичем. Главная дискуссия разгорается между холеным денди, лишним человеком, истинным сыном своего века Павлом Петровичем и его случайным гостем, студентом из разночинцев, лекарским сыном и крестьянским внуком. Этот конфликт в русской литературе повторяется на каждом историческом переломе и воспроизводится в одних и тех же сущностных чертах с легкой переменой декораций. К сожалению, в настоящей, не пародийной, литературе проблема отцов и детей толком не исследовалась, потому что авторы были крайне пристрастны: в конце пятидесятых - начале шестидесятых сплошь и рядом были правы дети, а с 1965 по 1985 - родители. В 1985 году все смешалось в доме, и вновь конфликт оформился только сегодня, приобретя удивительные новые оттенки.

1960

…В это мгновение в гостиную вошел человек среднего роста, одетый в строгий полувоенный френч. Это был Павел Петрович Кирсанов, бывший заместитель наркома тяжелой промышленности, любимый выдвиженец Кагановича.Теперь, когда кумир и бывший шеф оказался в опале, Кирсанов жил на подмосковной даче, но следил за собой и не опускался. Он все так же чисто брился, опрыскивался шипром и работал по ночам. Собственно, вся работа заключалась в писании мемуаров и разносах, учиняемых садовнику. Садовник посмеивался над сановником и терпел его чудачества. Свет у Кирсанова горел до шести утра. В шесть его смаривал короткий сон, но в девять он, неизменно подтянутый, уже входил на просвеченную солнцем веранду.

Базаров, широко расставив длинные ноги в зауженных брюках, уплетал простоквашу и шумно прихлебывал чай.

- Экий у тебя дядя, - шепнул он Аркадию. - Точно статуя.

- Старой закалки человек, - с улыбкой произнес белобрысый Аркадий, неуловимо похожий на Олега Табакова. - Ты его, брат, не задирай. Он мастодонт.

- Мне-то что, - презрительно пожал плечом Базаров.

- Так-так-так, молодые люди, - прокашлявшись, сухо сказал Кирсанов. - Вы, значит, чей же сынок будете?

- Мой отец - врач, - сдержанно, но с достоинством отвечал Базаров.

- Так-так. Врач. Хорошо. Скажите, а фамилия его как будет?

- Как и моя, Базаров, - сказал Базаров, но голос его предательски дрогнул.

- Да вы не подумайте, я без предрассудков, - успокоил его Кирсанов. - По мне, хоть бы и Вовси. Разобрались, ну и ладно. А он в какой области практикует?

- Во всякой области, - сердясь на этот непредвиденный допрос, буркнул Базаров. - Он сельский врач, там не до специализации.

- Отлично, отлично. А позвольте узнать, сами чем вы занимаетесь?

- Евгений учится со мной на биофаке, - поспешно вставил Аркадий.

- А ты не торопись, с тобой отдельный разговор будет… Ну-с, и как же вы насчет генетики? А? Вейсман-Морган, дрозофила-хромосома… ну?

- У дрозофилы есть хромосомы, - с вызовом сказал Базаров. Ему было стыдно, что он так распространился перед этим сталинистом.

- Так-так. И человек рождается с уже предопределенным характером… так?

- Павел Петрович! - твердо сказал Базаров, со стуком ставя перед собою на стол пустую чашку. - Ну какая вам дрозофила, когда вы еще аза в глаза не видали? Из-за таких, как вы, развитие советской науки задержалось на сто лет. Вы с вашим Лысенко отбросили нас в средневековье. Вам бюхнерово «Стофф унд крафт» читать надо, немцы в этом наши учители. А вы тут про хромосомы расспрашиваете.

- Но позвольте, - изо всех сил сдерживаясь, продолжал Кирсанов. - Как можно отрицать тот главный коммунистический принцип, что рождаются не люди, а организмы? Что человека делает не природа, а коллектив, среда? Труд, наконец? Как же можно игнорировать происхождение семьи, частной собственности и государства?!

- Да ваша семья, частная собственность и государство - это все инструменты угнетения той самой природы, в которую вы не верите, - с вызовом произнес Базаров. - Вы вот тут сидите сложа руки и думаете, что воспитываете подрастающее поколение. А подрастающее поколение в генах своих несет десятилетия страха, и от нас зависит сделать все, чтобы это из хромосом выбить. Понятно вам? Хватит уже тут регулировать науку административно-командным методом и спрашивать всех о национальности! Не прежние времена! - И Базаров, резко отставив стул, встал во весь рост.

- Отлично, - ледяным голосом продолжал Кирсанов. - И с такими убеждениями… в советском вузе… я, разумеется, доведу. Я немедленно доведу и не оставлю. Я сейчас же позвоню.

- Да звоните вы куда хотите, - мгновенным усилием воли вернув себе самообладание, протянул Базаров и, нарочно громко стуча ботинками на толстой подошве, ушел с веранды.

- Аркадий, - строго спросил Кирсанов, апоплексически краснея. - А почему у него такие брюки? Он что… стиляга? Он хиляет по Броду?!

- Не возникай, чувак, - ласково сказал Аркадий, потрепав дядю по френчу, и последовал за другом в сад.

- Я нахожу, что Аркадий стал развязнее, - выдавил Павел Петрович. - Я рад его возвращению. Пойду позвоню проректору.

1975

…В это мгновение в гостиную вошел человек среднего роста, классический дачник в потрепанных брюках и свитере со стоячим воротником. Он держал за гриф поцарапанную во многих местах гитару и почесывал седеющую бороду.

Базаров в безупречном костюме, на котором странно смотрелся комсомольский значок, попивал вечерний чай. Он прихлебывал его осторожно, несколько по-молчалински, но в остальном манеры его были удивительно хозяйскими. Он оглядывал убогую кирсановскую дачку, как будто все это уже было его.

- Это Базаров, дядя, - представил его Аркадий. - Комсорг курса, заместитель командира нашего биофаковского оперотряда. Знаешь, у нас один пьяный дурак выкинул с третьего этажа в общаге стенд с отличниками и с цитатами из документов XXIV съезда, так Евгений его догнал, обличил и исключил!

- Да-да, - рассеянно сказал Павел Петрович, присаживаясь к столу.

- Однако, дядя у тебя, - шепнул Базаров.

- Ой, и не говори. Хэмингуэя на стенку повесил, Аксенова читает, - Аркадий кивнул на стопку старых «Юностей» в шкафу. - В походы ходит с такими же старперами…

- Так-так, - рассеянно повторял Павел Петрович. - А вы, значит, по комсомольской линии?

- По комсомольской, - снисходительно пояснил Базаров.

- Очень интересно. А оперотряд зачем же? Ведь своих же сдавать приходится…

- Не сдавать, - солидно сказал Базаров, - а стаскивать с ложного пути. Сами потом спасибо скажут. И ведь, знаете, не век в комсомоле сидеть. Надо и о партии думать. Социальное происхождение у меня подходящее.

- Какое же у вас происхождение? - живо заинтересовался Кирсанов.

- Мой отец - врач, - пояснил Базаров. - На севере долго работал.

- А! - оживился Кирсанов, - «Коллеги»… Помню, помню! Добровольцем, значит, поехал?

- Распределили, - сурово признался Базаров. - Ну ничего. У нас так не будет. У нас нормально распределяют, если есть общественные нагрузки. А у меня есть общественные нагрузки, - Он сказал это с таким значением, словно предупреждал, что в кармане у него кольт.

- Скажите, - робко начал Кирсанов, - ну а вот совесть - она как? Ведь вы же не можете не видеть, как много сейчас всего… не по совести. Вы ведь, наверное, в магазины ходите. Книжки читаете. Понимаете, что все это жестяное громыхание - оно от бессилия. Зачем же вы пошли в комсорги? Времена ведь не прежние. На веревке никто не тянул.

- Чудак вы, - хохотнул Базаров. - Это же все не всерьез.

- Не всерьез? - вскинул птичью головенку Кирсанов.

- Конечно. Кто же в это верит? Говорим одно, думаем другое, а делаем третье. И всем удобно. А что вы со своей правдой лезете? Правда, если хотите знать, у каждого своя. Моя правда в том, что батя будет на старости лет в нормальной больнице лежать и паек в праздники кушать.

- Но как же принципы? - опешил Кирсанов. - Вы ведь молодой человек. Молодости так свойственно бороться… искать правды…

- Правда, папаша, - смачно сказал Базаров, хлопая его по колену, - в том, чтобы каждый обеспечил сам себя. И не лез в чужие дела. Это вам понятно? А от вашей правды одни неприятности, у нас один такой был, правдивый. В психушке сейчас, аминазином лечится. Больше, говорит, не буду.

- А как же бумажный солдат? - пролепетал Кирсанов. - А как же последний троллейбус? Надежды маленький оркестрик?

- Знаете, - доверительно сообщил Базаров, - мне ближе Кобзон.

И хорошо поставленным сочным басом пропел:

Мне не думать об этом нельзя, И не помнить об этом не вправе я. Это наша с тобою земля, Это наша с тобой биогра-фи-я!

- Нет, - скорбно сказал Кирсанов. - Не наша.

Но Базаров его не слышал. Как все комсорги, он любил попеть и ни на что не обращал внимания, пока не дошел до последнего куплета.

1988

…В это мгновение в гостиную вошел полный человек среднего роста, в безупречном черном костюме. Все в нем выдавало огромную привычку к власти: мягкость, конформизм, уступчивость, за которой, однако, ощущалась внутренняя сталь. Крадучись, он подошел к столу, за которым Аркадий и Базаров пили самогон, в изобилии изготавливаемый Николаем Петровичем Кирсановым из кислых дачных яблок. Горбачевская эпоха располагала к экзотическим напиткам.

- Так-так-так, - ласково сказал Павел Петрович. - А батюшка ваш кто будет?

- Василий Базаров, - неохотно признался Базаров. - А вам что?

- Да ничего, так. Знал я вашего батюшку.

- Это откуда же?

- Да я всех знаю, - усмехнулся Павел Петрович. - Служба такая. Ну-с, а вы, значит, из «Мемориала»?

- Из «Мемориала», - с вызовом ответил Базаров. - Мы расследуем преступления сталинского режима.

- И очень хорошо, - одобрительно кивнул Павел Петрович. - Были перегибы, были… Только вы вот что учтите, молодой человек: государственная безопасность - это ведь не так, чтобы раз, и все. Этого не отменишь. Враги не спят.

- Эта ваша безопасность, - задохнулся от гнева Базаров. - Эта ваша государственная… Она шестьдесят миллионов лучших людей…

- Ну-ну-ну, - успокоительно промурлыкал Кирсанов. - Это завышено, завышено. Много клеветали, знаете. Отдельные ошибки, конечно, были… и волюнтаризм… Но помните, что единственное подразделение, в котором не брали взяток, - это мы. Помните, как говорится: а за ними кагебе - ни другим и ни себе… Юрий Владимирович почти навел порядок, да не случилось. Вы знаете, кстати, что это он Михаила Сергеевича выдвинул?

- Оно и видно, - презрительно скривился Базаров. - Ваш Михаил Сергеевич - шаг вперед, два шага назад. Ельцина задвинул. Зазнался. Михаил Сергеевич годился для начала, а теперь надо место расчистить.

- Да-да-да, - закивал Павел Петрович. - Это вы очень правильно. Почистить придется многое.

- Почистим, - покраснев, сказал Базаров. - Но без вас и не вашими методами. Хватит.

- А вы не торопитесь, не торопитесь, молодой человек, - все так же ласково погрозил пальцем Кирсанов. - Все равно к нам придете, у нас поучитесь. Тут, кроме нас, никто никогда ничего не умел.

- Поэтому тут и не делали ничего, только пытали, - рявкнул Базаров, резко вставая из-за стола. Ему показалось, что у самогона кровавый привкус, - на самом деле он лишь резко прикусил губу.

- Пытали, пытали, - с удовольствием подтвердил Кирсанов. - Потому и приняли страну с крестьянской лошадкой, а оставили с космическими кораблями…

Базаров выскочил в сад, хлопнув дверью. Аркадий ринулся успокаивать пылкого мемориальца.

- Что-то ты, дядя, того, - бросил он Кирсанову на бегу. - Стал развязнее.

- Ничего, ничего, - бормотал Кирсанов. - Все к нам придете, все… А мы примем, примем. Мы люди негордые…

2007

На роскошную веранду бойко вбежал моложавый мужчина лет пятидесяти, среднего роста, в теннисной форме. Он был покрыт ровным загаром, ослепительно улыбался кипенными зубами, и в черных его кудрях еще почти не было седины. Это был бывший младореформатор, а ныне консультант крупного банка Кирсанов, горячий сторонник Союза правых сил.

На веранде пил чай с медом невысокий аккуратный Базаров. При появлении младореформатора он вежливо кивнул, однако посмотрел на него неодобрительно.

- Чайком балуемся? - приветливо спросил Кирсанов. - Аркаш, кого привез?

- Это из «Молодой гвардии», дядя, - робко сказал Аркадий. - Комиссар, Базаров.

- Что-то слышал, - сказал младореформатор. - Фамилия знакомая.

- Вряд ли она вам знакома, - с тихой язвительностью заметил Базаров. - Мой отец - простой врач, из тех, кому вы недоплачивали зарплату.

- Вот те на, - удивился Кирсанов. - Как это я ему недоплачивал? Если хотите, Борис Николаевич как раз мне и поручил нормализовать положение с зарплатами. Именно при мне, когда я работал в правительстве, начались регулярные выплаты шахтерам и пенсионерам…

- Этих выплат было достаточно на один кусок колбасы в месяц, - противным тоненьким голосом, каким хорошо кричать «Пли!», отчеканил Базаров. - Девяностые годы были позором для страны, а вы были символом этого позора. Страна удержалась на краю пропасти.

- А сейчас сделала огромный шаг вперед, - сострил Кирсанов и оглушительно захохотал.

- Смейтесь, смейтесь, - блекло сказал Базаров. - Злопыхательствуйте. Шендеровичи доморощенные. Это такие, как вы, хотят сейчас вернуться во власть и разграбить страну. Это вы вынашиваете планы расчленить Россию и раздать ее поровну Америке и Китаю. Но сейчас, слава Богу, другое время.

- Слушайте, - опешил младореформатор. Он ощутил предательский холод, поднимавшийся по ногам. - Откуда вы такие взялись?

- Ну конечно, - гнусно хихикнул Базаров. - Пока вы жрали фуагру по куршевелям и распродавали страну, здесь успело вырасти непонятное вам поколение. Здесь никогда больше не будет вашей свободы. Здесь теперь наша свобода. И кто не согласен - тот враг. Если у вас так называемые стилистические разногласия, то вы идиот, а если теоретические - негодяй. Выбирайте.

- А другого выбора у меня не осталось? - Другого - не осталось, - веско сказал Базаров.

Он встал и решительно вышел в сад.

- Я нахожу, что Базаров стал развязнее, - ошалело произнес Кирсанов.

- Сам виноват, - прошипел Аркадий, выходя вслед за другом.

Со второго этажа дачи раздался выстрел. Это старый охотник Иван Сергеевич свел счеты с жизнью, поняв, наконец, кто тут лишний человек.

Аркадий Ипполитов

Графиня молчит

Куда делись «бывшие»

Для Петербурга образ старости и старения имеет особый смысл. В то совсем недавнее ленинградское время, когда его лучшие соборы и церкви были закрыты, дворцы превращены в советские учреждения, двуглавых орлов сменили серпы и молоты, витрины некогда роскошных магазинов выставляли напоказ убогость социалистического быта, и во всем чувствовалась заброшенность, облупленность, обветшалость, - затихший обнищавший город не жил прошлым, он сам стал прошлым, невыносимо раздражая официальную идеологию, устремленную в будущее. Для молодежи особый смысл приобрели бесконечные томительные прогулки, с обязательным посещением всегда открытых старых подъездов особняков и доходных домов, еще хранящих остатки былой пышности: ободранные камины и рельефы, витые чугунные решетки на лестницах и лифтах, разбитые витражи. В садиках заброшенных дворов еще виднелись полуруины фонтанов, и Смольный собор внутри был величественен и пуст, как древний Колизей. Среди молодых интеллектуалов процветал особый бизнес - охота на дома, поставленные на капремонт, в которых хозяева, переселенные в новостройки, оставляли старую мебель, не влезающую в малогабаритные квартиры. Все это было похоже на одержимость Германа тайной старой графини. И капремонты, да и весь город, чем-то напоминали сцену из «Пиковой дамы»: «Графиня стала раздеваться перед зеркалом. Откололи с нее чепец, украшенный розами: сняли парик с ее седой и плотно остриженной головы. Булавки дождем сыпались около нее. Желтое платье, шитое серебром, упало к ее распухлым ногам. Герман был свидетелем отвратительных таинств ее туалета».

На капремонтах, среди негодного хлама, иногда попадались модерновые комоды и буфеты, напоминающие о комнатах в огромных коммуналках, где среди множества громоздких вещей ютились уплотненные «бывшие». Чудом спасшиеся от огня буржуек в двадцатые и сороковые, эти махины стоили гораздо меньше польских и югославских стенок, торжествующих в новом купчинском быту, и желание обставиться подобными красотами также было особой формой протеста, как и ненависть к новостройкам. Бегство от времени, интровертный пассеизм стали типичными признаками ленинградского характера и стиля, болезненно стремящегося утвердить себя наследником петербургской традиции, хотя ничего общего с ней, кроме этой болезненности, в надменной апологетике провинциальной заброшенности, определявшей Ленинград, уже не было.

Символом города в то время стал особый персонаж ленинградской жизни: старушка из «бывших», с потертым мехом когда-то роскошного воротника, с правильным петербургским выговором, артикулировано произносящая ДЭ ЭЛЬ ТЭ в ответ на хамский вопрос приезжего, спрашивающего: «Бабуля, как отсюда в ДЛТ попасть?», помнящая утраченные названия улиц, Летний сад под невской водой, голод и холод двух войн и детство с боннами и гувернантками. Внучка внучек пушкинских красавиц, гулявших в тени елизаветинских боскетов, интеллигентная старушка стала музой города в двадцатом веке, в принципе к старушкам относившегося весьма саркастически. Где-то глубоко внутри, в потаенном подвале памяти, у каждого, кто хоть как-то соотносился с культурой, хранится образ такой старушки, обитающей в тесной комнатушке в перенаселенной коммуналке, заставленной предметами убогого советского быта, среди которых странной руиной выглядел екатерининский наборный столик или роскошное ампирное зеркало, или карельской березы кресло-корыто с вычурными грифонами. Это воспоминание стало камертоном ленинградского стиля, проверкой на честность вкуса, ибо гордая и убогая подлинность, звучащая в нем, определяет ценность всего, что может быть создано. Так, в насквозь фальшивых новодельных интерьерах Царского села, к елизаветинскому барокко и екатерининскому неоклассицизму имеющих гораздо меньшее отношение, чем к советскому послевоенному стилю, поражали своей подлинностью остатки Агатовых комнат, - то немногое, что дошло до нас от петербургской роскоши восемнадцатого века.

Один из самых ярких образов питерского НЭПа - это особый род торговок на Покровской площади, описанный Н. Архангельским в его заметке «Петро-нэпо-град». Дамы из общества, сидящие на ящиках или прямо на ковриках, брошенных на асфальт, распродают остатки былой роскоши: севрский фарфор, брюссельские кружева, тонкие вышивки. «Салон на базаре». Между собой они переговариваются по-французски и по-английски, штопанные, но элегантные, затянутые в корсеты и перчатки. Уже в двадцатые годы в этих дамах была величественность, в семидесятые в них появилась героика. В послевоенном Ленинграде именно подобный тип стал олицетворением всего лучшего, что осталось в этом новом городе от сгинувшего в небытие Петербурга, хранителем genius loci. Несмотря на мужей и на любовников, «давно истлевших в могиле», они представляли тип старой девы. В ленинградской культуре, как и в ее музе, была такая же ориентированность на сохранение чистоты и девственности, подразумевающая бесплодие, иногда гораздо более ценное, чем любая плодовитость.

В 1991 году город в очередной раз был переименован. Над уродливым зданием, в семидесятые испортившем панораму Невы, вместо надписи «Ленинград» гордо засияло новое название - «Санкт-Петербург», и весь ленинградский период оказался жирно перечеркнут. В первую очередь пассеизм лишился пафоса противопоставления официальной идеологии. С возвращением старого названия Петербургу все в России, как по команде, заговорили о возрождении русской культуры. Ретроспективизм стал предписанным властью направлением. Когда ретроспекция лишается своей оппозиционности и становится господствующей идеологией, определяющей политику, в том числе и культурную, она превращается в реакционность, в душный и самодовольный деспотизм. Россия уже не раз переживала различные «возрождения», то в формах окостенелого византинизма, то в торжествующем и кровожадном сталинском ампире. Подобные причуды стиля даже нельзя назвать консервативными, так как консерватизм не является искусственным возобновлением традиций, прекративших свое существование, но охраняет существующие в настоящем тенденции прошлого.

Постоянно повторяющийся призыв к возрождению прошлого заставляет задать вопрос: а какое же, собственно говоря, прошлое собираются возрождать? Сегодня, прежде чем говорить о возрождении, хорошо было бы решить, что, собственно, под этим подразумевается, но на этот вопрос никто не отвечает и отвечать не собирается. Так называемое возрождение лишило пассеизм всякого смысла, - о чем можно грустить, когда все возрождается? Старухи никому не нужны, давно снесли свои кресла-корыта в антикварные магазины и исчезли. Новая гламурная муза уселась в их карельскую березу посреди выкупленных и перестроенных коммуналок, преображенных вкусом Architectural Digest. Ее интересуют бывшие звезды, и Рената Литвинова с настойчивой добротой склоняет их к диалогу на экране: «Для кого вам беречь вашу тайну?… Ну!… Если когда-нибудь сердце ваше знало чувство любви, если вы помните ее восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось в груди вашей, то умоляю вас чувствами супруги, любовницы, матери, - всем, что ни есть святого в жизни, - не откажите мне в моей просьбе! - откройте мне вашу тайну! - что вам в ней?… Может быть она сопряжена с ужасным грехом, с пагубою вечного блаженства, с дьявольским договором… Подумайте: вы стары; жить вам уж недолго, я готова взять грех ваш на свою душу. Откройте мне только вашу тайну. Подумайте, что счастье человека находится в ваших руках; что не только я, но дети мои, внуки и правнуки благословят вашу память и будут чтить, как святыню…Старая ведьма! - так я ж заставлю тебя отвечать…»

Но графиня молчит. И тогда молчала, и теперь. И ничто не заставит ее ответить.

Наталья Толстая

Лист ожидания

Юность по-прежнему гогочет, но старость больше не ворчит

В последнее время борьба молодежи и старшего поколения утихла. Мне так показалось. Сужу по личным наблюдениям: тридцать лет езжу на работу на общественном транспорте с тремя пересадками. Ошибка. С недавних пор слово «общественный» не употребляется, теперь это социальный транспорт. Для бюджетников. Недочеловеков.

Раньше, как час пик, так в автобусе перепалка.

- Куда ты, старая, прешь? - Народ на работу едет, и она тут! Сидела бы дома, отдыхала.

- Чего, дед, толкаешься? Куда спешишь? В крематорий?

Старики тоже взрывались. - Я сорок лет на одном предприятии отработал, инвалид первой группы! Освободи место, сукин сын!

- Я блокадница! Ты, дрянь расфуфыренная, еще в пеленки срала, когда я Ленинград защищала.

Нет, былые подвиги не находили отклика, молодое поколение не знало жалости.

- Какая ты блокадница? Все блокадники на Пискаревском кладбище лежат.

- Не фиг было Ленинград защищать. Сдали бы город - мы бы сейчас, как в Германии, жили.

Наверно, те инвалиды и блокадники, кто штурмовал наземный транспорт в перестроечные годы, вымерли или уже не выходят из дома. К тому же питерские трамваи практически ликвидированы, автобусы ходят раз в час. Остались маршрутки да метро. На маршрутках много не наездишься, а в метро старики нынче сидят или стоят тихо, смирно, на места для лиц пожилого возраста не претендуют. Замечаний не делают и ничему не удивляются. Вот в вагон вошел панк с петушиным гребнем - ноль внимания. Вот молодая цыганка катит на доске с колесиками инвалида-десантника. У парня нет ни рук, ни ног, а на груди боевые ордена плюс звезда Героя. Никаких комментариев.

Если незнакомые и вступают в беседу, то это всегда женщины за пятьдесят, и обсуждают они вполголоса мелкие бытовые нужды. Громко говорить в транспорте стало неприлично. Как на Западе.

- Смешно сказать, нигде не могу купить резинку для трусов. Исчезла, прямо беда.

- Я вас научу. Мне тоже подсказали, на работе. Садитесь на электричку на Сестрорецкое направление. В Разливе сидит продавец, парень. Он этими резинками торгует. Моток - двадцать рублей. Возьмете три мотка, отдаст за пятьдесят.

- Вот спасибо! Надо невестке сказать, пусть съездит. Самой тяжело стало.

И опять тишина в вагоне. В Питере от былых времен осталась разве что традиция охотно объяснять, как проехать, как пройти. Не то в Москве… Спросишь где-нибудь на Новослободской: «Вы не знаете…» - «Не знаю!», «Вы не подскажете…» - «Нет!»

Ну что сказать вам, москвичи, на прощанье? А может, это и не москвичи вовсе?

Про очереди в советских магазинах написано много, но тема неисчерпаема. Ведь у многих вся жизнь уместилась в эти семьдесят коммунистических лет.

1975 год. Перед Новым годом в магазинах появлялись не только мандарины, но и другие полезные вещи. Туалетная бумага, например. Давали восемь рулонов в руки (почему не десять, уже не узнать). Продавцы продевали через рулоны бечевку: и неси свою гирлянду домой, хочешь - волоком по земле, хочешь - надень на шею, как папуас. Метет метель, задувает под пальто, но я решила стоять до упора: так хочется принести домой европейскую вещь!

Мимо шел занесенный снегом мужчина.

- За чем стоите? - За туалетной бумагой. - Вот засранцы!

С тех пор прошло тридцать лет, но недоумение осталось. Где логика? Почему засранцы? Казалось бы, наоборот…

Вчера ходила в «О‘ КЕЙ» за киви. По дороге к отделу фруктов тянутся ряды туалетной бумаги: упаковки по две, четыре, шесть, двадцать штук. Россыпью, наконец.

Производство: поселок Сясьстрой Ленинградской области, Венгрия, Франция, Объединенные Арабские Эмираты.

…У меня слабость: с молодости люблю хороший чай. Что значит «хороший чай» в 1980 году? Конечно, индийский, со слоном. Февраль. Чай продают во втором дворе огромного дома на Кировском проспекте. Стоять во дворе еще хуже, чем на улице, холод пробирает до костей. За мной стоит мама с маленькой девочкой. Девочка капризничает и тянет маму домой. Старуха поворачивается к девочке: «Привыкай! Всю жизнь по очередям стоять будешь». Другая старуха, добрая, дернула девочку за рукав: «Не плачь, скоро весна придет». «А что, - спросила я, - весной очередей не будет?» - «Почему не будет? Весной тепло, стоять веселей».

А еще ушедшая эпоха унесла с собой тот трепет, который охватывал советского человека при виде импортных вещей. Как о них мечтали… Я была в восьмом классе, сестра - в десятом, когда к нам стала приходить тетка с сумкой, полной импорта: кофточки, майки, шарфики… Как ее зовут, никто не знал. «Мама, когда спекулянтка придет?» - «Девочки, имейте терпение. Спекулянтка придет завтра вечером».

