Русская жизнь журнал

Бедность (февраль 2008)

Русская жизнь

№20, февраль 2008

Бедность

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Алексанян

Симоновский суд Москвы приостановил рассмотрение дела бывшего вице-президента ЮКОСа Василия Алексаняна до того момента, пока он не сможет участвовать в процессе по состоянию здоровья. Рутинное решение суда (в самом деле - что сенсационного в том, что суд над больным человеком откладывается?) выглядит, однако, долгожданной победой здравого смысла и гуманизма. Для того, чтобы обвиняемый, у которого диагностирован рак лимфатической системы на фоне острой стадии СПИДа, был освобожден от участия в судебных заседаниях, понадобился, что называется, шум на весь мир - кампания в прессе, сборы подписей, митинги; при этом официальные лица до последнего момента настаивали на том, что проблема раздута искусственно - информагентства цитировали представителей ФСИН, заявлявших о том, что в камере у Алексаняна есть холодильник, телевизор и тумбочка для продуктов (то есть жаловаться ему решительно не на что), и тюремных врачей, намекавших на то, что Алексанян своим поведением сам провоцирует развитие болезни. Да и само заявление прокурора Хомутовского о том, что у Алексаняна СПИД - то есть разглашение врачебной тайны, - тоже наводило на нехорошие мысли о том, кто в России отвечает за правосудие - звери или все-таки люди. В такой ситуации приостановка слушаний по делу Алексаняна действительно обнадеживает. Но обнадеживает весьма условно. Очевидно, что фигуранты «дела ЮКОСа», на стороне которых мировое и отчасти российское общественное мнение, пресса, правозащитники и т. п., по сравнению с «обычными» гражданами России находятся хоть и в призрачно, но все же более выгодном положении. Для обычных же граждан пребывание в СИЗО так и остается разновидностью средневековой пытки, более того - нет никаких оснований надеяться, что с этой пыточной системой в ближайшее время может произойти что-то, способное ощутимо ее изменить или тем более ликвидировать.

Кузнецов

Журналистскими неудачами хвастаться не принято, но тут такой случай, что я действительно хотел бы рассказать о своей заметной журналистской неудаче. В этом номере «Русской жизни» было запланировано интервью с питерским боксером Александром Кузнецовым, ставшим в последние недели главным героем новостей и телевидения. О том, что боксер Кузнецов в новогоднюю ночь забил до смерти узбека-педофила, знают, вероятно, все. Я собирался взять для этого номера журнала у Кузнецова интервью, и мы почти договорились, но тут в газетах появились статьи о том, что Кузнецов был замешан в торговле наркотиками, и боксер, по рекомендации адвоката, решил отказаться от дальнейшего общения с прессой, избавив нас - и редакцию, и персонально меня - от необходимости вступать в почти обязательный конфликт с общественным мнением. Я так уверенно говорю о конфликте с общественным мнением, потому что опыт последних лет - начиная с «дела Иванниковой» (о которой так до сих пор и принято говорить: «зарезала насильника») и далее со всеми остановками, - свидетельствует об одном очень печальном свойстве нашего общества. Когда очередное уголовное дело вдруг попадает в резонанс с коллективным бессознательным, общество мгновенно утрачивает способность трезво оценивать происходящее. Чтобы из «просто обвиняемого» превратиться в героя, в одиночку противостоящего всем существующим социальным страхам, очередному боксеру Кузнецову ничего не нужно делать - мечтающая о даниэлевском «дне открытых убийств» страна сама сгладит все юридические нестыковки, осудит одних и простит других, замрет перед телеэкраном, на котором во время телемоста Владикавказ-Петербург (потрясающая творческая находка создателей знаменитой программы «Максимум») Виталий Калоев передаст привет Александру Кузнецову.

Тестирование

Сразу двое высокопоставленных сотрудников Госнаркоконтроля (ФСКН) - замдиректора ФСКН Владимир Зубрин и начальник ФСКН по Москве Виктор Хворостян - заявили о том, что уже этой осенью в ряде вузов Москвы будет введено принудительное тестирование студентов на употребление наркотиков. Госнаркоконтролевские чиновники говорят, что такая идея обязательно встретит поддержку общества, ректоры вузов занимают выжидательную позицию, правозащитники выражают озабоченность и считают, что принудительное тестирование нарушает права человека. Наконец, если вспомнить недавние рейды московских сторонников знаменитого уральского фонда «Город без наркотиков» по студенческим общежитиям, можно даже согласиться с тем, что пускай уж лучше проблему наркомании среди студентов решают соответствующие госструктуры, а не летучие отряды гражданского общества. Другое дело, что никакая активность госструктур в большинстве случаев не имеет отношения к реальному решению какой бы то ни было проблемы. Во что можно поверить охотнее - в то, что наркотесты для студентов снизят процент наркоманов в вузах, или в то, что система тестирования станет новой коррупционной возможностью для и так не страдающего от отсутствия таких возможностей Госнаркоконтроля? Как раз недавно вспоминал - три года назад, вскоре после бесланских событий, спецслужбы обращались к рекламным агентствам с требованием убрать с улиц Москвы рекламные щиты-«сэндвичи», потому что пустое пространство между рекламными поверхностями с двух сторон такого щита как будто само напрашивается на то, чтобы заложить в него взрывчатку. В свое время об этом много говорилось, но «сэндвичи» как висели, так и висят. И, в общем, нетрудно догадаться, почему.

Вражда

На ежегодных слушаниях по проблемам безопасности в комитете по делам разведки американского сената Россия наряду с Китаем была официально признана источником внешней угрозы для Соединенных Штатов. Такое решение сенаторы приняли по итогам ознакомления с докладом директора Национальной разведки Майкла Макконелла, который считает, что Россия и Китай используют свою экономическую мощь для решения внешнеполитических проблем. Теперь Россия в перечне угроз для Америки стоит где-то через запятую с «Аль-Каидой». Это в производстве телесериалов есть такой важный принцип - чтобы зритель обязательно посмотрел каждую следующую серию, в предыдущей должно случиться какое-нибудь событие, про которое сразу ничего не понятно. Разгадка может быть простой и даже неинтересной - но это уже неважно, она произойдет в следующей серии, когда будут загаданы новые загадки. Единственный нюанс - важно не утомить зрителя, иначе он перестанет смотреть сериал, а это плохо скажется на рекламных продажах. Отношения России и Запада строятся примерно по этому же принципу - бесконечная череда «холодных войн» и «разрядок», сменяющих друг друга так же регулярно, как времена года. Демонстративно враждуя и демонстративно мирясь, политики в обеих странах решают свои внутриполитические проблемы, не задумываясь, кажется, о том, что такая частота смены вектора обесценивает сам вектор. Не знаю, как там у них в Америке - но на кого у нас по-настоящему производят впечатление очередные «судьбоносные саммиты»?

Одноклассники

Самый популярный интернет-проект сезона - сайт «Одноклассники.ру» все чаще попадает в сводки новостей в таком контексте, что непонятно, то ли у самих «Одноклассников» такой изощренный пиар, то ли их конкуренты так шутят, то ли просто уровень идиотизма в обществе растет, опережая все другие возможные показатели. Первый звонок прозвенел вскоре после гибели в автокатастрофе радиоведущего Геннадия Бачинского, о котором в день его похорон газеты писали, что он, перед тем как сесть за руль, всю ночь сидел на «Одноклассниках» - устал, был невнимателен за рулем и поэтому разбился. Теперь Федеральная служба судебных приставов заявляет, что поймала какого-то злостного неплательщика, выследив его через «Одноклассники.ру» (интересно, повестку ему тоже через сайт вручали?). Понятно, что любое упоминание «Одноклассникам» на руку - сегодня этим сайтом пользуются даже те, кто до сих пор имел об интернете весьма приблизительное представление (сужу по своим соученикам, с которыми общаюсь через этот сайт). Просто в какой-то момент, когда в одной социальной сети оказываются тинейджеры, «офисный планктон», Геннадий Бачинский и судебные приставы одновременно, то есть когда социальная сеть становится хотя бы приблизительно похожа на само общество, - в этот момент становится понятно, как ужасно и шизофренично наше общество. Интересный феномен.

Семинарии

Госдума одобрила во втором чтении поправки к закону «Об образовании», согласно которым выпускники духовных семинарий и других религиозных образовательных учреждений будут получать дипломы государственного образца. Учитывая характер нынешнего разделения властей в российских условиях, нетрудно предсказать, что дальнейшие инстанции поправки преодолеют беспрепятственно и очень скоро закон вступит в силу. У противников клерикализации общества появится еще один аргумент, доказывающий, что церковь в России больше не отделена от государства. В действительности государственные дипломы для семинарий - это, может быть, самый безобидный, если не положительный эпизод взаимного проникновения церкви и светской России. Высшее, и прежде всего гуманитарное образование настолько обесценено, что сегодня, пожалуй, нет сомнений только в качестве знаний выпускников семинарий - а если так, то почему они не заслуживают государственных дипломов? По-моему, это настолько очевидно, что те, для кого поправки к закону об образовании - зловещий признак клерикализации, демонстрируют, что им глубоко наплевать на любые действительные проблемы, в том числе и в отношениях между церковью и обществом, и антиклерикальная риторика для них - не более чем дань коньюнктуре.

Пропаганда

Кстати, еще одна история про церковь и общество - скандальный телефильм архимандрита Тихона (Шевкунова) «Гибель империи. Византийский ответ», показанный телеканалом «Россия». Сделанный в «парфеновской» эстетике (ведущий, позирующий на фоне разных стран, анимированные старинные гравюры, постановочные сцены и т. п.) фильм посвящен, как ясно из названия, истории падения Византии. Причем Византия в версии отца Тихона очень похожа на Россию двухтысячных, даже терминологически - «Стабфонд», «вертикаль власти», «преемник» и прочая экзотика типа «всеевропейской торговой организации» и «греческого национализма». Историки соревнуются, кто найдет в этом фильме больше ошибок и передергиваний. Патриотическая общественность, напротив, в восторге - патриоты говорят, что даже передергивания не страшны, когда речь идет о государственнической пропаганде. По-моему, обе позиции изначально ущербны. Действительно, сама по себе пропаганда - это не преступление, и вообще без пропаганды никакое государство существовать не может. Но в современной России о дефиците пропаганды говорить не приходится - посмотрите любой выпуск теленовостей, - поэтому инициатива отца Тихона выглядит избыточной. Возможно, сама по себе идея сравнения нынешней России с Византийской империей - остроумна и своевременна, и очень может быть, что именно эта тема идеальна для хорошего пропагандистского фильма. Но хорошая пропаганда возможна только в конкурентной среде (кто упрекнет в бездарности, например, Сергея Доренко?). В отсутствие же конкуренции любой пропагандист выглядит унылым идиотом, который зачем-то стремится выслужиться перед начальством.

Кино

Голливудский фильм «Война Чарли Уилсона» с Томом Хэнксом и Джулией Робертс не будет прокатываться в России. Ничего сенсационного в этой новости, разумеется, нет - ну, не будет и не будет, фильмов на свете больше, чем кинотеатров в России, да и вообще - все не пересмотришь. Если что-то и может насторожить сразу, то только то, что «Война Чарли Уилсона» выдвинута в этом году на «Оскар» по четырем номинациям, а оскаровские фильмы-номинанты обычно с успехом демонстрируются во всех странах, в том числе и в России. В чем же дело? Может быть, вмешалась политика? Судя по всему - да, вмешалась. Конечно, российское подразделение Universal pictures заявляет, что компания опасается провала фильма в российском прокате, но это, разумеется, не более чем издержки корпоративной этики - на Украине, зрительские предпочтения которой никак не отличаются от российских, фильм в январе занял третье место по кассовым сборам, то есть оснований бояться провала в России у Universal, очевидно, не было. В чем же дело? Фильм, снятый по роману Джорджа Крайла, посвящен советскому вторжению в Афганистан. По версии авторов, советская армия потерпела поражение не столько от моджахедов, сколько от сенатора Уилсона, который совместно с героиней Джулии Робертс добился увеличения американской финансовой помощи афганской оппозиции в двести раз, и когда президента Пакистана Зия уль-Хака спросили, почему шурави ушли из Афганистана, президент ответил - «Это сделал Чарли». Разумеется, это антисоветский фильм. Разумеется, в «Войне Чарли Уилсона» тиражируется традиционный для западного масскульта образ советских варваров, только и делающих, что убивающих детей и насилующих женщин. Разумеется, фильм вызвал бы протесты многих и многих людей в нашей стране - и эти протесты вполне стоило бы считать справедливыми. Но скандал и протесты общественности - это все-таки было бы более честно, чем непрокат фильма в России. Все помнят, какие скандалы сопровождали показ фильма «Сволочи» о советских детях-диверсантах, забрасываемых в немецкий тыл, - но если бы эта скверная картина была просто запрещена к показу, это была бы гораздо большая глупость, чем сам факт появления «Сволочей». С «Войной Чарли Уилсона», которую уже увидел весь мир, все еще очевиднее. Знать, что думают о нас, какими нас представляют те, кого каждый день по телевизору называют «нашими партнерами», - знать об этом правду нужно обязательно. Даже если инициатива по непрокату действительно принадлежит Universal (верится в это, однако, с большим трудом), российская сторона должна была сделать все, чтобы этот фильм увидели в нашей стране. Надеюсь, он все-таки выйдет на DVD.

Каток

Куйбышевский райсуд Петербурга удолетворил иск группы граждан против компании «БоскоНева», залившей на Дворцовой площади каток. Группа граждан считает, что каток лишает петербуржцев и гостей города доступа к культурному наследию (речь идет об Александрийской колонне, которая сейчас находится в самом центре катка) и поэтому должен быть ликвидирован. Кроме того, суд признал, что каток искажает композицию Дворцовой площади, которая сама по себе является объектом культурного наследия. На сторону ответчика, в свою очередь, встала Росохранкультура, представители которой говорят, что если суд предпишет им ликвидировать каток, они будут оспаривать это предписание в суде высшей инстанции. Сейчас февраль. Весна - совсем скоро. Скоро будет тепло, и лед растает. Никакого катка не будет. А суды по поводу катка на Дворцовой площади будут продолжаться. Можно ли придумать более яркий образ, объясняющий, как устроена жизнь в России?

Олег Кашин

Лирика

***

В Югре (субъект Федерации, бывший Ханты-Мансийский округ) четыре тысячи человек с помощью трудовой инспекции наконец-то получили задержанные зарплаты. Поразительный факт: Югра - один из самых экономически благополучных регионов России, цветущий-кипящий, нефтегазовый, весь из себя социально ориентированный, переживающий демографический взрыв - и такие скорбности. Все-таки человеческий, точнее, работодательский фактор идет и будет идти против объективного положения вещей: не могут, не умеют иначе. Не хотят.

***

С осени в ряде вузов Москвы обещают принудительное тестирование на наркотики - до сих пор такое практиковалось только в Бауманке. Родительские чувства противоречивы: от «мой ребенок вне подозрений» до «хотелось бы удостовериться наверняка»; правозащитники утверждают, что такая проверка противоречит конституции, ибо направлена «на вскрытие правонарушения» (употребления наркотиков) и вступает в конфликт с презумпцией невиновности. Презумпция или жизнь, уважение или лечение? - новый русский вопрос.

***

Пожары в злачных местах оставляют ощущение не то чтобы злорадства (есть пострадавшие - радоваться нечему), но некоторого инфраструктурного баланса. Не все ж гореть вузам, заводам и учреждениям - вот и клуб «Дягилев», одно из самых дорогих и распальцованных мест, был облизнут красным петухом. На остановке близ Каретного ряда разговор: «Проводка, замыкание. Поджог, говорят, исключен». - «Исключен? Очень жаль», - кротким старорежимным голосом ответствует пенсионерка, типичная такая «барыня в каракуле» и, похоже, жительница близлежащей окрестности.

***

Новый обывательский невроз - боязнь потерять паспорт. Циркулируют страшные истории о выдаче кредитов в десятки тысяч долларов по потерянным или украденным паспортам. Федеральная миграционная служба обещает в скором времени специальный открытый сервис на своем сайте: проверку любого паспорта по данным на предмет его легитимности. Удивительно другое: почему одного только паспорта достаточно для таких сумм - в то время как честная попытка получения относительно небольшого кредита обставлена несколькими справками и поручительствами? Так граждане задним числом лишний раз убеждаются, что только темные криминальные процедуры легки и приятны в правилах, честному же человеку всегда трудно, сложно, многопрепятственно. «Так положено».

***

Рост инфляции в январе - 2,3 процента, общее повышение цен - на 4,3 процента. И как это сочетается с декларациями о заморозке цен до инаугурации нового президента? Непостижимо застенчивые цифры. У обывателя своя арифметика, он считает десятками и сотнями, и скажет, что сыр подорожал почти вдвое, коммуналка на 300 рублей. Готовиться ли к маю как к августу 1998? Действительность и ее официальное цифровое выражение так трагически противоречат друг другу, что кажется уже, что чиновники не врут и не приукрашивают, просто обсуждают свои цеховые статистические погрешности. Десяток яиц подпрыгнул до 70 рублей, производители переходят на мелкую - по 6 штук - фасовку.

***

Граждане взбудоражены известием о новых правах судебных приставов. Теперь они могут, по решению суда, проникать в жилище должника в его отсутствие; помогать им в этом будут спасательные службы. Причем все, с кем довелось говорить об этом, уверены, что для взлома будет достаточно и совсем формальной задолженности - например, пары тысяч рублей за ЖКХ или вовремя не оплаченного штрафа в ГАИ. Страшит не вынос швейной машинки, а сам факт присутствия незнакомцев в квартире: украдут, сломают, подложат наркотики, - поразительно широкий диапазон исполнительских коварств рисует всякое воображение. Ощущение, в самом деле, жутковатое: закрывается последняя территория условной неприкосновенности, частное пространство граждан сужается до верхней одежды.

***

Заместителем главы городской администрации Тулы стал руководитель фирмы, торгующей алкоголем. Рассматривать ли это назначение как поощрение сектора? Виноторговцы - категория не то чтобы общественно презираемая, но, безусловно, до сих пор не претендовавшая на общественный авторитет, особенно в тяжело пьющем городе. На очереди, по всей видимости, табачные дилеры.

***

В Югре водитель КАМАЗа слил 20 литров дизельного топлива - и попытался откупиться от инспектора ГИБДД взяткой в 3000 рублей. Инспектор проявил неслыханную принципиальность, результат - год условного срока водителю за оскорбление мундира. Ну с каких это пор два квадратных метра испорченной почвы стоят дешевле чести гибдд-шника? Что-то дрогнуло в мироздании. Природа, должно быть, плачет топливными слезами - то ли от негодования, то ли от умиления, сразу и не поймешь.

***

В бюджетном образовании, может быть, ярче всего проявляется принцип «деньги к деньгам». Красноярская гимназия в Академгородке третий раз претендует на миллионный нацпроектовский грант, на этот раз - за уникальную лечебно-оздоровительную программу «Тропинка». Среди особенных достижений программы - занятия в фитнес-центре, «беспыльные доски», зал лечебной физкультуры. То есть третий миллион, если он будет, можно назвать наградой за мажорность и упакованность. Кажется, никогда еще школьный успех не был так вызывающе материален, - и в этом есть, как говорится, «ответ на вызов времени». Образование все больше понимается как сфера экономики, хороший директор - как эффективный хозяйственник. Возможно, скоро и качество знаний будет определяться количеством спонсоров.

***

Письмо из провинции: «Она купила подержанную „Мазду“ и думает, что стала королевой. Перестала здороваться, ждет, когда я скажу первая. Очень надо! Между прочим, у нашего директора „Шкода-Фелиция“ - и это никак не отразилось на уровне ее интеллигентности».

***

Гринписовский активизм докатился до знойного Алтая: около 10 человек пикетировали меховой салон в центре города. Содержание классическое: остановить убийство пушных зверей, на одну шубу уходит двести беличьих жизней, носите утепленные куртки. Экономическая подоплека событий не так важна, - интересно другое: почему пикетчиков не побили? И когда движение пойдет на Чукотку, в Заполярье, в районы Крайнего Севера?

***

В Красновишерске Пермской области проводят голодовку 140 рабочих бумажной фабрики; пятнадцать из них уже госпитализированы, одна из голодающих попала в реанимацию. Требования, как всегда, самые простые - отдать заработанное, а зарплаты заиграны в процессе неоднократной смены владельцев. Не отдают. Это уже вторая голодовка, первая не дала сколько-нибудь ощутимых результатов. Красновишерск - место первой ссылки Варлама Шаламова, недавно там построен мемориал, собираются бывшие политзаключенные, проходят мероприятия. Средняя зарплата голодающих - 5 тысяч рублей.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Геймер убил геймера

В Уфе (Башкирия) возбуждено уголовное дело по факту нанесения смертельной травмы 33-летнему таксисту, увлекающемуся компьютерными играми. Как считает следствие, преступление совершил его 22-летний противник по сетевой игре - студент вуза. В настоящее время подозреваемому предъявлено обвинение по ч. 4 ст. 111 (умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего) УК РФ. Преступление совершено в подъезде одного из домов Уфы. По версии следствия, два игрока - ярых противника в виртуальном мире, встретились, чтобы выяснить отношения в реальности, около торгового центра «Башкортостан». Из-за того, что на улице было холодно, они зашли в ближайший подъезд. Там 22-летний геймер стал избивать соперника. В результате мужчина скончался по дороге в больницу. Причиной смерти стала черепно-мозговая травма. В настоящее время ведется следствие. Преступнику грозит от 5 до 15 лет лишения свободы.

- Здравствуйте. - Добрый вечер. - Простите, вы, случайно, не блэкмонстер? - Да, а вы, наверное, пауэрофхэлл? - Да, точно. - Очень приятно. - Да, да. Взаимно. Ну, и где мы, так сказать… - В принципе, тут недалеко пустырь есть, можно бы там. - Вообще-то, холодно на улице. Давайте, может, где-нибудь в подъезде, что ли. - Ну, давайте. Да, кстати, действительно, - дубак тот еще. - А что мы на «вы», зачем эти церемонии. В игре-то мы на «ты». - Да, точно, как-то автоматически получилось, вроде, незнакомые люди. Давай, конечно, на «ты». Заходят в подъезд. - О, хорошо тут, тепло. Это ты правильно придумал про подъезд. - Ну, что, я считаю, надо по-честному. У меня персонаж более прокачанный, скиллов больше, оружия. Значит, я начинаю. - Ну, в принципе, да. - Сначала я, потом ты. У тебя сколько жизней? - Четыре. - Угу. У меня шесть. Значит, так. Если один другого вырубает, то у того минус одна жизнь, и так - пока у кого-нибудь не останется ни одной. - Нормально. Бьем в соответствии со скиллами персонажа. Если у тебя скилл есть, то ты такой удар можешь наносить, а если нет, то нет. - Договорились. - Ну, я, типа, начинаю. - Давай. Блэкмонстер наносит удар. Пауэрофхэлл падает. - У тебя три осталось. Давай, теперь твоя очередь. Эй, ты чего? Вставай! Бьемся до победного! Ух, кровищи-то сколько… Эй, ну ты чего там? Не дышит. Странно, у него же еще три жизни должно остаться…

Спросонок и преждевременно

Оперуполномоченные отдела уголовного розыска линейного ОВД на станции Инская в Новосибирской области доставили в дежурную часть хулигана, который в июне прошлого года обкидал вагоны электропоезда камнями и разбил два окна. При этом разбитое стекло попало в глаза женщине. Как рассказали в отделении уголовного розыска, поиски подозреваемого продолжались все это время, и только в начале февраля его наконец удалось вычислить и доставить в отдел для допроса по факту совершения хулиганских действий. Фигурант, житель Калининского района Новосибирска, ему 32 года, он не работает, дал явку с повинной в том, что прошлым летом он ехал в нетрезвом виде из Новосибирска в поселок Буготак, спросонок и преждевременно выскочил на остановочной платформе Новородниковый, и электричка ушла. Тогда пьяный мужчина выпил имевшуюся при нем бутылку водки, и ночь провел в кустах. Поскольку первую электричку на Буготак он снова проспал, то, увидев хвост состава, мужчина набрал придорожных камней и со злости забросал ими последний вагон электрички. Камни попали в цель - разбили стекла, и осколки стекла попали женщине в глаза. Однако тяжких последствий для пострадавшей не наступило. В настоящее время решается вопрос о возбуждении уголовного дела.

История почти лубочная. Такое ощущение, что ее главный герой поставил себе задачу подтвердить чуть ли не все имеющиеся в массовом сознании расхожие представления о негативных качествах русского народа. Раздолбайство - уснул в электричке, выскочил не на той станции, провел ночь в кустах, проспал следующую электричку. Пьянство - ехал в нетрезвом виде в электричке, оказавшись на платформе Новородниковый, выпил целую бутылку водки (ясное дело, у русского человека обязательно под рукой имеется бутылка водки, которую он, русский человек, должен непременно выпить в трудной ситуации, желательно залпом). Буйная агрессивность - проспал электричку, пришел в неистовство, стал кидаться в ненавистную электричку камнями, разбил стекла, повредил женщине глаз. Остается только предположить, что наш герой распивал бутылку водки не один, а в обнимку с огромным русским медведем. И на медведе была шапка-ушанка. А в промежутках между отхлебыванием водки медведь играл на балалайке.

Смерть за 149 рублей

Прокуратурой Челябинской области утверждено обвинительное заключение по уголовному делу в отношении двух жительниц Магнитогорска, 1979 и 1985 годов рождения, изобличенных в разбое и грабеже. Как сообщили 8 февраля корреспонденту ИА REGNUM в пресс-центре облпрокуратуры, девушки обвиняются в совершении преступлений, предусмотренных пунктом «з» части 2 статьи 105 УК РФ (убийство, сопряженное с разбоем), пунктом «в» части 4 статьи 162 УК РФ (разбой, совершенный с причинением тяжкого вреда здоровью), пунктами «а», «в» части 2 ст.161 УК РФ (грабеж, совершенный группой лиц по предварительному сговору, с незаконным проникновением в жилище). Уголовное дело возбуждено прокуратурой Ленинского района Магнитогорска по факту обнаружения трупа 77-летней пенсионерки со множественными колото-резаными ранениями. В ходе предварительного следствия установлено, что в ночь с 20 на 21 июня 2007 года злоумышленницы проникли в квартиру пожилой женщины и похитили продукты питания стоимостью 149 рублей. Во время совершения преступления хозяйка вернулась домой, и одна из преступниц нанесла ей множество ударов ножом по различным частям тела. По требованию прокурора в отношении обеих обвиняемых избрана мера пресечения в виде заключения под стражу. За наиболее тяжкое из совершенных ими преступлений (часть 2 статьи 105 УК РФ, убийство) предусмотрено наказание в виде лишения свободы от восьми до 20 лет либо пожизненное лишение свободы. Дело направлено для рассмотрения по существу в Челябинский областной суд.

Милиция поймала девушек и совершила подсчеты. Милиция, наверное, прикинула магазинные цены и подсчитала, за что убили бабушку. Бабушку убили за пакет молока. Или, может быть, кефира. Бабушку убили за недоеденный батон белого хлеба. За половину кастрюли горохового супа (подсчитали стоимость ингредиентов, картошечка, там, горох, лучок, морковка). Бабушку убили за початую банку тушенки, двухсотграммовый кусок колбасы докторской. Наверное, это все. В сумму 149 рублей больше не влезет. Бабушку убили за продукты. Продукты - специфическое слово. Есть еще другое, похожее слово - вещи. Продукты и вещи. Кстати, за вещи тоже часто убивают. Но в данном случае бабушку убили именно за продукты. На сумму 149 рублей.

Раскаявшийся фальшивомонетчик

Шарлыкский районный суд Оренбургской области вынес приговор послушнику Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. Ближайшие 3 с половиной года ему придется провести в колонии общего режима. Молодой человек два года числился в розыске за совершение преступления, но все попытки отыскать его оказались безуспешными. В ноябре 2005 года оренбуржец изготовил поддельные банковские купюры достоинством 100 рублей. Затем в одной из торговых точек приобрел на подделку товар. Партию фальшивых купюр молодой человек передал несовершеннолетнему приятелю. Одну из банкнот тот сбыл в магазине Шарлыка, а во время реализации другой был задержан. Испугавшись суда, инициатор сбыта поддельных денег подался в бега, прибежищем для него стал Спасо-Преображенский Валаамский монастырь в Республике Карелия. Пробыв там два года послушником, оренбуржец раскаялся и решил, что должен по закону ответить за свой проступок. В Шарлыкский РОВД он адресовал письмо, в котором сообщил свои координаты. Правоохранители спешно отправились в монастырь, откуда и привезли раскаявшегося преступника на родину.

Слово «раскаялся» в криминальной хронике - это, знаете ли, нечто в высшей степени необычное. Один только случай припоминаю - водитель случайно сбил пешехода насмерть, виноват был сам пешеход, но водитель так переживал это невольное убийство, что несколько раз пытался наложить на себя руки. Мы об этом случае писали в прошлом году, в самом первом номере «Русской жизни». Может быть, на самом деле все гораздо прозаичнее, но как-то хочется верить, что это действительно в самом прямом смысле слова «метанойя», то есть перемена ума. Сначала монастырь для фальшивомонетчика был просто местом укрытия. А что, хорошо, надежно - монастырских насельников редко подозревают в совершении преступлений. Потом постепенно втянулся в монастырскую жизнь (хочешь не хочешь - надо ходить на службы, исповедоваться, общаться с братией). И совесть взяла свое. Может быть, на исповеди признался - так, мол, и так, грешен, каюсь. Ну, брат, если каешься - отпускается тебе твой грех, но бегать от законного наказания - такой же грех. Давай, брат, сдавайся мирским властям, чистосердечно, как положено. Храни тебя Бог. Может быть, это будет тот редкий случай, когда наказание действительно послужит исправлению. Хочется в это верить.

Удушил из неприязни

Седьмого февраля в Сахалинской области Макаровским районным судом провозглашен обвинительный приговор в отношении 25-летнего Евгения Ефимова, который признан виновным в совершении умышленного убийства четырнадцатилетней жительницы Макарова Любови Мисецкой (ч. 1 ст. 105 УК РФ). Суд назначил мужчине наказание в виде девяти лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строгого режима. В ходе судебного разбирательства установлено, что ранее не судимый житель Невельского района Ефимов, в период путины прибывший на рыбообработку в Макаров, проживал в семье Мисецких. 18 сентября 2007 года по предложению 14-летней Любы Мисецкой они вдвоем направились на рыбалку в район Безымянного ручья. Находясь там, употребив взятое с собой спиртное, в связи с возникшими неприязненными отношениями, на почве ссоры, нетрезвый Ефимов решил расправиться с девочкой. Он стал руками сдавливать ей горло, а затем затянул на шее шнурок. Убедившись в том, что девочка мертва, он, желая сокрыть следы преступления, раздел ее, сбросив одежду в ручей, перенес тело на другой берег в лесной массив и забросал его ветками. После произошедшего он продолжал жить у родителей потерпевшей на протяжении более месяца, до момента задержания. Через четыре дня после безвестного исчезновения дочери родители обратились в правоохранительные органы. В результате проведения оперативно-следственных мероприятий ночью с 1 на 2 ноября 2007 года были обнаружены скелетированные останки трупа пропавшей. По заключению экспертов было установлено, что смерть девочки насильственная и наступила из-за удушения. Будучи задержанным по подозрению в совершении умышленного убийства, Ефимов дал признательные показания, указав место сокрытия трупа девочки и способ совершения преступления. Его показания были объективно подтверждены в ходе расследования совокупностью собранных доказательств, в том числе и заключениями судебных экспертиз.

Снова и снова поражаюсь специфически абсурдными и при этом точными формулировками милицейских протоколов. Люба предложила Жене пойти на рыбалку. Евгений, предлагаю тебе пойти на рыбалку. Совместно. Я согласен, отвечает Женя. Давай-ка употребим взятое нами с собой спиртное. Дельное предложение. Давай употребим. Отношения были сначала хорошими, а потом - раз! - и стали неприязненными. Возникли неприязненные отношения. Ух, прямо в глазах темнеет от неприязненности. Как в фильме «Мимино» - слушай, такие неприязненные отношения испытываю к потерпевшему. Дальше Женя думает, взвешивает все за и против и принимает решение расправиться с девочкой. И расправляется. Наверное, почти каждый, кто прочитал предыдущий абзац, в гневе подумал, или проговорил про себя, или даже прокричал: как можно! Какой может быть стеб над такой трагедией? Многие даже, возможно, в гневе отбросят приобретенный ими экземпляр журнала. А зря. Потому что это не стеб. Просто когда перелопачиваешь тонны подобной информации, вчитываешься в эти невозможно дикие подробности, хочется просто обратить внимание на что-то другое, например, на странную холодную абсурдность милицейских формулировок. Потому что если попытаться говорить о самом этом преступлении, так сказать, напрямую, то сказать ничего, собственно, и не получится, а получится или сдавленное молчание, или крик, вот такой: А-а-а-а-а!… Все же нечто сказать надо. Месяц Женя жил в квартире убитой им Любы. Жил, спал, ходил на работу, обрабатывал рыбу. Женя, а где Люба? Не знаю, Марьванна, вроде, к подруге пошла. Или еще куда-нибудь. Не знаю, Марьванна, не знаю. Разве сторож я Любе вашей?

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Семь хлебов для диктатуры пролетариата

Письма о пропитании от народа советским вождям

Секретный Отдел ЦК ВКП (б) Окт. 27 г. Вх. № 66947 / с. СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП (б) тов. СТАЛИНУ, От бывших партизан РККА Максима Семеновича Мордвиенко и Василия Семеновича Мордвиенко 10.Х.27 г.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Настоящим заявлением просим вас обратить внимание на наше заявление, мы сыны бедного крестьянина, два брата, вступили в ряды красной армии в 1917г. и прослужили до последнего разгрома белогвардейцев и прибыли домой в 1923 г. Ну, что дома? Отец умер от голода и также замученный белыми офицерами за то, что мы являлись первыми организаторами Красной гвардии на Дону, и наконец во всей картине мы остались нищими, когда мы вступили в борьбу с капиталом, то у нас была маленькая хатенка, но теперь нет ничего, мы обращались, чтобы нам оказали помощь, как старым партизанам, но мы тогда были нужны, когда нас было один боец на сто белогвардейцев и мы вышли сотни, тысячи рабочих, но когда мы очистили свою страну от ига капиталистов, то и тогда на нас не обращают внимания, как же нам не обидно будет, мы вдвоем с братом пострадали, у нас до настоящего времени лежат пули белогвардейцев в наших телах и на нас мало обращают внимания, мы как батраки просим вместе чтобы нам дали как крестьянам, и мы природные крестьяне, наше дело соха, пусть нам дадут удобную землю и также хоть на маленькую хатенку лесу и кредит.

Тов. Сталин, обратите хоть вы на нас внимание, не пустите нас в нищету - старых бойцов красной армии, мы ищем помощи, мы свой партизанский кулак пусть наготовят на нас разные газы подлые негодяи, мы сумеем надеть маску, мы до настоящего времени стоим на страже с оружием в руках и мы его из рук никогда не бросим, и тем нет места в нашей стране, кто нас бойкотирует, и с нетерпением просим вас с коммунистической просьбой к вам, чтобы вы нам оказали содействие в нашей просьбе, вы учтите нашу работу и вы предпишите своей революционной рукой, пусть не смеются над нами кулаки, что, говорят, завоевали, что безпризорные, вам дорога на… мы говорим, что наши вожди, они каждому рабочему и крестьянину помогают, и тот наш клич к вам будет чуть… для нас будет рад, мы все хотим доказать любому кулаку, которые нам до настоящего времени делают насмешку, и будем с ними бороться и просим, прилагаем свои документы и справки о бедности: наш адрес: Дон-округ, Северо-Кавказского края Батайского района, село Койсуг, но мы на время на заработок Сальского округа Северо-Кав. Края, ст. Пролетарская. М. С. Мордвиненко, партизан РККА.

С ком. приветом к вам и на многое лето жить и быть нашими вождями.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Ед. хр. 501. Л. 207

Письмо в газету «Эмес». Дорогие товарищи из евсекции в Москве!

Дорогие братья, милосердные, век живите.

Mы, евреи многих городов и местечек, обращаемся к Вам, дабы излить перед Вами свои горькие сердца.

Вам, верно, известно, что НЭП, т. е. свободная торговля, окончательно уничтожена: в каждом городе, местечке, деревне основаны государственные лавки, кооперативы, которые имеют вдоволь товару без налогов. Еврейские лавочки замерли, они не могут устоять против госмагазинов; у них нет достаточных средств для закупки товаров, они не могут платить налогов сверх своих сил. Тысячи людей ходят без дела. Нищета противна и голова разрывается в поисках копейки. Стало так горько, хоть отравляйся или утопись со своими семьями в реке и таким образом покончить со своей горькой судьбой. Некому даже нам рассказать о своем горе. Газеты не дают места на своих страницах таким мелочам…

Соввласть, да живет она, хочет поселить евреев на земле в колониях Херсона, Крыма.

Газ. «Эмес» № 24 от января 1925 г. пишет, что для переселения необходимо иметь по крайней мере 30 червонцев, вот спрашиваем мы: что делать нам, умирающим от голода и нужды, которым не у кого просить помощи. Мы проживаем последние крохи. Одни из нас уже похожи на мертвецов, другие еще немного побарахтаются и… тоже погибнут…

Поэтому мы решили обратиться в Вашу газету. Явите свое милость: составьте депутацию к Наркому т. Рыкову, расскажите о еврейском положении, в каком оно отчаянии. Борьба идет не с капиталом, а с людьми, которые находятся в агонии, борются со смертью. Дайте нам возможность переселиться на землю. Хлопочите перед государством, перед Джойнтом, может, они об этом в Америке расскажут, и над нами сжалятся. Печатайте в газ. «Эмес» об этом истинном отчаянном моменте, который мы, евреи, теперь переживаем. Дайте нам заводы, фабрики, и мы со своими женами и детьми пойдем работать. Пусть пробудятся в Вас человеческие чувства - ответьте нам без злобы. Нам некуда бежать - Россия наша родина, и нам не нужна ни Палеетина, ни Америка. Дайте только нам возможность жить. Вы не хотите нашей торговли - дайте нам землю и некоторые средства для земли и хлеба до тех пop пока мы приступим к этой земле. Многие из нас кустари, но с тех пор как торговля уничтожена, нет у нас работы и мы помираем с голоду.

Просим прочесть наше письмо. Мы не пишем пустых фраз, но пишем кровью своего сердца. Пора подумать о положении людей, которым так беспросветно горько. Ради бога пожалейте.

Тысячи людей просят у Вас о человеческом милосердии, но они не хотят подписаться… Прошу перевести это обращение на русский язык и передать в русские газеты. (Перевод с еврейского. На конверте почтовый штемпель: «Гомель-вокзал»)

РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Ед. хр. 201. Л. 10

Всероссийскому старосте тов. Калинину Письмо от гражданина хутора Дмитровка, Царицынской губернии, волости и уезда, от Кирилла Н. Приходько

Всероссийский Староста т. Калинин, я крестьянин К. Н. Приходько занимаюся хлебопашеством и что ж получается из этого хлебопашества. Живу плохо, хлеб ем и то свой только, до Пасхи, а на равные расходы своего хозяйства никак не управлюся работать.

Всероссийский Староста, когда получает жизнь крестьянина или нет? Крестьянское хозяйство совершенно падает духом, в общем масштабе и везде, даже по всей России раскол среди крестьянина-хлебороба и один одного душит. Жизнь вот какая у нас крестьян. Каждый крестьянин старается как бы улучшить свое хозяйство, но оказуется наоборот, хозяйство падает еще сильнее духом, а вот почему, возьмем пример Царицынскую губернию; средняка-крестьянина хозяйство у него такое: 2 пары быков, 2 коровы, 1 лошадь, 6 штук овец и 2 штуки гуляка, это есть средняк Царицынской губернии. Да еще такое хозяйство как я указал уменьшает посев и свое хозяйство, потому что на него смотрят искоса даже беднота, говорит на него, да ты кулак, хотя он и работает без наемных рук, весь год совершенно можно считать, что такой хозяин, то бедняк, потому что он не обут и не одет весь в заплатах.

А если бы такой хлебороб и хотел бы улучшить свое хозяйство, так нельзя никак его улучшить, да и для чего его сейчас кулаком считают, а государственный аппарат подогнет так, что и нельзя улучшить, а беднота совершенно положилась на советы и говорит, что нам не для чего улучшать свое хозяйство и справлять какое-либо тягло нам дадут и на кормы и на посев и на нас обращают внимание, а если я куплю лошадь, то мне сейчас надо работать на кого-то, и совершенно положились на советы, что они будут кормить нас, говорят, что нам дадут мы бедны. А крестьянину середняку надо дать свободу падать землю и не присекать его в корне, как его сейчас присекают, как чуть поднялся на ноги, так его сейчас в третью категорию к кулакам зачисляют.

Т. Калинин, обратите внимание на хлебороба, потому что он начал уменьшать свое хозяйство и лезть в бедноту, что бы ему давали, как бедноте, а что получится, если все хлеборобы пойдут в безземельные хозяйства и все будут просить у Совета помощи. Совет - это мы, и мы бедны, нет ничего у нас у всех. Все хлеборобы чего-то ожидают, говорят, что вот новый декрет выйдет и получшает жизнь крестьян. Т. Калинин, крестьянин живет плохо, хоть земли и вольно, но ей крестьяне не рады, потому что чем больше паши землю, тем больше злобы от бедноты. Прямо беднота указует на бедняка: ты мол пользуешься, всем, тебя мол надо искореннить, чтоб и ты середняк был, как и мы бедняки, тогда у нас будет равенство. Т. Калинин, у нас везде получился раскол среди крестьян, т. е. 3 группы бедняк, середняк и кулак. И вот середняка и слили вместе с кулаком и говорит низшая власть, вас надо искоренить, у вас свое тягло, вы мол, собственники, Т. Калинин надо этот раскол уничтожить, злоба сильная среди крестьянина-середняка и бедняка, а волостные власти только пишут: дайте 3 категории населению, а крестьянин середняк каждый уничтожает свое хозяйство, чтобы не попасть в кулаки. Селькор Кирилл Н. Приходько хутор Дмитревска, Царицынской губернии, газета «Крестьянская» и «Правда». Письмо написано из действительной жизни крестьянина-хлебороба. Вот какая жизнь среди крестьян.

К. Н. Приходько 10 февраля 1925 г.

РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Ед. хр. 201. Л. 120

Председателю ЦИК СССР тов. Калинину Адрес: Пензенская губерния, Чембарский уезд, п\\о и волость Багамаково, дер. Софьевка

Дорогой товарищ вождь и руководитель страны народа пролетарской революции мне хочется несколько побеседовать с тобой по вопросу крестьянской жизни - я кузнец работал раньше по найму у господ бар и вел свое индивидуальное хозяйство жилось правда очень плохо, вспоминать не о чем, только фабрично-заводские товары были дешевле, а хлеб 1 рубль пуд мануфактура от 1 коп. арш. и выше за пуд 6 аршин: это есть теперь плохо.

Люди окружающие нас все хотят нас эксплоатировать, то есть бедняк придет работать в кузницу, дети мои говорят с него взять меньше, а то совсем бесплатно, поэтому везде есть упадок в хозяйстве…

«…» Работаем с утра до ночи, а ничего нет, а есть люди получают жалованье, ведут свое хозяйство, получают пенсию: это учитель работает четыре месяца, а деньги весь год. Этим жизнь и помирать не надо, а крестьяне лапти, холод, голод, дом, каморка, смрад, вонь, посмотрим выше есть люди, что совершенно ничего не делают получают деньги - это волбатрачком пиявка на шее батраков, батрак работает и несет взнос, а что он ему сделал не известно, все то, что в кругу творится сильно возмущает низ.

1. Нет леса (безлесная места), нет топлива, нет строительного материала, нужно бедняков удовлетворить, а чем, дали 10 1/2 кубов на труд населения за 39 верст на 269 домохозяев, кому давать бедняку он не возьмет перевоз дорог богачу незаконно, как быть. Нужно сделать заготовительные лесные конторы по жел. дорогам.

В этом будет достижение (есть лес да нет его) мы все село бедствуем из топлива взять где нет его.

2. Есть у нас 3 землянки когда нужно дать лесу чтобы жить было лучше по-человечески, а где лес где деньги, ведь погорельцу 75 % скидка, а у кого гореть нечего и купить лесу не на что, ему по таксе 100 % уплаты за 39 верст, спрос населения правдивый ведь народ нашего села политически развивается, а поэтому больше спросу на «требование человека», а их нет - что тут делать.

3. Сельхозналог снижен, но мужик говорит так налог хорош, а товара на рынке еще лучше выходит так (хлеб-деньги и маленький товар это плохая экономика). А мы уже понимаем себя и думаем по-человеческому, а не по рабски.

4. Мы хотим спросить теперь возле нас есть совхоз, а окружающие села имеют землю по 24 саж. на 80 саж. на человека во всех трех полях, нечем кормиться где хлеб взять поле совхоза под гумном, а наше за 10 и 15 верст совхоз (Красное Знамя) ведет себя то есть его служащие по старо-келлерски, по-барски, по-уряднически, по-полицейски, есть земля госфонда сдана кулаку, бывш. крупному землепользователю.

Все эти вопросы очень мужичков интересуют и отчасти разлагают в антисоветскую сторону, поэтому надо мною и моими детьми, что мы ради общества восстанавливаем школу, избу-читальню, отряд юных пионеров, драмкружки, об-во друзей газеты, а также мосты, дороги, организация КОВ - все это лишнее и бестолковое, стену лбом не пробьешь, а лоб расколешь, крестьянин кузнец Кирей Павлович Трусов.

РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Ед. хр. 201. Л. 138

Вх. № ЦК ВКП(б), 71399 / с от 10/Х -1927 г.

Прошу Вас, дорогие товарищи, оказать содействие и поддержку моей жизни, в виду того, что я рабочий, чистейший пролетарий, не имеющий никакого хозяйства. Служа на Октябрьской железной дороге 9 лет, не считая до этого поденной работы. Но в настоящее время служил в рядах Красной Армии 2 года 8 месяцев и по прибытию из рядов Красной армии пришлось поехать на Мурманскую жел. дорогу, но там я заболел и пришлось вернуться через шесть месяцев, и пробыв шесть месяцев безработным в 1924 г. и 15 мая 1927 г. меня направили на работу в служ. путь и я работал до 1927 г. до 20 июля в штатной должности ремонтного рабочего. Но 15 мая 1927 года уже заболел совсем и пролежал один месяц в больнице, по выходе из больницы мне медицина, доктора предложили подыскать более легкую работу. Но в связи всех таких вакансий и я такой работы не нашел. Я подыскал себе должность в oxpaне ОВО, и когда я пошел на комиссию, то меня уже забраковали совсем, то есть признали негодным к службе как охраны и также и ремонтного рабочего. То я уже начинаю хлопотать перед союзом себе должность такую, которая соответствует моему знанию и также и здоровью, то есть я стал проситься за проводника вагонов, или же возвратить должность смазчика. Но на это я получил отказ от всей союзной линии и в настоящее время меня уже посылают опять в тот же ремонт, но только во временные поденные рабочие без возвращения штатной должности. А потому прошу вас, товарищи, оказать содействие в поддержке как здоровья, а также и жизни, потому что я чувствую свое здоровье, что я в такой должности, как ремонтный рабочий, не могу быть по своему здоровью и болезни печени, даже доктора предлагают делать операцию, а меня посылают на ремонт, где приходится работать на холоду и на тяжелой работе, а у меня от этого получается опухоль как живота, также печени, а поэтому говорят в органах союза, что если не пойдешь на временную работу в путь, то тебя снимем из союза и союзного пособия. Но я прошу и просил и иду на уступки в связи с тем, что нет вакансий, то я подожду, быть может где и освободится вакансия, только поставьте на первую очередь и не посылайте на тяжелую работу, но на это я тоже получил отказ и даже просился в путевые переездные сторожа, а поэтому прошу вас в оказании той или иной просьбы возвратить мне должность как смазчика, или же должность проводника вагонов, на основании болезни, а также и службы, потому что я там служил шесть лет в занимаемой должности смазчика и поездного кочегара истопника вагонов в головном ремонтном подрывном поезде № 24 по восстановлению мостов. А поэтому прошу оказать содействие мне Козлову в переводе.

