Русская жизнь журнал

Понаехавшие (апрель 2008)

Русская жизнь

№24, апрель 2008

Понаехавшие

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Рейтинг

Российское Федеральное Собрание - самый богатый парламент в мире. Соответствующий рейтинг составила американская редакция журнала Forbes. По подсчетам журналистов, общее состояние российских депутатов составляет 41 миллиард долларов, а всего в парламенте нашей страны - 12 миллиардеров.

Трудно найти более подходящую иллюстрацию тому, что любой рейтинг может больше сказать о манипулятивных приемах, чем о том, чему он посвящен. Что следует из первого места российского парламента в рейтинге самых богатых законодательных собраний мира? Если не знать контекста, ответ очевиден: чем больше у человека денег, тем больше у него шансов попасть во власть: избиратели либо осознанно отдают предпочтение богатому человеку, либо просто попадаются на удочку высокобюджетных предвыборных кампаний кандидатов-олигархов.

На самом деле - все совсем не так. Из двенадцати миллиардеров девять - члены Совета Федерации: Сулейман Керимов (17,5 млрд), Глеб Фетисов (3,9 млрд), Дмитрий Ананьев (2,3 млрд), Сергей Пугачев (2 млрд), Фархад Ахмедов (1,4 млрд), Андрей Комаров (1,3 млрд), Виталий Малкин (1 млрд), Андрей Молчанов (4 млрд) и Вадим Мошкович (1 млрд). Ни к избирателям (верхняя палата парламента формируется из назначенных представителей регионов), ни к парламентаризму, ни, строго говоря, к политике эти люди не имеют отношения; никому не придет в голову на вопрос: «Кто такой Сулейман Керимов?» - отвечать: «Сенатор». Он не сенатор, он олигарх. Просто в России двухтысячных к числу отличительных признаков олигарха относится и сенаторский мандат - ну, традиция такая. Если рейтинг «Форбса» о чем-то и свидетельствует, то только о несовершенстве способов формирования российского парламента.

Нацболы

Одинцовский городской суд Московской области вынес приговор двоим активистам партии Эдуарда Лимонова: Сергею Климову и Владимиру Сидорину - по два с половиной года условно за то, что в марте 2007 года на выборах Мособлдумы нацболы устроили на одном из избирательных участков в Одинцове традиционный для этой партии перформанс - жгли файеры, разбрасывали листовки и скандировали: «Ваши выборы - фарс!» Особенность ситуации заключается в том, что изначально по делу проходили трое обвиняемых, но третий - Юрий Червочкин - был убит неизвестными (соратники Червочкина считают, что побои, от которых он умер, ему нанесли сотрудники подмосковного УБОПа) в прошлом году.

Партия национал-большевиков существовала без регистрации с 1994 года. В парламентских выборах лимоновцы не участвовали, в качестве юридического лица нигде (в договорах аренды, в заявках на митинги и так далее) не фигурировали и потому никаких проблем не испытывали - ну, есть такой кружок сторонников Лимонова, то ли секта, то ли социальная сеть, мало ли что у нас в России существует. Все изменилось в 2004 году, когда началась не прекращающаяся до сих пор цепочка государственных репрессивных мер в отношении лимоновцев.

Среди прочих антилимоновских мер, принятых государством в последнее время, выделяется известная инструкция Росохранкультуры, запрещающая средствам массовой информации упоминать партию Лимонова (заметьте, кстати, - я в этой заметке тоже не называю партию ее традиционным трехбуквенным названием - это чтобы наш журнал не оштрафовали). Предположим, что подобное (исключить партию Лимонова из публичного пространства, сделать все, чтобы общество о ней забыло) и есть цель антилимоновской кампании государства. Но зачем тогда государство - судами, пропагандистскими выступлениями, полицейскими мерами - само постоянно напоминает о существовании этой партии?

Познер

Владимир Познер, главный российский телеведущий, в конце марта выступил с сенсационным заявлением. По словам Познера, в России нет свободы слова.

Строго говоря, в самом по себе заявлении ничего сенсационного нет - об отсутствии свободы слова в последние годы говорят практически все, многие даже используют для таких заявлений легальные российские СМИ (но это обстоятельство не делает проблему менее значимой - сегодня в России действительно можно сказать в телеэфире или написать в газете, что свободы слова нет, при этом для высказываний по конкретным вопросам, задевающим конкретные интересы, и телеэфир, и большинство печатных СМИ действительно практически закрыты). Но когда с таким же заявлением выступает ведущий самой статусной политической телепередачи Первого канала - это значит, что ситуация действительно стала критической. В общем, неудивительно, что слова Познера взбудоражили многих.

Взбудоражившие слова звучали так: «Существовавшие площадки для свободной дискуссии совершенно очевидно исчезли за последние четыре года, - сказал Владимир Познер. - Савик Шустер вообще ушел. Мы все знаем, что есть темы, которые не можем поднять. Есть люди, которых не можем приглашать: если такой человек появится в эфире, то генеральному директору будет несладко, потому что он получит соответствующий телефонный звонок от кого-то - и все. Я просто этого не понимаю, для меня это проявление какой-то паранойи».

Если бы история на этом закончилась, то в эфире «Эха Москвы» и на страницах «Новой газеты» еще бы год люди, специализирующиеся на обсуждении свободы слова, восклицали - у нас, мол, все так ужасно, что даже Познер… Но в очередном выпуске своей передачи «Времена» Владимир Познер объяснил, что его не так поняли: свободой слова он на самом деле называет свободу от пошлости и от насилия, и вот такой свободы, по мнению Познера, у нас действительно нет. А еще у нас нет ответственности журналистов, а «есть воля, вот, что хочу, то и ворочу». «Я очень хотел, - резюмировал ведущий, - чтобы вы услышали мои рассуждения, непосредственно от меня, а то при некоторой существующей свободе вы такое услышали, что не очень соответствует тому, что я говорил».

Тест на сообразительность - найдите в цитате про Савика Шустера и площадки для свободной дискуссии что-нибудь про ответственность и про пошлость или насилие. А если не найдете, то подумайте - не пропорциональна ли степень свободы слова в нашей стране степени цинизма и изворотливости - ну, того же Владимира Познера.

Мне кажется, что пропорциональна.

Терентьев

В Сыктывкаре судят блоггера Савву Терентьева. Неприличное слово «блоггер» здесь - на своем месте. Терентьева судят именно за комментарий в Живом журнале. Комментарий выглядел так: «Кто идет в менты - быдло, гопота - самые тупые, необразованные представители жив(отн)ого мира. Было бы хорошо, если б в центре каждого города России, на главной площади (в Сыктывкаре - прям в центре Стефановской, где елка стоит - чтоб всем видно было) стояла печь, как в Освенциме, где церемониально, ежедневно, а лучше - дважды в сутки (в полдень и в полночь, например) - сжигали бы по неверному менту. Народ чтоб сжигал. Это был бы первый шаг к очищению общества от ментовско-гопотской грязи». Статья, по которой судят Терентьева за это высказывание (двести восемьдесят вторая, часть первая - «возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства»), предусматривает наказание сроком до двух лет лишения свободы. Скорее всего, Терентьева просто оштрафуют, но виновным он наверняка будет признан.

Будет признан виновным - прежде всего потому, что судьи и прокуроры не знают важнейшей закономерности блогосферы: чем громче человек кричит о том, что он будет кого-то убивать, резать, сжигать в печах и так далее, - тем выше вероятность того, что это самый мирный человек, какие только бывают на свете. Классик жанра hate speech в ЖЖ - математик Михаил Вербицкий, который, как к нему ни относись, совсем не похож ни на экстремиста, ни на какого-либо другого врага народа.

Суд над Терентьевым - не первый и наверняка не последний случай, когда прокурорские унтеры Пришибеевы тащат под суд любителя писать что-нибудь типа «Убить всех людей!» в ЖЖ. Рано или поздно все пользователи поймут, что фраза «Убить всех людей!» чревата невиртуальными неприятностями, и русская блогосфера, и без того утратившая в последние годы значительную часть своего первоначального шарма, станет еще более унылой, чем теперь.

Но за нагромождением интернет-тонкостей на второй план незаслуженно уходит само существо вопроса. Вот если отбросить все эти шуточки про печи на площадях - кто сможет аргументированно сказать, что Терентьев неправ в своем ЖЖ-комментарии?

Америка

По телевизору - передача «Человек и закон». Выпуск посвящен сорокалетию со дня гибели Юрия Гагарина, и ведущий Алексей Пиманов рассказывает о версиях случившегося с первым космонавтом планеты. Потом резюмирует: мне, говорит он, жаль, что такую передачу никогда не покажут по американскому телевидению; все-таки хочется, чтобы и американцы знали, что в космос первым полетел Гагарин, а Гитлера победили русские.

Это к вопросу о той свободе, которую то теряет, то находит Владимир Познер. Не испытывая к Познеру никакой особой любви, я должен сказать, что его совместный с Иваном Ургантом цикл «Одноэтажная Америка» - хоть и на эзоповой фене, но все-таки сенсационный демарш по меркам нашего телевидения. В России 2008 года говорить по телевизору об Америке человеческим языком и с симпатией - это если не отчаянная смелость, то такой конкретный неформат. Формат же - это как у Пиманова: неважно, по какому поводу, главное - наехать на американцев. Это и рыночно, и политически грамотно. Тренд, как говорится.

Когда в 2000 году вышел нахально-антиамериканский «Брат-2», он воспринимался как глоток свежего воздуха - в девяностые нас определенно перекормили Америкой; в том же двухтысячном мы, русские морские курсанты, попавшие летом в Америку, однажды загуляв, содрали с какого-то дома американский флаг и сожгли его на палубе нашего судна - не потому, что мы были такими хулиганами, а потому, что наше детство прошло под аккомпанемент телевизора, объяснявшего нам, что мы дикари, а Америка - светоч цивилизации и культуры. Сегодня я бы точно не стал сжигать флаг, да и желания пересматривать приключения Данилы Багрова в Америке у меня нет. «Если бы в „Правде“ стали печатать мат, народ перестал бы ругаться матом».

Взрыв

В Москве на улице Академика Королева взорвался дом, погибла целая семья - мать, отец и двадцатилетний сын, - разрушено три этажа, полностью уничтожены две квартиры. Работает оперативный штаб, жильцов расселяют по гостиницам и общежитиям - алгоритм поведения властей в таких ситуациях давно выработан и заучен наизусть, взрыв в Останкине - далеко не первый за последние годы. Москва к катастрофам привычна.

С тем, что это не теракт, соответствующие структуры разобрались достаточно быстро. Основная версия возникла в первые же часы после случившегося: взорвались два газовых баллона с ацетиленом или пропанбутановой смесью, то есть это взрыв бытового газа, но не того, который на кухне, а того, который используется при сварочных работах.

После терактов власти объявляют операцию «Вихрь-антитеррор» или план «Перехват» и усиливают милицейские патрули на улицах. После техногенных катастроф начинаются массовые проверки противопожарной и прочей безопасности. Вечером того же дня, когда случился взрыв на Королева, Юрий Лужков объявил, что уже со следующей недели в Москве начнется массовая проверка соблюдения правил ремонтных работ. «Должна быть жесточайшая система контроля по допуску рабочих. Должны работать только рабочие, имеющие сертификат», - цитируют Лужкова информагентства, и, в общем, уже понятно, как все это будет выглядеть. В срочном порядке вся эта пресловутая «Наша Раша», на которой уже не первое десятилетие держится строительно-ремонтная индустрия лужковской Москвы, будет обложена дополнительными поборами, связанными с сертификацией рабочих и прочей «жесточайшей системой контроля». На качестве выполняемых работ и тем более на безопасности чрезвычайные меры, разумеется, никак не отразятся. Москва двухтысячных - это столица «Нашей Раши», заселенная таджиками и молдаванами, у которых постоянно что-нибудь рушится, взрывается или просто ломается. Порядок в этой Москве навести невозможно - если ее будут строить и ремонтировать только «рабочие, имеющие сертификат», она немедленно рухнет, и тот же Лужков это прекрасно понимает. А потому декларируемые меры по наведению порядка не дадут ничего, точно так же, как и «вихри-антитерроры», как правило, не приносят никакого ощутимого результата.

Спустя пару дней возникла версия, что погибший молодой человек экспериментировал с газом, и даже делал это вроде бы не один, а со своим другом, и оба они были членами ДПНИ, - впрочем, тут же выяснилось, что ГУВД об этом ничего не известно. Очевидно, что версия про ДПНИ должна была возникнуть со всей неизбежностью - в ней есть такая же нужда, как и в «жесточайшей системе контроля», о которой сразу заговорил Лужков. Как в таком положении следствию вообще удается работать, - загадка.

Храмы

Российский клуб православных меценатов выступил со странной инициативой - проектом «Семь храмов в один день». Идея заключается в том, что в спальных районах больших российских городов предполагается ставить «небольшие быстровозводимые храмы», срок возведения каждого - 24 часа, причем, если вдруг в том районе, где стоит быстровозводимый храм, будет построена каменная церковь, храм-лайт может быть перенесен в соседний двор, «и тогда в районе будет уже два храма».

Идея вроде бы вполне правильная. Спальные районы - это, как правило, мрачноватые места, в которых кроме ночных ларьков да автобусных остановок никакой культурной или общественной жизни просто нет. Пьянство, наркотики и молодежные банды, избивающие припозднившихся прохожих. Самое место для храма, который не может не стать оазисом добра и красоты.

Это, конечно, верно, вот только - на мой светский взгляд - нет ничего более суетного, чем быстровозводимые конструкции, некоммерческие проекты и прочая тому подобная дребедень, которой место в газетной рубрике «Деловые новости», а не в сводках новостей какой-нибудь епархии.

Даже когда новый храм возводит прожженный бандит, рассчитывающий на то, что люди станут называть его строителем храма, а не бандитом, - даже такая ситуация вполне оправдана, потому что бандит - он живой, у него есть душа, он кается, и даже если его убьют или посадят, построенный им храм останется памятником его какой-никакой, но душе. Поточное производство, конвейерный метод, быстровозводимые конструкции - это про бизнес, про деньги, про технологии, но точно не про душу. Быстровозводимый храм - это не храм. «Быть сему месту пусту».

Планетарий

«Рейдерский захват» - слишком громкая формулировка, пользоваться ею я поостерегусь, поэтому называйте, как хотите - просто в Московский планетарий ворвался десяток вооруженных граждан, и эти граждане выгнали из здания охрану и сотрудников, а через некоторое время в охраняемый уже этими гражданами планетарий пришел новый его гендиректор, который теперь и будет руководить реконструкцией здания, находящегося в самом центре Москвы, на Садовом кольце.

Споры хозяйствующих субъектов, пусть даже и с применением силы, - история не новая, просто когда один собственник отбирает у другого собственника завод - это одно, а когда вместо завода мы видим учреждение, призванное не зарабатывать деньги, а приближать людей к звездам, - это становится чем-то большим, чем просто спор двух хозяев. Понятно, что для тех, кто сегодня борется за планетарий, он - не более чем объект недвижимости с участком земли в престижном месте, и говорить здесь, по большому счету, не о чем. Но все же - конструктивистский памятник, построенный с единственной целью - популяризовать астрономию и естественные науки - простоял в нетронутом виде в самом центре Москвы все девяностые и почти все двухтысячные. Да, он долго не работал, но его ни разу не захватывали, не пытались снести, в нем не открыли ни казино, ни ресторана - даже если отбросить всю его прежнюю историю, он уже сам по себе стал памятником Москве, сопротивляющейся лужковской эпохе. Когда памятники уничтожают, у них, оказывается, открывается способность вопреки всему жить другой жизнью.

Жалко будет, если новое начальство что-нибудь с планетарием все-таки сделает.

Олег Кашин

Лирика

***

Новости феодальной экономики: ветврач в Калуге приняла продуктами на сумму 984 рубля взятку от продавца нелегальной семги. Мучительно думаю, как это подсчитали - девятьсот восемьдесят четыре? - и по каким расценкам, розничным или оптовым? И что это были за продукты? Хочется верить в сухой паек.

***

Губернатор Иркутской области на благотворительном аукционе в пользу детей, страдающих онкологическими заболеваниями, за миллион рублей купил картину местной художницы. Журналисты подсчитали, что это больше половины его годовой (1 млн 840 тыс. руб.) зарплаты. Высокий чиновник даже и не задумывается, может ли его публичное поведение походить на поведение богатого предпринимателя: в общественном сознании эти профессии давно отождествлены. К тому же считается, что, если речь идет о богоугодных инициативах, о происхождении денег спрашивать неловко, неделикатно. Картина называется «Старая мельница». Ну да, все перемелется, вопросов не будет.

***

В метро: девушка уступает место старухе, пока та собирает с пола баулы, из-за ее спины выныривает румяное дитя с ранцем - картинный первоклассник - и бухается на сиденье. За щекой ерзает и щелкает круглый леденец. За ним пробирается крепкая не вымотанная подземкой мамаша, кратким царственным кивком благодарит девушку. Это не хамство, а позиция: не смотреть под ноги, на копошение мелких темных масс. Старуха ставит баул обратно и говорит: «Ну, сиди, сиди. Устал в школе-то».