Звонок. Сердце забилось в груди. Идет! Радость от югославской кофточки в полоску, купленной в 1958 году, была, пожалуй, острее, чем от первого свиданья.

Господи, какими простодушными мы тогда были. Когда сын учился в школе (сейчас это дядька сорока лет), к нам приходил Алексей Васильевич, настройщик. Приходил раз в год, в конце декабря. Настроив пианино, он предъявлял работу - играл Шопена. Алексей Васильевич давным-давно окончил консерваторию, успел до войны посидеть в тюрьме, потом пять лет воевал, был ранен и теперь с женой и дочкой мирно живет у черта на рогах, но в своей, однокомнатной квартире.

Каждый раз я дарила моему настройщику что-нибудь к Новому году. Он, как и все, любил заграничное. В тот год ничего заграничного у меня не было, кроме целлофанового мешка для жарки куриц. Пачку таких мешков я получила в подарок от одного шведского туриста и девять штук успела израсходовать, остался один. Делаете так: берете мешок (он прозрачный), суете туда курицу, завязываете мешок специальной жаропрочной тесемкой, делаете в мешке дырочку и кладете в духовку дыркой вверх. Через полтора часа чудесный запах разливается по квартире. Квартиросъемщики бросают все дела и кидаются на кухню. Ножницами разрезаете мешок и выбрасываете его. Кушать подано.

Я вручила Алексею Васильевичу импортный сувенир и объяснила технологию приготовления: проще пареной репы. Старый настройщик присел к столу, аккуратно все законспектировал и ушел.

Прошел год. Опять настало время настраивать пианино. Я не смогла удержаться и спросила, понравилась ли Алексею Васильевичу курица в мешке. Он смутился. «Ничего не получилось. Я сделал все, как вы велели: завязал мешок тесемкой, проделал дырочку и положил в духовку, на средний огонь. Скоро курантам бить, а никакого запаха нет. Сидим, ждем…Жена говорит: „Может, надо было туда курицу положить?“ Я ей отвечаю: „Это же шведская вещь! Понимаешь? Курица там сама появится. Помнишь, нам достали польский грибной суп? На вид порошок, а начнешь варить - грибы откуда-то берутся. Подождем еще“». Так они и просидели перед духовкой - старые, образованные люди, любящие домашнее музицирование и свято верящие в западный прогресс.

…Пришлось мне на днях простоять в очереди шесть часов. В аптеке, за бесплатным и очень дорогим лекарством.

Очередь начинается на улице, затем, по стеночке, поднимается на второй этаж. Там, на площадке, стоит пять стульев, шестой сломан. Через три часа подошла и моя очередь посидеть на стуле, отдохнуть. Потом перемещаешься в аптечный зал, где опять стоишь час-полтора. За эти шесть часов никто не упомянул имя министра Зурабова или его сменщицы, никто не пожаловался на маленькую пенсию или на пьющего сына. Гробовая тишина: или сил нет, или и так все ясно.

Наконец я подошла к окну «Льготники». Мое лекарство закончилось. Одно утешение: поставили на «лист ожидания». Спускаясь по лестнице, я думала: какое поэтическое название - «лист ожидания»! Так можно назвать книгу стихов или повесть о поздней любви.

Людмила Сырникова

Ненавистная молодость

Не быть энергичным

При капитализме сначала поутихли, а после и вовсе пропали общественно-политические дискуссии в автобусе, троллейбусе, трамвае и метро. Даже пенсионеры демонстрируют вполне кальвинистскую замкнутость. Видать, привыкли, адаптировались к логике исторического развития. Невидимо склоняясь и хладея, мы близимся к началу своему. Если и возникнет какой-то разговор, то по старой памяти: в душе зажила уже старая рана, но нет-нет дает о себе знать, как осколочное ранение в плохую погоду. Вот наблюдение из относительно свежих. В московском маршрутном такси две бабушки рвали друг у друга из рук газету с изображением уже совершенно седого и благодушно расплывшегося Горбачева М. С. На лицах гражданок читалось явственное желание плюнуть в ненавистные очки.

- А помните, когда женушка его, Раиска-то Максимовна, посоветовала людям сапоги носить резиновые, если кожаных в продаже нет?! - кричала одна пенсионерка.

- А сама в мехах стояла, в мехах! - доказывала, что помнит, вторая.

Вышли они вместе и двинулись по направлению к магазину «Перекресток», потому что «там нет очередей».

В 1991 году, после судьбоносного, сделанного по Центральному телевидению заявления Горбачева об отставке, газета «Известия Советов народных депутатов СССР» вышла с полосным прощальным приветом; синтаксически неуклюжий заголовок светился печальной грустью: «Он приходил. Это важнее того, что он уходит». Но то был заголовок, сочиненный для межрегиональных депутатов и либеральной интеллигенции, народ с таким заголовком согласиться не мог. Ненависть к Горбачеву возникала не вдруг, постепенно: антиалкогольная кампания, пустые прилавки, жена. Сначала никакой ненависти не было вообще. В 1985-м мудрый, смекалистый народ наш прицокивал языком: «Он молодой, энергичный». Произносилось это с робкой, как стариковское дыхание, надеждой: быстро устающее от любой власти общество понимало, что ему нужен молодой и энергичный руководитель, но не вполне понимало, зачем. До сих пор образ молодого энергичного руководителя остается холодным идеалом, страшным и прекрасным одновременно, туманным, зыбким, одиноким, недосягаемым.

Но более всего - загадочным. Потому что молодость и энергия ненавидимы, как ненавидима моль, заползающая в пуховый платок. Попробуйте проехаться в общественном транспорте, вообразив себе, что эта поездка - небольшая экскурсия. Посмотрите налево. Вот старуха с клюкой, интересная разве что Проппу, требует, чтобы какой-то парень уступил ей место, шипит, обобщает. Частное пространство, в России никогда не являвшееся ценностью, завоевывается всегда силой, и априорная сила молодости, победительницы в этой неравной борьбе, ненавидима старухой. Но ей мало суковатой палки, ей нужен молодой энергичный руководитель, чтоб за шкирку отодрал невоспитанного наглеца от скамьи, а потом улыбнулся и широко раскрытой ладонью вежливо, с почтением указал на нагретое место: «Бабушка, садитесь». Посмотрите направо. Пенсионер с газетой злобно нахохлился при виде гражданина средних лет, нахохлился, но молчит, потому что «будешь выступать - по роже получишь», а пенсионер не хочет по роже, он хочет, чтобы молодой энергичный руководитель как-нибудь отомстил гражданину средних лет за стариковский страх, за то, что написано в газете, и еще за что-нибудь. А вот прямо у выхода из вагона - привычная мизансцена: дородная пожилая дама в кожаном плаще, с бабеттой на голове, толкнула торопящуюся к выходу девушку, та, споткнувшись, вылетела на перрон, устояла, но испугалась, двери закрылись, вагон покачнулся, готовый через секунду тронуться. Дама расправила плечи, тронула рукою бабетту. Победа добыта, но это тактическая победа. А в принципе, конечно, молодой энергичный руководитель нужен, чтоб такие вот не зарывались, а то волосы распушила и пошла, быдло! Cтарики инфантильны. Они зовут молодого, энергичного руководителя не просто так. Будто чеховский Коврин, зовут они свою молодость, смелость, радость, зовут жизнь, которая была так прекрасна.

Впрочем, эти бытовые зарисовки банальны. Куда интересней жизненные истории. Был у меня один приятель. Работал в академическом институте техническим секретарем диссертационного совета. Писал кандидатскую диссертацию «Русское стихосложение XXI века». Ему было двадцать три года. Все его служебное окружение состояло из шестидесятилетних особ. То были интеллигентные женщины, кутавшиеся в шали и пуховые платки. Иногда они говорили: «Мы же все-таки богема!» Говорилось это в пустоту, в пространство, относилось, как правило, к какому-нибудь замечанию, некстати прозвучавшему минут пять назад: например, молодая лаборантка, заглянувшая на секундочку, могла пересказать содержание вчерашней серии телефильма. Научные работники провожали ее молчанием, а через некоторое время следовала самоидентификация. Двадцать лет назад со сходной брезгливостью встречали они известие о выброшенных в продажу румынских сапогах. Но тогда приятелю моему было три года, ничегошеньки он не помнит, правда, маменька сказывала, как за сапогами румынскими стояла, но все больше за детским питанием для него, черноглазого. И сегодня довольна она: вон, какой вырос, без пяти минут кандидат наук, делает настоящую карьеру. Впрочем, не одна маменька довольна: коллежанки пожилые с ним накоротке, едва ли не сыном-внуком считают, а принимая букеты Восьмого марта, глазами блестят, растроганные. Комфортно было знакомому моему на рабочем месте. И приятно. Написавши диссертацию, добрался он до защиты. Ни одного черного шара, кто-то даже в ВАК позвонить хотел, академику одному, которому достаточно было два слова сказать - и беспрепятственно, как по маслу бы все в ВАКе прошло. Но решено было не звонить, а на банкет академика позвать, это куда приятнее, да и современнее как-то, все деловые переговоры, даже молчаливые, ведутся теперь за едой. Академик пришел, отфыркивался, потирал руки, глядя на нарезочку, поправлял галстук с толстым, величиной с диетическое яйцо, узлом. А спустя некоторое время случилась вот что. Двадцатитрехлетний диссертант то ли выпил лишнего, то ли от успехов испытал головокружение, но, произнося тост, заявил: «Спасибо вам всем за то, что теперь осуществится моя долгожданная мечта: я займу достойное место на кафедре!»

- Хых! - то ли кашлянул, то ли поперхнулся академик. Потом все немного помолчали и поели нарезки. Что-то распространилось в воздухе - липкое, неприятное. Пышноволосая дама, автор докторской диссертации «Образ человека труда в драматургии 70-х», поправила шаль и замкнулась в себе, она будто не слышала разговора за столом, да и сам разговор вскоре стал спотыкаться и замер. А в понедельник бодрый ученый секретарь, решительный человек на пружинящих ногах, вызвал виновника торжества к себе в кабинет и сказал:

- Вы, вероятно, еще очень молоды и не понимаете, что для того, чтобы служить науке, человеку необходим опыт. Все поднимаются по лестнице пешком, а вы хотите сесть в лифт.

Диссертация моего приятеля была остановлена в Высшей аттестационной комиссии. Молодой энергичный руководитель сделал свое дело.

Говорят, вскоре его, ученого секретаря, пригласили в Казахстан - прочесть лекцию в каком-то славянском университете или лицее. Он с радостью отправился в Алматы, в аэропорт пришла машина, не новая, но все же иномарка, лекция имела успех, ученый секретарь даже несколько театрально закончил ее фразой на казахском, которая означала: «Спасибо!», а после был обед. Да еще какой. Баранина, говядина, снова баранина, опять говядина, манты, лагман, каурдак, бешбармак, водка, водка, водка, слова о культурных связях и дружбе народов. Общение быстро становилось неформальным. И ученый секретарь решился произнести еще один тост. Встал и сказал громко:

- Хорошо у вас на Востоке! У вас старших принято уважать!!!

Казахи гостеприимно заулыбались.

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Один против мирового сионизма

В гостях у Ивана Шевцова, создателя «Тли»

I.

В советских литературных энциклопедиях о нем писали не на букву «Ш» (Шевцов), а на букву «П» (пасквиль), потому что членом Союза писателей он стал только на шестидесятом году жизни, после девяти напечатанных романов. Самый известный - «Тля» был опубликован лишь однажды, в издательстве «Советская Россия» (в 2003 году вышло второе издание) и почитался за эталонный пасквиль.

Книга о борьбе русских художников-реалистов с евреями-формалистами была написана в 1949 году, в разгар борьбы с космополитизмом, но, очевидно, будучи даже для тех времен слишком жесткой, вышла только пятнадцать лет спустя.

- «Тля» - это мой первый роман, - рассказывает Шевцов. - Его должны были выпустить сразу же, в сорок девятом, я уже подписал договор и с издательством «Молодая гвардия», и с журналом «Нева», получил авансы и там, и там, но неожиданно поменялась идеологическая обстановка, и мне пришлось положить рукопись в стол. Там она и лежала до самого шестьдесят третьего года.

Через несколько часов после знаменитого хрущевского «пидарасы!» Шевцову позвонил его друг скульптор Евгений Вучетич: «Приезжай! Тут такое происходит!» Шевцов поехал к другу. Вучетич часто вызванивал его по самым разным вопросам: мог, например, среди ночи потребовать срочно приехать, чтобы посмотреть свежим взглядом на очередную работу. Но здесь был другой случай: в мастерской скульптора собрались художники, воодушевленные поведением первого секретаря ЦК. Они тоже не любили абстракционистов, и у них в тот день был праздник.

- Вучетич сказал мне: Ваня, у тебя же была рукопись на эту тему. Давай срочно ее издавать! Я вернулся домой, сдул пыль с «Тли» и повез ее в «Советскую Россию». Там был новый директор - работник ЦК, очень хороший человек. Он подписал со мной договор, и книга тут же, в пожарном порядке, ушла в печать.

В первые дни после выхода романа в центральной печати вышло 14 разгромных рецензий на «Тлю». Шевцов был уволен из журнала «Москва», в котором занимал должность заместителя главного редактора, новой работы не нашел, издательства разорвали уже подписанные договоры. После «Тли» карьера успешного советского журналиста Шевцова закончилась. В 44 года он остался военным пенсионером с 84 рублями пенсии и без каких бы то ни было перспектив в жизни.

II.

Началась же карьера, когда Шевцову было 15 лет. В городе Шклове комсомолец Ваня Шевцов писал для местной газеты «Проминь коммунизма» небольшие заметки. Заметки редакции нравились, и однажды Ваня получил из редакции письмо с предложением стать литсотрудником «Проминя».

- Я как раз только что закончил семилетку, было лето, и я прямо босиком пришел в редакцию. Газета была белорусская, а редакция у нее - полностью еврейская. Редактор на меня так брезгливо смотрит и говорит: «Молодой человек, это мы не вам письмо писали, а вашему отцу». Я отвечаю: «Нет у меня отца, умер, когда мне год был». Похмыкали, но на работу взяли, хотя я честно предупредил, что смогу работать только до сентября, а потом поеду в Оршу поступать в техникум. И, действительно, уехал, проучился в техникуме два года, а потом произошел скандал.

В общежитии техникума стояли солдатские деревянные кровати, в кроватях гнездились кровожадные клопы. Однажды ночью Ваню укусил клоп, юноша вскочил, попытался клопа поймать, но насекомое убежало вверх по стене. Иван встал на кровати ногами, потянулся за клопом - кровать не выдержала и начала разваливаться. Чтобы не упасть, Иван ухватился за стену, а на стене висел портрет Карла Маркса. Иван упал на пол с половинкой портрета в руках. На следующий день однокашник Шевцова, некто Макович, сообщил о происшествии в записке директору техникума.

- Он писал, что я порвал портрет из антисемитских побуждений и что я однажды обозвал его, Маковича, жидом. Называл я его жидом или нет, я не помню, но портрет-то я точно случайно порвал. Но меня за это отчислили.

У Шевцова был друг, фамилия друга была Ежов. Именно Ежов предложил Ивану поехать в Минск искать правду. Поехали вместе. Пошли в республиканский Наркомпрос, секретарша наркома спросила Ежова, не родственник ли он Николаю Ивановичу («Разве это имеет значение?» - важно ответил Ежов) и попросила подождать. Пока ждали, бродили по коридорам дома правительства БССР. В том же здании несколько кабинетов занимала редакция республиканской газеты «Звязда», зашли и туда. Там разговор о родственниках повторился практически дословно, и редактор сказал, что тема несправедливого наказания «Звязду» занимает давно, и газета готова немедленно отправить в Оршу своего корреспондента, который разберется и напишет все как есть. Действительно, через два дня в «Звязде» вышла статья «Как понимают бдительность в Орше», а Шевцов приказом наркома просвещения БССР был восстановлен в техникуме.

- Но возвращаться туда я уже не захотел, - рассказывает Шевцов. - Хотелось служить родной стране, и я поехал в Саратов поступать в бронетанковое училище.

На собеседовании перед экзаменами капитан-очкарик, рассматривая щуплого юношу, задумчиво произнес: «Танк - тяжелая штука. Одни гусеницы чего стоят. А вы такой слабенький». Шевцов парировал: «Суворов тоже был не богатырь. Вы бы и его не приняли?» - «Наверное, не принял бы», - согласился офицер и вдруг спросил: «А почему бы вам не поступить в пограничное училище? Это недалеко отсюда».

- А я просто не знал, что в Саратове учат на пограничников. Знал бы - не задумываясь пошел.

III.

В погранучилище Шевцов учился два года. Не доучился, потому что на третьем курсе ему, как и еще нескольким десяткам отличников, досрочно присвоили лейтенантское звание и отправили воевать с Финляндией. На финском фронте лейтенант Шевцов провел всю войну, а 13 апреля 1940 года, когда Финляндия и СССР заключили мирный договор, Ивана назначили начальником погранзаставы на Карельском перешейке - в том самом городе Териоки, в котором Отто Куусинен несколькими месяцами раньше провозгласил Финляндию народной республикой. Прослужил там два месяца, потом перевели на Днестр - на старую советско-румынскую границу (нынешняя граница Молдовы и Приднестровья). Это было накануне предъявления Советским Союзом ультиматума Румынии о передаче Бессарабии. Вместе с 79-м погранотрядом Шевцов форсировал Днестр и вышел к Дунаю. Там и остался - на берегу Дуная была создана новая погранзастава, начальником которой сделали Шевцова.

В апреле 1941 года лейтенант Шевцов оказался под арестом. Случилось это так: он проводил учебно-боевую тревогу и забыл предупредить о ней соседние заставы. Когда на заставе Шевцова началась стрельба (никто же не знал, что стреляют холостыми), все решили, что началась война, по тревоге были подняты стоявшая на границе Чапаевская дивизия, а также Дунайская флотилия и 20 погранзастав. Начальник погранотряда присудил Шевцову за такое хулиганство 5 суток домашнего ареста, но поскольку Шевцов и жил на заставе, то командовать своими бойцами он не перестал даже арестованным. А поскольку инцидент с учебной тревогой вскрыл недостатки в согласованности действий разных родов войск, то после ареста Шевцова назначили заместителем начальника местной комендатуры по боевой подготовке. В подчинении 20-летнего офицера оказалась уже не одна застава, а целых пять.

На одной из них он и встретил 22 июня 1941 года. Первую атаку немцев пограничники Шевцова отбили. Двое немецких солдат были убиты и сброшены в Дунай, с нашей стороны жертв не было.

Продержались неделю - не Брестская крепость, конечно, но все равно достойно. Потом вместе с остальными частями отступали до Тулы, потом - четыре года в действующей армии, в разведке. Шевцов был готов рассказывать про войну, но я перебил, потому что про литературу в его случае интереснее.

IV.

Как уже было сказано, газетчиком Шевцов был еще в ранней юности. Во время войны писал очерки для фронтовых газет, а через несколько месяцев после Победы написал письмо в «Красную звезду».

- Захотелось высказаться о «неприкасаемых» в советской литературе, прежде всего - о Суркове и об Эренбурге, которые, как я считал и считаю, занимали в обществе положение гораздо более высокое, чем позволяли их литературные заслуги.

Письмо опубликовали, а подполковника Шевцова пригласили в Москву - работать в «Красной звезде». В 1948 году он стал спецкором главной военной газеты, одним из четырех. Работал до 1951 года.

- А потом меня вызвали в ЦК партии и говорят: «Нам не хватает журналистов-международников, и есть мнение, что вы справитесь с этой работой». Я говорю: «Нет, спасибо, я хочу до полковника дослужиться, чтобы у меня нормальная пенсия была». Мне говорят: «Понятно», - и через два дня в редакцию приходит бумага: рекомендовать подполковника Шевцова собкором «Известий» в Софии с сохранением в рядах Вооруженных сил СССР. Подписано: Сталин, Маленков, Суслов.

Шевцов проработал в Болгарии пять лет. Писал не только о стране пребывания, но и обо всех балканских делах: о Греции, об Албании и, конечно, о Югославии, которая к тому времени уже стала примерно тем же, чем для нынешней России являются Грузия и Эстония вместе взятые.

- Мне звонят из «Известий» и говорят: «Слушай, Шевцов, ты каждый день по триста строк передаешь. Молодец, что стараешься, но мы не можем делать вид, что Балканы - это центр мира. Если хочется много писать, пиши в другие газеты и журналы, мы не против». И я писал: и в «Огонек», и в «Октябрь», и еще куда-то. Тогда же полковника мне дали.

Когда Хрущев помирился с Тито, софийский корпункт «Известий» был просто ликвидирован; впрочем, вряд ли полковник Шевцов, останься он на Балканах, смог бы писать о титовской Югославии хвалебные статьи.

Вернуться в «Красную звезду» он не смог - спецкоровская ставка была уже занята. Позвали в газету «Советский флот» заместителем главного редактора. Это была генеральская должность, но Шевцов сказал, что редактор из него никакой, и он хочет быть только спецкором. В маленькой военно-морской газете бывший спецкор «Красной звезды» и международник «Известий» сразу же стал самым уважаемым сотрудником, но вскоре закрыли и «Советский флот». Шевцова снова вызвали в ЦК и предложили новую работу.

- Мне сказали: «Редколлегия журнала „Москва“ не справилась с обязанностями, мы их всех разогнали к чертовой матери и вот вам, товарищ Шевцов, партийное задание - рекомендуем вас на должность заместителя главного редактора». Я не очень хотел туда идти, считал себя газетчиком, но Союз писателей сразу давал своим сотрудникам квартиры, а мне было уже сорок лет, и мы с женой жили в ее комнате в коммуналке. Согласился.

V.

Военная пресса в конце пятидесятых - это все-таки была периферия. Толстые литературные журналы - мейнстрим. Неудивительно, что в первые же месяцы после нового назначения Шевцов оказался в центре серьезного скандала. Все началось, впрочем, с Вучетича.

- Однажды мы сидели у него в мастерской, и он мне говорит: слушай, Иван, что происходит? Мы, реалисты, чувствуем себя ненужными. Отовсюду прет формализм, еврейское засилье. Давай напишем письмо коллективное в ЦК партии. Ты напишешь, я подпишу, еще кто-нибудь подпишет - товарищи в ЦК озаботятся. Я написал письмо, принес его Вучетичу, он оставил его в мастерской на столе. И с этого стола его и утащил помощник Вучетича Шейман, такой ужасный прохиндей. Отнес своему другу в «Известия», тот отдал Аджубею, Аджубей отнес в ЦК Поспелову, у которого настоящая фамилия была - Фойгельсон.

Петр Поспелов был кандидатом в члены президиума ЦК, его непосредственной начальницей была Екатерина Фурцева, член президиума. К ней и вызвали Ивана Шевцова.

- Вызвали не только меня, но и Софронова, Кочетова, Грибачева (Анатолий Софронов, Всеволод Кочетов и Николай Грибачев - советские писатели-охранители, главные редакторы «Огонька», «Октября» и «Советского Союза» соответственно - О.К.) - мы не пересекались, с каждым разговаривали отдельно. Аджубей почему-то решил, что за письмом стоят они, хотя они даже подписывать его отказались, потому что боялись за свои журналы. И вот я захожу в кабинет к Фурцевой, там сидит Поспелов, весь красный. Екатерина Алексеевна стала меня расспрашивать про «Москву», про писательские дела, Поспелов не выдержал и перебивает: «Надо переходить к главному. Что за письмо в ЦК вы написали?» Я отвечаю: «Разве я посылал в ЦК какое-нибудь письмо?» Поспелову ответить нечего, и он начинает: «Вот, вы хотите поссорить партию с народом». Я собрался спросить, с каким именно народом, но тут Фурцева вмешалась: все нормально, работайте. Встреча окончена.

VI.

Настоящий покровитель в ЦК у Шевцова появился, впрочем, именно после «Тли»: как раз тогда, когда писателя отовсюду уволили и его имя шесть лет ни разу не упоминалось в печати. Покровителя звали Дмитрий Полянский - тогда он был членом Политбюро ЦК КПСС.

- Да не покровитель, просто друг. Он сам позвонил мне после разгромных рецензий на «Тлю», пригласил к себе в Кремль (он был первым заместителем Председателя Совета министров, и кабинет у него был в Кремле). Я приехал, он обнял меня и говорит: «Великолепный роман вы написали». Подружились мы. Я стал бывать у него в Кремле дважды в неделю - просто разговаривали, спорили. Он говорит мне: «Только в одном ты, Иван, неправ. Тля - она и есть тля. Партия дунет на нее, и она рассыплется». А я ему отвечаю: «Э, нет, брат. Это они первыми дунут, и вы рассыплетесь, а не они». Потом Брежнев (не в последнюю очередь из-за дружбы со мной) Полянского вначале перевел в министры сельского хозяйства, затем отправил послом в Японию, а после в Норвегию, а потом и вовсе - на пенсию в шестьдесят с чем-то лет. Встретились мы, когда он из Осло вернулся, и говорит мне Полянский: «Ну что, Иван, прав ты был: тля победила».

Даже будучи членом Политбюро, Полянский был не настолько влиятелен, чтобы оградить своего друга Шевцова от свалившихся на него после «Тли» проблем. Единственное, чем он помог - договориться с Воениздатом и «Московским рабочим» о публикации двух новых романов Шевцова (это 1970 год - через шесть лет после «Тли»). В Воениздате в набор ушли «Любовь и ненависть», история об офицереподводнике, конфликтующем с интеллигентами-космополитами, в «Мосрабе» - «Во имя отца и сына», семейная сага о династии литейщиков с металлургического завода (фраза «Каждому светят свои звезды» - о шестиконечных снежинках, разделявших стихотворения в журнале «Юность», - из этого романа). Обе публикации готовились в почти конспиративной обстановке.

- Я упросил директора Воениздата Александра Ивановича Копытина задержать сдачу «Любви и ненависти» в типографию, чтобы роман вышел день в день с «Отцом и сыном». Он ворчал по поводу того, что издательство терпит убытки, но я объяснил, что для меня это очень важно, ведь если один роман выйдет раньше, то поднимется шум, и второму выйти мои доброжелатели просто не дадут.

«Любовь и ненависть» Шевцов вначале хотел отдать в «Октябрь» Всеволоду Кочетову, но тот сказал ему: «Понимаешь, если роман выйдет в журнале, издательства его уже не возьмут, так что решай сам». Шевцов при этом уверен, что все дело было в романе самого Кочетова «Чего же ты хочешь?», который по тематике был близок «Любви и ненависти» и мог отвлечь читателей от кочетовского произведения.

- С Кочетовым у меня были хорошие отношения, но дружбы не было. Да и откуда ей взяться - ведь у него жена была еврейка.

VII.

Заявлениям и рекомендациям о приеме Ивана Шевцова в Союз писателей нет счета, но каждый раз московская организация СП СССР отказывала романисту в приеме: вначале Валентин Катаев поставил ультиматум - мол, если примут Шевцова, из Союза выйду я, потом то же повторил Александр Борщаговский, потом - знаменитый правдист Юрий Жуков.

- На очередном собрании Жуков говорит: Шевцова принимать нельзя, он Анну Самойловну Берзер (известный в те годы литературный критик и редактор - О.К.) из «Москвы» уволил за то, что она еврейка. Я возмутился: Что значит: за то, что она еврейка? За то, что не работала ни хрена, не умела просто. Уволил. А потом Твардовский взял ее в «Новый мир» секретаршей, поставил ее подпись под двумя статьями, и ее за эти статьи приняли в Союз. А меня за девять романов не приняли!