Проситель, член ВКП(б) № 0482170 - Козлов.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Ед. хр. 501. Л. 9

23 августа 1925 г. гор. Чита Всероссийскому крестьянскому старосте Калинину

Уважаемый и неустанный Революционный борец. Разреши задержать твое внимание на нескольких моментах Нового советского строительства в деревне. Одновременно на новом курсе нашей руководительницы РКП (б), наверное, не сочтете загруженностью прочесть данное письмо, конечно должен оговориться, что литературно выражаться не смогу, как человек выросший в Забайкальской глухой деревушке, но как преданный делу революции, поставил себе задачей оповестить о состоянии вообще на местах, т.е. на окраине СССР.

«…» Я следил за созывом всевозможных курсов, на протяжении целого года, на каждые курсы затрачиваются денежки и на лекторов и на слушателей, а что же они дают, возвращаешься это в деревню и осуществить не удается того, чему учился, и все учение превращается в пузырь, спустя три месяца назад мне пришлось по случаю неурожая в нашем Акшинском районе выехать в соседний уезд и увидеть работу трактора, около которого работало 60 человек молотило хлеб. Вся деревня впопыхах, в одну неделю работа прибрана и крестьяне отдыхают. Это сокращена работа благодаря богатого дяденьки, авторитет которого почувствовался, лучше чем красноречивые ораторы толковали три дня о пользе трактора и которым бы платили денежки. Вот она и советская техника на руку кулаку, мол так наш и есть не словами успокаивает, а делом благодаря ему у нас имеется свободное времечко, а вы что, указывая на нас, комсомольцев, скрипите как немазаные телеги, а беднота все растет.

Разобраться в самом деле, что мы можем сделать словами, нужно дело. А исход к этому времени имеется, сократить непроизводительный расход на курсы и на всевозможные неважные сельскохозяйственные совещания и обратить средства на заготовку вот хотя бы тракторов.

«…» Вообще показательно-практическая сторона в крестьянстве на первом плане. А то еще так говорят: посмотрите на колхозы - на хорошей земле едва питают себя, что-то не очень развиваются. Вот все чем я мог поделиться с доблестным нашим революционным вождем. Относительно городской увязки с деревней покамест умолчу, когда обследую здесь, в Чите, фабрично-заводские предприятия, напишу дополнительно, может быть крестьянский учитель т. Калинин благоволит мне ответить вкратце свое мнение и что нужно предпринять в деревне. Адрес: село Акша, Забайкальская губ., А. Филонов.

РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Ед. хр. 201. Л. 142

В Центральный Комитет Всесоюзной Коммунистической Партии (б) члена ВКП(б) с 1917 г. X мес. Ленинградской организации, Московско-Нарвского райкома, п/б № - 022971 Кордюкова Владимира Ивановича Сентября 28 дня 1927 г. 3аявление

Дорогие товарищи!

Находясь в рядах ВКП(б) с 1917 г. по настоящее время, твердо стоя на страже завоеваний Красного Октября и заветов великого нашего вождя и учителя тов. В. И. Ленина, идя вперед с верой и надеждой в светлое будущее, я не считаясь ни с какими преградами для нашей славной ВКП(б), я всецело отдал себя в распоряжение таковой.

«…» За прошедшие тяжелые годы борьбы тяжелый революционный путь сильно расшатал мое здоровье. Вся эта проделанная мною работа в период гражданской войны с 1918 года по 1923 г. включительно дала себя чувствовать, за эти прошедшие годы я получил хроническую малярию на Северо-Кавказском фронте, которая до сих пор является спутником моим жизни. Я также получил в наследство от этого тяжелого революционного этапа острую неврастению и невроз сердца, болезнь которых также меня продолжает мучить и все ближе подкатывает меня к роковому концу моей жизни. По заключению ряда врачебных комиссий и врачей специалистов мне необходима перемена климатических условий для дальнейшей моей жизни в один из южных городов нашего Советского Союза. Я имею от роду 40 лет, больную жену, которая совместно со мною участвовала на фронтах гражданской войны, а также имею двоих больных детей, которым тоже необходима перемена климата. Не имея средств к передвижке к новому месту жительства, а именно в южные губернии, а также рискуя с семьей остаться там в голодном положении, но главная причина это то, что я не желаю делать то, что вопреки существующего порядка для членов ВКП(б) без санкции на то ЦК делать какую-либо передвижку самостоятельно.

Исходя из всего вышеизложенного, я решил обратиться за содействием мне в этом положении, дорогие товарищи. Я полагаю и вполне надеюсь, что вы учтете мое тяжелое болезненное состояние моего здоровья, а также и моей больной семьи, направьте меня во имя дальнейшего моего жизненного существования в один из южных городов нашего Союза по Вашему усмотрению, иначе меня ждет неминуемая гибель. Я в данный момент работаю на производстве зав. «Красный Путиловец», вернее сказать, не работаю, а влачу работу. При всем моем желании работать, я только продолжаю находиться больным по бюллетеню, вернее нахожусь на иждивении страхкассы, благодаря лишь только тому, что мне ни в коем случае при малярийной хронике жизнь продолжать в Ленинграде невозможно.

Убедительно еще раз прошу вас, дорогие товарищи, примите мою просьбу, во имя моего революционного прошлого.

Дайте мне быть здоровой единицей для нашей партии. Годы борьбы еще не окончены и я еще раз могу быть полезным для нашей славной ВКП (б), а также и мои дети, будучи в будущем здоровыми, смело заступят на защиту той партии, которой отдал отец их свое здоровье и жизнь.

Адрес: Стрельно, Сев. Зап. ж.д., Ново-Нарское шоссе, дом № 5. В. Кордюков

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Ед. хр. 501. Л. 70

8 Х. 1927 г. Вх. № 65632/с. Генеральному секретарю ЦК. ВКП(б) тов. Сталину От члена ВКП(б) п/б № 0938466, Голубицкого Георгия Спиридоновича Павлодарской организации Семипалатинского Губкома ВКП.

Тов. Сталин! Не найдя удовлетворительного ответа со стороны комиссии при НКСО на мое ходатайство о назначении мне пожизненной персональной пенсии, а посему в данном случае решил с последней надеждой на удовлетворение моих нужд обратиться к вам со следующим:

В 1920 году будучи членом партии я был мобилизован уездным комитетом партии для проведения продразверстки в одном из районов уезда, куда и был командирован в качестве продуполномоченного с отрядом красноармейцев и прод. инструкторами. В тех условиях где приходилось проводить названную работу перед партийцем, а особенно прод. работником, стояли громадные трудности работы по тем причинам, что район деятельности был расположен по линии боровской полосы, где в то время оперировали банды, державшие связь с сельским кулачеством, питающим надежду на возврат прошлого. В процессе работы ни один раз приходилось сталкиваться с бандитами для того, чтобы очистить район деятельности от угрожающей опасности для продолжения работ. Следовательно, проводя работу в такой обстановке, нельзя было бы быть гарантированным от того, что не придется поплатиться перед бандой своей жизнью, что заставляло в свою очередь ставить в известность уездный партийный комитет, но дело обстояло так: что как борьба с бандой, а также и продработа не могли остаться выигрышем на стороне кулацкой банды, и задание партии безусловно приходилось выполнять, преодолевая всякие трудности.

Работая при таких условиях в 1921 г. при исполнении обязанностей, в одном из подрайона я был захвачен бандой в плен и тут же подвергнут зверским пыткам со стороны бандитов, которые, сделав свое дело и подумав, что я окончательно задушен, бросив, уехали по своему направлению. В результате процесса при некоторых условиях мне пришлось остаться живым, если не считать того, что бандой мне при пытке порубленная левая рука (которая впоследствии ампутирована). Нанесение по моему туловищу несколько ударов штыками благодаря сего и правая рука осталась почти неспособной, а также и значительно повреждена левая нога. Получив ранение, я был отправлен в больницу, где и пролечился 18 месяцев.

Окончив лечение и не желая остаться дармоедом, а главное меня особенно интересовала жизнь всего этого, благодаря чего я опять по соглашению с укомом приступил к работе. Работая последнее время 1926-27 г., зав. одного совхоза, я окончательно заболел, благодаря чего названную работу пришлось оставить. Работая при условиях моего здоровья и чувствуя, что скоро все же таки в силу известных условий придется остаться в рядах сов. нетрудоспособных друзей, а также имея в виду, что данное увечье получено при обстоятельствах общественной работы, а с другой стороны, дабы не остаться впоследствии самому и семейству в условиях нищенского прозябания, я решил собрать материал и через уездный парткомитет просить о назначении мне пожизненной персональной пенсии. Но в результате некоторого времени я получил с отд. по назначению п/п при НКСО уведомление, говорящее за то, что деятельность моя не соответствует заслугам, установленным декретом СНК: от 26.02.23 г. и протоколом комиссии № 43 от 9.ХП.26 г., в пенсии мне отказать.

Отказ мне в просимой пенсии заставил меня еще пересмотреть прожитого мною того времени историю жизни, а с другой стороны заставил меня думать над той трудностью, с которой мне придется столкнуться при условиях общей пенсии 10 с лишним рублей в месяц. Не имея средств к существованию кроме зарплаты, при условии сов. неспособности к работе, и оставаясь на правах общего пенсионера, содержа на своем иждивении еще 3-х нетрудоспособных членов семьи, я и мое семейство должны будем влачить жалкое существование жизни, не считаясь с тем, что условия всего этого есть действительно условия борьбы за право на жизнь трудящихся, и то, что заставляет в данном изложении обращаться непосредственно в ЦК ВКП, так это надежда на право получения средств, для существования, а главное дальнейшего воспитания членов семьи в требуемом направлении.

К сему Голубицкий 15 сентября 1927 г. г. Павлодар.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Ед. хр. 501. Л. 79

В ЦК ВКП(б) тов. Сталину От б. чл. ВКП(б) с 1915 года был лев. эс-эр, а с 1917 г. по 1924 г. чл. ВКП (б) ныне инвалид труда 2 гр. Воронин В. И.

Заявление Настоящим обращаюсь с товарищеской просьбой и прошу окажите по Вашей возможности на приобретение одежды, т.к. с наступлением осени подходят холода, а я совершенно раздет, купить не в силах потому что на своем иждивении имею 2-х детей от 2 1/2 лет до 5 лет и больную жену, получаю 46 р. 08 коп., подработать совершенно не могу, я страдаю органическим поражением головного мозга, нервно-психиатрическим паралитическим состоянием, прошу не отказать по возможности, привожу ниже свою краткую биографию работы с 1913 года. Я был взят при царизме на военную службу в городе Двинске, я познакомился с некоторыми тов. и по их убеждению я вошел в организацию, сперва выполнял некоторые легкие работы, потом я был арестован за распространение нелегальной литературы, это было в конце 1916 года, просидел я 6 1/2 месяцев, был освобожден, потом 1917 год меня застал в госпитале раненого, потом я был отпущен как инвалид 3 группы и работал в Можайске, после этого я на ж. дор. с тов. организовали ячейку, в ней я поработал немного по воззванию я ушел на красный фронт, где был в конвойной команде пом. начал. в 1919 году я с эшелоном дезертиров на ст. Николаевка попал в плен Мамонтова, где был избит шомполами и приговором в расход все-таки я бежал по возможности в свой полк я заболел и был отпущен в отпуск, прибывши в Можайск меня ячейка выделила в агитпункт при Пуокре, где и работал с 1919 года по 1923 год зав. агитпунктом, по ликвидации агитпункта я был переведен зав. клубом, проработавши год я отправился в Москву, здесь я поработал в коллективе безработных переплетчиков, и меня болезнь взяла, по своей болезни я не мог зарегистрироваться и потерял всю связь с партией и считаюсь снятым с учета, но здесь в Москве и не состоял на учете всю мою работу по агитпункту с 1919 года подтвердят следующие тов. Жданов Сергей Парфенович, чл. ВКП (б) - работает Контрагентство печати и тов. Цуцик работает в правлении Комупра с 1917 года и по 1924 год, еще может подтвердить Насонов, работает на жел. дор. М.Б.Б.ж.д. мастер 1-го уч. прошу не откажите в просьбе окажите помощь на одежду.

К сему Воронин Прошу ответить по сему адресу. Здесь. Москва 15. 3-я ул. Бебеля, д. 10, кв. 4.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Ед. хр. 501. Л. 106

Письма предоставлены для публикации Российским Государственным Архивом социально-политической истории. Печатаются с сохранением орфографии и пунктуации оригиналов.

Материал подготовил Евгений Клименко

Конфеты несчастья

Московское «дно» на рубеже веков

С давних времен московские бродяги, нищие, бывшие каторжники и проститутки ютились в дешевых квартирах вокруг Хитрова рынка и улицы Грачевки. Поначалу это не доставляло городу никаких проблем. Но, по мере того как Москва разрасталась, трущобы оказывались все ближе и ближе к фешенебельному центру. Особенную остроту проблема богатых и неимущих москвичей приобрела на рубеже XIX и XX веков. Мы представляем вашему вниманию подборку публикаций о жизни московской бедноты того времени.

М. Вороновов, А. Левитов, «Московские норы и трущобы». СПб, 1866.

Не знаете ли вы, что такое Грачевка?

В ряду различных характерных закоулков Москвы, известных здесь под скромными именами Щипка, Козихи, Большой и Малой Живодерки, Собачьей площадки, Балканье и пр., Грачевка (Драчевка тож, от церкви Николы на Драчах), как кажется, занимает самое почетное место. Это исконная усыпальница всевозможных бедняков, без различия пола и возраста; это какая-то большая могила, доверху наваленная живыми трупами, заеденными бедностью, развратом и тому подобными бичами немощного человечества. Тип российского мизерабля, во всем его величии, можно встретить только здесь, на Грачевке, потому что нигде в другом месте нет такой поразительной совокупности всевозможных гнусных условий, забивающих русского человека. И - Боже мой! - каким жалким, исключительным людом набита наша Грачевка! Спившиеся с кругу дворовые и иные люди, воры, жулики всевозможных категорий и рангов, дотла промотавшиеся купеческие и чиновничьи дети, погибшие и погибающие женщины, шулера, нищие, старьевщики, тряпичники, шарманщики, собачники, уличные гаеры и пр. Грачевка для каждого свежего смертного должна показаться чем-то вроде обширной картинной галереи, в которой собраны лучшие произведения величайших мировых мастеров - бедности, невежества и безнравственности!

Вот завизжал блок, отворилась кабацкая дверь, на улицу вырвались клубы промозглого теплого воздуха, а вместе с ним Грачевка огласилась пронзительным криком: «Дери с нее карналин!» - и женщина, оборванная, грязная, тяжело рухнулась на землю с криком: «Батюшки, режут!» И опять наступило прежнее однообразное хлясканье и прежний глухой говор.

«Московский листок», 19 апреля 1907 г.

Московский градоначальник, как известно, довольно решительным образом задумал оздоровить и привести в благоприличный вид пресловутую Драчевку.

Как известно, эта милая улица в праздничные и предпраздничные дни совершенно непроходима, так как на обоих тротуарах толпами разгуливают оборванные, погибшие создания самого низшего разбора и ведут себя, как победители в завоеванной местности.

А происходит это оттого, что Драчевка, как ни странно, является филиальным отделением Хитровки. Все ее дома переполнены коечными квартирами, в которых ютится всевозможный сброд.

И для того, чтобы превратить Драчевку в благоприличное место, не напоминающее нынешнюю клоаку, необходимо, прежде всего и главнее всего - выселить этот сброд, которому место никак не в центре города, а исключительно в хитровских крепостях.

Между тем получился курьез. В городскую думу ныне одновременно поданы два прошения от домовладельцев одной и той же Драчевки, и оба прошения взаимно исключают друг друга. В одном прошении домовладельцы одной части Драчевки просят думу выселить с этой улицы лавчонки, торгующие подержанным платьем, так как, по их мнению, в этих лавчонках заключается главное зло, мешающее оздоровлению «зараженной» улицы. А в другом - владельцы домов, в которых эти лавчонки помещаются, хлопочут о том, чтобы их не выселили, так как это выселение обесценит их владения.

«Русское слово», 26 октября 1908 г.

Вчера в Московском университете наблюдалась картина, которая могла бы привести в восторг князя Мещерского.

На стене висело грозное объявление проректора:

«Напоминаю, что последний день взноса платы - 25 октября. Предупреждаю, что никаких отсрочек не может быть дано».

Канцелярия работала вовсю: кто мог, вносил деньги.

Триста человек, протянувших восемь лет гимназической лямки, поступивших в университет, вчера должны были расстаться с мечтой о высшем образовании.

Не так давно один из членов комитета пособия нуждающимся студентам, посещая квартиры обратившихся за помощью, набрел на такую веселенькую картинку:

«Квартирою» студента оказался угол в кухне. Койка, отделенная занавесочкой.

- Имеете какие-нибудь средства к жизни? - спрашивает член комитета.

- Имею.

- Какие же именно?

- Занимаюсь починкой сапог.

Действительно, оказалось, что студент кормится тем, что чинит обувь таким же обитателям углов, как и он сам.

Из года в год приходят два страшных для студенчества дня: 25 октября и 25 марта - дни избиения вифлеемских младенцев.

«Голос Москвы», 24 ноября 1909 г.

Есть в Москве ужасный промысел: это мусорщики и тряпичники.

На задних грязных дворах, в зловонных помойках они находят себе заработок, роясь в нечистотах и добывая оттуда все, что можно так или иначе использовать: склянки, гвозди, тряпки.

Особенно много этих промышленников перед заставами, на зловоннейших свалках. Своими железными крючьями с утра до вечера они разрывают нечистоты и все добытое в грязном виде, нечищенное, немытое, сваливают в огромные мешки и на плечах несут в столицу.

Редкие из них имеют квартиры и углы. Большинство живут по ночлежкам и, главным образом, ютятся в «Кулаковской крепости» и «Румянцевке» на Хитровом рынке. Да едва ли куда и пустят их еще.

- Уж очень они смердят, народ обижается! - аттестуют их съемщики квартир, народ невзыскательный, равно как и квартиранты их.

«Русское слово», 11 декабря 1909 г.

…Предо мной - обыватель «Хитровки». С обрюзглым лицом, не брит, не чесан, одет в рубище, но с умными, выразительными глазами.

- Снедь наша, - рассказывает он мне, - извлекается непосредственно из городских свалок и из помойных ведер ресторанов.

Кто этому поверит? Но то же подтверждают не только «хитровцы», не только потребители этой «снеди», но и лица, занимающие официальное положение, близкие к рынку и хорошо осведомленные.

Из места свалок нечистот добываются рубцы, легкие, ливер, испорченные яйца и фрукты.

Из помойных ведер и ящиков для отбросов извлекаются: так называемая «бульонка» (вываренное мясо), объедки рыбы, кур, обрезки сыра, колбасы, ветчины и т.п.

- Всех лучше по вкусу - это «крошка», - острит сопровождающий меня хитровец.

«Крошка» - это кушанье из тех же продуктов в мелком, искрошенном виде.

«Голос Москвы», 23 декабря 1909 г.

Вчера ночью при обследовании ночлежных домов Хитрова рынка выяснено крайнее переполнение ночлежек. В каждой квартире ночует вдвое, иногда и втрое больше нормального числа. В доме Кулакова при 828 местах ночует 1865 человек, в доме Ярошенко при 642 - 1487, в доме Румянцева при 847 - 1661 человек, в доме Рузской при 305 - 592 человека. Хитровское население, ютящееся в ночлежках, достигает почти 6 тысяч человек, а в ночлежных квартирах всего 2500 мест. Ночлежные дома в других частях города тоже переполнены.

«Газета-копейка», 4 октября 1910 г.

Наступили холодные ночи, а вместе с ними отошло для столичного пролетариата счастье (правда, не особенно завидное) ночевать под открытым небом.

Весной и летом вам приходилось, наверное, видеть у Кремлевской стены, на дальних дорожках Александровского сада, в глухих тупиках несчастных оборванцев обоего пола. Столичный пролетариат предпочитает спать на сырой земле, чем в душных, пропитанных ужасным запахом, ночлежках.

Воздух в них, действительно, таков, что непривычный человек может задохнуться. Нам лично известны два случая, когда студентам Московского университета при групповом осмотре одного ночлежного дома сделалось дурно от невозможного, спертого, проникнутого зловонием воздуха.

«Русские ведомости», 29 июня 1911 г.

Московская беднота - поденные рабочие, безработные, люди, по тем или иным причинам «сбившиеся с пути» и опустившиеся, а также нищие, как известно, питаются в харчевнях, дешевых трактирах, «обжорках» и с лотков. Пища, предлагаемая этому потребителю, в большинстве случаев такова, что есть ее может только совсем оголодавшийся человек.

Уже одна обстановка харчевен способна вызвать чувство брезгливости и у человека, видевшего всякие виды. Обыкновенно под них приспосабливаются дешевые, неудобные для жилья помещения, полутемные и сырые. Стены покрыты клочками изодранных, грязных и заплеванных обоев, за которыми ютятся тысячи тараканов, мокриц и клопов.

Полы грязные, покрыты сором и заплеваны; столы, за которыми едят посетители, только для вида стираются мочалкой и не очищаются от наросшей на них толстым слоем грязи, причем в трещины забиваются остатки пищи, разлагаются, издают неприятный запах. Кухни же харчевен еще грязнее и зловоннее помещения для посетителей «столовой»; здесь пар оседает на стены, на потолок, течет по ним грязными струйками, падает каплями, попадая в пищу; сотни тараканов-пруссаков ползают по стенам, столам, полкам и десятками попадают в кастрюли, котлы с пищей.

Обыкновенное «меню» харчевен: щи, каша, «жаркое», студень; бывает жареная и вареная рыба. Щи приготавливаются из небольшого количества дешевой, а потому часто провонявшей капусты, забалтываются мукой. Щи напоминают помои. Мясо к ним подается по желанию, за особую плату; оно черное, сухое и безвкусное, потому что питательные вещества его давно уже успели вывариться. Для «жаркого» употребляется мясо, начавшее издавать «душок». Покупается мясо для харчевен из остатков самых низких сортов; знатоки уверяют, что в некоторых харчевнях не редкость и мясо павших животных. Рыба появляется в харчевнях только в тех случаях, когда она приобретается по очень дешевой цене, т.е. более чем сомнительной свежести; ее варят, жарят, сдабривая крепкими приправами, отбивающими неприятный запах. Студень представляет из себя подозрительную серовато-сырую массу, в которой попадаются и колбасная шелуха, и кусочки рыбы, и мясо непонятного происхождения, и тараканы.

Однако, несмотря часто на явную недоброкачественность этих кушаний, продаются они недешево: рабочему, чтобы наесться досыта, приходиться затратить 20-25 копеек, что при случайном заработке в 80 копеек (в летнее время) является большим расходом; к тому же, после этой пищи потребитель сплошь и рядом страдает расстройством пищеварительных органов, особенно в летнее время, когда такие пищевые продукты, как мясо и рыба, подвергаются быстрой порче. Поэтому-то большинство рабочих летом предпочитает питаться всухомятку - таранью, луком и хлебом; хотя это и не так сытно, зато уже не противно.

Но кушанья харчевен еще хороши в сравнении с теми «рубцами», «требушкой», «голубцами», «печенкой» и т. д., которые продаются бабами с лотков на Хитровке: недаром же местный потребитель дал этой снеди такие характерные названия, как, например, «собачья радость», «чертова отрава», «антихристова печаль» и т. д. Но и все эти «радости» и «отравы» при содействии «мерзавчика», «жулика» (полусотки водки) уничтожаются потребителями в общем в большом количестве. Без «мерзавчика» же эти кушанья может есть только очень, очень голодный человек.

«Газета-копейка», 1 января 1913 г.

Вчера с 8 час. утра на улицах Москвы началась продажа конфетки с надписью: «Новогоднее счастье».

Продажу организовало общество попечения о беспризорных детях при управлении московского градоначальства. Общество в настоящее время имеет приют, в котором содержатся брошенные на улицу, на произвол судьбы, дети. За четыре года своего существования общество подобрало с улицы 1656 детей. Им дали приют, пищу и одежду и тем спасли от голода и преступлений.

В обращение пущено 1000 кружек. Конфеток заготовлено более миллиона. Синие ленты продавщиц и кружки снабжены надписью: «Не забудьте к Новому году беспризорных детей, и это принесет вам счастье».

Ирина Глущенко

Мясо

Советская микояновская многотиражка

Несколько лет назад, собирая материалы по истории советской кухни, я оказалась в архиве Микояновского мясокомбината. Это предприятие было флагманом советской пищевой индустрии, любимым детищем наркома Микояна.

Не знаю, витает ли здесь дух наркома, но дух эпохи - несомненно. В музее хранятся очки наркома, есть несколько его фотографий. В холле административного здания висит картина художника И. Блохина 1938 года, изображающая Микояна на комбинате. Группа из четырех человек в белых халатах (Микоян в черных начищенных сапогах) напряженно беседует. На заднем плане застыла работница в белом халате и платочке, вытянув руки по швам. Двое рабочих возятся в кутерах - фаршемешалках. Изображена и тележка для подвоза фарша.

Но не в этих деталях, а в самом здании комбината, его подавляющей мощи чувствуется дыхание 30-х годов - суровое, немного зловещее. Невероятная машина, запущенная когда-то, работает по сей день.

Как у всякого уважающего себя советского предприятия, у микояновского комбината была своя газета. Называлась она «За мясную индустрию!» Издание начало выходить в 1934 году, в первый год работы комбината.

Круг тем довольно обширен: строительство яслей, условия жизни в бараках, претензии к столовой, рассказы о стахановцах, критика отдельных работников, порядков, ответы на эту критику. Интересно бывает проследить какую-то историю. На первой странице, как правило, перепечатаны передовицы из «Правды». Надо сказать, что ситуация в стране не обходит стороной заводскую многотиражку. Здесь и материалы по процессу «троцкистско-зиновьевской банды», и обсуждение новой сталинской Конституции.

А вот дискуссия о новом законе, запрещающем аборты и обязывающем мужчин платить алименты. «Есть еще негодяи, которые смотрят на девушку не как на товарища-человека, а как на объект удовольствия».

Появление алиментов воодушевляет женщин:

«Я знаю, что тысячи женщин, девушек и детей, миллионы трудящихся благодарят партию и правительство за этот закон сталинской заботы о людях. Теперь уже молодые люди, прежде чем строить совместную жизнь, дважды проверят друг друга, чтобы не сделать ошибок, которые раньше имела молодежь. Возьмем пример с меня. Я сдуру вышла замуж за Тараканова - заместителя начальника ливерно-паштетного отделения. Только потом я узнала, что он до меня был женат, имеет ребенка. Все это он скрыл от меня. Теперь этот пошляк гуляет уже с третьей девушкой. Заверяет ее, что он „молодой человек“, скрывает от нее, что у него есть второй сын, на содержание которого он платит мне 100 руб. Алименты платит по суду, а до суда не давал на ребенка ни копейки, пьянствовал. Теперь после нового закона „молодым человечкам“ типа Тараканова трудно будет обидеть девушку».

Есть тексты, понятные лишь профессионалам:

«Мастер подготовительного отделения кишечного цеха тов. Фокерман небрежно относится к своей работе. 15 марта она для мюнхенской колбасы отправила говяжью череву, а кудрявку и гузенку оставила в цехе… 16 марта Фокерман не приготовила кудрявки для мюнхенской колбасы и предложила мастеру Ширяеву взамен баранью синюгу. РАБОЧИЙ».

Газета полна специфических терминов тридцатых годов - «халатность, головотяпство и разгильдяйство», «обезличка».

Характерно сочетание советского официозного стиля с очень личной, почти интимной нотой. Так, например, целая полоса посвящена тому, что у стахановца Сергея Шведова родился сын. Сначала идет рассказ самого Шведова: «У меня родился сын - первенец. Назвали его в честь Владимира Ильича Ленина - Владилен. Я устроил обед в честь новорожденного. У меня присутствовали: Аркадий Михайлович Юрисов (директор комбината, расстрелянный в 1937 году - И. Г.), Тимофей Ильич Карасев, Рудаков и другие. Гости принесли подарки. Аркадий Михайлович принес моему маленькому сыну 10 отличных апельсинов (очень характерно - фрукты исчисляли не килограммами, а штуками. Гость мог принести ребенку один апельсин, одно яблоко. Это было нормально. Неудивительно, что десять апельсинов так потрясли Шведова - И. Г.), хороший торт и коробку шоколада. Тов. Рудаков принес детский „конверт“… Это было на Новый год. Провели вечер хорошо. Он надолго останется в моей памяти. Я буду заботиться о своем сыне». Затем взволнованные строки матери - Фени Шведовой. И, наконец, поздравления коллег. «Поздравляю с новорожденным. Пусть он вырастет хорошим большевиком и строителем веселой зажиточной жизни. Мастер отделения крупскота Чепнов».

Разумеется, никуда не деться от идеологии. Многие публикации повествуют о преимуществах социалистического строя. Это, как правило, рассказы самих рабочих о том, как они жили раньше, и о том, как живут теперь. Рассказы эти похожи: «работал на хозяина по 14 часов в день», «получал гроши», «обращались грубо», «жил в чудовищных условиях», «был неграмотен», «не имел возможности учиться», «единственное развлечение - пойти в какой-нибудь грязный трактир». Затем - сравнение с нынешней жизнью. Семичасовой рабочий день. Путевки в санатории и дома отдыха. Дети учатся в школе. Маленькие - ходят в ясли. Есть возможность повышать свой уровень, учиться, покупать разные товары, культурно проводить досуг. «В комнате чисто и пахнет сосной. Шторы, цветы и абажуры дышат свежестью, на красных столах лежат шашки, домино. Газеты и журналы. Несколько веселых парней под громкоговоритель отстукивают каблуками такт матросского танца „Яблочко“. Еще уютней бывает в комнате барака вечером, когда тени от абажуров падают на стены и все предметы принимают мягкие очертания. Кто-либо из собравшихся в уголке ребят играет на домре или гитаре. Закрепленные за секциями слушатели военно-инженерной академии проводят политбеседы. „Светло, тепло и уютно, а главное - весело, - говорят жильцы этого барака, оборудованного к 17 съезду партии“». (Тот самый съезд, большая часть делегатов которого была впоследствии расстреляна.)

Но в каком-то письме рабочего прорывается: «А как заниматься, если на весь барак одна тусклая лампочка?» Чем больше статей, тем больше сюжетов, находящихся в прямом противоречии с этой идиллией.

«В 7-й секции первого барака живет около 50 человек. Там живут семейные и холостые. Получаются постоянные разногласия. Известно, что семейные люди более склонны к спокойной жизни. Другого склада молодежь. Те более склонны к веселью. Вот и получается. Приходит в общежитие глава семьи, ложится спать, а некоторые из молодежи в это время выпивать вздумают. Выпьют… Начинается обычная ругань. Правда, вся молодежь, живущая в этой секции, татары, и ругаются они на своем языке, но из всей этой ругани вдруг начинает прорываться самый настоящий „расейский“ мат», -сетует неизвестный автор.

В бараках - грязь, постельное белье не выдают, или выдают очень редко, нет тумбочек, в результате некуда даже положить хлеб и его приходится держать под подушкой, на пять бараков - один кипятильник, так что попить вечером чаю почти невозможно, где-то нельзя пользоваться раковиной - протекает, и никто не собирается чинить. Тут течет крыша, не вставлены стекла в окна, там нет возможности пользоваться газовой плитой. С культурным досугом тоже нелады. В красных уголках нет шашек, патефон сломан, пластинки достать невозможно. Где-то есть биллиардный стол, но нет шаров. Радио есть, но оно испорчено.

О жизни в бараках много писали и в других изданиях того времени. И мы снова и снова наталкиваемся на одни и те же противоречия. Так, например, журнал «Культура и быт» начала тридцатых годов публикует заметку «Квартира ударницы»: «На стенах - новенькие плакаты. Печка чисто побелена. Скромная обстановка аккуратно расставлена. Нигде ни пылинки. Чисто. Постелены половики. На столике лежат свежие газеты. Чуть поодаль алеет переплет ленинского шеститомника. На полке много и других книг. Это - квартира работницы Бондарчук - имеет все шансы получить одну из премий на интересном конкурсе на лучшую рабочую квартиру и общежитие, объявленном в Подольске…»

А вот еще один пример «должного», правильного быта, который представляется в качестве нормы. «Барак номер 2 - лучший - премирован железными койками с полными постельными принадлежностями. Для рабочих открыта баня. Во всех общежитиях установлены радиоприемники. Всюду развешаны плакаты, портреты вождей». Это - отрывок из статьи Э. Шапировского «За культурный советский барак». «Премированы железными койками» - на чем же спали до того? Ответ я нашла в следующей статье - на деревянных топчанах (подозреваю, кишевших клопами).

И опять проблемы повседневности прорываются на страницы журнала, создавая куда менее радостную картину. «В бараках тесно, грязно, темно и холодно. В грязи и темноте рождается хулиганство, процветает пьянство. В результате классовый враг находит благоприятную почву для агитации». И все же, надеется Шапировский, «каждый барак можно сделать очагом культуры». Была проведена воспитательная работа. Прошло несколько месяцев. «… В бараке стало тихо, - пишет автор. - После выселения шинкарей прекратились пьянки и драки. У рабочих появилась тяга к учебе».

Еще в одной статье рассказывалось о «перекличке квартир» - разновидности конкурса на лучшее жилье. Были отдельные примеры для подражания, но все же общая картина оставалась нерадостной: «В просторных комнатах огромных корпусов грязно, на балконах висят грязные тряпки, лестницы украшены мусорными ведрами. Вонь на лестницах, вонь в квартирах, грязные стены, грязная утварь - вот в какой обстановке живет немало пролетариев „Красного богатыря“».

Этот отрывок напомнил мне другой текст, написанный в 1846 году: «Зато уж про черную (лестницу) и не спрашивайте: винтовая, сырая, грязная, ступеньки поломаны, и стены такие жирные, что рука прилипает, когда на них опираешься. На каждой площадке стоят сундуки, стулья и шкафы поломанные, ветошки развешаны, окна повыбиты; лоханки стоят со всякою нечистью, с грязью, с сором, с яичною скорлупою да с рыбьими пузырями; запах дурной… одним словом, нехорошо» (Достоевский, «Бедные люди»).

Условия быта были тяжелыми, но и условия труда, судя по публикациям заводской газеты, не лучше: халатов не выдают, в раздевалках пропадают вещи, в цехах грязь, нет полотенец. Особенно доставалось начальнику отдела снабжения т. Рабиновичу. Здесь он не отреагировал на критику, там чего-то не выдал, тут пообещал и не сделал. «Я просил серые брюки, а мне выдали белые. На что мне белые брюки, если я вожусь с навозом?» - жалуется один из рабочих. А другой констатирует: «Месяц назад т. Гутовский дал т. Рабиновичу распоряжение купить для нас плащи. Но этого распоряжения Рабинович до сих пор не выполнил».

А уж столовая номер 17 - просто притча во языцех: огромные очереди, грязь, вместо восьми блюд, указанных в меню, всего два: суп непонятно из чего и знаменитый гуляш из хрящей и костей (и это на комбинате, где полно мяса!). А на все замечания сотрудники столовой отвечают: «Не нравится? Идите в столовую номер один».

Или вот - прекрасное начинание - бесплатное бритье рабочих комбината в специальной парикмахерской. Но, видимо, неудачное: всего два мастера, большие очереди, и, кроме того, бесплатно они брить не хотят. То есть, может, и побреют (раньше бритье стоило 75 копеек), но потом освежат одеколоном за 95 копеек. А кто не хочет освежаться, того отказываются брить.

Интересна заметка заведующей библиотекой о том, что читают рабочие. Одна работница берет в основном французскую литературу: Мопассана, Флобера, Ромена Роллана. Другие выбирают русскую классику: Толстой, Чехов, Пушкин. Читают и советскую литературу, и учебники по истории партии.

По отношению к литературе сотрудники комбината выступают не только как потребители, но и как требовательные критики. Рабочие комбината обсуждали роман «Мясо» Беляева и Пильняка, который был опубликован в журнале «Новый мир» в 1936 году. «Роман, естественно, возбудил большой интерес на нашем предприятии, так как книга написана на знакомую, близкую нам тему». Впрочем, роман разругали в пух и прах.

Некоторые рабочие и сами сочиняли - вот, например, стихотворение мастера убойно-разделочного цеха Георгия Резвова «Дырки»:

Федотыч домой пришел и лег

В мозгу паутиной мысли:

Пять дырок - пять порченых шкур с коров

Пред воображением висли.

Но где же причина? Причина где?

В чем гвоздь вопроса? Как догадаться?

Туманные мысли сейчас в голове

Толпятся, толпятся, толпятся.

Федотыч в причины, как в пропасть, глядел

И видел средь тайного мрака:

Он самый первый в цеху бракодел -

Дал сорок процентов брака.

Осознание вины материализуется в виде сюрреалистического кошмара:

Пять тысяч коров, овец, поросят

Со злобой в лицо смеются.

Во сне герой понял свою ошибку и сообразил, что надо делать, чтобы не портить шкуры.

Федотыч глаза протер. У окна

От солнца лучи - на конвейер похожи,

И встала пред ним молодая страна,

Которая требует кожи.

И вот счастливый конец:

Конвейеры все от нагрузки дрожат,

И ролики будто бы в мыле.

Зеркальные шкуры из-под ножа

У старика выходили.

Стихотворение «Дырки» знал весь комбинат.

Сон Федотыча явно не случаен. Если внимательно прочитать газету, обнаружишь, что значительная часть материалов посвящена животным. Это вполне закономерно: для мясокомбината нужен скот, свиньи и коровы должны быть в хорошей форме, чтобы из них могла получиться вкусная колбаса.

И животные, и люди вовлечены в Систему. Границы между ними довольно условны. И те, и другие выполняют определенные функции в процессе производства: разница лишь в том, что одни, в конце концов, съедают других, но это, возможно, и не конец цикла. Система вполне может пожирать людей.

Образы очеловеченных животных в заводской прессе встречаются не реже, чем в заводской поэзии. Вот, например, удивительная статья с почти басенным заголовком «Овцы в гостях у свиней»:

«Сплошь и рядом можно видеть, как рабочие ходят, предположим, по клеткам свиней и выгоняют из них залезших туда овец. Не всегда эти переходы животных из одной клетки в другую кончаются благополучно. Овцы, например, более слабые, чем свиньи, немало терпят от них преследований. Но хорошо еще, что овца отделывается до прихода рабочего двумя-тремя укусами. Иногда случается хуже. Часто животные, перелезая из клетки в клетку, застревают между брусьями. На глазах у бригады одна свинья, пролезая между брусьями кормушки, безнадежно застряла и могла быть задушенной».

Дальше идет целый рассказ о том, как рабочие тащили эту несчастную свинью, сначала за голову, потом за ноги, Тем временем прибежали еще две свиньи, и рабочие едва смогли от них отбиться…

Газета Микояновского комбината была далеко не одинока. Те же темы, те же образы мы можем найти и в других изданиях. Например, журнал «Культура и быт» опубликовал примерно тогда же такую заметку:

«В свое время заводские организации построили свинарник. Но свинарник - заброшен, свиньи дохнут чудовищными темпами. Из 212 свиней, прошедших через свинарник, только 76 штук вынесли царящий в нем режим. 78 свиней сняли с откорма, 44 свиньи заболели, 3 пали „по неизвестным причинам“».

Здесь тоже свиньи персонифицированы, ведь с ними обращаются как с людьми, и чувства у них такие же. Люди, описывая жизнь животных, зачастую переносили на них свои собственные ощущения и даже свой протест, который они не могли не только выразить, но даже и сформулировать.

В августе 1945 года Джордж Оруэлл опубликовал роман «Звероферма» (Animal Farm), где, повествуя об очеловеченных животных, пытался рассказать историю вырождения революционного режима. Политическая сказка Оруэлла воспринималась как аллегория, но поразительным образом персонажи английского писателя оказываются литературным продолжением реальных героев советской жизни 1930-х годов, ее удивительной и зловещей стихии.

Роман Оруэлла заканчивался сценой всеобщего примирения, в которой похожие на свиней капиталисты договариваются о сотрудничестве с очеловечившимися свиньями, составляющими бюрократическую элиту Зверофермы. Этому пророчеству предстояло сбыться гораздо позднее.

Искусствовед в революции

Воспоминания Владимира Вейдле

Когда в Париже готовилась к печати книга «Эмбриология поэзии» - сборник статей выдающегося литературного критика, эмигранта первой волны Владимира Васильевича Вейдле - предисловие к ней написал эмигрант третьей волны Ефим Григорьевич Эткинд. Перед отправкой в печать он прочитал свое напутствие старому и уже хворому коллеге по телефону. Эткинд произносил ласкающие слух слова о том, что Вейдле прожил удивительно счастливую жизнь, побывал во всех тех странах, о которых думал и писал, прочел тысячи книг, не сидел в тюрьме, не подвергался обыскам и арестам, не ходил под пули против фашистов. А советским коллегам Владимира Васильевича, его сверстникам, досталась худшая доля: они и воевали, и сидели, и ни о каких странах, которые всю жизнь изучали, и подумать не могли, и трудов западных искусствоведов часто не могли прочесть даже в спецхранах.

А потом Ефим Григорьевич сказал, что не знает, кто же все-таки прожил более счастливую жизнь - Вейдле или его запертые за железным занавесом соотечественники. Дело в том, что у них у всех были ученики - благодарные слушатели и последователи, была ни с чем не сравнимая научная среда, полная споров и страстей. Они оставили память о себе в молодом поколении.

И тут Вейдле не выдержал: он заплакал. Прожив долгую и счастливую жизнь, он не познал одного счастья - иметь учеников. Эткинд попал в самое больное место.

И эти слова об учениках в предисловие к книге не вошли.

Публикуемая беседа была записана в 1965 году в Париже историком Алексеем Малышевым для проекта «Устная история». Небольшой фрагмент беседы прозвучал тогда же на волнах Радио Свобода.

Владимир Васильевич рассказывает и о революции, и о 1920-х годах, и в конце - о своих поздних занятиях. Все желающие могут прочесть большие воспоминания Вейдле во втором номере альманаха «Диаспора» (публикация Ильи Доронченкова).

- Я родился в Петербурге в 1895 году, так что, когда началась революция, мне было 22 года. За несколько месяцев до того я женился, а в самый момент революции был болен. Я заболел еще на Рождество очень тяжелой болезнью, стрептококковым заражением крови, и когда началась Февральская революция, я еще лежал в постели. Но уже поправлялся. И помню, выглядывая из окна, видел, как по Каменноостровскому, где мы жили, проезжало много автомобилей с солдатами, которые висели на подножке или лежали на крыше автомобиля с винтовками. Это была единственная картина революции, которую я помню. Но меня тогда уже удивляли разговоры, очень скоро ставшие готовой формулой, что это бескровная революция. Все-таки кровь кое-какая пролилась. Главным образом это была кровь городовых, полицейских, которых, как известно, Протопопов посадил на крыши домов. Их потом с крыши снимали выстрелами, и мне рассказывал мой близкий знакомый, что он видел, как на льду Невы лежали сложенные, как дрова, трупы этих городовых. Городовые, по-моему, люди, так что совсем бескровной революцию назвать нельзя. И потом, бывали всем тогда известные случаи, как с офицеров срывали погоны на улицах, оскорбляли их, иногда и убивали.

- Наверное, семья влияла на ваше восприятие революции?

- Моя семья была средне-зажиточной. У моего отца было два дома в Петербурге. Когда-то у него было коммерческое предприятие, но оно закрылось еще до моего рождения. У нас была дача в Финляндии. Политикой в нашей семье никто особенно не интересовался. Отец читал «Новое время», но я, с тех пор как стал студентом, читал «Речь», не потому, что больше сочувствовал политическому направлению «Речи», а потому, что в «Речи» литературный отдел был гораздо лучше, и в целом это газета была более культурная. Но большого сочувствия тому режиму, который у нас был до революции, большой к нему привязанности я никогда не испытывал. Но и революция меня не очаровала. Я не испытал того увлечения Февральской революцией, которое вокруг меня испытывали многие. Даже люди, казалось бы, совершенно неподходящие для этого, которым полагалось бы быть консервативными, они все-таки восторгались, были большими оптимистами, считали, что дальше все пойдет очень хорошо, воевать будем гораздо лучше, чем при царском режиме. Так я не думал. И вообще я был крайне удивлен, что Временное правительство не заключает сепаратного мира. Я подумал, что если вы хотите теперь устраивать Учредительное собрание, строить совершенно новую внутреннюю политику, то как же при этом еще и вести войну? Но большинство вокруг меня таким взглядам совершенно не сочувствовало.

- А какие у вас и у тех людей, которых вы знали, были претензии к старому режиму?

- Недовольство, я думаю, было главным образом вызвано историей с Распутиным и военными неудачами, которые, конечно, очень многих тревожили и вообще как-то оскорбляли национальное самолюбие. Мой отец, хотя был немецкого происхождения, родился в России, был русским патриотом; его это очень беспокоило. Но, с другой стороны, убийство Распутина произошло при таких обстоятельствах, которые вызвали тревогу. Отец моей первой жены Иосиф Иосифович Новицкий был когда-то товарищем министра - сперва Витте, которого он в высшей степени почитал, а потом Коковцева. К моменту революции он был членом Государственного совета. И вот он переживал очень сильно убийство Распутина, как раз к началу революции он заболел, и в первые дни Февральской революции он умер. У него, правда, было не очень здоровое сердце, но возможно, что кончина была ускорена его волнением, что теперь будет, и так далее.

- Где вы учились?

- В немецкой школе. В Петербурге было четыре немецких школы, я учился в Реформаторском училище, где было очень много русских, но там все преподавалось на немецком языке, кроме русской истории, Закона Божьего и русской литературы. Поэтому я лет в 15-16 очень хорошо знал немецкий. Дома у нас всегда говорили по-русски, и первый мой иностранный язык был не немецкий, а французский, которому я научился еще до школы.

В 1912 году я поступил в Петербургский университет на историко-филологический факультет, историческое отделение, которое окончил в 1916 году и был сразу оставлен при университете по кафедре всеобщей истории Иваном Михайловичем Гревсом. Поэтому я не попал на войну, меня не призвали. Сперва потому, что я был студент третьего курса и единственный сын, а потом потому, что я был оставлен при университете.

- Какие настроения царили в то время в студенческой среде, как там относились к войне, монархии, Февральской революции?

- Студенческие настроения были очень разные, но я мало что могу об этом сказать. В политической жизни студенчества я никакого участия не принимал. Но уверен, что война на всех произвела сильное впечатление; на меня лично очень сильное. Я думал, что эта война будет затяжная. Хотя много было и оптимистов. Один приятель моего отца решил отращивать себе бороду и сбрить ее только когда русские войска войдут в Берлин. Этого он не дождался. Но другой человек, которого я хорошо знал, - мой старший друг Николай Петрович Отокар, доцент Петербургского университета, потом профессор во Флоренции, - он в 1914 году вернулся из итальянской командировки в самом отчаянном настроении, ему казалось совершенно очевидным, что теперь начинается для всей Европы катастрофическая пора. Он всю первую военную зиму 1914-1915 года не выходил из дому, никого не желал видеть, был погружен в совершеннейший мрак.

- А как для вас протекло время между Февральской и Октябрьской революциями? Не могли бы вы рассказать о тех настроениях, с которыми сталкивались?

- В феврале и марте еще, кажется, верили, что Временное правительство сумеет твердо себя поставить, устроить Учредительное собрание или какие бы то ни было выборы в кратчайший срок. Я думаю, как и многие, что ошибкой было непременно устроить эти выборы по каким-то самым усовершенствованным правилам, от этого они очень отсрочились. Второй период такого прилива оптимизма был, когда Керенский пришел к власти, и когда казалось, что он сумеет заставить своим красноречием наших солдат опять воевать. Я был не очень оптимистичен ни в первом случае, ни во втором, но вокруг меня многие - несомненно.

- А кроме Керенского кто еще был героем того времени?

- Было много популярных людей. Родзянко, например, Милюков, хотя к нему всегда отношение было смешанное, вероятно, вызывавшееся отчасти просто человеческими его чертами. Он был человек скорее холодный и рассудочный, и это многих от него отталкивало.

- А когда в первый раз вы услыхали фамилию Ленина и вообще почувствовали, что есть большевики с какой-то программой?