***

Из Красноярска пишут: затевается грандиозный эксперимент - программа «Безопасный город», более двух тысяч камер слежения на улицах и во дворах. Общие расходы 1,2 млрд рублей, создается специальное учреждение для обслуживания проекта. Депутаты увлеченно спорят, что лучше - медный кабель или оптоволокно и сколько строк дадут мониторы. Губернатор вносит ложку дегтя: если улицы не освещены, а дороги разбиты - какой смысл в камерах? Красноярцы в ожидании: не станет ли забава «воротничком Тэффи», к которому обновят или хотя бы доведут до приличия всю городскую инфраструктуру? Или, может быть, милиция вочеловечится? Большие планы - надежды.

***

Поразительно сильный инстинкт дома. В Тюмени судят бомжа, убившего соседа по землянке за то, что он не помогал по хозяйству. Бродяжничество бродяжничеством, а дай этим людям метры пусть земляной избушки - возникают быт, герань, высокие коммунальные переживания.

***

Губернатор Санкт-Петербурга сказала: «Соцучреждения не должны напоминать богадельни!» Здесь некоторая ошибка: богадельни - во всяком случае, досоветские - никогда не напоминали нынешние соцучреждения, они были, в основной своей массе, пусть не намного богаче, но много человечнее.

***

Поэту Илье Резнику дали орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени. Что ж - мужчина интересный, всеэкранно популярный, да и в мастеровитости не откажешь («ты» - «цветы» - чем не рифма). Но замечательна формулировка пресс-службы АП РФ: «За большой вклад в развитие отечественной литературы и музыкальной культуры». Интересно, а литература - знает?

***

В Карелии распадается каждая пятая семья, где одному из супругов диагностирован туберкулез. По словам главврача республиканского тубдиспансера, «в России остро стоит проблема неприятия людей с так называемыми социальными заболеваниями». Ну и сколько же можно объяснять предрассудками, предубеждениями, душевной черствостью и прочими дефектами темной души поведение людей, изнасилованных квартирным вопросом, скученностью, страхом за детей? Про невозможность для многих больных социальными заболеваниями иметь хотя бы отдельную комнату, про фактическую отмену права на дополнительную социальную жилплощадь для туберкулезников - ни слова.

***

День смеха: школьники в Челябинской области «заминировали» родную школу, а в Новокубанском районе Краснодарского края разыграли МЧС: сообщили, что человек провалился в колодец. Тотальное «гы-гы».

***

В Иванове прошла акция в поддержку детей-инвалидов «Ты нам нужен». Ну вот - интеграция, инклюзивное образование. Идеальное название для противопоставления здорового большинства - больному меньшинству. Организаторами стали юные депутаты из городской ученической думы - носители здоровья во всех смыслах.

***

Ублюдков, обстрелявших пермскую электричку из пневматических пистолетов, почему-то называют вандалами. Симптоматично: главное злодеяние - разрушение материальных ценностей, и лишь потом - «угроза жизни и здоровью людей». Вообще же стрельба по транспорту перемещается из предместий в города: в Кемерово студент средь бела дня обстрелял троллейбус - тоже из пневматики. Сторонники движения «За гражданское оружие» пока не спешат комментировать эти инциденты.

***

В Екатеринбурге обрывают телефоны местным парламентариям: в Октябрьском и Чкаловском районах города одиноким старикам предлагают деприватизировать квартиры. Предложения исходят напрямую от ЖЭКов, желающих облегчить себе процедуру получения бесплатного социального жилья. Логика: все равно скоро помрете, а нам мучиться с бюрократией. Можно представить ужас и трепет стариков, получающих такие предложения не от черных риэлторов, а от последней инстанции, и чувство: некуда бежать. Все хочется думать, что жилконторы и черные риэлторы - не совсем синонимы, однако первые, кажется, стремятся доказать обратное.

***

Очень хорошо, что сенаторы заступились за семейство узбекского дворника, выселенное из служебной квартиры на Балаклавском проспекте в Москве. Заговорили о бесчеловечности, о дискредитации президентского курса на поддержку материнства и детства и даже - о невосполнимом ущербе «имиджу России». Гуманно, благородно, политкорректно. «Трагедия не должна повториться!» - сказал сенатор от Якутии, то ли не зная, то ли даже и не подозревая, что она повторяется по всей стране - с десятками, а может быть, уже сотнями детей, выселяемых из социального жилья за долги ЖКХ (обычно речь идет о грандиозных суммах в 10-20 тысяч рублей). Правда, дети это не узбекские, не мигрантские, а по преимуществу - потомки русских люмпенизированных слоев, и, вероятно, выселение их имиджу России ущерба не наносит и совсем не порочит детолюбивую политику.

***

Молодая пьяная дама в одном из кемеровских общежитий высунулась в окно, подышать свежим воздухом и осмотреть окрестность. Девятый этаж. Упала в сугроб. Встала. В больницу не поехала, отмахнулась, отряхнулась и пошла допивать, благо оставалось. Весь ущерб здоровью - ушиб мягких тканей. Теперь милиция чешет репу: возбуждать ли уголовное дело? Собираются возбудить, приплюсовать единичку к отчетности.

***

Веселится и ликует весь народ: за нарушение правил парковки на штрафстоянку попал автомобиль главного эвакуаторщика Петербурга - руководителя «Ленавтотехники». Вот это гражданское удовольствие и есть подлинная благодать, настоящее начало весны.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Конек-горбунок как жертва вандализма

Прокуратурой города Тобольска утверждено обвинительное заключение в отношении 18-летнего гражданина Республики Киргизия Андрея Новикова. Органами предварительного расследования он обвиняется в том, что, находясь в начале ноября 2007 года в Тобольске, повредил в сквере имени Петра Ершова бронзовую скульптуру «Иванушка и Конек-горбунок» стоимостью около 2 млн рублей.

Следствием установлено, что молодой человек решил навестить свою девушку в Тобольске. Приехав в город, он в течение дня бродил по улицам. Проходя мимо сквера, Новиков увидел памятник «Иванушка и Конек-горбунок». Как выяснилось, из хулиганских побуждений вандал сломал у Иванушки руку и пытался обломить у Конька-горбунка хвост, однако это у него не получилось.

В ходе оперативно-розыскных мероприятий Новиков был задержан, и ему было предъявлено обвинение по ст. 214 УК РФ (вандализм). Материалы уголовного дела направлены в мировой суд для рассмотрения по существу.

Лен, привет! Ну я, типа, приехал. Нормально доехал, ага. Ну чего, когда встретимся? На работе? А, ну ладно. Я погуляю пока, ты позвони, как там чего. Ну пока, давай, жду.

А что, нормально. Погуляю пока. Хороший городок, вроде. Ничего такой. Похожу, посмотрю, достопримечательности, то-се.

Ух ты, кремль. Белый. Красиво, вообще. Музей тут какой-то. В музей, что ли, зайти. А, ну его.

Ух ты, это чего такое? А, это типа монастырь. Классный. Ничего так смотрится.

Ух ты, дом какой. Не, классный городишко. Не то, что у нас. У нас ни кремлей, ни монастырей тебе. Ни хрена. Живем, как эти. В глуши в этой. В пыли, е-мое.

Может, это. Может, к Ленке со временем переберусь. Вообще, неплохо было бы. А чего. Почему нет.

Лен, ну ты как? Я тут гуляю, гуляю. Красивый у вас город. Кремль такой, вообще. Ну ты скоро там? Долго мне гулять-то еще? Не, ну я понимаю, чего там. Ладно, погуляю. Ты давай там, побыстрее, это самое. Ага. Давай, пока.

Ладно, еще похожу, посмотрю.

Ух ты, река какая. А не подскажете, это как река называется? Тобол? А, понятно. Тобольск, и река Тобол. Ну да. Чего-то я сам не допетрил. А там вон, это чего? Тоже река? А, Иртыш. Во как. Круто.

Чего-то холодно, вообще-то. Чего-то я замерз. А фигли, Сибирь, зима уже, считай. Кафешка вон какая-то. Согреюсь, что ли. Пока Ленку дождусь, околею тут совсем.

Девушка, мне сто «Флагмана» и ноль пять разливного. И, это самое, орешков вон тех, ага. Сейчас мелочь посмотрю. Во, спасибо.

Ну вот, другое дело. Эх, хорошо. Кремль, понимаешь. Тобол, е-мое. Иртыш. Клево, что приехал. А что, женюсь, к Ленке перееду, на работу устроюсь. Хороший городок.

Девушка, можно еще, это… Еще сто. Не, давайте двести. Двести «Флагмана» и кружечку еще пивка. Не, орешков не надо, спасибо.

Лен, ну ты чего там? Чего ты застряла-то? Сколько можно-то, а? Я ж ведь приехал, понимаешь?! Я, я приехал! Бросай ты на хрен эту работу! Час еще? Ну, блин, ты даешь. Да я уже задолбался гулять! В кафешке я тут сижу, да. Греюсь, типа. Не, ну я так, немножко. Не, ну я понимаю, чего там. Ну чего ты как эта! Да ясен пень, все я понимаю. Давай, все, не больше часа. Жду! Целую! Ленка, любовь моя!

Ну чего тихо, чего тихо? Да я не ору. Поговорить, блин, нельзя. Культурные все, ядрена мать. Ладно, пойду еще погуляю. Поговорить, блин, с девушкой не дают. Девушка, а у вас, это, с собой можно? Ноль пять сделайте мне. С собой. Не, лучше вон ту, главспирттрест, ага. Зеленую, ее самую.

Эх, красота, простор. Сибирь! Эх! Бабы, водка, гармонь и Сибирь! Или, как там… Бабы, водка, Урал и топор! Нет, как же там… Блин, забыл. Песня хорошая… Бабы, водка и эх, запотевший пузырь!

Ленка, привет! Радость моя! Ну ты, это… Ну чего алкаш? Я чуток совсем. Я не алкаш, я современный модный парень! Но если ты обычный парень, тебе не светят никогда, такие девушки, как Ленка, такие телки, как Ленуська моя! Ленусь, ну чего ты, это самое… Холодно мне! Замерзаю я, дубак тут у вас. Я парень из жаркой страны! У нас щас, знаешь, теплынь какая, в кишлаке нашем гребаном…

Блин, трубку бросила. Такие девушки, как звезды… Ладно, половина еще почти осталась.

Лошадь какая-то железная. И чувак. Чувак, чего вылупился-то, а? Ты железный, тебе пофиг. А меня Ленка бросила, по ходу. Звоню - не отвечает, зараза такая. Че-то лошадь горбатая какая-то. Верблюд, что ли? Или лошадь. Хрен тебя разберет. Вот так, чувак, я к ней приехал, а она меня… Ну че ты свою рукоятку-то железную тянешь? Ну-ка, давай, кто сильнее! Ну-ка… Оба-на! Я победил! Армрестлинг! Победа по очкам! Привет сварщику! Эх, один ты, верблюд, меня понимаешь. Корабль, блин, пустыни. Ленка-то мне от ворот поворот сделала. Блин, приехал за хрен знает, сколько километров, и здесь тоже верблюды. Железные. Что за хрень такая. Щас я тебе хвост-то пообломаю…

Товарищ капитан, да не хотел я, просто, ну вы понимаете… Холодно тут у вас, в Сибири, и Ленка меня еще бросила… Я за столько тыщ километров приехал, а она… Ой, а чего это вообще такое - вандализм?

Адские будни

В Вологде осужден директор детского дома, который избивал воспитанниц.

24 марта мировым судьей Вологодской области вынесен приговор в отношении бывшего директора детского дома № 5. 53-летнего Петра Нечаева признали виновным по ст. 156 УК РФ (ненадлежащее исполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетних работником образовательного учреждения, жестокое обращение с детьми).

Как выяснилось в ходе расследования, во время ссоры с воспитанницами мужчина нанес один удар рукой в область затылка по голове несовершеннолетней, причинив ей физические страдания и побои. После этого он схватил другую воспитанницу за волосы и толкнул ее так, что она ударилась головой о стену. При этом подсудимый употреблял в адрес одной из несовершеннолетних нецензурную брань. В другой день он также оскорблял несовершеннолетнюю воспитанницу нецензурной бранью и ударил ее рукой по животу. Кроме того, Нечаев осужден по ст. 116 ч. 1 УК РФ за причинение побоев воспитаннице детского дома.

Подсудимый отрицал свою вину, поясняя, что воспитанницы самовольно ушли из детского дома и отсутствовали несколько дней. Он их нашел в компании нетрезвых молодых людей. Начал «стыдить» воспитанниц по поводу их поведения. Насилия не применял и никого не оскорблял. Тем не менее, потерпевшие пояснили, что директор применял насилие и оскорблял их. Факт самовольного ухода из детского дома девушки не отрицали. Осужденному назначено наказание в виде штрафа в размере 7 тысяч рублей.

Безысходным серым однообразным унынием веет от этой истории.

Воспитанницы самовольно ушли из одного ада в другой. Из привычного бесконечного ада детского дома в менее привычный, но не менее омерзительный ад нетрезвых молодых людей. Нетрезвые молодые люди сидят, развалясь, в небрежных позах. Нетрезвые молодые люди бренчат на гитаре. Нетрезвые молодые люди слушают вызывающие содрогание песни через динамики мобильных телефонов. Нетрезвые молодые люди отхлебывают водку, запивают ее пивом «Охота крепкое». Нетрезвые молодые люди если и произносят нематерные слова, то эти слова еще хуже матерных. От нетрезвых молодых людей исходят нескромные взгляды, прикосновения и предложения. И воспитанницы, возможно, принимают эти предложения. Все-таки это лучше, чем в детдоме, хоть какое-то разнообразие. Или не лучше.

Директору тоже не позавидуешь. В аду плохо всем, даже адским начальникам. Хотя, возможно, он и видит в своем положении какие-то плюсы, материального или садистического характера. А может, и не видит никаких плюсов и тоже мучается, но по-другому. Вот ему приходится искать воспитанниц, ему приходится обнаруживать их в обществе нетрезвых молодых людей, ему приходится видеть лица нетрезвых молодых людей, слышать побрякивание расстроенной гитары и сиплые хрипы мобильных телефонов. На этом фоне подзатыльник и удар по животу выглядят как нечто естественное, само собой разумеющееся.

И еще этот ничтожный унылый серый штраф в семь тысяч. Заплатит как-нибудь. Сразу всю сумму, или из зарплаты будут понемногу вычитать. Как там это сейчас делается…

Дальше все продолжится в том же духе. Продолжится монотонное ровное страдание всех и вся. Воспитанницы будут убегать, будут смотреть своими осоловелыми глазами в осоловелые глаза нетрезвых молодых людей, отхлебывать крепкую «Охоту» и слушать гитарное треньканье. Директор будет их искать и опять обнаружит их в обществе нетрезвых молодых людей, и, возможно, от тоски и отчаяния он не будет их «стыдить» и отвешивать подзатыльники, а размозжит им головы или свернет шеи, а нетрезвых молодых людей тоже как-нибудь приведет в бездыханное состояние, или, наоборот, они его: ударят, например, гитарой по голове, а потом обольют бензином и подожгут, и прервется, наконец, серое монотонное однообразие, произойдет, наконец, Событие, и ленты новостей наполнятся сообщениями о Страшном Преступлении.

Но мы о нем писать, пожалуй, не будем.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Самаркандские евреи в Москве

Личные записи Элиягу Тозарова

Наряду с известными народами, о которых написано немало, в Российской империи встречались и вполне экзотические. Например, «караимы ветхозаветного происхождения» (так официально величали евреев-горцев) или евреи из Самарканда. Если среди обычного еврейства правом свободного передвижения по империи пользовались только купцы первой гильдии, то жители Самарканда, считавшиеся туземным населением, вовсе не знали пресловутых «местечек». Их не ограничивали в правах. Словно персонажи из сказок «Тысячи и одной ночи», диковинно смотрелись они на московских улицах. Однако общение с представителями «титульного» еврейства быстро стирало эти различия. Об этом рассказывают записи Элиягу Тозарова, представляющие собой любопытное историческое свидетельство. Об авторе известно лишь то, что он служил в Самаркандском аппарате местного правителя Эшмурада, а затем вошел в состав купеческой делегации, направлявшейся летом 1906 года через Москву в Вильно. Записи Тозарова с фарси переведены специально для «Русской жизни» жителем Ташкента Ферузом Камиловым.

Московия - это столица царства Русского, ибо зиждется она на мощи императора и верности народа. Именно через Московию лежит наш путь в Вильно, именно тот Вильно, где будет сионистский съезд для блага еврейского и для установления справедливости еврейской. По крайней мере, мы на это надеемся. Царь Московии переживал трудные времена, когда мы были в станице Его Величества императора Николая II. Государь стоит неизмеримо высоко над всеми подданными и властью своею над ними превосходит всех монархов на свете. Прошло чуть меньше года после восстаний и волнений в Московии, но в то же самое время народ ненавидел всю верхушку аппарата управления страны, это мог понять даже иностранец, даже тот, кто был не знаком с нравом русским. Здесь мы увидели братьев наших, но положение их было намного прискорбнее, нежели наше, самаркандское. Мы имели право на торговлю, занятие различными ремеслами, к нам относились как к туземному покоренному народу, а не как к еврейству в отдельности; может, оно и к лучшему!