В 1974 году по ВВС в выпуске новостей передали: «Писатель-антисемит Шевцов строит под Москвой Анти-Переделкино». Действительно, в начале семидесятых на гонорары, полученные после двух последних романов, Шевцов построил дачу под Загорском (нынешний Сергиев Посад) в поселке Семхоз, за ним потянулись его друзья-писатели: Анатолий Иванов, Петр Проскурин, Ефим Пермитин, Аркадий Первенцев и другие. Получилось действительно что-то вроде патриотического Переделкина. Председателем кооператива избрали Шевцова - единственного из дачников, у кого не было писательского членского билета.

О Петре Проскурине, авторе «Судьбы», Шевцов говорит с особенным уважением (но и с сочувствием).

- Он был очень хороший человек. Но у него была жена еврейка, и она постоянно с ним всюду ходила, ни на минуту не оставляла одного. Только за месяц до смерти он позвонил мне, сказал: «Хочу прийти к тебе один, без жены». И так мы с ним хорошо поговорили, очень откровенно, обо всем. Хороший был человек.

VIII.

Антисемитом себя Иван Шевцов не считает (и, наверное, прав: у настоящего антисемита, как известно, обязательно есть друзья-евреи, которыми он гордится, а у Шевцова друзей-евреев нет и никогда не было; он даже с Вучетичем поссорился, когда узнал, что у него мать еврейка) и, по советской традиции, называет себя борцом с сионизмом. Я спросил, почему так парадоксально вышло - официальная советская идеология относилась к сионизму как, может быть, к главной враждебной идеологии, при этом самый последовательный антисионист СССР был чуть ли не диссидентом, отличаясь от обычных диссидентов только тем, что на его стороне не было мирового общественного мнения, дипломатов, журналистов, радиоголосов. Может быть, Шевцов не понял моего вопроса, но ответил он так:

- Я не был врагом советской власти. Я и в ЦК ходил - как коммунист. Например, когда Миша Алексеев бл…данул и напечатал в «Москве» (Михаил Алексеев был главным редактором журнала «Москва» в 1971-1988 годах, - О.К.) стихотворение Липкина «Союз И», в котором писал, что евреи для человечества - то же самое, что союз «и» для языка, я пришел в идеологический отдел и пожаловался на Мишу. Разве диссидент пойдет жаловаться в ЦК?

История прозвучала странно: мнеказалось, что Алексеев был хоть и меньшим, чем Шевцов, но все-таки охранителем, то есть, помимо прочего, «немного антисемитом». Что «Союз И» опубликовал именно он, для меня стало новостью.

- А чему вы удивляетесь? - смеется Шевцов. - Кочетов об Алексееве правильно сказал: «Он хороший парень, но если бы он оказался на оккупированной территории, немцы сделали бы его бургомистром».

С Алексеевым Шевцов дружил до выхода «Тли», потом перестал, и, хотя автор «Ивушки неплакучей» был зятем шевцовского друга художника Судакова, ссоре это не помешало. Не простил Шевцов и другого своего старого товарища Анатолия Софронова, у которого в «Огоньке» вышла чья-то злая статья о Шевцове, и Софронов потом врал Ивану Михайловичу, что не видел этой статьи до выхода журнала, потому что куда-то уезжал.

Леонид Леонов, которому очень понравилась «Тля» и который, как говорит Шевцов, если бы не был таким трусом, сам написал бы что-то в этом роде, после «Тли» Шевцова избегал, только за несколько лет до смерти однажды позвонил и сказал, что Шевцов ему приснился: в бурке, с саблей и на коне. Но к Леонову-писателю Шевцов относится не очень хорошо: считает, что у Леонида Максимовича была только одна стоящая вещь - «Русский лес», а остальное - заслуга Горького, сумевшего в свое время пропиарить молодого автора.

IX.

Зато именно после «Тли» Шевцов подружился с митрополитом Волоколамским и Юрьевским Питиримом, который в последние годы жизни часто бывал у него дома и был большим поклонником творчества Шевцова.

- Нехорошо, может быть, этим хвастаться, но когда Питирим умирал, он прижимал к груди мою книгу «В борьбе с дьяволом», - говорит писатель.

«В борьбе с дьяволом» - изданный с благословения митрополита Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычева) сборник: c романом «Остров дьявола» о секретной лаборатории по производству ядов (в которой под началом сионистов работают бывшие нацистские офицеры)и очерками «Соколы» о друзьях (от Вучетича до бывшего министра печати Миронова). Пытаюсь пошутить: спрашиваю, не в этом ли издательстве выходила «Майн кампф». Шевцов серьезно отвечает:

- Нет, не в этом. Я бы никогда не стал печататься в одном издательстве с Гитлером.

X.

В 1997 году Шевцов - уже к тому времени вдовец - ездил в Тамбов на юбилейную конференцию, посвященную уроженцу Тамбова Сергею Сергееву-Ценскому, биографом которого (книга «Орел смотрит на солнце») он был. Из командировки Иван Михайлович, тогда 77-летний, вернулся с новой женой - дочерью тамбовского профессора, организовывавшего конференцию. Сейчас ей что-то около сорока, совсем молодая. Шевцов наполовину парализован (уже год как не ходит, не работает, правая рука не может писать), передвигается в инвалидном кресле. Мы разговариваем, а Лариса слушает и, смущаясь (очевидно, представляет, что можно написать по итогам такого разговора), просит мужа быть сдержаннее и не зацикливаться на евреях. В каком-то из тогдашних романов Шевцова (я читал их; это уже какой-то запредельный трэш: «- Вы слышали? В Нью-Йорке неизвестным убита Татьяна Дьяченко. - Собаке собачья смерть!») герой, семидесятилетний художник, женится на юной красавице. Красавица рассказывает подругам о своем муже, подруги ахают: мол, неужели можно жить со стариком, - и она отвечает: «О да, у него такая шелковистая кожа». Вспоминаю этот эпизод, мне делается очень неловко, и я, меняя тему, спрашиваю Шевцова, какой он видит Россию своей мечты, на что она больше похожа: на СССР или, скажем, на допетровскую бородатую Русь.

Шевцов заметно теряется: - Для меня СССР и православная Русь - это одно и то же. Я православный, но я и коммунист, хотя цену и Хрущеву, и Брежневу знаю. Что говорить, если у Брежнева в Политбюро русские жены были только у Кириленко и у Долгих. Россия моей мечты… Знаете, я хочу, чтобы у нее был президент-патриот. Чтобы говорил, как Путин, но при этом и делал то, что говорит. Или чтобы как Зюганов, но только без зюгановских недостатков, которых у настоящего Зюганова слишком много.

Уточняю: то есть президентская республика? Шевцов кивает: - Да, президентская. Как у Лукашенко.

Я тоже киваю. Вижу, что России-мечты у Шевцова нет.

XI.

В гостиной у Шевцовых стоит гипсовый бюст Ивана Михайловича. Спрашиваю: Вучетич? - Нет, Боря Едунов. Имя Бориса Едунова мне знакомо: у этого скульптора были хорошие отношения с властями моего родного города, и его работ у меня на родине много. Наиболее знаменита композиция «Мать-Россия» - женщина с гербом РСФСР в правой руке держит левую руку на уровне пояса, выставив вперед указательный палец, и если посмотреть сбоку, кажется, что это памятник гермафродиту. Рассказываю об этом Шевцову, и он, чтобы тоже что-то интересное рассказать напоследок, говорит: - А Сережа Бондарчук очень хотел поставить «Тлю». Говорил, что это просто готовый киносценарий, и получится очень хорошее кино. Ему не дали, конечно. Но нашей дружбе это не помешало.

Я хочу спросить, общается ли Иван Шевцов с Федором Бондарчуком, но не спрашиваю - и так понятно. Пожимаю парализованную правую руку, желаю здоровья.

XII.

Я не понимаю, как мне относиться к этому человеку. Считать его престарелым упырем проще всего, но это совершенно не то. Пацан, который босиком пришел в районную газету, фронтовик (пусть даже он врет, что служил в разведке и на самом деле был заградотрядовцем, я бы этому не удивился), жертва действительно чудовищной травли (а те, кого травят, у меня всегда вызывают сочувствие). И прожив вот такую жизнь, никогда, очевидно, не прогибаясь (у меня нет сомнений, что этот человек всегда делал то, что диктовала ему его совесть), он задолго до своего нынешнего физического состояния превратился черт знает во что (вспомним случай с доносом на Михаила Алексеева). В маньяка, помешанного на женах-еврейках и прочих щупальцах мирового сионизма.

Конечно, Иван Шевцов - классический Иван-дурак, и, пожалуй, его простодушие важнее его маниакальности. В девятнадцатом году он мог стать прекрасным рабселькором или даже знаменитым пролетарским писателем - чтобы через два десятка лет удобрить собой колымские мерзлые почвы. Но он опоздал, и шансов у него уже не было - ни на Колыму, ни на успех. Когда система отстроила себя сама, невежество, легитимированное на словах, на деле порождало сплошные неудобства. Иван-дурак не вписывался ни в суровый позднесталинский режим, ни в либеральный хрущевский, ни в унылый брежневский просто потому, что он, Иванушка, органически чужд любой системе. Тля действительно победила - тут с Шевцовым трудно не согласиться, - и даже перестала ощущать себя тлей. Шевцов же постоянно напоминал ей об этом - но не как обличитель, каким он себя самонадеянно считает до сих пор, - а как зеркало. Вероятно, потому его инстинктивно сторонились даже соратники. Иван-дурак - самый одинокий, самый неприкаянный, самый отринутый русский герой. Поэтому, наверное, и самый любимый.

* ГРАЖДАНСТВО *

Евгения Долгинова

В последний раз опомнись старый мир

Субъективные заметки о русском эйджизме

I.

Рассказывает преподаватель вуза, дама 53 лет: «Частная школа близ дома объявила „конкурс вакансий“. Школа новая, набирает не через агентство, а по объявлениям, ну и, разумеется, через народный телеграф. Прихожу. Сидит девочка такая хорошенькая, деловитая, лет двадцати. Оказалась завучем. Представляюсь: педстаж тридцать лет, кандидат исторических наук, публикации, статьи, монография, авторская методика. Она глаза вытаращила и говорит голосом няни Вики: „Женщина! Вы разве не видите, что у нас СОВРЕМЕННАЯ школа?“ Я спросила, с чего это вдруг я так неприятна современности. „У нас учителя должны быть современные, молодые, амбициозные. Актуальные такие, понимаете?“ И, окинув взглядом мою одежду, уточнила: „И еще - извините - стильные“».

Она пытается быть насмешливой - насколько это возможно в ее тяжелой ситуации: в семье, где матери нужна сиделка, внучке - няня; ни мужа, ни зятя, так получилось, нет. Она, конечно, заработает - займется репетиторством, возьмет вечерников. Но эта проходная, вздорная история что-то ломает в ней, что-то переиначивает, ставит под сомнение все то, что она считала ценностями опыта и символами качества, и обязывает к болезненной рефлексии.

«Конечно, - продолжает собеседница, - я могу утешиться тем, что все равно я для них overqualification, и слава Богу, что все получилось так, мы скорее всего не сработались бы. Но почему же, о Господи, любая девка в этой школе зарабатывает ВТРОЕ больше, чем я? И почему же они с нами так обращаются?»

Эти вопрошания, при всей их риторичности и очевидности ответа, выражают суть межпоколенческого диалога.

По какому праву ОНИ имеют то, чего не заслуживают? - говорят старшие.

А младшие спрашивают: да зачем ЭТИ вообще нужны? Нам и без них как-то не дует.

II.

Эйджизм*, или возрастной шовинизм, он же «абсолютизация возраста» - дело благодатное. Первые концептуальные эйджистские декларации прозвучали от «детей цветов», на волне сексуальной революции 60-х («Не доверяй людям старше тридцати!»), в 1968 известный американский психолог и геронтолог Роберт Батлер ввел термин ageism - и уже к 70-м годам эта форма дискриминации оказалась в почтенной компании гуманитарных преступлений - вместе с расизмом, сексизмом и прочими «измами», - старшее поколение было признано виктимной группой, молодое - социальным агрессором, и охота за прецедентами дискриминации по возрасту стала таким же увлекательным занятием, как отлов педофилов в учительских коллективах. Разумеется, молодость тоже захотела взять свое - и в гуманитарных жалобах зазвучала щемящая тема преследования, недостатка воздуха.

Основное место жительства западного эйджизма - рынок труда; остальные пространства вспомогательны. В России же не так: эйджизм (в вариациях дедовщины, групповщины) присутствует практически во всех сферах жизни - от школы до армии, от офиса до поезда, - но что касается собственно рынка труда, здесь он выглядит юридически неуловимым Джо. Невозможно доказать, а если и возможно, то совершенно некуда пожаловаться, несмотря на все правильные оговорки в наших правильных законах. Если, например, дискриминация по национальному признаку часто порождает дикие скандалы, то эйджистские акты, по мнению большинства, не выходят за рамки общественной нормы.

Нелишне вспомнить, что еще доиндустриальная Россия переживала процессы репрессивной ювенилизации. И по силе, и по ярости своей они прямо соответствовали прочности геронтократического замеса и плотной, как николаевское время, бездвижности. Они начались, когда по свежим еще руинам империи пошла фабрично-заводская, рабфаковская, безбожническая молодость в парусиновых туфлях, держа под мышкой гитару и комсомолку, - спотыкаясь на обломках часовен, на осколках колоколов. «Ясней и ясней становится, что тема времени есть „сын на отца“. Мы долго жили сознанием, что Отец послал Сына для спасения нас на смерть и что ужас распятия есть „воля Господня“. Но вот теперь, когда сын распинает отца (в этом есть ens realissimus времени), то чья же тут воля? Религия это или расправа?» (М. М. Пришвин, Дневники, 1931 г.) Сейчас не сын на отца. Сейчас - несостоявшиеся подмастерья на потенциальных наставников.

III.

Стариков в России не очень обижают: их просто игнорируют. Государственная интонация в отношении стариков исполнена затаенной досады, инициативы повышения пенсионнного возраста вызывают шквал возражений в духе «зачем коптить рабочие места?»

Основную модернизационную атаку принимает на себя поколение «зенита жизни», поры золотой - 40-55-летние. 40 лет - это возраст, в котором американка или европеянка рожает первого ребенка, а мужчина, отстроив дом, идет за вторым высшим. У них - взлетная полоса, у нас - зачастую посадочная. Временами кажется, что архетипическая «одноногая чернокожая лесбиянка с пятью детьми и шестым беременная» не прошла бы у наших эйчаров** по единственному критерию: по возрасту.

Это «точка сборки», кажется, в любой нынешней трудовой биографии.

Никогда так не держатся за работу, никогда больше так не выкладываются и так не трепещут (внутренне), как в это время.

45-55 - прекрасный возраст, когда уже все умеешь и еще все можешь.

45-55 - маргинальный возраст: прошлый опыт, как рюкзак с байдаркой, тянет вниз, а для нового опыта необходима интеллектуальная почва - свежесть ума, энтузиазм, задор, которого в ваших глазах, граждан(ин)(ка) соискатель(ница), что-то не наблюдается. Нивы сжаты, рощи голы. А что у вас с английским? - Зачем мне, замначцеха на молокозаводе, английский? - Вот видите!

Можно было бы списать это на «обновленческий» характер производства. Мол, в сферах, где чуть ли не ежегодно меняется представление о качестве и функционале работника, где постоянно требуются новые профессиональные компетенции, это неизбежно. Переучивайся либо пропадай. Однако простые эмпирические наблюдения показывают, что наиболее жесткий отбор идет совсем не по линии «компетенций», а по линии «перспективы». Почему литературный редактор (высшее филологическое обязательно) в открыточном издательстве должен быть не старше 35 лет? Что потеряет издательство, если составителю открыток «Люби меня, как я тебя» будет 36? И почему менеджеру по продажам в строительной компании и опытом работы в строительстве не может быть больше 40? Как правило, здесь играют роль два фактора: необходимость возрастного равновесия с руководителем и «проектные возможности».

В России срабатывают не квалификации и не официальные рекомендации, а горизонтальные связи - школьные, студенческие, соседские, приятельские.

44 процента российских объявлений о приеме на работу указывают верхнюю планку возраста. Правозащитники считают это дискриминацией, работодатели - прагматикой. Мотивация последних - максимальная отдача: и рыбку, и сесть. Как написала одна из чешских газет, «идеальный претендент - мужчина 30 лет с 35-летним стажем работы». В России, впрочем, все чаще бьют по женщинам. Мужчина в гораздо меньшей степени подлежит идентификации через возраст.

IV.

Из наблюдений:

а) Гордыня.

М. Б., инженер, 52 года, руководитель проекта. Работодатель в розыске, проект закрыт, в помещении их внедренческого бюро открыли магазин игрушек.

Первый год она искала работу. Приняли специалистом на 800 у. е. Стиснув зубы, отработала месяц. Старалась быть доброжелательной.

- Вы почему-то не вписываетесь в коллектив, - сказал начальник отдела (молодой, сочувствующий Хороший Человек). - Девочки уходят в девять вечера, вы убегаете в шесть…

- Девочки, - сказала она, - шарятся на сайтах знакомств. А мне этого…

- Знаете, - сказал он, - лучше бы вы тоже шарились…

На другой день он повысил на нее голос.

- Быстро принесите…

- Что? - переспросила она. - Что?!

Два года прошло. Ничего не ищет. Живет в долг. Смотрит в стену.

- Я была руководителем проекта, - говорит она как заведенная. - И жду достойного предложения.

И смотрит в стену. На обоях от ее взгляда выгорела большая дыра.

б) «Брошенка».

Он - средней руки менеджер, она - удавиться с тоски! - верная супруга и добродетельная мать. Не то чтобы клуша, нет, но «честная домохозяйка». Интернет - для кулинарных рецептов, машина - для поездок на дачу и на рынок, женская радость - был бы милый рядом. Ухоженные дети в секциях и студиях; вовремя прочитываются Бегбедер и Акунин, в гостиной белый кожаный диван восемь на десять. На пятом десятке милый, как и положено, уходит к женщине с тонкими интеллектуальными запросами, потому что счастье - это когда тебя понимают. Квартиру - семье, новую купил по ипотечному кредиту, что немедленно сказалось на сумме алиментов. Она достает диплом института инженеров водного транспорта, - и вступает в эпопею обзвонов, просьб, уговоров замолвить словечко; в ход идут джоб. ру и работа.ру, курсы дизайнеров, с которых она сбегает на второй день, и курсы бухгалтеров, после которых она не может вспомнить ни слова. Она не нравится на собеседованиях - застенчива, угрюма, медленно думает, не понимает каких-то слов типа «фандрайзинг», а когда пытается выглядеть раскрепощенной - выглядит почему-то развязной. «Я бы взял тебя, - объясняет товарищ мужа, владелец крупного агентства, - но в тебя же нужно ин-вес-ти-ро-вать, в 45 - не инвестируют, ты пролетела как фанера над Парижем». Но все-таки взял. Теперь она зовется офис-менеджером, варит эспрессо. Рядом девочки и мальчики, достойные ин-вес-ти-ро-ва-ния, обучения, курсов и поездок, они настоящий человеческий капитал и приносят прибыль. Зато она тонко режет лимон - больше так никто не умеет.

в) Слишком человеческое.

Всем хороша потенциальная замглавбуха Ольга Ивановна - но внешний стандарт подкачал. Это женщина со статями Фаины Раневской и степным скуластым лицом обладает удивительной особенностью: любая одежда на ней приобретает неистребимый оттенок домотканности, выглядит самопалом и самовязом. А по хайтековским просторам цокают суконные дивы, легкие как кузнечики, да летают костюмны юноши, под стеклом атриума журчит фонтан, из унитаза при спуске вод играет «Одинокий пастух» Джеймса Ласта. Пахнет синтетическими фиалками. Эйчарша смотрит на заслуженного работника счетного хозяйства, с сожалением думает: некомильфо, и вместо того, чтобы соврать по инструкции, совершенно непрофессионально говорит: к сожалению, возрастная планка… И Ольга Ивановна в ответ понимает, что это ей так по-ученому, без рыла и калашного ряда, и думает: а ведь права. Мне бы попроще куда. Например, в горхлебторг.

Кстати, средний запрос на московском рынке труда требует главбуха от 50 лет. Очнулись! Правда, и требования высокие: высшее профильное, дополнительно - курсы юридические или экономические, компьютер и пр., - но все это справедливо. Возрастная планка поднялась до 55 лет, спрос вырос за последние годы на 30 процентов, на одного главбуха приходится 3-5 предложений о работе. Советский стаж и опыт - «отягчающие обстоятельства» - снова становятся частью цены специалиста? Или тут что-то другое? Клерк - это либо идеальный вы, либо смутный объект желания, возраст тут даже бестактен, и всякое желание, самое смутное, отбивает с ходу. Но главбух не клерк, это не вы и не ваша греза, это денежки, которые счет любят. Кашу умеет варить бабушка. И считает она лучше - надежнее как-то.

V.

Самое опасное, что может произойти на российском рынке труда, - борьба с возрастной дискриминацией. Страшно подумать, какую цепь несправедливостей потащит за собой эта борьба с несправедливостью, сколько рабочих мест станут менее доступными, - и сколько, соответственно, спекуляций возникнет вокруг того простого факта, что пятидесятилетнюю компетентную Мариванну не приняли на работу, а взяли какого-нибудь дискотечного Валюсика с беззащитными ключицами. Вообще не дай Бог дожить до времен, когда у нас будут исполняться все заветы Трудового кодекса и возникнут прецеденты судебного преследования за дискриминацию по возрасту. Мало не покажется никому - ни работодателям, ни претендентам.

Скорее всего, произойдет геттоизация старшего трудового поколения - и как во времена былинные создавались слободы ремесленников, так и сейчас, на определенных предприятиях и в структурах, будут локализации «возрастников», недоветеранов труда. В принципе, уже и сейчас спорадически появляются поколенческие коллективы - наступает время возрастной консолидации и тихой взаимовыручки.

А остальные - пускай живут себе в своей гомогенной молодости.

Под своими ванильными небесами.

* Термин «эйджизм» (ageism) был введен в 1968 г. американским геронтологом Робертом Батлером в значении систематического стереотипизирования и дискриминации людей по их возрасту, подобно расизму и сексизму, которые действуют аналогично в связи с цветом кожи и полом. Эйджизм определяет пожилых как слабоумных, ригидных в мышлении и манерах, старомодных в их морали и навыках, отличающихся от молодых и как в меньшей степени людей. (И. С. Кон)

** Эйчар(ша) - сотрудник отдела HR (Human Resourse), отдела кадров, если говорить по-человечески.

Олег Кашин

Высокий уровень притязаний

Три года условно за убийство в автомобильной пробке

I.

«Знали бы вы, как я ненавижу русских свиней», - Тамара Наримановна Волкова, руководитель центра имиджа и рекламы Владивостокского государственного университета экономики и сервиса произносит эти слова так спокойно, что хочется хрюкнуть в ответ. Но ссориться с этой женщиной мне нельзя: других проводников по «делу Гамидова» у меня в этом городе нет, - поэтому, проглатывая ответное ругательство, осторожно интересуюсь: «А вы азербайджанка, да?» Тамара Наримановна смущенно признается, что сама - русская, просто родители отца, старые большевики, дружили с председателем азербайджанского Совнаркома Нариманом Наримановым, в честь которого Волков-старший и был назван. Сами Волковы с Волги, но Тамара Наримановна живет во Владивостоке уже тридцать пять лет, а когда в городе создали азербайджанскую диаспору «Достлуг», глава диаспоры Рамиз Юсифович Зейналов нанял Тамару Наримановну кем-то вроде спичрайтера - сам он по-русски почти не говорит, а статус члена Союза журналистов России, в котором он состоит уже много лет, обязывает быть грамотным. Вот Тамара Наримановна и работает его внешней грамотностью.

Мы выходим из-за университетской ограды, которая с некоторых пор называется границей кампуса, проходим какими-то дворами и оказываемся на Партизанском проспекте. Партизанский проспект - главная магистраль Владивостока тюремного. Вдоль всей улицы тянутся корпуса старой городской тюрьмы, расширенной в советские годы до огромного СИЗО. У проходной - круглосуточный магазин «Калина красная», в котором родственники арестантов закупают продукты для передач. Мы останавливаемся у крыльца «Калины», и Тамара Наримановна рассказывает, как она покупала здесь передачи для Немата Раджаб оглы, а потом смотрела через щель в воротах на тюремный двор, и сердце ее сжималоось от ужаса: Тамара Наримановна не могла представить себе, как этот порядочный интеллигентный («не по образованию, а по духу») человек сидит на нарах.

II.

50- летнего Немата Гамидова арестовали 4 октября 2006 года в седьмом часу вечера. Гамидов возвращался с рынка «Зеленый угол» на своей «Ниссан-Террано» и в 17 часов попал в пробку на улице Стрелковой. Стрелковая -узкая улочка, два ряда. Гамидов простоял на ней сорок минут, а потом выехал на встречную полосу, которая была свободна, проехал по ней метров тридцать и попытался встроиться обратно в свой ряд. Перед «Тойотой», ехавшей в этом ряду, места не было, и Гамидов показал водителю «Тойоты» рукой - мол, пропусти, я перед тобой встану.

Водитель, Роман Смоляков, потом говорил, что не заметил «Ниссан». Его «Тойота», как и большинство машин во Владивостоке, - праворульная, поэтому жест Гамидова заметил не Роман, а сидевший слева от него на пассажирском сиденье его отец Сергей Смоляков, который опустил стекло и прокричал Гамидову в ответ: «Куда лезешь, чурка,… твою мать!»

Уже потом, на суде, и Роман Смоляков, и сидевший на заднем сиденье друг семьи Николай Антонов подтвердили, что реплика Сергея Смолякова звучала именно так, а по поводу дальнейшего поведения Гамидова мнения свидетелей разошлись. Роман говорит, что Гамидов выскочил из своей машины и ударил кулаком по крыше «Тойоты», Антонов - что азербайджанец бил не по крыше, а по лицу Сергея. Так или иначе, после этого Гамидов вернулся в свою машину, которая так и стояла на встречной полосе, и начал сигналить.

«Серега, дай мне монтировку, я его…» - закричал Антонов. Уже потом, во время следствия, он объяснит, что сам не понимает, зачем заговорил про монтировку, и что во всем виновата бутылка водки, которую они вдвоем с Сергеем Смоляковым успели распить, пока стояли в пробке (Антонов сам бегал за водкой в магазин - здесь же, на Стрелковой). Но Гамидов про монтировку услышал и снова выскочил из машины. Уже с травматическим пистолетом «Оса» в руках.

Что было дальше, Роман Смоляков и Николай Антонов не видели, а Немат Гамидов говорит, что не помнит. В протоколе осмотра тела Сергея Смолякова сказано, что он получил сильный удар в висок, от которого потерял сознание. Пока Роман и Николай пытались привести Сергея в чувство, Гамидов сел в свою машину и поехал по встречной полосе дальше. Снова попытался встроиться в свой ряд, но его догнал Антонов, который подобрал с дороги камень и, размахивая им, бросился на капот «Ниссана».

Гамидов сдал назад, вернулся к «Тойоте». Роман Смоляков уже вытащил отца из своей машины, Гамидов предложил отвезти его в больницу (ближе всего к месту происшествия была медсанчасть «Дальзавода»), дальше показания тоже расходятся: Гамидов говорит, что сам отвез раненого в приемный покой, Роман Смоляков утверждает, что отца в больницу отвезли они с Антоновым, а Гамидов приехал в больницу вслед за ними, там его и задержал наряд милиции. А Смоляков умер в этой больнице на следующий день.