- Я думаю, что это случилось для меня не раньше мая 1917 года. Но это - по моему политическому невежеству. Но вообще я думаю следующее. Теперь в Советском Союзе изображается дело так, что роль партии большевистской и социал-демократической партии была всем очень заметна, начиная с 1905 года. Это совершенно неверно. Я помню очень хорошо, что имени Ленина никогда не слышал до 17-го года. Потом его стали преследовать, тогда об этом везде писали, но осведомленность моя лично была очень слабая во всех этих делах.

- А что вы можете рассказать про лето 1917 года? У вас остались в памяти какие-то картинки, разговоры?

- После моей болезни мы поехали с женой в Крым, в Симеиз, и там прожили два с половиной месяца. А потом, в начале лета, вернулись в Петербург и сразу отправились в Финляндию, где была дача моих родителей, и там прожили все лето, а после этого осенью, как раз накануне Октябрьского переворота, я откомандировался в Пермский университет, потому что тогда уже начались некоторые затруднения с продовольствием. И я решил, что в Перми, во вновь основанном университете, где как раз были мои друзья, в том числе тот самый профессор Отокар, - что там можно будет спокойно заниматься, готовиться к магистерским экзаменам. А что будет дальше - одному Богу известно.

В Перми революция произошла так же, как и во всех других местах, но Октябрьский переворот там пережили довольно мягко. Не было никаких особенных арестов, не говоря уж о расстрелах, и, собственно, город жил очень патриархальной, провинциальной жизнью еще и следующий год, и еще год, пока во время гражданской войны не наступил голод, а потом Колчак пришел и занял Пермь. Но не надолго, на полгода, потом он стал отступать. Причем тогда Пермский университет был, по распоряжению его правительства, эвакуирован и отправился в Томск, где я прожил с лета 19-го года до марта 20-го. После чего вернулся в Пермь. Съездил в 20-м году осенью в Петербург и застал там уже кончающийся голод. Мне рассказывали тогда, что, например, знаменитый востоковед Тураев, лекции которого я слушал, просто за эту зиму умер с голоду. А академик Шахматов тоже умер, но не от голода, а от того, что таскал дрова на пятый этаж дома, где он жил.

- Вы сказали, что в Пермь Октябрьская революция пришла с запозданием. Какой она вам запомнилась?

- Я это очень смутно помню именно потому, что это произошло как-то тихо и без особенных потрясений, и только постепенно тамошний отдел ЧК начал совершать разные расследования. Но я думаю, что это было в 18-м - в начале 19-го года. Тогда подвергся обыску мой друг профессор Отокар, потому что он писал книгу по истории старо-французских городов, которые, как известно, назывались коммунами, и вот когда в рукописи его люди из ЧК, которые совершали обыск, увидели слово «коммуна», это им показалось крайне подозрительным, они решили, что это какое-то контрреволюционное сочинение, и он просидел в тюрьме недели две, пока они это разбирали.

- Какие воспоминания у вас остались о преподавательской деятельности того времени?

- Я начал читать лекции в Пермском университете, преподавал средневековую историю, а также историю искусства. Потом, когда я вернулся в Петербург, в 21-м году стал преподавать в Институте истории искусств, который основал граф Зубов, ныне здравствующий в Париже. Позднее я начал преподавать и в университете. Продолжалось это почти до самого моего отъезда, до весны 24-го года. Преподавал без малейшего марксизма, совершенно для меня нормальным способом. Это было еще возможно.

Но это перестало быть возможным весной 24-го года, когда народное образование возглавил Покровский. Он провел очень суровые меры по чистке университетов. Также был принят закон, по которому дипломы об окончании высшего учебного заведения могли получить только выходцы из семей рабочих и крестьян. От чего для многих произошли очень большие неприятности. Именно после всего этого я понял, что теперь мне уже нельзя будет так читать лекции, как я читал до сих пор, и окончательно решил из России уехать. В 22-м году я уже уезжал на четыре с половиной месяца в Финляндию и в Германию. Но вернулся назад, правда, отчасти с наивной мыслью, что если мне захочется потом опять уехать, то меня отпустят легче, раз я таким паинькой вернулся обратно. Но на самом деле так не случилось, и второй раз мне было уехать гораздо труднее, потому что университет отказывался давать мне командировку, а давал только бумагу, что нет препятствий для моей командировки. И такую же бумагу мне дал Наркомпрос в Москве, куда я специально для этого ездил. Так что я был в полном недоумении, только один служащий петербургского ЧК (взятку я ему давать не решался) почему-то надоумил меня просто получить какую бы то ни было подпись в университете под бумагой, что меня командируют. И один из профессоров, который был не то деканом, не то помощником декана, поставил эту подпись, в результате чего я получил визу и смог в июле месяце 24-го года уехать окончательно из России.

- Вы мне рассказывали как-то очень интересный случай, который произошел, когда Покровский начал реорганизовывать жизнь студентов-медиков.

- Весной 24-го студенты-медики последнего курса Московского университета подали петицию на имя правительства, в которой просили дать им все-таки возможность (хотя они не могли быть причислены к сыновьям ни крестьян, ни рабочих) окончить университет, раз они уже сдали все экзамены и прошли все практические работы. Или чтобы им разрешили поехать за границу, чтобы там закончить свое медицинское образование. Когда они получили отказ, то несколько десятков человек заперлись в аудитории, и один из студентов перестрелял других и сам застрелился. Этого, конечно, в газетах не было, тщательно скрывалось, но слухи распространились, по-видимому, не только в Москве, весть об этом дошла и до Петербурга. Всем стало все ясно после того, как Покровский начал расправляться с разными профессорами, главным образом с историками, потому что он сам был историк России, но ему не давали хода при старом режиме. И он сейчас же отставил от кафедры Платонова, который получил сперва место в архивах, а потом был сослан куда-то в провинциальный город, где и умер. На других тоже распространялись эти гонения, и все в университете поняли, что теперь надо во всех науках проводить принципы марксизма-ленинизма.

Еще могу вам рассказать один случай, который тоже касается перемен 24-го года. Я познакомился в это время с профессором Дмитрием Константиновичем Петровым, который был специалистом по испанской литературе по кафедре романской филологии. Он весьма бодро держался, читал лекции, устраивал различные доклады в своем семинаре. Но весной 24-го он впал в большой мрак, и когда я уехал, скоро после этого, кто-то приехал в Париж и рассказывал мне, что Дмитрий Константинович заболел, слег в постель и не встает, и уверяет, что у него рак и он должен умереть. Он действительно вскоре умер. И потом мне рассказывали, что, по-видимому, дело было так: он просто решил себя уморить голодом, лежал в постели и отказывался от еды.

- Когда вы покинули Россию?

- В июле 24-го года. Я поехал сперва в Финляндию, а потом 20 октября отправился в Париж, где и поселился.

- Перед отъездом за границу вы могли как-то обменять рубли на валюту, или университет вам предоставлял какие-то средства?

- Нет, университет мне никаких денег не давал. Это было бы и не совсем добросовестно с моей стороны брать у них деньги, потому что командировка была фиктивная. На первую поездку средства у меня были: я продал за совершенно ничтожную сумму один из домов моего отца какому-то спекулянту, и деньги эти мне выплатили в Финляндии по его распоряжению. Я приехал к матери в Финляндию, получил эти деньги и на них смог несколько месяцев пожить в Германии, поездить по немецким музеям и вернуться назад.

А второй раз у меня никаких денег не было, я выехал совсем без всяких средств в Финляндию, где жила моя мать, а потом приехал в Париж. Уже надо было деньги как-то зарабатывать.

- А когда вы впервые подумали, что настанет такой момент, когда семейное имущество нельзя будет продать, что его просто отберут, и все на этом кончится?

- Что касается домов, то они немедленно были отобраны. Продажа дома - это была совершенно незаконная сделка, которая совершалась только в расчете на то, что падет правительство. Но в качестве доцента университета я все-таки получал жалованье, на которое более или менее можно было жить как в Перми, так потом и в Петербурге. И утрата этой недвижимости, полученной от отца, меня в то время сравнительно мало беспокоила. Один дом был на Каменноостровском - тот представлял большую ценность, а другой был на Литейном. Вот его-то я и продал за ничтожную сумму.

- После Октябрьской революции в течение долгого времени большинству казалось, что советское правительство не удержится у власти. Когда вы лично осознали, что оно пришло надолго?

- Я, собственно, никогда большим оптимистом не был, в отличие от моего отца, который еще в 17-м году - правда, до прихода к власти большевиков, до Октябрьской революции - заплатил налоги на недвижимость. Очень высокие налоги: для того, чтобы заплатить, ему пришлось заложить бриллиантовое колье моей матери. А затем, когда совершился Октябрьский переворот, то, конечно, он уехал в Финляндию, как и все, у кого там были дачи, и там вскоре умер. Умер он, когда я был в Томске. Конечно, очень многие в то время думали, что это все вопрос нескольких месяцев. Кто надеялся на разные белые движения, на их успех в гражданской войне, кто на то, что власть сама рухнет из-за голода и разрухи. Но я не очень на это рассчитывал. Не помню уж точно, что именно я думал, но помню очень хорошо, что когда Колчак распорядился Пермский университет эвакуировать в Томск, я считал, что эта мера излишняя. Потому что если ему приходится отступать обратно в Сибирь, он все равно не продержится. Это вопрос месяцев, года, может быть, но не больше. И вообще в успех белых движений я не очень верил.

- А почему вам казалось, что у них нет больших шансов на победу?

- Потому что советская власть сумела к тому времени организовать свою армию - я думаю, что Троцкий сыграл в этом очень важную роль и, вероятно, проявил большие организаторские таланты. Все-таки ряд старых военных, компетентных в военном деле людей, перешли на их сторону. Было ясно, что союзники по-настоящему белым войскам не помогают. Конечно, если бы они оказали настоящую помощь Юденичу, Деникину или Колчаку, тогда другое дело, они могли бы тогда сломить сопротивление советской власти и прикончить революцию. Это несомненно.

- А после того, как вы в 24-м году выехали из России, чем Вы занимались?

- Я прожил всю жизнь в Париже. Уже в России я немножко писал в качестве критика. Во Франции стал сотрудничать в эмигрантской периодической печати и, кроме того, стал писать по-французски. Потом я стал профессором в Богословском институте в Париже в 32-м году и преподавал там 20 лет. Потом наступил период, пять лет, когда я, хотя и сохранил свою парижскую квартиру, но жил в Мюнхене, потому что работал на Радиостанции «Освобождение», а потом опять вернулся в Париж, где живу и сейчас.

Предисловие и публикация Ивана Толстого

Алексей Митрофанов

Органическое свойство

Саратов: торг здесь неизбежен

Перед самым Новым годом, а точнее, 19 декабря депутаты Саратовской городской думы на заседании комиссии по промышленности, транспорту, связи и торговле города приняли волевое решение - одобрить предложение законодательных органов об ограничении уличной торговли. Слово «ограничение» не стоит понимать слишком буквально. Речь идет о запрете уличной торговли вообще. За исключением специально отведенных для этой цели мест - типа рынков без крыши.

I.

Город Саратов - поволжский, торговый. Сколько он помнит себя - жил с коммерции. Именно купля-продажа служила основой городской экономике, базисом городской культуре и объектом самого пристального внимания путешественников, журналистов и писателей.

Основой торговых основ была, разумеется, пристань. Журнал «Московский наблюдатель» в 1835 году сообщал: «Мало городов в России, которые совокупляли столько торговых выгод по местоположению, как Саратов… Рынок Саратова завален товарами из Сибири, лесом из Вятки, птицею от немцев, скотом, салом и шерстью от киргизов и калмыков. Прибавьте к этому благодеяние природы: всякого рода рыбу, доставленную Волгою, и соль из заволжских соляных озер. Многие жители разводят сады, и город окружен богатейшими садами России».

Спустя полвека пристань восхвалял «Саратовский дневник»: «Торговля Саратова на пристани вообще так значительна, что городской берег Волги, который растянулся на 6 верст, бывает иногда не в состоянии вместить в себя всего количества скопляющихся у Саратова судов. Навигационная пора - это целый лес мачт, между которыми мелькают там и сям дымящиеся пароходные трубы, а на берегу - толпы рабочих, занятых погрузкой и разгрузкой судов».

Газета же «Саратовский листок» в 1898 году описывала пристань таким образом: «Берег Волги. Полдень. Солнце палит немилосердно. В воздухе висит сухой туман, заволакивающий Заволжье почти непроницаемой пеленой. По набережной от езды, точно от движения каких-нибудь полчищ, носятся целые тучи мелкой, едкой пыли. На реке - мертвая гладь. С разгружаемых судов от времени до времени доносится ожесточенная брань, возникающая на почве отношения „труда к капиталу“ и наоборот».

Палящее солнце - не помеха для дела. А добрый матерок - ему лишь в помощь.

II.

Но это, так сказать, оптовая торговля. С розницей, однако, тоже было все в порядке. Особенно на главной улице - Немецкой, ныне проспект Кирова: «Разнообразные магазины идут от ее начала и до конца. Тут сгруппировалось все: магазины белья, портные, фотографы, сапожники, чайные и колониальные магазины, ювелиры, магазины мод, перчаточные, парфюмерные; тут же рестораны, большая гостиница бр. Гудковых, «Зимний сад» М. Корнеева, редакции и типографии двух газет, и проч. и проч.

Здесь постоянное движение экипажей и праздного люда. Особенно оживлена Немецкая улица после 4-х часов пополудни, когда обычная публика умножается любителями прогулки и катания. Вечером окна магазинов сияют огнями и сверкают своими блестящими выставками на окнах - и в это время улица действительно красива«.

Реклама здешних заведений была красочной, безудержной и бесподобной. Вот, например, как, по словам здешних дореволюционных копирайтеров, выглядел магазин некоего Иванова: «Снабжен всевозможными гастрономическими закусками, как-то: страсбургские паштеты, икра свежая и паюсная, сардины, анчоусы, омары, балыки осетровые и белужьи, соусы английские, горчицы французские. Большой выбор сыров и колбас. Кондитерские и бакалейные товары… Гаванские сигары».

А по соседству находилась булочная самого Филиппова: «Всегда громадный выбор ежедневно свежих конфет, шоколада, пастилы, мармелада, тянучки, паты, помадки, тортов, карамели, пирожных, монпансье, печенья. Сухари всевозможных сортов. Принимаются заказы на мороженое, крем, пломбир, джем, кулебяки».

Прямо хоть сию секунду вскакивай с дивана, включай интернет и разыскивай на «Яндекс-маркете» машину времени с доставкой на дом - чтобы незамедлительно в путь.

III.

Предприниматели Саратова все время шли в авангарде. В частности, в 1910 году, когда синематограф только-только совершал свое вхождение в быт и культуру россиян, управляющий садом «Ренессанс» г-н Ломакин выписал из-за границы так называемый «синематограф-автомобиль», который может в перерывах между рейсами трансформироваться в кинозал на 800 мест.

А спустя год, когда автомобиль еще был редкостью неописуемой, некие Иванов и Соколов открыли в городе «автомобильное депо», которое занималось продажей, ремонтом и сдачей в аренду машин. Эти предприниматели-миссионеры завлекали клиентов: «Всегда имеются на складе разных заводов автомобили, мотоциклетки, велосипеды, шины и автомобильный материал: масло „ойль вакуум“ компании всех сортов, отпуск бензина, масла, карбида во всякое время дня и ночи. Отпускаются автомобили напрокат».

IV.

При всем при том предприниматели Саратова были, что называется, на выдумку горазды. В частности, в городе славился так называемый «Народный трактир» Константина Каспаровича Деттерера. Над входом у него висела надпись: «Не дай себя надуть в другом месте. Входи сюда». Время от времени хозяин устраивал тут выставку картин или же выступление какого-нибудь музыканта. Кроме того, у Деттерера в зале сидел попугай, который знал две фразы. Когда к очередному гостю подходил официант, тот попугай со скрипом говорил: «Пьешь сам - угости хозяина». Когда же посетитель уходил, все тот же попугайский голос напоминал ему: «Ты заплатил деньги?»

V.

Прошли десятилетия. Можно сказать, столетие прошло. Что изменилось в этом плане? Ровным счетом ничего. Саратов все так же торгует - правда, порт свое значение утратил, а железная дорога, наоборот, приобрела. А отношения между продавцом и покупателем все так же отличаются трогательной свойскостью.

Вызываю такси в аэропорт. Сажусь. Едем.

Спрашиваю:

- Сколько стоит?

- Двести рублей.

- Чего так дорого-то? Аэропорт недалеко.

- Ну, ладно, так и быть. Сто пятьдесят дадите?

- Хорошо. Сто пятьдесят дам.

VI.

Заселяюсь в гостиницу. Гостиница - загляденье. Широкий коридор, можно сказать, что холл. Просторный номер. Высоченный потолок. Санузел тоже далеко не тесный. Душевая кабина объемистая, стенок не задеваешь.

Правда, унитаз - практически под раковиной. Очень модно сейчас экономить пространство. Здесь его сэкономили так. Но ничего - приспособился.

А так все замечательно. Даже зонт фирменный висит в прихожей на крюке. В дождь постояльцы гостиницы узнают друг друга издалека.

День живу, два живу. «Давайте, - говорю, - я заплачу за проживание». «Да ладно, - отвечают, - как-нибудь потом».

В конце концов у меня согласились деньги взять. И называют неожиданно большую сумму. Оказывается, когда бронировали номер, у меня с администратором произошло некое взаимонедопонимание, и меня поселили пусть и в самый дешевый номер, но зато в самом дорогом корпусе. А я рассчитывал на дешевый номер в дешевом корпусе.

- Что же делать? - спрашиваю.

- Не волнуйтесь, не волнуйтесь. Сейчас я позвоню управляющему, и мы быстренько решим этот вопрос.

Позвонила. И действительно - вопрос решился быстренько. Мне оформили сколько-то-там-процентную скидку - чтобы стоимость номера стала именно той, на которую я изначально рассчитывал.

- У нас все для клиента, у нас все для клиента. Все для того, чтобы вам здесь понравилось, чтобы вы приезжали еще.

VII.

Два часа ночи. Хочу купить себе в номер воды или соку какого-нибудь. Вижу - над тротуаром огромная вывеска: «24 часа». Оказалось - парфюмерный магазин. Купил шариковый дезодорант и мыло. Правда, и соку купил - он здесь на всякий случай тоже продается. Видимо, не я один такой охотник до ночного сока - вот они и смекнули, оборудовали в углу витриночку и холодильничек. Зачем же доход упускать?

Расплачиваюсь:

- Если можно - без сдачи, пожалуйста.

Отдаю все десятки. Всю мелочь. Не хватает рубля. Начинаю копейки считать.

Продавщица:

- Ну хотя бы десятюльничками.

Здесь даже деньги по-другому называются.

VIII.

Вдруг стали промокать ботинки. Не мытьем, так катаньем - тебя заставят здесь участвовать в священнодействии купли-продажи. Похоже, сам дух Саратова сделает что-нибудь специальное, чтобы ты пошел по улице не просто так, а покупателем.

Обхожу обувные магазины: «Есть у вас что-нибудь зимнее сорок седьмого размера?»

В третьем по счету - нашлось. Приличные, вроде, на вид башмаки. На ценнике - что-то около трех тысяч рублей. Эта сумма зачеркнута - и рядышком что-то около двух. Но и это зачеркнуто. В углу совсем уж мелко - около полутора. Распродажа.

Надеваю - сидят хорошо. Натуральная кожа. Внутри - нарядный белый мех. Производство - какая-то западноевропейская страна. И прочая, прочая, прочая. Это за полторы тысячи.

Говорю, что в них отсюда и уйду. Начинаю зашнуровывать левый башмак. Девушка-продавщица опускается на одно колено и начинает зашнуровывать мне правый башмак. Я, конечно, протестую. А она: «Да что вы, мне не трудно».

В этот момент вторая девушка-продавщица упаковывает мои старые ботинки. Каждый оборачивает полиэтиленом, укладывает в коробку, завязывает коробку шпагатом, укладывает ее в пакет с ручками. Мне дарят щетку для обуви, вручают дисконтную карту - и я, наконец, выхожу.

Этакий, знаете ли, саратовский купец Калашников.

IX.

«Вина Кубани». Дегустационный зал. Судя по вывеске, работает зал круглосуточно. В полночь, однако же, дверь на замке.

Однако внутри - жизнь. Сидит девица взаперти и смотрит телевизор. Я даже не стучусь и собираюсь уходить, однако же девица меня видит, вскакивает, открывает дверь - «Пожалуйста!»

Я здесь ничего особо-то и не хотел, однако просто осмотреться и уйти как-то неловко. Выпиваю сто граммов мадеры за 25 рублей, благодарю, прощаюсь, ухожу.

Слышу вслед: «Заходите еще!» И звук запираемой двери.

Я раньше такое только в аптеках встречал.

А в кафе, кстати сказать, закормили меня «комплиментами». Сделаешь заказ - предложат что-нибудь еще. Откажешься - и так набрал, по тамошним-то ценам, более чем следовало. Но все равно принесут - просто так.

До курьеза доходило. Посидел в одном кафе. Наелся и напился, даже более того. Попросил чашку зеленого чаю - в себя хоть немного прийти.

- К чаю мы вам можем порекомендовать яблочный штрудель. Хотите?

- Нет, спасибо.

- Точно не хотите?

- Точно.

Через пять минут официантка появляется. Радостная - вся сияет. Ставит передо мной чай и огромную тарелку. В тарелке - невообразимых размеров гора из слоеного теста и яблок. Рядом - шарик шоколадного мороженого, побольше теннисного мячика уж точно. Штрудель посыпан корицей. Шарик щедро вареньем полит.

- За это не надо платить. Комплимент вам от нашего повара. Обратите внимание - варенье из розовых лепестков.

Не съешь - обидятся. Да и невозможно не съесть - вкусноты все это необычайной.

X.

Словом, торговать здесь любят и умеют. Хлебом, как говориться, не корми, а дай поторговать.

И подходят к этому процессу более чем неформально. Не забывая, между делом, основного правила - по поводу того, что покупатель всегда прав, что его надо холить и лелеять, ноги ему мыть и воду пить.

Сижу, опять-таки, в одном кафе. За соседним столом празднуют серебряную свадьбу. Слегка подвыпившая невеста вдруг берет непочатую бутылку шампанского, выходит на середину зала и говорит громким голосом:

- Давайте мы вам всем шампанского нальем, а вы за это с нами потанцуете!

Сделка, однако.

XI.

И, разумеется, саратовский торговец еще со времен дореволюционных сам решал, где именно ему осуществлять свою торговлю. Литератор В. Золотарев писал: «Спустившись к Волге, мы подошли к трем баржам, на которых размещалась вся ярмарка. Сначала по мосткам взошли на одну из баржей с щепным товаром - ложками, мисками, салазками, скалками, рубелями, различными игрушками, сделанными из дерева. Мне понравилась игрушка - кузнецы: на двух жердочках помещались два кузнеца с молотами в руках, которые бьют по наковальне в середине, когда ту или другую жердочки тянешь в разные стороны… Бабушка купила мне эту игрушку, а для дома купила несколько деревянных ложек и рубель для катания белья. На другой барже были гончарные изделия, и здесь бабушка купила мне глиняного петушка-свистульку. Обратно мы пошли пешком и долго шли до Верхнего базара; я рассматривал большие дома и все время свистел в своего петушка».

Если торговали даже на судах - то на улице, что называется, сам Бог велел. И более того, похоже, покровительствовал коммерсантам. Во всяком случае, именно церкви были средоточием саратовской торговли с рук. Здешний обитатель Константин Попов писал о том, как выглядел Саратов в начале девятнадцатого века:

«… Собор Казанской Божией Матери… на берегу Волги; тут ежегодно производится в мае месяце ярмарка с продажей фаянсовой и хрустальной посуды, а равно и глиняной и прочих товаров, как-то: холстов, полотна, ниток, мыла, разных пряностей. Товары сплавляются по Волге из верховых губерний на судах (дощаниках) разными промышленниками; ярмарка продолжается почти целый месяц.

Рождества Богородицы, она же Никольская; здесь Пеший базар, корпус лавок, принадлежащих этой церкви, вблизи гостиный двор, где производится другая ярмарка - с 22 октября по 22 ноября, называемая Введенскою.

Вознесенья Господня… Возле этой церкви ныне существует летом распродажа горянского (здесь - скорее всего, астраханского - А. М.) товара, а зимой - привозимой из Астраханской губернии рыбы; в прежние же годы был здесь базар и продавались все припасы…«

Особенно славился Пеший базар: «Вокруг зданий, где помещается духовное училище… и по всей маленькой площади разросся колоссальный торг с сотнями крошечных лавочек, торговых столиков и скамеек. Это знаменитая „Пешка“, пользующаяся шумной репутацией не только среди жителей Саратова, но и между обитателей далеких местностей Поволжья. „Пешку“, или Пеший базар, составляют масса скученных лавочек, в которых сохраняется и предлагается покупателям всякого рода дрянь, поношенное платье, подержанная посуда, истасканные вещи, тот характерный хлам, по которому опытному и внимательному наблюдателю очень легко можно прочитать интересную повесть разорения прежних хозяев».

И, разумеется, главным персонажем коммерческой жизни Саратова был не денди-коммерсант с моноклем и в визитке, а именно она - уличная торговка: «Вот нагруженная с ног до головы всяким старьем, с навьюченными друг на дружку шляпами, кажущаяся от всего этого хлама страшно, безобразно толстою, важно шествует саратовская торговка - тип настолько оригинальный, насколько и любопытный. В трескучие морозы, в сильные жары вечно одна и та же, все так же закутанная, навьюченная, с медленной поступью, с громкою крикливою речью и нередко с нецензурными выражениями. Эту бойкую, огрубелую бабу не проймет ни самая возмутительная по своему цинизму сцена, ни скотоподобный волжский бурлак, какой-нибудь вятич или пермяк. В речи человеческой нет выражений, в поведении нет поступков, которые могли бы смутить саратовскую бабу-торговку: на своем „коммерческом“ веку она видала виды всякие, и при всей неожиданности она найдется и не потеряется. В сущности, торговка эта - королева рынка… Ни пьяный бурлак, ни придирчивый полицейский, ни бойкий покупатель - никто ей, этой даме, не страшен».

XII.

И в наше время по всему Саратову стоят наследницы этой торговки. Даже на главной улице, где правила особо строгие, торгуют книгами, солнечными очками, всяческого рода сувенирами, картинками и прочей мелочевкой. Не говоря уж о других районах.

- А вы знаете, что должны запретить уличную торговлю? Что же вы делать-то станете?

- Ой, да о чем вы говорите! Нас уже десять лет как запрещают. То запретят, то вроде разрешат. То гоняют, то вроде перестанут. Мы привыкшие.

Надо сказать, справедливости ради, что основной объект нового властного решения - торговка не очками и не сувенирами, а молоком и мясом неизвестного происхождения и подозрительного химического состава. Однако же можно предположить, что под эту гребенку начнут чесать всех.

И потерпят фиаско.

* ДУМЫ *

Евгения Долгинова

Фашист прилетел

Быть бедным

I.

Два года назад в историческом центре Санкт-Петербурга появились биллборды: «Стыдно быть Бедным» - так, с прописной буквы, зазывали в новый, очень дорогой магазин. Питерские бедные почему-то не застыдились, а вознегодовали, Пиотровский сказал: «Позор!», и Федеральная антимонопольная служба потребовала биллборды изъять, а заказчику влепила штраф в 400 МРОТ, чтоб неповадно.

На удивление здравая реакция, однако на каждый роток не наденешь намордник. Примерно в то же время я прочитала в одном из федеральных СМИ заметку интеллигентной девушки (специально оговорено: профессорской внучки) о том, как она не любит бедных, потому что в детстве они воровали у нее фломастеры, а нынче просто хамят - от сантехника до учителя - и, главное, бездельничают. Нормальный щебет дурочки, но тон! но апломб! но святая уверенность, что никто не одернет! - так и вышло, никто не возразил. А тут и певица Лолита интервью дала. «Бедным быть стыдно! - говорит. - Любой бедный при желании станет обеспеченным - при наших-то возможностях!» И дала рецепт: «Для этого надо развиваться, идти к цели, как шел Михаил Ломоносов!» Лолита - большой мыслитель и добрая женщина, но кто знает, вдруг в момент речи ей просто стало душно в новом бюстье. Потом как-то всколыхнулись медийные поля, тема новой русской бедности пошла в расход, обсуждали ее так же пылко, как эвтаназию, аборты и смертную казнь, - и точно так же заболтали до самых кишок. Но интонация задержалась.

Масскульт, медиа, реклама вменяют российской бедности новую семантику: из горя-злосчастья шьют вину и преступление.

II.

Тема бедности как порока - относительно свежая: социал-дарвинистская роза привилась к дичку интеллигентского народничества на удивление резво. Уж кажется, любое бедствие представляли расплатой - за советскость, за ужасы тоталитаризма, за экспорт зерновых, за конформизм с сервилизмом, за НИИ с чаепитиями, за кроличью шубу, за астму, за горечь слез, отраву поцелуя, за месть врагов и клевету друзей. Конфликт личной памяти и вмененной идеологической нормы хорошо сформулировал Сергей Гандлевский еще в 1989 году: «Пройдет время, и мы узнаем, что наши лучшие годы, расцвет пяти чувств, беспричинный восторг - не вполне, как бы это сказать, правомочны, обман детского восприятия. Что мы были введены в заблуждение, праздника не было, а были: кровь, ложь, общее оскотинение. Что кому велосипед „Дукс“ и липовые аллеи, кому сладкая горечь предреволюционного артистического быта, а кому - сиротский праздник 1 мая, да и тот, как оказалось, обман. Знание знанием и злость злостью, но что нам делать с любовью, раз она есть? Что делать лирическому поэту со своим главным достоянием - тайной, если она опозорена?» Неизвестно, по-прежнему ли считает Гандлевский, по прошествии без малого двадцати лет, свою тайну «опозоренной», а восторги детства «неправомочными», да и не так это важно, - но в контексте переоценки феномен бедности прямо-таки напрашивается в один логический ряд с Первомаем и оскотинением. Вот хороший человек, рассказывая про безнадежное алтайское село, где наличность только у пенсионеров, про девочку, полгода копившую гривенники на конверт, чтобы попросить у Деда Мороза шоколадную медальку, - объясняет на голубом глазу: сами виноваты, такую выбрали себе районную власть, «совковую», неперестроившуюся. «Но при совке так не жили!» - «Жили-жили. Просто занимались лакировкой действительности».

Впрочем, «сами виноваты» не всегда упирается в совок, чаще - в «ментальность», в мифологию русской лени и неумелости, Емели на печи и обломовщины; грамотные могут ввернуть кусок из Проппа. Однажды наблюдала в вокзальном зале ожидания многослойную деревенскую старуху, она смотрела кабельное ток-шоу (с рефреном «Народ не умеет работать») и тихо качала головой, как бы соглашаясь со своим же внутренним монологом. Я прикидывала: с полвека трудового стажа, одинока, артрит, наверняка печень. Повернувшись ко мне, кивнула на экран и задумчиво, почти без обиды, спросила: «Зачем они это все?» А в глазах стояло тоскливое: фашист прилетел.

III.

С бедностью в России всегда было хорошо, бери не хочу. Даже в насквозь эвфемистической советской риторике, в 80-х годах появилось застенчивое определение «малообеспеченные»; понятие «бедность» было легализовано в 90-х. Еще в позапрошлом году за чертой бедности жила чуть ли не четверть страны, 22 процента - а в нынешнем яичко к Христову дню, большая убедительная победа: сократили до 16, ура. Догоняем Америку с ее 12 процентами! (А Греф так и вовсе обещал перегнать к 2010, оставив не более 10 процентов босоты).

Хорошо бы, только надо почаще озвучивать эту черту. Средний по стране прожиточный минимум - 3713 р. Цифра, которую хочется спеть. А 3715 - они над чертой, они уже не бедные? А 3720, наконец? Плюс громадная дифференциация по регионам. Официальная черта бедности во многих регионах России - та глубокая нищета, при которой еще можно не умереть с голоду, но уже можно умереть из-за недостатка сторублевого лекарства.

В социологии есть понятие «вторичной бедности» - возникающей в результате неразумного потребительского поведения, несомасштабных доходам трат («банкрутство», как называла одна коммунальная дама утрату единственного шифоньера, вынесенного за алкогольные долги супруга). Похоже, и сегодня значительную часть бедняков трудоспособного возраста составляют те, кто стали жертвами внушенных потребительских стандартов.

На питерских биллбордах не напрасно писали «Стыдно быть Бедным». Бедный - это имя собственное, прежде всего Чужой, Чужак, Изгой. Чтобы не быть записанным в другой биологический вид, молодому карьеристу надо очень сильно потратиться на представительское соответствие - от дресс-кода в костюме до посещения правильных кабаков. Невписавшийся - плачет. Как говорил один новообращенный пиар-менеджер, занимая в долг, чтобы закрыть другой долг: «Лучше пусть они заподозрят меня в СПИДе, чем в бедности».

Какие ресурсы, какие духовные и физические силы, какое творчество расходуются на имитацию достатка! Глаза скошены от вранья - это ладно, но куда же они скошены наедине с собою, ведь у человека всего одна переносица? По пальцам пересчитать тех, кто этим не занимается, - и старые знакомые, еще способные признаться в том, что испытывают нужду, кажутся родными до слез.

IV.

В основе современной русской бедности - ничтожная легкость катастрофы, незадумчивость поражения. Увольнение, затяжная болезнь, любое сколько-нибудь долгое исчезновение из контекста горизонтальных связей (на которых, собственно, в России и держатся трудовые отношения), потеря бизнеса, да просто ссора с ответственными людьми - и перспективный менеджер, вчера прикидывающий ставку кредита на новую «Вольво», сидит на одном поле с воспитательницей своего ребенка, «там за углом яблочки хорошенькие всего по сорок, бегите-бегите», - а квартира съемная, а жена на рынке труда стоит вдвое меньше арендной платы. Конечно, ремесло - квалификация, опыт, навык - рано или поздно вытащит, но смотря как глубоко коготок увязнет, - мало ли мы видели деклассированных спецов, люмпенизированных яппи?

Это при всех прочих благоприятных. При неблагоприятных - все гораздо жестче.

Новообретенная бедность пьет из двух чаш: гордыни и смирения, - и не поймешь, какая полнее. Это самозамкнутая, интровертная система, обостряющая чувство одинокой независимости, сужающая мир до размеров квартиры или маршрута «дом-работа-магазин», если работа есть. Практически все благотворители, с которыми случалось разговаривать, признавались, что за помощью активно обращаются «средние» и довольно редко - действительно бедные, те, кто на грани голода, кому и хотелось бы помочь, да искать приходится через собесы и общества инвалидов. И легко бы предположить, что виной тому - «коммуникативная некомпетентность», скудость социального опыта, при которой найти инстанцию и грамотно сформулировать запрос - интеллектуальная задача повышенной сложности. Но нет, утверждают благотворители, именно образованные люди, именно те, у кого есть духовный стержень, - образованные матери-одиночки, семьи с инвалидами, интеллигентные многодетные семьи. - до последнего дюйма надеются на себя или, самое большее, на ближний круг. Если надо купить инвалидное кресло - проще продать дачный участок, чем пойти с протянутой рукой. «Лагерный канон „Не верь, не бойся, не проси“ в крови у них, что ли», - задумчиво говорит филантропическая дама, растерянно глядя на две тысячи рублей, принесенных молодой матерью ДЦП-шного мальчика в качестве какой-никакой компенсации за путевку в лагерь. Волевым жестом - пришла, положила, ушла, догоняли - не догнали.

И не очень-то утешишься, резонерски цитируя Конфуция: «Стыдно быть бедным и занимать низкое положение, когда в государстве царит закон; равно стыдно быть богатым и знатным, когда в государстве царит беззаконие». Стыдно у кого видно, как выражались советские школьницы, - а у школьниц нынешних совсем другие представления о добре и зле. Иммунитета нет - стыд бедности слишком легко переходит в непроглядный ужас жизни. Как это случилось, например, в Челябинске три года назад.

28- летняя Марина Еремеева ушла с двумя малышами от мужа, спивающегося художника. Когда-то талантливого, когда-то любящего. Оформила в собесе пособие -по 80 рублей 50 копеек на каждого. Потом узнала, что у младшего, двухлетнего, с огромным трудом оправившегося от родовой травмы, идет интенсивное разрушение костей и требуется лечение - очень срочное и очень дорогое. А денег не было совсем. Никаких. Она забрала детей из сада, накормила их обедом, наполнила ванную. Запустила мальчиков и, по словам милиционера, «утопила их как котят». Написала записку: «Жизнь - поганая, я устала от такой жизни. Не хочу, чтобы мои дети так жили, поэтому оставить их не могу». Повесилась на батарее.

В куртке ее нашли 30 копеек.

Больше не было ничего.

Самый высокий уровень бедности в России был зарегистрирован в 1993 году: 33,5 %, то есть треть всего населения страны. В дальнейшем происходит снижение (до 22,4 %) в 1994 году, а затем небольшой, связанный с банковским кризисом 1995 года (так называемый «Черный вторник») рост доли бедного населения (24,7 %). Нового экстремума эта цифра достигает в 2000 году (28,9 %).

Более 50 % от общей численности бедных составляют т. н. семьи «работающих бедных». То есть основная причина тяжелого положения - отсутствие постоянной работы у трудоспособных или же низкий уровень оплаты труда. Однако среди крайне бедных «работающие бедные» представлены мало.

Большинство бедных семей в количественном отношении составляют полные семьи с детьми - от 50-60 % от общего числа. На них приходится 70-80 % дефицита дохода - так на языке социологов обозначается недостаток средств для выхода из категории бедных. Семьи без детей составляют около 20 % от общей численности бедных, и на них приходится 13-16 % дефицита доходов.

«Традиционно бедные» (многодетные и неполные семьи, а также семьи одиноко проживающих пенсионеров) составляют примерно 30 % от общего числа бедных.

Один из самых высоких рисков бедности - у детей до 18 лет. При этом семьи пенсионеров не учитываются в категориях «повышенного риска бедности», так как являются основными участниками льготных программ.

Самый высокий уровень бедности - в семьях с инвалидами, не имеющими трудового стажа (а их 56,1 % в общей группе семей с инвалидами) - и получающих социальную пенсию. При этом есть риск бедности у семей с инвалидами 3-й степени (1-й группы), получающими трудовую пенсию по инвалидности, либо по государственному пенсионному обеспечению. Таких семей в этой социальной группе примерно четверть.

Захар Прилепин

Поднимите мне веки, но сначала принесите глаза

Мы не знаем страны, в которой живем

Однажды мне посчастливилось общаться с крупным кремлевским чиновником, и ему пришлось ответить на мой тривиальный вопрос о низких доходах россиян. Чиновник посчитал мои претензии малообоснованными. «У нас зарплата растет на 10-12 % в год, такого роста нигде в Европе нет», - сказал он уверенно и жестко.

Ну, думаю, влип я. Какую ерунду спросил.

Вернулся домой, рассказываю знакомому, он отвечает: «И что?»

«Что?» - спрашиваю.

«Инфляция в этом году составит в лучшем случае 8 %…»

«Точно, я и забыл», - говорю.

«Подожди, - обрывает он. - Я еще не закончил. Ты знаешь, сколько нянечка получает в детском саду, куда ты своих ребят отводишь? А мужики в твоей родной деревне? Можешь сосчитать, сколько составит 10 % в год от их зарплаты? Пятьсот рублей в лучшем случае. Минус инфляция… За год! Хочешь быть через год на пятьсот рублей богаче? А через два - на тысячу? Привет своему кремлевскому жителю передавай в другой раз».

Но как все-таки действует магия цифр. 10-12 процентов! Быстрее, чем в Европе!

А сосчитать может любой школьник.

Включил я недавно телевизор и угодил, к несчастью, прямо на центральный канал, не успев привычно сбежать оттуда (случайно выпала батарейка из дистанционки). Тут и пришлось мне послушать отчет ведущего новостной программы о зарплатах по России.

С лукавой печалью ведущий признавался, что доходы в Москве, безусловно, превышают доходы по стране. Среднероссийская зарплата составляет от московской… я цифру, признаться, забыл - ну, 53, к примеру, процента. Или около того. С умыслом не лезу в Сеть, чтоб уточнить данные - оттого, что они не имеют никакого отношения к реальности. То есть никакого вообще. Знаете, как в том анекдоте: «Ты не помнишь телефон Иванова? Нет? Ну хотя бы примерно?»

Наша статистика - это примерный номер телефона. Звонить по нему можно, но смысла в этом ноль. Какая, к черту, среднероссийская зарплата? Чем ее высчитывают? Сколько людей нужно прибавить к Абрамовичу, чтобы среднемесячная зарплата была хотя бы пятьдесят тысяч рублей? Или у Абрамовича вообще нет зарплаты?

До сих пор никто толком не разобрался в структуре доходов и расходов современного русского человека. Это решето с цифрами, которым потрясывают пред нами социологи, неизменно хочется вывалить им на голову - пусть у них эти нули и проценты висят на ушах.

Крайне независимые источники сообщают, что половина предприятий столицы выплачивают зарплату в конвертах. Как они об этом узнали? Я отчего-то думаю, что все частные предприятия поголовно уходят от налогов. Включая бухгалтерии администраций любого уровня, которые вроде бы и не являются частными предприятиями.

Социологи пугают то одной, то второй жуткой цифрой о том, что треть (четверть, половина, две трети) россиян живет за гранью прожиточного минимума. Но я опять отчего-то не понимаю, о чем речь: в России и на прожиточный минимум не проживешь, если исправно платить за коммунальные услуги, проезд в автотранспорте и продукты в магазине.

К примеру, я могу с цифрами на руках доказать, что согласно реальным, государственным представлениям о среднестатистических доходах россиян, человек, отягощенный многодетным семейством, прожить в России не в состоянии; он должен пойти и утопиться, получив в очередной раз какое-нибудь детское (очень верное определение!) пособие. Посадить бы на детское питание тех, кто придумал эти пособия.

Но ведь живут как-то люди, даже плодятся понемножку. Революцию до сих пор не устроили, сколько я их ни просил. Я сам живу, в конце концов, и никогда никому не скажу как. А то ко мне опять придут с финансовой и хозяйственной проверкой люди в форме, которые, к слову, и сами ни за что не признаются, каким образом они не вымерли со своими ничтожными зарплатами.

Певец Розенбаум поделился как-то наблюдением, что все жалуются на бедность, а зайдешь в продуктовый магазин, где нет товаров дешевле двухсот долларов, и там очереди огромные, и все стоянки автомобилями уставлены, автору-исполнителю негде припарковаться. Я сам бываю в таких магазинах и очередям тоже удивляюсь, но все-таки в качестве общественной нагрузки я мог бы организовать Розенбауму хоть на месяц, хоть на год экскурсии по тем квартирам, где вся мебель, одежда и продукты в холодильнике в совокупности не стоят двухсот долларов. И даже отец подобного семейства, проданный на органы, такого дохода бы не принес.

Но ведь и те цифры, что приводят в своих публикациях критики власти «левого» толка, так же хромают на обе ноги, как и наблюдения Александра свет Яковлевича, у которого за его несусветный сытый снобизм отобрали понемногу дивный песенный дар.

«Левые» наблюдатели бесконечно бряцают, к примеру, данными о миллионах бомжей и беспризорных; но я тоже работал в органах, и прекрасно знаю, что все эти армии униженных и оскорбленных - полумифические.

Безусловно, укуренных, ненавязчиво пахнущих дымом, бесполых детей и пропойных, навязчиво пахнущих всеми помоями Руси, бесполых взрослых не было и в помине еще лет тридцать назад. Сегодня же они уже составляют маленькую нацию, со своими обычаями и законами.

Но эта нация ни прирастает и не отмирает, она достигла своего предела, и отныне живет почти в параллельном мире. Мне даже кажется иногда, что весной одна часть этой нации улетает куда-нибудь на землю Санникова, откуда на тяжелых, пахнущих старым диваном крыльях прилетает другая стая. И этот оборот отторгнутых обществом существ уже не касается ни демографической, ни социальной ситуации в России.

Разговоры «левых» о несчетных миллионах все новых и новых несчастных напоминают разговоры «правых» о бесчисленных миллионах сталинских жертв. Равно как Сталин, согласно выступлениям актера Басилашвили и режиссера Захарова, в краткие сроки убил поголовно все мужское население СССР, так и нынешняя власть, следуя заветам Ельцина, оставила всех детей страны без призора, девушек на панели, а юношей в наркопритоне или тубдиспансере.

Но я вижу детей в детских садах, а юношей и девушек - в университетах!

Чувство, которое я испытываю сейчас, впервые настигло генсека Андропова, когда он, воздев страдальческие глаза к небу, воскликнул: «Мы не знаем страны, в которой живем!»

Уж у него-то однозначно был доступ ко всем секретным документам, тайным справкам и закрытым докладам. И Союз Советских Социалистических являлся, признаем, куда более прозрачной страной, со вполне внятной экономикой - по сравнению с нынешним нашим местом обитания.

Но генсек все равно не знал ничего, не ведал ни о чем, не мог разобраться никак, и пугался, пугался, пугался этого.

Потом, порвав черные пуповины, прибрели в кремлевские палаты новые обитатели, уверенные в своих знаниях, и все вообще осыпалось.

Чего же я теперь хочу от уставших кремлевских жителей, какого ответа? - когда ответа нет ни у кого! Им положили на стол справку, что доходы растут быстрее, чем в Европе, - они запомнили и мне пересказали слово в слово.

А что нужно мне от Розенбаума, у которого тоже, может быть, душа болит, но он приехал в торговый центр - и душа как-то успокоилась, не век же ей саднить.

И какого мне надобно от «левых» критиков, если увидеть бомжа можно в любом дворе, а беспризорника - на всяком вокзале: как тут не покажется, что их много, несусветно много…

Мы никак не можем определиться ни с будущим, ни с настоящим, ни с прошлым. До сих пор спорим до хрипоты, бедно мы или богато жили в Советском Союзе, - как будто нет важнее вопроса.

Мой помянутый выше знакомый высказался недавно и о советском достатке.

Вот- де все вспоминают в качестве доказательства ничтожества той жизни, как люди ездили из черноземной, деревенской глубинки в Москву за продуктами и возвращались, увешанные сосисками и колбасами.

«Можешь представить себе, - спросил знакомый, - нынешнего бюджетника, который с двумя пересадками, на фирменном поезде отправляется в Москву, покупает там пятьдесят килограмм сосисок, четыре круга сыра, двести банок консервов и весело катит домой?»

И я сразу вспомнил, что именно так делали мои родители, когда жили мы в рязанской деревне.

Нет нынче такого бюджетника в городе! Нету у него бюджетов таких. И тем более нет его в деревне, где вся зарплата равна в самом лучшем случае стоимости одного сырного круга.

Мне ответят, что сейчас и ездить никуда не надо, а сыр в деревнях все-таки едят, и опять будут правы.

В итоге, мы так и не знаем, чем замерить наш быт, обширность наших запасов, калорийность подкожных жиров, предсказуемость нашей судьбы, продолжительность нашего счастья.

Ни зрение не подходит нам для того, ни слух. Ни телевидение не спасает, ни газета. Ни президент не помогает, ни его оппоненты. Ни радетели России, рваную душу намотавшие на кулак, не вразумляют, ни предатели ее, о душе которых мне вообще ничего не известно.

Я не понимаю, что такое социальное расслоение, и где именно оно проходит, по какой такой ватерлинии. Скажем, для жителя деревни с обычным доходом в две тысячи зарплата в десять тысяч деревянных является запредельною. И для него расслоение наступает сразу после пяти тысяч.

А для иного горожанина и пятьдесят тысяч - действительно малые деньги, посему его социальное расслоение наступает после пятисот тысяч.

А людей, чей семейный доход составляет пятьсот тысяч, отделяют от имеющих доходы в пятьсот миллионов новые, жуткие галактики.

Но и это еще не все, потому что пятьсот миллионов рублей дохода и пятьсот миллионов долларов дохода - это такое долгое путешествие от одного социального класса к другому, что можно заблудиться в пути.

И как же нас всех сосчитали, объединили и расслоили?

Нету меры такой, чтобы вычислить нашу бедность, нету весов, чтобы измерить наше богатство.

Я до сих пор не разобрался, богато или бедно живут соседи в моем подъезде. Более того, я не понимаю, богато или бедно живут работники, которым я плачу зарплату. И, Боже ты мой, я не знаю, богато или бедно живу я сам!…

И если все мы сегодня едим масло и не собираемся умирать с голоду, кто объяснит мне, что защитит нас завтра, когда масла не окажется на хлебе, а хлеба - на столе?