Мы видели, как вокруг Московии трудится обычный мужичок. Московия, говорят, очень плодородна. Однако в воздухе пахло революцией, революцией и войной, народ русский после стольких лет нищеты был изморен, нищие становились еще нищее, а дворяне богатели!

Многие дальние районы Московии были бедны, там всегда был приют болезней, холеры и других напастей простого народа, несмотря на то, что практически весь центр и прилежащие районы столицы были богатыми, и каждый русский дворянин пытался попасть в Московию. Для человека было крайним позором или унижением, если его выселяли из столицы или если он попадал в немилость государеву. Таких людей в последние годы было очень много, многих отправляли в вечную зиму, на север, а многих и к нам в Самарканд; отношение к ним со стороны офицерства было хуже, чем отношение к нам. Жители Московии мне не нравятся, Сердари, Авраам и Ицхок относятся к ним с опаской и не доверяют им. После тех бед, которые постигли мой дом и дом Авраама, мы стараемся их избегать. После того, как мы прибыли в Московию, мы остановились у ребе Иосифа и узнали от него во время шаббатнего седера, что русский крестьянин очень сильно бунтовал. Мы слышали об этом от многих приезжих в Самарканд, ибо вести, будь то благие, либо горестные, распространяются быстро. Я сказал, что вообще не доверяю московичам, потому как они ведут торговлю с величайшим лукавством и обманом. Покупая иностранные товары, они всегда понижают их цену наполовину. Иностранцам они все продают дороже. Если при сделке неосторожно обмолвишься, обещаешь что-нибудь, они в точности припомнят это и настойчиво будут требовать исполнения обещания, а сами очень редко исполняют то, что обещают. Есть у них обычай ставить себя посредником между продавцом и покупателем, и, взяв подарки особо и с той, и с другой стороны, обеим обещать свое верное содействие. Так, к примеру, у нас они все забирают практически задаром, а свои блага продают! Вообще, народ в Московии гораздо хитрее и лукавее всех прочих, и особенно вероломен при исполнении обязательств; они и сами прекрасно знают об этом обстоятельстве, а потому всякий раз, когда обращаются с иностранцами, притворяются, будто они не московиты, а пришельцы, желая тем внушить к себе большее доверие. Московские купцы стараются устранить всех конкурентов, кто бы они ни были: дворяне, крестьяне или иностранцы.

На следующее утро, во время нашей прогулки, Иосиф рассказал нам, что здесь нас называют «жидовским отродьем», многие христиане выдумывают небывалые истории про нас, только для того, чтобы нас лишний раз ущемить или нанести урон; я уверил Иосифа, что в Вильно совсем все по-другому и что после первого сионистского конгресса, о котором мы все слышали, нам дали надежду на улучшение наших жизней. В Московии к ашкенази относились очень плохо, многие из них под давлением приняли христианство, а многие старались бежать в Германию, да только не всегда успешно. Большинство евреев в Московии все так же бедствовали, они зависели от лояльности правительства по отношению к ним. Одно уже радовало: не было местечек, мы не знали, что это такое, так как нам разрешалось свободное передвижение по империи, так как мы были туземным самаркандским населением, и нас не ограничивали в правах, а зачастую поощряли. Слава Богу, император Александр II избавил ашкенази от «черты оседлости», ибо та скудная территория, на которой ашкенази разрешалось существовать, не отличалась плодородностью, зачастую была вдали от крупных центров, и все это вело к низости нашей культуры. Однако Московия была идеальным центром для того, чтобы стать богатым и заняться фабричными делами. В то же самое время мы ясно увидели, что пропасть между высшим слоем богатых евреев и неимущими еврейскими массами увеличивалась. В городах и селениях евреи страдали от бедности, изнывали под гнетом непосильных налогов. После отмены крепостного права потеряла свое значение деятельность евреев, торговых посредников, и они постепенно нищали. В города, где уже жили тысячи евреев, стали стекаться евреи из деревень. Они старались устроиться на фабрики и заводы, вступая с русскими рабочими в конкурентную борьбу за рабочие места. Зачастую это заканчивалось погромами, изгнанием или общим недовольством.

В Московии, подобно своим братьям в Центральной и Западной Европе, евреи, а также диаспора, стремились к тому, чтобы слиться с местным населением. Нам нравилось слушать Иосифа о возрождении идиш и развитии иврита, многие из нас говорили или, по крайней мере, понимали иврит, но нам был незнаком идиш, и зачастую мы не понимали, о чем вел беседу Иосиф с другими евреями.

Позже мы отправились в синагогу Элиэзера, Иосиф сказал нам, что это был величайший потомок нашего народа, в чем мы убедились позже. Он повел нас по Тверской, на которой мы как раз сидели под небольшим навесом и пили чай. Мне казалось, что люди злы, но только я не понимал, на что. Иосиф по дороге рассказывал, что синагогу разрешили открыть всего год назад, на вопрос «почему» он предпочел ответить на иврите, чтобы окружающие не понимали и чтобы у нас не возникло конфликтов с жандармерией или офицерами, которыми кишит город. Иосиф сказал, что царь Николай Александрович не самый уважаемый и авторитетный человек, зачастую он не сильно обдумывает свои поступки или приказы, в связи с чем приходится мириться с его настроениями, ибо выбора нет, и тогда я понял, что ошибался насчет авторитетности царя и что это мнимое уважение. Авраам спросил, кто такой Поляков, на что Иосиф фыркнул и попросил нас, чтобы мы отзывались о нем с уважением, ибо мы были гостями, а Элиэзер Соломонович Поляков - нашим гостеприимным хозяином. Пока мы шли, я был поражен тем, что на Тверской-Ямской было так много магазинов; один мне понравился более всех - универмаг обуви. Мне нравилась мода русских, она была необычной. Высокие фонари, как мне позже сказал Иосиф, - электрические; по обеим сторонам широкой дороги были дома как минимум в два этажа. А дальше мы увидели деревянные постройки, как мы узнали, их сдавали в аренду приезжим гостям. Повернули и вышли на узкую улицу, по которой расположились такие особняки, о которых можно было бы только мечтать. Сердари отметил, что, скорее всего, здесь обитают знатные рода. Чуть позже мы завернули налево, и Иосиф сказал, что нужно еще немного пройти, так как синагога чуть дальше. Когда мы постучались в двери огромнго особняка, нам навстречу вышел статный юноша с хорошо поставленной осанкой, он был явно смущен при виде нас четверых; я почувствовал, что это злит Ицхока, но немного подтолкнул его, и, поймав раздосадованный взгляд, дал ему понять, что мы гости. Все мы поздоровались, переглянулись, после чего юноша провел нас внутрь особняка, в нем было очень много народу. Иосиф пояснил, что многие евреи лишились своего крова после неудачного бунта против царя, в связи с чем их пристроил Элиэзер Соломонович. Мне уже нравился этот человек, который достиг такого положения при царе, да еще не забывал о своем народе. Мы прошли два зала, в которых встретили около дюжины человек, после чего миновали галерею и вошли в гостиную, шикарно обставленную дубовой мебелью, со шторами изумрудного цвета, более того, с обоями такого же цвета; на полу был расстелен восхитительный персидский ковер - я это определил сразу, ну, нам ли не знать о персидских коврах, после того как мы столько столетий вели интенсивную торговлю с шахом, верным другом нашего города.

Элиэзер Соломонович читал газету, не помню названия, что-то связанное с банками и факториями. Он был очень серьезным, но когда мы вошли, его лицо просияло, он выглядел великодушным, был виден его статус, манеры поведения, на вид ему можно было дать лет 57, однако я ошибся, и позже выяснилось, что ему было уже за 63. Он был рослым и весьма коренастым, мне понравилось то, что он за собой следит: ухоженная, подстриженная бородка, прическа. Не такой, как большинство русских сановников или церковников, которые не следят даже за собственной бородой!

- Ну, гости дорогие, прошу вас, добро пожаловать, - обратился он к нам, - что думаете о Русско-азиатском банке, как там дела, в дальних уголочках нашей империи?

- Не такие уж они и дальние, - высказал свою обиду Ицхок, - спасибо Вам, милейший государь, за Ваше гостеприимство, надеюсь, что и у нас будет возможность встретить Вас в Самарканде, ибо это и есть жемчужина Востока.

- Да уж наслышан, да все дела, дорогие, все дела, - отвечал Элиэзер Соломонович с такой приветливостью, что у Ицхока и мыслей дурных не осталось. Мне понравилась статная манера поведения нашего попечителя, тем более что вел он себя не надменно и весьма искренне. Тут он жестом указал на кожаные стулья и просил садиться, затем спросил, по каким таким делам мы оказали ему честь и приехали в Москву.

- В Московию мы приехали быстро, однако долго добирались до Оренбурга, уж очень часто приходилось останавливаться, так как до сих пор слышны отголоски бунта, - начал я, - а к Вам, дорогой Элиэзер Соломонович, приехали потому, как собираемся на Сионистский съезд, мы весьма воодушевлены в Самарканде происходящим в истории нашего народа, да хотели бы знать, чем таким можем помочь, - тут я достал шелковые ткани, и Сердари внес ковер, который мы взяли в качестве подарка. Хозяин особняка был очень польщен, и его порадовал подарок, каждому из нас он подарил по шубе, хотя я не понимал зачем - в Самарканде практически не бывало холодов, - но тем не менее не стал спрашивать хозяина, так как подарок он делал от всей души.

Время близилось к чаю, мы вышли из гостиной и прошли в зал, где уже стояли готовые чашки и чайный сервиз. Тут же мы увидели молодого человека, которого встретили при входе.

- Должно быть, Вы уже успели познакомиться? - спросил нас хозяин дома. - Даниил - мой сын и наследник, - с гордостью произнес он. Мне показалось, что в его словах действительно была правда. Мы сели пить чай, и завязался интересный разговор.

- Ну, господа, как вам столица, какие впечатления?

Впечатлений было много, и хозяин все это понимал, мне было приятно, что такой богатый человек сидит и общается с нами.

- По дороге мы встретили достаточно много автомобилей, мы никогда еще ранее не встречали так много, - сказал Авраам. Иосиф пояснил нам, что теперь это такая высококультурная мода, однако распространена она среди молодых вельмож.

Мы продолжали пить чай, и после речь зашла о Кремле, о Петербурге, о завоевании Царской властью Кавказа и Туркестана, нам было о чем поговорить, и разговор шел с обоюдным интересом.

- А как вы относитесь к русским и русской культуре? - спросил меня Элиэзер Соломонович. - Не находите ли вы, что это весьма интересный феномен и мы должны адаптироваться к реалиям России, ибо это великая страна?

- Русские - неприветливые люди, они столько натерпелись, что устроили 9 января в прошлом году. А мы просто едем в Вильно, чтоб принять участие в конгрессе.

- До 9 января 1905 года революция в России состояла из небольшой кучки людей - тогдашних реформистов. Несколько сотен революционных организаторов, несколько тысяч членов местных организаций, полдюжины выходящих не чаще раза в месяц революционных листков, которые издавались главным образом за границей и контрабандным путем, с невероятными трудностями, ценой многих жертв пересылались в Россию, - такова была революция. А причина - просто император оказался не в состоянии любить своих людей, он просто слаб, и его никто не ценит.

Однако в течение нескольких месяцев картина совершенно изменилась. Сотни революционных социал-демократов «внезапно» выросли в тысячи. Эти свободовольцы не учли одного: страна воевала и не готова была поддержать их, ну, а расстрел в воскресенье - так это все и было бочкой пороха.

- Послушайте, - вдруг заговорил Элиэзер Соломонович, - вот вы все толкуете о сионизме, о революционной борьбе в Палестине, об организации народа… Где это пробуждение гордой самостоятельности еврейства, о которой вы говорите? В «подвигах» Бунда? В неисчерпаемых разговорах сионистов?… Так пойдите и посмотрите, что делается на самом дне еврейства, на еврейской улице. Нищета увеличивается со дня на день, народ вырождается не по дням, а по часам. И никакие сионистские ваши реальные работы этого не предотвратят. Еврейская литература вымирает… народ задыхается; он гибнет физически и духовно… И только один путь есть к спасению… Соберите те активные силы, которые еще имеются, и киньте им один только лозунг, единственно целесообразный для нас: «Так дальше продолжаться не может; нам нужна своя страна; будемте бросать бомбы во все европейские парламенты, будемте нарушать спокойствие всей Европы, будемте отравлять всеми средствами существование всех народов до тех пор, пока они не исполнят нашего требования: дайте нам страну для нашего народа!» А что сделано реально?

- Вынужден с Вами не согласиться, - ответил Сердари, - мы едем из Самарканда, и будем делать все, чтобы помочь. Я слышал также, что будут и пролетарии из России. Вы думаете, они тоже зря едут?

- Нет, я так не думаю, я просто думаю, что еще рано, - ответил вежливо с улыбкой хозяин. Тогда Иосиф, сидевший с нами, понял, что существуют некоторые разногласия между хозяином и нами, и сменил тему на более благородную, нежели политические подоплеки.

- А знаете ли Вы, уважаемый Элиэзер Соломонович, что нашим гостям понравилось гулять на Лубянской площади, там, около трамвайной станции? - Я сразу понял, что Иосиф выступал в роли блюстителя мира, чему никто не противился.

- Интересно, что ж, какое у вас впечатление о наших столичных новшествах? - спросил Элиэзер Соломонович.

- Только самые теплые и восхитительные, - ответил Ицхок. - Нам очень понравились трамваи, однако мы на них еще не бывали, а вот автомобили - создают впечатление неповоротливости. - Тут все рассмеялись, и это было добрым признаком. Затем мы рассказали о том, как гуляли недалеко от площади и видели Спасские ворота.

- Все это чудно, однако сравнительно ново для нас понятие Европы в виде московского модерна. Он, к сожалению, привел и к невосполнимым потерям: в застройке Москвы было утрачено чувство ансамбля, на мой взгляд, - досадно произнес хозяин. - Разрушение исторической городской среды, строительство многоэтажных доходных домов порой вызывает неприятие в московском обществе.

- А вы видели улицы Якиманку, Новую Басманную, Лубянку? Все эти аристократические московские улицы с прилегающими к ним переулками стали престижным местом проживания богатых промышленников и купцов.

- Мне в особенности понравились люди, которые были очень приветливы к нам у храма Христа Спасителя, - ответил я.

- Да, только они не знали, что вы евреи, - рассмеялся Элиэзер Соломонович, в его голосе явно прозвучала грусть, было видно, что он знаком с этой бедой и что весьма опечален.

На этом наш чай закончился, по той причине, что за Элиэзером Соломоновичем приехали, и он вынужден был отлучиться. Мы увидели его только на следующее утро, когда позавтракали, и он присоединился к нам. Мы поговорили о проигранной русско-японской войне и о многих других войнах, а после Элиэзер Соломонович протянул нам облигаций на сумму в 10 000 рублей. Он попросил нас, чтобы мы внесли эти деньги в развитие сионизма, мы были очень рады, что он оказал такую помощь.

Через час мы были на вокзале и горячо прощались с Иосифом, Даниилом и Элиэзером Соломоновичем.

Революция глазами грамотного пулеметчика

Воспоминания Павла Анова

Все, что мы знаем о жизни Павла Ивановича Анова, известно только с его слов. В середине 1960-х он охотно рассказал о себе историку Алексею Малышеву, собиравшему воспоминания участников революции. Павел Иванович работал тогда в Мюнхене в отделе мониторинга Радио Свобода. Скончался он в начале 70-х годов.

- Родился я в 1895 году на юге России, недалеко от города Новочеркасска, в казачьей станице Семикаракорской. Мать моя происходит из донских казаков, а отец был сыном священника. Но он остался сиротой и воспитывался у чужих людей, поэтому не получил никакого образования, вышел только в слесаря. Когда мне было лет пять или шесть, в 1901 году, мы уехали на Дальний Восток, потому что у нас там были дальние родственники. Отец в Хабаровске поступил на железную дорогу мостовым слесарем. Моя мать и отец были люди очень религиозные, и, конечно, они вложили эту религиозность в меня и в моего брата, который был старше меня на два года. Нас было двое в семье - я и мой старший брат Александр. Родители мечтали отдать нас в духовную семинарию, чтобы мы вышли священниками, но на мое счастье в Хабаровске не было семинарии, а ехать в Благовещенск за 500 верст у нас просто не было средств. Поэтому нас отдали в реальное училище в Хабаровск.