7 июня 2007 года Ленинский райсуд Владивостока приговорил Немата Гамидова к 7 годам колонии по статье 105 часть 1 УК РФ («умышленное убийство»). Прокуратура настаивала на 8 годах лишения свободы и после приговора направила в краевой суд кассационную жалобу. Жалоба была удовлетворена, и 15 ноября тот же Ленинский суд вынес новый приговор, ставший сенсационным: дело было переквалифицировано на статью 107 часть 1 («убийство в состоянии аффекта»), Гамидов получил три года условно и был освобожден в зале суда.

III.

Адвокат Гамидова Андрей Маркин - партнер адвокатского бюро «Высоцкий, Шейнин и партнеры», офис которого находится в квартале от СИЗО на том же Партизанском проспекте, в пристройке к Краевому дому физкультуры. Сквозь окна конторы видны окна спортзала, в которых скачут детские силуэты с баскетбольным мячом. Пока я читаю уголовное дело, Маркин смотрит на детей.

После протоколов допросов свидетелей и прочих обязательных формальностей к делу подшит результат судебно-психологической экспертизы Гамидова. Экспертиза проводилась по инициативе прокуратуры 26 декабря 2006 года. Психолог из краевого бюро судмедэкспертизы (которое тоже находится на Партизанском проспекте) установил, что в момент совершения преступления Гамидов находился «в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения». «На его поведение, - пишет эксперт, - существенно могли повлиять свойственные ему такие индивидуально-психологические особенности, как повышенная эмоциональная восприимчивость к внешним воздействиям, высокий уровень притязаний, а также уязвимость в ситуации конфликта».

Спрашиваю адвоката, что такое высокий уровень притязаний. Маркин отворачивается от окна и говорит:

- Я адвокат, чернильная душа, поэтому давайте по порядку. Во-первых, я тоже не в восторге от того, что у нас столько лиц кавказской национальности. Но если они у нас живут, надо понимать, какие у них есть особенности. Высокие притязания - одна из таких особенностей. Обратите внимание на выражение «…твою мать». Для нас это почти междометие, абсолютно бессмысленный оборот. Выходцы с Кавказа понимают его совсем по-другому, буквально. Я никогда не забуду, как в армии за мной по столовой гонялся чеченец с вилкой в руках - только из-за того, что я его обматерил. Или, например, в сериале «Штрафбат» был герой-ингуш, который убил своего командира из-за этой фразы. Гамидов говорит, что его ни разу в жизни такими словами не оскорбляли, и я склонен ему верить. Я не психолог, но даже мне очевидно, что после такого оскорбления человек с высоким уровнем притязаний может впасть в состояние сильного душевного волнения, именуемого аффектом.

IV.

Гамидов остался жить во Владивостоке тридцать лет назад - сразу после срочной службы на Тихоокеанском флоте. Представить, что за эти годы он ни разу не слышал мата, очень сложно, но что еще может сказать адвокат? Листаю дело дальше. Через четыре листа - еще один результат экспертизы, уже стационарной, психолого-психиатрической. Спрашиваю, зачем понадобилось проверять Гамидова еще раз.

- А это у прокуратуры надо спрашивать, - адвокат явно доволен, что я обратил внимание на вторую экспертизу. - Первая экспертиза обвинению не понравилась, и прокурорские решили отправить его в стационар, в Уссурийск. Там он пролежал месяц, результат оказался тот же.

Читаю: «Ситуация была внешне и внутренне конфликтной для испытуемого, затрудняла удовлетворение его потребностей в безопасности и уважении, требовала быстроты разрешения. Высказывания в адрес подэкспертного задевали высокозначимую потребность в самоуважении, ущемляли его самолюбие и национальное достоинство».

Почему один и тот же Ленинский суд во время первого рассмотрения дела проигнорировал обе экспертизы, а во время второго - мало того, что учел, да еще и так сильно изменил приговор - главная загадка дела Гамидова. В краевой прокуратуре (от официальных комментариев ведомство отказывается, поэтому все комментарии представителей прокуратуры - на условиях анонимности) говорят о «вновь открытых обстоятельствах», в том числе и о том, что за время, которое прошло между двумя процессами, семья Гамидовых добровольно выплатила семье Смоляковых 500 тысяч рублей компенсации морального ущерба. Но это объяснение звучит неубедительно - с каких это пор денежная компенсация может превратить семь лет колонии в три года условно? Объяснение адвоката тоже звучит странно:

- Прокуратура добилась своего: первый приговор спровоцировал шумиху, а о втором просто никто не знает. В июне в зале суда были телекамеры, которые туда именно прокуратура привела. В ноябре никаких камер не было, газеты тоже молчат. Пиар-эффект, ничего более.

Каким образом в этот «пиар-эффект» укладывается фактический провал обвинения - адвокат объяснить не может.

Во время второго рассмотрения дела представители обвинения отказались задавать вопросы подсудимому и свидетелям. Почему так произошло, в прокуратуре не говорят.

V.

Приговор в силу пока не вступил, и Немат Гамидов до сих пор находится под подпиской о невыезде. Я переписал из материалов дела его домашний адрес и еду на улицу Гризодубовой. Блочная пятиэтажка, облезлая железная дверь подъезда. Жму кнопки домофона. Молчание. У подъезда курят двое парней в кепках - один в меховой, второй в кожаной. Спрашиваю, бывают ли Гамидовы дома.

- Азеры, что ли? Так они уехали к себе в аул. Как его выпустили, так сразу и уехали. Их пацана в школе как-то обижали, ну они его и увезли.

На всякий случай звоню Гамидову на работу - ЧП «Гамидов» торгует рыбой. Две фуры развозят дальневосточные морепродукты по Приморскому и Хабаровскому краям.

Трубку снимает женщина - наверное, секретарша, - которая говорит, что Немата Раджабовича нет и, очевидно, еще долго не будет, а бизнес вместо него ведет его брат Захмад, который приехал из Баку сразу же после ареста Гамидова.

Захмад Гамидов разговаривать со мной отказался.

VI.

«Ну что, понятно теперь, на чьей стороне правда?» - спрашивает Тамара Наримановна, когда я возвращаюсь в кампус после поездки на улицу Гризодубовой. Я отшучиваюсь: «На стороне суда», - и прошу женщину, которая ходила в зал суда на все заседания, рассказать о впечатлениях от процесса. «Самое сильное впечатление, - говорит Тамара Волкова, - это когда Немат Раджаб оглы уже вышел из клетки, и жена Смолякова бросилась к нему обниматься. Ее можно понять - он же ее от мужа-пьяницы избавил, и денег еще дал». Пытаюсь представить себе эту картину, не могу. Звоню в прокуратуру.

«Ну да, было такое, - говорит помощница районного прокурора, тоже сидевшая в зале. - Он вышел из клетки и пошел просить у жены Смолякова прощения, обнял ее. Она сказала, что Бог простит».

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Переформатировать диск

Дедовщина в Российской армии

Дедовщина имманентно присуща Российской армии. Или даже не так. Дедовщина и Российская армия - это одно и то же. Так воспринимает действительность большинство. В значительной степени это правда.

При этом надо попытаться все-таки рассмотреть суть и причину явления.

Рядовой состав армейского подразделения (корабля) представляет собой коллектив молодых мужчин, находящихся в периоде полового созревания, с уровнем образования не выше среднего. Вооруженные силы - это такой институт, которой предназначен для осуществления насилия. В нем людей учат как можно более эффективно уничтожать других людей либо обеспечивать своих коллег, занимающихся таковым уничтожением. Поэтому достаточно трудно ожидать, что внутри такого коллектива отношения будут идиллическими.

Более того, армия является таким местом, куда приходят, как правило, с психологией ребенка, а уходят, как правило, с психологией взрослого. То есть психология человека за период службы радикально изменяется. Столь же значительно меняются и физические данные солдата срочной службы. Двадцатилетний человек в подавляющем большинстве случаев сильнее восемнадцатилетнего.

Помимо этого, ни в одном (даже гражданском) коллективе все его члены не будут на равных выполнять простую, тяжелую, непрестижную работу. Ее заведомо будут выполнять те, кто имеет меньший опыт. Соответственно, требовать одинакового статуса для людей разного возраста и опыта совершенно бессмысленно.

Ведь в любом, в том числе гражданском, коллективе неизбежно складывается иерархия, определяемая целым рядом факторов, среди важнейших - возраст и опыт. Поэтому чрезвычайно важно, чтобы формальная иерархия как можно больше совпадала с неформальной. Это резко повысит слаженность и работоспособность коллектива.

При этом, правда, иерархия и преимущество опытных над неопытными совершенно не должны подразумевать морального и физического унижения вторых первыми. Потому что такое унижение разобщает и разрушает коллектив. А если это военный коллектив, то он утрачивает боеспособность. Психологически сломленные в реальном бою либо разбегутся, либо сдадутся, либо начнут стрелять в своих обидчиков.

Таким образом, до определенного предела дедовщина неизбежна. Но за этим пределом недопустима по соображениям не только моральным и юридическим, но и чисто практическим.

До начала 70-х годов ХХ века никакой дедовщины в Советской армии не было. Потом она внезапно начала расти и крепнуть на глазах. Это отвратительное явление стремительно превратило армию в пугало и породило, в конце концов, крайне вредную в отечественных условиях (и, кстати, совершенно бесполезную с точки зрения решения проблемы дедовщины) идею «профессиональной армии».

Началось все с хрущевских реформ, с увольнения 1,2 млн офицеров, многим из которых служить оставалось несколько месяцев. Это было сделано в таком хамском стиле (на этом фоне сокращения 90-х можно считать образцом уважительного отношения к военным), что нанесло сокрушительный удар по психологии командного состава. Циничные формалисты-временщики стали среди офицеров обыденным явлением.

В 1968 году произошел переход от 3-годичной (4 года в ВМФ) к 2-годичной (3 года в ВМФ) службе по призыву. Это, как минимум, породило обиду тех, кто служил 3 года, на тех, кто пришел на 2. Однако не это, конечно, было главным.

Сокращение срока службы не подразумевало сокращения численности ВС. Это заставило увеличивать призывной контингент. В частности, начался призыв лиц, имевших судимость. Уголовники привнесли в армию нравы мест заключения, к чему были совершенно не готовы ни их сослуживцы, ни командиры. Но и этот фактор тоже не был главным.

Таковым стала мгновенная ликвидация института младших командиров (сержантов и старшин). До 1968 года их готовили в полковых школах, куда после определенного срока службы отбирали солдат, лучших с точки зрения боевой и морально-психологической подготовки, тех солдат, которые уже стали неформальными лидерами. Из них и готовили младших командиров, причем для той части (корабля), где они служили рядовыми. Таким образом, неформальная иерархия в максимальной степени была приближена к формальной, младшие командиры имели совершенно реальный авторитет, знания и опыт. Многие из них оставались на сверхсрочную службу (сегодня она называется контрактной), это были уже настоящие профессионалы. Они брали на себя обеспечение дисциплины в подразделении, индивидуальное обучение и воспитание рядового состава, снимая эти задачи с офицеров.

В 1968 году эта система была ликвидирована. Сержантов и старшин стали готовить в учебных подразделениях, куда их направляли сразу после призыва. Такие подразделения заведомо считались «не совсем полноценными». Профессиональных навыков выпускники таких учебок за полгода приобретали, как правило, даже меньше, чем бойцы одного с ними призыва, попавшие рядовыми сразу в боевое подразделение. Придя в часть, такие командиры оказывались во всех отношениях наименее подготовленными, хотя, вообще-то, должно быть прямо наоборот. Естественно, командовать рядовыми, которые отслужили больше, гораздо больше умели и были гораздо физически сильнее, они не могли в принципе. Естественная иерархия рухнула, вместе с ней рухнули дисциплина и боеспособность. Попытка заменить сержантов и старшин прапорщиками полностью провалилась, прапорщики быстро заняли наиболее «хлебные» хозяйственные и тыловые должности, превратившись в главных героев армейского фольклора, олицетворение тупости и вороватости.

При этом природа пустоты не терпит. Вместо разрушенной формальной иерархии родилась неформальная. На ее вершине оказались те, кто имел больше силы и опыта, то есть старослужащие. Сама по себе неформальность, нелегальность иерархии не могла не придать ей уродливых черт. А тут очень «кстати» подвернулись вышеупомянутые уголовники. Офицеры поначалу просто растерялись, а потом приняли новую систему. Потому что, во-первых, среди офицеров возросла прослойка циников, во-вторых, у офицеров фактически не было другого выхода. Если естественная иерархия разрушена, должна возникнуть хоть какая-то новая. Иначе подразделение просто утратит управляемость. В итоге, потеряв сержантов и старшин, офицеры вынуждены были сделать ставку на «дедов», стараясь (и то не всегда) лишь по возможности не допускать слишком уж откровенной уголовщины.

Еще одним фактором, способствующим развитию дедовщины, стала все более заметная бессмысленность существования военнослужащих. Цинизм к этому времени уже глубоко проник не только в армейскую среду, но и в общество в целом. Вера в коммунистические идеалы, мягко говоря, ослабела. Несмотря на всю пропагандистскую истерию, войну с мировым империализмом тоже как-то не очень ждали. При этом армия разрослась до гигантских размеров, поскольку советское руководство считало необходимым иметь вооруженные силы, равные ВС всех 16 стран НАТО, а также Китая и Японии вместе взятых. Пропорционально разрастанию армии падал уровень боевой подготовки, на нее стало просто не хватать денег. А здесь закономерность была очевидной - чем больше подготовки, тем меньше дедовщины. И наоборот. Боевая подготовка придает жизни смысл, кроме того, для нормального мужчины она сама по себе в той или иной степени интересна. Наконец, она просто забирает много времени и сил. Если подготовки нет, то в жизни нет смысла и интереса. Сил и времени остается много. Их надо на что-то употребить. Если начальство пытается занять подчиненных предельно бессмысленными мероприятиями типа покраски одуванчиков в зеленый цвет, это вызывает неизбежное озверение. Которое надо на ком-то выместить.

В группах армий, дислоцированных в странах Восточной Европы, где к войне готовились всерьез, дедовщины было мало, а уровень боевой подготовки - весьма высок (это была настоящая профессиональная армия, хотя и абсолютно призывная). В округах второго стратегического эшелона (Белорусском, Прибалтийском, Прикарпатском) было уже хуже, но терпимо. А дальше на восток - сплошная покраска одуванчиков.

Самое главное, что все факторы совпали по времени, дав кумулятивный эффект. И процесс пошел.

И пришел. Дедовщина стала серьезным социальным институтом со своими традициями, обрядами, терминологией. Например, «фазан» значительно важнее «слона». То есть слово «важнее» здесь даже неуместно. Они вообще несопоставимы по статусу. Армейский «фазан» может раздавить армейского «слона» так же, как настоящий слон - настоящего фазана. Смысл такого лингво-зоологического парадокса теряется в глубине веков. Но он закрепился намертво. Под ремень «духа» не должна проходить ладонь. Под ремень «дедушки» должен свободно проходить кулак. Нижний край пилотки «духа» должен быть в двух пальцах от бровей. У «дедушки» пилотка должна быть на затылке так, чтобы только не свалилась. В тех войсках, где на петлицах военнослужащие носят скрещенные пушки (РВСН, ЗРВ, РВиА СВ) на дембель эти пушки должны быть перевернуты. Еще страниц на 5, а то и на 10, можно написать всяких примеров традиций и обрядов, правда, большинство из них будут не для слабонервных. В каком-то смысле все это стало культом. Советская армия, формально переименованная в 1992 году в Российскую, без всего этого бреда уже немыслима.

Первая масштабная кампания борьбы с дедовщиной случилась в конце 80-х, в эпоху гласности, в связи с выходом в свет повестей «100 дней до приказа» и «Стройбат». Эффекта она не дала, поскольку не были устранены причины явления. Интересно, что дедовщина не исчезла даже в тот период, когда в армию призывали студентов. Самые зверские и унизительные обряды и жестокое физическое насилие прекратились, но все остальное сохранилось, поскольку без дедовщины, то есть иерархии, армия не могла функционировать. С уходом студентов вернулись и обряды. В российское время кампаний по борьбе с дедовщиной было много, однако положение лишь усугубилось из-за полной люмпенизации ВС при сохранении всех причин явления и его фактической институционализации, произошедшей в силу длительности существования.

В результате идея отказа от призыва, то есть создания «профессиональной армии», стала рефлекторной реакцией общества на безобразную ситуацию в ВС. Усилиями некоторых политических сил идее была придана некая теоретическая основа. При этом самой сути идеи никто не обсуждал, никого не интересовало, как это скажется на безопасности страны.

Подробное обсуждение достоинств и недостатков различных принципов комплектования - большая отдельная тема. Здесь же можно указать на ложность утверждения «в профессиональной армии нет дедовщины». Почему? Из чего это следует? Дедовщина возникла не из-за способа комплектования. В зарубежных армиях нет дедовщины в нашем понимании этого слова, независимо от принципа их комплектования.

Во всех развитых странах, к коим, при всех оговорках, относится Россия, при переходе на наемный принцип комплектования в армию идут те, кто не нашел себе места в гражданской жизни. Совершенно непонятно, почему большая часть общества не хочет понять этой очевидной вещи. Основную часть контингента начинают составлять люмпены-неудачники, нередко с уголовными наклонностями. Среди них неуставные отношения могут оказаться даже жестче, чем среди призывников. Предположение о том, что военнослужащий, подвергающийся унижениям, разорвет контракт, в значительной степени является иллюзией. Если человек пришел в армию от безысходности, он стерпит и унижения в самой армии. Более того, за досрочный разрыв контракта теперь предлагается штрафовать военнослужащего, что, кстати, совершенно правильно.

Как показывает зарубежный опыт, неуставные взаимоотношения (хотя и в не сопоставимых с нашими масштабах) гораздо чаще встречаются в наемных армиях (англосаксонских), чем в призывных (немецкой, израильской, скандинавских). Это легко объяснимо. Наемная армия - это замкнутая каста лиц, представляющих социальные низы, в том числе уголовников (сегодня американцам и англичанам из-за Ирака просто некуда деваться, приходиться брать всех подряд, причем уголовники пошли в армию целенаправленно - для приобретения нужных навыков). В ней гораздо легче рождаются неформальные традиции и обряды, чем в открытой обществу народной (призывной) армии.

В итоге переход на полностью контрактный принцип комплектования без изменений всего остального армейского устройства (а наши либеральные партии на самом деле предлагают именно это) с точки зрения борьбы с дедовщиной не просто бесполезен, но аморален. Потому что такой переход означает не «сделаем так, чтобы наши сыновья не подвергались дедовщине», а «сделаем так, чтобы дедовщине подвергались не наши, а чьи-нибудь другие сыновья».

Впрочем, в последнее время военно-политическое руководство России наконец-то дошло до главной причины дедовщины - отсутствия профессиональных младших командиров. Их и только их надо действительно переводить на контракт, давая им реальные командные полномочия. Однако в данном случае чрезвычайно важны критерии, по которым будет формироваться корпус младших командиров. Сержантом (старшиной) может быть только военнослужащий, отслуживший по призыву, отлично освоивший свою воинскую специальность, желающий служить дальше (причем не только ради улучшения своего материального положения) и имеющий способности обучать и воспитывать рядовой состав. Сегодня, как показывает практика, лишь незначительная часть сержантов-контрактников отвечает данным требованиям. Кроме того, денежное довольствие профессиональных младших командиров должно быть существенно выше, чем в настоящее время.

Конечно, можно приветствовать и переход к одногодичной службе по призыву. «Дух» сразу становится «дедом», без промежуточных ступеней. Впрочем, если призывники и контрактники, вербуемые из тех же призывников, будут служить в одной части, то дедовщина, видимо, никуда не денется. Если же составлять части из одних призывников, то боеготовность таких частей будет даже не нулевой, а отрицательной.

Наконец, создается впечатление, что если даже в России чудесным образом удастся сформировать нормальный корпус младших командиров, если даже в армию перестанут призывать уголовников, дедовщина не исчезнет. Потому что она институционализировалась. Армия стала немыслима без «салабонов», «черпаков» и «дембельского поезда». Чтобы вся эта зараза исчезла, нужно переформатировать диск. То есть создать все с нуля.

* СОСЕДСТВО *

Дмитрий Данилов

Темно, но красиво

Украина накануне выборов: неполитические наблюдения

За довольно короткий период времени мне удалось побывать в четырех крупных городах Украины. Это было в сентябре, перед самыми выборами в украинский парламент. Правда, я старался обращать внимание на вещи, с политикой не связанные. Однако кое-что из выборной шелухи все-таки попало в поле моего зрения.

Дедушки и темнота

Первое, что я увидел во Львове - старенький и сильно пьяный дедушка крестьянского вида. Дедушка пытался войти в здание вокзала, но отклонялся в сторону, упирался в стену вокзала и падал. После чего мучительно вставал и повторял попытку - опять неудачно. Так повторилось раза три. Рядом стоял украинский милиционер, неподвижный и безмолвный. Тут я вспомнил, что надо поменять рубли на гривны, и углубился в вокзальные помещения. Потом вернулся и обнаружил, что дедушка таки сумел войти в вокзал. Он стоял посреди кассового зала и громко произносил разрозненные звуки. Это было трудно назвать речью, хотя, возможно, дедушка говорил на каком-то незнакомом мне языке.

Чуть поодаль стоял другой дедушка. Одет он был в нечто невообразимое, но при этом опрятное. У дедушки было заскорузлое и грубое, но на редкость продолговатое лицо. Лица такой степени продолговатости встречаются разве что у представителей правящей элиты США. Продолговатое лицо дедушки венчала такая же нелепая, как и вся его одежда и обувь, шапка - кожаная, на меху, очень высокая и с козырьком. Почему-то подумалось, что обладателем такого облика вполне мог бы быть отставной фельдфебель австро-венгерской армии.

Дедушка- фельдфебель неподвижно смотрел на расписание поездов дальнего следования и беззвучно шевелил губами. А первый дедушка, пьяный, пошатнулся, издал какой-то громкий звук и упал.

Было довольно трудно оторваться от наблюдения за львовскими вокзальными дедушками, но я все же сделал над собой усилие и вышел в город.

Второе после дедушек сильное впечатление от Львова - темнота. Привокзальная площадь была освещена несколькими тусклыми фонарями. Прилегающие улицы тоже, как говорится, тонули в темноте. Очень странное ощущение - такого ни в одном российском городе не увидишь.

В привокзальной темноте оранжево светились фонарики на крышах такси. Улица Квитки-Основьяненко, гостиница «Электрон», сказал я по-русски. Двадцать гривен, ответил таксист по-украински. Поехали.

Г. Ф. Квитка-Основьяненко - драматург, один из основоположников украинской литературы. Родился в 1778 году, умер в 1843 году.

Недолго попетляли по узким темным улочкам, мощеным брусчаткой, и приехали к серой хрущевской пятиэтажке, над одним из подъездов которой было написано «Електрон». Попросил таксиста подождать. В подъезде нет совершенно никакого света - то есть вообще. Поднимаюсь практически наощупь на пятый этаж. На площадке пятого этажа горит тусклая лампочка, над некрасивой деревянной дверью написано «Готель Електрон».

Перед отъездом методично обзвонил все львовские гостиницы. Мест нет - якобы это из-за Львовской книжной ярмарки, на которую приехало очень много людей. А может быть, из-за чего-то еще. Удалось забронировать номер только в гостинице «Електрон». Женщина, которая говорила со мной по телефону, сразу предупредила, что это, скорее, не отель, а общежитие - удобства в коридоре и так далее. На комфорт, мол, не рассчитывайте.

Так оно все и оказалось. Довольно-таки ужасный отельчик. Даже, можно сказать, ужасающий. Тетенька на ресепшене сразу предупредила: вода строго с шести до девяти утром и вечером. В одну минуту десятого вода пунктуально исчезает. Причем речь идет о холодной воде. Горячей нет. Правда, среди удобств, которые в коридоре, имеется бойлер. Побросал вещи в номере, спросил у тетеньки, не знает ли она, где во Львове можно обнаружить интернет-кафе. На улице Дудаева, кажется, есть, сказала тетенька.

На улице Дудаева. Вот оно как. Тетенька сказала, чтобы приходили не позднее полуночи, «потом мы закрываемся».

Улица Джохара Дудаева - симпатичная узкая улочка практически в самом центре города. И интернет-кафе сразу нашлось, с вежливым админом, говорящим по-русски. Можно было бы даже назвать эту улочку прекрасной, если бы не это, скажем так, не слишком удачное название.

После интернет-кафе вышел на располагающийся в двух шагах проспект Шевченко. Надо немного прогуляться по городу, несмотря на поздний час.

На проспекте Шевченко тоже темно, хотя и не так, как на вокзале - центр Львова освещен получше. Хотя все равно непривычно темно, по сравнению с Москвой или Питером. Людей на улице довольно много. Вдоль улиц - сплошные ряды красивых домов европейского вида. Все центральные улицы, в том числе главные магистрали, довольно узкие. Бросается в глаза огромное количество ресторанов, кафе, кафешек и забегаловочек - просто невероятное количество, они практически в каждом доме.

Зашел в одно из небольших кафе. К нам довольно скоро подсел не очень трезвый мужичок лет тридцати. На его круглом лице лежало выражение крайней хозяйственности и рачительности, и было понятно, что это выражение не сходит с его лица никогда. Мужичок сразу опознал во мне москвича, завязался разговор, я говорил по-русски, мужичок - по-украински, но это совершенно не мешало беседе - все все понимали. Мужичок рассказал, что когда-то, в самом конце 80-х, служил в армии в Москве, служилось ему в Москве здорово, а сейчас уже совсем забыл русский, но к России и «москалям» относится хорошо; в его речи часто встречались обороты типа «братья-славяне», «нам делить нечего» - в общем, беседа, хотя и была несколько сумбурной, протекала в сдержанно-дружеском ключе.

Потом к нам подсел другой мужик, сотрудник местного телевидения. Он пришел в кафе со своей огромной собакой - гулял с ней и вот зашел. Он тоже безошибочно распознал мое происхождение и сразу стал говорить по-русски. И вот так мы втроем сидели и довольно-таки задушевно беседовали, потом разошлись, заверив друг друга в чрезвычайно дружеском расположении.

Честно говоря, я ожидал от львовян немного другого - если не открытой враждебности и конфликтов, то хотя бы мелких неприятностей в общении. Но ничего такого не было - ни в первый вечер, ни в следующие два дня. Если, конечно, не считать проявлением неприязни тот факт, что, когда обращаешься к кому-нибудь на русском, отвечают в большинстве случаев на украинском, в том числе и те люди, которые в силу своего возраста русский наверняка знают. Даже когда не понимаешь и переспрашиваешь - все равно отвечают по-украински. А в остальном - никаких неприятностей не возникло. Не берусь судить, насколько такое отношение к русским в целом характерно для жителей Львова - возможно, мне просто повезло.

На следующий день пошел знакомиться с городом уже основательно. Долго гулял по беспорядочно ветвящимся улочкам Старого города.

Я честно пытался удержать себя от говорения банальностей, но это решительно невозможно. Невозможно удержаться от высказывания двух чудовищно заезженных банальностей.

Банальность первая: Львов - очень красивый город.

Банальность вторая: Львов - очень европейский город.

Да, красивый и европейский. Это есть правда и истина. С вашего позволения, тему красоты и европейскости Львова я далее развивать не буду - это сделали до меня и еще сделают в будущем бесчисленные описатели этого города.