Принесите нам зеркало, где мы рассмотрим себя.

Но сначала подарите мне глаза, потому что этими я ничего не вижу.

Дмитрий Быков

Небедные люди

Русской литературе чуждо сострадание

При внимательном рассмотрении русской литературы выясняется неожиданная вещь. Мы вечно приписываем ей повышенную сентиментальность, сострадательность, гипертрофированную милость к падшим, ненависть к богатству и уважение к нищете, но в действительности в мире нет ни одной литературы, в которой именно бедность так прочно отождествлялась бы с некоторой душевной неполноценностью. Русские писатели не любят бедных. Бедность выглядит в большинстве классических сочинений скорее отягчающим обстоятельством. Наша проза - да и поэзия - заворожена богатством, испытывает к нему живейший интерес, искренне верит, что богатые - «не такие люди, как мы», даром что сказал это американец Скотт Фитцджеральд, устами малоприятного персонажа. Больше того: русский литератор обязательно верит, что богатство и знатность не случайны, что там, за ними, кроется нечто исключительное. И когда под этой золотой оболочкой оказывается обычная пошлость либо, того хуже, преступление - автор не может скрыть разочарования.

Я понимаю, что это заявление ломает концепцию русской классики, сложившуюся в умах, но ведь очень многие современные читатели искренне убеждены, что Лиза из «Пиковой дамы» действительно утопилась в Лебяжьей канавке, что Пушкин был декабристом, что Пьеру Безухову было за сорок (как Бондарчуку в момент работы над картиной), - словом, штампы далеко не всегда совпадают с реальностью, и пора уже разобраться с отношением русской словесности к бедности и богатству. Есть еще одно клише, особенно зловредное, будто именно русская литература виновата в Октябрьской революции, будто это она всю жизнь внушала читателю ненависть к эксплуататорам и богачам… К эксплуататорам - может быть, да; к богачам - никогда. Более того: идеалом для русского писателя всегда был нравственный богач, человек с деньгами и принципами, и именно эта категория людей больше всего жертвовала на русскую революцию: не зря Горький называл Савву Морозова одним из умнейших и чистейших людей, встретившихся ему за долгую жизнь. Русская литература вовсе не готовила русскую революцию. Хоть эту вину пора с нее снять: сколько бы она ни уверяла, что «так жить нельзя», - о возможностях реванша маленьких людей и об их страшном перерождении в диктаторов предупреждала она же.

Русская литература не могла презирать богатство уже потому, что почти никогда его не знала; не могла поэтизировать бедность, поскольку большая часть пишущих людей не вылезала из нее. Литература прилично кормила англичан, французов, немцев, даже и американцев, где с Эдгара По началось продуктивное и регулярное сотрудничество литератора с газетой; первый наш профессиональный писатель Пушкин оставил 120 000 долгу (хотя сам его оценивал примерно в 50 000). Достоевский из долгов не вылезал, Чехова, пользуясь его снисходительностью, грабили все издатели, а уж разночинная и пролетарская литература до Горького не выбиралась из самой буквальной нищеты; достаточно сказать, что главной революцией «Знания» было вовсе не массовое обращение его участников к социальному реализму, а повышение гонорара в 30-40 раз против прежней грабительской нормы. В сравнении с доходами популярного европейского литератора барыш русского писателя выглядит смехотворным; если б не сугубо русский институт «толстого литературного журнала» (где, кстати, подкармливались по тургеневской протекции и его друзья-французы с новыми романами), тиражи ни за что не прокормили бы отечественного беллетриста. Стартовый тираж сборника новелл Мопассана - пять-семь тысяч, суммарный тираж к 1891 году - полмиллиона экземпляров, и если он не находил своей книги в станционном киоске - устраивал распространителю скандал; в России до «Посредника» массовых тиражей у серьезной литературы вообще не было, в большом провинциальном городе сотня постоянных подписчиков толстых журналов считалась хорошей цифрой, и ограничиться литературными занятиями мог только тот, у кого и без литературы имелся регулярный доход. Кроме Льва Толстого с его десятинами, у нас, почитай, не было состоятельных литераторов, - а певец пролетариата Горький, едва выбившись из нищеты, зажил как магнат, отношение же к босячеству сменил на противоположное.

Такое объяснение, впрочем, было бы недостаточно, слишком прозаично: наш писатель тем и знаменит, что умеет подниматься над личным опытом. Дворянин - он уважает разночинца; патриот и вдобавок офицер - умеет пожалеть неприятеля. Русская литература не любит жалкости, она по преимуществу сострадает сильным. Вообще наша проза - ницшеанка до Ницше, за редчайшими исключениями; слабый герой ей не то чтобы неинтересен, но подозрителен, часто смешон, иногда откровенно противен. Если французский и английский романтизм (не говоря уж об американском, вполне живом и поныне), пышно цвел на всем протяжении XIX столетия - в России он закончился на юношеских поэмах Лермонтова. У нас очень быстро возобладал точный, объективный, а то и грубый реализм, без какой-либо идеализации, без милосердного приукрашивания бытовых ужасов; наша поэзия коснулась таких язв, от которых Гюго, Суинберн и Уитмен отвернулись бы в панике; у англичан жестоким реалистом считался добрый сказочник Диккенс, который на фоне Достоевского, Успенского или Решетникова выглядит чистым Андерсеном. Мопассана называли грязным, циничным и безжалостным, но реальность, с которой он имел дело, была не в пример цивильнее; те, кто называл его циником, а Моэма натуралистом, просто не читали вересаевских «Записок врача» или ранних рассказов Андреева. Русский реализм воспитан такой реальностью, в которой слабые элементарно не выживают. Оба значения слова «бедный» - «безденежный» и «несчастный» - у нас одинаково наделены негативной модальностью; «Бедные люди» Достоевского - на самом деле «Жалкие люди». И не зря великий реалист Достоевский начался не с них, а с рассказов вроде «Скверного анекдота», где приплюснутый мир бедности изображается без малейшей дворянской идеализации, с ненавистью и насмешкой.

Квинтэссенция такого отношения к бедности и бедным явлена у Островского в «Бесприданнице». Великая ценность пьес Островского именно в наглядности: он обнажил, довел до абсурда, вдолбил не только партеру, но и райку все главные постулаты русской литературы, вытащил ее в театр, в балаган, рассказал с пояснениями, «с чудными картинками и большими буквами». «Бесприданница» - именно история о равной отвратительности бедности и богатства, о том, что красавице и умнице в этом мире физически некуда деться. Кнуров и Вожеватов, конечно, не ангелы (хотя зритель физически чувствует смачность, наслаждение, с которым автор выписывает их речевые портреты: «Хорошо тому, Василий Данилович, у кого денег-то много»). Но ими хоть можно любоваться как явлениями законченными, яркими, стилистически цельными: ведь только богатый и может позволить себе стиль. Крылатой стала формула Владимира Хотиненко: «На жизнь хватает, на образ жизни - нет». А богатые - как раз люди с образом жизни, сущий пир для художника. Не то Карандышев: сочувствовать ему, пожалуй, можно, но как-то вчуже, пока он не откроет рта. «Мы, то есть образованные люди, а не бурлаки»… Он и в бунте жалок, да вдобавок пьян: «Я смешной человек… Да разве людей казнят за то, что они смешны?» Не забывайте, сверх того, что именно Карандышев убил Ларису. Лариса-то, положим, усилиями бесчисленных премьерш в диапазоне от Комиссаржевской до Алисовой реабилитирована в глазах зрителя, хотя на самом деле она сама слишком любит богатство, слишком мало сострадает смешным людям и слишком вольно ведет себя с хозяевами жизни; простите меня все, а нечто шлюховатое чувствуется чуть не в каждой ее реплике, особенно в разговоре с Паратовым в третьем действии. «Вы моя повелительница!» - «Вы мой повелитель!» Но русский зритель вместе с автором вовсю ей сочувствует; русская литература сама отчасти похожа на эту бесприданницу - и бедностью, и вольностью, и любовью к эффектным и сильным персонажам. Сам Толстой в набросках предисловия к «Войне и миру» писал, что жизнь бедняков неинтересна, а потому он пишет о графах и князьях. Русская литература готова подчиняться сильному (и подчас, увы, опьяняется им слишком беззаветно, как показал ХХ век); но зависеть от жалкого и сострадать смешному она не будет никогда, как не будет Лариса собственностью Карандышева. Может быть, тут все дело как раз в том, что русская литература - великая, а великое с моралью находится в отношениях сложных. У великого, скажем так, своя мораль. Как ни парадоксально, а единственный человек, жалевший малых сих, был бретер и грубиян Лермонтов - душа у него, как выясняется, была чистая и сентиментальная; это, впрочем, и по стихам видно. Единственный бедняк с чувством собственного достоинства на всю русскую литературу - чиновник Красинский из «Княгини Лиговской». Вдобавок он, в отличие от Печорина, наделен ангельской внешностью. Но и это счастливое исключение продиктовано скорей всего тем, что лично Лермонтов с чиновничеством не общался - не зря подробности биографии и занятий Красинского ему пришлось выдумывать вместе с друзьями, а его идиллический быт и тихая старушка-мать словно сошли со страниц французского романа.

Бедность в «Скупом рыцаре» - причина зверства, несостоявшегося отцеубийства, дуэли с собственным отцом: «Ужасный век, ужасные сердца!». Бедность в «Станционном смотрителе», в котором Гершензон первым обнаружил едкую пародию на сентиментальные нравоучительные повести, - позор, от которого надо скорее избавиться, а кто не избавился, как Самсон Вырин, тот глуп и счастья своего не понимает, потому что его беглая дочь прекрасно себя чувствует с мужем. Бедность Акакия Акакиевича оборачивается зверством, когда оный Акакиевич после смерти начинает сдирать с чиновников шинели; примерно в это же время безумный, бредовый бунт «маленького человека» становится одной из главных тем «Медного всадника» - но и этот жалкий бунт кончается бегством от статуи и «похоронами ради Бога». Бедные люди Достоевского - в лучшем случае Мармеладовы (прямо скажем, не самый обаятельный герой), в худшем же - Раскольниковы. Не зря на первой странице романа о нем сказано: «Он был задавлен бедностью», и теория его происходит оттуда же, она того же корня, в сочетании с мучительной детской жалостью ко всему живому, к нищему, к лошадке… Русская литература очень не любила жалеть, она часто подчеркивала, до чего доводит жалость: сострадал-сострадал, плакал-плакал, да вот и убил. Нет на свете менее сентиментальной словесности, чем наша. А почему? А потому, что в силу своего величия она все чувства переживает с огромной, убийственной силой. И вслед за первой реакцией - ах, какие бедные, ах, как жаль! - неизбежно наступает вторая: да что ж вы, сволочи, всю душу из меня повымотали?! За что это мне вас так жалеть?! Поубивать вас к чертовой матери, чтоб не так жалко было! Интересно, что этот сюжет встречается в русской литературе целых два раза: сначала у самого, казалось бы, сентиментального нашего поэта Некрасова, описавшего убийство из жалости с истинно питерской желчной, сардонической иронией. Речь идет о войне двенадцатого года: «Поймали мы одну семью, отца да мать с тремя щенками. Тотчас ухлопали мусью: не из фузеи - кулаками! Жена давай вопить, стонать, рвет волоса - глядим да тужим! Жаль стало: топорищем хвать - и протянулась рядом с мужем! Глядь: дети! Нет на них лица: ломают руки, воют, скачут, лепечут - не поймешь словца, и в голос, бедненькие, плачут. Слеза прошибла нас, ей-ей! Как быть? Мы долго тосковали, пришибли бедных поскорей, да вместе всех и закопали…» Это рассказ крестьянина-партизана (1846), редко, увы, включаемый в некрасовские сборники, но очень наглядный. Наглядней только Тэффи: в знаменитом рассказе «Проворство рук» толпа чуть не убила заезжего фокусника за то, что ей очень уж жалко его стало. «Ведь подлец народ пошел! Он с тебя деньги сдерет, он у тебя и душу выворотит. Я тоже деньги платил некрадены. Ну, мы ж те покажем. Жжива!»

А точней всех, как всегда, оказался Толстой. Он лучше других понимал ту страшную для многих суть христианства, которая сформулирована в Евангелии от Матфея: «Тому, у кого есть, дастся еще, и будет у него избыток, а у кого нет, у того и то, что есть, отнимется». Правда, трактуется эта притча у Толстого в не совсем евангельском духе (и, надо сказать, соблазн истолковать ее так действительно велик): Христос рассказывает историю о трех слугах, получивших от господина некую сумму. Один вложил сумму выгодно, второй не совсем выгодно (но хоть как-то), а третий закопал, ибо боялся риска. Господин поощрил первых двух и наказал третьего, потому что надо бесстрашно рисковать и вообще что-нибудь делать, а кто боится и ничего не делает, у того отнимется. У Толстого вся эта история приобретает несколько иррациональный характер, и не зря приговор Соне произносит именно Наташа, которая «не удостаивает быть умной» и не может рационально объяснить свое отношение к пустоцвету-Соне. Но если верить Наташе, дело обстоит так: «Знаешь, вот ты много читала Евангелие: там есть одно место прямо о Соне. „Имущему дается, а у неимущего отнимется“, помнишь? Она - неимущий! Она пустоцвет». Княжна Марья, понятное дело, возражает насчет такой трактовки, но применительно к Соне соглашается. Так вот, главный вопрос заключается именно в этом: почему Соня пустоцвет и почему у нее отнимется? Ведь она именно бедная, в обоих смыслах. Ответ дан у того же Толстого: во-первых, Соня, как все бедные, хитрая эгоистка. Она часто ведет себя жертвенно и самоотверженно, но всегда отмечает это про себя: «во всех действиях самопожертвования она с радостью сознавала, что она, жертвуя собой, этим самым возвышает себе цену в глазах себя и других». А это в русской литературе не прощается. А второе - Толстой не зря подчеркивает ее сильные, мускулистые шею и руки при несколько желтоватом, нездоровом цвете лица. Вот это и есть то, чего русская литература не прощает бедным: жестковыйность и мускулистые руки. Все это натренировано бедностью и унижением, все это только и ждет, чтобы наброситься, оттяпать руку дающего, наказать за милосердие. Добрые бедные бывают только в сказках. А на самом деле они злые, жестокие. Как разночинцы.

Пожалуй, только в советской литературе аристократизм, богатство, даже элементарная состоятельность стали признаками героев отрицательных, подозрительных и несимпатичных. Возникли надменные молодые аристократы, баре, сынки и дочки зарвавшихся совслужащих, и вместо того, чтобы любоваться их легкостью, милосердием, мягкостью, незацикленностью на земных благах, духовным аристократизмом и проч., советская литература принялась глядеть на них с задавленной нищенской завистью, с реваншистской злобой. Вот почему репрессии не вызывали массового протеста: это был не национальный, как хотелось бы некоторым, а социальный реванш. Низвергали ведь тех, кто жил слишком хорошо. Заелись. От масс оторвались. И эту черту родного народа, а точней, того страшного мутировавшего сообщества, которое было когда-то народом, очень хорошо запомнили тогдашние дети советской элиты, будущий цвет отечественной культуры и общественной мысли. Они увидели радость при своем низвержении. Увидели, как радостно и готовно травят их одноклассники, называя троцкистами: те самые одноклассники, которые вчера пили у них чай с дефицитными конфетами и брали почитать редкие книги.

Ненависть к богатым только за то, что они богатые, вообще признак дурного вкуса (как и уважение к ним за то же самое). Русская литература никогда не считала имущественную бедность основополагающей чертой персонажа, всегда рассматривала ее как побочную; ведь из нее всегда можно выбиться! (Так она думала, и не без оснований: в России XIX века социальные лифты заработали вовсю, работали бы и лучше, если б не тупоумное трусливое охранительство, развившееся при Александре III). А если кто и не выбивается, так ведь «бедным» в нравственном смысле быть вовсе не обязательно! Русская литература отлично понимала разницу между «бедным» и «нищим духом». Ведь нищий - это тот, кому нечего терять. Это в некотором смысле полубог: «Только размер потери и делает смертного равным Богу», заметил Бродский вполне в христианской традиции. Но «бедный духом» - это совсем другое дело. Бедный - это тот, у кого что-то есть, что-то последнее: шинелка, Варвара Алексеевна, и он жалко цепляется за это свое последнее, и оно, конечно, отнимется. А нищий тот, у кого ничего нет: свободный бродяга, чья свобода не переходит в гордыню. Нищий - это отец Сергий, у которого хватает смирения принять милостыню проезжего француза. Нищий - одинокий странник, который никому ничего не должен. Достичь такого душевного состояния и значит унаследовать Царство небесное. И к нищим русская литература традиционно благоволила - взять того же отца Сергия. Нищие, странники, калики перехожие, народные певцы, бродяги, даже и горьковские босяки - это совсем не «бедные». Бедный - это жалкий чиновник, ничтожный переписчик, скромнейший Макар Девушкин; бедный - тот, кто изо всех сил вцепился в свою бедность и ни к какому другому статусу не способен, потому что перемена участи для него страшна, как любая перемена вообще, вплоть до погодной. Он может быть только бедняком, и все содержание его жизни составляет шинель либо недоступная девушка напротив. При виде его можно умилиться, но несколько брезгливо. И потом… у него все-таки слишком жесткая выя и мускулистые руки, которые он натренировал, бесперечь вцепляясь в шинель.

Русская литература не любит бедности. Она любит либо бесконечное богатство, которое иногда все-таки делает человека сверхчеловеком, - либо столь же сверхчеловеческую нищету, последнюю степень свободы. Только утратив все, за что цепляешься, ты взлетишь.

А просто человека русская литература не любит. «Здесь, на горошине земли, будь или ангел, или демон, - а человек… иль не затем он, чтобы забыть его могли?»

Бедный Раскольников. Если б он бросил свою каморку и пошел странствовать - он бы просто не заметил старухи и сразу снял бы для себя вопрос, тварь ли он дрожащая или право имеет. В России право имеет только тот, у кого ничего нет - или тот, кому ничего не нужно.

Борис Кагарлицкий

Периферийная империя

Всегда на пороге

Вылететь из аэропорта Курумоч было совершенно невозможно. Туман парализовал воздушное движение. Впрочем, здесь это обычное дело - какой-то очень умный человек догадался устроить взлетно-посадочную полосу в ложбине, которая заволакивается туманом регулярно.

Ждать погоды не было никакой возможности. На вопрос о том, долго ли продлится нелетная погода, местные философски отвечали: может, и скоро распогодится… а может, вообще… Это загадочное «вообще» наводило на грустные мысли. Но в Москву надо было все же возвращаться.

Сдав билет, я поймал такси и направился на железнодорожный вокзал Самары. Как только машина въехала на улицы города, она чуть не провалилась в яму. Это было хуже, чем на сельской дороге.

«У нас в Самаре самые плохие дороги в России!» - провозгласил таксист, почему-то с гордостью.

«Ну, с этим многие города могут поспорить», - возразил я.

Таксист обиделся. «Нет. Хуже, чем в Самаре, не бывает. Таких ям и выбоин, как у нас нигде нет! Ни у кого!»

Таксист был, разумеется, не прав. Но как это по-русски - гордиться самыми большими ямами…

У нас вообще порой непонятно, когда мы гордимся, а когда жалуемся. Первое легко превращается во второе, и обратно. В этом смысле философы, публицисты и общественные деятели недалеко ушли от самарского таксиста. Мы то и дело слышим, какая у нас несчастная страна. Самая ужасная, дикая, бедная, отсталая. Но тут же - порой из тех же уст - звучит другая тема: самая крутая, самая могучая, выдающаяся, передовая, страна будущего, страна размаха и возможностей… Общее в обоих рассуждениях будет только одно - «самая, самая».

Самооценка русского идеолога временами выглядит совершенно шизофренически. То, что в одном повествовании предстает как торжество высокого духа, для другого рассказчика выглядит примером убожества. Тезис о «внутренней свободе» дополняется повестью о «прирожденном рабстве». Завистливое восхищение «Европой» и «Западом» плавно переходит в самоуверенные и наглые заявления о собственном превосходстве, обезьянье заимствование сменяется самолюбованием и агрессивными криками о том, что нам никто не нужен, мы сами себе образец и вообще у нас особый «русский путь».

Мы то ползаем в прахе, то «встаем с колен», но почему-то все время ощущаем себя в промежуточном, полусогнутом положении.

Так все же, мы богатые или бедные? Передовые или отсталые? Мировая империя или захудалая провинция? Нет, можно, конечно, примирить противоположности мещанским резонерством - мол, с одной стороны, с другой стороны. Или ссылкой на диалектику. В одно и то же время и так, и вроде бы этак. Правильные будут рассуждения. Только эмоционально неудовлетворительные. Ибо вся суть в нажиме на слово «самая». Соединение крайностей. Перепады оценок. Воплощенное противоречие.

Однако давайте попробуем выглянуть за пределы русского мифа, вернее, двух русских мифов, которые уже два столетия умудряются сосуществовать, нередко в одних и тех же головах. У России есть определенное место в мировой экономической системе и, соответственно, в мировой истории. Это место определяет и драматизм истории, и противоречивость сознания.

Русский идеолог и общественный деятель привык сравнивать «Отечество» с «Западом». Результат этих сравнений может быть позитивным или не очень, но объект сравнения остается неизменным. Значит, по умолчанию, Россия воспринимается как часть Европы. Причем даже теми, кто на идеологическом уровне это с пеной у рта отрицает. Книга Николая Данилевского «Россия и Европа», ставшая своего рода классикой российского антиевропеизма, представляет собой просто классический образец европоцентристского мышления, при котором весь остальной мир не удостаивается даже серьезного упоминания, не говоря уже о размышлении. Европа обижает Россию тем, что не принимает ее полностью - такой, как она есть - в свой состав. Европейское сознание по отношению к «этим русским» так же двусмысленно, как и наше по отношению к «ним». Какая же без нас европейская история? Как можно представить европейскую литературу без Толстого, Чехова и Достоевского? Однако все же русские какие-то другие. Поляков снисходительно и неискренне признают «своими». Румынов и жителей Балкан стараются не замечать. Относительно турок спорят. Русских объявляют «загадочными», «особыми» и на этом успокаиваются.

Между тем, если объектом сравнения для России выступает не Западная Европа и, с некоторых пор, Северная Америка, а весь остальной мир, легко обнаруживается, что отечественная история, политика и экономика смотрятся не так уж плохо. Даже ужасы сталинского тоталитаризма оказываются далеко не столь чудовищными, если сравнить их с повседневным кошмаром, в котором вот уже триста лет живет большая часть остального человечества. Русских крепостных крестьян били батогами, но не возили штабелями в трюмах кораблей, как африканских негров во времена рабства. Голодомор, который регулярно повторялся в Британской Индии, заставляет померкнуть все рассказы о бедствиях советской коллективизации. Русский бунт кажется западноевропейским карнавалом по сравнению с кровавыми восстаниями, регулярно потрясавшими Китай. Да и наш авторитаризм отнюдь не является чем-то уникальным и специфическим. Запад тоже исторически не чужд авторитаризма. Демократия в современном смысле слова имеет не слишком длинную историю.

На этом фоне легко заметить, что принадлежит Россия все же к западному, к европейскому миру. В чем же тогда проблема? Или она нам только снится?

Нет, конечно. Различие существует, и оно носит структурный характер. Социологи, историки и экономисты, сформировавшие в середине 1960-х годов школу «миросистемного анализа», разделили всю капиталистическую экономику на «центр» и «периферию». Капитализм это не просто частное предпринимательство, свободный рынок и наемный труд, используя который делают себе состояние энергичные представители буржуазии. Это еще и глобальная система разделения труда и перераспределения ресурсов. Догадался об этом уже Адам Смит, но, как и положено стороннику либерального прогресса, он сделал из этого факта лишь оптимистические выводы. Любопытно, что оптимизм Смита отчасти разделял и молодой Карл Маркс - во времена, когда сочинял вместе с Фридрихом Энгельсом свой бессмертный «Манифест Коммунистической партии». Буржуазное общество рано или поздно будет сметено революцией, но прежде чем это случится, буржуазный прогресс замечательным образом преобразит мир, положив конец отсталости и варварству. У русских народников, впрочем, появились некоторые сомнения относительно буржуазного прогресса. И, к изумлению своих российских учеников, Маркс согласился именно с народниками. Развитие капитализма оказалось куда более сложным процессом, чем представлялось на первых порах.

Мировое разделение труда означает, что одни страны субсидируют другие. Отсталые общества являются таковыми не потому, что развиваются медленно, а потому что их развитие подчинено глобальным задачам, от решения которых в первую очередь выигрывают другие. И чем больше успехов на этом поприще, тем больше «отсталость». Страны «периферии» выступают в мировой гонке не в роли бегунов, двигающихся по самостоятельной дорожке, а в роли коня, несущего всадника. От скорости бега эта роль не меняется.

Свободный труд в Англии и Голландии субсидировался за счет несвободного труда негров в Америке или крепостных в Восточной Европе. Развитие промышленности Запада стимулировалось поставками сырья из колониальных и полуколониальных стран. А главное, накопление капитала в основных центрах обеспечивается перетоком финансовых ресурсов из стран периферии. Чем больше денег там зарабатывают, тем больше средств, в конечном счете, будет переброшено на лондонскую биржу или на Уолл-стрит. Центров накопления не может быть слишком много, иначе накопление будет неэффективным. Без централизации капитала не будет и концентрации капитала. Эту простую логику прекрасно понимали все русские предприниматели, начиная с открывавших свои конторы в Амстердаме Строгановых, заканчивая современными менеджерами «Газпрома» и «Норильского никеля».

Но если уж мы вернулись к разговору о России, то в чем состоит ее загадочная специфика? Каково ее место в этой системе? Нетрудно заметить, что оно оказывается промежуточным. Россия типичная страна «полу-периферии». С одной стороны, явные признаки периферийной экономики. Пресловутая отсталость, которая воспроизводится снова и снова, несмотря на все усилия власти и общества, отчаянно стремящихся со времен Ивана Грозного ускорить развитие (мы за ценой не постоим, но за что именно мы платим?). С другой стороны, это великая империя, одна из основных европейских держав, на которых держится мировая политическая система. Государство, не только обладающее огромными военными возможностями, но и постоянно выступающее передовым отрядом Европы по отношению к Азии. В глубинах азиатского континента, там, куда не мог добраться великий Британский флот, европейский порядок (и, увы, диктуемые им колониальные правила) устанавливал русский пехотинец - в Средней Азии, в Китае, в Персии. Для насаждения капитализма в Азии удалые эскадроны казаков сыграли ничуть не меньшую роль, чем красные мундиры солдат королевы Виктории.

Итак, периферия. Но одновременно империя. Периферийная империя.

Население периферийных стран не столько бедное, сколько бесправное. Материальные проблемы являются не в последнюю очередь следствием подобного бесправия. Логика развития навязывается мировым рынком, значит, «местные» должны приспособиться. Нельзя их спрашивать. Что они понимают в глобальном разделении труда?

Экономика развивается как колониальная. Отношение власти к населению такое же, как в колониальных странах. Власть единственный европеец в России. Массы - дикие и отсталые по определению, ибо другими им и быть нельзя. Так положено. Так правильно.

Британский журнал в конце Крымской войны недоумевает: какие могут быть у нас претензии к политической системе русского царизма - разве не такую же точно систему мы сами построили в Индии?

Но наши «колонизаторы» не иноземцы, не захватчики. Они свои. Родные. Любимые. Защитники наши. Борцы за национальную независимость и мощь нашей державы. Колониальная власть в России - это ее собственное государство. Роль плантационных негров играют собственные мужики.

Зависимость от мировых рынков, которая, несмотря на огромные размеры и «бессчетные» ресурсы, постоянно - начиная со времен Ивана Грозного - вовлекает наше Отечество в «чужие» войны и споры, обрекает на потрясения, спровоцированные «чужими» кризисами и толкает на вмешательство в непонятные и загадочные для русского человека конфликты. Гренадеры Петра Великого то высаживаются в пригородах Копенгагена, то в сопровождении британского флота плывут обратно, Елизавета Петровна шлет свои армии захватывать Берлин, чудо-богатыри Суворова зачем-то переходят через Альпы, армии Александра I дерутся с французами у Аустерлица. Смысл этих предприятий темен и недоступен даже Данилевскому, сетующему, что русские постоянно воевали за «европейские интересы».

Великие перспективы открывались за счет участия в европейской истории, в политической системе великих держав. А мужик, куда ему деваться? Он брал ружье и шел по разбитым дорогам на Запад, по безлюдным степям на Восток. Только один раз по-настоящему в масштабах всей страны взбунтовался. Проникся идеями. Обозлился. Устал. В 1917 году система рухнула. Новая, построенная на ее месте, оказалась не демократичнее и не гуманнее. Но все же, на первых порах, была другой.

Советская интерлюдия, выключив страну из системы мирового капиталистического накопления, позволила на некоторое время изменить логику развития. Именно благодаря этому был обеспечен уникальный в мировой истории рывок, беспрецедентная индустриализация и модернизация в бескрайней стране. Советская скромность была далека от западного потребительского изобилия, но все же оказывалась несравненно лучше отчаянной бедности стран третьего мира. Однако уже к концу советского периода мы возвратились в глобальную систему, взяв в международном разделении труда роль надежного поставщика сырья и топлива.

Мы снова стали частью периферии. И как бы ни утешали мы себя красивыми словами про государственное могущество и великое будущее, это не изменит экономической реальности современного мира. Вернее, могущество и величие вполне возможны. Но они не являются лекарством ни против бедности, ни против бесправия.

Сегодня Россия в очередной раз поднимается с колен, гордится своими успехами и самоуверенно заявляет, что мировой экономический кризис не имеет к нам никакого отношения. Лет десять назад либеральная публика сетовала, что отечественный капитализм - недоразвитый, деформированный совковым влиянием, не такой, как на Западе. Сегодня, не переставая вздыхать по поводу недостатка европейского лоска у местного начальства, либеральная публика тихо надеется, что слова об «особом положении» Отечества в мире окажутся правдой, и нас минует мировой кризис.

Не надейтесь.

Цены на нефть подчиняются хорошо известным закономерностям мирового рынка. В период экспансии сырье и топливо дорожают быстрее, нежели промышленные изделия. Когда на смену росту приходит спад, цены валятся. Сырье и топливо начинают дешеветь быстрее, чем все остальные товары.

Данный сюжет российская экономика повторяла неоднократно, начиная с XVII века, заканчивая временами Великой депрессии, которая, обрушив сталинский план индустриального рывка, подтолкнула кремлевских лидеров начать коллективизацию.

На протяжении веков менялось лишь сырье, которым мы торговали. Сперва Россия снабжала Англию и Голландию материалами для кораблестроения. Наши канаты и мачты стояли на кораблях Фрэнсиса Дрейка, сокрушивших «Непобедимую Армаду» (батальные сцены в фильме «Золотой Век» должны бы вызывать у нас приступ патриотической гордости). С XIX века главным вывозным товаром стало зерно. Теперь газ и нефть.

В период мирового подъема перераспределение финансовых потоков идет в пользу поставщиков сырья. Неудивительно, что в такие периоды правители Отечества проникаются самоуверенностью, а интеллектуалы буквально лопаются от патриотизма. Военная мощь государства нарастает пропорционально притоку средств. Народным массам перепадает куда меньше, но они могут радоваться за родную державу.

Социальные проблемы не решаются и не могут решаться, поскольку для успешного участия в мировой экономике это не требуется. А положение все равно объективно исправляется. Зачем принимать какие-то специальные меры, если все само собой идет к лучшему? Страна стоит на пороге процветания. Именно на пороге, потому что процветает меньшинство, но большинство начинает верить, что и ему очень скоро что-то достанется.

Увы, после наступления мирового кризиса все меняется. Ножницы цен разворачиваются в противоположном направлении. Накопленные средства сгорают. Укрепившаяся национальная валюта теряет «былую славу». Приобретенные выгоды утрачиваются, ресурсы утекают из страны. Если же к этому добавляется и военно-политический кризис, то появляется и соблазн применить боевую мощь, не зря ведь накопленную в годы «тучных коров». Только при стремительно слабеющей экономике теряют силу и военные мускулы государства. Так было и в Крымскую войну, и в Русско-японскую, и в Первую мировую. Хочется хотя бы надеяться, что данный список не будет продолжен.

Самодовольство интеллектуалов и политиков сменяется растерянностью, трусостью и самобичеванием. Из маниакальной фазы идеологи переходят в депрессивную.

Если смотреть на происходящее с обычным для нас фатализмом, то можно увидеть лишь печальное чередование фаз, регулярное крушение надежд и колебания от необоснованного оптимизма к пессимизму и отчаянию. Но почему мы должны смотреть на кризис непременно глазами обреченных? Почему не увидеть в нем долгожданной возможности вырваться из порочного круга?

Может быть, попробуем?

* ОБРАЗЫ *

Аркадий Ипполитов

Пять историй с прологом

Соблазн нищенства

- Пирожки со страусом закончились, остались только с индейкой.

Как крючок в рыбьи жабры, эта фраза вонзилась в меня и вытащила на поверхность из мутной глубины сна, надолго засев в мозгу, так что все время, без видимой причины, она вновь и вновь возникает в сознании, чем-то напоминая острый посторонний металлический предмет, засевший в моем нутре, мешающий и раздражающий. Эта фраза - единственное, что четко отпечаталось в памяти из сна, неясного, как и большинство наших снов, не оставившего воспоминания, но лишь ощущение. Какая-то мятая неразбериха образов: истощенные и бледные люди, похожие на филоновских пролетариев, лабиринт коридоров с обсыпавшейся штукатуркой, облупленные стены, выкрашенные краской столь тошновторного цвета, сколь тошнотворен бывает запах больничной пищи, вызывающий омерзение и мучительную тоску при мысли даже не о том, что кто-то может нечто подобное есть, но предлагать в качестве еды другим людям. Переплетено все это было с какой-то запутанной интригой русской тюрьмы, которой я никогда в жизни не видел, с несчастными, умирающими от туберкулеза и СПИДа, с повествованием о злоупотреблениях, и раздачей еды в столовой, где и прозвучала эта фраза, судя по всему - издевательская. Ее идиотизм усиливал ощущение грязной и опасной приставучей липкости, наполнявшей сон, какого-то отчаяния, потери всего, страшного и притягательного, как притягательна клейкая лента для мух. Влипнуть по самые уши и только медленно и лениво шевелить лапками - это ли не счастье, это ли не блаженство?

Наученный Фрейдом, я соображал, что пирожки со страусом пришли из упорного чтения «Сатирикона» Петрония, которому я предавался последнее время, из сцены со старухой Энотеей, описания нищеты ее жилища и фразы Энколпия:

- Пожалуйста, не кричи, - говорю я ей, - я тебе за гуся страуса дам.

Перемешавшись с рассказом моей матери, наслушавшейся передач «Эха Москвы» о состоянии современных русских тюрем, это все и произвело пирожки со страусом, глупейшим образом воткнувшиеся в меня. Фрейд заодно и объяснил мне, что все наши сны - это реализация тайных желаний.

Давным- давно, когда мне было лет двадцать, я после какой-то дурацкой пьянки шел по Большому проспекту Петроградской стороны. Была зима, ночь, адский, космический холод, какой бывает в этом городе, когда влага замерзает в воздухе, развитой социализм и полная пустота. Я, пьяненький, был в состоянии юношеской полувменяемости, страшно жалел себя, так как жизнь моя не удалась, шатался и плакал. Все было глупо и невнятно, но запомнилось потому, что ко мне подошли два бомжа и начали что-то говорить о милиции, о холоде, и о чем-то еще. Оба они были маленькие, мышиные, мне казались старичками, и в конце концов один из них отвел меня по длинной лестнице петроградского доходного дома на чердак, в какой-то угол, около теплоцентрали, где было свалено лоскутное тряпье, стояла банка с окурками, явно не в качестве пепельницы, а как запас курева, и даже свечной огарок. Там он меня уложил и оставил, пробормотав, что ему за чем-то нужно сбегать. Он ускользнул, незаметный, серый, было тепло, тихо, даже уютно: гудела вода в трубе отопления, темнота, вокруг же холод, пустота, большой город. Во всем было непонятное, странное чувство опасности, подчеркнутое мерным гудением воды в трубах. Оставшись один, я быстро успокоился, пришел в себя, выбрался на улицу, дошел до дома, скользнул в постель и утром вернулся к реальной жизни.

Это приключение поразило меня. До сих пор я не могу понять, что было нужно этим людям и было ли им нужно что-нибудь. Угрожало ли мне чем-то пребывание на чердаке, или это была самая настоящая miserecordia, то есть милосердие, как оно звучит по-итальянски, что в этом языке тесно связано с miseria, нищетой, - я до сих пор не могу понять. В русском подобной связи нет, милосердие отделено от нищенства, как отделен дающий от берущего. Встреча задала мне загадку, до сих пор заставляющую меня, когда я смотрю на темные громады доходных домов с желтыми окнами, подозревать существование на чердаках и в подвалах огромного параллельного реальному мира, где около гигантских, теплых, мерно булькающих труб навалены лохмотья, запас окурков, теплота, и кишат какие-то существа с бесцветными лицами и темным лепетаньем. Подозревать и мечтать об этом параллельном мире. Нечеткие контуры его населения скользят над моей головой, я о нем ничего не знаю, но жизнь эта, теплая, мрачная, исполнена влекущей тайны, обещая то, чего я напрочь лишен, хотя и не могу в точности определить, что именно. Гадливую нежность? Свободу безразличия? Покой грязи?

Много лет спустя, сидя дома и работая, я услышал во дворе крики столь громкие, что не выдержал и подошел к окну. Двор мой, находящийся в самом начале Невского проспекта, давно уже был приведен в порядок программой «Петербургские дворы» или что-то в этом роде, поэтому походит на слабую копию скандинавского, или, скорее, прибалтийского благополучия, всегда для русской души символизировавшего цивилизацию, с клумбами, решеточками и фонариками, все выкрашено и замощено. Впрочем, одну из клумб раздавили припарковываемые во дворе лексусы, роящиеся в основном вокруг открываемых на первых этажах странных предприятий, то парикмахерской «Красная перчатка», то центра пирсинга, то модного дома Giulia Kompotova, то мехового салона. С владельцами одного из лексусов и завязалась драка бомжа, копавшегося в мусорных бачках за кованой решеткой. «Драка», конечно, сильно сказано - бомжа просто толкали, или, точнее - отталкивали, он тут же падал, но снова вскакивал, страшно хрипло кричал и напрыгивал на спокойных парней в приличных костюмах, особой жестокости не проявлявших. Смысл был непонятен: то ли он выступал против лексусов, то ли лексус задел; кто прав, кто виноват, было неясно, но звук его старческого надтреснутого голоса, полного жалкой ненависти и жалкого отчаяния, царапал до крови. Я стоял и смотрел, и несчастная старческая фигурка напомнила мне моего деда, умершего, когда мне было пять. Он был контуженным на войне инвалидом, плохо соображавшим сталинистом, вечно на всех оравшим, что предали революцию, но со мной ладил, так что нас даже оставляли вдвоем. Он ничего не делал, но сохранил пристрастие к переплетам, все время подклеивая своих Марксов и Энгельсов, изводя на это огромное количество клея и тряпья. Мне было года три-четыре, я ничего не помню, кроме сладострастия грязи, когда я ползал вокруг него, мажась в липком клее, к которому так здорово прилипали бумажки и тряпочки. Как мне потом говорили, я и какал прямо в штаны, так как на горшок дед не обращал никакого внимания. Срал в штаны, видимо, от общего ощущения счастья. Потом с работы приходила бабушка и отмывала меня, а потом дед умер и его похоронили. Моего деда били, а я стоял и смотрел, пока все не кончилось, и опять сел за свой компьютер.

Двор, хотя и приведен в порядок городской программой, видно, еще хранит связь с таинственным миром, где я как-то случайно побывал в свои двадцать лет. Во всяком случае, когда мне пришлось несколько дней подряд очень рано выходить из дома, что мне несвойственно, около семи утра, я тут же приметил, что вместе со мной выходит из моего двора молодой человек, юноша лет пятнадцати-семнадцати от роду. По его виду я сразу угадал, что он ночевал где-то здесь, то ли на чердаке, то ли в подвале и только что проснулся. Он был светловолос и светлокож, и покрыт каким-то густым слоем сальной грязи, как столик привокзальной столовки советского времени, такой въевшейся, неизбывной, составившей часть его естества, так что свежая грязь, подтеками размазанная по его лицу, была нанесена уже не на поверхность кожи, а на поверхность этого налета. Лицо его не было лишено некоторой приятности, но поразительным было выражение безразличной готовности ко всему, тупое, сонное и беззащитное. На нем был ярко-красный свитер и в прошлом светлые брюки; наряд поражал странностью изначальной приличности, прямо-таки отдаленно намекающей на оксфордское студенчество, совершенно не подходившей не то что бы к его всклокоченной, стоящей торчком шевелюре и полной его немытости, но именно к выражению его лица, с отпечатанной на нем несовместимостью с окружающим миром Невского проспекта, почти болезненному, почти олигофреническому. Открытый, беззащитный и отстраненный, он, казалось, был готов на все: попросить, украсть, быть обласканным, прогнанным, избитым. Залитая ярким солнечным утренним светом фигура этого Оливера Твиста в грязном красном свитере на фоне распускающейся зелени Александровского сада, Зимнего дворца, выглядывающего из-за желтизны Главного штаба, и пустоты утреннего Невского, врезалась в меня навечно. Три дня подряд я выходил рано, и три дня подряд я встречал его, все с теми же грязными подтеками на щеке и коркой заскорузлых ссадин. Он был в возрасте моего сына, и так для меня и осталось тайной, куда он направлялся, что делал в моем дворе, откуда взялся и где он сейчас.

В Риме трудно быть несчастным. Во всяком случае, мне, так как я там бываю довольно редко. Тем не менее, когда я оказался в Риме в начале июня 2000 года, во мне сидела страшная тоска, от которой ничто не помогало отделаться. От сосущей внутри болезненности, от размышлений о старости, одиночестве и сплошной череде неудач не помогали избавиться ни росписи Маттиа Прети в Сант Андреа делла Валле, ни купол Сан Джованни деи Фьорентини в конце виа Джулиа, ни обнаженные груди соколов на фасаде палаццо деи Фальконьери, ни сад виллы Медичи, куда я был допущен в первый раз, ни цветущие маргаритки на полянах вокруг Кастелло Сант Анжело. Я бродил по лучшему городу в мире неприкаянный, ненужный никому, себе в первую очередь, и, понимая всю свою глупость, совершенно был неспособен справиться с чувством отчаянного несчастья, набухшего внутри, как отвратительный нарыв, который все время хочется трогать. Около Кастелло Сант Анжело, на набережной, я увидел нищенку, склонившуюся над кучей своего барахла. Она была высокой, с длинными черными волосами, с правильными чертами лица и, кажется, моего возраста, хотя, быть может, и моложе. Выражение лица ее было совершенно спокойное и отрешенное, она все время что-то бормотала, погруженная в диалог с собой, и особенно бросался в глаза цвет ее кожи, какой-то неестественный, буро-красный, но не от римского загара, а от внутренней болезни, наливавшейся внутри нее и как будто отравлявшей все вокруг нее тяжелым, несносным страданием. Смотря на нее, вдруг, неожиданно для себя самого, я с непреодолимой ясностью осознал то, что должен был понимать всегда: свое родство с этой несчастной, занятой только собой и ни на кого и ни на что не обращающей внимания. Не то чтобы я увидел себя со стороны, как в зеркале, нет, я не увидел, а ощутил себя таким же буро-красным, налитым гноем, отравленным болезнью, тяжелым, с гнусно гнилой плотью и кровью. Ощущение было поразительно, как озарение. Никогда и ни с кем я не испытывал такой физической, тактильной схожести, привыкнув всегда отделять себя от другого. Я прошел мимо, с дурацким букетиком маргариток в руках, зачем-то нарванных вокруг Кастелло Сант Анжело.

Совсем недавно, в воскресную ночь, меня скрутила сильная внутренняя боль, с которой я не мог справиться до такой степени, что, не соображая, что делаю, вызвал простую «Скорую помощь». Взяв всего триста рублей, молодой врач осмотрел меня и, успокоительно сообщив, что ничего определенного он сказать не может, то ли холецистит, то ли еще что, стал уговаривать меня ехать в больницу прямо сейчас, делать узи по крайней мере, а так он ни за что поручиться не может. Мне было очень больно, так что меня удалось убедить влезть в «Скорую», отвезшую меня на Литейный, в дежурную Мариинскую больницу. Где я и был оставлен в старом просторном вестибюле с метлахской плиткой, построенным когда-то сердобольной благотворительностью для неимущих соотечественников. Все было чисто, где-то в стороне нянечка терла плитку шваброй, народу было немного, но в желтом свете больничных ламп висел непереносимый смрад, курсирующий по всему вестибюлю особыми потоками. Кроме нянечки, в углу шушукались две бывалые девахи, стояла коляска со старухой, беспомощной и явно ничего не соображающей, закутанной в халат и в тапочках, в сопровождении несчастного родственника, столь же жалко выглядящего, как и она, сидел за особым столом охранник, здоровый парень в костюме, и за конторкой - медсестра, что-то быстро записавшая и вскоре бесследно пропавшая. Тишина, вонь, желтый свет и непонятность ожидания изматывали, читать я не мог и принялся ходить, вскоре обнаружив, что смрад исходит от бесформенной кучи, лежащей прямо на полу, около батареи. Куча оказалась безмолвным существом непонятного пола, возраста и вида, не издававшим ни звука, но лежавшим с открытыми глазами. Отойдя от него подальше, я опять принялся ждать, все более и более раздражаясь на все, и на себя в первую очередь. Все сидели и лежали без лишних движений, сестра не появлялась, старуха стонала, девахи тихо и матерно переговаривались, но тишина была нарушена тем, что из-за клеенчатой занавески, отделяющей какое-то помещение от коридора и общего зала, вдруг появился ковыляющий и шатающийся, и, судя по всему, совершенно пьяный бомж с разбитым в кровь лицом. Он издавал нечто нечленораздельное, канючащее, и все лез к охраннику, вымогая у него что-то, кажется - курево. Охранник принялся заталкивать его обратно за занавеску, но бомж рвался назад, и все урчал, так что охранник двинул его, сильно толкнув, и тот растянулся на полу, уткнувшись окровавленной мордой прямо в метлахскую плитку, настеленную в начале прошлого века щедрыми благотворителями, и было ясно, что он специально добивался этого, специально провоцировал здорового, непохожего на него детину, потому что ему было необходимо поставить точку, быть совсем избитым и успокоиться. Я не выдержал, встал и ушел, и боль меня отпустила, я шел пешком по пустому Невскому, на нем не было даже мальчишек-попрошаек, ночью густо вьющихся у канала Грибоедова, и я вернулся домой, в свою бедную белесую жизнь, ко всем и ко всему безразличную. Наутро позвонил знакомым и сходил к какой-то любезной врачихе, быстро сделавшей все анализы и прописавшей нужные, тут же помогшие таблетки.

Дмитрий Данилов

Угольная депрессия

Горький дым шахтерского Прокопьевска

Мы с Женей идем по району Красная Горка к его дому. Евгений Некрасов - музыкант и пользователь «Живого журнала». В информации о пользователе в графе «местоположение» у него стоит ссылка «Прокопьевск». Если кликнуть по этой ссылке, открывается список прокопьевских ЖЖ-юзеров, состоящий из одного Евгения. Других пользователей «Живого журнала» в Прокопьевске нет.

Район Красная Горка представляет собой массив двухэтажных, когда-то желтых, а ныне неопределенного цвета домов, построенных в 40-х или 50-х годах прошлого века. Во дворах (пустых территориях между домами) длинными рядами стоят деревянные сараи. Сараи поделены на небольшие отсеки, каждый отсек принадлежит отдельной семье. В сараях хранится уголь. Потому что в Прокопьевске очень распространено печное отопление. Есть и центральное, но во многих домах только печное.

Из труб идет дым. И сильно пахнет углем. Вернее, продуктами его горения.

Это Сибирь, Кузбасс, Кемеровская область. Угледобывающий регион, шахтерский город. Двести с лишним тысяч жителей. Смысл существования города Прокопьевска практически полностью заключается в угле. В его добыче. Прокопьевск, как и многие другие шахтерские города, например Донецк, возник как конгломерат шахтных поселков. Открывались шахты, люди приезжали работать, селились вокруг шахт в избушках и бараках, эти полустихийные поселки разрастались и постепенно срослись в огромный город. Вернее, не город, а территорию сплошного хаотичного заселения.