Вот тут я должен сказать о том, какая тяга в 1905 - 1906 годах в русском народе была к образованию. Еще в 1905 году я свободно поступил, даже с переэкзаменовками, в первый класс реального училища, а уже в 1910 году в первом классе был основной и два параллельных класса. И чтобы поступить в первый класс, нужно было держать конкурсный экзамен. Поэтому я, так как мой отец не так много зарабатывал, летом зарабатывал уроками. До ста рублей в месяц! Вы знаете, какие цены тогда были? Мой отец, мостовым мастером, получал 50 рублей в месяц жалования. Я в два раза больше зарабатывал, чем мой отец.

Население Хабаровска было приблизительно 40 тысяч. В нем было реальное училище, кадетский корпус и низшее техническое железнодорожное училище, откуда, правда, выходили прекрасные техники - машинисты, дорожные строители и так далее.

После революции и гражданской войны в России, когда я попал в эмиграцию, мне часто приходилось читать и у иностранных авторов, и у русских, главным образом социалистического толка, желавших как-то очернить дореволюционную Россию, о том, что в царской России правительство будто бы препятствовало образованию низших слоев населения. Но вот про положение в Хабаровске я могу сказать следующее: 25 процентов всех учащихся в реальном училище освобождало от платы за право учения (40 рублей в год) правительство, еще от 25 до 35 процентов освобождал родительский комитет, состоявший из купцов и богатых людей, которые своими членскими взносами покрывали плату за право учения малоимущих. Так что ни за меня, ни за брата за все время нашего учения в реальном училище отец не заплатил ни копейки.

- Как бы вы охарактеризовали политические настроения ваших родителей, они были за монархию?

- Моя мать рассуждала так: Бог на небе - царь на земле. Отец был более либеральных убеждений, но никакими политическими идеями он не увлекался.

Теперь я вам должен рассказать, какая у меня была среда, потому что это оказало влияние на мою дальнейшую судьбу. У меня, с одной стороны, были приятели по реальному училищу, люди из высококультурных и интеллигентных семей. Я бывал в доме у директора реального училища Кедроливанского, бывал в доме у инженера путей сообщения Клера, где было два реалиста, мои сверстники. С другой стороны, у меня были приятели в рабочей среде. Так, например, в моей жизни оставил большое впечатление некий железнодорожный машинист Аркадий Петрович Романов. Этот человек был очень грамотный, хорошо начитанный, он русскую классическую литературу знал даже лучше меня, хотя я был учеником реального училища. Но, конечно, он по убеждениям был социал-демократ.

И вот тут у нас с ним произошли большие споры. Дело в том, что я религиозный был. Как-то я прочитал у Мережковского, что теперь, когда наступил такой духовный кризис человечества, говорят, что лечение ему можно найти в социализме. «Но социализм - ведь это безбожие! - восклицает Мережковский, - Разве можно им вылечить тот духовный кризис, который сейчас наблюдается во всем человечестве?» Я на сто процентов согласился с Мережковским, и я вообще был настроен против всякого социализма, тем более против социал-демократизма, большевизма, которыми увлекался Аркадий Петрович Романов.

С Аркадием Петровичем мы долго разбирали, что, собственно, означает слово «большевизм» и чем отличаются социал-демократы большевики от меньшевиков. И мы это поняли так. Большевики - это люди, которые, во-первых, твердо знают, чего они хотят, во-вторых, зная хорошо свою цель, они к этой цели идут, невзирая ни на какие препятствия. Они макиавеллисты - для цели все средства хороши. Для них при достижении их цели нет ни моральных, ни нравственных преград. И после долгих споров, когда я ему нарисовал будущую картину, если большевики придут к власти (между прочим, должен, не гордясь и не хвастаясь, сказать, что я ее нарисовал приблизительно такой, какая она оказалась на самом деле), Аркадий Петрович со мной согласился и остался на позициях меньшевиков. Его судьба была очень печальна - потом, находясь в Болгарии, я получил известие, что он был убит пьяным матросом-большевиком.

- Во время революции часто употреблялось выражение «буржуазные классы». А какое значение имело слово «буржуй» для простых людей, тех, которые употребляли его?

- Очень интересный вопрос. Сейчас большинство историков, когда говорят о буржуазии и пролетариате, то слова буржуазия, буржуи понимают как более состоятельный имущественно класс людей на нашей родине. Это совершенно неправильно. Конечно, состоятельные люди причислялись массами к буржуям, но не только состоятельные люди. Все, что стояло интеллектуально выше широких масс населения, все, что было интеллигентного, все это были буржуи. Таким образом, я, например, сын неимущего слесаря, я тоже попал в категорию буржуев только потому, что я был интеллигентнее, я выше стоял по развитию, чем широкие солдатские массы.

- А какие настроения были среди ваших товарищей, сверстников? Вы говорили о политике, интересовались ей?

- Очень мало говорили. Среди реалистов никаких революционных течений не было. Ведь в то время, до Первой мировой войны, Россия цвела. Я ведь окончил реальное училище в 1915 году.

- А встречалась ли вам в то время какая-то подпольная революционная литература, и приходилось ли вам ее читать?

- Аркадий Петрович мне говорил, что он ее видел и читал, а я о ней слышал, но самому читать не приходилось. Может быть, потому, что возить на Дальний Восток было далеко, и литература, приходившая из-за границы, не доходила до нас или, если доходила, то в единичных экземплярах. Но мне вспоминается театр того времени, именно одна сатирическая пьеса, забыл имя ее автора, под названием «Черные вороны». Это было приблизительно в 1910 - 1912 году. Я расскажу об одной маленькой картинке из этой пьесы, которая запечатлелась в моей памяти на всю жизнь и по которой можно судить обо всей пьесе. Кутеж в женском монастыре. За столом сидят монашки во главе с игуменьей и бородатые лица в рясах. Игуменья, поднося большую рюмку с водкой ко рту, восклицает: «Берегись, утроба, Сатана идет!» И вот эта пьеса шла в Москве 47 раз, в Хабаровске была поставлена 13 раз. Помню, что все, даже самые либеральные газеты, за очень маленьким исключением, отнеслись с возмущением не к монастырям, как рассчитывал, вероятно, автор, а к пьесе. И она была запрещена к дальнейшей постановке по настоянию общественности. Но хотя общественность и была возмущена, а все же в психологии у людей остался какой-то след сомнения, особенно большое впечатление осталось у народных масс, и такие вот пьесы явились психологической подготовкой к восприятию идей большевизма, проповедовавшего отрицание существования Бога.

В 1914 году, когда я пришел в седьмой класс реального училища, мы с мамой решили поехать на Дон к родственникам. У нас там было около 15 человек двоюродных братьев и сестер. Живя там, газет мы почти не читали, а если и читали, то с большим запозданием. Я проводил время так, как проводят люди на отпусках. Однажды утром, часов в восемь, сидим на крылечке (на Дону так называются веранды), пьем чай. Вдруг едет верховой казак по улице, а на пике у него красный флажок. Мой дядя подскочил на стуле - война! И этот казак останавливается против нашего дома, вынимает бумажку и по ней громко читает: «Казаки таких-то годов призыва запаса (перечислил два или три года) должны быть сегодня (а это было время уборки хлеба) у станичного управления в полном снаряжении и обмундировании на лошадях». И вот такие гонцы поехали по полям, где была уборка хлеба. И я увидел удивительную картину. Несмотря на то, что была уборка хлеба, к вечеру у станичного управления собралось около 400 человек, обмундированных, в полном снаряжении и на боевых лошадях.

Национальный подъем был страшный! Редкое явление. Обыкновенно казаки когда уезжали на войну, поднимался страшный рев, а тут бабьего рева я не видел. Были слезы, было горе, но все провожали с охотой своих мужей на защиту от поганого немца, который на нас напал. А что меня больше всего поразило, это та быстрота, с которой казаки собрались в полном вооружении и снаряжении.

Окончил я 7 класс реального училища в 1915 году в Хабаровске (после начала войны я вернулся в Хабаровск) и решил поступить в московский Петровско-Разумовский сельскохозяйственный институт. Когда я приехал на конкурсный экзамен, то с удивлением прочитал свою фамилию на 14 месте в качестве принятого в институт по конкурсу аттестатов.

Весной 1916 года был издан Высочайший указ о призыве студентов 1 курса, родившихся в 1895 году, на военную службу.

Мой институт попал в эту группу, и нас послали в Иркутск, во Вторую школу прапорщиков, которая стала называться студенческой. Окончил я ее 22 августа 1916 года, учился я 4 месяца, потому что это были ускоренные курсы. Наши студенческие школы были с правами военных училищ, и мы имели потом производство так же, как и окончившие военное училище.

По окончании школы я попал в Томск, в 32-й Сибирский стрелковый запасный полк, вместе с братом. Брат, хотя и не подлежал первому призыву, пошел добровольно, чтобы быть вместе со мной. В Томске я был до середины февраля 1917 года. В это время офицеров, окончивших студенческие школы прапорщиков, было решено послать в Ораниенбаум, в офицерскую стрелковую школу, для прохождения пулеметного курса. Мы и попали туда с братом.

Ехали мы в поезде, где сидели только одни офицеры, и вели разговоры о надвигающейся революции. Не забуду красивое сравнение одного подпоручика-артиллериста. Он сказал так: «Сейчас Россию можно уподобить кораблю в бушующем море с расхлябанной машиной». Вот видите, как эти слухи укоренились во всех слоях русского народа, что у этого корабля была расхлябанная машина! «И теперь перед нами дилемма: сменить машину - корабль может погибнуть в бушующем море. Не сменить - дотянет ли он до берега?». После его слов у меня на сердце стало тяжело. И как будто бы в продолжение этого разговора на ближайшей же станции входит комендант станции, какой-то поручик, и объявляет: «Господа офицеры, в Петрограде бунт. Я не советую вам туда ехать». Несколько офицеров вышли на этой станции, а мы, конечно, поняли, что это не просто бунт, а революция. И мы подумали, что же мы, офицеры, какие мы враги революции, что нам грозит? Да ничего. Поедем, посмотрим на эту революцию.

Приехали в ночь с 28 февраля на 1 марта 1917 года на Николаевский вокзал. Было около 12 часов ночи. Сразу же в вагон ворвались солдаты с красными бантами на груди. Первому офицеру, которого они увидели, солдат приставил штык к груди и заявил: «Господа офицерА, ваше оружие!» Спорить тут не приходилось. Но были догадливые - предварительно попрятали наши револьверы далеко в чемоданы. А шашки пришлось отдать. Выходим на вокзал, освещения нет. Входим в буфет первого класса - буфет разбит. На столиках сидят товарищи солдаты, революционеры. Нас было человек около тридцати с поезда, доехавших до Петрограда. Мы столпились: что же нам делать? До трех утра мы так простояли там. В это время входят к нам студенты, человека четыре, и две курсистки. И начали с нами разговаривать. Выясняется, что мы бывшие студенты.

- Так пойдемте мы вас угостим хоть шоколадом.

- А далеко это?

- Да нет, тут, на Баклановском, рядом.

Пошли мы на Баклановский. Дом барачного типа. Входим туда. Там столы, прекрасный шоколад нам дали с хорошими булочками, с бутербродами. Мы подкрепились, поблагодарили студентов. Это были организаторы такого питательного пункта для революционеров. Потом вернулись обратно. И вот, когда мы шли обратно, уже светало, и я увидел у памятника Александру Третьему останки человека, убитого и еще не убранного. И лужа крови под ним. Поэтому, когда говорили, что произошла «великая бескровная», у меня в памяти всегда являлись эти останки человека, убитого около памятника Александру Третьему на Николаевской площади в Петрограде.

- Когда вы ехали из Томска в Петроград, вы проехали одну треть территории России. Какие у вас остались воспоминания об экономическом положении, был ли недостаток хлеба?

- В провинции никаких недостатков не было. Напротив, было пресыщение. Почему? Потому что во время войны транспорт был занят перевозкой или военных частей, или вооружения. Мы же получали винтовки из Японии. Япония по русскому заказу доставила нам очень большое количество винтовок. А так как был у нас только один великий сибирский путь, одноколейный, то, конечно, железные дороги были заняты этими военными перевозками. Продовольствие перевозилось в последнюю очередь. Может быть, из-за такой плохой организации в Петрограде был недостаток продовольствия.

- За все время до февраля никогда у вас не было того, что вы видали очереди за хлебом или перебои в снабжении?

- В провинции - никогда. Ни в Томске, ни в Иркутске, ни в других городах. На железнодорожных станциях, когда мы ехали, то базары были в длину поезда. И если поезд стоял 15 минут, мы могли накупить всего - и молока, и свиных окороков, и цыплят жареных. И все это по баснословно дешевой цене.

Теперь дальше. Мы пришли опять на вокзал. У меня был чемодан, у брата чемодан и один чемодан общий. Они лежат на столиках, товарищи революционеры не тронули их. В это время один из солдат говорит:

- Вы куда хотите пройти?

- Да мы хотим пройти в какое-нибудь учреждение.

А он нам и говорит, видно, из более интеллигентных:

- Господа офицеры, да вы пройдите в Таврический дворец Государственной думы. Там, наверное, вам укажут, что вам делать.

- Да мы, мол, и дороги не знаем, а трамваи не ходят.

- Да я вас провожу. Тем более, что, знаете, сейчас такое время, а вы идете, офицеры, целой группой. Мы вас проводим.

- Хорошо, спасибо.

Вещи оставили на столиках. Пошли мы. Время около пяти. Приходим туда мы в половину восьмого утра, встречает нас там один подпрапорщик из вольноопределяющихся. Он был страшно обрадован:

- Господа офицеры, как хорошо, что вы пришли. Вы нам поможете. Надо устанавливать порядок, офицеры нужны.

И мне, в частности, говорит:

- Сейчас явится сюда взвод солдат гвардейского Волынского полка. Будьте добры, господин прапорщик, возьмите их и пойдите на Исаакиевскую площадь. Там грабят винный склад. Восстановите порядок, поставьте часового и можете вернуться восвояси.

Что ж делать, приходится идти. Пришел взвод солдат Волынского полка. Прекрасно держатся в строю. Унтер-офицер подходит ко мне с рапортом, берет под козырек, уже, правда, отменено было чинопочитание «Ваше благородие», поэтому «господин прапорщик» обращается ко мне. Докладывает, что взвод Волынского гвардейского полка прибыл в мое распоряжение. Я хотел проверить, как держится дисциплина, и так как нужно было спешить, то я эти пять верст прошел таким образом: пять минут шагом, пять минут бегом, и подсчитывал все время ногу. Повторяю, дисциплина была, как и в прежние времена, нисколько не нарушена. Пришли мы туда, восстановили порядок, забили досками этот винный склад, я сказал поставить двух часовых, которые могут через час уйти домой, а сам вернулся в Таврический дворец.

- А когда вы ходили по городу, что вы видели?

- В этот момент ничего, еще было слишком рано - 8 часов утра. А когда обратно шел, я видел страшную картину, которая у меня в памяти осталась до сих пор. Шел я не помню, по какой улице, в Петрограде был впервые, это было 1 марта 1917 года, и вижу, что идет толпа мальчишек 17-18 лет, человека два-три взрослых между ними, а среди них полицейский, городовой - парень саженного роста, широкий в плечах, молодой. Вместо лица у него было кровавая маска. И вот эти мальчишки его щиплют, плюют в него, дергают его, а он идет, как колосс среди пигмеев, и только посматривает с презрением на них. Я даже остановился от неожиданности и стал наблюдать, куда же они его поведут. Какие-то ворота, завели они его в какой-то двор, и я услышал несколько выстрелов. Эта картина «бескровной великой революции» тоже осталась у меня в памяти на всю жизнь.

Прихожу я в Таврический дворец, там сотни, если не тысячи офицеров, все залы дворца забиты. Этот подпрапорщик меня поблагодарил и говорит: «Я вас познакомлю сейчас с поручиком Шаховским, князем, приставом Государственной думы». Представляет меня ему, тот расспрашивает, кто я, что я, как я приехал, и говорит: «Помогайте мне пока выдавать удостоверения офицеров». И вот я у окошка сижу, как кассир, спрашиваю имя, фамилию, часть, пишу удостоверение о праве свободного хождения по городу, а он подписывает и ставит печать Государственной думы. Мы пропустили до обеда тысячи полторы офицеров. Настало время обеда, он говорит: «Теперь пойдемте ко мне обедать».

- Пока вы были в Таврическом дворце, антагонизм между солдатами и офицерами был заметен?

- Никакого! Вот на следующий день, когда был опубликован приказ номер один об отмене отдания чести офицерам, положение резко изменилось. Мало того, что дисциплина исчезла, офицеры стали врагами, хотя офицеры в первую революцию против революции никаких шагов не предпринимали. Но это уже была пропаганда социал-демократов, большевиков, я так считаю. И вот под влиянием этой пропаганды уже стало опасно ходить по городу в одиночку.

Я работал с поручиком Шаховским, у него спал, он оказался очень гостеприимным человеком. Что с нашими вещами и куда делся брат, я не знал. На следующий день, 2 или 3 марта, я пришел пешком на вокзал и смотрю, что на одном столике в углу лежит мой чемодан, на другом столике лежит наш общий чемодан, в котором было две пары походных сапог и 4 коробки с папиросами по 250 штук, а чемодана брата нет. Значит, думаю, кто-то стащил. Я взял два чемодана и вышел. Тяжело, пять верст нести. Смотрю, идет какой-то солдат.