Не хватает промежутков

Ходил я, ходил, и где-то к середине дня я почувствовал: что-то здесь не так. Какая-то во всей этой прекрасности была дисгармония, что-то мешало безмятежному наслаждению всеми этими чудными видами.

На одном из перекрестков в ожидании зеленого света я случайно задержал взгляд на каком-то коротко стриженом пареньке в черной кожаной куртке. Паренек тоже ждал зеленого сигнала, очень сосредоточенно глядя перед собой. И тут я вдруг понял, в чем дело: город ощутимо контрастирует с собственным населением. Я долго подбирал слово, которым можно было бы охарактеризовать преобладающий во львовской уличной толпе типаж и, кажется, нашел: лавочник. Разумеется, не только и не столько как род занятий, а как психотип. По улицам быстрым шагом ходят толпы сосредоточенных людей, у которых на лицах написано: дела, дела, мы делаем дела. Причем дела небольшие, масштаба магазинчика, склада, цеха по производству мороженого, автомастерской. Делать дела, не отвлекаться, не зевать, зайти в контору А, успеть в магазин Б, встретиться с поставщиком В, принять товар, сдать отчет, оформить накладные… Накладные - вот еще одно ключевое слово! Такое ощущение, что у половины львовских пешеходов в их папках, портфелях и карманах лежат накладные, которые они несут из магазина Г на склад Д, чтобы «отчитаться за товар». Почти каждый из этих людей вполне органично смотрелся бы за прилавком собственного маленького (именно маленького), но твердо стоящего на ногах магазинчика. И почти у каждого на лице написано осознание чрезвычайной важности своей небольшой, негромкой деятельности.

А город совсем не такой, как эти люди с накладными. Местами величественный, по-австрийски имперский. Очень древний. До невозможности культурный (опять банальности, но что делать). На главной площади стоят жилые дома XVI века, построенные еще венецианскими купцами, в них живут люди. Львов был вторым культурным, интеллектуальным центром Польши после Кракова, местный университет основан 400 лет назад и до сих пор, теперь уже как украинский, высоко котируется в научном мире. Но почему-то мало заметна на львовских улицах многочисленная местная университетская и прочая интеллигенция, студенты. Не видно и маргиналов - нищих, бомжей, молодых фриков. Зато видно людей с накладными. Люди с накладными быстрым шагом идут мимо костелов, памятников, венецианских домов и прочей красоты, и у них очень серьезные, озабоченные и сосредоточенные лица.

Ближе к вечеру встретился с одним пожилым львовянином (о встрече договорились заранее, еще в Москве). Он - из тех русских жителей города, чьи отцы приехали сюда в конце войны на танках, в прямом или переносном смысле.

Мы встретились в кафе на площади Адама Мицкевича, выпили по чашке кофе и пошли гулять по Старому городу. Когда за очередным поворотом узкой улочки перед нами открылся какой-то особенно великолепный вид, наш спутник сказал: да, современные львовяне такого города бы не построили, - а потом засмеялся и добавил: как, впрочем, и современные москвичи не могут выстроить XVII век. Чем, в некотором смысле, подвел итог моим поверхностным наблюдениям за львовской уличной толпой. Мы гуляли и разговаривали, и старый львовянин успел часа за три рассказать мне массу интересного. О том, как после войны из города выселили почти всех поляков, которые на протяжении веков составляли во Львове большинство населения. О том, как после этого Львов заселялся украинцами, в большинстве своем выходцами из близлежащих сел. Как во время войны было истреблено несколько сот тысяч евреев, треть населения города. Как в 90-е годы была уничтожена большая часть львовской промышленности. О русских школах, которых осталось всего пять. О том, что в восьмисоттысячном Львове в конце 80-х официально числилось 120 тысяч русских, а сейчас только 60 тысяч - кто-то уехал, кто-то записался украинцем. О нескольких действующих во Львове русских национально-культурных организациях, малорезультативных и к тому же враждующих друг с другом. О том, как традиционно многонациональный, многоукладный город стремительно утрачивает свое прежнее разнообразие. И, конечно, о домах и улицах, мимо которых мы проходили. О том, какой дом кому когда принадлежал, что в нем было «при поляках» и «при австрийцах» и что в нем сейчас, о том, почему именно так называется эта маленькая улочка и какой из нескольких украинских христианских конфессий принадлежит тот или иной храм. В общем, за три часа как-то очень много удалось узнать о Львове, хотя здесь нет места, да и необходимости все это подробно пересказывать.

Когда в конце встречи я спросил у нашего гида, можно ли ссылаться на его имя в материале, он засмеялся, махнул рукой и сказал:

- Можно. Но лучше назовите меня львовским манкуртом. Ведь мы, русские львовяне, для галичан - пятая колонна, а для вас, россиян, - тоже непонятно кто, люди без рода и племени, так, разве что экскурсию провести.

Что ж, спасибо львовскому манкурту.

Еще вот что заметил: взгляду русского путешественника во Львове не хватает промежутков. Таких промежутков, из которых в значительной степени состоит любой русский город, - просторов широких проспектов, огромных, открытых со всех сторон дворов, пустырей, бесхозных пространств между домами, брошенных строек, пустых мест, огороженных заборами. Львов - какой-то слишком сплошной. Каждый квадратный метр территории использован рационально - его занимает дом, или тротуар, или проезжая часть, или специально разбитый сквер с памятником посередине, или еще что-то такое, сознательное и осмысленное. Это поначалу восхищает («порядок», «Европа» и так далее), а потом перестает восхищать и как-то незаметно начинает утомлять. Взгляд постоянно во что-то упирается, ему некуда разогнаться, растечься. К тому же то, во что упирается взгляд, понятно и рационально - это, опять-таки, дом, или костел, или памятник Адаму Мицкевичу или еще кому-нибудь, князю («королю») Даниилу, например, и практически нет мест или объектов, при взгляде на которые остается только застыть в недоумении, развести руками и поразиться: что же это за удивительная, непонятная хреновина такая! А без промежутков и непонятных хреновин русскому человеку тяжело.

Хорошо гулять по самому центру Львова поздно вечером. Народу мало, и от этого как-то рассеивается дневная атмосфера всеобщего не тяжелого, но монотонного труда и озабоченности. Я брожу по площади Рынок - главной площади Львова. Это огромный прямоугольник, посередине которого - здание ратуши с высокой башней, а по периметру сплошной стеной стоят древние дома. На каждом доме табличка: дом XVI века, дом XVII века. Я хожу от дома к дому, читаю таблички. Шольц-Вольфовичи, Любомирские, Бандинелли, Корнякты. Польские короли и молдавские господари когда-то были хозяевами этих домов. А вот в этом здании Петр Первый подписывал «Вечный мир» с Польшей. Нельзя сказать, что эти дома как-то особенно красивы. Есть, конечно, выдающиеся сооружения, например, так называемая Черная каменица (здесь сейчас исторический музей). Но в большинстве своем - обычные дома. Сила этих домов не в красоте, а во времени. Ведь если даже самое обычное, неказистое строение простоит четыреста лет, и не одно, а окруженное другими такими же, оно неизбежно обретет некоторое величие. И я почувствовал величие этого древнего места, бродя по площади Рынок от дома к дому, читая таблички с историческими сведениями.

Только я успел почувствовать величие этих домов, этого места и этого города, как из соседнего кафе донесся дикий крик: какая-то пьяная женщина орала в истерике; она не звала на помощь, а просто проклинала какого-то человека или группу людей: все вы козлы, суки и так далее, и она долго так материлась на всю площадь Рынок, и я понял, что программу пребывания в городе Львове можно считать исчерпанной.

Голубое и оранжевое

В Киеве удалось провести всего часть дня, проездом, по пути из Львова в Москву.

До этого я был здесь восемнадцать лет назад. Кажется, город с тех пор не особенно изменился. Да, внешних изменений много: все увешано рекламой, построено много так называемого «элитного» и просто нового, добротного жилья, открылась масса магазинов, торговых центров и прочих капищ общества потребления. Но все это не изменило в целом облика и атмосферы киевского центра, чего не скажешь, например, о Москве. Кстати, о Москве: Киев за эти годы стал на нее довольно сильно похож. Он и раньше обладал столичной статью, но сейчас добавился какой-то особый лоск - сказываются столичные функции и сопутствующие этим функциям финансовые потоки.

Бегом, бегом. Скоро уже поезд. Надо успеть туда, сюда. Поэтому впечатления фрагментарны.

Парковая дорога вдоль высокого берега Днепра. Отсюда, что называется, открываются виды. На противоположном берегу тут и там виднеются новые жилые массивы. Сегодня суббота, свадебный бум. Свадебные кортежи ездят туда-сюда и оглушительно бибикают. Бесчисленные новобрачные, их друзья и родственники бесконечно фотографируют себя на фоне днепровских видов, на фоне садово-парковой зелени, просто на фоне чего попало. Пьют шампанское и водку из пластиковых стаканчиков. Вот какую-то пару снимают на видео. Паренек (можно даже сказать, парубок) невозможно провинциального вида, стриженый почти наголо и при этом с челкой, в дорогущем костюме, в дорогущих ботинках и вообще во всем дорогущем, держит на руках полноватую невесту в белом, естественно, платье, тоже, наверное, дорогущем, и с невестой на руках совершает вращательные, вокруг своей оси, движения, словно какой-то необычный городской дервиш, а оператор, слегка присев, фиксирует эти дикие движения при помощи профессиональной видеокамеры: хорошо, хорошо, ребята, еще круг, вот так, и еще вращение, и посмотрели в камеру, ставим невесту и смотрим оба в камеру, вот так, отлично, паренек осоловело пошатывается, а невеста виснет у него на шее и они, если можно так выразиться, сливаются в долгом поцелуе, вот так, отлично, ребята, отлично, спасибо, отлично сработали.

Меняю деньги в обменном пункте, расположенном внутри небольшой аптеки. У аптечного прилавка дядька - в годах, но еще очень крепкий, чрезвычайно широкого телосложения. На его лице такое выражение, какое бывает у людей, испытывающих чистую, незамутненную радость от факта собственного физического существования. Дядька зачитывает длинный список препаратов. Пожилая интеллигентная продавщица любезна сверх всяких пределов - такое бывает, когда человек получает от собственной вежливости удовольствие и даже наслаждение. Она пространно консультирует дядьку насчет лекарств, противопоказаний, побочных явлений, способов применения. Наконец список согласован, продавщица: а у вас есть дисконтная карта, дядька: шо, продавщица: ну, карта, мы по карте скидки даем, дядька: та ни, я с села, и жизнерадостно смеется, а продавщица улыбается и говорит: надо же, а по вам и не скажешь, и они оба смеются, заходите к нам еще, да, спасибо, они довольны, каждый самим собой, и друг другом, дядька уходит, я покупаю у чрезвычайно любезной продавщицы бутылку «Аква минерале» с газом, и она улыбается мне.

На площади Независимости (майдане Незалежности) обнаружилась предвыборная политическая жизнь. Автомобильное движение было перекрыто, и вся площадь, а заодно и весь Крещатик чуть ли не до Бессарабского рынка были уставлены голубыми палаточками. Голубых палаточек было просто-таки неисчислимое количество. Рядом с одной из голубых палаточек была установлена стойка с баскетбольным кольцом. Молодые ребята в баскетбольной форме играют в так называемый стритбол - разновидность баскетбола, в которой две команды по три человека в каждой играют под одним кольцом, стараясь накидать в это кольцо как можно больше мячей. Ребята играют, а женщина непрерывно говорит в мегафон, и из ее говорения следует, что здесь проходит праздник баскетбола, организованный для горожан Партией Регионов. Ребята-стритболисты заканчивают свою игру, и женщина объявляет в микрофон, что теперь каждый желающий может попробовать забросить мяч в кольцо. Усатый коренастый мужичок приседает, нелепо подпрыгивает и промахивается. Дама на высоких каблуках бросает мяч мимо кольца, делает неловкое движение и чуть не падает. И еще несколько человек промахнулось. А вот какой-то мужичок взял да и попал. Ура, тихо закричали окружающие. Молодец. Женщина в мегафон тоже сказала, что мужичок молодец. В голубой палаточке мужичку выдали какой-то поощрительный приз - кажется, набор буклетов и плакатов Партии Регионов, а может быть, еще что-нибудь.

Среди моря голубых палаточек затесалась одна оранжевая палаточка. Почему-то только одна. В палаточке тихо, без мегафона, сидит женщина и раздает желающим листовки и брошюрки другой партии, соперницы Партии Регионов. Эта партия называется «Наша Украина». Рядом - скамеечка, на скамеечке сидят и около скамеечки стоят люди и спорят о политике. Главный спорщик - грузный высокий дядька, чрезвычайно неопрятно одетый. На нем грязные, местами рваные коричневые брюки (они сползают, и он их постоянно подтягивает), грязная и мятая бело-зеленая спортивная куртка и бейсболка, находящаяся примерно в таком же состоянии, что и брюки с курткой. Причем это специфическая неопрятность, в корне отличающаяся от неопрятности бомжа. Это неопрятность человека, у которого, скорее всего, есть дом, семья и даже, наверное, работа, просто он довольно долго вынужден ночевать в каких-то случайных местах, где нельзя толком помыться и привести в порядок одежду, но он, судя по всему, не особенно обращает на это внимание. Из его сбивчивой громкой раздраженной речи следует, что он приехал из Харькова и уже давно находится в Киеве, приехал специально к выборам, поучаствовать в предвыборной кампании. Видно, что это, скорее всего, хороший и добрый человек, но слишком близко к сердцу принимающий политику и на этой почве несколько озлобленный. Его собеседники - две молоденькие девушки, которые, кажется, приехали из области или откуда-то с окраин в центр «погулять», низенький, квадратного телосложения,человек Олег и какой-то оборванный старичок, который, в основном, молчал, изредка бросая в пространство короткие реплики, не связанные с ходом общей беседы.

Беседа проходит примерно так. Человек из Харькова всплескивает руками и восклицает: Олег, ну что ты такое говоришь?! Ну что ты все Янукович да Янукович?! Что он сделал, ваш Янукович?! Олег, вынув сигарету изо рта, что-то очень коротко и тихо отвечает, человек из Харькова вскакивает со скамеечки, еще сильнее всплескивает руками, как актер провинциального театра, и вскрикивает: да что же это такое?! Да вы все с ума посходили! А, что с вами говорить… Человек из Харькова отходит от скамеечки, делает по тротуару Крещатика несколько быстрых нервических кругов, потом возвращается к скамеечке, садится на свое место и продолжает: а вы, девушки? Что вы тут про Ющенко говорили? Да вы не понимаете ничего! Вот вы, прежде чем рассуждать о Ющенко, о том, что он может и что он не может, ответьте мне на простой вопрос: Украина - это какая республика? Президентско-парламентская или парламентско-президентская? Девушки, помявшись, говорят, что президентско-парламентская. Человек изХарькова вскакивает со скамеечки ивсплескивает руками: а-а! Да что вы говорите! Девушки, запомните, у нас парламентско-президентская республика, а не президентско-парламентская, вы элементарных вещей не знаете, а туда же, о политике рассуждать. Оборванный старичок неожиданно громко произносит: гнать этого вашего Ющенко. На него никто не обращает внимания. Олег, вынув изо рта сигарету и отхлебнув пива «Оболонь» из пластиковой бутылки, что-то тихо говорит человеку из Харькова. Человек из Харькова всплескивает руками, вскакивает, нарезает круги по тротуару. Потом заходит в оранжевую палаточку, выносит оттуда детский школьный рюкзачок каких-то диких расцветок, что-то фиолетово-салатовое, садится на свое место на скамеечке, достает из рюкзачка половину батона белого хлеба, пакет кефира. Ну вас нафиг, с вами без толку говорить, ни хрена вы не понимаете, беретесь рассуждать, о чем не знаете. Жует хлеб, отхлебывает кефир. Олег что-то тихо говорит девушкам, девушки улыбаются и отвечают: да мы не знаем, мы так, просто посмотреть приехали. Оборванный старичок громко произносит: и Юлю эту вашу тоже гнать поганой метлой, развели тут, паразиты, и произносит еще несколько неприличных слов. На него никто не обращает внимания.

Пришлось довольно быстро уехать из Киева, надо было возвращаться в Москву, жаль, что такой краткой и обрывочной получилась встреча с этим любимым мной городом после восемнадцатилетнего перерыва. Ну, ничего. Бог даст, еще будет возможность приехать сюда. Зато в Лавре побывал. Приехать в Киев и не побывать в Лавре - это уж как-то совсем ни в какие ворота не лезет. А я побывал. Слава Тебе, Господи.

Кстати, в темное время суток в Киеве тоже довольно темно, хотя и не так, как во Львове. Наверное, это что-то общеукраинское.

Метро «Тракторный завод»

В Харькове много огромного. Огромные размеры. Огромное население - полтора миллиона. Огромное, по нестоличным меркам, метро - три длинные ветки, охватывающие все основные районы города. Огромная площадь Конституции - это даже не площадь, а короткий широченный проспект с сумасшедшим движением. Огромное здание университета. Огромное конструктивистское здание Госпрома, циклопических размеров, прекрасное. Огромный памятник великому украинскому поэту Тарасу Григорьевичу Шевченко. Скульптор изобразил поэта то ли снимающим, то ли надевающим пальто. При этом на поэте уже есть какая-то длиннополая одежда типа пальто, и он то ли, озябнув, натягивает на себя второе пальто, то ли, наоборот, решил, что для теплого харьковского климата два пальто - это слишком, трудно сказать. Металлический Тарас Григорьевич возится со своим вторым пальто, видно, что ему неудобно, и лицо у него такое сурово-насупленное, видно, умаялся он совсем с этим пальто. Тараса Григорьевича окружает множество фигур поменьше, некоторые из них - явно украинской национальности. Фигуры либо занимаются тяжелым физическим трудом, либо стоят на страже чего-то с оружием в руках. У одной из фигур в одной руке пучок колосьев какого-то злака, в другой - почему-то разводной ключ, на голове шляпа.

Вместе с тем в Харькове много маленького. Маленькие улочки и домики старой части города. Маленькая река Харьков, маленькие мосты через нее. Множество маленьких магазинчиков и ларечков. Город чрезвычайно уютный и, кажется, дружественный к человеку, несмотря на свою огромность.

Долго гулял по центру, любуясь огромным и маленьким. Увидел на карте станцию метро «Тракторный завод». Надо бы там побывать. Поехал. Вышел на поверхность, огляделся. Невдалеке от метро - роскошное сталинское здание, на котором написано «Харьковский тракторный завод». Наверное, заводоуправление. Самого завода не видно - кругом много деревьев. В другую сторону от метро - железнодорожная платформа. У платформы стоит электричка, на платформе никого. Между заводоуправлением и платформой - обширное относительно пустое пространство, трава, деревья. У самого выхода из метро - торговый павильон, в торце которого оборудовано окошечко, в котором наливают. Люди алкогольно-пролетарского вида подходят к окошечку и отходят с пластиковыми стаканчиками. И выпивают. Потом еще подходят и отходят, и еще. Все это стоит какие-то совсем смешные, даже по украинским меркам, деньги. Чуть поодаль - другой павильон, такой же страшный, как и первый. Там клиенты первого павильончика покупают закуску - инфернальные беляши, чебуреки и сосиски в тесте, которые тут же, рядом с прилавком, жарит не очень опрятная женщина.

Побродил туда, сюда. Ознакомился с огромным стендом, на котором фотографически запечатлена история Харьковского тракторного завода. Купил бутылку воды (жарко). Чего я сюда приехал? Зачем? Ну, ладно. Пошел к платформе посмотреть расписание - может, вернусь в центр на электричке. Иду по тропинке к платформе. Рядом с тропинкой на складном стульчике сидит немолодая женщина. Она настолько неброско одета, и вообще вид ее настолько небросок, что я заметил ее, только приблизившись практически вплотную. Женщина играет на струнном инструменте, похожем на гусли - кажется, это называется бандура - и тихим голосом поет печальную песню на украинском языке.

Да, именно так.

Немолодая женщина играла на бандуре.

И пела украинскую песню.

Она играла на бандуре и пела украинскую песню не в переходе метро, не на людном проспекте, не у входа в торгово-развлекательный центр.

Она играла и пела в диковатом, полузаброшенном месте.

Недалеко от станции метро «Тракторный завод». Недалеко от окошечка, где наливают.

Недалеко от чебуреков и хот-догов.

Рядом с тропинкой к железнодорожной платформе, среди травы и деревьев. По этой тропинке практически никто не ходит. Эту женщину никто не видел и не слышал.

Вероятность встретить в таком месте немолодую женщину, играющую на бандуре и поющую грустную украинскую песню, не просто мала. Она равна нулю.

Я, стараясь не привлекать к себе внимания, отошел подальше, в сторону платформы, остановился и немного послушал. Нельзя сказать, что это было виртуозное исполнение - нет, пела и играла эта женщина так себе. Но это, конечно же, в данном случае было совершенно не важно.

Вот для чего, оказывается, я приехал на станцию метро «Тракторный завод».

Основа всего

Машинально, словно в каком-то тумане, прошел мимо платформы, вернулся обратно к метро «Тракторный завод», поехал в центр. Надо было как-то развеяться. Ни с того, ни с сего понесло меня на вокзал Левада. Это такой харьковский вокзал, от которого отправляются пригородные поезда по всему огромному Харьковскому железнодорожному узлу. Захотелось проехать немного на электричке. Это, как мне кажется, один из способов поближе познакомиться с городом в условиях дефицита времени.

Купил билет до станции Основа. Всего третья остановка от вокзала. Основа - это район Харькова, совсем близко. Именно здесь в 1778 году родился украинский драматург, один из основоположников украинской литературы, вышеупомянутый Г. Ф. Квитка-Основьяненко. Тогда это было село Основа. Квитка - это фамилия, а Основьяненко - псевдоним. В честь населенного пункта Основа.

Никогда в жизни я не видел настолько переполненной электрички. Она была заполнена под завязку. Каждый тамбур был забит пассажирами, в основном - молодыми людьми, пьющими пиво, плюющими на платформу и ругающимися матом. Они постоянно высовывались из дверей и окон и противными голосами орали: Серега, иди к нам, мы здесь, или Андрюха, или другие имена. Поколебавшись, я все-таки решил ехать, втиснулся в тамбур. Там, прижавшись друг к другу, стояло человек пятнадцать. У одних дверей - группа учащихся десятого или одиннадцатого класса, несколько парней и одна девушка, они все пили пиво, курили, матерились и гоготали. У других дверей - группа рабочих, судя по всему, с одного предприятия. Они тоже пили пиво, курили, матерились и гоготали, правда, не так громко, как школьники. Двери закрылись, подростки придержали створку двери и вставили между створками пустую бутылку, образовалась широкая щель, подростки радостно заржали, и электричка поехала.

Электричка ехала очень медленно, со скоростью не больше пятнадцати километров в час. Первая остановка - Верещаковка. Двери открылись, и в электричку вошло очень много народу. Вроде бы, куда еще больше. Оказалось, есть куда. В вагоне люди уже чуть ли не сидели друг у друга на головах, в тамбуре, плотно прижавшись друг к другу, стояло человек тридцать. Поехали дальше. Школьники обсуждают половой вопрос, рабочие - производственные и микроэкономические реалии. Ржание, пиво, рыгания, сигаретный дым, мат. На второй станции, Харьков-Червонозаводский, картина повторилась - электричку опять взяла штурмом здоровенная толпа. Поехали дальше. Моим соседям по тамбуру уже трудно поднимать и опускать руки с бутылками пива, они держат их на уровне ртов, отхлебывая. Я стою в середине тамбура. Следующая - Основа, надо пробираться к выходу. Мужики, спрашиваю, на Основе на какую сторону выход? Не знаем, говорят, по-разному бывает. Ой-ой-ой. Как же быть. Электричка медленно ползет, ползет и приползает на станцию Основа. Школьники говорят: на этой стороне платформа, проходите сюда, Серега, дай человеку пройти, каким-то чудом протискиваюсь к открывающим дверям, там, на платформе, невообразимая толпа, с криками «Дайте выйти!» прорываюсь на платформу. Опять повторяется штурм, электричка уже физически не может вместить новых пассажиров, но они лезут, напирают, с криками, с матом. Какая-то женщина страшно закричала: «пустите!». Как они все поместятся в эту электричку? Что будет на следующей станции?

Станция

Основа погружена во тьму. Ни в станционном здании, ни в пристанционных домиках - ни огонька. Я, наивный, изучил карту, думал, выйду по Вокзальной улице на проспект Гагарина, а там на чем-нибудь доеду до центра, такси поймаю, если что. Да, щас. В этой полной тьме гораздо больше шансов сгинуть навсегда, чем найти Вокзальную улицу и выйти по ней на проспект Гагарина.

На соседнем пути стоит электричка, в вагонах горит свет, сидят люди. На табличке написано: Харьков-Балашовский, это в центре города, ура, я, кажется, спасен. В вагоне - блаженный простор и малолюдность. Электричка тронулась, я встал у открытого окна. Мимо проплывал гигантский, почти до горизонта, частный сектор - узкие улочки, маленькие украинские домики. Надо же - такой крупный индустриальный город с развитой инфраструктурой, с метро, и такой обширный частный сектор, фактически огромная деревня посреди города.

Балашовский вокзал, как и следовало ожидать после ознакомления со станцией Основа, не сиял огнями. Единственный освещенный объект - туалет. И это очень хорошо. Где-то тут рядом должно быть метро «Завод имени Малышева» и, судя по карте, оживленная Плехановская улица. Иду за людьми, которые вместе со мной ехали в электричке. Темнота не отступает, только где-то далеко впереди неясно мерцают огоньки.

Наконец показалась какая-то цивилизация. Ряд магазинчиков, торговых павильончиков, ларьков. Небольшое кафе, оглушительная музыка. Там, видимо, какое-то торжество. На улице рядом с кафе тяжеловесно пританцовывают три бабы. Они курят, они основательно пьяны, они нестройно подпевают отвратительной песне, доносящейся из кафе. Рядом курят несколько мужиков в костюмах и белых рубашках.

Вот и метро. Ну, вы, наверное, уже догадались. Да, рядом с метро было очень, очень темно. Было еще не поздно, работал в практически полной темноте рынок, работали ларьки и магазинчики, каковых в Харькове великое множество. Территория вокруг метро освещалась только светом этих магазинчиков, и еще немного - фонарями Плехановской улицы.

Хотя, может, это только по сравнению с Москвой кажется, что в украинских городах темно, может быть, харьковчан степень освещенности пятачка около станции метро «Завод имени Малышева» вполне устраивает. Все-таки Москва - самый освещенный город Европы.

В поисках России

В Донецке, вернее, в Донецкой области, я сначала безуспешно искал Россию, а потом нашел символ Украины.

В первый день мы вместе с моими донецкими друзьями Владимиром Сергеевичем и Сергеем Анатольевичем ходили и ездили по Донецку. Центр города сияет всевозможным великолепием. Апофеоз благоустроенности, ухоженности и нарядности. Розы, фонтаны, красивые дома. Рядом со стадионом «Олимпийский» строится новый огромный футбольный стадион к чемпионату Европы 2012 года. Недалеко от строящегося стадиона - памятник Иосифу Кобзону. Иосиф Кобзон изображен чуть выше своего натурального роста. Одет Иосиф Кобзон в костюм и крылатку, что придает ему некоторое сходство с Пушкиным. На другой центральной улице - памятник выдающемуся прыгуну с шестом Сергею Бубке. Бронзовый Бубка приготовился к прыжку, направив свой шест вперед и вверх. К правой ноге Бубки приварена металлическая птичка. Наверное, это знак того, что Сергей Бубка провел много времени, паря в небесах рядом с птицами.