Идем по Красной Горке. Мороз, снег, лед. Народу - никого.

Проходим мимо приземистого нежилого здания, обшитого ярко-желтым современным строительным материалом (кажется, это называется «сайдинг»). Дверь без вывески. Окон нет. Женя говорит, что это здание стоит здесь уже лет десять, и никто из жителей до сих пор не знает, что в нем. Как-то все дружно понимают, что лучше этим не интересоваться.

Проходим мимо приземистого нежилого одноэтажного здания, старого, убогого, вросшего в землю. Это овощехранилище, поясняет Женя.

Проходим мимо длинного белого (когда-то) двухэтажного здания. Деревянная дверь, вывеска «Общежитие». В некоторых окнах горит свет, хотя на улице светло. Одно окно занавешено красно-белым шерстяным одеялом. Из другого окна доносится поп-музыка.

Люди приезжают из отдаленных деревень работать на шахту «Красногорская». Им дают комнаты в этом общежитии. И они живут там, в комнатах этого общежития. Включают свет, занавешивают окна одеялами, слушают поп-музыку.

Среди двухэтажных облезлых домов и угольных сараев возвышается гигантское помпезное здание Дома культуры. Вероятно, это Дом культуры шахты «Красногорская». Величественный портик с колоннами. Обрывки афиш. Стены здания выглядят так, словно по ним вело ураганный огонь небольшое мотострелковое подразделение. Трудно понять, действует Дом культуры или нет.

Какой ужас, говорю я. Да, говорит Женя и усмехается.

Вдруг обнаруживается человеческое присутствие. Нам навстречу по дорожке идет мать с дочерью лет восьми. Мать пьяна. Сука ты такая, произносит мать в адрес дочери, а потом произносит еще некоторые слова. Дочь убегает от матери и, пробегая мимо нас, закрывает лицо руками. Мать бросается вдогонку, но у нее плохо получается. Стой, сука, стой, сюда иди, произносит мать, спотыкается и падает в снег.

Здесь таких много, говорит Женя.

Район Красная Горка единолично держит некий вор в законе. На него работает многочисленная банда подростков-пираний, которые готовы без промедления растерзать и закатать в асфальт любого, на кого им укажет патрон. Впрочем, для закатывания кого-либо в асфальт им не обязательно дожидаться указаний патрона. Они могут это сделать по собственной инициативе, жертвой может стать любой подвернувшийся под руку человек. Например, чужак, случайно или специально забредший в район Красная Горка. Вот здесь раньше был детский городок, всякие качели, горки, карусели, говорит Женя и показывает на совершенно пустую площадку, поросшую какими-то чахлыми кустиками. Она простояла всего несколько месяцев - все разломали, растащили, разграбили. Металл.

Сидим у Жени на кухне, пьем чай, обсуждаем план действий (Женя любезно согласился помочь мне в ознакомлении с городом). Я говорю: может быть, просто погуляем для начала по городу, потом вечером посидим где-нибудь. Нет, говорит Женя, гулять тут особо не стоит, если, конечно, целью прогулки не является получение тяжких телесных повреждений и утрата денег, телефона и верхней одежды. «Посидеть» здесь тоже негде. Вернее, есть несколько мест, но туда лучше не ходить. Город совершенно бандитский. У молодежи, да и не только у нее, два основных развлечения - бухать и бить друг другу морды. Есть еще третье, дополнительное развлечение - употребление героина. Тоже очень популярное.

Значит, спрашиваю, у вас тут продолжаются девяностые? Нет, говорит Женя после некоторой паузы, не девяностые. Гораздо хуже.

Выяснилось, что единственный относительно безопасный способ передвижения по городу - такси. А «посидеть» потом лучше у меня, предложил Женя. И я согласился.

Едем по городу на такси. Водитель похож на некогда знаменитого нижегородского футбольного тренера Валерия Овчинникова по прозвищу «Борман» (это прозвище не таксиста, а тренера). Как и практически всякий таксист в подобной ситуации, он обильно и, надо сказать, содержательно комментирует проплывающие мимо виды и объекты.

В городе много угольных шахт. Большинство из них работает, цены на уголь растут, добыча угля приносит прибыль. На станции Прокопьевск стоят длиннющие составы, груженые углем. Шахты выглядят страшно. Проезжаем шахту «Коксовая» прямо в центре города. Все шахтные строения - черные, рядом с наклонными галереями, по которым транспортируется уголь - кучи угля, по ним ползает грязно-желтый бульдозер, пытаясь придать кучам требуемую форму. Вокруг шахты - уже не кучи, а огромные горы угля, присыпанные снегом. Так осуществляется хранение угля.

Зарплата шахтера на большинстве шахт, например, на «Красногорской», - 7-8 тысяч рублей. Есть и более благополучные шахты, где можно заработать адским шахтерским трудом тысяч пятнадцать. Недостатка в кадрах шахты не испытывают, молодому здоровому мужику, не окончательно спившемуся и не имеющему специальных профессиональных навыков, больше податься некуда, только в шахтеры.

Есть еще несколько заводов - «Электромашина» (там, помимо всего прочего, делают дизельные двигатели для подводных лодок), шахтного оборудования, оборудования пищевой промышленности (последний относительно процветает, его компактные мельницы пользуются повышенным спросом). Но все же главное место работы для местного населения, особенно мужского - шахты.

Возможно, вы прочитали это и не испытали никаких особых эмоций. Ну, шахты. Ну, работают люди на шахтах. Мало ли кто где работает.

Да, люди работают в шахтах. Орудие их труда - отбойный молоток. Тяжелая штука. Очень. К тому же она чудовищным образом вибрирует, вгрызаясь в породу. Хрен ее удержишь в руках. Грязь, угольная пыль, больные легкие. И так целую смену, шесть часов. Периодически случаются взрывы газа, обрушения. Шахтеры гибнут, и на их места приходят новые шахтеры, потому что больше некуда им приходить, только на эти освободившиеся места. И это - за семь тысяч рублей. Или восемь. Семь и даже восемь тысяч - это очень мало. Особенно если у тебя семья, дети, а у жены-продавщицы (допустим) зарплата - тысячи три. Или две (такие зарплаты тоже не редкость).

Ну а уж если шахтер как-то ухитрился устроиться на хорошую шахту и попасть в хорошую бригаду и получает в месяц целых пятнадцать тысяч, можно сказать, жизнь у этого шахтера удалась, он завидный жених, успешный человек, состоятельный мужчина в самом расцвете лет.

Как любили писать в советской прессе, «вдумайтесь в эти цифры». Пятнадцать тысяч. Восемь тысяч. Семь тысяч. Рублей. За работу под землей с отбойным молотком в угольной пыли.

Так-то.

Водитель, похожий на тренера Овчинникова, при Советской власти тоже работал шахтером. В те времена шахтеры зарабатывали очень большие деньги, но потратить их в Прокопьевске было практически не на что. Хоть на хлеб их намазывай, деньги эти, говорит водитель. За меховыми шубами для своих жен прокопьевские шахтеры из холодной Сибири ехали в теплый Ташкент. Теплый Ташкент снабжался шубами весьма обильно. За мебелью ехали в Алма-Ату. Еще шахтеры советского Прокопьевска любили летать на выходные в Европейскую часть СССР. На шахте можно было купить «путевку выходного дня» рублей за двадцать пять (для шахтера тогдашних времен копейки) и поехать в Москву, Ленинград или Ригу. Отработал смену, переоделся, поехал в аэропорт, четыре часа, и ты в столице. Погулял по городу, съездил на экскурсию, покутил в ресторане, на следующий день опять погулял-съездил-покутил - и в аэропорт, домой, в Прокопьевск, в шахту, в угольную пыль, к отбойному молотку.

Теперь не то. Теперь в Прокопьевске можно купить если не все, что угодно, то довольно многое. Вот проехали мимо небольшого автосалона Chevrolet. Написано «Кредит 0 %». Интересно, что думают при взгляде на этот небольшой автосалон шахтеры шахты «Красногорская», получающие в месяц семь или восемь тысяч рублей.

Наверное, ничего не думают.

Промелькнул центр города - несколько сталинских зданий на проспекте Шахтеров. Потом замелькал бесконечный частный сектор - избушки, щитовые «финские» домики, бараки. Что-то, говорю, бараков много. Это разве много, говорит «Овчинников». Это так, пустяки. Если хотите увидеть много бараков, можем съездить в Березовую Рощу. Или в Ясную Поляну.

Конечно, поехали.

В Березовой Роще не видно берез. Потому что их здесь нет. Но вообще всякого дерева здесь много. В основном, в форме жилых строений. Большинство из них - старые двухэтажные деревянные многоквартирные дома (таких много на Русском Севере) и - да, они самые, бараки.

Это такие одноэтажные длинные сооружения. С несколькими входами. Перекошенные, занесенные снегом. Сделанные непонятно из чего - из каких-то фанерных щитов, деревяшек, листов железа, из какой-то еще хрени. Некоторые окна замурованы картонками. Некоторые заиндевели снизу доверху. В некоторых горит свет. Некоторые просто выбиты.

Часть бараков расселена и подлежит сносу - из федерального бюджета в последние годы капают какие-то деньги, и жителей бараков мало-помалу переселяют в хрущевки и в новый микрорайон Тырган. Но в большинстве бараков продолжает теплиться жизнь. Хотя, возможно, в данном случае более уместно не слово «жизнь», а какое-то другое слово, которое я затрудняюсь подобрать.

Мимо бараков по улице (назовем это условно «улицей») идет, пошатываясь, пьяный дедушка. На голове у дедушки шапка-ушанка, представляющая собой плотный, слежавшийся комок концентрированного ужаса. Дедушка останавливается. Во рту у него что-то вроде окурка. Дедушка достает из кармана ватника спичечный коробок и пытается прикурить. У дедушки ничего не получается.

На обочине «улицы» стоит довольно новая «десятка». Мимо «десятки» идет хорошо одетая молодая женщина, толкающая симпатичную, ярких расцветок, детскую коляску. Женщина с коляской сворачивает к бараку, стоящему торцом к «улице», останавливается у одной из перекошенных дверей, берет на руки ребенка. Сейчас она войдет с ребенком в барак. Молодая хорошо одетая женщина и ее ребенок живут в бараке.

Ну что, в Ясную Поляну поедем? Да нет, не стоит. Березовой Рощи вполне достаточно.

Ладно, едем дальше. Останавливаемся у железнодорожного переезда, перегороженного шлагбаумом. Мигают красные фонари. Ждем. Наконец мимо проносится одинокий огромный зеленый электровоз ВЛ-10 с огромной желтой надписью «Тайга» на боку. Тайга - это такой железнодорожный узел на севере Кузбасса, там депо, к которому приписаны огромные зеленые электровозы, которые то и дело снуют по железной дороге вдоль Прокопьевска.

Огромные зеленые электровозы таскают из Прокопьевска длинные составы с углем.

Заехали в новый (относительно, брежневских времен) район Тырган. Здесь прокопьевская депрессивность немного рассеивается. Кварталы обычных девятиэтажек, даже довольно симпатичных, широкие улицы. Правда, дома выглядят как-то устало. Люди, живущие в этих домах, сильно устают на своих тяжелых работах, и их постоянное, длящееся годами, утомление пропитало стены этих домов.

Парк, аллея, уставленная танками, бронетранспортерами и другой мемориальной техникой. По словам «Овчинникова», здесь любят гулять жители Прокопьевска. Так сказать, любимое место отдыха горожан.

Потом проехали еще несколько поселочков. Переехали еще через несколько железнодорожных переездов. Проехали опять по проспекту Шахтеров, мимо величественных, хоть и облезлых, жилых сталинских домов и гостиницы, мимо циклопических размеров городского драмтеатра (ощутимо больше московского Большого). И вернулись на Красную Горку.

Вечер, мы с Женей сидим у него на кухне. Сидим не только в прямом, но и в переносном смысле. В том смысле, который вкладывается в выражение «хорошо сидим». Женя рассказывает мне о своей жизни в Прокопьевске, я ему - о своей в Москве.

Женя, как уже было сказано, музыкант. Большую часть своей жизни он провел в Томске, и лишь недавно по семейным обстоятельствам был вынужден переехать к родителям в родной Прокопьевск. В интеллектуально-университетском Томске Женя играл во многих местных альтернативных группах. Сейчас он пишет сложную, красивую, довольно мрачную электронную музыку, для этого не нужна группа, сцена, среда - только компьютер, музыкальный слух, композиторский талант. Все перечисленные компоненты в наличии имеются.

Спрашиваю: а есть в Прокопьевске какие-нибудь интересные группы? Да какие группы, говорит Женя даже не с досадой, а с каким-то спокойным стоицизмом. Нет тут никаких групп, ни интересных, ни неинтересных. Не знаю, может, есть кто-то в глубоком подполье, сидит, не высовывается. Примерно, как я. Здесь если заниматься музыкой или там литературой, то это можно делать только одному, сидя в глубоком, герметичном подполье, чтобы о тебе никто ничего не знал и даже не догадывался.

Я спрашиваю еще что-то о музыке, творчестве и «культурной жизни», и Женя отвечает все с тем же спокойным стоицизмом - нет, не было, не будет.

Несколько лет назад у Жени в Томске вышла книга стихов.

Женина мама, учительница английского, спрашивает меня: как же вы будете добираться? Не боитесь наших бандитов?

Боюсь, конечно. На такси поеду.

Мы еще некоторое время разговариваем, Женя записывает мне компакт-диск со своей музыкой.

Поздно уже. Пора ехать в гостиницу, в Новокузнецк. Вызываю такси, приезжает тот же водила-«Овчинников», о, здравствуйте, опять вы, да, я у вас уже постоянный клиент, до «Гостиного двора», пожалуйста. Поехали.

Останавливаемся у железнодорожного переезда. Шлагбаум закрыт, мигают красные огни, звенит звонок. Это вот - Усяты, говорит таксист и показывает на виднеющееся в темноте скопление тусклых огоньков и нагромождение небольших домиков. Так поселок называется - Усяты. Я тут вырос.

Наконец мимо проносится огромный электровоз ВЛ-10 с желтой надписью «Тайга» на зеленом боку.

Наталья Толстая

Гордость и предубеждение

С барского стола

Помню, как после войны и позже по квартирам ходили погорельцы. Когда мама открывала дверь на звонок, там стояла женщина в пальто на голое тело: нечего надеть, все сгорело, помогите, чем можете. Мама выносила на лестничную площадку мешок с одеждой и еду. Потом и одежду, и хлеб с колбасой обнаруживали этажом ниже, сваленными в кучу. По-видимому, погорельцам надо было что-то другое. В хрущевскую эпоху погорельцы пропали, зато появилось чудо чудное: иностранцы.

Когда я училась в ЛГУ, переводческая практика входила в учебный план и была обязательной. В то время как студенты с других факультетов на свою практику ехали в тайгу на съедение гнусу или ремонтировали на жаре или под дождем здание Двенадцати коллегий, мы, студентки-скандинавистки, колесили по стране с иностранными туристами, ели в ресторанах да еще и зарабатывали - три рубля в день. Для многих моих товарищей эта практика была спасением: сорок лет назад большинство студентов было детьми из малообеспеченных, пролетарских семей. Они жили в общежитии и голодали, потому что стипендия и деньги, присланные родителями, уходили на дефицит: австрийские сапоги, мохеровые шарфики, французские «тени». Все эти чудесные вещи покупались на галереях Гостиного двора, в женских туалетах и темных подворотнях. Заходишь в иностранный автобус и видишь: одни пьют растворимый кофе, другие пиво из банки и жрут колбасу салями, все веселые, беззаботные, свободные… А у тебя слюнки текут. Думаешь: чтоб вы подавились вашей колбасой! Когда туристы выходили из валютной «Березки», увешанные пакетами с невиданной едой и иностранными бутылками, то всегда кто-нибудь спрашивал: «А ты чего сидишь в автобусе? Ты не хочешь купить что-нибудь вкусное?» Пошлешь его про себя матом, а вслух скажешь: «Спасибо, у меня все есть». Но так и подмывало сказать: «Да если я зайду в „Березку“, на меня тут же в „Интурист“ телега придет, могут и из университета погнать».

Надо сказать, что иностранные туристы нас, молодых гидов, любили и дарили нам сувениры, хотя принимать их было строжайше запрещено. Я помню до сих пор эти подарки: початый тюбик зубной пасты, пакетик соль-перец из самолетного завтрака, одноразовое мыльце из отеля, наклейка на чемодан.

После недельной поездки по Кавказу настало время прощаться. Мне показалось, что в путешествии мы подружились - двадцать военных пенсионеров и я. Руководитель группы встал, сердечно поблагодарил меня и дал туристам знак: аплодируйте! Затем протянул мне подарок - маленький кошелечек. Я намеревалась сказать спасибо и смыться, но мои пенсионеры закричали: «Открой, открой!» Наверно, думаю, деньги положили. Открыла - в кошельке лежал одинокий презерватив. Мне было девятнадцать лет, я жила в целомудренную эпоху и не понимала назначение сувенира. С хохотом мне объяснили, в чем тут дело. «У вас это трудно достать, вот мы и…» Мое лицо залила краска, и на глазах выступили слезы. Я положила кошелек на ступеньку автобуса и ушла, не оглядываясь.

Много воды утекло с тех пор. Скандинавские туристы живут гораздо хуже, чем сорок лет назад. Шведы ограничивают себя во всем, но никогда не жалуются. «Нам хватает. Надо есть простую пищу и скромно одеваться. Излишество губит человека». Вот они, плоды протестантского воспитания.

Меня поразила группа шведских учителей, с которыми я недавно ездила в Новгород. На обратном пути, когда начались страшноватые новгородские окраины, учителя закричали: «Универмаг! Остановитесь!» Смотрю, действительно, белеет в сумерках двухэтажный магазин с ржавыми потеками и раскрошившимися ступеньками. Спрашиваю с изумлением: «Что вы хотите тут купить?» Отвечают: «Все!» и весело, обгоняя друг-друга, бегут за покупками. Купили сумки, обувь, настольные лампы, жуткие вазочки, пироги с капустой, с морковью, с повидлом. Всю дорогу до Питера ели и нахваливали. Иногда я присутствую при том, как турист мучается: купить или не купить набор открыток. Дороговато - пятьдесят рублей. Однажды я взяла и купила иностранцу два набора, чтоб не мучался. Он лучезарно улыбнулся: «Приму подарок, чтоб не обижать тебя». Впрочем, с туристами я теперь редко встречаюсь: перешла целиком на преподавательскую работу.

Если живешь в Северной столице и работаешь преподавателем, то на скромную жизнь хватает, не надо прибедняться. Ведь никто теперь не запрещает работать в двух-трех местах, все мои коллеги - многостаночники. Кто пишет, кто переводит, кто дает частные уроки. Все, конечно, жалуются на малую зарплату, но отпуск проводят исключительно за границей. И все копят на старость: выйдешь на пенсию, тогда узнаешь, почем фунт лиха. Кого ноги держат, те, получая пенсию, продолжают работать на прежнем месте, стараются не болеть. Знаю одну преподавательницу, которой стукнуло восемьдесят четыре: бежит на работу, как горная козочка. С работы, правда, бредет, опираясь на лыжные палки.

Пошла давеча в супермаркет, где очередей отродясь не было. Тихо, пусто, негромкая музыка. Между полок бродят молодые женщины в коротких норковых шубках и их мужчины. Вдруг замечаю, что посреди зала выстроилась очередь из старых женщин с пустыми вагонетками, насчитала шестьдесят человек. Подошла посмотреть, за чем стоят. Ждали кур с фабрики «Северная» по пятьдесят рублей за кг. «А где куры-то?» - «Кур привезут после двух». На часах было десять утра. Рядом на прилавках лежали горы кур по девяносто, сто, сто двадцать рублей. По универсаму бродил призрак коммунизма, чтобы напомнить, у кого память отшибло, как все это близко: «Сколько дают в одни руки? Кто крайний?» - «Просили больше не занимать.» Призрак бродит сегодня не только по супермаркетам, но и по темным питерским улицам. Каждый раз, когда во мгле иду в университет к первому уроку, вижу толпу стариков у дверей какого-то учреждения. Вроде нет там ни бочки с молоком, ни поликлиники… Полюбопытствовала. Оказывается, народ ждет, когда откроются двери косметического салона, где проходит рекламная акция: с восьми утра до полдевятого можно получить бесплатно сеанс массажа на специальной, трясущейся кровати, размять старые кости.

Случайно узнала, что я имею право на ежегодный перерасчет пенсии - десять лет никто мне ее не перерасчитывал. Я наивно полагала, что увеличение пенсии происходит автоматически. Ишь чего захотела! Забыла, где живешь? Надо лично являться в Пенсионный фонд и писать заявления. Пошла. В девять утра заняла очередь к инспектору. Передо мной было человек семьдесят. Как всегда, лезли без очереди. «Пропустите, у меня больной человек дома лежит!»; «У меня внучка, грудной ребенок, заперта в комнате!» Никаких. Всем некогда. «Встаньте кто-нибудь у двери и не пропускайте без очереди!» Все, сидящие передо мной, были работающие пенсионеры, это им каждый год повышали страховую часть пенсии.

Я спросила полуинтеллигентную пенсионерку: «Вы первый раз за перерасчетом?» - «Почему первый? Восьмой год сюда хожу» - «Если не секрет, сколько в месяц вам прибавили с прошлого года?» - «Семь рублей пятьдесят копеек. А что же, мне их государству дарить?»

Просидев полдня в Пенсионном фонде, выяснила, что имею право и на бесплатный проезд в электричке! А я, дура, каждый раз билет покупаю. Да, нынче в транспорте без билета и мышь не проскочит, а до «монетизации льгот» было раздолье. Если ты моложе пятидесяти пяти, а выглядишь на все шестьдесят, попроси у старшей подруги дубликат ее пенсионного удостоверения (там же нет фотографии!) и езди себе бесплатно. Случались и коллизии. Одна дама, доцент-востоковед, спокойно ездившая в транспорте по чужому пенсионному, сделала круговую подтяжку лица. Сделала удачно, но больше по фальшивому удостоверению ее в метро не пускали, требовали предъявить паспорт. Приходилось надевать очки с толстыми стеклами, горбиться и проходить мимо контролерши, шаркая ногами. Для страховки хорошо также было внезапно зайтись в кашле, прикрыв рот и нос платком.

В прошлом году я долго лежала в загородной больнице, в одной и той же палате. Санитарка баба Валя была из местных и, убирая палату, каждый день жаловалась на свою несчастную жизнь. Муж-прапорщик выпивает. Дочка учится в школе, ей хочется того-сего, а на какие шиши? Сын служит на Севере, все время просит выслать денег: жена не работает, трое детей. Перед выпиской я решила подарить Вале кое-что из нового, неношеного - кофту, блузку, куртку для мужа. На следующий день она принесла весь пакет обратно и положила мне на кровать. В этот день она мыла палату, поджав губы. Через больничное окно я увидела бабу Валю, которая после рабочего дня возвращалась домой в свой поселок. У ворот больницы ее ждал муж на жигулях, на ней была норковая шуба и шапка из чернобурой лисы.

* ГРАЖДАНСТВО *

Олег Кашин

Смерть матроса Железняка

Как погиб лидер воронежских забастовщиков

I.

9 января в Больнице скорой медицинской помощи Воронежа умер 72-летний старший мастер одного из воронежских домоуправлений и одновременно председатель стачкома Воронежского экскаваторного завода имени Коминтерна Виктор Андреевич Швырев. В больницу его положили в начале декабря с сотрясением мозга, множественными ушибами внутренних органов и переломом зубовидного отростка позвоночника. Перелом зубовидного отростка дал кровоизлияние в спинной мозг и последующий его отек, который и послужил причиной смерти. У Швырева вначале отнялась одна нога, потом другая, потом помутился рассудок, потом наступила кома, а 9 января остановилось сердце.

II.

В том, что Швырев работал в домоуправлении и при этом руководил стачкомом на экскаваторном заводе, никакого противоречия нет. 25 октября, после того как завод был признан банкротом, Швырева вместе со всеми остальными сотрудниками (всего 1600 человек) уволили с предприятия, оставив в штате только 185 рабочих, отвечающих за системы жизнеобеспечения, потому что заводская котельная обеспечивает теплом весь Коминтерновский район с его 300 тысячами жителей. Вообще же покойный Швырев работал на экскаваторном с 1958 года, был и старшим мастером, и начальником цеха, а после выхода на пенсию стал энергетиком в пятнадцатом цехе. «Мой завод - моя гордость» - написано на транспаранте за главной заводской проходной. Но никакого повода гордиться к началу двухтысячных у рабочих экскаваторного уже не оставалось. Предприятие было разделено на добрый десяток юридических лиц, основной статьей дохода оставалась сдача производственных площадей в аренду (оставшееся в последнем цеху экскаваторное производство тоже принадлежит арендаторам - ООО «НПП ВЗЭ», дочернему предприятию петербургского Кировского завода; рабочие при этом до самого банкротства оставались в штате ОАО «ВЭКС - Воронежский экскаватор», преемника старого, большого предприятия), зарплату не платили с 2005 года, а владелец завода Вячеслав Евграфович Грузинов постоянно грозил, что вообще закроет предприятие и продаст находящуюся под ним землю девелоперу, давно собирающемуся построить на этом месте развлекательный центр; место действительно хорошее - Московский проспект, дорога в аэропорт и при этом почти самый центр города.

В феврале 2006 года, когда на заводе было введено внешнее управление, профсоюзная организация завода на внеочередной конференции избрала забастовочный комитет. Председатель профкома Николай Семенович Лынов, как, наверное, всякий опытный профсоюзный деятель, до последнего момента старался избежать забастовки, а когда стало понятно, что рабочие готовы в лучшем случае перекрывать Московский проспект, а в худшем - просто громить заводоуправление, - решил ее возглавить, чтобы не потерять контроля над массами.

- Второго февраля 2006 года («Я много лет тренирую память и могу вспомнить любую дату или цифру», - смущенно признается Лынов) под эгидой профкома мы провели экстренное собрание, на котором выдвинули два требования к внешнему управляющему Тарасову - выплатить задолженность по зарплате, которая на тот момент составляла 16 с половиной миллионов рублей, и обеспечить коллектив работой. Требования остались без ответа, и тогда мы приостановили работу, оставаясь в цехах и спасая имущество. Все это происходило, я еще раз подчеркиваю, по инициативе профкома. Председателем забастовочного комитета должен был стать мастер Матющенко, очень хороший человек, которого я рекомендовал, но Швырев самовыдвинулся, и его избрали единогласно, потому что он очень хорошо умел говорить, вел за собой людей.

Действительно, по отзывам всех, кто с ним работал, Виктор Швырев был прирожденным рабочим лидером, которого тихо ненавидело все начальство - ругаться с руководством он умел и любил. Прозвище у него было Матрос Железняк. Во-первых, потому что революционер, во-вторых - потому что он и в самом деле был матросом, срочную службу проходил на Тихоокеанском флоте. Даже в семье его называли матросом Швыревым.

Собственно, на перекрытие дороги два года назад рабочих вывел тоже Швырев, и председатель профкома до сих пор с обидой вспоминает, что в милицию в конце концов забрали его, Лынова, хотя виноват, в сущности, сам; на вопрос милиционеров «Кто здесь главный?» Лынов не мог ответить по-другому - соперничество с Швыревым не прекращалось ни на минуту. Так они и жили, формальный и неформальный рабочие вожди. Бастовали каждые полгода, но единственными результатами забастовок стали отказ Грузинова от планов по строительству развлекательного центра и переговоры с Кировским заводом об аренде площадей. «Мы сохранили завод», - говорит Лынов, имея в виду себя. Швырев тоже говорил: «Мы сохранили завод», но заслуг Лынова признавать не хотел. Кто из них был прав - пожалуй, что и неизвестно.

III.

Идеализировать Виктора Швырева, впрочем, тоже не стоит. Лидером он действительно был прирожденным, но вообще - и образования не хватало, и доверчив был (а начальник отдела кадров Александр Тихонович Рогачев, вспоминая о Швыреве, и вовсе морщится - «Брал только горлом»). Очень скоро Швырев сблизился с депутатом областной думы Сергеем Рудаковым. Рудаков нормальный такой региональный политик, находящийся в той стадии своей карьеры, когда еще есть надежда избраться, например, мэром города, но отношения с действующей властью уже испорчены окончательно. К рабочему движению на экскаваторном заводе Рудаков относился очень внимательно - в последнее время каждый раз, когда рабочие выходили митинговать к проходной, туда обязательно приходили сторонники Рудакова с его портретами и лозунгами. Лынову это не нравилось, но Швырев говорил - «Рудаков за нас, за народ», - и вставал на трибуну рядом с депутатом. После похорон Швырева именно Рудаков первым предположил, что смерть председателя стачкома связана с его забастовочной активностью.

Поверить в эту версию, однако, трудно. К началу 2008 года забастовки пошли на спад, все активные действия сводились к писанию открытых писем в Москву. «Мы писали президенту, но у него ведь знаете какие секретари, все от него скрывают», - жаловалась мне сурдопереводчица Анна Михайловна Жильцова, работающая на заводе с тех еще пор, когда два цеха - литейный и термообрубной, - были полностью укомплектованы глухонемыми рабочими. Сейчас глухонемых на заводе не осталось, а Анну Михайловну ни у кого рука не поднимается уволить - записали ее в «жизнеобеспечивающие».

Собственно, и сам Виктор Андреевич ничего не говорил о забастовках, когда в воскресенье 9 декабря 2007 года пришел домой в час ночи вместо обыкновенных восьми вечера.

- Он говорил о выборах, - рассказывает дочь Швырева, 35-летняя Елена Пугач. Елена тоже работает на заводе - главным бухгалтером в конструкторском бюро, которое сейчас тоже стало отдельным юридическим лицом и тоже вот-вот будет кому-нибудь продано. Выборы, о которых говорит Елена - это декабрьское голосование, когда выбирали Госдуму. Выборы прошли за неделю до того воскресенья, и в троллейбусе, в котором Швырев ехал с работы, происходило что-то вроде митинга, кто-то из пассажиров был за «Единую Россию», кто-то (как и сам Швырев) - за КПРФ, кто-то - за ЛДПР. «Матрос Железняк», разумеется, активно включился в спор, и, наверное, ничего удивительного в том, что, уже выйдя из троллейбуса, продолжил митинговать: увидел перед собой, прямо на остановке, еще не убранный рекламный щит выигравшей партии и сказал, обращаясь к троим милиционерам: «Что, фашисты, победили, да?»

- Один из милиционеров переспросил: «Что ты там, дед, сказал?» - пересказывает рассказ отца Елена. - Он повторил: «Фашисты!» Другой милиционер сказал: «Иди сюда, сейчас покажу, кто здесь фашист». И ударил его в лицо. Стали бить прямо там, на остановке, потом скрутили и отвезли на своей машине в РУВД. Завели в обезьянник, там еще два раза ударили, он упал и потерял сознание. В себя старик пришел через три часа. Полез в карман за мобильным, позвонить домой. Телефона нет, кошелька тоже. Позвал дежурного: «Верните телефон!» - «Ты чего здесь лежишь? - ответил дежурный. - Здесь лежать нельзя, вали домой. Телефона у тебя не было, и денег тоже».

- Выгнали из РУВД, пошел домой пешком, - продолжает дочь. - Пришел в час ночи. Губа разбита, а так ни на лице, ни на теле никаких следов нет. Рассказал свою историю, лег на диван, говорит - не могу встать, все болит, вызывайте «Скорую». «Скорая» приехала, фельдшер его осмотрел, говорит - надо везти в больницу, но у нас нет носилок и санитаров, поэтому если сам не можешь дойти до машины, то мы ничем помочь не можем. Остался дома. На следующий день под глазами и в районе подмышек появились огромные синяки, то есть понятно уже, что били по голове и по туловищу. Снова вызвали «Скорую», отвезли в больницу, это было уже в понедельник. А во вторник я пошла его проведать.

Койка Швырева стояла в коридоре. Елена спросила отца, как его лечат, он показал бумажку, прописали анальгин и димедрол. Елена пошла к лечащему врачу, поговорила с ним (о деталях не рассказывает), после этого Виктора Андреевича перевели в палату интенсивной терапии.

Пункция подтвердила кровоизлияние и отек спинного мозга. Через несколько дней начали отниматься ноги. Еще через какое-то время перестал говорить и узнавать родных. Перед Новым годом впал в кому, 9 января умер.

В первый день после госпитализации к Швыреву приходил следователь из прокуратуры. Взял показания, больше не беспокоил. Елене в морге сказали: чтобы забрать тело, нужна бумага от следователя, мало ли, может быть, потребуется судебная экспертиза. Елена пошла в прокуратуру, разрешение забрать тело ей выдали сразу же. «Есть какие-нибудь новости?» - спросила она. «Да, дело закрыто за отсутствием состава преступления», - ответил следователь.

IV.

Коминтерновский - самый большой район Воронежа, поэтому, в отличие от остальных районов, где работают отделения милиции, здесь - целое управление с начальником-полковником Валерием Ивановичем Ларичевым. Полковник Ларичев на хорошем счету у городского и областного начальства, что неудивительно: по всем показателям работа коминтерновской милиции улучшается год от года. Все дело в наступательных профилактических мерах, например, в периоды летних отпусков милиционеры из управления устраивают засады в жилых домах и ловят квартирных грабителей с поличным; это называется «физически прикрывать пораженные места». Особых похвал заслуживает акция «Здравствуйте, я ваш участковый!», по ее итогам у каждого жителя района теперь есть визитка с телефоном участкового милиционера. Статистика действительно впечатляет: число квартирных краж за год снизилось на 21,8 процента, грабежей - на 22, 6, раскрываемость убийств (всего 22 убийства за год) стопроцентная, изнасилований - ноль. Последним обстоятельством полковник Ларичев не очень гордится, говорит, что заслуга милиции здесь минимальна, дело в социальных изменениях и «резком повышении доступности женщин». В самом деле, Коминтерновский район - это еще и центр воронежской проституции. Девушки стоят ночами на Московском проспекте в районе Аллеи Славы, бульвара с памятником павшим героям Отечественной войны. В 2005 году, накануне 60-летия Победы, кому-то в мэрии пришла в голову идея благоустроить бульвар, теперь вдоль всей аллеи стоят рубиново-красные пирамидки из оргстекла, которые светятся в темное время суток. Так что в Воронеже теперь есть настоящая улица красных фонарей. Кстати, в 2007 году в Коминтерновском районе за административные правонарушения были задержаны четыре проститутки.

V.

Я спрашиваю полковника Ларичева о Викторе Швыреве, и начальник РУВД, сбиваясь с торжественного тона, вздыхает: «Ну сами понимаете, политический заказ», - а потом дает мне составленную по просьбе облпрокуратуры «Справку по факту смерти гр. Швырева В. А.» Три странички двенадцатым шрифтом.

В справке сказано, что экипаж ППС номер 2-716 в составе милиционеров Левкина и Костина 9 декабря 2007 года прибыл в аптеку на Московском проспекте по вызову охранника этой аптеки (показания охранника запротоколированы). В свою очередь, уборщица (с уборщицы тоже взято объяснение) той же аптеки вызвала «Скорую помощь». И охранник, и уборщица, вызывая экстренные службы, имели в виду одного и того же человека, его описание полностью соответствует внешнему виду Швырева. Согласно показаниям охранника и уборщицы, этот человек шел по Московскому проспекту с бутылкой водки в руках, при этом - цитата, - «постоянно падал и ударялся головой о тротуар и афишную тумбу» (единственное число не случайно, афишная тумба у той аптеки и в самом деле одна). В аптеку он не заходил, но и уборщица, и охранник обратили на него внимание, при этом уборщице показалось, что мужчина нуждается в медицинской помощи, а охраннику - что он, будучи явно пьяным, может стать либо объектом, либо субъектом преступления. Милиция приехала раньше «Скорой», Левкин и Костин почувствовали «сильный запах перегара, свидетельствующий об употреблении спиртных напитков» и, не дожидаясь приезда врачей, задержали гражданина Швырева за распитие спиртного в общественном месте. Задержан он был в 19 часов ровно, а уже в 20.10 «содержание гр. Швырева в дежурной части было прекращено, при этом вещи, документы, ценности и деньги у него не изымались». Больше по запросу прокуратуры Коминтерновское РУВД сообщить ничего не может.

Потом полковник Ларичев вызвал какого-то майора, чтобы тот меня проводил (в коридорах РУВД несложно заблудиться), и майор, который слышал, что мы говорим о Швыреве, до самого выхода говорил о нем: «Ты что, веришь, что его наши забили? Да брось, нахер он нам нужен. Ну представь, в хламину пьяный мужик с флаконом водки за пазухой. Идти не может, падает постоянно. Правильно там написано, может стать либо объектом, либо субъектом».

Я перезвонил Елене Пугач и Николаю Лынову, спросил, как складывались отношения Виктора Андреевича с алкоголем. И дочь, и политический конкурент ответили одинаково - был непьющий. Ну разве что в праздник, чуть-чуть.

VI.

После похорон администрация завода в порядке исключения приняла решение посмертно погасить перед Швыревым задолженность по зарплате за два года. Пока из 117 тысяч рублей выдали 43, но обещают в ближайшее время выплатить все остальное. Начальник отдела кадров Рогачев, рассказывая мне об этом акте великодушия, не смог сдержать эмоций: «Зачем ему деньги, он же умер уже. А мне, между прочим, завод еще больше должен».

Павел Пряников

Труба

Капотня как курорт

От пункта приема цветных металлов - неформального центра местной экономической активности - к общежитию Степаныч довел меня минуты за три. «А так бы плутал ты полчаса», - проводник немного помялся и попросил пять рублей. И точно: четырех- и пятиэтажные хрущевки ничем не отличались друг от друга, и улиц нет, микрорайон называется «1-й квартал Капотни». Дома пронумерованы причудливо: после третьего идет седьмой, а после двенадцатого - пятый. Желая еще как-то отблагодарить щедрого гостя Капотни, Степаныч поделился местной приметой: «Факел на заводе сегодня еле горит, нефть, значит, не пришла. Можно ночью спать спокойно». С нефтеперерабатывающего завода послышался протяжный гудок. «Ну точно, отдыхают люди», - улыбнулся Степаныч.

Вечный долг

Михаил и Елена Гуляевы тоже отдыхают. С 2001 года. За этот отдых у них и еще примерно у десяти человек в прошлом году московские власти отобрали квартиры и выслали их на вечное поселение сюда, в Капотню, в общежитие под номером 6 все в том же 1-м квартале, тянущемся от нефтеперерабатывающего завода через скупку цветных металлов до местного кладбища. Гуляевы за 5 лет задолжали городу квартплату в размере 60 тысяч рублей. «Я когда-то в автосервисе стеклами занимался, а потом меня хозяин обманул. В общем, после того случая решил больше ни на кого не работать, раз кругом один обман», - без злобы, с философской рассудительностью говорит Михаил Гуляев. На вид ему лет 60, хотя на самом деле - 43. «Вот, зубы в этой Некрасовке почти все потерял». - «Под окнами нашего дома был скотомогильник, со всей Москвы туда трупы животных привозили сжигать. Но, конечно, экономя газ, не сжигали, а закапывали неглубоко. Зато здесь, в Капотне - почти курорт!»

Потом почти все встреченные мной старожилы микрорайона, а также новоприбывшие повторяли, что Капотня - курорт. Москва-река прямо под окнами, около общежития его обитатели сколотили из жести и досок «беседку», в которой в теплое время играют в карты или в домино, в соседних гаражах и на кладбище кипит какая-то частнопредпринимательская жизнь. И еще огороды. Гуляевы говорят, что местная управа, а также комендант общежития чуть ли не насильно вручают жильцам куски земли в пойме Москвы-реки: «Жизнь-то налаживается! Раньше нас в Некрасовке за огород гоняли. А теперь в аренду на 49 лет огороды раздают. Весной на трех сотках насадим картошки, чеснока, капусты. Древостоя вокруг полным-полно, нажжем на золу для удобрения, еще нам две яблони и несколько вишен достались. А что Некрасовка? Там даже грибы не росли, а тут вон в ольховниках сколько опят осенью было!» Для подтверждения, что Капотня - настоящий курорт, Михаил Гуляев ведет нас по длинному, плохо освещенному коридору к Андрею Васильевичу, живущему в общаге почти тридцать лет. Андрей Васильевич когда-то приехал в Москву по лимиту, устроился монтажником в «Строительное управление 233», потерял там здоровье, получил в середине 90-х инвалидность. «Заводы сейчас встали в Москве. Вода стала чистая. Рыба появилась. Я „телевизоров“ (небольших сетей - П. П.) наплел, и эту рыбу ловлю. Иногда по десятку окуней и плотвиц за день получается. Еще огород: осенью накопал три мешка картошки, насушил на батарее две наволочки яблок. Пенсия опять же почти 4 тысячи рублей. В общем, жить можно!» - описывает инвалид свою жизнь.

Гуляевы не сильно переживают по поводу потери двухкомнатной квартиры. Михаил с неохотой, но все же описывает процесс изъятия государством их недвижимости. Квартира - 46 кв. м. Суд прошел за пять минут. Судья предоставил Гуляеву слово, а он честно ответил, что не знает, о чем говорить. «Мы не такие ученые, как вы». При этом правительство Москвы проявило гуманность и за свой счет перевезло их вещи в общежитие. Правда, и вещей особых не было - трудно поверить, но все имущество семерых человек поместилась в обычную «Газель».

Да, в семье Гуляевых когда-то было семь человек - Михаил с Еленой и пятеро их детей. Но, начиная с 2001 года, с того времени, когда Михаил принял принципиальное решение больше не позволять себя эксплуатировать, с периодичностью раз в год государство отнимало у них по ребенку. Причем, как уверяет Михаил, причиной тому был не алкоголизм («Пью я умеренно, жена меньше умеренного, да и не на что сейчас потреблять») или насилие («Мы люди верующие, я даже с мужиками редко дерусь»), а «неспособность родителей обеспечить детям достойную жизнь». Примерно так было написано в постановлении суда, и Михаил аккуратно выписал эти слова на тетрадный, в клетку, листок.

«Вот же шакалы! Приходили к нам в квартиру, в кастрюли залазили, смотрели, чем мы питаемся, у детей трусы проверяли, чистые ли. А мы не Абрамович, чтобы трусы каждый день стирать!» - при упоминании о детях Михаил оживляется, как и жена, которая на время даже отключает звук у боевика с Дольфом Лундгреном, который она смотрит на DVD. - «И нет бы все по-честному! А то как я уйду на улицу, так приходят социальные работники и говорят, что вот сыночка вашего по путевке в санаторий отправить хотим. Лена человек честный и доверчивый, ну и отдавала детей, с вещами даже. А тех и след простывал». В итоге четверо детей оказались в детдоме невдалеке от общежития, на Верхних Полях в Люблино. А один ребенок - по опекунству у бабушки, мамы Елены. Хотя социальные работники запрещают отцу и матери общаться с ним, Михаил иногда приносит в дом ребенку яблок. «Огород копать его весной возьмем!» - как-то мечтательно произносит Михаил.

По закону Гуляевы должны отчислять на содержание детей в детдоме 50 % своей зарплаты. Но ни Михаил, ни Елена официально нигде не работают, и тогда к ним применили более щадящий режим компенсации затрат на содержание их потомства - по 1 тыс. рублей на каждого ребенка в месяц. «Вот и набежало уже по 250 тыс. рублей долга, то есть полмиллиона на двоих. Какой-то судебный чиновник приходит к нам раз в месяц, чтобы описать имущество за долги. Но мы прячем DVD с телевизором, а большего у нас описывать нечего», - Михаил обводит рукой комнату. Взять, кроме этой электроники, действительно нечего: на полу разложен матрас, на грубо сколоченном из досок столе - алюминиевая кастрюля, две тарелки и чашки, ношеные ботинки, короб и стулья. В коробе, заполненном наполовину, лежит какая-то одежда. Еще в 19-метровой комнате есть полочка, и на ней - больше десятка картонных икон (самая большая - размером с лист А-4 - Николай Чудотворец). Михаил сообщил, что они с Еленой верующие. И животных с растениями тоже любят: в коробе на одежде спит кот, а на подоконнике готовится зацвести герань.

Тем временем Дольф Лундгрен снес последнему отрицательному герою голову, и провожать меня в коридор вместе с Михаилом вышла и освободившаяся от просмотра боевика Елена. Семья Гуляевых ведет меня по общежитию и обстоятельно показывает бытовые условия. Этажи здания разделены на две части. На каждой половине - по 16 комнат, и на эти 16 комнат приходятся общие кухня (три четырехконфорочные плиты), душ (из двух кабин) и туалет - с 4 раковинами и 3 отхожими местами. «Всем всего хватает, никто не толкается, мышей и тараканов регулярно травят», - докладывает Михаил. «Только бы квартплату поменьше, а то за комнату с электричеством выходит по 1400 рублей в месяц», - жалуется Елена. Гуляевы, впрочем, и эти деньги платят нерегулярно, понимая, что дальше их выселять некуда.

По всему выходит, что жизнью в Капотне Гуляевы если уж и не довольны, то не особенно против нее возражают. Тем более что гуманное московское правительство оставило их проживать в Москве, а не выкинуло куда-то в Подмосковье. А вариант отправиться километров за 70-80 от столицы у Гуляевых был. Бизнесмены (риэлторы) брались решить их проблему - заплатить за них коммунальный долг, приватизировать на свои деньги жилье, подыскать им вариант с той же двушкой, но уже в новом доме в Дмитрове или Клину. «Когда я подсчитал, насколько они нас обмануть хотят, а выходило тридцать тысяч долларов минимум, то отказался от этих риэлторов. Да и в какой-то Клин ехать. Я с рождения москвич!» - гордо заявляет Михаил.

Сам себе сторож

Поднимаюсь с третьего этажа на четвертый. Где-то в самом торце, как рассказали мне, живет 58-летний Николай Блохин, тоже выселенный сюда за коммунальные долги. Но соседка Блохина Аня («по отчеству не привыкла, хоть и шестой десяток пошел»), говорит: «Коля плохо слышит, да и, скорее всего, пьяный спит, потому стучать в его дверь бессмысленно. Да и вообще его третий день не видно, может, в торговом комплексе „Москва“, что в Люблино, заночевал - он так часто делает.»

В коридоре стоит пианино, и женщина по имени Галина, обитательница общежития, играет «Ламбаду». Вокруг пианино приплясывают дети, кто-то подпевает, только один мальчик на трехколесном велосипеде не пляшет. «Да он и не разговаривает даже», - поясняет Галина. О коммунальных должниках, переселенных к ней в общежитие, отзывается с брезгливой гримасой: «А, дармоеды… Я вот двадцать лет вкалываю, и ни у кого в долг никогда не брала! А они, значит, не плати за квартиру. А что в итоге? Они жируй, а мне на их долги могли бы квартиру дать. А не дали. Вон, там они! Рядом с кухней!»

Елена Зотова, за коммунальный долг в 38 тысяч 700 рублей выселенная сюда из двухкомнатной квартиры на Рязанском проспекте, не лучше отзывается о соседке Галине: «Шланги от стиральной машины мне повыдергивала. А на душевые кабины повесила замок, и всем ключи от него дала, кроме нас, переселенцев. Мы ей как кость в горле!»

У Зотовой на троих - она, муж, 6-летний сын - всего 12 кв.м, в отличие от гуляевских девятнадцати. Правительство Москвы обещало, что всем переселенцам положены их законные 6 кв. м на человека, а тут вроде бы обещания не сдержало. «Это потому что я пока тут не прописана. И не буду прописываться, пусть обратно квартиру отдают!», - объясняет Елена. Год назад ей дали три дня для ликвидации задолженности, она собрала деньги только через пять дней, и ей объяснил судебный исполнитель, что уже ничего исправить нельзя. Недавно она сходила посмотреть, что стало с ее бывшей квартирой, и оказалось, что власти уже продали жилье с аукциона азербайджанцам. «В мою квартиру уже не вселят, так жалко: чешская стенка там стояла - я ее сюда не взяла, некуда, а когда на кухне сидишь, слышишь как дерево скрипит. Но и здесь, в Капотне, деревьев хватает!» - раздражение от воспоминания о прошлом куда-то неожиданно уходит. Елене тоже сказали, что она может весной брать огород под окнами, и она тоже уверяет, что здесь похоже на курорт: «На Рязанском проспекте одни машины и гарь. А тут река: мы прошлым летом часто ходили туда на шашлыки». Нефтеперерабатывающий завод ей не мешает, говорит, что выхлопами дышать привыкла, а вот таких рощиц давно в Москве не видела.