- Слушай, не можешь ли ты мне поднести.

- Далеко?

- До Таврического дворца.

- Далеко!

- Я тебе целковый дам.

- Ну, хорошо, за целковый я пойду.

Он взял эти чемоданы, мы пришли в князю Шаховскому. На следующий день появляется брат.

- Ты где?

- Я, - говорит, - хватай выше. Ты в Таврическом дворце, а я в Петропавловской крепости.

- А что ты там делаешь?

- А, - говорит, - в охране.

Он на автомобиле приехал. Мы сели с ним. Поедем, говорит, к нам.

Чем мы там занимались? Ни в какой охране мы не были, проводили время так: играли на бильярде, обсуждали всякие события.

- Как представлялась эта революция, когда вы были в Таврическом дворце? Было ясно, что это конец монархии, что надо республику устанавливать?

- Да, об отречении Государя было известно, и что это конец монархии, было понятно. Некоторые относились к этому с сожалением, которого не показывали, но это было иногда заметно, но большинство - с радостью. Тем более что вот это фронтовое офицерство - это были бывшие студенты или те, которые собирались стать студентами, но пошли в военное училище по случаю войны, все они такие либеральные были.

Там мы прожили до 11 марта, потом все успокоилось, стрельбы уже никакой не было, хотя первые два дня еще кое-где в городе раздавались выстрелы. Керенский приехал к нам в Петропавловскую крепость, говорил речь перед солдатами. Ничего не могу сейчас вспомнить, все испарилось из памяти, только могу сказать, что он пользовался страшной популярностью как среди солдатской массы, так и среди цивильного населения. Керенский был надеждой всей России.

Мы ходили уже по городу свободно, хотя однажды у меня был такой случай. Я в Петропавловской крепости получил себе и шашку, и даже словчил и получил маузер. А еще у меня был револьвер браунинг, который я носил в кармане. Шел я по какому-то переулку, народу нет, пустая улица. Идет солдат. «О, офицер, - говорит, - с оружием!» И наставляет на меня револьвер. Я совершенно случайно держал руку в кармане, где у меня браунинг. Я левой рукой ударил его по руке, а правой рукой - наставил на него револьвер: «Брось револьвер!» Он бросил. «Кру-у-у-гом!» Повернулся, шагом марш, пошел. Я поднял револьвер и пошел.

Но эти взгляды на офицерство как на врагов стали после приказа номер первый.

- А разве был какой-то официальный приказ, что офицерам запрещено носить оружие?

- Никакого. Просто в первый момент революции эти господа революционеры решили, что нужно отбирать оружие у офицеров, чтобы обезопасить себя от них.

Приехали мы в Ораниенбаум, там второй пулеметный полк стоял и, кроме того, офицерская стрелковая школа. Занятия начались примерно с 15 марта, мы стали проходить свой курс пулеметного дела, окончили его к 10 мая и были назначены на фронт, в 120-й пехотный Серпуховский полк на Румынском фронте, куда и приехали в середине мая с братом.

- А за этот период, пока вы были в Ораниенбауме, что происходило, какие настроения были, как менялась политическая сцена? Выплывали ли какие-то другие личности, о которых говорили, кроме Керенского?

- Ни о каких других личностях не говорили, кроме Керенского. Причем одни возлагали на него большие надежды, другие смотрели пессимистично, что Россия идет к гибели, тем более что пропаганда социал-демократов, большевиков уже начала себя показывать. Вот вам интересный эпизод. Парикмахерская. Сижу я, ожидаю своей очереди. Вдруг вбегает мальчишка-подмастерье лет 16-ти, который там подметал полы, показывает бумажку в 10 рублей и говорит: «Я сейчас был в городе, мне какой-то тип дал 10 рублей и сказал:»Кричи: «Да здравствует Ленин! Да здравствует Коммунистическая партия большевиков!» Значит, пропаганда большевиков подкреплялась большими денежными средствами. Откуда они были? Вы, наверное, знаете, что Германия снабжала Ленина очень большими деньгами. И вот этот случай мне говорит, что это так и было.

Дошли до нас слухи о выступлении Корнилова. И я, как человек горячий, среди солдат вел пропаганду против большевизма за Корнилова. И когда большевизм стал побеждать, когда было восстание в октябре и когда большевизм пришел к власти, мне товарищи солдаты наши напомнили, что вот вы защищали Корнилова, а теперь оказалось, что он-то изменник, значит, и вы изменник. Меня хотели назначить кашеваром. Об этом мне стало известно, и командир полка дал мне фиктивную командировку в декабре 1917 года в Одессу за покупкой лошадей. Конечно, никаких лошадей я не должен был покупать. Мне дали только документы, и я приехал в Яссы. А прослышал я, что в Яссах генерал Щербачев организует офицерство для борьбы против большевиков. И я в эту организацию сразу и вступил. Сначала мы жили в общежитии в Яссах, а потом переехали на станцию Скентея верстах в 30 от Ясс. Там нас собралось около полутора тысяч офицеров, и в Кишиневе столько же примерно. Но когда пришло время выступать в поход, то полковник Дроздовский объявил: «Господа офицеры, то количество, которое мы захотели набрать, нам не удалось набрать. (Они мечтали собрать тысяч десять, но было всего тысячи три.) Я лично иду в поход, а господ офицеров освобождаю от данного слова и приглашаю только добровольцев». Нас осталось тысячи полторы, остальные разъехались по домам. А полторы тысячи ушли в поход на Дон. И во время похода мы услышали о Ледяном походе Корнилова по Кубани. Я в это время уже был на броневом автомобиле как простой пулеметчик. Было человек около ста солдат на весь отряд, а остальные все офицеры.

И вот должен отметить интересное явление, о котором историки почему-то забывают сказать. Что в Добровольческой армии офицеры были только исключительно младшего состава - прапорщики, подпоручики, поручики. Если встречались штабс-капитаны, то это уже были единицы. Капитанов еще меньше и штаб-офицеров совсем мало. Но части Добровольческой армии состояли исключительно из офицеров, в то время как у Колчака там было совершенно противоположное явление - там все части состояли из солдатской массы сибиряков, а офицерского состава не было. И там унтер-офицеры часто командовали даже батальонами. А у нас поручики стояли в рядах с винтовкой.

- А когда вы из России выехали?

- Когда я был в Дроздовском полку, в Крыму, в Таврии, я был начальником пулеметной команды, и мы на постое однажды остановились у одного крестьянина. Очень крепкого, с большой семьей - два сына женатых было, две дочери, и все они жили вместе, поэтому можете себе представить, что это была очень зажиточная семья. Он был человек, видимо, очень неглупый. Он спросил меня: «Скажите мне, пожалуйста, господин капитан, ну что несет ваше Белое движение нам, крестьянам?» Что я мог ему ответить? «Учредительное собрание». Он рассмеялся. «Неужели вы думаете, что при наличии тех обещаний, которые дают большевики, ваши обещания об Учредительном собрании могут кого-нибудь привлечь? Конечно, нет! За вами крестьянская масса никогда не пойдет, а пойдет за большевиками, потому что те обещают землю крестьянину сразу в руки, в собственность». Это были демагогические обещания, которым я в глубине души не верил, и так ему и сказал. «Да, вы не верите, и я не верю. Но масса-то этому верит». И он мне даже больше сказал: «Я ведь большевиков уже повидал, знаю, что такое большевизм. Большевизм - это вера, люди верят в это. Люди хотят справедливости, люди хотят правду. И они верят, что большевизм им эту правду и справедливость принесет». И слова этого крепкого крестьянина у меня до сих пор остались в памяти.

Примерно в 20-м году я получаю сведения, что мой брат в одном из боев был убит. Я поехал в Мелитополь, опоздал, он был похоронен за день до того, как я туда приехал, поставил только крест на его могилу. А потом, в ноябре месяце, мы эвакуировались. Эвакуация прошла очень хорошо, была масса пароходов, которые были согнаны отовсюду в такие порты, как Севастополь, Ялта, Керчь. Вот в эти три пункта Добровольческая армия и устремилась. Я уселся на пароход «Самара», и приехали мы в Галлиполи. В Галлиполи мы расположились лагерем, а я тут же перешел опять в броневой автомобильный дивизион, и жили мы в городе, в одной из разрушенных мечетей.

Мы жили мечтой, что не пройдет и года, как большевистская власть сама по себе развалится. Но я понимал несколько глубже природу большевизма и коммунизма, и я не верил. Но таких, как я, были единицы. Я не верил в то, что большевистская власть сама по себе развалится. А все, начиная с генерала Врангеля, в это верили. И один из офицеров выпустил интересную карикатуру: стоит рота дроздовцев, у всех седые длинные бороды до пояса, и перед строем стоит генерал Врангель с длинной бородой до колен седой, и говорит: «Терпите, орлы, еще год-два - и мы будем в России».

Прошло полтора года, и мы были расселены - часть уехала в Сербию, часть - в Болгарию. Я попал в Болгарию. Когда мы приехали в Болгарию, нам выдали две лиры турецких денег. Мы набросились на хлеб и на всякие яства. В Болгарии пошли на заработки - попали в шахты, работали шахтерами. Я работал и шахтером, и шофером на грузовике, чего только я не перенес.

В России в это время был НЭП. И до нас, конечно, доходили слухи о жизни там. Большевистское правительство укрепилось, дало свободу частной инициативе, там процветает частная торговля, земледелие, колхозов еще и в помине не было. И у меня начался психологический перелом: неужели я ошибся в большевизме, неужели все те жертвы, которые я понес, - потерял брата, оставил семью, - неужели все это было напрасно? Надо возвращаться на родину. Там хорошо, что же я тут за границей буду сидеть вдали от родного народа?

И вот я прослышал однажды, что образовались комитеты возвращения на родину и что сегодня там будет большое собрание. Это было в 1925 - 1926 году. Я пошел туда. Пришел к началу. Сидит человек 30 бывших офицеров и перед ними агитатор, тоже офицер, который рассказывает о том, как цветет в России жизнь, о том, что родина забыла наше преступление, что мы уже не враги, что нас примут с распростертыми объятиями. Одним словом, та же песня, которую поет «Голос Родины» берлинский теперь (радиостанция и одноименная газета, издававшаяся с 1945 года в Восточном Берлине «Комитетом за возвращение на Родину» - Ив. Т.).

Когда он кончил, я спросил его, можно ли задать вопросы. Он насторожился: «Пожалуйста». Я спрашиваю: «Скажите, пожалуйста, какую гарантию вы мне можете дать, ведь я воевал с оружием в руках, ведь я помню те издевательства над офицерами, которые были в революцию, я помню работу чрезвычаек, сам ее не видел, сам не попал в чрезвычайку, но я о ней много слышал, разговаривал с теми офицерами, которые бывали в этих чрезвычайках, которым тогда уже выбивали зубы и ломали ребра, я знал жестокость большевистской власти, и какие вы мне можете дать гарантии, что теперь с нами этого не будет?»

Он посмотрел на меня настороженно и сказал: «Зачем вы сюда пришли? Вы не наш человек». Вот это был его ответ. Я посмотрел на всех, посмотрел на него: «Ах, так? Ну, тогда, значит, и все здесь, которые сидят, они тоже не ваши. Всего хорошего». Повернулся и ушел. После этого, несмотря на такой инцидент, все-таки собралось пять тысяч человек, которые на «Рашид-паше», пароход такой турецкий, уехали в Советский Союз.

- А что-нибудь после их отъезда было слышно?

- Было слышно, что их всех с места в карьер арестовали и отправили куда следует.

- И больше вы никогда за эти последние годы не слыхали о ком-нибудь из них?

- Ничего не слыхал. До 1929 года я был в Болгарии, а потом переехал во Францию. Я работал на всяких фабриках, заводах. И в 1931 году, когда до нас дошли слухи из Советского Союза о коллективизации, ликвидации НЭПа, я сказал себе: слава Богу, что я тогда не уехал из Болгарии на родину. Пусть я буду здесь, за границей, вдали от родной земли, от родного народа, от моих отца и матери, но я знаю, что я здесь могу какую-то пользу принести моему народу.

И я вступил в Национальный Союз Нового Поколения в 1925 году. Это организация молодежи, студенчества бывшего и молодых прапорщиков и подпоручиков, из которых состояла Белая армия. Мы пришли к выводу, что теперь бороться оружием с большевиками не можем, это не имеет смысла - мы должны найти какую-то новую идею, которая бы оздоровила все человечество и нашу родину. Это то, что мне импонировало, и я вступил в этот союз и нахожусь в нем до сих пор. Теперь этот союз называется НТС - Народно-Трудовой Союз. А кроме того, сейчас я работаю на радиостанции Свобода, которая несет через эфир правдивую информацию нашему народу о положении в мире и на нашей родине, ибо часто многое, что творится на нашей родине, скрывается советскими властями и народу неизвестно.

Публикация Ив. Толстого

* ДУМЫ *

Андрей Громов

Дверь в русский мир

Четыре волны миграции

Итак, они действительно понаехали. С этим никто не спорит: ни те, кто уверен, что Россию надо срочно очистить от мусора, и тогда она заживет достойно и счастливо, ни те, кто считает, что понаехать должны еще и еще, а как только они понаедут, то наша страна, или что там от нее останется, будет процветать не по дням, а по часам. Кто эти самые «они», сколько их, откуда и когда понаехали, чем занимаются здесь, как и чем живут - все эти вопросы зависли без внятного ответа.

Миграция - зло разной степени опасности - такая позиция тысячу раз проговорена. Все ее положительные стороны, все ее опасности понятны и с бытовой, и с идеологической точек зрения. Другое дело - позиция сторонников наращивания миграционных потоков в Россию. Это крайне активные и влиятельные в последние годы политики, которые говорят о нехватке трудовых ресурсов, о толерантности и мультикультурности, но возникает стойкое ощущение, что на самом деле они работают на уничтожение нашей страны, а единственный по-настоящему весомый их аргумент - регулярные денежные переводы от злобных врагов России. Однако, к сожалению, это не так. Их позиция внятно и четко аргументирована, она опирается на системное представление о геоэкономической модели современного мира. Если раньше решающее значение имело не количество, а качество - технологии, экономическая, социальная и общественная организация, то сейчас, в эпоху открытой экономики и универсальности систем организации производства решающее значение будет иметь именно количественный фактор. Миллиард китайцев все равно произведет больше ВВП, чем сто миллионов пусть и самых замечательных русских.

Исходя из этой концепции, Россия с ее 140 миллионами, не говоря уж про прогнозируемые к 2030 году - 120 миллионами населения, не будет иметь никаких шансов в экономической борьбе с Китаем (прогноз: 1,4 млрд), Индией (1,4 млрд), США (400 млн, а если с Канадой и Мексикой, то все 600), Евросоюзом (500 млн) и даже Бразилией (около 300 млн). А потому, чтобы Россия оставалась значимой и процветающей, она должна стремительно прирастать мигрантами. Опять же, насколько эта концепция обоснована, и нет ли в ее реализации побочных эффектов летального свойства - вопрос отдельный, но это именно концепция развития России, а не исключительно злоумышление против нее.

Впрочем, вернемся к мигрантам и к тому факту, что они уже понаехали. Дело в том, что понаехали они не все сразу, из самых разных мест и с самыми разными основаниями. Мы, собственно, пережили четыре волны миграции: две, которые условно можно назвать переселенческими, и две - гастарбайтерских.

Чемодан, вокзал, Москва

В СССР, при всей его многонациональности (или, возможно, благодаря ей), миграционные потоки были незначительны и управляемы. По переписи 1979 года русские составляли почти 83 % населения РСФСР (1989 года - 81,5), что же касается граждан не коренных национальностей, то их доля составляла около 5 %, а если не считать понаехавшими белорусов и украинцев, то выйдет и вовсе чуть больше одного процента. Впрочем, в переписи 1989 года уже немного другие цифры - 6 % и почти 2 % соответственно. То есть уже в последнее десятилетие в СССР начался очень постепенный, но очевидный процесс естественного миграционного движения. Это же видно и на графике миграционного прироста. В 50-60-е годы как раз русские уезжали из России на окраины поднимать и осваивать местную промышленность и сельское хозяйство (целина), но уже с середины 70-х пошел обратный процесс переселения в саму Россию выходцев из республик. Однако, повторю, это была еще очень мягкая тенденция.

Обвал начался в конце 80-х, вместе с развалом СССР, а точнее, параллельно ему. Республиканские окраины вспыхнули в 1988 году (трагедия в Сумгаите произошла в феврале этого года). В следующие два года практически по всем республикам (дольше всех держался Таджикистан, но зато потом мало не показалось) прокатилась волна массовых беспорядков, жестоких и кровавых. Всем, кто умел слушать музыку улиц, общая картина будущего развития событий довольно быстро стала предельно ясна.