Весь город увешан рекламными щитами, на которых изображен мулат в оранжево-черной форме донецкого «Шахтера». Мулат делает рукой приглашающий жест - приглашает болельщиков на матч «Шахтер» - «Карпаты». Интересно, как бы отреагировали на такой плакат болельщики «Шахтера» 70-х или 60-х годов.

Еще в то предвыборное время в Донецке повсюду висели рекламные щиты, на которых была изображена симпатичная блондинка с косой, повторяющей очертания ее, блондинки, головы.

Самое интересное было во второй день. Мы поехали в Донецкую область по направлению к небольшому шахтерскому городу Селидово. Пока ехали, я обнаружил на карте крошечную железнодорожную станцию Россия. На карте было написано по-украински - Росiя. Эта станция, судя по карте, находилась на небольшой боковой ветке, которая отходила от более крупной магистрали. Очень захотелось там побывать. Отклонились от первоначального маршрута, стали искать Россию. Выяснилось, что «Россия» - это довольно крупная действующая угольная шахта. Подъехали к площадке перед въездом на территорию шахты, оставили машину, вышли пройтись и размяться. У проходной стояли два автобуса, у ларька с пивом пили пиво и курили шахтеры, отработавшие смену. Скоро шахтеры сядут в автобусы, и их развезут по домам, по окрестным шахтерским поселочкам. Шахтеры перебрасываются негромкими фразами, на их лицах написано утомление. Молодежи среди шахтеров не видно, все больше сорокалетние мужики. На нас они вроде бы не обратили внимания. Рядом - столовая. Зашли. Обычная советская столовая, видно, что она была такой же и десять, и двадцать, и тридцать лет назад. Посетителей в столовой нет. Пахнет традиционной советской столовской едой. За раздаточной стойкой неподвижно стоят две поварихи. Перед ними - баки с пищей. Одна из поварих держит в руке половник, опущенный в бак с борщом или каким-то другим супом. Она готова по первому требованию посетителя привести в движение свой половник и налить борщ из бака в тарелку, но посетителей нет, и поварихи просто стоят, тихо и неподвижно. За кассой дремлет пожилая кассирша. Можно было бы, в принципе, перекусить, но как-то не хотелось нарушать эту сонно-знойную тишину и неподвижность, и мы вернулись на площадь перед проходной.

Шахту «Россия» мы нашли, а как же станция? Спрашивать у шахтеров как-то неудобно (не очень понятно, почему именно, но факт). Решили заехать с другой стороны, через небольшое село рядом с шахтой.

Село состоит из белых домиков с зелеными наличниками, очень симпатичных и даже умилительных, часто совсем маленьких, в два окошка. Они ослепительно белы, их белят два раза, в крайнем случае - раз в год. Ослепительная белизна и чистота домика - один из главных признаков хозяйственности его хозяина. Если домик серенький, грязноватый - значит, хозяин плохой.

Мы медленно едем через село. Спросили у идущей мимо женщины - где тут станция Россия? Нету такой, сказала женщина, тут есть ветка, но она к шахте относится, это грузовая станция, туда не проехать. Жаль. Ну, что же делать.

Едем дальше по селу. Небольшая площадь. Белое одноэтажное здание деревенского магазина, к ярко освещенной солнечным светом стене прислонен старый велосипед. Около магазина стоит пожилая женщина в халате и тапочках. Она смотрит туда, где вдали возвышается гигантский террикон шахты «Россия».

Мы притормозили. Женщина не обращала на нас внимания и смотрела вдаль. Больше никого вокруг не было. Мы немного постояли, посмотрели на белый магазин, прислоненный к стене велосипед, на женщину в халате и тапочках. И поехали дальше.

Есть немало объектов, которые вполне годятся для того, чтобы служить символами Украины. Трезубец, желто-голубой флаг. Днепр. София Киевская. Богдан Хмельницкий. Степан Бандера. Олег Блохин. Андрей Шевченко. Харьковские трактора, донбасский уголь. Борщ, сало, в конце концов. Кому что нравится.

А для меня теперь символ Украины - это белый одноэтажный сельский магазин, прислоненный к его стене старый велосипед и пожилая женщина в халате и тапочках, которая смотрит вдаль, туда, где возвышается огромный террикон угольной шахты «Россия».

* СЕМЕЙСТВО *

Евгения Пищикова

Щит над домом

Свекровь и теща: женская дедовщина

Невестка и свекровь

«Господи, господи, господи, господи!» - именно таким возгласом (я бы сказала, воплем) должны, по мнению девиц, регулярно посещающих сайт «Свекруха.ру», начинаться отворотные записочки, какие всякая разумная невестка засовывает в свой бельевой ящик.

Записочки варьируются по степени льстивости, лояльности, грубости…

Позвольте привести примеры: «Светлана Сергеевна, зачем Вы копаетесь в моих трусах? Вот представьте себя со стороны - Вы, взрослая 50-летняя женщина, залезли в ящик с бельем к 20-летней девушке. Вы же умная женщина, Светлана Сергеевна, образованная. Вас уважают на работе и дома. Давайте Вы сейчас возьмете эту записку, закроете ящик и пойдете по своим делам, а я буду воспринимать Ваше молчание как извинение и обещание больше не заниматься подобной ерундой. С уважением, любящая Вас Александра». Или: «Уважаемая Марина Александровна. Надеюсь, мое интимное белье - это мое интимное белье. Не лазьте сюда, пожалуйста». Или просто: «Пошла отсюда вон, старая клептоманка».

Эти «отворотные записочки» - новость, понравившаяся мне необыкновенно. Уж и не чаяла, что можно придумать что-то новехонькое в великом, вечном, древнем, архаичном, азиатском, всегда новом и всегда свежем противостоянии «невестка - свекровь».

И вот, однако же, свежатинка. Вообще, интернет придал перчику поднадоевшим отношениям молодых и стареющих дам - тему «моя свекровь» во всей своей полноте и прелести можно обнаружить на следующих сайтах: «Свекруха.ru», «Будущие свекрови - журнал мам и пап мальчиков», «Материнство», «Маленький ангел», «Детишки.ru», «Натали» и «Марина», сайт «Солнечные зайчики» - да что там скрывать - весь женский интернет пышет и дышит этой темой!

И сколько интересного можно прочитать в дамских дневничках!

«Надо. Жить. Отдельно. Всегда» - девиз дамского портала «Марина». Очень грамотно написано. Очень основательно, с замахом в вечность. Так и хочется дописать по-простому, по-набоковски: «Дуб - дерево. Роза - цветок. Россия - наше Отечество. Смерть - неизбежна».

А вот лучшее из избранного. Маленький цитатник - специально для вас. «Всякий раз, когда свекровь приезжает ко мне домой, она несет такую хренотень, что у меня от злости пропадает молоко. А она всегда приезжает с кефиром „Малютка“. Типа супербабушка вновь спешит на помощь. Я не знаю, как ей объяснить - МАМО, когда вас нету, молоко есть. А когда ВЫ есть - молока нет. Сидите дома и сами пейте свой сраный кефир!»

«Мы должны осознать, что среди нас живут женщины-подлецы, предательницы своего пола - это свекрови, матери наших мужей».

«Если бы вы заранее знали, что ваша свекровь именно ТАКАЯ и будет вести себя ВОТ ТАК, как сейчас - вы бы вышли замуж за своего мужа?»

«Те, у кого никогда не было свекрови, не поймут тех, у кого она была».

«Ну, это, девочки, еще обычное поведение свекрови - так сказать, третий уровень сложности».

«Можно сколько угодно вить веревки из нашей семьи, тем более что столько „поводов“ перед глазами: и мятые штаны, и невкусный гарнир, и все что угодно, как в том анекдоте: - Мужик, дай прикурить! - А вам спички или зажигалку? - Да хоть паяльник, все равно п…ды получишь!»

«Будущая свекровь, увидев меня голой, сказала сыну: „Судя по грудям, у нее была куча мужиков!“ Чем это ей мои сиськи не понравились? Висят? Ну, если из-за того, что висят, то саму свекровь тогда имела вся планета».

«Свекровь меня спросила: «А почему простыни без рисунка? Как-то неинтересно!» Я говорю: «А что должно быть нарисовано - Микки-Маус в позе рака?»

«Кошмар!!!! Это ужасно!!!! У нас со свекровью один шофер на двоих!!!» (Это из жизни богатых - очень интересная запись.)

«Мне свекровь говорит: чего с тобой спорить, когда ночная кукушка всегда дневную перекукует. Муж у меня работает в ночную смену. Я лежу одна, кукую и думаю: а чтой-то свекруха имела в виду?»

«Свекровь, вчера: „Я тут вам на завтрак яйца сварила, 10 штук“. Спрашиваю „Зачем все 10-то?“ А она мне: „А чего они валяться будут?“»

«Недавно поняла свекровь! Моя бабушка мне призналась, что внуков от дочки она любит больше, чем внуков от сына и что, на ее взгляд, это совершенно естественно. „Почему, бабуль?“ - спрашиваю. Она объясняет - ну понимаешь, вот тебя моя дочка прямо рожала, ну а там, ну подумаешь, мой сын чего-то „сделал“».

«Мужчинам проще, их свекрови любят!»

Долгие годы я увлекаюсь темами «свекровь-невестка; теща-зять» и должна сказать, что такой обильный материал, который сейчас влегкую получает всякий социолог, давший себе труд заглянуть в ЖЖивотрепещущие дневнички, раньше собирался годами. Я и собирала. И с каждым новым годом все больше и больше понимала свекровей и тещ. Я все больше понимала бесконечную тягость обыденности (когда становится очевидно, что «удалась» жизнь и «не удалась» - это почти одно и то же), потому что главная - биологическая - война проиграна.

Бабий век короток. А вот женский век, дорогие братья и сестры (сыновья, доченьки, невестки, зятьки), будет для вас длинным и трудным. Потому что наступает женская эра. И протяженность женского века отомстит за кратковременность бабьего. В чем приметы наступающей женской эры? Согласно статистическим данным, средний россиянин - это женщина сорока с лишним лет, имеющая профессиональное образование и одного ребенка, мальчика школьного возраста. Т. е. потенциальная «свекруха».

Я даже не буду говорить о том, что женщин, зарегистрировавших в 2007 году свое дело (свой бизнес), больше, чем мужчин; ни слова не скажу о суммах, потраченных в только что минувшем ноябре на «женские» покупки (а они меж тем рекордные). Я хочу сосредоточиться только на этой нашей статистической россиянке. На этой исполинской фигуре.

Почему женщин не пускают во власть? Ну, отчего ж не пускают… Любой мужчина боится толстой сорокалетней бабы - куда уж ему ее выбирать… Плотная женщина «в возрасте» в России не то что бы отлучена от власти. Она и есть власть. Она и воспитательница в детском саду с горшком в руке, на котором масляной краской написано «Мальчики. Дезинфицировано», и первая учительница, и первая официантка, замучившая юнца презрительным немигающим взором, и врачиха в военкомате, не бесстыдная (тут может слышаться теплый эротический подтекст), а не ведающая стыда - с простым холодным подходом, игнорирующим чужую неловкость. И паспортистка в ЖЭКе, и первая бухгалтерша…

Теща и свекровь властвуют над своими детьми, потому что делают «женскую работу», сидят с внуками. Еще и еще раз повторюсь - власть равна любви. Власть - это работа. Быть начальником - тяжело. Брать на себя ответственность - непросто. Кроме того, русская «викторианская» женщина - она ведь почти бессмертна. Она являет собой безотходное производство. Пока дедушка (если русский Бог дал ему долгих лет жизни) пишет мемуары и гуляет по осеннему лесу, русская бабушка работает по женской части вплоть до паралича.

Теща и зятек

«Однажды я купил книжку великого американского коммивояжера, которая называлась „Как продать безногому коврик для вытирания ног“. Суть книжки была вот в чем: „Стань этим ковриком, и поверь мне - безногий найдет способ вытереть об тебя ноги…“ Таким точно образом я построил свои отношения с тещей - и поверьте, друзья, стратегия сработала. Я любимый зять!» Это самый милый (на мой взгляд), интернетовский «зятьковский» комментарий.

Отношения «свекровь - невестка» и «теща - зять» отличаются кардинально. Это открытая и скрытая трагедии. Теща и зятек - публичная опереточная пара, герои анекдотов, шуток и телевизионной рекламы. Они - «общепризнанные» антагонисты, и, следственно, их противостояние значительно более мягкое, поверхностное, игривое, игровое. Вот невестка и свекровь - это воплощенный ужас, живая смерть, а зятек и теща - это так, посмеяться. Обыденность социальной гигиены. Тому и фольклорные подтверждения - есть ли анекдоты про свекровь и невестку, есть ли частушки? Конечно, нет. Их и быть-то не может. Смех изживает, избывает страх. Вот я недавно нашла прекрасное подтверждение этой нехитрой мысли в книжке «Ритуальные и религиозные обряды коми-народов»: «Смех у коми нередко использовался в ритуальных целях. Так, например, обряд „лудик петкодом“ применялся для выведения клопов. Когда в доме появлялись клопы и никакие средства не помогали, домочадцы ловили одного из них, усаживали в центре стола и начинали хором над ним хохотать. Считается, что клопы не могут снести такое оскорбление и должны немедленно покинуть дом». Каково, а? Вот так бы свекровь посадить посреди комнаты и посмеяться… Но со свекровью русский фольклорный гений боится связываться.

Вот с тещей - пожалуйста: «Тещенька как-то пошла в туалет;// Знала ль она, что ему сотня лет?// Треснули доски, чавкнула бездна,// Ясно, что тещу спасать бесполезно». Или: «Теща милая моя родом с Долгопрудного.// Знал бы, не было б уже города паскудного». Или: «Папа, а бабушка точно этим поездом поедет? - Этим, сынок, этим. Ты не разговаривай, откручивай гайки».

Вот поглядите, насколько разнятся две новости, только сегодня одновременно найденные по теме «теща, свекровь».

«Ульяновские краеведы предложили сделать День тещи официальным праздником в один из дней масленичной недели. „Теща в наши дни демонизирована, поэтому необходимо изменить понятие о теще, чтобы наладить отношения в семьях“, - заявил краевед, преподаватель философии Ульяновского государственного университета и инициатор праздника Сергей Петров. Кроме того, он предложил поставить памятник теще». Мило, нелепо, неважно, нестрашно.

«Зарегистрирован сайт «сорокалетних холостяков», девиз сайта: «Пусть всегда будет пиво; пусть всегда будет вобла. Пусть всегда будет МАМА. Пусть всегда буду Я!» Ничего ужаснее я давно не читала.

Наши мужчины, разумеется, тещ не любят. При этом придают своей нелюбви самую элегантную интонацию: «Главная буква в слове теща - это, конечно, „щ“. Все слова, начинающиеся с этой несимпатичной буквы, имеют хозяйственное значение. Раньше бы это называлось „подлым“ значением - от забытого уже понятия „подлое сословие“», - пишет писатель Костюков. Что ж, это правда. Я - будущая теща, но согласна. Слово - несимпатичное. Роль - неинтересная. Буква - воистину хозяйственная. Щетка, щавель, щи. Щелочь, щепа, щетина, щупанье. Щеткодержатель. Щеколда. Щепоть. От двусмысленной «щели» несет казармой. Щиколотка когда-то была предметом вожделения прыщавых, подглядывающих за девицами юнцов.

Все щебечешь? Ничего, придет зима и будет тебе укорот. На брюхе шелк, а по брюху-то щелк!

Из «культурного» - щипковый инструмент, отсылающий к сырой сцене деревенского дома культуры. Два единственных приличных слова, в которых неприятная буква имеет важное значение, - щедрость и пощада.

Но и тут, и тут возможны варианты. Вот, допустим, зрелая теща Тамара Ивановна Буздяк, бухгалтер райсобеса, празднует на работе свой юбилей. И подруги, тоже зрелые тещи, встают и говорят тосты: «Спасибо вам, Тамара Ивановна, за вашу душевную щедрость!» Зато дома Т. И. Буздяк - беспощадна.

А почему? Потому что теща - всегда права. Она, как писал Толстой, является нравственным барометром дома.

Матрона сорока пяти - пятидесяти лет, благополучно избегнувшая соблазнов скомкано прожитой молодости, бегущая абстрактной мысли, знает жизнь досконально! Она знает, что если муж поехал на рыбалку с друзьями, то пойманной им щуке будет тридцать лет, и она окажется разведенкой с неполовозрелым отпрыском. И, скорее всего, щучка любит носить кофточки леопардовой расцветки и протягивает к мужу щупальца.

Так же она знает, что если дочь заперлась в комнате со своим кавалером, и из-за двери доносятся взвизги, то это не от щекотки. Долой щеколду! Ты что же, щенок, щупаешь девицу на халяву? Еще щетина не выросла, а туда же! Чего сощурился да ощерился? Кто я такая? Выйти из комнаты? Щас! Я тебе будущая теща. А если нет - вон, вон отсюда!

Дочкины ухажеры делятся на гуся щипанного, опять же щенка, щеголя и щелкопера (ненадежные товарищи) и щедрого пацана со щемящими словами. Но разве же только от желания прищучить и ущемить, так ведет себя теща? Нет, она держит щит над своей семьей! Она воин, солдат, герой. Она совершает главный в своей жизни подвиг. Она хочет дочке щастья! О, Господи. Написала, и самой страшно стало.

Любовь и ненависть

«Скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным, - так думал Левин про свою жену, разговаривая с ней в тот вечер».

Отношения «свекровь - невестка», «теща - зять» - это отношения неразумных, это область бытовой, патриархальной, добродушной России. Это Россия-2 - вечная простая страна, со всегда стыдной массовой культурой, со всеми своими апиными и зверевыми, с фабриками звезд, сериалами и ситкомами, с беззащитным срамным мягким брюшком.

«Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваша хата? Наша хата, где жена брюхата - вот где наша хата!»

В этой стране издают глянцевые журналы, где пишут чудовищные глупости: «Никогда не попадайтесь ей на глаза в застиранном халате и стоптанных тапочках. Сынок тут же будет оповещен о том, что его жена неряха, и никакие борщи, сверкающие полы и натертая до блеска посуда не смогут убедить его в обратном. Не тратьте драгоценного времени на готовку и уборку, а отправляйтесь в парикмахерскую или тренажерный зал. Идеальным вариантом будет поход в эти заведения вместе со свекровью. И вы увидите, как после этого она станет нахваливать сыну ваш супчик, приготовленный из пакетика».

«Мать- одиночка -самый неподходящий вариант на роль свекрови. Но какой бы сложной ни казалась задача, смягчить сердце этой женщины можно. Переступите через себя и появитесь на семейном ужине в старомодной блузке, сшитой свекровью специально для вас. Поинтересуйтесь, поженились ли герои мексиканского сериала Хуанита и Хосе. Подарите ей духи „Быть может“, и постепенно отношение к вам переменится. Вы станете для свекрови светом в оконце».

«Главное чувство, которым вам следует проникнуться к свекрови, - это благодарность. Благодарность за самое дорогое в ее жизни - за ее сына».

Журналисток глянцевых журналов нужно стылым, серым, зимним утром вывозить за город, в промзону, на пустырь - и расстреливать из водяного пистолета. За феноменальный идиотизм.

Николай Рыжов, знаменитый журналист и историограф шестидесятых годов позапрошлого века, в своей книге «Кликуши и оглашенные» приводит чрезвычайно интересные цифры. Он считает, что большинство кликуш в России - деревенские молодые бабы, измученные чудовищной бытовой жизнью в семье мужа. Свекровь и сестры мужа видят в молодухе не только бесплатную работницу, но и фигуру для развлечения. Жизнь ее настолько беспросветна, что молодая жена бессознательно находит выход в публичной истерике. По свидетельствам Рыжова, кликушеством были заражены целые области России. Стоило одной молодухе зайтись в церкви (а ведь это единственное место духовного отдохновения, место, где могли бы «пожалеть»), как практически все молодые бабы в деревне становились кликушами.

С тех пор прошло сто пятьдесят лет. Кликуш вроде бы стало поменьше. Или это только кажется? Или в самом деле духи «Быть может» играют свою благотворную роль?

* МЕЩАНСТВО *

Лидия Маслова

Результат на лице

Молодильные концепции

Женская жизнь, в той ее части, которая проходит в уединении ванной комнаты, представляет собой плавный и незаметный переход от изнурительной борьбы с пубертатными прыщами к не менее ожесточенной борьбе с морщинами. Поймать промежуточный, относительно спокойный, период, когда все вроде бы нормально и можно смотреть на себя в зеркало без настороженного ожидания, в каком месте твое лицо вдруг даст слабину, мало кому удается. Самые лютые перфекционистки, особенно трясущиеся над своей красотой, дают бой морщинам, когда еще прыщи толком не отошли, и лет в двадцать начинают превентивно мазаться кремом для увядающей кожи, а то потом может оказаться поздно пить «Боржоми» - точнее, средство Макропулоса, которое фанатки молодости, в зависимости от различных модных и медицинских тенденций, силятся разглядеть в самых неожиданных субстанциях, начиная от собственной мочи и заканчивая менструальной кровью семи девственниц, расчлененных в полнолуние, приходящееся на последний вторник месяца.

На самом деле смеяться над какими-то методами омоложения как абсурдными и невероятными, а другие, наоборот, уважать из-за их вроде бы рациональной научной обоснованности не стоит. В этой области нет принципиальной разницы между древнерусскими народными средствами и бабкиными наговорами, аскетичными рекомендациями советских женских журналов «Работница» и «Крестьянка» или современными передовыми технологиями, стоящими на грани фантастики, как по обещанному эффекту, так и по стоимости. Тут если возможно сформировать предпочтения, то скорее не по эффективности, а по тому, насколько лично для вас обаятельна и близка стоящая за той или иной техникой омоложения идеология.

Мне, например, очень нравится прагматичная молодильная концепция советского периода, которая, ввиду отсутствия товарного изобилия и спартанских тенденций в косметической промышленности, делала ставку на безотходное производство и на максимальное использование тех пищевых продуктов, которые удалось залучить в холодильник. Мороженая курица или докторская колбаса не нашли почему-то применения в кухонной косметологии 70-80-х, но вообще идея намазывать на морду все то же, что кладешь в рот, пленяет удобством, экономичностью и гарантией того, что ты мажешься чем-то более или менее натуральным, не сложно-синтезированным в химической лаборатории и оттого понятным и родным. Трогательные огуречные кружочки на веках, кисломолочные и фруктовые маски, особенно умиляющие в сочетании со стеганым домашним халатом, в котором хозяйка открывает дверь сантехнику, - все это лишает погоню за молодостью той остервенелой агрессивности, которой она отмечена сейчас, и придает ей домашний уют: стою себе у плиты, леплю пельмени, жду мужа, а заодно остатки еды утилизирую с пользой. Когда одна моя родственница, встретившая первые признаки старения как раз на пике развития продуктовой технологии омоложения, уверяет, что необходимо каждый день кушать сало, чтобы «тургор кожи» сохранялся на должном уровне, у меня чешутся руки в качестве эксперимента намазать лицо куском сала, примерно из тех же соображений, из каких водку рекомендуют в качестве основы для лосьонов домашнего приготовления, - то, что творит чудеса изнутри, должно по идее помогать и снаружи.

Проблема эффективности наружного и внутреннего применения одних и тех же омолаживающих субстанций с небывалой для того времени откровенностью раскрывается в энциклопедии советской женской жизни 80-х, фильме «Москва слезам не верит». Там девушка (ее играет Ирина Муравьева), собирающая в кулак остатки молодости, рассказывает такой же осенней красавице Вере Алентовой о новом заграничном креме, которым если намазаться на ночь, то «утром просто девочка встала», а потом, смущенно хихикая, сообщает на ушко, из чего именно делают крем, который ее подруге привез муж из китобойной флотилии. Про крем со скабрезным названием «Спермацетовый» до сих пор некоторые думают, что неспроста он так называется, не видят разницы между спермой и спермацетом и пытаются пользоваться в косметических целях непосредственно основным сырьем, минуя этап упаковки в тюбики на фабрике «Свобода».

Вообще, бесконечное разнообразие средств омоложения позволяет каждой женщине, комбинируя разные методики, придумать себе нечто совершенно индивидуальное и уникальное. Поскольку старение идет изнутри (но не из тихой сапой отравляющего весь организм кишечника, как опасался профессор Мечников, а из головы) и ускоряется стрессами и отрицательными эмоциями, то верней всего омолаживает вас то, от чего у вас делается хорошо и тепло на душе. Если для успокоения достаточно стаканчика парной мочи поутру - ваше счастье; если же вы человек прогрессивный и вас бодрят только 20 тысяч долларов, выложенные за инъекции стволовых клеток, - ситуация несколько сложнее, но тоже не безвыходная.

Молодит вообще безмятежное состояние духа, причем в той его высшей стадии, когда человеку уже и улыбаться не надо, чтобы убедить себя и окружающих, что все будет хорошо. Юность ведь не столько гладкость кожи, сколько беззаботная прозрачность в глазах восьмиклассницы, еще не плакавшей по-настоящему ни в автомате, ни в банкомате, и вообще еще девственной эмоционально, если не физически. То, что косметологи деликатно называют «возрастными изменениями», - это не тревожные симптомы физического распада, а конспект вашей эмоциональной истории, и стараться избавиться от него - все равно, что пытаться стереть себе память. Иногда это, может, и приятно по отношению к каким-то негативным впечатлениям, но в целом обедняет психику и зачеркивает прожитые годы как бессмысленный опыт, которого лучше не иметь. Стирая пережитое с лица, ликвидировать и объявлять не существовав-шим приходится не только плохое, но и хорошее: выражение положительных эмоций вредит гладкости физиономии не меньше, чем отрицательных. От никчемных улыбок формируется носогубная складка, от дурацкого смеха - «гусиные лапки» в уголках глаз, от бессмысленного недовольства - морщины между бровей, от совсем уже непродуктивного удивления - продольные полосы на лбу. А поскольку квалифицированных психологов еще меньше, чем хороших пластических хирургов, мало кому удается найти специалиста, который бы помог раз и навсегда вправить мозг так, чтобы он не вертел твоим лицом, как хочет, особенно если речь идет о женской психике, по природе менее устойчивой, чем мужская.

Подозреваю, что мужчины зачастую сохраняются лучше, потому что меньше нервничают, суетятся и переживают по любым поводам. Смотришь иногда на какую-нибудь телеведущую: красивая, холеная, уверенная в себе женщина без особых проблем, которая говорит о чем-нибудь веселом и приятном, и совершенно непонятно, почему у нее все время лоб гармошкой, как будто она голого Мела Гибсона увидела, и распрямить эти складки можно только раскаленным утюгом. Слава богу, косметология не стоит на месте, и если нипочем не удается расслабить лицевые мышцы самостоятельно, то можно прибегнуть к механическим, точнее, химическим способам: например, парализовав на некоторое время нужные лицевые участки уколом ботулинового токсина. Пока выведенные из строя мускулы придут в себя и вернутся в нормальное положение, можно полгода бегать девочкой по дискотекам. Ну, если снова пронесет, и на этот раз не вколют какое-нибудь палево, от которого рожу перекосит уже основательно и навсегда. Не менее завораживающий сюжет - кислотный пилинг, который имеет три степени едкости, как стейк - три степени прожарки. Можно слегка соскрести с лица траченную временем кожицу, нашарив под ней более удобопоказуемый слой, а можно выжечь кислотой все до основания, до лицевых костей, после чего запастись терпением и подождать, пока новое, молодое мясо нарастет обратно. Зато уж как нарастет, только держись - долго будешь вздрагивать и отшатываться от собственного отражения, недоумевая, кто эта юная нимфа, и ходить в винный магазин с паспортом.