Елена не работает с 2000 года, говорит, здоровье, пусть ей и 43, не позволяет: как на улицу выйдет, иногда как раз собираясь на работу устраиваться, так сразу от увиденного наваливается депрессия. Чуть позже она признается, что бороться за возвращение ей квартиры станет потом, а сейчас для нее главная задача - оставить сына при себе. Органы опеки уже не раз грозили ей, что ребенок живет в неподобающих жилищных условиях, плохо ест и не развивается. «Вон сколько поводов набрали, чтобы отобрать сына. В этом году ему ведь уже в школу, боюсь, с урока прям и заберут в детдом. Вот и не знаю - отпускать его учиться или нет, тут-то, в комнате, как-то безопасней держать». Это для Елены, кстати, еще один повод не устраиваться на работу - кто тогда сына сторожить будет?

Чужие здесь не ходят

На дверях каждого этажа общежития висит большой плакат, на котором написано, что аборт - это убийство. И, согласно плакатному призыву, здесь рожают, и довольно часто. Для жильцов общежития это еще и шанс получить когда-нибудь квартиру: чем больше детей, тем скорей обещает московское правительство жилье. Правда, пока отсюда редко кто уезжает: если появился в семье второй или третий ребенок, то семью награждают еще одной или даже двумя комнатами. «Надо рожать четверых, тогда точно дадут, - поучает Михаил Гуляев, вышедший подышать на крыльцо чистым (как он сам уверял недавно) капотненским воздухом. - Мы вон с Ленкой тоже надумали рожать, хоть ей и 42. Одним-то скучно жить».

Рядом с их общежитием стоит церковь. Решил зайти туда узнать, чем еще живет Капотня, кроме переработки нефти и приема цветных металлов. И на подходе к храму меня сильно удивили несколько изб, в окнах которых горели керосинки, а из печных труб шел дым. «Это армяне тут живут», - объясняет работающая в церкви Татьяна Сергеевна. - «Им за долги электричество отрубили. Вот они буржуйки в окна вывели - жить-то как-то надо». Татьяна Сергеевна жалеет армян, говорит, что они беженцы, когда-то тут сели на землю и сказали московским чиновникам, что никуда не сдвинутся с места, пока им не дадут жилье. Вот им эти избушки и дали.

Татьяна Сергеевна тоже нахваливает Капотню. Снова говорит про курорт: огороды и реку. Для нее близость нефтеперерабатывающего завода - даже счастье. «Как 40-50 лет назад тут построили нам дома, так больше ничего не строят, говорят, экология плохая. А нам и лучше - не надо нам этих небоскребов, торговых центров. Если что - сел на автобус и приехал куда угодно. Да и преступности у нас почти нет, потому что все тут у нас друг друга знают, как безобразничать-то со своими, потом стыда не оберешься. А еще Лужков обещал нам в Капотне розы посадить». При этих словах Татьяна Сергеевна перекрестилась.

Евгения Долгинова

С одного контейнера

Блошиная мелкооптовка

I.

Сиреневые веки, короткая «французская» челка, - хорошенькая, живая. Смыть косметику - пожалуй, сойдет за офисную. Плывет от джин-тоника, кокетничает:

- Это яд. Я продаю яд.

- Но мы почему-то не очень травимся.

- Потому что у тебя внутри тоже яд.

Мясоторговица Катя, тридцати шести лет, получает пятьсот рублей в день по договору, «а выходит побольше», один выходной, рабочий день десять часов в сумме, мясо аргентинское и бразильское, нераспроданное перемораживается каждую ночь, с химией самое сложное - новые коробки, потому что народ ушлый, зачем-то смотрят на коробки, а за день коробка раскисает ото льда, теряет форму. Придет такая, знаешь, у ней сто рублей на все про все, а она коробку изучает, «а что это у вас грязь», «протрите весы», «у вас край заветрился, дайте из середины» - тьфу. Катя, уроженка Рязанской области, лениво презирает москвичей, пытающихся сохранить остатки достоинства, соболезнует старушкам и уважает серьезных людей («по одежке видно»), не так уж редко заходящих к ней, - мясо для корпоративов, для больших семейных праздников, они могут и накинуть. Публика на рынке «Автомобилист» в самом деле пестрая.

- Вчера обхохотались. Одна пришла: косточки, собачечке. Я говорю: женщина, а какой породы? Вы прививки ей делали? Она говорит: а что? Я говорю: без прививок мяса нельзя давать. Она говорит: да? Ну я подумаю. Нестарая, лет шестьдесят, в шарфике таком - вообще!

- Жалко?

- Кого?

Катя уверяет меня, что в Москве «все везде одинаковое», «с одного контейнера». И в дорогих ресторанах (да, была в ресторане, со значением оговаривает она), и в дорогих магазинах, и на Красной площади, и на Рублевке, где проживает женщина-писатель Оксана Робски, певица трюфелей, - все те же пожилые ледяные брикеты, разница в упаковке и буквах, что хотят, то напишут, так же покупаются санитарные книжки, так же надо подстраиваться под хозяина с его «прип.здью», то есть странностями. Она совсем не завидует товаркам из гипермаркетов, работающим в тепле и холе («Я больше имею»), однако не исключает, что в этом году ее ожидает некоторая перемена участи - переход от малоформатного молдаванина ПБОЮЛа в объятия круглого бесполого ООО (лавка) на том же рынке. Как карта ляжет.

II.

Лужков объявил войну мелкооптовым (оптово-розничным) рынкам еще в 1996 году. Это, говорил, по сути ярмарки (ну не любит он, цивилизатор, этого слова), а будут, говорил, торговые центры, «цивилизованные оптовые структуры». На рубеже веков им принадлежало 65 процентов продовольственного рынка столицы, сейчас меньше. Еще к 2005 году звучали обещания все рынки выдавить, чиновники на голубом глазу убеждали Лужкова, что в торговых центрах цены будут снижаться на три-четыре процента в год - за счет снижения числа посредников и распределительных технологий. С другой стороны, совсем не выдавить - беднейшие слои населения «не поймут», компенсации дороже встанут. Вялотекущая борьба с рынками (ныне их не более сотни, в 2000-м было 240) проходит в режиме традиционной санитарной интервенции - ревизия-откат-оброк, подмести, подрихтовать, затереть лужу у входа, переклеить срок годности. Волна за волной, но без особых штормов: в прошлом году у грузчика-таджика нашли брюшной тиф - массовые облавы, в Химках обнаружили, что продукт биотуалетов сливается прямо на улицу - новые проверки, задумали большой секвестр иностранцев из СНГ - исключенные в большинстве своем вернулись, худо-бедно выправив бумажки.

Но оптово-розничные рынки не закроются никогда. Они - единственный действительно социальный формат в столице. Были, есть и останутся.

Недавно, в январе, глава Минсельхоза Гордеев сказал не поморщившись: «Цены на продовольствие не должны опережать рост доходов населения». Теперь уж, кажется, в государственном языке «доходы» без «роста» не употребляются: быстрее, выше, сильнее, богаче. Как они считают, чем, какими местами? Смотрят ли в глаза людей, которым предлагают выживать на 1880 рублей в месяц - самый низкий физиологический минимум?

Рацион отечественной бедности по преимуществу углеводный: макароны, крупы, блины. Картошка дорога, минимум полдоллара, ее покупка - ответственнейшее дело, надо каждую перебрать, посмотреть, иначе десяток рублей запросто улетит в помойку. Зимнее удорожание моркови на 5 процентов попадает в федеральные новости. Лук тоже перебирают, смотрят на свет. Но главный продукт, конечно, хлеб - на рынке он может быть аж на пять рублей дешевле, чем в магазине. «Хлеб - драгоценность, им не сори». Выборка по регионам практически единодушна: от 30 до 35 процентов расходов в структуре бедных семейств уходит на хлеб и хлебобулочные изделия, при том, что общие расходы на питание составляют от 47 до 51 процента.

Что- то теплое, ностальгически приятное есть уже в ассортименте оптовки. Здесь можно увидеть толстые серые макароны из нашего детства, ячневую крупу, просо, овсяное печенье и леденцы в развес, пельмени по полтиннику за кило и кривые котлеты «кордон-блю» по сто двадцать за кило же (одно из главных обаяний оптово-розничной торговли - в нефасованном товаре, в небрежной россыпи, создающей впечатление изобилия, вот в этом «взвесьте мне», такая редкость в нынешних магазинах с диктатом 900-граммовой упаковки чего бы то ни было). На удивление много мороженой рыбы - ассортимент, которому позавидует супермаркет, сортов тридцать минимум, - она, конечно, из плоти вечной мерзлоты, но ведь дешево. Покупаю пикшу - ну, съедобно. Кот прикасается с третьего подхода, смотрит на меня с подозрением, но жрет.

В детстве, помнится, интриговала фраза: «…лица, подобия жалких лачуг, где варится печень и мокнет сычуг». Печень была пусть не деликатесом, но продуктом нечастым - за ней ездили, например, за сто километров в Серпухов, и ее, конечно, жарили с луком, а вовсе не варили; сычуг же вообще был что-то книжное, архаическое, как, например, вязига. Сегодня образ получил некоторое обоснование - печень и сычуг (нижний отдел говяжьего желудка) вернулись в категорию требухи, субпродуктов для бедных. Черные кубы подтекают на поддоне, узловатая, бугристая плоть желудка - классово доступная белковая пища выглядит расчлененкой из анатомического театра. Кажется, нигде больше это не покупают, на оптовке идет на ура. «На три дня хватает», - говорит бодрого вида пенсионер, бережно укладывая в рюкзак полкило, на лице его - чувство удачи.

III.

Оптовка интересна периметром, ближним предместьем. Продавец из тонара - еще мажор, а подлинные стоики - здесь, на блошиной окраине, с маринадами, носками, мочалками, отвертками и веточками физалиса, по весне - вербочками. Кто-то покупает эти баночки с маринованной капустой и тертой морковью, бледную подмосковную «аджику» (помидоры, провернутые с чесноком), четвертинки тыкв в бывалом целлофане. Кому-то не страшно. Отдельная когорта - женщины «в расцвете лет», тридцать-сорок, с трикотажем напоказ; изделия явно отечественного поднимающегося легпрома: кофточки, свитерки всегда маленького, полудетского размера - 40-42, мрачноватый неликвид из каких-то залежей. Двести рублей, хотите - 190. «Вам зарплату товаром выдают?» - «Нет, дают на реализацию». Отводит глаза. Какие-то нити сохранились с предприятием, какие-то тонкие экономические отношения. «Из Владимира». Не жалуется, но предлагает колготки двадцать ден по восемьдесят рублей, и когда я вежливо отказываюсь, тихо говорит мне вслед: «Как глупо…» IV. У мясоторговицы Кати трое детей школьного возраста и летучий, эфемерный муж в статусе «на заработках». Он появляется раз в два года и что-то дарит детям: сапожки, курточку. Катя ездит на родину раз-два в месяц, возит детям сласти и игрушки. Мясо, понятное дело, не возит - покупает на тамошнем рынке.

- Не яд? - спрашиваю.

- Не Москва! - говорит.

По опросам Росстата, в IV квартале 2007 г. около 18% заявили об улучшении своего материального положения (столько же и в прошлом году). Об ухудшении заявили 27,5% (в прошлом году - 22). В наступившем году примерно 12% опрошенных ожидают улучшения материального положения, ждут ухудшения ситуации 17% опрошенных (против 12% год назад). 66% опрошенных сильно встревожены ростом цен (против 49% в IV квартале 2006 г.). Свыше половины респондентов считают, что их положение не изменится.

Евгения Пищикова

Голь на выдумки

Пока голодный - не скучно

Граф Александр фон Шенбург потерял работу газетного колумниста, а с ней вместе и стабильную зарплату. К потерям этот блестящий аристократ привык не то что бы даже с детства, тут имеет смысл говорить о генетической памяти - семья фон Шенбургов теряла земли, деньги и влияние века с восемнадцатого. «Моих родителей, - пишет граф, - уже можно было назвать высококвалифицированными бедняками. Поэтому собственный опыт позволяет мне утверждать, что определенная степень обеднения и правильное отношение к нему могут способствовать формированию собственного неподражаемого стиля». Два года назад фон Шенбург написал свою нашумевшую книжку «Искусство стильной бедности», а в этом году она была переведена на русский язык. Книга заинтересовала меня чрезвычайно. Пафос-то ее несложен: амбар сгорел, стало видно луну, но практические советы граф дает изумительные.

Прежде всего, он советует пожалеть богатых людей.

Мысль графа в общих чертах такова: бедность интереснее богатства; бедняк живет увлекательнее богача. У него есть возможность «жить не как все», в то время как богатеюшка вынужден влачиться унылой проторенной колеей достатка. У миллионера нет ничего своего; его мечты, цели и желания - общего пользования. Состоятельный человек - невежда, жертва идеологической войны. Ну не может же быть такого, чтобы у всего населения земли после двадцати веков раздумий и рефлексии осталась одна единственная цель на всех - разбогатеть. Как-то даже неловко так думать. Тем более что богачество не всем к лицу. Купающийся в деньгах клирик - фигура немного стыдная, профессор-миллионер избыточен, как фонтан, работающий в дождливый день.

Трудно не согласится с Шенбургом. Богатые и бедные люди не понимают друг друга, но до сих пор принято считать, что это нищеброд не в силах понять миллионера. Все не так - это миллионер не в силах понять бедняка.

Проигравшая нация умнее победившей (по крайней мере - мудрее), отчего же принято думать, что проигравший человек глупее удачливого?

Бедняк мудр.

Стильный бедняк (по Шенбургу) умеет играть со своей бедностью, и жизнь его - дорога к миру и покою.

Есть ли в России стильные неимущие? Конечно, сразу лезет в голову мысль, что стильным бедняком может быть только человек образованный, но мы ее отгоним. Не только.

Потому что самая стильная бедность, на мой взгляд, это бедность российских городских окраин.

Льняная рубашка

Честертон видел зияющую пропасть между журналистикой и писательством в том, что писателю неимущий интересен, а журналисту - неинтересен. Но при этом и писатель, и журналист уверены, что видят бедняка насквозь.

Почтенного возраста иллюзия. Предполагается, что богатый человек сделал какую-то важную работу над собой и стал Иным. А бедняк никакой таинственной работы не делал, все его житейские механизмы обнажены, все-то его печали понятны. Гол как сокол, ковыряет наст китайским лаптем, бедности стыдится. Серо живет, скучно. Однако ни один человек по большому счету не считает свою жизнь скучной - сам себе каждый из нас очень даже интересен.

Мало литературных дел мастера за бедняками подглядывают. Что ж это только бедным заглядывать в богатые окна? Сколько раз нищие юнцы замирали возле хрустальных стекол, полных блеска и вихря чужого праздника - но можно же представить и совсем другую сценку. Вот пьяненький богач, обиженный партнерами, впавший в немилость. Все рушится вокруг него! Лучший друг отшатнулся, испугавшись подхватить чужую неудачу, жена сбежала, послав истерическую эсэмэску. Дети, перепорученные нянькам и боннам, дичатся отца. Вон из Москвы! Гулять в редколесье и думать, думать, думать. Но вот возле самого МКАДа ломается прекрасный автомобиль, и никто-то не остановится, никто не поможет. Тысячедолларовые ботинки промокли в талых снегах, согнутый больной печенью и лютой печалью, гонимый ветром, бредет богач к пятиэтажкам, и, привлеченный светом и теплом небогатого жилья, приникает к окошку. Что же он видит? Медовое, золотое, теплое пространство доступно его взгляду. Он видит семью за столом - румяные детские мордашки, чай-пряники; мать с тихой улыбкой шьет возле лампы, отец строгает сынишке лодочку, и супруги должны еще переглянуться, мельком улыбнуться друг другу. А то еще и молитва перед едой. Плакать, только плакать остается богачу, схватившись рукой за жестяной подоконник. Пленительная картинка. Американская писательница Мэри Додж, автор уютных дидактических «Серебряных коньков», была великая мастерица на подобные моралистические, диккенсовского замеса, сценки. Культура величавой, порядочной бедности - вот ее серебряный конек. Если исходить из ценностей Додж, то беда наша не в том, что страна не прошла периода честного богатства, а в том, что не прошла науки честной бедности. Не знали мы простого доброго труженика, который «перед самим королем может высоко держать голову».

Не знали или знать не хотели? Стиль окраинной бедности нужно научиться разбирать.

Выглядит-то все, правда, негламурненько.

Действительно, серость и серость, оплывший снег. Весной, а по нынешней погоде и всю зиму, во дворах не то что бы красиво.

Помню, идет по Гольяново старушка, оглядывает следы собачьего выгула, и завистливо бормочет: «Какие гОвны, какие гОвны! Я столько не ем!»

Если посмотреть на типичный гольяновский дом и уж тем более - заглянуть в подъезд, перед нами Гарлем; но если поглядеть на машины, припаркованные возле подъезда, тут у нас Беверли-Хиллз. О, я знаю, что манера ценой неимоверных усилий приобретать автомобили, стоимость которых превышает годовой доход семьи, - это один из главнейших признаков бедности. Так же как избыточная полнота домочадцев, любовь к пышным свадьбам и пышным одеждам. В окраинных домах живут толстые женщины, не ведающие отпусков, мужчины, мечтающие о дорогих машинах, и веселые дети, обучающиеся в плохих школах. Иной раз эти самые дети позволяют себе предаться занятиям самым необаятельным - подобно мифическим ребятишкам из школьного диктанта, который в окраинной школе вернулся к учительнице на проверку с общей для всего класса прелестной ошибкой: «Дети выли, пили снежную бабу». А откуда им, сорванцам, плезира набраться, когда их учат очень нескучные учительницы. Одна учительница из школы Восточного округа выглянула как-то в окошко и говорит пострелятам, подзадержавшимся на продленке: «Вон какой-то дядя пьяный валяется. Дети, посмотрите, не ваш ли это папа?»

Но ни о какой лености, ни о каком обморочном бездействии небогатых людей не идет и речи. Окраины кипят - это плавильный котел нации. В их бедности, безусловно, есть стиль, драйв, умысел и игра.

Главная задача небогатой семьи - распределять семейный бюджет таким образом, чтобы семья жила и выглядела достойно. Речь идет не об успехе, а о достоинстве - это важное отличие от «мира богатых». Богачи нашим героям, сообществу бедных семей, вовсе не нужны. По-настоящему их интересует только свой семейный круг, соседи и ближнее окружение. А вот успешники без бедняков и дня прожить не смогут - как без референтной группы-то? Не бедные подражают у нас богатым, а богатые копируют вкус бедных - и не только потому, что все вышли из одного подъезда. Русским богачам важно оставаться в рамках одной эстетики с бедняками - иначе кто же поймет и оценит их удачу? Но вернемся к «достоинству» бедняков.

Настоятельную потребность в поддержании «достоинства» приметил еще Адам Смит в своем «Исследовании о природе и причинах богатства народов»: «Я вынужден признать, что порядочному человеку даже из низших слоев не пристало жить не только без предметов потребления, объективно необходимых для поддержания жизни, но и без соблюдения любого обычая, принятого в его стране: строго говоря, льняная рубашка не является жизненной необходимостью, но сегодня порядочный работник не появится без нее на людях».

Граф Шенбург считает, что в 1966 году «льняной рубашкой» был радиоприемник, а в 1986 - телевизор, в 1998 - компьютер. Что сейчас «льняная рубашка» для окраинных жителей, моих соседей? Железная дверь. Пластиковое окно. Мобильный телефон для ребенка.

Работа по грамотному перераспределению скромного бюджета требует стальной воли, но и способности к игре.

Игра

В задней комнате окраинного клуба «Аистенок» разговаривают друг с другом несколько опытнейших женщин, давних подруг. Они встречаются каждый месяц и делятся технологиями игры. В былом они составляли костяк Общества взаимной помощи матерей-одиночек. С момента организации клуба прошло десять лет, девушки меняли свой семейный статус, выходили замуж, разводились, вновь создавали семейные союзы. Рождались вторые дети - словом, жизнь не стояла на месте. Одно оставалось неизменным - постоянная умственная и душевная работа, необходимая для того, чтобы при небольших средствах поддерживать достойную жизнь семей и детей.

Перед нами - военный совет, совещание глав государств.

- Если хочется купить что-нибудь этакое, чего вы позволить себе на самом деле не можете, про себя повторяйте: «Нафиг нужно, нафиг нужно!» И легче станет. Проверено на себе.

- А я, когда иду в магазин, вкладываю себе в кошелек записки. Например, пишу сама себе так: «Что, дура, слюнки потекли? До зарплаты жить еще две недели!». Очень помогает! Иной раз прочту, начинаю «лишнее» откладывать прямо у кассы - очередь ругается. А я себе повторяю: так тебе и надо, так тебе и надо, в следующий раз не будешь шарить по полкам глазами завидущими. Недавно у мужа в портмоне нашла записку: «Не пей больше двух бутылок пива зараз!» Это он себе сам написал. Я так смеялась!

- Я своего мужа не пускаю в магазин вообще. Приносит все вроде и нужное, а с переплатой. Ума не приложу, где он отыскивает пакеты под продукты за 15 рублей. Не понимает, что пятнадцать рублей - ощутимая потеря. Вы не подумайте, что мы так мало получаем, просто контроль должен начинаться с рубля. У меня в голове калькулятор не выключается! Поэтому муж в денежных вопросах поражен в правах. Но я веду себя с ним аккуратно, без хамства - только такт, нежность, забота и стальная воля.

- А у меня ненависть развилась к большим магазинам. Такой неприятный случай был в торговом центре! Пошли мы в дорогой продуктовый магазин перед днем рождения ребенка. Стоим на кассе, расплачиваемся. И вдруг гляжу, какая-то дама все наши продукты в пакеты к себе засовывает. Сначала творог кладет - ну, думаю, творог у нас одинаковый. Потом колбасу - может, это ее колбаса. А затем вижу, она уж точно наши конфеты (полчаса выбирали!) в сумку тащит. Я мужа толкаю, он пакеты у дамы хвать, и говорит: «Что это вы делаете? Это же наши продукты!» А она с доброй такой улыбкой отвечает: «Знаю, что ваши. Я помощник кассира, помогаю клиентам упаковывать покупки». Мы чуть со стыда не сгорели! А как пришла домой, разозлилась - навалено все кое-как, тот же творог помялся. Зачем нужна такая услуга? За нее только деньги в цену товаров добавляют. Мы эти понты оплачивать не хотим. А успокоилась вот как - поняла, что это судьба меня отводит от лишних трат.

- А я хожу в магазин только плотно наевшись. Хлеба поем, если дома ничего нет. Тогда меньше хватаешь всякого лишнего «вкусненького».

- А я знаю рецепт чудодейственного средства для мытья посуды! Fairy отдыхает. Всего-то нужно взять банку силикатного клея и кальцинированной соды. Все это ссыпать-слить в бак и кипятить кастрюли и сковородки. До белого блеска отмываются. Жаль, мыть тарелки этим средством нельзя.

- А ты пробовала?

- Пробовала.

- И что?

- Минус две тарелки.

- Да, тогда действительно нельзя.

- Ну, слушайте же дальше - у меня метод экономить деньги такой: я каждый день хоть десять рублей, хоть пять, а иной раз и двадцать-тридцать прячу в разные тайники и про них забываю. Я так играю - что будто бы забываю. Место каждый месяц нахожу новое, забавное - то карман старой куртки, то старая сумочка. Коробка с елочными игрушками. Однажды в варежку детскую складывала, которая уж давно мала ребенку. И никогда оттуда ничего не достаю. Только раз в год припоминаю все заначки и произвожу сбор денежки. Вот так можно накопить за хороший год до тысячи долларов!

- И мы так же делаем! Только складываем ВСЕГДА в елочные игрушки. А под Новый год наряжаем этими денежками елку, и у нас получается денежное дерево! А в новогоднюю ночь пересчитываем и делим.

- А мы кидаем мелочь в аквариум к рыбкам. Вы не думайте, им даже нравится, они эти монетки любят. Они у нас всегда накормленные и понимают, что монетки - это такая игра. А чистим мы аквариум тоже раз в год, когда рыбкам уже не в радость эти монетки. Каждый раз получается две-три-четыре тысячи рублей! Дети очень ждут этого дня, потому что мы устраиваем праздник «золотой рыбки» - идем куда-нибудь на эти деньги, или покупаем много вкусной еды.

- Я тоже играю с собой в игру «Спрячь и на время забудь». Но только не с деньгами, а - не смейтесь - с супом. Я на черный день замораживаю бульон. Варю, когда дома есть мясо или курица. А потом половину бульона как бы незаметно для себя отливаю в пластиковый контейнер или пакет. Кастрюлю доливаю водой - но бульон все равно получается хороший, крепкий. А «заначку» ставлю в холодильник и замораживаю. Так что у меня всегда есть в холодильнике два или три «куска» бульона. Это очень успокаивает - знаешь, что дети никогда не останутся недокормленными.

- А я бумагу собираю. Не специально, а всякий раз, как вижу газету старую, рекламные листки ненужные. В подъезде соберу, на работе собираю. Я работаю секретарем в школе. Так что бумаги много выходит. От принтера очень много использованных листков остается. Каждый день в отдельной сумке бумагу эту приношу. А раз в неделю сдаю в пункт вторсырья. Макулатура очень дешевая, мало платят, но все же я на двадцать-сорок рублей всегда сдаю. А часто и больше - если коробки попадаются. Можете сказать - мелочь, но мне ведь несложно. Эти деньги идут на карманные расходы моего мальчика. Он еще маленький, ему на конфетку-булочку-жвачку хватает. Но он ничего не знает, что это «бумажные» деньги. Они как будто бы ниоткуда - это ему важно.

- Девочки, никогда никому не говорите, что у вас нет денег! Если в кошельке лежит хотя бы одна копейка, значит, у вас ЕСТЬ деньги. Еще нужно делать несложные ритуалы «на деньги»: всегда ставить веник вверх метелкой, всегда закрывать крышку унитаза и ничего не ставить на сливной бачок. И нельзя класть свою сумку, в которой приносите домой зарплату, на пол! И нельзя, чтобы она была пустая. И еще: заведите дома денежное дерево (толстянку, ее еще называют котлетным деревом), желательно в красном горшке, и чтоб стояло оно на северо-восток. Хотя у меня самой в синем горшке и стоит на запад, и вроде как тоже помогает.

- А хотите, я вас научу делать завиванцы из субпродуктов?

- Завиванцы! Надо ж такое придумать. Нет, вы как хотите, а меня выручает соя… Если муж хочет мяса, мясо очень легко сделать из сои. Сою отварить, затем пожарить на сковородке с луком, затем добавить резаную морковку и потушить. Можно пожарить муку, добавить в сою с морковью и залить молоком. И на вопрос: «Что это?» отвечай: «Вкусняшка!»

За окном уже давным-давно темно, а дамы не рассказали и половины своих приемов и способов уберечь семью от опасностей нищеты и развала.

Шенбург в своей волшебной книжке предлагает учредить Зал Славы Героев Бедноты. Был бы он знаком с нашим обществом взаимопомощи матерей-одиночек, разве счел бы он его недостойным Зала Славы? Впрочем, у меня есть еще один безусловный герой стильной бедности.

Герой

Это Валерий Леонов, человек, доведший умение рассчитывать свой бюджет до астрономической точности. И до алмазной твердости отточил он свое равнодушие к чужим излишествам. Рассказ его о себе - один из тех документальных свидетельств, которые едва ли нуждаются в комментариях.

- Мне сорок три года, - говорит обстоятельный Леонов, - и я инвалид. Инвалидность я заработал в армии, по большей части потому, что нас не кормили. Еды давали ровно столько, чтобы мы не умерли. В день - одна картофелина, немного вареной капусты, почему-то с огромным количеством красного перца. Сахар забирали сержанты, потом несколько кусков кидали в толпу. Так как было еще и холодно, я заболел инфекционным артритом. Советские, добрые времена - а вот такое со мной случилось.

Это было довольно давно, но я помню каждый армейский день, как вчерашний. Говорят, что боль легко забывается. Боль и любовь. Было, испытывал, мучался, а что именно испытывал, память тела не сохраняет. Но голод забыть нельзя. Потому что голод - это предельное напряжение всех сил в рассуждении, чего бы еще покушать. Все время ищешь глазами еду, а голова как будто не верит, что совершенно все вокруг несъедобно. Так что голод запоминается не как переживание, а как тяжелая умственная работа. Еда уже сыграла в моей жизни огромную роль, и эта тема продолжает меня волновать до сих пор.

Моя инвалидная пенсия без всяких надбавок и льгот составляет две с половиной тысячи рублей (надбавки я стараюсь копить на обновление бытовой техники). На свои деньги я не одеваюсь. Благотворительной одежды последние годы появилось столько, что можно выбирать, и неленивые малоимущие одеваются очень и очень неплохо. Конечно, хорошо попасть на импортную гуманитарку, и лучше всего на канадскую - но это особая удача. Есть три точки в Москве, освоенные мною - «Армия спасения» в Крестьянском тупике; «Каритас» на Мясницкой (одно из лучших мест, там католики одежду раздают), а можно и на дезинфекционную станцию сходить в Сусальный переулок - мы не гордые. Итак - одет я хорошо, а мои две тысячи пятьсот остаются в неприкосновенности. Из них 600 рублей я отдаю маме на коммунальные нужды - мы живем вдвоем в двухкомнатной квартире в панельном доме и платим за жилье поровну. Стараемся платить как можно меньше - например, отказались от радиоточки. Это всего 25 рублей, но эти 25 рублей - лишний большой пакет майонеза в месяц.

Еще 200 рублей уходят на непреодолимые потребности - это бытовая химия, носки и прочее. Итого остается по шестьдесят рублей на день, которые надо разложить с наибольшим удовольствием для организма. Каждый месяц после получения пенсии я отправляюсь по оптовым ярмаркам и другим известным мне местам, чтобы закупить продуктов. Мои основные продукты питания таковы. Голландские куриные окорочка. Их я покупаю на продуктовом рынке «Измайловский», потому что там они дешевле всего. Конечно, американские окорочка еще дешевле. Но с опытом приходит понимание, что из них вытапливается слишком много жира и воды, так что голландские выгоднее по съедаемому весу. Свиную голову мне отдают на Черемушкинском рынке по 35 рублей за килограмм. Как постоянному покупателю. Для других - 50 рублей килограмм. Я покупаю две головы, их хватает на месяц.

Все это хранится в моем холодильнике. Но - переработанное. Свиные головы, распилив предварительно ножовкой, я укладываю в кастрюлю и варю четыре часа. С перцем, лаврушкой, солью и т. д. Получается как бы зельц. Горячим укладываю его в пластиковые бутылки со срезанным горлом. И храню в холодильнике. К концу месяца, когда зельц не лезет, я перерабатываю его на гороховый суп.

На завтрак и на ужин я ем по одному яйцу с чаем. Это на шесть-семь (яйца все время дорожают) рублей в день.

Еще у меня есть подруга. Тоже, как и я, на инвалидности. Впрочем, она работает. Работает на заводе и живет в рабочем семейном общежитии. На целый подъезд там нет ни одного мужчины. Только женщины и дети. Поэтому, когда я прихожу, моя подруга меня прячет. Чтобы я не показался ее подругам чрезмерной роскошью. С пустыми руками прийти неудобно, но особенно-то и не разгуляешься. Собрав и сдав двадцать пустых пивных бутылок, можно купить пару полных. Поэтому перед свиданием я ухожу в лес и собираю бутылки возле Кольцевой дороги. У меня и дом-то стоит от МКАД недалеко. А чем же может угостить меня моя подружка? Вообще-то она это делает неохотно. Ее фирменное блюдо - как бы картофельный суп на основе того же окорочка. В стиле: «Дешевле - только ворованное». На мой вкус, пресновато. Заглянуть в чужой холодильник - может быть, то же самое, что прочесть чужое письмо. Но я заглядывал. Обнаружил толстую ледяную шубу на морозильнике и ничего интересного. Там была початая бутылка дешевой водки, которую спрятала ее соседка от своего пятилетнего сына. Не то чтобы он уже тянется к алкоголю, а просто во избежание недоразумения. А ведь моя подруга получает помимо пенсии еще и зарплату! Правда, ей надо на одежду тратиться. Ведь ей еще замуж выходить.

Так говорит Валерий Леонов. Безупречный стиль! Спокойствие, достоинство, мир.

Гулявник

Львиная доля удовольствия от обладания - наслаждение чужой завистью. Зависть кажется Шенбургу грубоватым словом, пусть вместо нее будет «общественное признание». Робинзон Крузо, излюбленный Шенбургом литературный герой, представляется ему блестящей иллюстрацией этой нехитрой мысли. Нуждается ли одинокий островитянин в платиновом «Ролексе»? Стал бы он счастливее, вскапывая огород лопатой, инкрустированной бриллиантами? Какую радость от своего состояния может получить богач, если на него не устремлены жадные взоры толпы? Ему мягко, тепло, сладко, не скучно? Бедняку, улегшемуся на диван с пряником в руке и скептически глядящему в телевизор на богача, уж точно тепло, мягко, сладко и нескучно. «Мы, небогатые люди, - восклицает Шенбург, - гораздо больше нужны богатым, чем они нам. Если мы перестанем обращать на них внимание, мир рухнет. Их мир рухнет. А мы продолжим беседовать с друзьями, сидя на балконе».

Безупречный неимущий, по Шенбургу, снисходительно прощает имущему его навязчивость, но границы своей частной жизни охраняет от заразы богатства со всей строгостью: только дайте гулявнику волю, и вы от него больше не отделаетесь!

История гулявника прекрасна. Шенбург нашел идеальную метафору экспансии богатства. Гулявник, подобно фантастическим триффидам, оккупировал немецкие поля, вытесняя оттуда простую честную картошку и простого честного крестьянина. Искусственная ценность побеждает ценности реальные. Сорная-несорная, но довольно среднего вкуса и умеренной полезности травка росла себе кое-где на немецких огородах. Германия - не Италия, и немецкий бедняк относился к гулявнику спокойно - можно съесть, а можно и не есть. Ну, не все же любят, скажем, салат из одуванчиков. «Потом кому-то пришло в голову назвать гулявник руколой, и все теперь в Германии подается «с руколой» и «на руколе», - воклицает Шенбург.

Попробуйте теперь кому-то сказать, что вы не любите руколы - и вас сразу сочтут воинствующим неудачником: «Вы просто не можете ее себе позволить». Соглашайтесь, сразу соглашайтесь с успешным киборгом. Не позволяйте себе руколы. Не ешьте гулявника - богатеньким станете.

Михаил Харитонов

Обезжиренные

Мир, просыпающийся сквозь пальцы

Я шел к ларьку, мечтая по дороге, чтобы все это когда-нибудь кончилось.

Год был так себе, месяц тоже, прошлый век еще не прошел, дефолт намечался. Москва привычно ворочалась в грязи, похожей на говно, похожее на повидло. В ларьке у метро продавали пиво, курево и эротические кроссворды. Я не курил, не покупал эротические кроссворды, и без их посредства будучи затрахан по самое чегоужтеперьто, меня интересовало пиво, конкретно - «Бавария» в больших зеленых бутылках. Не знаю, продается ли где сейчас такое, и знать не хочу. Но тогда это была анестезия. Набаваривши в себя шесть по ноль семьдесят пять, уже можно было ощутить надежду, что это все когда-нибудь все-таки того-с. И что доживу, и увижу человеческую жизнь, пусть уже не себе, ну хоть детям. Потому что ну не может же оно прям вот так, вот прям как сейчас - и чтоб такое навсегда? Пиво спорило с рассудком - и на четвертом литре обычно побеждало, хотя и ненадолго.

Но в тот день я был, увы, с самого утра трезв - и полон решимости исправить это всеми доступными средствами, которых у меня с собой было около полусотни.

Перед ларьком, в намятой ногами мерзотине, валялся околевший бомж.

Труп отличается от живого, пусть даже прибитого, даже издыхающего тела, чем-то таким, что сразу видно - труп. Чего-то в нем нет. Наверное, жизни. Все, короче, видели, что это покойник - и типа успокаивались, что ли. Живой грязный бомж мог быть чем-нибудь опасен - запачкать или неожиданно блевануть под ноги, или хотя бы выматериться и тем испортить настроение. Да и самый вид живого человека под ногами будит атавистическое «надо бы помочь», а вслед ему - раздражение, как будто проходишь мимо ребят, поющих в переходе: да, не кинешь монетку, но неприятно же, что от тебя чего-то хотят.

Но мертвый безвреден. Он каши не просит, помощи - тоже. Надо бы его убрать - но время такое, все за деньги, никто не хочет возиться. Безобразие, конечно, но по телевизору и не такое показывают.

Люди перешагивали через жмурика, чтобы встать перед покупательной дыркой и в ней купить курево, или пиво, или эротические кроссворды.

Я немного притормозил, подумав почему-то о том, что за эти годы уже видел убитых, спившихся, просто отживших свое, а вот еще не приходилось видеть околевших. В смысле - умерших не от ножа, арматурины, отравного спирта, внезапно накрывшей никомуненужности, а от древних, исконных причин. От того, что нечего есть. Негде согреться, некуда ткнуться.

Мне не было жалко, я уже твердо усвоил, что жалко у пчелки в попке. Но я решил, что это, наверное, стоит запомнить.

У мертвяка были светлые глаза и слипшаяся от грязи борода. Рот открыт, и там были пеньки зубов и какая-то грязь - во всяком случае, мне так показалось. Было темно, у меня плохое зрение.

Потом я тоже перешагнул через труп - сзади от других подходящих уже пошло недовольное шевеление, сгущающееся в «чувак, ты чо здесь забыл» - и купил в дырке три или четыре пива «Бавария» по ноль семьдесят пять.

I.

Существует множество определений бедности, некоторые развернуты до целых трактатов. Все они, однако, так или иначе сводятся к простейшему житейскому: бедность - это когда жрать нечего. Обычно к этому добавляется - «нет теплой одежды и жить негде».

Или, языком более изысканным, бедность - это когда личных ресурсов начинает не хватать на обеспечение биологических потребностей.

Тут есть тонкость. Резкое снижение этих самых биологических потребностей - что возможно при определенном образе жизни - автоматически выводит человека из числа бедных - и по дефиниции, и, что важнее, по самоощущению. Отшельник, питающийся плошкой риса в день, не чувствует себя бедным - ведь у него все есть.

Но у того же явления есть и обратная сторона: если человек чего-то хочет с такой силой, что ощущает эту свою потребность как биологическую - он беден, опять же на уровне ощущений. Это отражается и в языке. Например, несчастного человека, лишенного чего-то очень дорогого, обычно называют «бедным» - и отнюдь не потому, что у него украли кошелек. «Бедный влюбленный мальчик» - это не про кредитную карточку.

Тем не менее не стоит равнять бедность и несчастье. Несчастный всегда беден, но бедный не обязательно несчастен. Бедность может быть добровольным и осознанным жизненным выбором, принятой традицией, удобным временным состоянием на крутом вираже биографии, формой протеста, условием духовного развития - и много еще чем.

II.

Нищета и бедность - разные вещи.

Да, нищета чаще всего заводится от бедности - в том же смысле, в котором болезнь заводится от бескормицы. «Организм истощен» - чего ж ему не болеть. Но все-таки не стоит путать «общее истощение» и болезнь, хотя первое было причиной второго. Например, болезнь лечат не едой и холой, а лекарствами - и тут важно определить, дошло ли дело «до таблеточек» или нет.

Так вот. Если бедность - это нехватка средств для жизни, то нищета - это нехватка самой жизни. Проще говоря, это болезнь, в самом прямом смысле этого слова, нечто вроде туберкулеза, костоеды, или - это ближе - какого-то психофизиологического заболевания, «хвори души», перекидывающейся и на тело.

Как уже было сказано, распространенной причиной нищеты является бедность. Но нищетой может заразиться и относительно обеспеченный человек. Например, интеллигентный алкоголик очень быстро приобретает повадки и привычки типичного нищего - вплоть до продажи ценных домашних вещей «за бутылку». Но нищету можно подхватить и без алкоголя, вообще «с ничего», «из воздуха».

Тут нужно учесть: это болезнь не только «души и тела», а еще и окружающих человека вещей и предметов. Которые на самом-то деле являются тоже частями тела, только «вынесенными вовне».

С чего начинается нищета?

Первые симптомы - как у всякой болезни. Человек начинает «чувствовать себя плохо». Он быстро устает, становится раздражительным. Но главное - у него начинают портиться отношения с окружающим миром, особенно с собственностью, с вещами. Которые вдруг начинают отваливаться от человека - портиться, ломаться, в крайнем случае пропадать. Истончаются связи между человеком и его собственностью: все начинает буквально просыпаться сквозь пальцы. Одновременно около человека начинают виться всякие стервятники - то посреди людной улицы какие-нибудь невесть откуда взявшиеся гопники нападут и ограбят (причем возьмут именно то, отсутствие чего нанесет человеку максимальный ущерб, - например, записную книжку с вложенными в нее ценными документами, выправлять которые «сто лет надо»), то цыганки налетят стаей, закружат цветастыми юбками, оберут-обманут. На той же стадии человек становится податлив на сектантские проповеди, народное целительство - или, наоборот, на какие-нибудь нелепые и разорительные хобби.

Вторая стадия нищеты маркируется очень четко - вокруг занищавшего все становится грязным, сальным, потертым. Это не означает непременно, что он перестает «следить за собой», «вытирать пыль» и так далее - хотя чаще всего именно это с ним и происходит. Но это не причина, а следствие. Заболевшие вещи вокруг человека начинают стремительно терять ценность - а поэтому и внешний вид их становится соответствующим. Тогда же начинают формироваться босяцкие привычки - например, жранье самого дерьмового фастфуда, ну и спиртяга, как без того… И глаза тухнут, и мертвеет взгляд.

Повторюсь: это никак не связано с благосостоянием как таковым, хотя в конечном итоге и приводит к его потере. Но даже во вторую стадию нищеты можно впасть, оставаясь номинально обеспеченным. Однажды мне пришлось наблюдать вблизи богатую - даже очень богатую - но при этом впавшую в болезненную нищету семью. Эти люди жили в огромной, невыразимо роскошной квартире в старом «сталинском» доме, где стены были обиты китайским шелком, полы покрывали огромные, невыцветающе яркие персидские ковры, а с потолков свисали люстры с радужными хрусталинами величиной с яблоко. Учитывая то, что будет сказано дальше о наследстве - объясняю: основатель этого семейства имел ну очень большие заслуги перед советской властью во времена ее установления, а потом сумел избежать мясорубки и даже получить кое-какое отступное в обмен на пожизненное старобольшевистское молчание… Так что роскошь была объяснима. Но шелк был полопавшимся, стены - осклизлыми, пол завален дрянью, а хозяйка помещения, всего этого великолепия наследница, «потихоньку от родных» продавала каким-то темным перекупщикам чайные сервизы и безделушки XVII века. Она не пила, нет - просто тратила эти деньги черт-те на что. Остальные члены семейства, впрочем, не отставали: семья была поражена болезненной нищетой.

Дальше болезнь перекидывается на тело. Эту стадию обычно обозначают недлинным, но неприятным словом «запаршиветь». От человека начинает пованивать, «зубы и желудок» становятся проблемой, волосы вылезают или сбиваются колтуном, с кожей тоже происходит что-нибудь нехорошее - болячки, бородавки, непонятные расчесы и так далее. Если есть шанс завестись насекомым или легким венерическим заболеваниям - оно охотно заводится. Но главное - проблемы с кошельком: на этом этапе человеку вечно не хватает денег, причем все возможности заработка куда-то исчезают. Разваливаются и дружеские связи - в значительной мере из-за многочисленных займов и всяческого вранья по теме.

Наконец, последняя стадия. Нищий становится нищим в самом прямом смысле слова: у него ничего нет, и прежде всего нет сил работать, а если есть - то получить заработанное и удержать заработанное. Все проваливается в какую-то дыру. Тут уж люди теряют все, включая жилье. Как правило, наваливаются хвори, самые разные. Очень часто, почти всегда - черное пьянство. Но алкоголизм тут - опять не причина, а следствие…

Остальное-только вопрос времени.

III.

Приемы безопасности, применяемые бедными людьми против заражения нищетой, отточены столетиями.

Вот некоторые из них. Бедный человек должен оставаться опрятным. Например, он может быть одет в «старенькое» (и даже в ветхое), но оно должно быть чистым, аккуратно заштопанным-залатанным, и даже, если к тому есть малейшая возможность, с претензией на элегантность. Бедный может мало есть, но он постарается не есть вредного, предпочтет сварить овсянку, но не набивать себя дешевыми беляшами с тухлятиной. Очень желательно иметь несколько вещей, которые представляют ценность, но не предназначены для продажи ни при каких обстоятельствах, кроме совсем уж жутких. Обязательны необременительные, но возвышенные удовольствия - смотреть на закат или наслаждаться птичьим пением, если ничего другого не остается. И так далее - в целом предохранение от нищеты очень похоже на меры, применяемые для того, чтобы не подхватить заразу, которая ходит близко. Общий рецепт - обязательно культивировать в себе потребности, выходящие за пределы биологических. Хотя бы потребность в чистоте, каковая является одновременно и очень телесной, и крайне духовной: чистота - это и «антисептика», и состояние духа. Надо иметь то, что не продается и не отдается - то есть какие-то «ценности». Надо уметь находить поводы для радости даже в очень тяжелых обстоятельствах… И так далее.

Кому приходится прибегать к подобной дисциплине?

Во-первых, «бедным слоям населения». Большинство людей во все времена жили не то чтоб очень жирно. Во-вторых, существовали целые группы людей, добровольно выбравшие бедность в качестве лайфстайла - например, античные киники, индийские йоги, средневековые европейские монахи, богемные художники или пламенные революционеры, а также хиппи, панки и много еще кто. При всем несходстве убеждений и образа мысли, эти люди вырабатывали способы существования «на нижнем пределе материальной обеспеченности», что не противоречило, а способствовало тому, что называется изрядно дискредитировавшим себя словом «духовность».

Довольно часто такие люди живут на подаяние. Каковое им охотно давали и даже почитали за честь. Индийский вайшья, кормивший нищего отшельника, не чувствовал себя выше его - скорее наоборот. Как и купец, подкармливающий паломников, идущих в Иерусалим: им двигала не жалость, но уважение. «Во дают».

Это с одной стороны. С другой - существуют разные виды демонстративного нищенства, о которых уже шла речь. Наиболее известно нищенство профессиональное - выставление напоказ своей нищеты именно в качестве болезни, очень часто вместе с другими болезнями, физическими уродствами, ранами и язвами, в качестве способа заработка, «работы такой».

В этом случае нищета выставляется чем-то угрожающим: «Дай, а то и сам заразишься». Тут и подаяние становится совсем другим. Это прежде всего защитная мера - «На тебе, не тронь меня». На Востоке, где все откровеннее, подачку именно кидают - без специального презрения, но с явным намерением избежать контакта, как физического, так и, прежде всего, духовного. Хотя в той же старой России, нищелюбивой до крайности, в северных деревнях милостыню часто подавали через желоб в стене - нищий стучал по нему клюкой, и хозяева ссыпали в него объедки. Подобные предосторожности объяснялись деликатностью обеих сторон акта подаяния - нищему-де стыдно брать, а богатому неприятно давать… ну да, ну да, «мы понимаем».

На Западе с нищими обращались резче: изолировали или даже истребляли, причем теми же способами и с теми же резонами, как и, скажем, прокаженных. Сейчас в развитых странах к «социально дезадаптированным» принято проявлять «сострадание» - но на душу обязательно надевается марлевая повязка.

IV.

Россия - богатая страна. Русские - бедный народ.

Как образуется эта разница - неразрешимый вопрос, в том смысле, что решать его всерьез нельзя, даже думать нельзя, а то ой-ей-ей. Поэтому - всего несколько замечаний по теме, чтобы и рыбку съесть и попку не ударить.