Основную массу первой волны миграции составили русские (евреи, украинцы, белорусы, немцы - все они воспринимались и сами себя воспринимали как русские), жившие в национальных республиках. Кроме русских первую волну мигрантов составила экономическая элита национальных республик. Они имели деньги, видели перспективы, открывающиеся перед ними в России, и понимали, что на родине никаких перспектив нет. Едва ли не 50 % нынешних олигархов - это как раз те самые поуехавшие-понаехавшие (русские, узбеки, армяне, азербайджанцы, грузины, евреи) в конце 80-х. Показательна некогда популярная легенда о Сулеймане, который сидит на ташкентском базаре в драном халате, печет лепешки, а заодно контролирует всю российскую черную металлургию - а как иначе объяснить, что все крупнейшие игроки этой отрасли - выходцы из Узбекистана?

Профессиональную элиту эта волна почти не затронула; единственным исключением стали азербайджанские нефтяники, которые в большом количестве стали переезжать в Тюменскую область, ХМАО и ЯМАО. Нефть на каспийском мелководье уже закончилась, а глубоководные разработки еще никто и не думал начинать, к тому же на ведущие позиции в российской нефтянке к этому времени вышел Вагит Алекперов.

Бегство вперед

Потом развалился СССР, вся хозяйственная жизнь его окраин оказалась парализована, к тому же почти везде началась война, самая настоящая кровавая бойня, длившаяся, то нарастая, то затухая, вплоть до 1994-го, а кое-где и дольше. Однако миграционный эффект эти войны дали не сразу и везде разный. Поток мигрантов в 1991-1992 году увеличился, но все еще оставался в рамках первой волны - из республик уезжают граждане не титульной нации, наиболее активные и предприимчивые. Но уже с конца 1992 года поток мигрантов в Россию начинает возрастать, и стремительно. Причем так уж сложилось, что вторая волна миграции - это, прежде всего, закавказская, точнее - армяно-азербайджанская.

В Армении национальная консолидация вокруг карабахской войны была очень высокой, а потому, несмотря на катастрофическое экономическое положение и полный распад инфраструктуры, уезжали оттуда очень немногие. Но в 1994-м, как только война закончилась, начался массовый исход. Из 3 миллионов 800 тысяч армян за последующие десять лет из страны выехало, по меньшей мере, полтора, а по-хорошему - все два миллиона. По разным данным, в Россию уехало от 500 до 800 тысяч армян.

Иная ситуация была в Азербайджане. Война, во-первых, шла на его территории, во-вторых, мобилизационная политика властей была столь хаотичной и жестокой, что народ начал бежать, и весьма активно. В первую очередь - молодые люди из районов, прилегающих к зоне боевых действий, то есть из азербайджанской глубинки. Причем движение этого миграционного потока было строго направлено на столицы и крупные города России - там было проще хоть как-то устроиться и выжить, не имея никаких профессиональных навыков. Если в 1989 году из всех азербайджанцев, живущих в России, только 6 % проживало в Москве, то в 2002 - уже около 30 %. (У армян немного другая пропорция: в 1989 - 11 %, в 2002 - те же 11 %, они гораздо ровнее распределены по территории России, живут не только в столицах и мегаполисах, но в селах и малых городах.)

Однако пик миграции и здесь пришелся на послевоенный период. Война окончилась, но ситуация, особенно в деревне, оставалась крайне драматичной. Поток же беженцев из занятых армянской армией районов Азербайджана усугублял и без того безнадежную ситуацию до крайности. При этом уехавшие во время войны односельчане уже обосновались в России и жаждали помочь в обустройстве на новом месте.

Чтобы понять этот механизм миграции (целыми селами), надо ясно представлять главную особенность второй миграционной волны. Это было бегство вперед. Мигранты ехали в Россию, по сути дела, на новую войну - за выживание. В России также были разрушены старые социальные и экономические связи, но, в отличие от ее соседей, активно отстраивались новые - этот переходный период создавал для мигрантов коридор возможностей, но это был очень узкий коридор. Основная борьба велась за один ресурс переходного периода - контроль над рыночной торговлей, и она требовала сплоченности. Именно сплоченность, агрессия и жесткость были главным ресурсом понаехавших в борьбе за существование. И они им активно пользовались. Отсюда и желание тех, кто уже обосновался и ведет борьбу за существование, перетащить в Россию своих земляков - выжить можно только вместе, и чем больше будет своих, тем реальнее шансы на успех.

В Грузии политическая и экономическая ситуация была не лучше, чем в Армении и Азербайджане, зато уровень сплоченности и готовность биться в России за место под солнцем (у рынков) были совсем другие. Миграция из Грузии была скорее штучной и частной, и едва ли не большинство грузин в России - это те, кто приехал сюда еще до развала СССР.

Вторая волна так же очень незначительно затронула мигрантов из Средней Азии. Оттуда продолжали уезжать представители элит (не только профессиональных и интеллектуальных, но и криминальных), но массовой, народной миграции не было.

Вольные гастарбайтеры

Третья волна миграции началась еще в середине 90-х, когда вовсю бушевала вторая. В Россию поехали на заработки. Не отвоевывать частичку пространства в новом мире, строящейся России, а просто заработать немного денег и вернуться домой. Потом снова приехать, заработать и вернуться. Российские «немного денег» в Молдавии и на Украине оказывались вполне солидным капиталом, а потому гастарбайтерское движение росло и множилось, достигнув пика в самом начале 2000-х, когда российская экономика стала стремительно расти. Молдаване и украинцы снимались с мест часто целыми селами, однако как снимались, так и возвращались, да и причиной была не сплоченность, а просто желание не оказаться глупее соседа. Эта гастарбайтерская волна была хаотична, люди просто вдруг ехали в Россию и часто не находили здесь никакой работы, или оказывались ни к какой работе не приспособлены (хохлы, как говорил один из тургеневских персонажей, - люди мечтательные).

Расцвет третьей гастарбайтерской волны пришелся на период, когда процессы, бурлящие в 90-е, наконец, оформились и стали приносить результат. В это же время стабилизировалась и вторая волна миграции: приток мигрантов из Закавказья начал стремительно сокращаться, а война всех против всех закончилась. Все заняли свои ниши. То есть, произошло то, что и должно было произойти. Рынки, бывшие некогда средоточием жизни, стали уходить на второй план, на их месте возводились торговые центры, для работы в которых требуется не сплоченная национальная группа, а дешевая рабочая сила. К тому же и сам русский социум начал налаживаться, а задачи выживания сменили задачи улучшения благосостояния. В этой ситуации, чтобы успешно жить в России, мигрантам надо было уже не держать круговую оборону всем селом, а вписываться в русский мир.

Однако описанный выше процесс стабилизации второй мигрантской волны проходил весьма драматично. Как раз на начало 2000-х приходится всплеск громких межэтнических столкновений. Становление национального самосознания не происходит без роста национализма, как побочного эффекта, так что изменение положения и роли сплоченных кавказских групп не могло пройти безболезненно. Другое дело, что пик борьбы с кавказским засильем пришелся как раз на тот период, когда острота проблемы (во всяком случае, в Москве и других крупных городах) начала спадать. Показательно, что милицейские отчеты 2001-2003 годов дают довольно неожиданный результат: абсолютное лидерство по числу преступлений среди иностранных граждан уверенно держат выходцы с Украины, много опережая граждан Армении, Азербайджана и Грузии вместе взятых. Что и не удивительно - граждане Украины приезжали в Россию не жить, а заработать, они не были связаны никакими обязательствами перед диаспорой. А один из самых простых видов заработка - ударить человека по голове ломом у подъезда и отобрать у него кошелек.

Третья волна захлебнулась так же естественно, как и возникла. С 2002 года практически во всех странах СНГ начался экономический рост. К 2004-2005 году ситуация на Украине резко выправилась, в Казахстане (поток казахских гастарбайтеров в соседние районы Сибири был весьма значителен еще в начале 2000-х) экономический рывок произошел еще быстрее. Стремительно улучшается ситуация и в Азербайджане - взрослое население района Гянджи (откуда в 90-х был самый большой поток мигрантов в Россию) с 2005 года увеличилось почти на треть. Если отвергнуть гипотезу, что взрослые азербайджанцы заводятся из воздуха, то следует предположить, что они поуехали из России. Сегодня не ассимилированные в русскую жизнь мигранты на родине имеют куда больше возможностей, чем в России, которая им может предложить только маргинальные и очень малодоходные ниши.

Системный подход - системные проблемы

В общем, существующая ситуация не выглядит критической. Динамика всех трех прошлых волн миграции ясно показывает - в России остаются только те, кто хочет и может ассимилироваться. Что же касается общего миграционного давления (то есть отношения мигрантов к общему числу жителей страны), то оно в России куда меньше, чем в большинстве европейских стран.

В России сегодня никак не более 3,5 % (с учетом всех коэффициентов по нелегальной миграции) населения являются «представителями мигрантских народов» - этот не совсем удобоваримый термин обозначает представителей тех народов, которые воспринимаются коренной нацией как «чужие». Даже если наплевать на какую-либо гражданскую корректность и прибавить к этому числу представителей наших коренных кавказских народов, живущих вне своих республик, то и тут выйдет не сильное увеличение (в не кавказской части России живет не более 13 % представителей этих народов - максимум 700 тысяч). Во Франции «чужих» около 10 %, почти столько же в Великобритании -10,8 % (причем в обоих случаях учитываются только официальные данные). В Голландии и вовсе около 14 %, в Германии всего мигрантов - 18,6 %, но даже если вычесть мигрантов-европейцев (русских, поляков, сербов, итальянцев), то уровень миграционного давления будет не менее 12 %.

Однако проблемы на самом деле есть. Во-первых, четвертая волна - исключительно гастарбайтерская, и исключительно среднеазиатская. В отличие от третьей волны, она организованная и системная. Это целенаправленная политика привлечения дешевой рабочей силы, отсюда и особенности организации этого миграционного потока: практически везде он организован людьми, специализирующимися на «доставке таджикских рабочих рук». Они собирают их, отвечают за них, меняют по своему усмотрению, отсылают домой и «дозавозят» новых. Причем количественно этот поток растет не прекращаясь, и уже вполне может быть сопоставим со второй мигрантской волной. А количество, как известно, переходит в качество. Таджики просачиваются через организационное сито и начинают оседать в российских городах. Пока это не выглядит критично, но продолжение стимулирования этого потока, в котором сегодня заинтересованы в равной мере и бизнес, и власть, может привести к тому, что миграционное давление увеличится до критических для России параметров.

А они у нас ниже, чем в той же Европе, и это вторая, а по большому счету - самая главная проблема. Понаехавшие в России - это не только проблема миграции «чужих», это и проблема миграции своих. Дело в том, что все последние 20 лет стремительно происходит процесс вымывания населения из малых и средних городов и массового перенаселения городов крупных. Россия - самая большая страна в мире - уже начинает бить японские и латиноамериканские рекорды концентрации жителей в крупных городах. Такая концентрация, естественно, порождает высокое давление на социальную инфраструктуру и резко повышает уровень социального напряжения. В этой ситуации миграционное давление резко усиливается. Там, где высокое напряжение, любой шероховатости достаточно, чтобы начало искрить. А мигранты (кавказцы, таджики, узбеки - все равно) - это даже при самых благоприятных обстоятельствах все-таки «другие», а потому будут той самой шероховатостью.

При этом параллельно происходит вымывание наиболее активного и социально адаптированного коренного населения из малых и даже средних городов. В результате адаптационный и ассимиляционный механизм перестает работать, и эти города легко становятся «добычей» мигрантов или, наоборот, центрами межэтнических конфликтов. Опасность китайского нашествия на Сибирь не в том, что китайцев там слишком много - пока совсем не много,- а в том, что там все меньше и меньше русских.

Собственно, если что и угрожает России и русскому миру в ближайшей перспективе, то это не столько понаехавшие мигранты, сколько стремительная сверхконцентрация населения в мегаполисах. И самое печальное, что движение к концентрации - одно из ключевых оснований нынешней экономической и социальной модели.

В заключение хочу еще раз остановиться на двух уже проговоренных моментах. Пример Азербайджана показывает, что растущая экономика страны забирает назад поуехавших оттуда мигрантов. То есть русские, желающие южанам скатертью дороги, объективно заинтересованы в процветании союзных республик. Другое дело - и тут мы возвращаемся к началу статьи, - что без мигрантов наша экономика не выдержит международной конкуренции, мы станем безнадежной провинцией глобализирующегося мира. Из этого, казалось бы, неразрешимого противоречия выход один: не чувствовать себя провинцией и не быть ею. Русский мир - бесконечно больше той территории, что сегодня называется Российской Федерацией. И нынешние понаехавшие замечательно чувствовали себя в нем, оставаясь на своем месте. Любые внутренние конфликты русский мир разрешал в прошлом, а значит, имеет все шансы разрешить их в будущем.

Борис Кагарлицкий

Страна городов

История и перспективы

В начале ХХ века наша передовая интеллигенция любила сетовать на то, что Россия страна сельская. Это засилье деревни с ее неизбежным консерватизмом губило любые начинания, тормозило развитие. Так, во всяком случае, думали люди, всей душой стремившиеся к распространению в Отечестве европейского прогресса.

Однако по уровню урбанизации Россия не всегда была неразвитой страной. В домонгольский период варяги, приезжавшие в Киев и Новгород из отсталой Скандинавии, называли Русь «страной городов». Они были первыми трудовыми мигрантами, из них формировались княжеские дружины, некоторым, особо одаренным, удавалось пробиться на административные посты.

Русские, в свою очередь, ехали в Византию. Так в Константинополе возник целый «русский квартал», где ремесленный и торговый люд не только зарабатывал деньги, но и овладевал передовыми технологиями. Некоторые варяги, транзитом проехав Русь, устраивались на службу к грекам, где их принимали за славян, как сейчас на Западе молдаван с украинцами, белорусами и казахами («русские» в понимании среднего немецкого бюргера).

Торговые города Древней Руси пожгли и разорили татары, но еще прежде того они пришли в упадок под влиянием итальянской и немецкой конкуренции. Но даже и в послетатарской Московии городское население по стандартам той эпохи было отнюдь не маленьким. Западные путешественники XVI и XVII веков удивляются нравам московитов, но никогда не сетуют на отсутствие городской жизни. Во всяком случае, я ни разу таких замечаний не находил.

Россия сама себя стала воспринимать страной деревенской и мужицкой в конце XVIII - начале XIX веков, когда, оказавшись на периферии европейского капитализма, отстала от развернувшегося на Западе процесса урбанизации. Переселять народ в города было России невыгодно. Страна, торговавшая зерном, нуждалась в сельском населении.

Зато мечта о том, чтобы переместить население из деревни в город, стала в России такой же необходимой частью идеологии прогресса, как и вера во всепобеждающую мощь индустрии и необходимость образования. Старый режим, державшийся на экспорте зерна, с этой задачей справиться не мог. Потребовалась революция, чтобы совершить перелом.

Русская революция завершилась победой города над деревней. В борьбе за выживание городов любой ценой (ее должны были уплатить сельские жители) - секрет военного коммунизма, продразверстки и красного террора. Города надо было кормить даже в ситуации, когда по всем экономическим законам они должны были бы умереть: старая система товарообмена между городом и деревней рухнула. Ей на смену пришли продотряды и реквизиции.

Городской рабочий стал символом будущего, деревенский мужик - отсталого, косного. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы подтолкнуть людей к переезду в город. Однако первыми в крупные промышленные города двинулись не крестьяне из русской глубинки, а жители малороссийских и белорусских местечек. По большей части - евреи, вырвавшиеся из черты оседлости. Но так же их украинские, белорусские и польские соседи.

Промышленный рост в 20-е годы был весьма скромным и массового перемещения трудовых ресурсов не требовал. А деревня чувствовала себя совсем неплохо после изгнания помещиков, перераспределения земель и замены продразверстки умеренным (на первых порах) продналогом. Зато городам срочно нужны были новые массы чиновников, надо было комплектовать растущий бюрократический аппарат. Выходцы из местечек были грамотными, лояльными к новой власти и привычными к городскому образу жизни, имитировать который они всячески стремились в своих поселках.

Старая городская культура сохранилась и развивалась, пережив потрясения войн и революций. Однако очень скоро наступил Великий перелом. Мировой кризис 1929-1932 годов в Советском Союзе обернулся отказом от новой экономической политики, коллективизацией и форсированной индустриализацией. Массы вчерашних крестьян бросились в города, спасаясь от голода, репрессий, или в поисках более высокого социального статуса. Какими бы ни были условия жизни рабочих, вступая в их ряды, крестьянин из отсталого класса переходил в класс-гегемон. При всем кошмаре существования в бараках и коммунальных квартирах 30-х, у их жителей были серьезные преимущества перед сельским населением: свобода передвижения, выбора места работы, перспективы образования и, при некоторой настойчивости, карьерного роста. Рабочие в первом поколении легко могли стать партийными деятелями, управленцами и даже войти в ряды новой советской интеллигенции. Репрессии 1937-1938 годов имели неожиданные (или все же запланированные?) демократические последствия. Освободилось огромное количество управленческих и партийных должностей. Их в стремительном порядке занимали «выдвиженцы», выходцы из низов.