Безусловно, в этом есть своя прелесть, особенно для натур истеричных, которым необходимо привлекать к себе внимание. И когда в полумраке ночного клуба пьяный случайный знакомый даст тебе на 10 лет меньше и угостит «маргаритой», это вполне съедобный фаст-фуд для женского тщеславия. Тем не менее, отшлифовывая себе «вывеску» до идеальной гладкости, женщина не обманывает никого, кроме самой себя. Вместо того, чтобы расслабиться и получить максимум удовольствия от того, что неизбежно, стараясь по возможности найти в этом свои положительные стороны, женщины сопротивляются старению до последнего, доводя в общем-то здравую идею ухаживать за собой до абсурда.

Примеры женщин, которых украшает возраст и которые ухитряются стареть так, чтобы лицо не отражало их негативных внутренних трансформаций и выработавшихся в характере неприятных качеств, слишком малочисленны, чтобы переломить тенденцию автоматически ставить знак равенства между молодостью и красотой, а старость приравнивать к уродству, в то время как это просто другая эстетика. И она иногда мстит за насилие над собой: включив телевизор, можно ежедневно видеть наглядные и поучительные примеры пирровой победы над возрастом, одержанной публичными персонами, для которых омоложение не блажь, а вроде бы насущная потребность поддерживать в порядке рабочий инструмент, каким для них является внешность. Так, Людмила Гурченко, снимавшаяся в свое время в мюзикле «Рецепт ее молодости» по мотивам «Средства Макропулоса», возможно, слишком была впечатлена этим произведением Карела Чапека и чересчур увлеклась своей идентификацией с Эмилией Марти, она же Элина Макропулос. Дать актрисе ее реальный возраст, который можно легко узнать из киноэнциклопедии, в настоящий момент нельзя, как, впрочем, и любой другой человеческий возраст, так что остается предположить, что этой бессмертной богине где-то в районе 337-ми, просто она чудесно сохранилась, систематически купаясь в источнике молодости. Вопрос только в том, а сохранилась ли как конкретная личность, а не как абстрактный эталон красоты? Скорее наоборот, Людмила Гурченко образца «нулевых» перестала быть похожа на себя и выглядит как собственный восковой муляж в натуральную величину. Подвиг на поприще заботы о своем внешнем виде был бы достоин восхищения, если б действительно был необходим актрисе в профессиональном смысле - так ведь нет же. Напротив, о том, чтобы Людмила Марковна в таком виде продолжила свою актерскую деятельность, не может быть и речи - законсервированное, если не сказать мумифицированное в своей ослепительной молодости, ее неподвижное лицо не способно ничего выражать. И похоже скорее на маску, на памятник женской решимости из любви к искусству принудительно остановить естественные физиологические процессы.

Их, конечно, надо контролировать и притормаживать, если они идут куда-то не туда, но хотелось бы не превращать это в бесконечную войну с собственным организмом, а делать все непринужденно, легко и как бы играючи, поскольку арсенал средств позволяет разглядеть в трагедии женского старения и юмористические стороны. Лично я, кроме того, что возлагаю большие надежды на сало, склоняюсь в пользу колдовства и мракобесия в силу дешевизны предлагаемых методов, но главное - из-за соблазнительной возможности совместить полезное с интересным и превратить процесс омоложения в увлекательный перформанс. Намазаться кремом за 300 долларов или вколоть ботокс в салоне за углом - много ума и креативности не надо, а вот попробуйте-ка надежное средство, которое предлагает известная сибирская целительница Наталья Степанова, характеризуя данный способ еще как сравнительно простой и доступный для осуществления в домашних условиях. Для этого молодильного обряда требуется сорок яблок с разных деревьев, двенадцать ключей от двенадцати замков, молоко от трех разных коров, лепестки с девяти роз, соль, добытая с трех домов в чистый четверг, пеленка, в которой крестили ребенка, стакан весеннего меда и живая рыба. Часть этих ингредиентов требуется сварить, а отвар вылить в ванну, которую нужно принять в компании с живой рыбой, декламируя соответствующие заклинания. За доставанием всего необходимого запросто могут пролететь последние остатки молодости, но, поскольку колдунья не советует прибегать к таким методам раньше пятидесяти, немного времени у меня в запасе есть.

Павел Пряников

Местный Эдем

Корейская медицина для московских пенсионеров

Пока обеспеченные жители Москвы резвятся в «многофункциональных культурно-развлекательных центрах», обездоленная часть населения проводит досуги в «Демонстрационных залах Серагем», созданных корейскими баптистами. Каждый будний день с восьми утра и до шести вечера десятки тысяч москвичей преклонного возраста лежат на нефритовых кроватях, силясь победить с их помощью все недуги. Сеансы оздоровления бесплатные, что для нашего времени звучит вполне фантастично. Подавляющую часть пациентов в «Серагем» влекут не столько болезни, сколько жажда общения в духе баптистских психотерапевтических сеансов.

«Прогрел до самых ген»

Первый «Демонстрационный зал Серагем» появился в Москве три года назад. Сегодня таких залов насчитывается около ста, из них двадцать официальных (неофициальный - значит, работающий без лицензии). «Серагем» не рекламируется в газетах, на уличных щитах и тем более на телевидении, но практически все пенсионеры знают о нем - более действенной рекламы, чем «сарафанное радио», до сих пор не придумали. На расстоянии одного-двух километров от любого московского дома обязательно есть такой зал. Чтобы найти его, достаточно понаблюдать за самыми популярными в вашем районе маршрутами стариков или бюджетников, одетых по моде восьмидесятых. Конечная точка их привычного пути наверняка является входом в баптистский оздоровительный центр.

Во всяком случае, самый близкий к моему дому «Серагем» я отыскал без труда. Заброшенный завод на Татарской улице, скромная вывеска, охрана при входе, и человек сорок в огромном лекционном зале предприятия, внимающих консультанту. Все, что требуется здесь от больного, - две простыни и тапки.

Консультант подробно рассказывает о чудо-кровати «Серагем»: «В основе излечения - нефритовые стержни и инфракрасные излучения. Кровать помогает справиться практически со всеми недугами, вплоть до онкологии». Далее следуют 10 минут научпопа о длине волн, лимфе и межпозвоночных дисках. На стенах - стихотворения пациентов, при прочтении не оставляющие сомнения в их благодарности чудо-кровати:

«Прогрел меня до самых ген,

Размял мне спину нежно

Простой и добрый Серагем -

Последняя надежда».

Из сорока слушателей примерно с десяток - новички, в нетерпении дожидающиеся окончания речи консультанта, чтобы задать вопросы. Первой встает старушка лет 75: «Зрения почти не осталось. Врачи говорят, надо хрусталик ставить. Операция стоит сорок тысяч. А если бесплатно, два года ждать в очереди - еще неизвестно, доживешь ли. В общем, как для глаз правильно лежать?»

Потом в диалог с консультантом вступают бывалые пациенты - меньше сорока раз никто из них на «Серагеме» не лежал. Минут пять слушаешь, кто как начал потеть, у кого какого цвета моча пошла, как теперь двигаются пальцы на ногах.

«Вот тут бы и умерла от счастья!»

После коротких докладов о состоянии здоровья люди отправляются на кровати. Всего в соседнем, тоже большом, помещении с потолками под шесть метров выстроены в четыре ряда двадцать шесть «Серагемов». Следовательно, человек 12-15, которым не досталось номерков на этот сеанс, остаются снова слушать лекцию и задавать вопросы по второму кругу. В день проходит четырнадцать сеансов, то есть в зале за это время успеют полежать триста шестьдесят четыре человека. Ни одной пустой кровати во всех пяти демонстрационных залах, где мне удалось побывать, я не видел.

Примерно на 80 % контингент «Серагема» - люди после 60, остальные - женщины от 40 до 50. Молодежи нет вовсе. Каждый приходит сюда со своей болью, и очень скоро выясняется, что самая острая боль - одиночество. В этом не любят признаваться публично, но позднее, уже лежа на кровати, полушепотом пациенты рассказывают о своих страданиях. Ну а то, что они бедные, - и так понятно: богатые в бывшем заводском цеху на излечении не лежат.

Сеанс занимает сорок минут. Первая процедура длится семь минут, позвоночники пациентов массируют нефритовыми валиками. «Вот сейчас он вас растягивает, пробивает затянутые мышцы», - комментирует консультант охи и ахи, в основном исходящие от новичков. Опытные посетители уже привыкли и мужественно терпят, наверняка у каждого второго в голове к тому же прокручивается мысль, что дареному коню в зубы не смотрят.

Через семь минут кровать нагревается до 55 градусов - то самое инфракрасное излучение, достающее «до ген», а из репродукторов льется песня в исполнении дуэта мужчины и женщины (певец очень похож по голосу на эстрадную звезду Юлиана). Рефрен припева: «Возьмемся за руки и войдем в Эдем», а в куплетах ветхозаветные описания счастья - у корейских баптистов счастье ассоциируется с обильной едой и теплом.

Почти к каждому пациенту подходят консультанты и ведут задушевные беседы - чем болеют, как проходит лечение, какие неприятности преследуют в жизни и как «Серагем» помог справиться с тем или иным злоключением. Вот рядом со мной женщина лет 50-ти жалуется на климакс и его последствия: «Как все началось, муж к другой, молодой, ушел. А у меня старшая дочка сейчас в институте, за семестр 30 тысяч рублей платить надо, а вторая тоже растет - вы ведь знаете, сколько всего 14-летним надо покупать? Ну как дальше жить-то?» Чем тут может помочь массаж позвоночника и подогрев тела? А выясняется, со слов консультанта, такой же, кстати, женщины климактерического возраста, что многим помогает: «Вам для начала похудеть надо. Лишний вес ведь не только на ноги давит, но и на мозг. Жир ведь отчего возникает? От того, что человек, как медведь, впадает в спячку. Вы ведь не живете сейчас, а спите. А „Серагем“ прогревает ваш организм до 38,5 градусов, и за каждый сеанс вы теряете от 900 до 2000 килокалорий». В дальнем конце зала кто-то натурально, на два голоса, храпит.

Это наверняка ветераны «Серагема» - к ним консультанты подходят редко (сами уже кого хочешь научат правильно лежать и прислушиваться к организму). Здешний ветеран - это тот, кто отлежал больше 100 сеансов. Каждому из них вручается диплом и предоставляется право участвовать в беспроигрышной лотерее, среди призов которой значатся лечебные шарфы, шарики для рук и простыни. В рекордсменах ходит одна старушка, у которой в активе 700 сеансов «Серагема»: летом этого года владелец фирмы господин Пак подарил ей персональную лечебную кровать.

Ветеранов от новичков отличает полная вовлеченность в процесс: они сосредоточенны, молчаливы, лежат почти неподвижно. Ни одна мышца у них не дрогнет за время сеанса. Зато после сеанса ветераны собираются в кружок и всласть обсуждают свои проблемы: болезни, рост цен, конфликты с родственниками. Но все разговоры, так или иначе, сходятся к одному финалу - жизнь продолжается только благодаря «Серагему». Вот и в тот день, когда я в первый раз пришел на сеанс, пожилая дама Светлана Ильинична, уже выходя из «демонстрационного зала» в московскую серость и грязь, произнесла сакраментальное: «Вот тут бы и умерла от счастья!»

Не проходим, а подходим

Только после третьего-четвертого сеанса начинаешь понимать, как работает экономика «Серагема». Аренда просторных залов, в том числе и в дорогих районах Москвы, многочисленный персонал, не говоря уж о таких мелочах, как коммунальные платежи и налоги. Каждый из «демонстрационных залов» наверняка стоит десятки тысяч долларов ежемесячно.

В зале на Тихвинской улице, минуте на пятнадцатой, когда ветераны уже расслабились полностью, а новички приноровились к процедуре растяжки позвоночника, голос из репродуктора (после окончания песни об Эдеме) принялся настойчиво советовать пациентам покупать кровать «Серагем»: «Сейчас она стоит 75 тысяч рублей. Через месяц подорожает. Вы и члены ваших семей сможете всегда, в любое время суток и в любую погоду лечиться!» Потом в разговорах выясняется, что очень многие люди покупают эту кровать (по слухам, в Южной Корее она стоит 500 долларов, а не 3000, как в России), еще больше - мечтают о покупке. Практически в каждом «демонстрационном зале» кровать можно приобрести в кредит, но пенсионеры не слишком доверяют банкам («без крыши над головой оставят») и ждут подарка от своих детей, внуков или старательно копят деньги. Из динамиков тем временем звучит рассказ некой Нины Ивановны, судя по голосу, женщины лет семидесяти: «Последние года три я уже перестала ходить, только сидела или лежала. У меня ведь незаживающий вывих тазобедренного сустава. Я и сюда придти не могла. И вот сын на день рожденья подарил мне „Серагем“. Уже после двадцатого сеанса я смогла передвигаться по квартире, а после семидесятого - впервые за три года вышла на улицу! Спасибо „Серагему“! Теперь и сын мой влюбился в „Серагем“, и невестка, и младшая сестра приезжает ко мне полежать. А ведь до этого она раз в год меня навещала, все некогда ей было. Выходит, „Серагем“ не только лечит, но и приносит семейное счастье!»

После сеанса я увидел живую и почти здоровую Нину Ивановну - она действительно ходила с палочкой, а лицо ее излучало не только счастье, но и значительность, дескать, «у меня, в отличие от вас, есть персональный Эдем». Правда, было непонятно, зачем она пришла сюда, если кровать стоит у нее дома. Наверное, похвастать.

Едва ли не каждый посетитель «Серагема» испытывает комплекс вины: он пришел сюда в 100-й раз (а уж если в 700-й - тем более), и все на халяву. Люди привыкли, что ничего бесплатного не бывает, а если и случается, то взамен потребуют душу. Или хотя бы правильно проголосовать. И этот комплекс старательно культивируют работающие на господина Пака консультанты. Впрямую они не попрекают посетителей, но каждый раз намекают, что лавочка может прикрыться или переместиться в другой район, а вот была бы кровать дома, и вы не волновались бы.

Кроме того, пожилые люди сегодня ведь понимают, что они почти ничем не могут помочь своим детям и внукам, да многие и не видят их месяцами из-за стайерской жизни в мегаполисе. В России разрушена цепочка материальных взаимоотношений между родителями и детьми, когда первые сначала оплачивают учебу детей, потом помогают с устройством на хорошую работу, затем с приобретением квартиры. А дети, на склоне лет предков, конвертируют их былую заботу в оплату хороших врачей, дорогих и нужных подарков, сиделок и выходы в мир. И старики думают: как бы и чем бы помочь чадам. И на ум приходит только «Серагем».

Таких, как Нина Ивановна, немного. Пенсионеры стыдятся обременять своих детей материальными проблемами. И вынуждены с каждой пенсии откладывать рублей по пятьсот. Лет за пять-шесть с двух пенсий как раз набежит на кровать. А если отказаться от колбасы, то и за три года можно успеть.

Дело против слова

Николай Владимирович, мой сосед по койке в «демонстрационном зале» на Бескудниковском бульваре, преодолев ветеранскую (он здесь в 132-й раз) сосредоточенность на процессе, грустно подсчитывает отложенные на «Серагем» деньги: «Полгода назад чудо-кровать стоила пятьдесят тысяч рублей. Сейчас подорожала в полтора раза. Как тут успеть за ценами?»

Галопирующие цены занимают в разговорах пациентов почетное место, после обсуждений состояния желчных протоков, зарубцевавшейся язвы желудка или климактерических «приливов». Некоторые вообще пришли сюда, не особо доверяя чудо-свойствам кровати, но другого выхода у них не было: лекарства в последнее время подорожали страшно, очереди на бесплатные операции растянулись на годы. Да и (как сокрушается Андрей Петрович, старичок лет 70-ти) бесплатность эта условная: «Мне вот надо опухоль на предстательной железе вырезать. Так врач потребовал двадцать тысяч за операцию. И нянечкам потом еще пять тысяч. А как не дать, ведь зарежут тогда на операционном столе. Вот я покуда и хожу сюда, прогреваю болячку».

Таких историй в демонстрационных залах я наслушался много. И все они заканчивались тем, что люди, чуть не плача, благодарили добрых корейцев за заботу и внимание. Даже настоящие ветераны - войны, а не массажа - и те часто поминают Советскую власть, в которой «о каждом человеке заботились», а нынешние Советы ветеранов, где, по идее, они могли бы искать участия, по их словам, «слишком политизированы, а в политике сейчас верить никому нельзя». Но тут же всегда находится оппонент, который опровергает их благостные воспоминания, заявляя, что «коммунисты всех больными и сделали». Тут как раз и начинаешь понимать, чем живет простой народ, а не тот, что в телевизоре.

Оказывается, сейчас очень популярна всяческая эсхатология, и персонал «демонстрационных залов» охотно поддерживает эти настроения. И в соревновании двух мировоззренческих систем - русской и баптистской - конечно, с большим отрывом побеждает вторая. «Вот православная церковь говорит, что лечит словом. Но я еще ни одного человека не видела, кому бы это помогло, например, от цистита избавиться. А я вам могу как минимум трех женщин показать, которые после „Серагема“, при официальном диагнозе „бесплодие“, родили. Потому что мы лечим делом!» - это консультант Ольга как можно мягче постаралась ответить на вопрос одной старушки, не бесовство ли все это.

Самый большой страх пациентов «Серагема», после ожидания скорой войны («Всем нужны только наши нефть и газ», - объявляет Андрей Иванович), - что власти запретят «демонстрационные залы». Или в них введут плату за лежание на чудо-кроватях. «Очень хорошо, что по выходным и после шести „Серагем“ не работает, - крестится старушка. - А то богачи-то после своих работ сюда пойдут, да сразу смекнут, что к чему - и вот тебе сто рублей за сеанс для начала».

Но старики и обездоленные зря боятся. Господин Пак, как дальновидный восточный человек, установил кровати «Серагем» и в десятках официальных медицинских центров (в самих «демонстрационных залах» говорят о более чем 20 ведущих клиниках). Время от времени лежащие на чудо-кроватях слышат из динамиков: «В нашей больнице имени Семашко было пролечено двадцать четыре больных с поражением периферической нервной системы. Во время лечения мы использовали внешний проектор с 9 и 3 сферами на пораженные конечности. В результате мы наблюдали гипоальгезирующее действие и улучшение трофики». А потом сразу - песня про Эдем.

Так что есть шанс, что и богачи, имеющие доступ в лучшие медицинские центры страны, тоже, как и брошенные ими на произвол судьбы старики или матери-одиночки, скоро станут приобщаться к баптистским ценностям.

Ревекка Фрумкина

Третий возраст

Жизнь человека после 60-ти

«Человек в возрасте» - так называют тех, кто заведомо не молод, но еще и не стар. У тех, кто «в возрасте», скорее всего, взрослые дети; может, уже и внуки есть. «В возрасте» еще ездят в электричках на дачу, затевают ремонт, меняют мебель. В общем, те, кто «в возрасте», живут активной жизнью - как правило, они еще и заняты на службе. А о тех, кому здоровье работать уже не позволяет, у нас не говорят «они в возрасте» - это пенсионеры, бабушки, старики.

На Западе существует понятие «третий возраст» - это период активной жизни, который начинается с выходом на пенсию.

Именно в «третьем возрасте» более всего путешествуют, ездят на выставки и концерты в другие города и даже в другие страны, отдаются хобби, обретают новые интересы. Одни записываются на курсы по истории музыкальных инструментов, другие начинают что-то коллекционировать, третьи изучают искусство каллиграфии, четвертые осваивают новое для себя ремесло.

Мои собственные наблюдения ограничены Европой и Австралией. И они весьма выразительны. В Австралии я большую часть времени провела в Сиднее. В отличие, например, от Лондона с его густой сетью метро и автобусов, Сидней невозможно осмотреть, пользуясь одним лишь общественным транспортом. Поэтому коллега из университетского Колледжа Святой Софии, где я пребывала в качестве приглашенного профессора, попросила свою приятельницу из бывших выпускниц показать мне город. Я ожидала увидеть молодую особу, но за мной заехала худощавая седовласая дама, много старше меня (мне тогда было 59).

Дженнифер некогда преподавала историю, теперь, выйдя на пенсию, много путешествовала, а ее постоянным занятием была благотворительная служба Meals on the wheels, что буквально означает «Еда на колесах». Назначение этой службы - не столько в том, чтобы кормить пожилых и одиноких, сколько в том, чтобы регулярно их навещать и, в случае необходимости, оказывать им помощь. При этом сама Дженнифер, видимо, жила достаточно скромно, потому что на ланч мы не пошли в ближайшее заведение, а расположились на лужайке с бутербродами, фруктами и термосом, которые Дженнифер вынула из плетенки для пикника.

Незадолго до того во Франции, в маленьком городке Сен-Флоран, я была в гостях у пожилой супружеской четы, где хозяин дома был рабочим, а его жена - женщина лет 65 - в недавнем прошлом работала в пекарне. У них был взрослый сын, давно живший своей семьей. Хозяйка дома была озабочена тем, чтобы на недавно купленной японской вязальной машине довязать ему к Рождеству узорчатый свитер. Было ясно, что на свитере дело не остановится, поскольку всю эту премудрость было не так-то просто освоить.

Итак, «третий возраст» - период жизни свободной и активной, открывающийся с выходом на пенсию. В последнее время в развитых странах стали описывать еще и «четвертый возраст» - возраст не столь активной, но зато умудренной, благородной старости, потому что растущая средняя продолжительность жизни сопровождается улучшением ее качества - а это главное. Мой шведский друг, ученый с мировым именем, в свои 80 лет продолжал активно работать и руководить аспирантами, хотя формально был пенсионером.

А где наши граждане «третьего возраста»?

Они, конечно, существуют, но как очень большое исключение из правил.

Во- первых, в наших условиях выход на пенсию почти всегда является вынужденным -здоровье или домашние обстоятельства уже не позволяют работать в полную силу, а начальство не соглашается на полставки, неполный рабочий день и тому подобные поблажки. Так что уходят на пенсию не тогда, когда подошел возраст, а когда и для любимой работы сил уже нет.

Перевалив за 65, а тем более - за 70, одни уже не могут вставать чуть свет, чтобы еще час ехать на работу в толчее, другие задыхаются в непроветриваемом помещении, третьи работали бы и дальше, но не могут стоять весь день на ногах или таскать тяжести, как это приходится делать даже на таких «чистых» работах, как школа, библиотека или больница (упоминаю лишь традиционные для нашей культуры женские профессии).

Во- вторых, материальное положение пенсионера у нас не просто меняется к худшему, но меняется качественно. Живущему только на пенсию грозит не просто бедность, а то, что на языке социологии называется эксклюзия -бедность, переживаемая как безнадежная. Как известно, личность часто ломается при одной лишь угрозе эксклюзии: еще вчера я подписывался по крайней мере на одну газету; мог пойти на выставку, в музей, да и в Консерваторию; мог купить нужные лекарства и заказать новые очки; изредка, но все же покупал книги; умеренно, но пользовался мобильником… А завтра?

Беспечность - привилегия молодости. Реальная перспектива завтра начать считать каждую копейку мешает получать удовольствие сегодня. Поэтому пожилой доцент вуза и его бывшая однокашница - сотрудница большой библиотеки, случайно встретившись на Никитской, не пойдут в ближайшую «Кофеманию», хотя сегодня они еще могут себе это позволить.

В результате, куда бы вы ни зашли, вас будут окружать шумные молодежные компании или группы людей постарше, заведомо опознаваемых как нувориши.

Я не хочу этим сказать, что, будь я очень голодна, мой возраст (76) помешает мне поесть в кафе, но я заранее не жду от этого никакого удовольствия. Вот я снимаю рюкзак, помещаю на вешалку куртку и жду. Меня, конечно, обслужат, но как бы нехотя - я не их клиент. Поэтому вся эта ситуация мне заранее неприятна.

Почему же в любом заведении на Западе - от лучшего в Лондоне китайского ресторана до обычного паба сети «Серебряная ложка», в дешевом ливанском кафе в Сиднее и в дорогом французском кафе в Эдинбурге, в ресторане «Тележка» во французской провинции, куда вечерами по пятницам специально приезжают gourmets из окрестных городков и ферм, - почему там меня принимают как желанного гостя?

Помимо профессиональной любезности в обращении с любым клиентом, мой возраст сам по себе предполагает известную почтительность: это заложено в культуре. В любом лондонском автобусе на вопрос «через сколько остановок мне надо сойти?», водители отвечали: «Я вам скажу, мэм».

Почтительность в обхождении со старшими в России исчезла вместе с исчезновением деревенского уклада жизни. Поэтому ее проявления в Москве так хорошо запоминаются. Год назад в тридцатиградусный мороз мне нужно было добраться домой с научной конференции. У младшего коллеги, которого организаторы отрядили меня отвезти, не завелась машина, так что он поймал первую попавшуюся и заплатил водителю.

Я все еще разматывала шарф и отстегивала капюшон куртки, когда водитель обернулся и с выраженным южным акцентом спросил: «Вам не холодно? Обязательно скажите!» Пока мы ехали, водитель еще раза два спрашивал, удобно ли мне и предлагал включить печку на большую мощность. Наш Юг - это ведь Восток, а там уважение к старшим традиционно. Тут я вспомнила, как однажды заказала такси по телефону, и что из этого получилось.

Роскошная «Мицубиси» сильно опоздала, в результате чего предстояло ехать в час пик. На мой вопрос, как водитель намерен с Ленинградского проспекта добраться до Замоскворечья, он буркнул, что поедет по Тверской. Стоило мне заикнуться о том, что так мы не проедем, как водитель уже не буркнул, а гавкнул на вполне московский манер, дав мне понять, кто здесь хозяин. В Лондоне, в Эдинбурге, в Сингапуре таксист, отвозящий на аэродром женщину моих лет, не просто вынет вещи из багажника, но еще и поставит на тележку и подкатит ее к дверям аэровокзала.

Уважение к старшим - культурный механизм, устойчивый по отношению к разным преходящим веяниям. Существенно, при этом, что в качестве автоматизма уважение к старшим - часть общей культуры отношения к Другому. Человек «в возрасте» - чей-то отец или дед, а в этот же момент, быть может, нуждается в помощи ваш отец или пожилая соседка, которая когда-то мазала вам зеленкой разбитые коленки.

Не надо обладать особым воображением, чтобы понять: возраст - величина быстро меняющаяся. Так что с какого-то момента все мы уже не взрослеем, а стареем. И это неминуемо.