Ну например. Все - тут важно именно это самое «все», то есть все абсолютно, безо всяких исключений, а если они есть, напишите мне, пожалуйста, письмо заказное, - народы мира имеют такой институт, как наследство. То есть имущество отца и деда переходит к сыну и внуку. Разумеется, тут есть нюансы, чертова туча нюансов. Но, независимо от бедности или богатства народа - есть же и очень бедные народы - право наследования работает везде. Француз любуется на бриллиант, унаследованный от прапрадеда, масай с гордостью носит ожерелье, оставшееся от деда, и отцовское какое-нибудь копье. А уж такие вечные ценности, как Дом и Земля - это всегда наследовалось, наследовалось, накапливалось. В Западной Европе, если кто не знает, чуть не половина жилого фонда построена еще до Первой мировой.

Русские же - народ массово ограбленный, по крайней мере, в трех поколениях подряд. Такого не делали никогда и ни с кем.

Прежде всего, они лишены Земли и Дома. Обычному русскому в наследство остается квартира в советской постройке (домом это назвать затруднительно, но хорошего настоящего жилья попросту «мало осталось»: русские города разрушены как никакие другие), если совсем роскошно - «дача» (гы-гы). Квартира и дача тоже «не вполне его», потому что с правами на жилье, как и вообще со всякими правами, у нас швах: все понимают, что «если что - отберут». Например, захотят расширить шоссе, чтоб правительственным тачкам было шире ездить, или просто сломать старый дом, просто так, потому что начальству хочется его сломать. Людей выкинут куда-нибудь, их жалобный писк никто не услышит. На моей памяти выкинули из чудесного, сказочного-сахарного, пленными немцами строенного деревянного двухэтажного домика на Хорошевском шоссе семью моих друзей, семью, надо сказать, не бедную, даже со связями - но дом был не ихний, связи не связались, и закинули в гнусь, в гребеня, на десятый этаж бетонного скотомогильника, с ссаным лифтом и свинцовым небом в окне. Что делать - чужое: начальник дал, начальник взял. Деньги у нас тоже не свои, а чужие, легко отнимаемые росчерком пера - они у нас регулярно горят и тонут, займ - не отдайм, сберкнижка - ек, дефолт - бултых, черт знает еще как и чего, но деньги всегда горят, в отличие от рукописей. Сколько стариков копило «внукам на книжке», на «срочном вкладе под процент», помните? Вот то-то. Был у меня приятель, который незадолго до начала конца снял все эти деньги, не дожидаясь процента - хотел купить редкие издания, очень хотел. Родители его чуть не прибили. Потом, когда деньги у всех сгорели, издания переиздали, а есть стало нечего, он очень смеялся… Так что своим можно считать только то, что можно укрыть от начальства - мелкие вещи, серебряные ложки, золото. Но и этого очень мало: у дедов все золотишко и серебришко отобрали или выцыганили в гражданку, потом в тридцатые голодом и неустройством, потом в войну, потом в послевоенные страшные годы - когда последние, самые крепкие русские старухи меняли последние золотые ложечки и крестики на хлебушек и селедочку. Обычно советскому человеку, родившемуся в семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века, от родителей оставалась добрая память, обручальные кольца, пачка старых фотографий и шкафчик с книжками. Наследство, мля.

Это с одной стороны. С другой - нет никакой надежды на будущее как на источник возможного богатства.

Опять же только один пример, одно соображение из многих. Во всем мире, кроме России, существует надежнейшее из вложений - в образование детей. Родители, давшие денег «на университет», могут быть уверены, что детка - если выдержит учение, конечно - не пропадет. Станет, например, профессором. Даже в Центральной Африке чернокожий профессор получает очень хорошие - для Африки, да - деньги, во всяком случае больше, чем грузчик или лавочник. В России образованный человек может вешать свои дипломы на стенку сортира: сами по себе они мало чего стоят. И дело не только в деньгах. В советское время кандидата наук могли послать на овощебазу, перебирать осклизлую гниль под хохот пьяных колхозников, зато сантехник зашибал баблос, который в нос шибал какому-нибудь «доценту». А в постсоветское время тот же кандидат стоял на морозе у прилавка с польской косметикой, а кавказец из аула, владелец «точки», отбирал у него выручку и похлопывал ему по щеке рукавицей. Сейчас не совсем так, «корма немножко насыпали», но все же все понимают - любые вложения в детей сомнительны.

Наконец, настоящее. О нем я скажу очень глухо. Упомянем только вечную невозможность «заработать», накормиться трудом, обустроиться трудом. Если русский что-нибудь делает, это у него каким-то образом отбирают, или ломают-портят - так что лучше отдать сразу, пусть даже львиную долю, чтобы и не так обидно было, и чтобы отстали…

Гнилая тема? Понимаю, да, поэтому для ясности замнем.

V.

В современной российской - то есть россиянской, так точнее - бытовой культуре бедность играет роль абсолютного отрицательного полюса, «предельного зла». Страх перед бедностью стал главным и основным страхом современного россиянина, затмевающим все остальные страхи. Что характерно: страх этот не имеет ничего общего со страхом перед нищетой как болезнью. Напротив, естественное отвращение от нищеты - сопряженное с умением уважать честную бедность - совершенно выветрилось. Это именно искусственный, наведенный страх, социальный конструкт.

И как все искусственное, он предполагает условность и релятивность того, чего нужно бояться.

Бедность больше не понимается как «нечего жрать», а нищета - как заросшая грязью борода и потухший взгляд. Нет, боятся не этого. Предметом страха и ненависти стала зловещая фигура «нищеброда» и ужасное «быдло».

Сначала о «нищебродах». Хотел бы я знать, кто и когда пустил гулять это замечательное словечко: в начале девяностых я его еще не помню, а вот в двухтысячные оно уже было «понятно всем». Кажется, реанимировали его либеральные писаки, много рассуждавшие о «завистливых нищих», которые точат зубы на богатства неправедные, а также писаки художественные (например, Борис Стругацкий в первом своем романе «без Аркадия» употребил это смачное словцо).

В чем состоит идейка. «Нищебродом» каждый конкретный человек считает любого, кто имеет доходы заметно ниже его собственных. Заметно - в том смысле, что это можно заметить на глаз. Для владельца машины нищеброд - тот, у кого нет машины. Для владельца иномарки нищеброд - тот, кто ездит на «Жигуле». Для владельца тюнингованного Мерседеса владелец Мерседеса нетюнингованного - нищеброд. И так далее. То есть нищеброд - это кто-то чуть ниже тебя.

Ниже нищебродов - то есть ближайшей социальной прослойки - располагается царство «быдла».

Быдло - это те, кто не имеет эксклюзивных жизненных благ, которые есть у тебя, прекрасного. Например, если ты работаешь в офисе с кондиционером, то быдло - все те, кто лишены такой благодати. Если ты имеешь свою квартиру, то быдло - те, кто ее не имеет и мыкается по углам. Если твоя квартира располагается в пределах московской «золотой мили» - быдлом являются жители «всяких зажопиней», «бирюлево и чертаново». А если ты живешь на окраине в Москве, то быдло - все немосквичи.

Дальше. Предполагается, что нищеброды всегда готовы вцепиться зубами в твою пятку - ведь они так близко, и они так жаждут пересесть со своего нетюнингованного Мерса на твой тюнингованный. Поэтому нищебродов надо бояться как конкурентов.

Что касается быдла, то оно - твой прямой враг. Быдло не желает приобрести твои блага - нет, оно хочет только отнять их у тебя, а тебя убить и съесть, за то, что ты ими обладаешь. К счастью, оно далеко, и его сдерживают. Сдерживает его власть, за что ей нужно быть благодарным, несмотря на все ее художества. Ведь она «своими штыками и тюрьмами» (то есть, применительно к нашей ситуации, ОМОНом) защищает тебя от страшного, пузырящегося быдла, которое, дай ему волю, приедет на электричках в Москву и по-волчьи накинется на кондиционированные офисы.

Надеюсь, понятно, что и «нищеброды», и «быдло» - это именно что искусственные конструкции. Это то, чего нас научили бояться.

Зачем нужны эти фигли-мигли? Для того, чтобы расслоить общество.

В самом деле, если всякий владелец тюнингованной тачки будет заранее опасаться владельца нетюнингованной и ненавидеть всех, у кого вообще нет машины, то в подобном обществе никто никогда ни о чем не сможет договориться. Что и нужно тем, кто обитает на самом верху.

Работает ли эта машинка? Да, работает.

Сейчас всякий, добившийся хоть какого успеха, первым делом приобретает букет социально одобряемых фобий по отношению к тем, кто, по его (как правило, дурацкому) мнению, успеха не добился. Этим букетом он начинает тыкать всем в нос. Любимый разговорчик недавно купившего подержанную иномарку - о том, как он ненавидит поездки в метро и людей в нем же. Присевший на начальницкую погоняльную должность тут же начинает жаловаться равночестным ему погоняльщикам на гадство и ничтожество подчиненных. Пролезший на телеэкран говнюк всячески показывает аудитории, до чего он, находящийся по ту сторону стекляшки, выше и чище находящихся по эту, ибо они «быдло». And so on - и при этом все страшно боятся пасть, лишиться своего маленького отличия, тем самым пополнить число жалких нищебродов, а то и утонуть в быдлячестве. Страшно - жуть.

При этом, конечно, все ощущают себя бедными, и все это скрывают. На чем вся конструкция и держится.

***

На следующий день я снова пошел за пивом. Почему-то мне думалось - не то чтобы с уверенностью, но, скажем так, с большой вероятностью, - что давешний мертвяк так и валяется около палатки. Нет, прибрали.

Вечером палатка сгорела.

От пожарища осталось мерзкое пятно и пластиковая химическая вонь. Соседка потом насвиристела, что вместе с палаткой сгорели и продавцы - они вроде как тихохонько нажрались, да там и легли спать. Когда палатку подожгли, кто-то добрый подпер дверь, чтобы никто не вышел. «Люди - звери, вот просто звери какие-то стали», - щебетала она, и видно было, что ей очень нравится эта нехитрая мысль.

Потом пропали и остальные палатки. Их уже не жгли - не надо было: наверное, все поняли.

А потом на освободившемся месте как-то быстро и застенчиво вырос зеленый торговый павильончик. Цены там сразу стали вдвое против палаточных, но никто не возражал. Жизнь-то налаживалась, покупательная способность поднималась, чего ж не заплатить за культуру быта, за зеленый пластик, за охрану - и никаких тебе бомжей.

До дефолта оставалось где-то полгода.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Миф о 23 февраля

Проблема с Днем защитника Отечества

«День защитника Отечества», отмечаемый 23 февраля, - самый, пожалуй, большой позор современной России вообще и ее армии в особенности.

Трудно найти в мире армию, которая воевала бы больше, чем наша. В ее истории множество блестящих побед. А вот такого позора, как в конце 1917 - начале 1918 года, не было никогда. Русская/ советская/ российская армия терпела поражения в отдельных сражениях, иногда проигрывала целые войны, но все равно оставалась одной из лучших в мире, потому что никогда не бежала от противника, как стадо. В первый (и, в общем-то, на сегодняшний день в последний) раз такое случилось при большевиках.

В течение 1917 года большевики во главе с В. Ульяновым (Лениным) на немецкие деньги разваливали русскую армию изнутри. До этого она разлагалась стихийно и относительно медленно, большевики придали процессу осмысленный и целенаправленный характер, значительно его ускорив. Успехов они добились колоссальных. «Революционные» солдаты и матросы бежали с фронта десятками тысяч. К февралю 1918 года захватившие власть главари большевиков вдруг поняли, что немцы, беспрепятственно продвигающиеся вглубь страны и уверенно подходящие к Питеру, совершенно не обязательно будут щадить своих агентов, и выдвинули поразительный по уровню лицемерия лозунг «защиты социалистического Отечества», что, впрочем, не помогло. «Бои под Псковом и Нарвой», якобы имевшие место 23 февраля, - чистейшая большевистская ложь. 27 февраля 1918 года «Правда» писала следующее: «Псков был занят небольшими силами немцев, город удалось бы отстоять, если бы было оказано сопротивление». В том же духе писал и сам Ленин: «Мы воевать не можем, ибо армия против войны, армия воевать не может. Неделя войны с немцами, перед которыми бежали наши войска с 18 по 24 февраля, вполне доказала это». Отсюда и «похабный» Брестский мир (подписан 3 марта), от последствий которого нас потом спасли «проклятые империалисты», разгромившие немцев на Западе. Интересно, зачем бы было его подписывать, если бы «революционные солдаты и матросы» победили бы немцев? Самое замечательное, что предложение о мире, то есть, по сути, согласие на капитуляцию большевики отправили немцам как раз в ночь с 23 на 24 февраля! Отмечать день беспримерного в истории страны позора в качестве дня защитника Отечества - очевидное кощунство, тяжкое оскорбление Вооруженных сил. С таким же успехом в США могли бы 7 декабря (годовщина Перл-Харбора) отмечать день ВМС, а 11 сентября - день ПВО. То, что этот «праздник» так яростно отстаивают сами военные, - отражение общего катастрофического психологического состояния российского общества, а также результат тотальной фальсификации собственной истории, которая в ближайшем будущем, похоже, еще более усилится. Военная история пострадала от фальсификации как минимум не меньше, чем история вообще.

Современная российская военная историография остается в основном советской, сохраняя характерные для нее черты - крайнюю мифологизацию и прямую ложь, причем часто необъяснимую даже с точки зрения коммунистической идеологии. Канонизированы сражения проходные, не имевшие принципиального исторического значения либо проведенные далеко не лучшим образом, при этом действительно выдающиеся битвы преданы полному забвению.

Куликовской битве придан ореол святости, хотя в ней был разгромлен мятежный с точки зрения ордынцев Мамай, а законный хан Тохтамыш через 2 года после битвы «в благодарность» сжег Москву, после чего, как положено, выдал Дмитрию Донскому ярлык на княжение. Впрочем, есть серьезные сомнения в том, где именно была данная битва, какими были ее реальные масштабы и даже была ли она вообще. Отсутствие на Куликовом поле массовых захоронений - вещь совершенно необъяснимая в том случае, если каноническая версия битвы соответствует реальности.

Между тем о «стоянии на Угре» летом - осенью 1480 года (при Иване III) нынешние россияне имеют в высшей степени смутное представление, хотя именно оно имело эпохальное значение. Стояние не только освободило страну от 240-летнего ордынского ига, но и привело к быстрому краху Большой Орды (через 25 лет такого государства уже не было). И столь выдающийся результат был достигнут вообще без сражения, только несколькими небольшими боями! Подобных примеров не найти не только в отечественной, но, пожалуй, и в мировой истории. Видимо, именно поэтому стояние и забыто: ведь у нас «хорошим тоном» считается залить противника своей кровью и завалить своими трупами, а тут постояли и разошлись…

Не поддается никакому разумному объяснению полная неизвестность в нашей стране исторического сражения у села Молоди (сейчас - Московская область, на полпути между Подольском и Чеховым) летом 1572 года. Войско крымского хана Девлет-Гирея численностью 120 тысяч человек шло мстить за взятие Казани и Астрахани. Фактически целью крымского-турецкого войска было полное покорение России, установление нового ига менее чем через 100 лет после свержения предыдущего. Однако 60-тысячное русское войско под командованием воеводы Воротынского и князя Хворостинина в ходе продолжавшейся несколько дней битвы нанесло противнику сокрушительное поражение, у крымчаков уцелело не более 20 тысяч человек (по другим данным - всего 5 тысяч). Сражение у Молоди, безусловно, должно входить в число наиболее значимых в истории страны. Но вот не повезло ему, не снизошли советские историки до Воротынского и Хворостинина, слишком заняты были, видимо, написанием мифа о 23 февраля.

Фразу Суворова о том, что воевать следует не числом, а умением, повторять наши полководцы и историки в погонах любят чрезвычайно, однако, поскольку у советских военачальников так не получалось, то и этот выдающийся русский полководец практически предан забвению. Кто знает про Рымник или Треббию? Кто вообще знает хотя бы одно суворовское сражение? Знают, пожалуй, лишь переход через Альпы - единственное, по сути, поражение Суворова. Поражение получилось, можно сказать, блестящее, поэтому его до сих пор легко спутать с победой. Тем не менее поражением от этого оно быть не перестало. Его и канонизировали.

Семилетняя война с точки зрения политических последствий оказалась для России совершенно невнятной, точнее - бесполезной. Тем не менее это не основание для того, чтобы полностью забыть блестящую победу русских над пруссаками под Кунерсдорфом. После войны прусские эмиссары ездили по России и выкупали у отставных русских солдат медали за это сражение - чтобы извести всякую память о беспримерном позоре Фридриха Великого. Прусская армия в этом сражении (начало которого было за ней, и король уже не сомневался в победе) не просто была разбита, но разбежалась, чего с ней никогда раньше не происходило. И ведь получилось, извели память.

Еще одна каноническая битва - Бородинская - в отличие от Куликовской, совершенно точно была, причем именно на Бородинском поле. Здесь был продемонстрирован беспримерный героизм русских воинов, однако сама по себе битва практически ничего не дала, Москву сдали. Кутузову просто навязали Бородино по принципу «мы долго молча отступали, досадно было, боя ждали». Во всей Отечественной войне 1812 года значение имела только одна битва - за Малоярославец (которую тоже не выиграли, но и не проиграли), а еще действия партизан на коммуникациях противника. Гениальный стратег Кутузов, по сути, выиграл войну одними маневрами, сражения ему были не нужны. Но за это никто ему спасибо не сказал, а помнят, в соответствии с национальной традицией, самую кровавую и ненужную битву.

В число дней воинской славы России, утвержденных Госдумой РФ второго созыва, входит сражение при Тендре - вполне проходной бой между русским и турецким флотами, не имевший сколько-нибудь принципиального значения. С другой стороны, места в списке «славных дней» почему-то не удостоилось Чесменское сражение, состоявшееся месяцем раньше Тендры. В нем русский флот из 7 кораблей (из них 4 линейных) полностью без потерь со своей стороны уничтожил турецкий флот из 72 кораблей (15 линейных). При этом турки потеряли убитыми не менее 10 тысяч человек - наивысший результат за всю историю морских сражений! За всю историю морских войн было очень мало сражений, в которых один из флотов (не отдельная его часть, а флот целиком) был уничтожен полностью, до последнего корабля, причем гораздо меньшими силами, чем имел уничтоженный флот. Чесменская битва была именно такой. В российской же военно-морской истории ни одна битва даже отдаленно не сопоставима с Чесмой по масштабам и значению. Но вот не удостоилась.

Разумеется, в наибольшей степени мифологизирована Великая Отечественная война, здесь принцип канонизации наиболее кровавых и топорно проведенных сражений возведен в абсолют. Это относится и к Московской, и к Курской, и к Берлинской битвам. Московская и Берлинская битвы были в чистом виде заваливанием противника трупами своих солдат, причем если в случае с Москвой это было хоть как-то понятно (потеря Москвы с высокой вероятностью означала проигрыш войны), то под Берлином «народный полководец», знатный мясник Жуков устилал этими трупами путь к личной славе. Ему надо было Конева обогнать на пути к заведомо обреченному Берлину, сказки же советского агитпропа о том, что мы должны были опередить союзников, не имели вообще никакого отношения к действительности. Перед Эйзенхауэром еще в марте 45-го путь на Берлин был открыт, поскольку немцы на Западе воевать практически перестали. Только американский генерал сознательно отказался по нему идти именно потому, что не хотел конфликта с русскими.

В Курской битве у немцев с самого начала не было никаких шансов на победу, вермахт не должен был вообще начинать эту битву. Тем не менее советская армия провела ее настолько плохо, что в какой-то момент немцы были в одном шаге от этой невозможной победы.

При этом практически полному забвению подвергнута серия великолепных операций 1944 года (Белорусская, Львовско-Сандомирская, ЯсскоКишиневская), безнадежно забыта Маньчжурская операция, по размаху и результатам до сих пор не имеющая равных в истории войн.

Подобное презрение к собственной истории как минимум унизительно для нации, которая так любит хвастаться своей духовностью. Кроме того, очень странно, что главным критерием для канонизации сражения является максимально высокий уровень СВОИХ потерь при полном пренебрежении к основным принципам военного искусства.

В связи со всеми этими «историческими особенностями» вопрос о том, когда отмечать военный праздник, становится особенно сложным. Не иметь армейского праздника в стране с таким богатым военным прошлым совершенно невозможно. С другой стороны, богатство прошлого усложняет задачу выбора «самого главного сражения» и даже «самой главной войны». Большевики были логичны в том плане, что просто отказались от всей предыдущей истории страны и объявили, что страна началась с них. Если нынешняя Россия признает всю свою историю, то выбор усложняется чрезвычайно. Еще больше он усложняется от того, что «война есть продолжение политики иными, насильственными средствами», поэтому на собственно военную историю «навешивается» масса идейно-политических нюансов, коими наша история еще более богата, чем войнами.

23 февраля, как уже было сказано, принципиально неприемлемо. Даже нынешний официоз старательно избегает упоминаний о тех «победах», в честь которых этот «праздник» объявлен (а в этом году ведь юбилей «боев под Псковом и Нарвой», 90 лет!). Получается, что День защитника Отечества приурочен к некой произвольной дате, не несущей никакой исторической нагрузки (в 1933 году «красный маршал» Ворошилов именно так и писал в «Правде»: «Кстати сказать, приурочивание празднества годовщины РККА к 23 февраля носит довольно случайный и трудно объяснимый характер и не совпадает с историческими датами»). Точнее, единственная нагрузка - то, что он был Днем Советской армии и Военно-морского флота. В высшей степени странное обоснование, учитывая хотя бы то, сколь незначительную часть истории России составляла история СССР. На самом деле, и такого обоснования не приводится. Основной причиной сохранения прежней даты является неспособность придумать новую. В принципе, действительно, нельзя же отменить нынешний праздник, не назвав и не обосновав дату того, который его заменит.

К сожалению, мы даже не вполне понимаем, «откуда есть пошла Земля Русская». Соответственно, непонятно, какое сражение в нашей истории считать первым (теоретически, таковое могло бы обеспечить дату Дню защитника). Помним мы Олега, прибившего щит к вратам Царьграда. Правда, самого города он не взял, а на обратном пути погиб вместе почти со всей дружиной. Еще «Слово о полку Игореве» знаем, историю одного из первых крупных наших поражений.

Первой по времени несомненной крупной русской победой стало сражение на Чудском озере. Причем Александр Невский победил там первоклассную европейскую армию, что в нашей истории бывало не так уж и часто (по сути, следующую такую победу пришлось ждать почти 5 веков, до Северной войны). Вроде бы нет особых сомнений в исторической достоверности сражения. Есть, однако, ряд непростых политических моментов. Александр ведь возглавлял лишь одно из многочисленных русских княжеств. Княжество, правда, «удачное». Новгородская республика была одним из первых в истории человечества демократических государств, его было бы весьма полезно «пиарить» как раз сегодня. Правда, это потребует ломки всей современной исторической концепции, в частности, придется признать пагубность объединительной роли Москвы, которая через два с половиной века удушила Новгород с его демократией. Кроме того, Новгородская республика при Невском хотя и не была напрямую оккупирована монголами, но признала их власть и платила им дань, Александр ездил в Орду за ярлыком на княжение. В общем, сложный случай. Неоднозначный.

Несколько лет назад бродила в политических и научных кругах идея перенести День защитника Отечества на сентябрь, объединив, таким образом, Куликовскую и Бородинскую битвы, состоявшиеся именно в этом месяце. Но, как уже говорилось, здесь случай еще сложнее.

При всем героизме Бородина, после него сдали Москву. Это праздновать как-то странно. Даже те потери, которые мы там нанесли французам, особой пользы нам не принесли. Чем больше французов пришло бы в Москву, тем быстрее они начали бы есть конину.

Куликово, как было сказано выше, совсем не однозначно. Кроме вопросов «там ли оно было?», «сколько людей сражалось?» и «было ли оно вообще?» есть еще один принципиальный момент. Нам надо определиться: история России - это, как и раньше, история русских или это синтетическая история всех коренных народов, проживающих в нынешней РФ? Есть чувство, что, исходя из необходимости выживания страны и учитывая нынешнее, мягко говоря, непростое психологическое состояние русского народа, мы должны выбрать второй вариант. С этой точки зрения лучше не педалировать, как русские славно побеждали татар (ныне второй по численности народ России, важнейшая ее «несущая конструкция»). Лучше поискать те победы, которые нас объединяют, а не разделяют.

Множество прочих войн и отдельных сражений хотя и требуют зачастую исторической «реанимации» и «реабилитации», но сделать из них общенациональный праздник затруднительно. И по историческому значению, и по факту сегодняшней неизвестности. Праздник все-таки не должен вызывать у народа чувство недоумения. Поэтому альтернативных 23 февраля дат у нас, видимо, всего две - 8 июля и 9 мая.

8 июля (по старому стилю - 27 июня) 1709 года состоялась Полтавская битва. В ней русские одержали одну из не очень многих побед над первоклассной, лучшей на тот момент, европейской армией. Причем с учетом Переволочны (место капитуляции оставшихся шведов через 3 дня после Полтавы) шведская армия была не просто разгромлена, но почти полностью уничтожена (Карла и Мазепу упустили, но при них осталась только личная охрана).

Конечно, при Кунерсдорфе и Треббии мы тоже одерживали победы над европейскими армиями. Но Полтава не просто была первой такой победой после битвы на Чудском озере, случившейся в абсолютно иной исторической обстановке. Полтава означала появление на карте мира совершенно новой России, созданной Петром I, принципиальное изменение ее геополитической роли. Как писал один современный американский историк, «потрясающая победа России над шведами при Полтаве поставила все прочие державы перед фактом превращения когда-то отдаленного и в значительной степени варварского Московского государства в участника европейского расклада сил. Теперь Западу было исключительно трудно, может быть, даже невозможно завоевать ее».

Роль Полтавы в военной истории страны усиливается тем, что победу одержала совершенно новая армия, коей не было еще и 10 лет отроду. В ноябре 1700 года под Нарвой прежняя русская армия была наголову разгромлена вдвое или даже втрое меньшими силами шведов, у которых после этого появилась поговорка: «Бежит, как свинья под Нарвой». Всего через 9 лет новая русская армия обеспечила рождение другой, более вежливой поговорки: «Бежит, как швед под Полтавой», дожившей до наших дней. Столь стремительное и эффективное строительство новой армии, обеспечившей переход всей страны в новое геополитическое качество, в высшей степени актуально для наших дней. Мучительная и безнадежная агония «Советской армии Российской Федерации» требует создания новой, именно Российской армии. Шестнадцать лет уже требует.

При этом Полтаву не надо специально «раскручивать». Это, пожалуй, единственное из канонизированных сражений, которое не требует никаких оговорок и хорошо известно всему населению. Так что 8 июля - это вполне подходящая дата для переноса на нее Дня защитника Отечества.

Единственный ее реальный конкурент - 9 мая. То, что эта дата сама по себе «нагружена» другим праздником, дела не меняет. Как и то, какой ценой была достигнута победа в Великой Отечественной. Масштаб и, как говорилось в советской литературе, «всемирно-историческое значение» победы таковы, что перекрывают всякие оговорки. К тому же на этой войне полегло больше защитников Отечества, чем на всех остальных вместе взятых. Так что 9 мая - это их день в самом широком смысле.

Кроме того, 9 мая могло бы «перетянуть» на себя еще один праздник. Нынешняя власть в своих узких, сиюминутных, конъюнктурных целях породила весьма странный «День народного единства» (4 ноября). Не имеющий реального смыслового наполнения, он мгновенно превратился в «день нациста». Видимо, власть, для которой борьба с «русскими маршами» превратилась в серьезную проблему, с удовольствием придушила бы собственное порождение, да уж очень неприлично это получится. А ведь реальный день народного единства - это все то же 9 мая, никакая другая дата так не объединяет население, как День Победы. Так и сделать его тройным праздником, чтобы не мучиться с остальными. Заодно и выходных меньше станет, а то многовато мы гуляем, не по делу и незаслуженно.

Но определяться, в конце концов, надо. Потому что позор 23 февраля терпеть недопустимо.

* МЕЩАНСТВО *

Людмила Сырникова

Пыль и рояль

Богатство недостижимо

Вот любопытная история про одного именитого дирижера. Начинается скучно, как житие: пробился на конкурсе, способный студент, молодое дарование, талант, гордость, завоевал мировую известность, член коммунистической партии, народный артист СССР, не участвовал, не состоял, не привлекался, вдруг стало душно, уехал на Запад, самостоятельный художник сжигает мосты, завоевал еще большую известность, гастроли по всему свету, даже в ЮАР, разбогател. На серебре, на золоте едал, скупая у ювелиров русское, из дворца. «Зачем тебе столько?» - спрашивали коллеги и однокашники по Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского. «У меня внуки!» - отвечал. И смеялся почему-то. Гонорары по старинке брал только наличными, не доверял банкам, картам, платежным системам, несмотря на то, что последние двадцать пять лет прожил на Западе. Что-то куркульское было в этой наивной привычке. За один концерт - шестьдесят тысяч долларов, выньте да положьте, бумажка к бумажке. В Белграде как-то раз неловкость вышла: две или три купюры с портретом Франклина слегка помялись и даже посерели. Дирижер учинил скандал, топал лаковой туфлей. А в другой раз проявилась вдруг прямо-таки аморальная жадность: выплыла откуда-то сплетня, подозрительно правдоподобная, будто бы пианисту, с которым он играл третий фортепианный концерт Бетховена, из шестидесяти тысяч звездных долларов перепало пятьсот условных единиц, да и то потому, что фортепианный концерт без пианиста исполнить весьма затруднительно даже для гения. Внуки скажут спасибо за свое счастливое детство и спокойную старость. После этой истории у одной консерваторской старухи произошла переоценка ценностей, и она, не стесняясь, плакала, размазывая темно-вишневую помаду темно-вишневой шалью по безжизненному морщинистому лицу.

То ли так приучен, то ли так устроен был советский человек, что никак не мог уяснить себе, жадность ли является следствием богатства, или все-таки богатство правильнее считать следствием жадности. Исполненная экзистенции народная поговорка «От трудов праведных не наживешь палат каменных» вкупе с тоталитаризмом-патернализмом превращали для него происхождение любых сколь-нибудь существенных капиталов в дело глубоко мистическое, лишенное простых причинно-следственных связей и уже потому оскорбительное. Официальная советская идеология все больше придерживалась первой точки зрения, напирая на первичность богатства, которое, конечно, было не так чтобы уж совсем первично в библейском смысле слова, ибо происходило от эксплуатации человека человеком, от прямого обмана отдельных лиц, группы людей, целых классов, народов и стран. Впоследствии богатство оборачивалось гипертрофированной, гротескной жадностью, а его обладатель представал фигурой стыдной, мелкой, ущербной, достойной презрения больше, чем порицания. В монографии политического обозревателя, доктора исторических наук, профессора Валентина Сергеевича Зорина «Мистеры миллиарды», гневно обличающей хищническую природу западного капитализма, рассказывается о памятном случае с американским мультимиллиардером Полем Гетти, отказавшемся заплатить смешной выкуп за собственного племянника, похищенного какими-то дворовыми рэкетирами. «У меня слишком много родственников, если за каждого я буду платить, выйдет кругленькая сумма», - будто бы сказал Гетти. И получил в конверте отрезанное родственное ухо. Безо всякой помощи профессора Зорина в Книгу рекордов Гиннесса уже в постсоветское время попала некая Генриетта Хоуленд, у которой только на банковском счете хранился 31 400 000 долларов. Ее бедному сыну вынуждены были ампутировать ногу из-за того, что мать слишком поздно поместила его в бесплатную клинику, сама же она питалась холодной овсянкой, так как считала, что разогревать ее слишком накладно. Современный Марк Твен из американского таблоида непременно продолжил бы эту историю в том примерно роде, что когда через много лет холодная овсянка вызвала рак желудка, Генриетта отнюдь не расценила это как возмездие, а безо всякого христианского смирения так долго и нервно торговалась с хирургом-онкологом, что по всем прогнозам должна была умереть, сгнить и разложиться, ибо рак требует немедленного оперативного вмешательства, но ничего подобного: мадам Хоуленд свела в могилу хирурга, который пал жертвой инфаркта после очередного изматывающего торга. Так или иначе, в 1996 году совокупная стоимость ее имущества, когда-то равнявшаяся 95 000 000 долларов, достигла 816 000 000.

Богатство, произошедшее от жадности, и жадность, произошедшая от богатства, у европейцев и американцев вызывают простую усмешку. Для русского человека это становится глубочайшим личным и вместе с тем онтологическим оскорблением: он немедленно хочет расстрелять или поднять на вилы всех богачей, а если из газеты узнает о смерти или болезни кого-нибудь небедного, то нет для него большей радости. «Ну и помогли тебе твои деньги?» - удовлетворенно отмечает он, прочтя о том, что богач-модельер Николо Труссарди насмерть разбился в шестисотом «Мерседесе»: не сработала ни одна из восьми подушек безопасности.

Анекдоты о новых русских давно отошли в область истории, но забывать их начисто было бы неверно, как неверно выбрасывать старые фотографии: в молодости черты лица наиболее привлекательны, кожа нежна, а волосы шелковисты. Потом, когда период физического расцвета позади, в сморщенной старухе можно угадать былую красавицу, но решительно все - и нос, и губы, и глаза - будет уже другим. Так же и с капиталистическим самосознанием: в период мужания и расцвета оно проявилось на всю катушку, вошло в анекдоты про галстук за двести долларов, купленный недоумком, не подозревавшим, что в соседнем бутике тот же галстук за двести пятьдесят. Потом напор стих, капиталисты пресытились, но скромность из времени не рождается, из времени рождается лишь усталость: ботинки с золотыми пряжками в прошлом, но в России по-прежнему потребляют больше «Мерседесов», чем в стране-производителе, и причина не в численности населения. Один полуолигарх, генеральный директор крупнейшего холдинга, владелец множества заводов, дымящих черными трубами то там, то здесь на бескрайних просторах державы, сказал как-то в личной беседе: «Я их понимаю. Я их очень хорошо понимаю. Они же бесправные люди. Они боятся, что завтра отберут». И я подумала: есть чего бояться-то, если так уж, по правде-то. Отберут, как есть отберут. Закроют свои границы. Захлопнут вашу варежку. Отнимут. А если не отнимут, все вдруг закончится, как вдруг заканчивалось масло в магазине, и очередь ненавидяще топталась на месте.

Ну ладно, с ними-то и в самом деле все понятно, думала я. А с их женами, с позволения сказать? С этим нескончаемым «совершенно нечего надеть»? Легко, конечно, возразить, что cosi fan tutte, мол, читайте Моцарта. Но дискуссия была бы такой простой и короткой, когда бы не жена одного замминистра, выстраивавшая в подмосковных Барках загородный дом с летним садом снаружи и зимним садом внутри. Грузовики бурлацкой цепочкой плелись в Барки, груженые золотом лучшей пробы. За чугунными воротами из кованой решетки встречала беспокойная хозяйка в стеганом халате (вопрос, что надеть, ее нимало, кстати, не волновал). Рядом с хозяйкой стоял разодетый в стиле smart casual знаменитый архитектор. Сквозь очки в серебряной (sic!) оправе взирал он на въезжающие во двор грузовики. Хозяйка считала их, шевеля губами. Потом, поворачиваясь к архитектору: «Не бедненько? - с тревогою спрашивала она. - А?»

Беда богатых людей в том, что они не знают, что такое богатство и с какой суммы оно начинается. Зато они отлично знают, что такое бедность и что она не заканчивается никогда. Endless. Она как пыль на рояле - не успеешь вытереть, как сразу же накапливается снова. «Не знаю, никогда не пробовала вытирать пыль», - издевательски отвечает на эту метафору графиня из оперетты «Летучая мышь» служанке, переодетой аристократкой. Современные русские аристократки - сплошь переодетые служанки, они не в силах отвлечься от мыслей о пыльном рояле. Как следует из истории с дирижером, некоторых представителей творческой интеллигенции это тоже касается.

Лидия Маслова

Плеск и нищета

Одежда как процветание

«Бедность» как эстетическая категория и как жизненная философия довольно долго одерживала победу в русском обыденном сознании над «богатством», по отношению к которому и до сих пор превалирует в массах смешанное чувство «любви-ненависти». С одной стороны, очень хочется разбогатеть, да поскорей, не дожидаясь преклонного возраста, когда изрядная часть удовольствия от пользования богатством пропадает по объективным физиологическим причинам. Но с другой стороны, всегда было несколько боязно разбогатеть раньше времени и привлечь к себе таким образом внимание менее расторопных и удачливых сограждан, которые твое быстрое обогащение вряд ли объяснят повышенным трудолюбием и незаурядными способностями. Довольно свежи еще в памяти те времена, когда молодому человеку было просто неприлично иметь больше одной пары джинсов или, например, жить отдельно от родителей - такое себе позволить могли разве что фарцовщики или дети каких-нибудь народных артистов СССР.

В отсутствие легальной, а главное - социально одобряемой возможности разбогатеть смолоду закономерным образом расцвела романтизация бедной, но неунывающей молодости, благо и соответствующая литературно-художественная традиция достаточно развита. Каких мы знаем богатых положительных героев? Скупой Рыцарь, этот выживший из ума параноик, чахнущий над своим сундуком с валютой и камнями? Гражданин Корейко, питающийся одной репой в надежде дожить до лучших капиталистических времен, которые для него никогда не наступят? Старуха-процентщица, пользующаяся отчаянным положением озверевших от нищеты студентов? В общем, собирательный имидж богатого человека вырисовывается крайне отталкивающий - чаще всего это пожилой малопривлекательный субъект с тяжелым характером. А если и попадаются среди обеспеченных героев молодые, симпатичные скучающие бездельники вроде Онегина и Печорина (которые богатства своего просто не замечают, потому что оно досталось им с рождения), то и они кристальной чистотой нравственного облика похвастаться не могут.

Зато в пользу бедности говорит длинный ряд сопутствующих положительно окрашенных ассоциаций: богатство даже сейчас, по оставшейся с советских времен инерции, все-таки немножко видится как результат жадности и сквалыжничества, между тем как бедность чаще воспринимается как побочный эффект бескорыстия, и тем самым не то что не осуждается, а наоборот - приветствуется. К тому же богатство надо беречь, сторожить, защищать от бедных, которых вокруг значительно больше, чем богатых, а бедность не накладывает на человека никаких обязательств: бедняк свободен, как ветер, в любую минуту способный занести его куда угодно, к невероятным приключениям, о чем не может и мечтать богач, скучающий в своих каменных палатах среди ковров и хрусталя, которые он как человек ответственный не может бросить на произвол судьбы, становясь таким образом их пленником.

Примерно такая парадигма в отношении к богатству и бедности господствовала довольно долго и была не лишена удобства для не обремененных лишним имуществом беззаботных молодых людей, которым не приходилось прикладывать утомительных усилий по своей самопрезентации. Считалось, что молодость сама по себе - лучшее украшение хоть для юноши, хоть для девушки, и цветущая юность лишь выигрывает, будучи вставлена в скромную простую оправу, в то время как всевозможные цацки, золото и бриллианты, парча и бархат требуются скорее гражданам, тщетно стремящимся замаскировать тот прискорбный факт, что их былая физическая привлекательность уже подувяла. Однако с отменой советской власти, когда фраза «скромен в быту» была одним из обязательных атрибутов положительной характеристики, афоризм «Девушку украшает скромность» быстро был дополнен шуткой «… если нет других украшений». Как только населению официально разрешили обогащаться, не скрывая корыстных устремлений как чего-то постыдного, тут же стали закрадываться сомнения: а так ли уж хорошо быть бедным? И действительно ли всегда богатый богат потому, что обобрал бедных, а бедный беден, потому что все раздает людям? Что, если его честная бедность объясняется всего лишь ленью, а никакой не тягой к свободе и прочими обаятельными инфантильными чертами, которые так приятно наблюдать в молодых беспечных существах?

Существ этих, впрочем, на наших глазах становится все меньше: быть молодым в «нулевые» стало куда сложнее и напряженнее, чем в 1980-е и 1990-е с их спартанским аскетичным бытом. Страх выделиться своим внешним видом никуда не делся, остался прежним, однако теперь, чтобы его как-то заглушить, требуется гораздо больше сил: произвести впечатление своим богатством при полном его отсутствии все-таки труднее, чем с достоинством демонстрировать свою бедность таким же малоимущим окружающим. Скромно одетая советская молодежь тоже иногда встречала друг друга по одежке, узнавая по манере одеваться людей социально близких, «своих», нынешние же молодые люди обоего пола с почти маниакальной тревожностью порой всматриваются в одежду друг друга, стараясь вычислить, где подвох и на какую именно сумму (в смысле стоимости его прикида) пытается тебя обмишурить новый знакомый, притворяющийся более успешным, чем он есть. Нет большего позора для продвинутого молодого человека, чем быть уличенным в том, что его ботинки - из прошлогодней коллекции и куплены по сейлу, и нет большего удовольствия, чем поймать на этом мухлеже кого-то из своих приятелей. Постоянно заморачиваться на эту тему, должно быть, весьма утомительно, но это ощущение непрекращающейся борьбы за конкурентоспособность своего товарного вида придает общению современной молодежи куда большую остроту: желающие соответствовать лучшим образцам, «иконам стиля», модные молодые люди должны быть все время начеку, как разведчики в тылу врага, когда ошибка может стоить тебе репутации. Пособия о том, как преуспеть в жизни, на полном серьезе раскрывают один из секретов успеха: надо одеваться так, как будто ты зарабатываешь гораздо больше, чем на самом деле, но при этом не объясняют фокус - где взять деньги на эту одежду?

В этом смысле 1990-е представляются золотым времечком, когда и заработать можно было много и быстро, но соответствовать дресс-коду успешного человека было еще не обязательно, и пока не вошли в оборот анекдотические «малиновые пиджаки» как униформа «новых русских», быстро разбогатевшие молодые бизнесмены нередко позволяли себе нонконформистские заявления такого рода: «Я могу купить одежду любого качества и за любые деньги, но хожу все время в одном свитере, потому что мне так удобно». Теперь такие высказывания могут расцениваться лишь как желание сознательно поставить крест на своей карьере и заняться дауншифтингом, который в сознании 20-летних выглядит как синоним безнадежного лузерства. Парадокс ситуации «нулевых» заключается в том, что возможности для головокружительного шального обогащения заметно сузились, а требования к непременной наглядной демонстрации своего процветания заметно ужесточились: если ты не можешь заработать, это по нынешним временам само по себе не страшно и еще не обязательно значит, что ты тупой и ленивый лох, а вот если ты при этом не можешь одеться так, чтобы у сверстников захватывало дух от одной догадки о размере твоей зарплаты, вот тогда-то ты и получаешься самый что ни на есть бесперспективный неудачник.

Со временем расхлябанность девяностых обязательно вернется, но уже в новом качестве. И на новых основаниях. В европах увидеть миллионера в стоптанных сандалиях и растянутой футболке очень даже можно, а одетого согласно всем указаниям GQ и Esquirе - категорически нельзя. Нет там таких педантов. И даже не потому, что им «так удобно». А потому, что гламурный идеал широко шагнул в народные массы. Средний класс, составляющий не десять, а семьдесят процентов европейского населения, кардинально меняет ценности элиты. Выглядеть «как богатый» - значит быть средним. Мало кто из миллионеров станет гнаться за такой перспективой. Слово glamour для них - вообще-то смешное и невозможное, потому что у всех на устах. Культ бедности и духовности напрасно считают чисто русским. Франциск Ассизский, раздавший все свои именья, - вообще-то главный католический святой. Так что молодые люди, так боящиеся прослыть нищебродами, могут расслабиться. Лет через десять они непременно войдут в моду.

* ХУДОЖЕСТВО *

Андрей Ковалев

Побег невозможен

Михаил Рогинский: бедность и пороки современности

- Зачем, сынок, ты хочешь сдирать со стены такую прекрасную картину? В зимнее время я смотрю на нее и воображаю, что это настоящий огонь и в котелке настоящая баранья похлебка с чесноком, и мне становится немного теплее.

- Папа Карло, даю честное кукольное слово - у тебя будет настоящий огонь в очаге, настоящий чугунный котелок и горячая похлебка. Сдери холст.

В хамском новоязе есть такое выражение - «Ну, это искусство для бедных». То есть раз и навсегда установилась строго эгалитарная концепция, в рамках которой просто невозможно даже и помыслить о том, что художник может заниматься чем-то иным, кроме как удовлетворением эстетических потребностей правящих классов. Казалось бы, угнетаемые должны стремиться к искусству социальному, помогающему в освобождении от угнетателей. И напротив, классы господствующие должны поддерживать лишь искусство радостное и позитивное.

Но не все так уж и просто. С парадоксом столкнулись еще передвижники, которые обнаружили, что продвижение в народ искусства «о народе» сталкивается с серьезными трудностями, а реально это критическое направление поддерживают высшие классы в лице промышленного магната Павла Третьякова и венценосного семейства, лично контролировавшего закупки в Русский музей. Однако к послевоенному русскому искусству использованная в предыдущих абзацах риторика классовой борьбы в искусстве мало применима.

Нового «передвижничества» в пятидесятых и шестидесятых годах у нас не сложилось. Загнанная Сталиным в барак интеллигенция выработала слишком простую систему защиты. «Во всем виноваты проклятые большевики». Поэтому единственный выход - удалиться из этого страшного и мерзкого мира в царство грез и высоких дум. А критическое отношение к миру возможно только в виде критики режима.

Невозможно подвергать осуждению это доведенное до крайности манихейство. Оскар Рабин говорил своим зрителям о том, что они рождены для лучшей жизни, и посыл этот располагался вовсе не в барачном сюжете, а в сложной и изощренной живописи. Именно она и служила сигнификатом мира иного, свободного и прекрасного. Даже «маленький человек» Ильи Кабакова, мазохистически собирающий всякий семантический хлам и мусор, он тоже жив только осознанием того, что случайно попал в этот отвратительный мир - и когда-нибудь улетит из него.

Михаил Рогинский оказался изгоем в этом сообществе эскапистов. Eго знаменитая, слишком плотная, грубо материальная, метафизически инертная «Дверь» навсегда закрывает возможность входа в какое-либо иное измерение. Именно для этого Рогинскому и пришлось отказаться от Картины, которая всем Буратино оставляет надежду на исход в лучший мир. В каком-то смысле его «Дверь» есть ответ на утопическую телеологию «Черного квадрата». Надежды нет. Выхода нет. Но в карабасов театр мы не вернемся. Будем принимать мир таким, какой он есть. Сам Рогинский много раз повторял, что живопись сама по себе не существенна, а «работа ничего не значит, кроме самой себя».

Рогинский всячески отбивался от прилепившейся к нему формулировки «отец русского поп-арта». И дело здесь не только в том, что он живописал монументальные, очеловеченные «портреты вещей»: утюги, чайники и примусы. Но дело все в том, что только изувеченный распределительной системой советский человек был уверен в том, что лимонад в баночке, готовый супчик или бутерброд с котлетой есть несомненные признаки общества всеобщего благоденствия. Теперь-то мы догадались о том, что все это - знаки фатальной и неотвратимой бедности. Но есть и серьезное отличие: поп-арт - искусство утешения, ибо «Пепси-колу» пьют и президент, и последний безработный. То есть все хорошо, все идет по плану. Конечно, разгул тотального потребления есть знак вещевого апокалипсиса. Но это ведь тихий и какой-то неявленный конец света, заключающийся в беспрерывном прогрессе и росте качества жизни.

А у стоика и фаталиста Рогинского даже позитивные изменения не вызывают особого патетического энтузиазма. На картине с монументальным «Примусом» находится надпись - «Примус уже не нужен». Наверное, потому, что провели газ? Жизнь стала лучше, но все осталось по-прежнему, и непоколебимый философ бубнит: «Я так и думал. С этой стороны ничуть не лучше. Но всем наплевать. Никому нет дела».

Ничего не изменилось, даже когда Рогинский эмигрировал в Париж. Он так и остался хмурым и недоверчивым одиночкой, колорит его картин стал еще более мрачным, теперь их заселили обитатели пролетарских предместий и спальных районов. Люди бедные и заброшенные в царство тоски и безысходности. Даже сострадание в таком случае оказывается заражено каким-то пороком. Эта тяжеловесная и в то же самое время бестелесная масса даже и не знает о том, что страдает. И художник вовсе не отделяет себя от этого мира бедных людей, не взывает к неким высшим силам с просьбой о помощи. Люди просто толкаются в очередях, распивают на троих, покупают картошку. Все же высшее благородство - в признании мира таким, какой он есть.