Одним из парадоксальных (или диалектических) социально-культурных последствий индустриализации стало размывание и скорое исчезновение старого рабочего класса. Того самого, который вместе с интеллигенцией создал большевистскую партию, совершил революцию, выиграл Гражданскую войну. Немногочисленные кадры старого пролетариата еще в 20-е годы, по словам Ленина, тонули в новой городской бюрократизированной среде, «как мухи в молоке». В 1930-е годы ситуация стала необратимой. Раньше в цехе на 6-7 кадровых рабочих приходилось 3-4 переселенца из деревни, их можно было обучить, привить им определенные правила, культуру и традиции. К концу 30-х хорошо, если один кадровый рабочий приходился на десяток бывших крестьян, чаще - на сто. Традиции и классовое самосознание почти исчезли.

Коммунальная квартира не в меньшей мере, чем фабрика, стала новым плавильным котлом городской жизни. Люди, съехавшиеся с разных концов страны, представлявшие разные культуры, религии и национальности, вынуждены были жить вместе, делить общий туалет и кухню. Бывшие аристократы, бежавшие от раскулачивания крестьяне, интеллектуалы, мелкие чиновники, фабричные рабочие - все они должны были сплотиться в некое подобие общины.

Это удалось не сразу. Коммуналка конца 30-х была похожа на поле боя. Там шла война всех против всех. Донос на соседа с целью завладеть его комнатой являлся обычным делом. Скандал на кухне и ссора в очереди в туалет - частью быта.

Однако мало-помалу люди притирались друг к другу, преодолевали подозрительность и страх. Когда жильцы советских коммуналок перестали писать друг на друга доносы, тоталитаризм кончился. В городах сложились специфические формы общинной жизни, не то чтобы перенесенные из деревни, но выработанные не без влияния сельских традиций. На этой основе возникали удивительные черты нового городского быта, с посиделками во дворах, совместным прослушиванием радиорепортажей с футбольных матчей, игрой в домино и непременными сплетнями. Когда в середине 1960-х принялись расселять коммунальные квартиры, люди часто не хотели разъезжаться, настаивая, чтобы в новом доме их селили рядом. Дворовый быт в новых домах сохранялся, по крайней мере, еще полтора десятилетия, а его следы заметны до сих пор.

К середине 50-х городское население стабилизировалось социально, культурно и демографически. Это предопределило развитие хрущевской оттепели и общественную жизнь 60-х ничуть не меньше, чем политические процессы. Вернее, одно было тесно связано с другим.

Городское население 60-х вновь было размыто выходцами из деревни во второй половине десятилетия. Причиной была не только продолжавшаяся индустриализация, но и очередная демократизация советской жизни. В сталинские времена колхозники были накрепко привязаны к своему селу отсутствием паспортов и рядом других мер. В 60-е политика государства становилась все менее жесткой. Колхозники получили паспорта, и началось массовое бегство из деревни. Урбанизация завершилась: подавляющее большинство советских граждан оказалось в городах.

Увы, это переселение имело те же последствия, что и предыдущее: социальные и культурные связи ослабли. Общество в очередной раз переживало массовую люмпенизацию. Но все же 70-е качественно отличались от 30-х. Если в 30-е годы старый рабочий класс смыла волна деклассированных крестьян, то в 1970-е одновременно развивались два противоположных процесса. С одной стороны, массы новых горожан размывали сложившуюся культуру, но, с другой, - продолжалось развитие очагов новой городской культуры. Мигранты новой волны были куда более образованными, они не стремились работать в промышленности, были склонны к карьерам бюрократическим или интеллектуальным. Столичное снабжение, карьерные и культурные возможности привлекали растущую массу людей. Интеллигенция по всей стране заразилась комплексом трех сестер, повторяя: «В Москву, в Москву!»

Хотя переселиться в главный город СССР было не так-то просто. Система прописки соблюдалась, а столичные вузы систематически выталкивали выпускников на периферию.

К концу 70-х годов демографический ресурс деревни был исчерпан. Однако городская жизнь в России и других советских республиках лишь ненадолго обрела стабильность. На страну обрушилась перестройка, за которой с абсолютной неизбежностью природного процесса случилась реставрация капитализма.

Для населения страны это было равнозначно стихийному бедствию. Лишенные классовых традиций рабочие не могли толком осознать себя в качестве пролетариев, а интеллигенты бестолково метались, цеплялись за места в умирающих научных институтах, пытаясь понять, почему высшее образование не гарантирует им достойного положения в обществе. Страна пережила новую волну социальной дезорганизации, которая на сей раз не была связана с массовым переселением. Оставаясь на месте, не меняя формального статуса, человек оказывался выброшен из системы привычных связей, как если бы перенесся на другую планету.

Нет нужды пересказывать истории 90-х о научных работниках, ставших челноками, интеллигентных молодых людях, подавшихся в бандиты, и преуспевших предпринимателях, с треском разорившихся к концу десятилетия. На меня самое большое впечатление произвела история майора, который специализировался на вопросах химзащиты, а потом перешел в фирму, занимавшуюся уничтожением крыс. Как-то в особняк к новому русскому завезли итальянскую мебель вместе с импортными крысами, на которых наша отрава не действовала. Майор достал табельное оружие и охотился за ними, пока не перебил всех.

Впрочем, географические перемещения тоже имели место. Многие стали переселяться на Запад. Некоторые поехали на Юг, где их советские навыки оказались куда более востребованными. В Южной Африке украинцы и русские стали, видимо, последней массовой волной белой иммиграции. После отмены апартеида все более или менее квалифицированные врачи из «черных» пригородов бросились искать работу в «белых» больницах. А их места заняли специалисты из Донецка и Днепропетровска. Через некоторое время низший медицинский персонал в Соуэто выучился говорить по-русски с умилительным украинским гэканьем.

В Сьерра- Леоне основу местных военно-воздушных сил составил один вертолет, укомплектованный белорусской командой. Большую часть времени она проводила на пляже, откуда по радио ее вызывали бомбить кого-то в джунглях. Отбомбившись, команда возвращалась на пляж. Кто с кем воюет и почему, авиаторы так и не удосужились выяснить.

Но ужасы 90-х остались позади, на смену им пришли относительно благополучные 2000-е. И сразу же выяснилось, что рабочей силы в стране категорически не хватает. Крупные города заполнились трудовыми мигрантами из Молдовы, Киргизии, Украины и Таджикистана (хотя есть и афганцы, китайцы, и даже африканцы). В этом смысле столичные центры России все более напоминают западные мегаполисы, global cities. Правда, пока одни въезжали в Россию, другие из нее уезжали. По последним данным Всемирного банка, наша страна вышла в мировые лидеры и по числу привлеченных мигрантов, и по числу отправляющих своих граждан за рубеж.

В Российскую Федерацию ежегодно прибывают более 12 млн и одновременно выезжают около 11 млн мигрантов. Если по количеству приезжающих нас опережает одна лишь Америка, то по количеству выезжающих мы находимся рядом с Мексикой. Из России людей уезжает больше, чем из Китая и Индии!

При этом гастарбайтеры, трудящиеся в России, переводят куда больше денег к себе домой, чем присылают на родину россияне, переселившиеся за рубеж.

По данным Всемирного банка, в 2006 году гастарбайтеры отправили домой из России 11,4 млрд долларов. Это пятый по величине показатель в мире после США (42,2 млрд), Саудовской Аравии (15,6), Швейцарии (13,8) и Германии (12,3). В то же время по сумме полученных переводов Россия не вошла даже в первую двадцатку стран, среди которых лидируют Индия (27 млрд долл.), Китай (25,7 млрд) и Мексика (25 млрд).

Это наводит экспертов на мысль о том, что значительная часть покидающих страну россиян не собирается возвращаться. Впрочем, дело здесь еще и в уровне квалификации. Из России чаще едут за границу не дворники и каменщики, а специалисты, не находящие здесь себе применения. Им деньги нужны на месте. Профессор русской литературы в Оксфорде не будет спать в подвале и есть лапшу быстрого приготовления. К тому же в России изменилась и семья. Люди, уезжающие на Запад, - горожане, выросшие в небольших семьях. Иное дело таджикский рабочий, которому на родине надо кормить половину деревни.

Надо, впрочем, сказать, что прибывающие к нам трудовые мигранты - это не только таджикские рабочие, но и высокопоставленные западные менеджеры, привлеченные сверхвысокими окладами. Ни в одной развитой стране нет такого разрыва в оплате труда управленцев и основной массы работников, мало в какой стране менеджеры высшего и среднего звена получают такие баснословные деньги. А иностранцам в России еще и доплачивают. Во-первых, за знание языков, а во-вторых, за тяжелые условия жизни.

Поскольку внимание общества сосредоточено на проблеме миграции, мало кто обращает внимание на упадок средних и мелких городов, которые с потерей большей части промышленности утратили смысл своего существования. Их население стало избыточным, их административные функции сделались единственной основой существования местного общества. Не удивительно, что чиновничий аппарат в России растет быстрее, чем любая отрасль переживающей подъем экономики. Победив деревню, российский город столкнулся с собственным кризисом, будучи в культурном отношении разрушаем уже не столько волнами внешней миграции, сколько собственными противоречиями. Впрочем, дело не только в культуре. В столичных центрах инфраструктура не выдерживает притока людей, хлынувших сюда после очередного смягчения контроля за их передвижениями. А в малых и средних городах нет экономических ресурсов для того, чтобы поддерживать даже нынешнее поредевшее население. Дело не в том, что людей либо слишком много, либо, наоборот, слишком мало. Проблема в том, что они заняты не тем. Хаотично развивающаяся экономика переживает тяжелейший структурный кризис, смысл которого в полной мере откроется только после того, как подойдет к концу нефтяное процветание. Причем основанный на нефтедолларах хаотичный рост производства и потребления не разрешает накопившиеся противоречия, а, напротив, усугубляет их.

В столицах и провинциальных центрах множатся конфликты, связанные с жилищно-коммунальной реформой, кризисом транспорта и развалом муниципальной инфраструктуры. Время от времени кое-где зимой перестают топить. Люди выходят на улицы - иногда, чтобы разжечь костры и погреться, а иногда, чтобы взять штурмом административное здание. Городская среда накапливает потенциал социального недовольства, который вырвется наружу при первом удобном случае. Вопрос лишь в том, сколько времени потребуется, чтобы потенциал протеста дошел до критической массы, а удобный случай представился.

Российским городам предстоит пережить еще один большой кризис, который к концу 2010-х годов изменит их облик не меньше, чем потрясения 1990-х или подъем начала 2000-х. Однако в этом есть и свои положительные стороны. В конце концов, нам не грозит ни застой, ни скука. И, вполне возможно, новый облик российского города - как и его обитателей - будут гораздо привлекательнее того, что мы видим сегодня вокруг себя.

Олег Кашин

Комиссия по визированию

Нелюбовь москвичей к приезжим - просто атавизм

I.

Казалось бы - при чем здесь казахи?

Самое смешное, что казахи действительно ни при чем. Казахами мы называли русских, которые приехали к нам в Калининград из Казахстана. Вроде бы такие же, как мы, а на самом деле, конечно, совсем не такие. Дети Востока - хитрые, подлые, лицемерные, живущие по принципу «умри ты сегодня, а я завтра», готовые драться за место под солнцем с нами, которым это место под этим (не очень теплым, зато вполне европейским) солнцем досталось по праву рождения.

Со мной учился такой Ромашкин - единственный на курсе казах, причем казах настоящий, хоть и наполовину - по отцу. Его почему-то было принято не любить, да он и действительно был достаточно неприятным типом (однажды я стрельнул у него сигарету, назавтра он говорит: «Ты не забыл, что ты мне сигарету должен?» - ну вот как так можно?). Время от времени кто-нибудь с ним по какому-нибудь поводу ругался, но чтобы упрекать его казахским происхождением - это как-то никому в голову не приходило. «Но любим мы его не за это», как говорится.

Потом был такой случай - я уже работал в газете, и к нам на редакционную планерку пришла одна тетка, директор, по-моему, какой-то сети газетных киосков. Мы ее позвали, чтобы понять, что интересно народу, о чем хотят читать люди. Тетка говорит: «Побольше пишите что-нибудь полезное. Вот, например, сейчас жара. Напишите, как бороться с жарой. Вот у нас в Казахстане, когда жара, все пьют кумыс, он очень хорошо жажду утоляет. Напишите про кумыс».

После планерки мы собрались, и кто-то говорит: «А в Казахстане все пьют кумыс». И все засмеялись. И я тоже засмеялся, потому что понял, что казахов не люблю не только я, и поэтому своей к ним нелюбви можно не стесняться.

Потом я написал заметку о том, какие безобразия происходят с историческим обликом города, где в конце было сказано: «Я, как вы понимаете, не из Казахстана, поэтому мне не все равно, как выглядит наш город». Читатели писали письма - молодец, мол, как ты их, этих казахов.

Мне редко бывает стыдно за то, что я пишу. За ту заметку - стыдно, да.

II.

Наверное, здесь нужно было бы сказать, что, переехав в Москву, я сам почувствовал себя калининградским казахом и поэтому понял, что был в свое время неправ, но ничего такого я сказать не могу. Быстро нашел работу, быстро снял квартиру, а обширный круг московского общения, благодаря ЖЖ, сформировался еще задолго до переезда, так что даже проблемы «с кем сегодня выпить» для меня никогда не существовало. Разумеется, я сталкивался и с такими людьми, в жизни которых главным событием было рождение в Москве, и я слышал от них, что каждый приезжий - потенциальный подонок, готовый идти на любые компромиссы с совестью только ради того, чтобы остаться в Москве и не возвращаться в свое кошмарное Замкадье к папе-алкоголику и удобствам во дворе. Но поскольку ни папы-алкоголика, ни удобств во дворе у меня никогда не было, а мое Замкадье местами больше походило на Европу, чем самые европеизированные уголки Москвы, всерьез этот дискурс и его носителей я никогда не воспринимал. Зачем слушать хамов и идиотов, правда же?

III.

Я нарочно говорю только о себе, потому что к обобщениям мой случай не располагает. Я журналист, а журналистская среда более подвижна, чем любая другая, и это (плюс образование, плюс то, что Калининград - это все-таки не Усть-Кут) не дает мне оснований считать себя типичным понаехавшим.

Но, мне кажется, любой понаехавший программист из Саратова, музыкант из Воркуты или, прости Господи, менеджер из Владивостока рассуждает примерно так же, как и я - тоже не считает себя типичным понаехавшим. И если так, то получается, что нетипичных понаехавших в Москве - достаточно много, и все они (мы), которые считают себя нетипичными, на самом деле типичные.

Кто едет покорять Москву? Двоечник не едет. Гопник не едет. Пьяница не едет. Не едут продавщица ночного магазина и ее бойфренд охранник. Двоечнику, гопнику, пьянице и продавщице с охранником и в родном городе хорошо. А я прекрасно помню свое настроение за полгода до отъезда в Москву (я тогда еще учился, и уехать не мог) - все, что можно было сделать и написать, уже сделано и написано, куда расти дальше? - только в главные редакторы, а нормальная газета в городе - одна, и у нее уже есть главный редактор. А перед глазами примеры деградировавших, спившихся, даже умерших старших коллег. Вопрос не в «уезжать или не уезжать», а в «уезжать сегодня или завтра». И я уехал.

А двоечник, гопник и пьяница, разумеется, остались.

Важно учесть, кстати, что остались не только они; много кто остался, - говорю же, случай журналиста не располагает к обобщениям. Вот есть у меня, например, в Калининграде друг по прозвищу Шиша, мой сокурсник - работает каким-то начальником по контейнерным перевозкам в торговом порту, зарабатывает столько же, сколько я в Москве, и прекрасно себя чувствует. Ему не нужно ехать покорять Москву (в Москве нет морского порта и начальники по контейнерным перевозкам в Москве не нужны), мне - было нужно. Естественный процесс, согласитесь.

IV.

Соотношение «Москва - Замкадье» мифологизировано до неприличия. Принято считать, что есть распухшая от денег Москва и есть остальная Россия, в которой умирают от голода бастующие рабочие, внуки убивают собственных бабушек поленом по голове, чтобы отнять пенсию и пропить ее, и так далее. Москва - царство гламура, город с самой высокой концентрацией миллиардеров в мире; стоимость одной пробки на Остоженке превышает бюджет средней российской области. Замкадье - дикое поле с паленой водкой, игровыми автоматами, вещевыми рынками, мрачными спальными районами и хохочущим над всем этим ужасом народным артистом России Евгением Петросяном.

На самом деле Москва - не более чем модель большой России, ничем, кроме самого красивого в мире метро и еще нескольких достопримечательностей, от Замкадья не отличающаяся. Дикого поля в Москве хватает - точно так же, как в Замкадье хватает богатства и гламура. И если в нищем городе Ставрополе - один (на самом деле, не один, конечно) автомобиль «Бентли», а в Москве - сотни, то это только потому, что Москва - сама по себе больше Ставрополя.