* ХУДОЖЕСТВО *

Аркадий Ипполитов

Рожь под соснами

К 175-летию со дня рождения Ивана Ивановича Шишкина

Хорошо в России Иван Иваныча - дубов много, а людей мало. Для ритма вообще-то хотелось бы сказать: «а людей почти нет», но это было бы неправильным, так как люди у него все-таки есть, и люди все такие хорошие, аккуратные: бабы и девки в платочках, с корзинами, видно, что не просто так ходят, а по делу. Мужики в красных и белых рубахах, чистых, тоже все делом занимаются: сторожат ли, дрова ли рубят. Ребята, босоногие, но смирные, дамы с барышнями, всегда под зонтиками, все больше от солнца, но иногда и от дождя, что очень редко, погода-то все больше солнечная. Дамы под руку с кавалерами, эти - видно, что гуляют, приехали отдыхать на дачи. Все ведут себя скромно, одеты хорошо, но без лишней роскоши, никто не пьет, не курит, не гадит, лес не ломает. Иногда костры разжигают, но тоже аккуратные, по делу, покос или еще там что, не сидят вокруг костров просто так, чтоб водку пить и шашлыки жарить, как это у импрессионистов, современников Иван Иваныча, было заведено. Догола, как у них, французов, принято было, никто не раздевается. Достойно все, прилично. И дали, и чащи, и тени, и дубравы, и простор, и раздолье. Кама несет свои спокойные воды, ширь несказанная, а травки зеленеют, такие маленькие, такие трогательные. Тучная рожь колосится, золотая, богатая. Изо ржи почему-то многовековые сосны торчат, но не мешают колосьям золотом наливаться. А над рожью бескрайнее и бездонное небо расстилается, в нем галки и тучки ходят: хочешь - галок считай, хочешь - Бога зри. Красота, единая Россия.

Нигде, кроме как на картинах Шишкина, я такой России не видал. Я очень люблю русские пейзажи и русскую деревню, и, хотя никогда не был в родной Шишкину Елабуге, во многих местах, изображенных великим русским пейзажистом, побывал. В той же Сиверской и окрестностях Нарвы, например. Похоже, очень похоже, но при созерцании шишкинских пейзажей все время возникает ощущение deja vu, как будто все, что он изображает, ты, конечно, видел, но когда-то давно, и никак не вспомнить, где и как. Так, вообще, когда-то, в жизни, в детстве. Если же отправиться в реальность в поисках шишкинских ржи и дубрав, то в натуре все как-то будет не так: и ширь пожиже, и сосны пониже, дубов поменьше, а то и совсем не найдешь, только в заброшенных старых парках, явно искусственного происхождения, а так все больше ольшаник. Нет, это никакая не фальсификация родной природы, не желание ее приукрасить в дюссельдорфском стиле, в чем многие обвиняют великого художника. Это грандиозное умение разглядеть в реальности истину, ибо истина не тождественна реальности и не дается нам в ощущениях, столь же обманчивых и ложных, сколь обманчиво и ложно представление узников пещеры, сидящих во тьме, обративших свои взоры к стене, по которой скользят тени проходящих мимо людей, о тех предметах, что проходящие несут в руках.

Иван Иванович Шишкин - художник абсолютно платонический.

Картина «Рожь» 1878 года из Третьяковской галереи в моих воспоминаниях плотно связана с обложкой учебника «Родная речь» какого-то совсем начального класса. Желтая «Рожь» парила на синем фоне. Синева обложки сливалась с синевой шишкинского неба, так что рожь зависала в сюрреалистической невесомости, рождая во мне неизъяснимое ощущение некоторой странности. Осознать эту странность ума не хватало, но с тех самых пор меня страшно занимал вопрос, как это получалось, что рожь оказалась высаженной впритык к мощным стволам раскидистых сосен, так что их нижние ветви просто утопают среди колосьев, никоим образом не мешая быть им такими густыми и золотыми. Занимало, как эту рожь высеивали, как землю под соснами боронили. Занимал меня также вопрос о том, как эту рожь жать-то будут: приподнимая ветви, что ли? Судя по другой великой картине - Мясоедова - рожь тогда косили. В шишкинской «Ржи» косцов, судя по всему, ждали немалые трудности.

Я в сельском хозяйстве ничего не понимаю. Вполне возможно, что очень полезно высаживать рожь вокруг сосен, которые, как известно, любят сухую песчаную почву. Возможно, что эти две ботанические культуры друг друга обогащают и что вокруг сосен и произрастают самые обильные хлеба. Я такого, во всяком случае, никогда не видел, а если и видел большие деревья посреди полей, то вокруг них, кроме травы, обычно ничего не росло. Но сила художественного образа такова, что все эти мелочи не играют никакой роли, но, наоборот, помогают мышлению отвлеченному. С того же детства замечательная картина Шишкина все время мне напоминала о другой картинке, тоже прекрасной, билибинской, изображающей как «Окиян подымет вой, хлынет на берег пустой, расплеснется в шумном беге, и очутятся на бреге, в чешуе как жар горя, тридцать три богатыря, все красавцы молодые, великаны удалые, все равны как на подбор». Про ту-то я знал, что это сказка, но и шишкинские сосны оборачивались сказочными богатырями, выступающими из моря ржи, и все чудесное и фантастичное, что есть в моей стране родной (которая, как известно, широка), связывалось с картиной Иван Иваныча. Так как-то случилось, что я уже не помню, что там, в этой «Родной речи», по которой я учил великий и могучий, было, - но картина Шишкина впечаталась в мое сознание столь резко и весомо, что потом, что бы я не услышал о величии и могуществе моей Родины, «Рожь» тут же выплывала из подвала памяти. Говорили ли мне о подвигах покорителей целины в Казахстане - я сразу «Рожь» вспоминал; и в пустынных степях, унылых и диких, поднимались сосны со скоростью библейской тыквы, и рожь росла, и начинала колоситься, и звучал Первый концерт П. И. Чайковского, и с комбайна, лихо тормозящего прямо около огромной сосны, легко спрыгивала прелестная комбайнерша, затягивала потуже узел простого и элегантного, такого шишкинского, платочка, и под божественные фортепьянные звуки, поддержанные мощным крещендо оркестра, бежала навстречу своему любимому с квадратной челюстью, как это изображено в голливудской «Песне о России».

Говорят ли мне сейчас о том, что в 1913 году, благодаря реформам Столыпина, Россия по производству зерна вышла на первое место в мире, и валовой сбор наших зерновых превысил совокупный сбор США, Канады, Аргентины и Люксембурга, вместе взятых, - тут же перед моим внутренним взором встает «Рожь» и триумф «Русских сезонов» в Париже, Анна Павлова летит, как пух от уст Эола, гремят «Свадебка», «Жар-птица» и «Золотой петушок», Нижинский быстрой ножкой ножку бьет, а Гончарова с Ларионовым друг дружке щеки разрисовывают. Недавно в отличной книге Елены Костюкович «Итальянское счастье» прочел, что долгое время (чуть ли не до голода в Поволжье, когда все посевные запасы были съедены) лучшую пасту Италии изготовляли из муки, получаемой от помола твердого зерна, произраставшего на нивах только моей родины, - и сердце засветилось гордостью, и перед глазами встала «Рожь», хотя пасту из пшеницы делают, это я знаю, но все равно - протянулись длинными спагетти русско-итальянские корни от шишкинских сосен к пиниям Клода Лоррена. Вокруг же все заладили: Калам да Калам, Калам да Калам. Какое же отношение швейцарец Калам имеет к моей «Родной речи»? Да никакого, кроме чисто внешнего, а сходство внешнее не только поверхностно, но и обманчиво. Вот, например, многие мне говорят, что я похож на экс-губернатора Петербурга господина Яковлева: ну и что дальше, это хоть как-нибудь нас характеризует? Утверждает ли это внешнее сходство родство наших внутренних миров? Ни в малейшей степени.

Сам Иван Иваныч прекрасно понимал свое мифологическое величие, недаром так редко использовал конкретную географию в названиях своих произведений. Иногда же вообще использовал стихотворные строчки, вроде «На Севере диком…», явственно указывая на то, что изображает сон, мечту, чистую поэзию. Заснеженная сосна, очень похожая на ель, тоже забралась в самые глубины моего подсознания, в детскую поликлинику, расположенную прямо напротив моего дома, на старой петербургской улице Галерной-Красной-Галерной, в старом же особняке, где в длинных коридорах и кабинетах смешивались остатки исторической роскоши с приметами советского учреждения, и в одном зале, большом, с плюшевыми адвокатскими диванами, где долго и нудно приходилось ждать очереди к врачу, висели старые картины вперемежку с очень концептуальными фонарями, составленными из стеклышек-диапозитивов, наглядно демонстрирующих принципы советской детской гигиены, пятидесятых, кажется, годов. Фонари надо было зажигать, и тогда на стеклах загорались цветные картинки, можно было разобрать мальчиков и девочек в черных трусах и белых майках, делающих зарядку, аккуратно застилающих постели и покорно демонстрирующих свои зубы полным тетенькам в белых халатах, - и все как-то напоминало о волшебном фонаре Андерсена, фонаре, которого я никогда не видел, но знал по сказке, и знал что автор - сказочник из Дании, что он написал «Снежную королеву», там все о старухах-лапландках рассказывается. Поэтому датский Андерсен всегда был связан с кучами снега, Дания казалась еще севернее, чем мой родной Ленинград, а в центре, наверху, над фонарями, висела большая копия «На Севере диком…», огромные снега синели глубокими тенями, так было все одиноко и уютно, за окнами тоже был снег, потому что посещения поликлиники обычно происходили зимой, и миндалины слегка ныли, и это означало свободу: можно будет целый день провести дома, валяться в постели, читать того же Андерсена или сказки Гофмана, и взрослые будут о тебе заботиться, все прощать, приносить апельсины, чей сок так хорошо утолял жажду, и чьи пахучие корки потом валялись среди простыней, напоминая своим ароматом о том, что в пустыне далекой - в том крае, где солнца восход - одна и грустна на утесе горючем прекрасная пальма растет. За окном на крышах лежат большие-большие сугробы, мягкие, пышные, совсем как «На Севере диком…», очень большая черная ворона сидит на трубе дома напротив, так все вокруг хмуро и скучно, как бывает только русской зимой, а в постели тепло и уютно, ничего не надо делать, никто не заставляет ни зубы чистить, ни постель убирать, жизнь впереди еще долгая-долгая, а ты такой маленький и ленивый. Единственное в жизни счастливое время, когда ты никому ничего не был должен. Золотой век, знак детства, моя дорогая сосна.

О величии «Утра в сосновом лесу» и говорить не приходится. Я не знаю, есть ли человек, из чьего русского детства можно было бы «Утро» изъять. Ничтожны все соображения о том, что все в картине произвольно, число медведей неправильно, так как медведица никогда не рожает нечетное количество детенышей, и что этот сосновый лес есть чистый вымысел. Картина-то - никакое не наблюдение над реальностью, а мифология, и медвежат на ней может быть только трое с той же определенностью, с какой апостолов может быть только двенадцать, муз девять, стихий четыре, а чувств пять. Мне она напоминает «Свободу на баррикадах» Эжена Делакруа, с которой схожа композиционно: тоже чередование вертикалей и диагоналей, ярко выраженный центр, смещенный чуть вверх и вправо, туманный фон и общее настроение смутной надежды посреди всеобщего хаоса. Торжество во время перелома. Когда случился августовский путч, я был в отпуске, в деревне Старое Рахино Новгородской области, при въезде в которую стояла запыленная табличка с надписью «СтРахино». Я там был с женой и годовалым ребенком и очень хорошо помню утро с сообщением о перевороте, «Лебединое озеро», неизвестность, растерянность, попытки дозвониться знакомым в Москву и Ленинград, мучительные, так как дозваниваться приходилось с деревенской почты, мобильников тогда и в помине не было. Помню, как мой московский друг сказал мне: «Все очень тяжело, но мы пытаемся что-то делать». Я никак не мог себе представить, что это он там пытается сделать, но очень хотелось попытаться помочь сделать что-то, и не очень понятно было, куда ехать, в Москву или в Ленинград, так как я находился ровно посередине, и бросать семью или не бросать, и страшно все было, а насколько страшно, непонятно. Утром я ушел в лес, как бы за грибами, но на самом деле, конечно, чтобы «оказаться в сумрачном лесу», чтобы встретить волчицу, рысь и пантеру, и все ходил, и думал, и решил окончательно, что сегодня же на вечернем автобусе обязательно уеду в Москву, как бы там ни было. День был серый, дождливый и туманный, я подходил к деревне с чувством полной безнадежности, улица была пуста, из домов слышались звуки приемников, из хлевов мычание, и когда я пришел домой, домашние сказали, что все кончилось, путчисты арестованы, и Ельцин на белом танке куда-то въехал. Перед моими глазами сразу же встало «Утро в сосновом лесу». Просит ли меня журнал «Русская жизнь» написать сочинение на тему «Что бы вы делали во время Великой Октябрьской?», слышу ли я призывы идти на выборы второго декабря, все перед глазами стоит неотступно шишкинское «Утро».

Иван Иванович Шишкин - большой русский художник, никуда от этого не деться. Разговоры о его заимствованиях и легкости подделок под него мелочны и неубедительны. Ван Гога подделывали и гораздо больше, и легче, и даже Вермера Делфтского, а они от этого только краше стали. Нет художника более подходящего для обложки «Родной речи», чем Иван Иванович, а это уже не то что не мало, но очень много. Конечно, мы все, кто учил родную речь по книжкам с обложками, украшенными «Рожью», - немножко «плоский затылок, уши без мочек». Но уверен, что те, кто, не дай Бог, родную речь будут учить по учебникам с Черным, Красным или Белым квадратом на обложке, будут вообще без ушей и без затылков.

Денис Горелов

Александра Николаевна сердится

Родина по-сокуровски: смесь бурмистра и Фирса

Выдающийся оператор и колорист, Сокуров окрасил фильм о Гитлере в цвет плесени - мучнисто-зеленый тон мистики и загробного средневековья. Того же оттенка была полевая форма вермахта, которую в советских медиа упорно звали мышиной - хотя это название куда больше подходило тогдашней мальчиковой школьной форме. Фильму о Ленине он придал цвет бутылочного стекла - тот, о котором старый колдун из «Недопеска Наполеона III» говорил «тьфу, салатовый»; но с нерезкостью, с размывом бессильной старческой слезы. Фильм о Чечне и Родине «Александра» стал бурым - цвета самой войны. Солнцепек, видавшее виды солдатское хаки, бинты в засохлой крови. Прокопченные бытовым, а не курортным загаром тела. Скудная плоскогорная растительность. Быстрый, но тяжелый сон. Ковыли. Рукомойники. Рябые стены в оспинах пробоин. Сплошная мозоль на рабочих пятках, греча с мясом, сухофрукты в мешке. Даже оператор у фильма - Буров.

Грузная тетка, приехавшая к внуку-офицеру из Ставрополя с гостинцем-шанежками. Ставрополь. Тоже пыльное слово.

Принято считать, что эта зобатая свойская старуха - и есть Родина-мать.

Похоже.

Ей всегда тесно, душно, жестко, грязно, шумно, жарко. Она всем недовольна: войной, расстоянием, бобыльством внука, запреткой, шлагбаумом, старой формой. Даже хваля дохлый солдатский обед, подпускает в голос металла инспекторского каприза. Мать-генеральша приехала. Пуговку застегнуть, стоять-виноватиться. Все время ее на хребет принимать, подсаживать - и вздохи желчные слушать.

Зато и по стриженому ежику погладит - а больше некому.

Без Галины Вишневской в этой роли и впрямь никуда - со всей ее властностью, вздорностью, величавостью, государыниным своеволием. Спросом за все, манерой серчать и отходить, и везде чувствовать себя дома. «Долго воюете. Привыкли. Нравится». «Ты всего-навсего мужик, и ты мне не ровня». «Чем-то у вас все время пахнет». Крупнотоннажная мадам-баржа: какой полюбили изображать Родину в поздние самотечные времена, с фильма «Мама». С низкой осадкой. Густым голосом-гудком. Главное - с подзабытым церковным весом прямого высказывания.

О том, что матерые, мощные, завидные русские мужики ничего делать не умеют, кроме как стрелять, и уметь не хотят. Что все в разводе, потому что круглый год в командировках и кочевых стойбищах. Что даже на бабу в годах глядят с недоверчивым удовольствием, как на диковинну зверушку. Что у всех ветер в головах, густой и смрадный, как из горелой степи. Что скопления мужчин и железа на малых площадях противоестественны.

«Жениться тебе надо», - как всегда заканчивают назойливые соседские тетки.

Будь это все сказано зычно, артикулировано, поставленным голосом примы - вышла б неловкость. Но тетка-Родина топочет меж рядами палаток и знай бурчит под нос. Руку подай-ка, как тебя звать-то, чего уставился. Садись на пенек, ешь пирожок. Этому дала и этому дала, а ты и не просил ничего, не ври, тебя не было.

Местами ее и слышно-то плохо: Сокуров чужд нажима, заскорузлого педалирования говорящей детали; все впроброс. В чеченской квартире камера скользит по книжным вязанкам в углу до того небрежно, что уложенную поверху «Историю одного города» угадываешь только по характерной обложке, буквы узнать некогда: то ли со смыслом, а то ли просто так.

Нет здесь ничего просто так. Только с третьего раза удается прочесть надпись на палатке: «Если ты не свинья - снимай обувь» и оценить ассимиляцию интервентов с исламским Востоком.

И пялится бабка через калашниковый прицел на горы не просто так.

И индульгенцию сынкам выписывает: «Стрелял не ты один. Упавший - еще не убитый». Спи спокойно.

И эта понтярно-пубертатная белая лошадь дыбом на дивизионном шевроне. Разве бело-сине-красных полосочек еще понизу недостает.

И сигареты «Пират».

Вопреки ожиданиям (Чечня, война-муйня, в воскресенье мать-старушка) как-то это все не позорно выглядит.

Родина наша такая и есть.

Старая и хмурая. Сварливая. Со всеми на «ты». Никого не боится, но ноги болят. Говорит всегда правильные вещи, но напрочь разучилась держать в узде своих соколов, которые творят что в голову взбредет: много чистят оружие, лязгают по железу тяжелой обувью и совершенно не желают жениться. В то, что надоела и обрыдла, и крепко досадила былым доглядом и вмешательством во все, верить не желает. «Че, зеркало грязное? Надо - вымоешь», - огрызается внук. Родственные отношения с ней прервались в перестройку, на шевчуковской «а она нам нравится, хоть и не красавица». Сайт «Одноклассники.ru» среди прочего показал, что в каждом классе через 20 лет после выпуска недостает минимум семерых; шестеро живы, но звонят из очень большого далека, где не пахнет, степь не горит и на всех хватает шанежек.

И прощаются с нею, и смотрят вслед, как всегда в армии со старыми родственниками - как будто в последний раз.

Без особого горя. Так, жалко, да.

Внук на прощание дарит ей спецназовский берет с подзабытым мужским запахом.

И словно в старину в родном кино - отдаются издалека в пространстве паровозные гудки, только тем и создавая перспективу.

Максим Семеляк

Большой куш

«Хедлайнеры» Александра Кушнира как ремесленный реквием уходящей натуре

Здорово, Семель!

Я пишу тебе в столицу

Сказать, что здесь ужасная жара.

Но надо ж было ехать за границу,

Чтоб повстречать на пляже…

Кушнира!

Станислав Ф. Ростоцкий, стихи из Египта

На обложке черным по белому сказано, что книга посвящена восьми главным поп-музыкантам и продюсерам России. Внутри, однако, речь идет только о семи: о Лагутенко, его директоре Бурлакове и открытой ими сообща Земфире, а также о БГ, Кормильцеве, Фадееве и Глюкозе (щедрое распределение последних двух персон по отдельным главам - уже само по себе плеоназм). Может быть, Кушнир под восьмым артистом и продюсером России имеет в виду себя?

Загадка.

Хедлайнеры - вообще слово некрасивое, а здесь оно в ряде случаев употреблено еще и не совсем по адресу. Например, Гребенщикова, одного из главных героев книги, автор берет под свою опеку уже в середине девяностых годов - то есть в тот момент, когда «Аквариум» стадионов уже, в общем, не собирал; беднягу Кормильцева тоже странно числить по ведомству кумиров толпы.

Александр Кушнир, журналист-архивариус, автор могучей монографии «Сто магнитоальбомов советского рока» и основатель одиозного PR-агентства со смешным названием «Кушнир-продакшн», обещал жесткую, почти подсудную книгу. Однако при ближайшем рассмотрении ничего специально скандального в ней не обнаруживается. Будучи незлым по природе человеком, Кушнир рассказывает как о своих, так и о сторонних конфликтах с искомыми хедлайнерами весьма деликатно, вплоть до элементарного утаивания явно известной ему информации. Из книги, например, так толком и не понятно, что же, собственно, произошло между Земфирой и Бурлаковым. (Леонид Бурлаков вообще, пожалуй, наиболее интригующий из кушнировских героев. Человек, запустивший два главных рок-проекта второй половины девяностых, постепенно скатился до продвижения откровенного убожества вроде «Братьев Грим» - очень американский, очень киношный сюжет, несколько даже в духе фильма «Красивые и злые»).

В свою очередь, информация о том, что Земфира по натуре девушка злобная, а Гребенщиков на «ты» с ЛСД - это, конечно, совершеннейшие секреты Полишинеля. Меня, если честно, во всей книге поразила только одна деталь: оказывается, у Ильи Кормильцева на стене висел портрет БГ, превращенный в мишень для дартса.

Основная же тайна, которую Кушнир все-таки разболтал (думается мне, невзначай), заключается в следующем. Практически все описанные им «хедлайнеры» суть люди недобрые, необаятельные и неостроумные. Ни с какими инвективами в их адрес Кушнир не выступает. Однако чем больше он восторгается своими героями, тем очевиднее становится, какие это, в большинстве своем, скользкие напыщенные дурачки. Даже как-то жалко.

Впрочем, если кого из участников книги и стоит пожалеть, так этого самого А. Кушнира. Сквозь его бравурное и, в общем, вполне оправданное хвастовство слишком явно пробивается заслуженная горечь. Ведь ясно, как все эти хедлайнеры к нему относятся. Никакие они ему не друзья. Практически все главы строятся по одной схеме: Кушнир оказывает рокерам искренние услуги разной степени увесистости, после чего те делают ему ручкой, хорошо не кулаком. Вот Гребенщиков выпроваживает его из гримерки, вот Земфира вычеркивает из списка приглашенных на телеэфир, вот Лагутенко отказывается отвечать на невинные вопросы (а Кушнир в тот момент служит его биографом!). Даже мелкие музыкальные сошки - и те не преминут высокомерно посетовать: эх, сболтнул Кушниру лишнего, зря.

Именно эта возможность сопереживания автору делает «Хедлайнеров» книгой живой и трогательной - при том, что, конечно, солдафонский юмор, пудовые шутки на тему минета, шквал неинтересных рабочих фактов (кому важно, как Кушнир делает пресс-конференции?) и дотошный оптимизм А. К. порой бывают решительно невыносимы.

Александр Кушнир чем-то напоминает Андрея Немзера (я, разумеется, не сравниваю ни тип, ни масштаб, ни внешнюю отделку этих фигур - речь идет о некотором родстве амплуа). За спиной у Кушнира - культовый самиздатовский журнал «Контркультура», у Немзера - в сто раз более культовая газета «Сегодня». Оба они, в некотором смысле, адвокаты дьявола: один носится со своей современной русской словесностью разной степени безнадежности, другой с местным рок-н-роллом такого же калибра. Оба в той или иной степени обречены на осмеяние - подобный энтузиазм невозможен без известной глупости, таковы правила этих игр. Оба они - не в обиду будет сказано - были, по сути, не самыми искрометными представителями своих «культовых» изданий. Однако же с годами, пока их коллеги уверенно превращались то в неприкаянных слововержцев, то в обыкновенных бездельников, именно Кушнир и Немзер стали отвечать за то, что называется неприятным, но неизбежным словом «процесс» - каждый в своей области. И книги пишут и с завидной регулярностью выпускают - именно они. И с годами почему-то их все сильнее хочется уважать. (Где, спрашивается, книги Сергея Гурьева, главного идеолога «Контркультуры», некогда замечательного сочинителя, явно превосходившего Кушнира талантом? Конечно, молчание иных бывает красноречивее трескотни некоторых, но боюсь, что на изготовителей газет и журналов данная романтическая установка не распространяется в принципе).

Впрочем, дело, конечно, не в книгах - подумаешь, книги. Дело в том, что Кушнир со своим несомненным даром к квалифицированному пособничеству музыкантам вписал себя во вполне историческую (хотя и фарсовую) систему координат. К 2007 году ему бы больше пошло быть не автором, но героем книжек. Я, например, отчетливо могу вообразить себе фотографию, где Кушнир с присущей ему широкоформатной улыбкой обнимается с Джимом Моррисоном. Или с Петулой Кларк. Или с Кимом Фаули. Скорее всего, на лицах последних будет читаться некоторое недоумение, и тем не менее - чисто стилистически подобные миражи вполне оправданы. Кушнир по этой части. Заслужил. Вот, кстати, Гурьева (Господи, да что ж я к нему привязался-то?) в обнимку с Джимом Моррисоном, Петулой Кларк или Кимом Фаули представить себе невозможно.

Кушнир, в отличие от многих, умеет быть неотъемлемой частью порой глупой, нередко безвкусной, но все-таки очень жанровой авантюры. Есть некая абсурдная индустрия рок-н-ролла, и Кушнир умеет ей соответствовать, а в чем-то даже превосходить. Он ведь, по сути, вполне голливудский, даже бродвейский персонаж - из тех, что тороватыми и исполнительными колобками закатываются в самые лучезарные контексты. Трогательный, неунывающий, невыносимый, совсем небогатый еврей-импрессарио с неистощимой энергией, он и сам, в некотором смысле, уходящая натура. Человек, все еще способный как следует восхититься какой-нибудь местной чушью (а Кушнир совершенно искренне восхищается и группой «Сегодня ночью», и еще чем почище). Вот и пластинки по сей день честно покупает, а не скачивает из интернета.

В гипотетической голливудской постановке роль Александра Исааковича Кушнира скорее всего досталась бы Майклу Майерсу.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Возрастной шовинизм (декабрь 2007)

Русская жизнь №16, декабрь 2007 Возрастной шовинизм * НАСУЩНОЕ * Драмы

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Короткая жизнь человека

Убийство кочергой

Украли гусей

Врачу, исцелися сам

Пострадал из-за любви к караоке

* БЫЛОЕ * Между Лениным и тятькой

Д. Маллори Огненные похороны

Георгий Лесскис Потребность в кошках и воробьях

Великие события пришли сами

* ДУМЫ * Михаил Харитонов Пожилые

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Дмитрий Губин Я приду плюнуть на ваши могилы

Евгения Долгинова Не как у людей

I.

II.

III.

IV.

Захар Прилепин Молодежь к выходу на пенсию готова

* ОБРАЗЫ * Дмитрий Быков Отцы и дети - римейк

От автора

1960

1975

1988

2007

Аркадий Ипполитов Графиня молчит

Наталья Толстая Лист ожидания

Людмила Сырникова Ненавистная молодость

* ЛИЦА * Олег Кашин Один против мирового сионизма

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

XII.

* ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова В последний раз опомнись старый мир

I.

II.

III.

IV.

V.

Олег Кашин Высокий уровень притязаний

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Переформатировать диск

* СОСЕДСТВО * Дмитрий Данилов Темно, но красиво

Дедушки и темнота

Не хватает промежутков

Голубое и оранжевое

Метро «Тракторный завод»

Основа всего

Станция

В поисках России

* СЕМЕЙСТВО * Евгения Пищикова Щит над домом

Невестка и свекровь

Теща и зятек

Любовь и ненависть

* МЕЩАНСТВО * Лидия Маслова Результат на лице

Павел Пряников Местный Эдем

«Прогрел до самых ген»

«Вот тут бы и умерла от счастья!»

Не проходим, а подходим

Дело против слова

Ревекка Фрумкина Третий возраст

* ХУДОЖЕСТВО * Аркадий Ипполитов Рожь под соснами

Денис Горелов Александра Николаевна сердится

Максим Семеляк Большой куш