И, как то ни странно, эта апология бедности никакого отклика в Европе не нашла. Наверное, потому, что из-за «железного занавеса» Рогинский выбрался слишком поздно, французские «новые реалисты», которые в шестидесятых начинали с апофеоза «бедных вещей», к концу семидесятых вошли в истеблишмент и занялись бесконечным самоповторением. Несмотря на свою «советскую фактуру», Рогинский был слишком левым для этой почтеннейшей публики. Левым в европейском смысле, точно таким же, как его европейские современники и коллеги. Именно по причине своей почвенной «западности» Рогинскому так и не удалось стать западным и интернациональным.

Своим Рогинского признали только люди девяностых. Правда, тогда искусство оперировало почти исключительно моделями сознания «новых» классов - от ларечников до банкиров, в которых яркие этикетки нарастающего консюмеризма сочетаются с адреналиновой тоской разборок по понятиям. Пыльный и депрессивный мир «старых», которые лишь поменяли дешевые скороходовские ботинки на столь же непритязательные турецкие штиблеты, так и остался в очередной раз забытым и не нужным никому. Больше некому было вспомнить о людях в серой одежде, неловко и затравленно жмущихся по серым и замусоренным задворкам современного общества. Кроме Михаила Рогинского.

Великий художник умер в парижском хосписе, то есть больнице для бедных. Как он сам говорил, лавров себе не стяжал.

Денис Горелов

Ворчали старики

«Игры дьявола» Сиднея Люмета. «Мечта Кассандры» Вуди Аллена

Было, Зощенко утешал разгневанного Шварца.

В хорошие, говорит, времена люди хороши, в плохие - плохи, а в ужасные - ужасны.

Шварц просветленно прослезился.

Добавим же: а в никакое время и люди никакие, причем повсеместно, а не только у нас. И аршинные злодейства выглядят плоско, и снимают о них рядовые широкого экрана картины, вроде пожатия плечами: вон оно теперь как.

Штука в том, что мощные старики Люмет и Аллен один на 84-м, другой на 73-м году жизни замутили схожие сочинения о современной обоим обыденной человеческой низости, заурядном гадстве и мыслеблудии. И если Люмет пристально рассматривал людской порок и собачьи полдни на протяжении последнего полувека, то у Аллена это всего вторая после «Матч Пойнта» оплеуха азартному юношеству - есть все основания говорить о перемене ракурса, тем более что, кажется, впервые его скупые телетитры идут белым по черному, создавая вполне гнетущее впечатление.

Обычно увенчанные праотцы что в Голливуде, что в родных пенатах на склоне лет благодушествуют, снимая импотентные сказочки о том, как старенький у молоденького отбил красу-девицу, и не избежали той беды ни Чаплин, ни Лоузи, ни сам Эльдар свет Рязанов. Наблюдать же озверевшего дееспособного деда приходилось, право, нечасто - на память приходит разве Робер Брессон, который в своем отвращении к человечеству с каждым фильмом опускал камеру все ниже и ниже, пока в последних картинах не начал рассматривать героев где-то на уровне ступней. Когда у двух аксакалов выходит на двоих третий фильм о славных парнях, поправляющих свои финансовые дела с помощью убийства, - видно, что взрослых мужчин припекло по-настоящему.

С названиями все тоже далече от душевного равновесия. Конечно, «Играми дьявола» фильм Люмета называться не мог - такие помацанные заголовки фильмам выдумывают только в русском прокате (заработаю - объявлю премии за головы тех, кто меняет Primus на «Мой первый любовник», а «Восточные обещания» - на «Порок на экспорт»; передушу гадов). В действительности картина зовется «Пока дьявол не знает, что ты мертв» (идиома такая: мол, у каждого покойника есть полчаса, пока…). «Мечта Кассандры» - имя яхты, купленной в прологе двумя ушлыми братцами себе на беду; как злосчастный «Бумер», приносящий неправым обладателям неминучую погибель.

У Люмета братья Итан Хоук и Филипп Сеймур Хоффман грабят родительскую ювелирную лавку и зачищают хвосты. У Аллена братья Коля Фаррел и Ваня Макгрегор по наводке казнокрада-дядюшки мочат свидетеля, причем делают это в Лондоне - очевидно, в Штатах на такой сюжет денег не наскреблось; нормально - «Матч Пойнт» был тоже типа про англичан. Аллен на глазах дублирует метаморфозу помянутого Лоузи, ставшего на излете маккартизма из американских английским режиссером. Ломая тем самым схему одностороннего движения «Острова - Новый Свет».

Не суть.

Суть в том, что приходится со всем прискорбием признать: длительное демократическое правление приводит к постепенному свертыванию и угасанию религии - ибо религия есть система априорных аксиоматических запретов, мешающих гармонически развитой личности жить настоящим, верить в мечту и ходить за «Клинским». Хроническую окказиональную набожность Соединенных Штатов следует отнести к последствиям долговременной оппозиции с безбожной империей зла в нашем лице. С исчезновением полюса холода и ростом жирового защитного слоя вера в «можно» и «нельзя», «хорошо» и «плохо» размывается даже в США, последнем бастионе благонравия. На верхнем витке преуспеяния человек возвращается к животному миру инстинкта, иногда (в том числе у Аллена) мучая себя классическим вопросом революционных бомбистов-нигилистов: «А что, если Бог - есть?»

Зло с добром в постиндустриальную эпоху мешаются до полного тождества. Сегодня нет нужды быть великим артистом, чтобы играть одновременно богов и монстров. Достаточно обаятельной гагаринской улыбки и ямки на подбородке - той подлой досуговой фотогеничности, обложечного сексапила и сиятельного потребительства, куда без помех закачивается любое содержание. Хоук, Фаррел, Макгрегор, вся эта банда Деймонов, Броснанов, Маклахленов и прочих водителей для Веры в полтора счета переходят с чудных парниш на мега-упырей, ни на йоту не меняясь в лице. На дне великих артистов Де Ниро, Борисова, Николсона, Ульянова, недавно примкнувших к ним Панина и Ди Каприо всегда сидел укрощенный бес, объезженное чудовище, отпускаемое на волю в требующих того ролях. Их твари, их праведники, их змеи и пророки были масштабными личностями, соразмерными идее человекобога и человекобеса. Внутри подающей надежды молодежи из вчерашних бэбистаров нет ничего, кроме солнца, инстинкта и легко читаемого восторга от самих себя; предтечей их амбивалентности можно считать среднего, но крайне показательного для времени артиста Ричарда Гира, а ролевой моделью - малевского Лакомба Люсьена, что шел в партизаны, а вышел в гестапо, потому что так фишка легла. Коллектив был дружелюбней.

Гонять на ремонтируемых в автомастерской «ягуарах» и болтать с телками о преимуществах спортивных моделей.

Напропалую играть на чужое.

Хапать дешевые и все равно безвозвратные кредиты под залог отцовской жилплощади, обваливая в конце концов ликвидность и банковскую систему.

Кататься на яхте.

Зачищать хвосты.

Вот краткий совокупный портрет «поколения постхристианства», о котором давненько судачат вздорные старики.

В России уже косяком пошли фильмы, на которых мучительно ждешь, когда же этих солнечных деток наконец начнут убивать. Возможно, это не входило в планы режиссеров «Жестокости», «Кремня», «Тисков», но единственный отрадный момент их картин - когда их отвязных и чумовых героев долго и усердно бьют ногами. Это вставляет. Лично я аплодировал, как марвихерша с малины «Черная кошка» при избиении жадного Вовы: «Бис, бис».

Просто Марине Любаковой, Валерию Тодоровскому, Алексею Мизгиреву лет слишком мало, чтобы видеть в своих героях не запутавшихся и переувлекшихся накопительством перцев, а реальную угрозу человечеству.

Люмету и Аллену достаточно. Им помирать скоро, а покоя нет.

И вот уже зреет, доходит, наконец, фильм, в котором, вопреки всем голливудским канонам, подлый душегуб не получит по заслугам, а доживет сытную и безбедную жизнь. На смену формуле «грех - воздаяние» и «преступление не оплачивается» давно просится нечто более современное, продвинутое и «жизненное».

Как говорили на эрнстовском ТВ двенадцать лет назад:

«Все у Вас получится».

Максим Семеляк

Над пропастью в Дарджилинге

Преодоление Уэса Андерсона

Холден Колфилд тоже уважал дорогие чемоданы.

Родители, правда, покупали ему чемоданы Марка Кросса, но надо полагать, что Луи Вюиттон устроил бы мальчишку в не меньшей степени. Именно с вюиттоновским багажом путешествуют великовозрастные мальчишки в новом фильме рослого техасского уроженца Уэса Андерсона «Поезд на Дарджилинг». Уэс Андерсон - это Мартин Скорсезе наших дней; по крайней мере, так полагает сам Мартин Скорсезе. По-русски новое кино еще называют «Отчаянные путешественники».

«Поезд» по диджейски проворно сводит воедино два расхожих сюжета - похождения мудаков и паломничество в страну Востока. Какого-то третьего и самостоятельного сюжета из этого слияния не возникает; просто три фрустрированных брата-негодника - похотливый (Шварцман), пижонистый (Уилсон) и нервный (Броуди) - отправляются поездом по Индии в поисках просветления, а также самих себя. Быстро выясняется, что ищут братья не столько абстрактных самих себя, сколько вполне конкретную маму, которая скрылась от мира в гималайском монастыре. Мама визиту детей не слишком рада - в свое время она даже не явилась на похороны их отца. По дороге недружные братья попадают в разнообразные переделки, ни одна из которых, впрочем, не заслуживает ни пересказа, ни даже улыбки - кроме, может быть, момента кражи ботинка стоимостью три тысячи долларов. В какой-то момент начинаются прямо-таки коэновские дела в дурацкой стилистике «О, где же ты, брат?», только вместо стонов хиллбилли - писк Болливуда.

К словам в этом фильме нечего цепляться, поскольку они пусты (вопрос: «Почему ты такой странный?», ответ: «Мне надо подумать» etc); к повествовательной технике - тоже; трио главных героев слишком скоро становится невыносимым глазу, и остается следить разве что за музыкой, реквизитом и эпизодическими появлениями тех или иных лиц и тел. Расписные чемоданы, нанороль Билла Мюррея, песня редкого и восхитительного Питера Сарстедта (за это Андерсону спасибо) и голый, нежно подернутый целлюлитом зад Натали Портман - вот, кажется, самые запоминающиеся клочки этого фильма.

«Поезд на Дарджилинг» нелеп, тем не менее он заслуживает пристального изучения в рамках эволюции Уэса Андерсона - человека, который давешней «Семейкой Тененбаум» зарекомендовал себя одним из самых понимающих манипуляторов нового киновека. С этой «Семейкой» ситуация была примерно как с первой пластинкой The Velvet Underground - на последнюю, по набившему оскомину преданию, купилась всего тысяча человек, зато каждый впоследствии записал собственную. Фильм о чарующих дрязгах в семье промотавшегося адвоката пробрал немногим больше народу, но каждый, держу пари, открыл в себе по прочтении финальных титров столь лакомый и пронзительный невроз, что душевного оздоровления уже не слишком впредь и хотелось. Как было сообщено в «Бесах»: «Степан Трофимович сумел дотронуться в сердце своего друга до глубочайших струн и вызвать в нем первое, еще неопределенное ощущение той вековечной, священной тоски, которую иная избранная душа, раз вкусив и познав, уже не променяет потом никогда на дешевое удовлетворение».

Андерсон определенно - сумел дотронуться.

В каком- то смысле его невинная полушутейная сага для нулевых годов оказалась коварнее самого «Догвилля». Испепеляющая наивность всегда опаснее шоковых парадоксов. Она долговечнее и незаметнее -Андерсон всегда строил свои фильмы таким образом, что изящество в лихие моменты заменяло ему искренность и наоборот. Сняв «Семейку», Андерсон словно бы открыл некий ящик Пандоры, внешне больше похожий на чемодан с безобидным фамильным скарбом. Когда содержимое выпало, то под песенки Clash и Нико в мир провалились колкие ключевые вещи - страхи под личиной смешков, комплексы в виде бравад и боли, принявшие форму мечты. Куда приводят эти мечты, мы более или менее знаем по таблоидам - печальный американский музыкант Эллиот Смит, под чью песню «Needle In The Hay» герой щедро и страшно полосует себе руки лезвием, впоследствии сам пропорол себя насмерть. В прошлом году пытался наложить на себя руки Оуэн Уилсон, соавтор сценария «Семейки» и исполнитель одной из главных ролей - неуспешно, по счастью.

После «Семейки» Андерсон снял «Водную жизнь» - неплохой и неважный фильм, в котором все неприятности были остроумно свалены на акулу. Это был своего рода отвлекающий маневр с бразильскими переложениями Боуи, знакомыми все лицами и смешной шуткой в исполнении Уиллема Дефо на тему самоопределения (которую потом практически в ноль скопирует Гармаш в к/ф Н. С. Михалкова «12»).

В «Поезде на Дарджилинг» он вернулся на свои любимые рельсы и во весь опор погнал по ним вагон первого класса с условной надписью: «Папа, папа, слышишь ли ты нас?» Он опять настаивает на разговоре по душам с позиций горделивой и обеспеченной (по-фицджеральдовски) слабости, он опять про слезинку большого ребенка. «Поезд на Дарджилинг» почти дословно цитирует иные реплики «Семейки», функцию ярлыка «Hey Jude» выполняет эмблематичная «Play With Fire», и даже актер Джейсон Шварцман, играющий наиболее похотливого из братьев, удивительным образом соединяет в себе черты героев Бена Стиллера и Люка Уилсона из «Семейки Тененбаум».

Индия в этой истории возникает не случайно (как, собственно, и Х. К. в начале этого текста). Андерсон так или иначе поет с голоса Сэлинджера - его семейка Тененбаум слишком похожа на семью Гласс с ее самоубийцами, вундеркиндами и общей оазисным самоощущением. Иногда дело доходит до элементарного фамильного сходства - мальчика из рассказа «В ялике» зовут Тенебаум, чего же боле? Сейчас не время (да и здесь не место) рассуждать о влиянии на Сэлинджера древнеиндийской поэтики и философии - достаточно просто вспомнить, что такое было. И вот результат - герои нового фильма Андерсона скачут по соответствующей местности. (Совпадений вообще великое множество - так, например, индийская поэтика требовала, чтобы автор сперва вкратце изложил то, о чем пойдет речь - ровно по этим правилам строится повествование в «Семейке Тененбаум» и т. д.)

Беда не в том, что Андерсон повторяется, а в том, что он промахивается и мельчает, и есть даже ощущение, что делает он это нарочно. Вместо людей у него теперь все больше типажи, вместо откровений - находки, и что может быть хуже вымученной чудаковатости? Ровно ее мы и наблюдаем - все это питье лекарств из горлышка, весь этот перестраховочный рапид… Впрочем, Андерсон по-прежнему изворотлив - как невозможно было в свое время доказать своеобразное величие «Семейки Тененбаум», так нельзя теперь объяснить известную ничтожность «Поезда на Дарджилинг». Невозможно, в самом деле, объяснить, почему фраза нетребовательной индийской проводницы «Только не кончай в меня» здесь ни к селу ни к городу - подобные вещи хорошо мог бы разъяснить сам режиссер всего несколько лет назад.

Этот фильм, однако, полезен (не похвала, но диагноз). Андерсон как открыл ящик Пандоры, так и захлопнул его; и «Поезд на Дарджилинг» являет собой хорошее противоядие от его собственных прошлых догадок. Получается, что наши нежности, и наши страхи, и наши лучшие обиды под наши любимые песни - все это попросту глупо. Не верите - взгляните на происходящее на экране. Чтобы в идиотичности всего случившегося не оставалось ни малейших сомнений, Андерсон заканчивает фильм джодассеновской здравицей про Елисейские поля - контрольным выстрелом.

Следующий фильм Уэса Андерсона обещает быть мультипликационным.

Аркадий Ипполитов

«Сатирикон», или Интеллигенция времен Нерона

Картинки с выставки «Фрески Стабий»

Нет, искусство не оставило ни малейшего следа. Жажда к деньгам свела на нет благородство. Мир пришел в упадок. Идеалы исчезли. Всюду царит показная роскошь, идей не осталось, мысли столь же мелки, сколь и желания, вкус ничтожен, умы пропитаны корыстолюбием. Удовольствие свергло Мудрость с ее пьедестала и настолько развратило жизнь, что даже завещанное предками мы можем оценить только с точки зрения доходности; ни понять же, ни изучить прошлого мы не способны. Те, кто обладают талантом, думают лишь о наживе, раболепствуя перед богатством и силой. Философия искусства сведена к стратегии успеха, эстетика трактуется как умение нравиться, а об этике забыто напрочь. Рынок сменил сады Платона, и все мечтают лишь о рукоплесканиях цирка, пренебрегая одобрением знатоков. Что дорого, то и прекрасно. Желания столь же примитивны, сколь и сиюминутны, добродетель осмеяна продажностью, цена возобладала над ценностью, величие измеряется лишь деньгами. Где философия? Где диалектика? Где астрономия? Где души прекрасные порывы?

Так, или примерно так, ламентировал седовласый старец Эвмолп, достойный представитель бескомпромиссной интеллигенции, ценящей величие духовное выше мимолетной выгоды. Он, поэт не из последних, хотя и бывал не раз увенчан венками на различных поэтических состязаниях, карьеры не сделал: по его убеждению, любовь к творчеству никого еще не обогатила. Лицом он обладал крайне выразительным, отмеченным печатью какого-то величия, подчеркнутого убожеством платья. Ламентации его были обращены к юноше, случайно встреченному им в пинакотеке, набитой замечательными картинами, созданными великими мастерами прошлого. Юноша этот, по имени Энколпий, и обратился к Эвмолпу с вопросом о причинах упадка современного искусства, в особенности же - упадка живописи, сошедшей на нет.

Встреча эта произошла где-то в шестидесятые годы первого века нашей эры. Энколпий, юноша во многих отношениях замечательный, также обладал высоким уровнем духовных запросов. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что в попытке утешиться в своих юношеских невзгодах он забрел в картинную галерею - немногим бы такое сегодня пришло в голову. Невзгоды же его были разнообразны: несмотря на ум и образование, не было у него ни кола ни двора, ни наследства ни работы, но зато были любовные трудности. Где он образование получил, мы не ведаем, но знание им творений Зевксиса, Апеллеса и Протогена, а также краткие суждения о них, блистательное знание мифологии и неподдельный интерес к истории искусств, что он выказал, расспрашивая старика Эвмолпа о времени написания картин и о сложных, запутанных сюжетах, подтверждают наличие прекрасной школы. В общем, Энколпий недаром привлек Эвмолпа: столь же умный, сколь и смелый, столь же образованный, сколь и обаятельный, этот юноша был соль земли и creme de la creme интеллигентной римской богемы. Оба же они дополняли друг друга, как дополняют опыт и энергия, знание и любознательность, мудрость зрелости и открытость молодости.

Память тут же услужливо указала мне на разговор этой парочки, когда я рассматривал замечательную выставку римских фресок из Стабий, открытую в зале Боспора на первом этаже Нового Эрмитажа. Что может быть лучше древнеримской живописи? Что может быть сравнимо с безошибочной точностью, с какой древний художник организует плоскость стены, помещая в центр декоративной композиции, собранной из различных геометрических сегментов, какую-нибудь крохотную сценку или фигурку? С набросанными легкими мазками фантастическими ландшафтами, похожими на сновидения? С густотой винно-красного фона, с лаковой глубиной черного, что столь изысканно подчеркивают пластику обнаженных тел пляшущих нимф и фавнов? С безгрешной чистотой изображений полового акта, превращенного в ритуальное действо? С притягательностью закутанных в плащи таинственных фигур? Со странной, пугающей реальностью бытовых предметов, вдруг составленных в неожиданно живые натюрморты, перебивающих мифологические рассказы? Что же это были за люди, расхаживавшие среди всей этой красоты, что дошла до нас в случайных фрагментах, намекающих на значимость целого? Что за красота окружала их на виллах, раскиданных по берегу Партинопейского залива, в Путеоли, Байи, Стабиях, Сорренте и Мизене, в этих римских наследниках греческих сибаритов, чьи имена звучат как синонимы роскоши, столь же легкой, сколь и полноценной?

Диалог Эвмолпа и Энколпия, донесшийся до меня из-за толстой квадратной колонны боспорского зала, сначала поставил меня в тупик. Я никак не мог понять, при чем тут исчезнувшая без следа живопись и общий упадок искусства, и о чем говорят, на что сетуют эти милые люди, чем они могут быть недовольны, находясь среди подобной красоты. Постепенно до меня дошло, однако, что слова старого философа и молодого ценителя живописи относятся уже не к тому, что окружало их в первом веке нашей эры во время приключений на берегах Партинопеи, и не к тому, что в данный момент окружает меня, благодаря извержению Везувия, законсервировавшего стабийскую роскошь, но к впечатлениям, что они недавно получили, посетив выставку одной известной галереи в Барвихе и насмотревшись произведений Серрано и Сая Твомбли. Ободренный этой догадкой, я отважился выйти из-за колонны и представиться, вполне искренне сообщив этой обаятельной паре, что заочно с ними знаком давно, что с ранней юности восхищался ими обоими, но что восхищенная пылкость ни в коей мере не мешала моему уважению, так что дерзость моя может быть оправдана исключительностью случая, столь неожиданного, сколь и желанного в глубине души, и тем, что если бы случаем этим я не попытался воспользоваться, то вряд ли простил бы себе эту упущенную возможность. Оправдания мои были приняты со снисходительной благосклонностью, Эвмолп пробормотал что-то вроде «Все было встарь, все повторится снова», и между нами завязалась беседа.

Сначала мы поболтали об общих знакомых. Энколпий сообщил мне, что Трифэна давно обосновалась в Петербурге, открыв процветающий модный дом, столь популярный, что пиджаки с вышитой на них маркой Trifienovna носят все уважающие себя телеведущие. Что она по-прежнему не разлей вода с Лихом, ставшим большим начальником в петербургском комитете по культуре. Разбитная служанка красавицы Киркеи, Хрисида, снимается в телесериалах, специализируясь на классике, то в роли Настасьи Филипповны, то Маргариты. Киркея вышла замуж за олигарха, живет в Лондоне, скучает, от скуки стала православна, все свое время делит между батюшкой и косметологом. Сам же Энколпий только что в очередной раз от Трифэны сбежал, почему и оказался в Эрмитаже, где и повстречался со старым приятелем. Эвмолп уже года три-четыре подвизается на ниве воспитания и обучения латыни богатых малолетних балбесов столь удачно, что даже вошел в моду, но сейчас в очередной раз должен спасаться от разгневанных родителей, возмущенных коллизией «Тише, а то скажу отцу», повторяемой им с упорством, достойным лучшего применения. В Петербурге они лишь по случаю и сегодня оба летят в Москву, прямо на званый ужин, на который они приглашают и меня. Я согласился тотчас же и без малейших колебаний.

В самолете Энколпий сообщил мне, что в Россию перебрался в поисках все того же Гитона, опять сбежавшего от него вместе с Аскилтом, на этот раз - прямо в Москву. По слухам, Аскилт редактирует какой-то интерьерный журнальчик, а Гитона пристроил стилистом оформлять витрины, но журнальчиков так много, что следов пока не сыскать. Пытался что-то узнать от Трифэны, но от нее одна докука. В России он уже довольно давно, жизнь здесь мало чем отличается от ему привычной, разве что климатом, но в снеге даже что-то есть. За то время, что он здесь находится, ему, Энколпию, удалось завести много полезных знакомств, в том числе и с Тримальхионом, изящнейшим из смертных, к которому мы сейчас и направляемся.

Долго было бы рассказывать все подробности, но мы остановились у ворот высокого забора. Унылый пейзаж вокруг тоже состоял из высоких заборов, за которыми ничего не было видно, даже верхушек деревьев. Я попытался выйти из машины, но товарищи меня обхохотали, указав на изображение огромной цепной собаки, явно работы Кулика, под которой большими квадратными латинскими буквами было написано: «Берегись собаки».

В глаза ее были вмонтированы камеры слежения, сфокусированные на нас.

Через некоторое время ворота раскрылись, позволяя нам проехать дальше. За воротами мы остановились, и к нам подбежал привратник в зеленом платье, подпоясанном вишневым поясом. Он помог выйти из машины и сел за руль, чтобы отвезти ее в гараж. Дальше мы шли пешком, наслаждаясь видом: в глубине участка, засаженного аккуратно подстриженными елями, белела вилла, похожая на груду колотого сахара. Ее огни отражались в двух голубоватых бассейнах, полных, несмотря на холод. Когда мы проходили по узкой дорожке, разделяющей оба бассейна, я был поражен сильным гудящим звуком, придававшим виду особенную торжественность. Энколпий объяснил мне, что виллу спроектировал для хозяина сам Кулхаас, причем Тримальхион настоял на бассейнах, снабженных специальными устройствами для отвода пара в зимнее время, от которых и исходило это гудение. Перед входом стояли две девушки в блестящих высоких кокошниках с серебряными подносами: на одном были бокалы с шампанским, на другом - стопки водки.

Мы вошли в огромный вестибюль без окон, чьи стены сверху донизу были покрыты мозаиками Bisazza, выполненными по эскизам AESов, изображающих сцены из Илиады и Одиссеи, а также бои гладиаторов, разыгранные нимфетками и эфебами с автоматами в руках. К нам подбежали гардеробщики-эфиопы в ливреях восемнадцатого века, бесшумно освободившие нас от верхней одежды. Я, задрав голову, восхищенно рассматривал эти диковины, пока мы пересекали зал, а мои спутники сообщили, что Тримальхион - страстный коллекционер, жестко контролирующий деятельность своей жены, обладательницы трех галерей: в Жуковке, Нью-Йорке и Лондоне. О любви к изящным искусствам свидетельствовало и убранство длинного коридора, в который мы затем попали, полного картин и инсталляций. Разглядывать было некогда, так как мы уже достигли триклиния, но я успел заметить пару портретов рэперов и одного кардинала работы великого Меламида, написанных совсем недавно, какие-то композиции Владика Мамышева-Монро и огромные панно Виноградова с Дубосарским.

Триклиний был в полумраке, так что первое, что мне бросилось в глаза, это пригвожденные к потолку ликторские связки с топорами, оканчивающиеся бронзовым подобием корабельного носа; а на носу была надпись:

Г. ПОМПЕЮ ТРИМАЛЬХИОНУ - ПРЕДВОДИТЕЛЮ ДВОРЯНСТВА ДВОРЯНСКИЙ СОВЕТ ЖУКОВКИ

Надпись освещалась двумя огромными витыми люстрами красного муранского стекла, бросающими свет только на нее. Внизу стоял большой стол со странным сооружением посередине, а вокруг - еще семнадцать маленьких, по числу участников трапезы. Гости возлежали на пышных бесформенных ложах работы Гаэтано Пеше из полиуретановой пены и фетра, похожие на кучу пестрого тряпья их секонд-хэнда. Сам Тримальхион, обложенный подушечками Форназетти, был видным лысым мужчиной с почтенным профилем. На нем был надет пестрый миссониевский свитер, и его скобленая голова высовывалась из складок яркого шарфа с пурпуровой оторочкой и свисающей там и сям бахромой, намотанного на его шею. На мизинце левой руки у него было простое гладкое золотое кольцо, на последнем суставе безымянного - еще одно, с припаянными к нему железными звездочками. Энколпий обратил мое внимание на то, что часов на нем не было - Тримальхион считался лучшим специалистом по часам, имел огромную коллекцию современных наручных часов и издавал на свои деньги два журнала, посвященных исключительно часам: один - на русском, другой - на французском языках. Он приветствовал нас небрежным кивком и продолжал разглагольствовать. Мы как раз вошли, когда он рассуждал о равенстве.

- Я вообще-то считаю, что все люди равны. Кому-то, конечно, улыбается удача, кому-то нет, но все же все люди равны. Я не люблю превосходства, да и Марс любит равенство. Поэтому я велел поставить каждому свой особый столик, чтобы официанты обслуживали каждого по отдельности. К тому же, нам не будет так жарко от их вонючего множества.

Тем временем я обводил взглядом гостей. Два места оставались пустыми, но среди присутствующих все лица мне были более-менее знакомы. Недалеко от хозяина возлежала госпожа Поппея Диогена, большая писательница. Напротив - господин Юлий Прокул, крупнейший телевизионный продюсер, со своей женой, изысканной и несколько манерной поэтессой. Присутствовали также Селевк, известный архитектор, Эхион, моднейший врач, специализирующийся на излечении от всевозможных зависимостей, Дама, редакторша крупнейшего гламурного журнала, и Гермерот, славный литератор, номинант на Букеровскую премию. Он очень много пил и ругал власть. Филерот с Ганимедом, близкие друзья хозяина, кроме дружбы были связаны с ним и деловыми отношениями, Плоком же был его соперником, особенно в области изящества. Среди гостей находилась еще одна французская звезда, вызванная исключительно для украшения трапезы, все время улыбавшаяся и ни хрена не понимавшая, и ожидался Габинна, важный политический деятель, со своей супругой.

Я спросил о странном сооружении, украшавшем большой стол: в середине возвышалось нечто среднее между весами из старого гастронома и скульптурой Калдера, а вокруг были разложены страннейшие муляжи - матка свиньи, овечий горох, октопектус, какие-то раки и другие земноводные, фиги, почки и тестикулы. Вопрос доставил большое удовольствие хозяину, объяснившему, что эта штука - творение Филипа Старка, изображающее знаки Зодиака, специально для него сконструированное и подаренное ему на день рождения его дорогой женой, Фортунатой. Далее последовали рассуждения на тему астрологии с большими философскими отступлениями, так что гости, воздев руки к потолку, то и дело восклицали: «Премудрость!» и клялись, что ни Гиппарх, ни Арат не могли бы равняться с хозяином. Довольный произведенным впечатлением, Тримальхион велел притащить свою последнюю покупку: серебряный скелет работы Дамиена Херста, инкрустированный бриллиантами и устроенный так, что его сгибы и позвонки свободно двигались в разные стороны. Когда его несколько раз бросили на стол и он, благодаря подвижному сцеплению, принимал различные позы, Тримальхион воскликнул:

- Горе нам беднякам! О, сколь человечишко жалок!

Описывать далее наши возгласы одобрения, Фортунату, скромно облаченную в вишневую тунику от Дольче и Габбана, подпоясанную желтым кушаком, ее витые запястья и золоченые туфли, появление Габинны с его женой Сцинтиллой, застольные разговоры о коринфской бронзе, виллах на Сардинии и выступление гламурной Дамы, провозгласившей, что она ждет не дождется бури, которая все бы это смела, нет надобности. Это уже все и так описано у Петрония. Мы пили и удивлялись столь изысканной роскоши. Когда же дело дошло до полной тошнотворности, я попросил Энколпия помочь мне выбраться отсюда. Он вполне по-дружески отреагировал на мою просьбу, согласившись поймать такси.

У нас не было в запасе факела, чтобы освещать путь, и молчаливая зимняя ночь не посылала нам навстречу никакого света. Прибавьте к этому наше опьянение и полное незнание мест, где и днем легко было заблудиться среди заборов. Еле-еле добрались мы до пустынного шоссе, где Энколпий меня и оставил, сказав напоследок:

- Между прочим, эту фразу, что вы теперь все повторяете, о том, что у молодого человека с мозгами есть только два выхода, Пелевин спер у меня. Я-то это сказал еще две тысячи лет тому назад.

На этом месте рукопись обрывается.

Борис Парамонов

С открытым хлебалом

Из книги «Матка Махно»

Поэт (Слуцкий) о тяготах советской истории: «Все сдавали - бабы не сдавали…» Это значит: «наши матери и жены» - еще сильнее нас. Да и совдеп ни при чем, иди глубже: коня на скаку остановит! И принято этому как-то то ли с приятностью, то ли восторженно удивляться. Что-то вроде комплимента в подобных словах видеть. Момент застольного умиления - вроде как тов. Сталин провозглашает тост за русский народ. В таком сопоставлении, получается, русские - бабы. (Ср. Розанов: «Жиды - бабы, как их не бить?»)

Тут не случайная словесно-речевая ассоциация. Русскую историю определяют именно «бабы». Это матриархат. Известная концепция о женственной пассивности русских, о недостаче в отечественной истории «светоносного мужеского начала» (Бердяев и прочие андрогины Серебряного века) по внимательном вдумывании оказывается верной как-то наоборот. Я сам был энтузиастическим сторонником этой концепции: Россию все по очереди насилуют, «мужи» - только сторонние, от татар до Маркса, и надо, мол, не только самозародиться русскому мужскому началу, но и в брутальность уже пост-русской, то есть советской, истории внести элемент женственности, возродить оную в потребной дозировке. Мол, «деревенщики», Белов с Распутиным, это дело поняли и по-своему выразили: это «бунт болота против мелиоратора» (я, в давней статье).

Плюнуть и растереть! Все ужасы русской истории - от баб. «Вечно бабье в русской душе» совсем не так проявляется, как принято и приятно считать: не в пассиве, не в «пассивной педерастии», а в концентрированной, глубинной, поистине бытийной жестокости русско-советского российского существования. А бытие - женского рода, это баба, в которой идет партеногенез. Читайте Делеза о мазохизме: Мазох потому велик, что угадал тайну бытия, в мазохистской - бытийно-модельной - сцене отца нет, он не требуется (точнее, он и подвергается мучению).

В России открыли этот секрет, выразили тайну бытия - женщины, «бабы». Имею в виду двух нынешних художни-ков (-ц?) - Муратову и Петрушевскую.

После Платонова не было в русском искусстве ничего подобного. На уровне этого гения только две эти - женщины? художники? художницы? Сам язык противится гендерному различению. Вообще слово «женщины» как-то неуместно мягко в разговоре о них - или о Цветаевой, Гончаровой, даже Ахматовой. О последней недавно заговорили как должно; но в статье Жолковского, представившего ААА в качестве некоего бытового Сталина, упоминается и цитируется Недоброво, писавший об Ахматовой как о жестоком насильнике (-це?) еще в 1915 году. Тогда можно сказать, что самые представительные строчки Ахматовой: «На столе забыты/ Хлыстик и перчатка». Ахматова - амазонка, пересевшая с коня на танк («Я - танк»). Такой бытовой Сталин представлен в повести Петрушевской «Маленькая Грозная». Но таковы и все ее женские героини (а других у нее нет, и не нужно). Коммуналка у нее - лагерь, а мать родная - пахан.

Идея и практика советской коммуналки сформулирована Р. Бартом с более чем уместной отсылкой к Фурье; «более», потому что коммуналки были организованы сознательно, в порядке коммунизации быта согласно проектам отцов-основателей. Известно даже имя инициатора - Ларин, будущий тесть Бухарина. И Барт пишет об этом в связи не с кем-нибудь, а с маркизом де Садом:

«Закрытость садического пространства выполняет и другую функцию: она создает основу для социальной автаркии… Самым близким аналогом садовского города будет фурьеристский фаланстер: та же установка на подробное вымышление некоего самодовлеющего человеческого интерната, то же стремление отождествить счастье с закрытым и организованным пространством…»

Не нужно особенно напрягаться, чтобы увидеть у Петрушевской закрытое пространство Сада. Сюжеты Петрушевской прикровенно, но жестоко сексуальны. В ее коммуналках и многосемейных «отдельных» квартирах («однушках» и «двушках») происходит, производится, осуществляется свальный грех, то есть реализуется, «озвучивается» (музыкантша!) тайный мотив коммунизма, бабий мотив. «Женщина - универсальная сексуальность» (Вейнингер когда-то), и на бытийным уровне секс может быть только свальным грехом, мировым, как революция. Но культура - мужское дело - загнала женщину в социальность, хотя бы в форме моногамной семьи; социализм - идея, проект социализма - идеологический субститут, символическое замещение этого фундаментального желания, женская месть, извращенная или, по-философски, «превращенная» форма женского бессознательного. А символическое исполнение запретного желания всегда на бессознательное удовлетворение наслаивает муку. В коммуналках свальный грех идет как скандал, скандал - форма эротической реализации преступных вожделений. Петрушевская поняла, что семья - естественная форма коммуналки, ее зародыш, зерно, ген, платоновская идея. «Фурьеристична» - семья. Вы можете объявить ее ячейкой социальности и необходимой культурной формой, но вот поглядите, что она на самом деле есть или что мы, бабы, из нее можем сделать.

У Сада:

«Он рассказывает, что знал человека, который…ал трех детей, которых он имел от своей матери, из которых один был женского пола, и ее он заставил выйти замуж за одного из ее братьев, и, таким образом,…я ее, он…л свою сестру, свою дочь и свою сноху, а сына своего он заставлял…ть свою сестру и свою тещу».

А вот Петрушевская:

«Это вопрос к женам, о деточках, и тут свадебный хор раскалывается на отдельно взятых певиц, идет ряд соло: где-то процветает в Японии, а то ли в Австралии упомянутое со слезой дитя жены дипломата, где-то поет в опере, щебечет у бабушки в Кишиневе первое дитя жены местного хрюшки с его китайским божком, третья гостья тоже имеет взрослого выкидыша от первого брака, этот вообще живет на отшибе давно, выкинутый отчимом при помощи воздетой к потолку табуретки: типичная история.

Род, о род человеческий! Одного совокупления достаточно, и целая каша заваривается на долгие поколения вперед, рожденный плод опять же плодит подобных себе и так далее.

Определено женским кружком, что и нынешние молодожены тоже первые дети первого брака у своих родителей, покинувшие материнский кров (много лет после покинувших этот же кров своих отцов).

Путаница-перепутаница, но факт установлен: перед собравшимися протекает свадьба детей первых ошибочных браков, чада матерей, которые (матери) затем хорошо наконец вышли замуж и нарожали других детей. Вот теперь все понятно«. (»Бессильные руки«)

Та же (собачья) свадьба, сплетение, склещение - в «Своем круге», одной из двух лучших вещей Петрушевской. «Свой» круг потому, что все переспали со всеми и много раз поменялись фигуры сексуальной кадрили.

Никаких соло и дуэтов у Петрушевской нет, у нее всегда и только хор. «Московский хор». Англичанин Майк Фиггис с его «Одноразовым сексом» - щенок по сравнению с Петрушевской, у него только две пары обменялись партнерами, хотя через помирающего от спида гомосека все оказались связанными со всеми. Гомосеков у Петрушевской вроде нет (есть за сценой некая «грязная тень гения» - любителя мальчиков), но зато в финале «Своего круга» намечается инцест неудачника Андрея и его единственной любви - дочери Сонюшки. Вообще едва ли не любимое занятие ее героини - «человека жестокого», по ее же собственному признанию, - обвинять окружающих, от зятя до трамвайного соседа, в покушении на растление собственных детей.

Параллель у Сада:

«Дабы объединить инцест, адюльтер, содомию и святотатство, он входит в зад к своей замужней дочери с помощью облатки».

Нужно быть совсем уж невинным идеалистом, либералом прямо с грядки, «деятелем демократического движения» - причем Гайдаром, а не Чубайсом, - чтобы видеть причину всех этих неурядиц в советском социализме, породившем перманентный жилищный кризис. Это не коммунизм породил коммуналки, а коммунальщина сознания - инцестуозно-свального, то есть женского, породила коммунизм. Все бабы ведьмы, говорится в «Вие». Неправильно, бабы - фурьеристки, и главная из них - Петрушевская, которая на самом деле Петрашевская. Сменила а на у - и думает, что никто ее не узнает.

А если и не Петрашевская, то где-то очень близкая к одному петрашевцу, сами знаете какому.

Лампочка света разбитого,

польта в прихожей и шапки

Здесь ли гражданка Корытова,

чьи моральные принципы шатки?

Здесь ли Фома Маловеров?

Нет, он уехал в Канаду

Грязных твоих фаланстеров

ему и задаром не надо…

(Сергей Стратановский)

То же самое, один в один - у Муратовой. Тема Муратовой - Мать-Земля, делающая аборт. Женщина как смерть: обезумевшая, готовая уничтожить мир. Она порождает для того, чтобы поглотить. В «Коротких встречах» это неустроенная женщина, желающая выйти замуж, в «Долгих проводах» - деспотически ревнивая мать. Но это все - социальные псевдонимы, псевдосоциальность. Речь идет о метафизике женщины, матери особенно. Как сказала Камилла Палья: «Латентный вампиризм - не социальная аберрация, а естественное продолжение материнской функции». Рождение-смерть как космическая пульсация внутри Мира-Бабы. И в фильме «Среди серых камней» (якобы неудачном, сама от него открестилась, назвавшись Иваном Сидоровым) Муратова дала своей теме прямое имя: женщина не как жизнедавец, а как поглощающая бездна, в которой жизнь не отличима от смерти. Это муратовские «Записки из подполья». Мальчик идет к бродягам в подземелье - за умершей матерью, к матери. Матери у Муратовой - Норны, страшные тени Одиссеева аида.

И так же Петрушевская любит этих античных персонажей. У нее есть рассказ «Богиня Парка», в котором взята мифологическая тема Мужчины и Женщины: мужчина (петух!) убегает, а женщина (курица?) догоняет, поглощает, уничтожает, заманивая и одуряя проблематичным «семейным счастьем», «преодолением одиночества». Видели мы - у Петрушевской же, - каково это счастье. Рассказ тем хорош, что комичен. Юмор вообще свойствен Петрушевской, но это всегда и только черный юмор, даже в рассказе «Дайте мне ее!» (это - мать о новорожденном дитяти, но это и хищный хватательный жест). Так у Муратовой в «Чувствительном милиционере» идет Соломонов суд, ребенка рвут на части обе. А самый страшный материнский образ - в «Трех историях», где на стене роддома висит громадный негатив Сикстинской Мадонны. Женщины и мужчины там друг друга удушают чулками, сталкивают в воду, режут в коммуналках и сжигают в кочегарках - подполье гомосеков.

Касса, баранину не выбивать!

Интересно, что в «Трех историях» у Муратовой сюжетно реализуется, а не только символически обозначается дитя-мститель: девочка, травящая старика крысиным ядом. Раньше, в других фильмах, у нее возникали некие страшноватые куклы, напоминающие американскую Чабби - куклу-злодея (шедевр этого жанра - «Кладбище животных» Мэри Ламберт). Кукла - это как бы ребенок, но не живой, а мертвый. Это маркировка главной муратовской темы - враждебности матери к детям, к сыну. Эта тема уже в «Долгих проводах» обозначилась: мать не хочет отпустить сына, желающего стать моряком. И побеждает: последняя реплика фильма - «Мама, я тебя никогда не покину». Однако в «Чувствительном милиционере» он объявляется именно морячком, почему его мать и выигрывает тяжбу о ребенке, найденном в капусте: я, мол, уже доказала, что могу быть матерью. Здесь некий шифр, но разгадать его не так уж и трудно: морячок - он и не уплыл никуда, потому что воды, в которых он плавает, - околоплодные, и они еще «не отошли». Вода - первичный символ материнства, первичнее земли, хотя та страшнее. А ребенок, найденный в капусте, - это Иисус. «Чувствительный милиционер» - травестия христианского мифа о непорочном зачатии. Зачатие не то что непорочно, но его просто не должно быть, оно и не нужно: мать всегда в наличии, и она способна породить из себя. Утверждается истина делезовской трактовки: в бытийно-первичной мазохистской сцене отца нет, он не требуется. Напомним, что, по Делезу, в этой же сцене происходит воспроизведение христианской мистерии.

Когда женщина гениальна - это уже совсем серьезно. «Улисс» пишет не Стефан Дедалус, а Молли Блум.

Петрушевская, в отличие от Муратовой, родит (родит, по-клюевски), но потом самого ребеночка (а не «плод») начинает травить, выводить, сводить на нет, сживать со свету. Война идет в трех поколениях: бабка, мать, внук. Любовь тут неотличима от ненависти, что как-то виртуозно-музыкально, в переплетении мотивов и нот, сделано в повести «Время ночь». Здесь проза Петрушевской становится похожа на стихи Цветаевой, даже вот в этом формально-музыкальном смысле, в столкновении взаимно опровергающих голосов, в их жестоком и гармонически необходимом слиянии. Гениален музыкальный финал вещи - уже не Джойс, а самый настоящий Шостакович: зловещие барабаны и тишина.

Барабаны - это соседка Нюрка по ночам кости колет: детишкам на суп.

И не бедность здесь советская, а древняя сказка, Баба-Яга. Она этих детишек сама съест. Петрушевская - это «Вий», рассказанный ведьмой, и не молодой, что в гробу летала, а той, что искала Хому Брута в конюшне растопыренными руками. Этот вкус к сказке, к страшному рассказу, гротеску, гиньолю - в собрании ее мелочей («Случай в Сокольниках»). Это же - «сказочки» - о Сологубе напоминает. И общая с Сологубом тема мучительства детей, в то же время как-то «лунно» любимых. «Под остриями /Вражеских пик /Светик убитый /Светик убитый поник».

«Родители вообще, а бабки с дедами в частности, любят маленьких детей плотской любовью, заменяющей им все. Греховная любовь, доложу я вам, ребенок от нее только черствеет и распоясывается, как будто понимает, что дело нечисто». («Время ночь»)

А одна баба у Петрушевской говорит о ребенке: какая у него кожа чудная, вот бы из такой сумочку сделать. Дело известное - Эльза Кох и абажуры из человеческой кожи.

Петрушевская - не только музыкант в придачу к писательству, но еще и художница: помещает на переплетах книг свои акварельки, всякие розочки: букет № 3, букет № 5. Правильно, так и надо: это Эльзины абажуры. Демоническая ухмылка Петрушевской: не думайте, что искусство - рисование букетиков, посмотрите на то, что под переплетами.

И куда бы Петрушевская ни удалилась - хоть в деревню - все то же: параличные старухи, пьяные сыны и сама - колдунья, какой ее и посчитали деревенские соседи («Карамзин»).

Еще одна баба у Петрушевской страдает болезнью, называемой «ядовитая матка».

Вот это и есть тема ее сочинений и лучший для них заголовок.

Что же касается советского социализма, которой вам не терпится разоблачить, используя для этого «новомирскую», «диссидентскую» прозу Петрушевской, то не забывайте, что в социализме будет восстановлен матриархат, как это еще в 1930 году утверждал Эрих Фромм.

«Осторожно мужики. В Смоленске матриархат рулит. Стоит пацанам малость расслабиться и бабы сразу берут за яблочко. Хочу передать смоленским ребятам - держитесь хлопцы и баб держите в узде. Пахать пусть пашут, но с закрытым хлебалом». (Из интернета)

И в ответ Муратова разражается матом («Астенический синдром»).

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Бедность (февраль 2008)

Русская жизнь №20, февраль 2008 Бедность * НАСУЩНОЕ * Драмы Алексанян

Кузнецов

Тестирование

Вражда

Одноклассники

Семинарии

Пропаганда

Кино

Каток

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Геймер убил геймера

Спросонок и преждевременно

Смерть за 149 рублей

Раскаявшийся фальшивомонетчик

Удушил из неприязни

* БЫЛОЕ * Семь хлебов для диктатуры пролетариата

Конфеты несчастья

Ирина Глущенко Мясо

Искусствовед в революции

Алексей Митрофанов Органическое свойство

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

XII.

* ДУМЫ * Евгения Долгинова Фашист прилетел

I.

II.

III.

IV.

Захар Прилепин Поднимите мне веки, но сначала принесите глаза

Дмитрий Быков Небедные люди

Борис Кагарлицкий Периферийная империя

* ОБРАЗЫ * Аркадий Ипполитов Пять историй с прологом

Дмитрий Данилов Угольная депрессия

Наталья Толстая Гордость и предубеждение

* ГРАЖДАНСТВО * Олег Кашин Смерть матроса Железняка

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

Павел Пряников Труба

Вечный долг

Сам себе сторож

Чужие здесь не ходят

Евгения Долгинова С одного контейнера

I.

II.

III.

Евгения Пищикова Голь на выдумки

Льняная рубашка

Игра

Герой

Гулявник

Михаил Харитонов Обезжиренные

I.

II.

III.

IV.

V.

***

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Миф о 23 февраля

* МЕЩАНСТВО * Людмила Сырникова Пыль и рояль

Лидия Маслова Плеск и нищета

* ХУДОЖЕСТВО * Андрей Ковалев Побег невозможен

Денис Горелов Ворчали старики

Максим Семеляк Над пропастью в Дарджилинге

Аркадий Ипполитов «Сатирикон», или Интеллигенция времен Нерона

Борис Парамонов С открытым хлебалом