А так, и главный вещевой рынок страны, знаменитый Черкизон, - это Москва. И знаменитая история про 11-летнюю девочку Валю, которая родила от таджика, типичная история самого мрачного социального дна - это тоже московская история, потому что Капотня - это такая же Москва, как и улица Тверская. И Петросяна в Москве смотрят так же, как и в Перми. И паленую водку пьют. И у игровых автоматов стоят. И продавщицы московских ночных магазинов со своими бойфрендами охранниками - это самые настоящие коренные москвичи, как и московские гопники, пьяницы и двоечники.

V.

В Советском Союзе, чтобы стать моряком загранплавания, мало было получить соответствующее образование и устроиться на морское судно - нужно было пройти через так называемую комиссию по визированию при обкоме партии. Все было очень серьезно - если какое-нибудь белое пятно в анкете или еще что-то, комиссия могла тебя зарубить, и ты со своим дипломом морского штурмана будешь до пенсии преподавать в этой же мореходке навигацию, тихо всех вокруг себя ненавидя. Я учился на моряка в девяностые, комиссии по визированию и самой практики этого «визирования» уже, разумеется, не было, но у нас в вузе существовала собственная комиссия по визированию, созданная, насколько я понимаю, из ностальгических соображений, - в кабинете ректора собирались какие-то ветераны, нас по одному запускали в кабинет, комиссия спрашивала, отдаем ли мы себе отчет, какая это высокая честь - быть российским моряком. Мы говорили, что отдаем, и считалось, что процедура визирования пройдена. Выпускать нас за границу или нет - от этих ветеранов не зависело, но мы снисходительно относились к таким посиделкам в ректорском кабинете. Как в «Калине красной»: «Это наша традиция, и мы ее храним».

«Понаехали тут» в Москве двухтысячных - это такая же комиссия по визированию, бессмысленная, но в целом безобидная атавистическая традиция, к которой стоит отнестись снисходительно. В восемьдесят четвертом году последний маргинал из Бирюлева со своей московской пропиской мог вызывать зависть провинциальных родственников - сегодня кто станет завидовать коренному бирюлевцу? А если где-нибудь (говорю «где-нибудь», потому что не представляю, где это может случиться) он, разговорившись со мной и узнав, что я из Калининграда, скажет мне: «Понаехали тут», - я сделаю брезгливое лицо и отойду в сторону. Строго говоря, так же должны были вести себя со мной калининградские казахи, но, видимо, не додумались.

Евгения Долгинова

Милость к равным

Интеллигент гастарбайтер

Кричат скворцы во все концы - и родная окрестность задорно пахнет масляной краской. Оградки в нашем дворе красили осенью - но уже спешат обновить по весне, освоить новые бюджеты. Начинаются и газонно-посевные работы - скоро заиграют анютины глазки, запламенеют настурции. Хорошеет и наливается Москва, столица нашей Родины. Красоту и уют в наши дворы приносят смуглые люди в аккуратных спецовках, выходцы из Средней Азии и немножко - с Кавказа.

Это тихие, безответные, трудолюбивые люди. Там, на родине, в дальних кишлаках и аулах, у них остались большие семьи и голодные птенцы. Живется им трудно: их беспощадно эксплуатирует московская власть, в метро подстерегает преступный сапог скинхеда, на каждом шагу сторожит коррумпированная милиция. Часть из них работает на страшных стройках, где совсем нет техники безопасности, часть - на строительстве коттеджей. Некоторые трудятся на рынках, они продают нам свежие овощи и фрукты. Эти люди живут в подвалах, в вагончиках, летом - в палатках, или снимают квартиры, где ютятся по двадцать-тридцать человек. Быт их ужасен, доходы ничтожны, но они не унывают! По субботам они собираются в землячествах, поют национальные песни и танцуют танцы, а по воскресеньям учат русский язык - язык мира и дружбы.

Все - правда. Во всяком случае, такой или почти такой образ мы пытаемся создать у детей - в рамках стихийных домашних бесед о толерантности. Этот образ в меру фальшив и в меру одноклеточен, как все политкорректное: ничего не говоря детям про этнические бизнесы и этнический криминалитет, мы тщательно выбираем выражения, да и что нам остается при твердой, переходящей в знание, уверенности, что столица будет темнеть год от года, мы будем жить в большом мультикультурном городе, таком же, как Лондон, Париж или Нью-Йорк, общемировой процесс, против глобализации не попрешь. Нравится - не нравится, а «зубы сожми и работай», как иначе? Все - правда. Но когда ты отпускаешь дитя на день рождения куда-нибудь в район Южного Бутова, то блажишь вслед: «С черными - не заговаривать! Машину не ловить!» - и тут же прикусываешь язык, потому ж разве можно, что за лексика, что за стыд. Толерантность вступает в конфликт с чувством тревоги, возрастающей день ото дня.

Мы узнали слово «гастарбайтер» еще двадцать лет назад, когда «Иностранка» напечатала повесть «На самом дне» пера отважного Гюнтера Вальрафа, гения репортерских «погружений». С тех пор читающая публика запомнила, что турецкие гастарбайтеры мыли ядерные реакторы и служили подопытными кроликами для фармакологов и пр., - то есть претерпевали все горести и ужасы дантовы по полному счету. Гастарбайтерство виделось специфической язвой капитализма, кровавым колониальным последом и одним из ярчайших проявлений социального неравенства. Турка с индустриальных германских галер хотелось накормить, поселить в родной хрущевке, обогреть советским интернациональным теплом.

В крупных советских городах в то время были свои гастарбайтеры, строительный и производственный плебс - русские лимитчики. Выходцы из вымирающих сел и райцентров, но их-то как раз жители мегаполисов не любили и вполне демонстративно презирали - не столько за «бескультурье» и семечковую шелуху на губах (сами не лучше), сколько за близость и личное знакомство, потому что в российском обиходе было любить незнаемое и презирать себе подобное. Между ярославским Васькой с АЗЛК и благородным берлинским турком - дистанция огромного размера. Особенная нежность доставалась чернокожим; помнится, пионерка в сергеймихалковской «были» выбегала на тюзовскую сцену, чтобы выкупить дядю Тома за пять рублей: «И воцарилась тишина, согретая дыханьем зала, и вся Советская страна за этой девочкой стояла», - а зачатие многочисленных «детей фестиваля» (в широком смысле - всех детей иностранных студентов) происходило, среди прочего, на волне интернационального единения трудящихся: страшное эротическое обаяние излучали посланцы угнетенных сословий.

Когда хоровод из пятнадцати костюмных сестер с облегчением разбежался по своим полянам, появились натуральные гастарбайтеры. Настоящие, как у Вальрафа: без языка, без прав, без денег, без угла.

И теперь многие из нас, обывателей, согласны скорее признать себя ксенофобами, расистами, носителями самых дремучих предрассудков и злостными нетолерастами, нежели пойти хоть на какое-то сближение - делить одну лестничную клетку с вьетнамским семейством или отдать ребенка в школу, где добрая половина учеников - «кавказской национальности». Отчего ж мы их боимся - таких беззащитных, - но, боясь, бескомпромиссно любим?

Российская интеллигенция, даром что и сама особенно не процветала, всегда нуждалась в групповом объекте сострадания - виктимизированной группе, угнетенном сословии. Раньше такой зверушкой работал условный народ - по преимуществу крестьянский; в позднесоветские времена была в моде юдофилия; в последнее десятилетие вакансию занимает обобщенный мигрант, инородец юго-восточных кровей. Он, похоже, задержится надолго, несмотря на все лужковские контрмеры по сокращению квот для рабочей иммиграции (идущие против политики Федеральной миграционной службы, одержимой либерализацией законодательства), мигранты прибывают в нешуточных количествах. Уже сейчас в Москве - без малого полтора миллиона зарегистрированных мигрантов, миллиона в два оценивают нелегальную иммиграцию. Едут семействами, кланами: больше восьми десятков школ с «этнокомпонентом» не справляются с наплывом учеников, в Подмосковье скупают целые подъезды новостроек. Начинается стадия спокойной оседлой жизни? Как бы не так.

Мигранты совершают около 10-12 процентов всех преступлений - почти сообразно своей численности. Проблема не в том, что количество этих преступлений растет на 12-15 процентов в год (тоже сообразно количеству прибывающих), и даже не в том, что неграждане России в четыре раза чаще совершают преступления, нежели становятся их жертвами, - проблема в появлении особенного гуманитарного счета, особенной общественной снисходительности.

Практикующееся отношение к мигрантам как к инвалидам приводит к последствиям самого печального рода.

Сложился, к примеру, уродливый информационный стандарт, согласно которому самое зверское преступление, совершенное мигрантами, замалчивается или очень глухо проговаривается информагентствами, но всякое преступление против мигранта попадает на первые полосы, в эфиры и топы новостей (к нему директивно, как нагрузка в советской торговле, пришивается «мотив национальной ненависти»). Согласно новой информационной политике, запрещено упоминать национальность преступника («преступник не имеет национальности»), следовательно, подразумевается его причастность к нацбольшинству. Уже можно собрать коллекцию комических (несмотря на трагическую фабулу) случаев, когда ленты с глубоким воодушевлением сообщали, например, о нападении на гражданина Азербайджана на юге Москвы, и правозащитники успевали возопить: «Доколе?» - а потом выяснялось - то была поножовщина между двумя азербайджанцами. Все знают имя Хуршеды Султоновой - 9-летней таджикской девочки, зверски убитой в начале 2004 года питерской шпаной, но мало кто хочет знать имя Алеши Севастьянова - тоже 9-летнего, ученика церковно-приходской школы в поселке Песье Подольского района, убитого квартирантом его родителей - 17-летним Сади Амершоевым. Если посмотреть криминальную хронику хотя бы за год - таких «Алеш», на круг, выходит много больше, чем таджикских девочек, но они не становятся ни поводом для национальной скорби, ни темой для серьезного разговора. Мы боимся любых конфликтов с нацменьшинствами. И школьник Ваня уже не может дать сдачи Гиви, потому что его немедленно запишут в «скинхеды».

Но. Если мы относимся к гостям с Кавказа и Средней Азии как к полноценным людям - а как же иначе? - то никакого особого счета быть не может. Он оскорбителен. Равенство прав подразумевает и равенство требований - и законодательных, и гражданских, и этических. Послабления неизбежны, можно что-то списать на языковую дезориентированность, на тяготы ассимиляции, на космическое одиночество чужака в большом городе, - но нельзя ни понять, ни принять эту чудовищную асимметричность норм для своих и чужих. Право слово, интеллигентка, обвиняющая в антигрузинском фашизме мать родную, которая усомнилась в свежести базилика, - может быть, менее опасна, но никак не менее отвратительна, чем тупорылый выхинский скинхед с «Ударом русских богов» на причинном месте.

Мариэтта Чудакова

«А в наши дни и воздух пахнет смертью»

Кто вообще нужен России?

I.

Разговор должен быть жестким. Потому что обычным фоном рассуждений о «национальном вопросе» стало убийство: в Москве за 11 месяцев 2007 года - 40 убийств на национальной почве.

Сегодняшняя ситуация с понаехавшими - совершенно ясная. И не надо прикидываться, нравоучительно вещать о большой ее сложности и запутанности. Сложной-то назвать ее можно. Но никак не запутанной - скорее сознательно запутываемой.

Речь идет об убийствах по этническому признаку, причем запечатленному не в поведении, не в языке и не в паспорте, а исключительно во внешности, в ее интерпретации убийцами. То есть никакого тонкого подразделения на гастарбайтеров и граждан России (коренных, например, москвичей, происходящих от родителей с не таким лицом, - если и понаехавших, то лет 70-80 назад) либо на добросовестно зарегистрировавшихся и пребывающих в наших краях нелегально, у убийц нет. Просто реализация названия и фабулы повести Даниэля-Аржака, казавшейся даже в середине 60-х шибко фантастической, - «День открытых убийств». Кто рожей не понравился, того и убиваем.

Небольшой мемуар - с трагической развязкой. Осенью 2006 года ехала я автопробегом из Владивостока в Москву, и, протащив машину почти на себе по тысяче с лишним километров бездорожья от Благовещенска до Улан-Удэ, Андрей Мосин (упоминавшийся мною прежде на страницах журнала) довез нас до столицы Бурятии. Моя просветительская программа начиналась в детской библиотеке. Часовой разговор с заведующей убедил в том, какая это неглупая, порядочная и на своем месте находящаяся женщина. И вдруг в ее разумной речи прозвучало:

- На рынке у нас сейчас одни черные…

- То есть?

- Ну, черные… Армяне, азербайджанцы… Всякие.

- Как же вы так запросто именуете их «черными»?

- Ну, я-то уж, во всяком случае, не расистка, - тут же спокойно и уверенно отреагировала она.

- Я-то в этом уверена. А если такой разговор слышат дети, подростки - ваши читатели? Вот вы сами, как я понимаю, бурятка?…

- Нет! - с неожиданным жаром возразила она. - Я - русская! Это у меня далекие предки были бурятами.

- Так вот, ситуация у нас сейчас такая (передаю сказанное тогда дословно), что в подмосковной электричке вас могут убить - за лицо.

И, можно сказать, накликала. Недавно под Петербургом убили двадцатилетнюю бурятку. Как пишут газеты, неизвестные напали на нее на железнодорожной платформе и нанесли 16 ножевых ранений. За лицо. А тувинку группа скинхедов избивала прямо в вагоне петербургского метро. Пассажиры, пишут, безучастно наблюдали за происходящим. Вступился один.

О главных причинах - дальше. Пока - о немаловажных. Огромную роль в жизни нации играет язык; он нацию в какой-то степени ведет, направляет. Там, где с самых высоких трибун звучит приблатненная лексика, - расчищается путь к этим, страшно сказать, но уже ставшим обыденностью убийствам в электричках и в метро. Всяких чеченов, азеров, хачиков - русский язык, как показывают нам с тех трибун, где «жуют сопли», велик и могуч. Хрущевская «кузькина мать» - это нынче салонный разговор.

II.

Сколько глубокомысленных рассуждений по поводу убийств людей с не таким лицом! И тем проще не высказанный впрямую, просвечивающий сквозь вязь этих слов вывод: «Сами же они и виноваты…» Как название книги дьякона А. Кураева: «Как делают антисемитом». Вот так и убийцами наших простодушных подростков, оказывается, делают сами их жертвы. Нечего наезжать к нам, вести себя не так, как мы, неизменно куртуазные, - тогда и убивать вас не будем.

А вот как насчет тех, кто с таким лицом? То есть славянским?

Тех тоже убивают, но чаще выдавливают из мест их расселения не мытьем, так катаньем. Давно - с начала 90-х. Помню оторопь - с непривычки - от передачи по ТВ: русская женщина, бежавшая, кажется, из Таджикистана (они тогда и назывались «беженцы») - под Липецк, со спокойной грустью повествовала, что приходится уезжать и оттуда.

- Вот и дом нам администрация помогла построить, и школа близко, и работу нашли, а надо уезжать.

- Но почему же?

- Не дают житья. Детей преследуют. Почему, мол, нам деньги на дом дали, а не им. Понаехали, говорят.

«Эх, какой же мы, ребята, добрый, в сущности, народ!»

Потом это дело с переселением вообще пресекли наши бравые парламентарии - приняли такие законы, по которым уроженцу СССР легче стало получить американское гражданство, чем российское.

Совсем недавно взворохнулись насчет демографии и приняли закон о том, что каждый может вернуться в Россию, если считает ее своей родиной. Но - знакомое дело! - кому мать, кому мачеха.

Сегодня газеты - с чего бы это? - наперебой начали демонстрировать неизвестные картинки российской стабильности. В том числе и такие, на которых новых российских граждан сноровисто превращают в бомжей. Только что прочитанное: наше посольство в Казахстане забыло предупредить хабаровских чиновников, что к ним едет отправленная этим посольством семья. К тому же «посольские обещали здесь зарплату в 5 000 рублей». Оказалось - 500 рублей. Но разнарядку по переселению дипломаты, видимо, выполнили.

Шофер с двадцатилетним стажем, откликнувшийся на зов родины и приехавший только что из Киргизии в Калининградскую область с женой и восемью детьми, рассказывает: «В консульстве нас откровенно обманули. Сказали, что землю без аукционов в пользование дадут, наврали, что квартиры здесь копейки стоят».

Знаем, что вообще у нас врут, как воду пьют. Но ноблесс-то, кажется, должно хоть чуток оближе (прибегаю к инфинитиву)? Ведь люди с места снимаются - всем выводком?… Хамство и прямая подлость поведения наших российских посольств по отношению и к российским гражданам, и к тем, кого лицемерно именуют соотечественниками, общеизвестна. По-видимому, отбор туда идет по прежним лекалам - не для того мы тебя посылаем, чтоб ты там человечность проявлял. Как у Зощенко племянник учил дядю служить швейцаром в новых советских условиях: «…Почтительность чтоб не распущать, как раньше. Конечно, это не то чтоб людей по роже бить, но достоинство свое не унижайте и соответствуйте своему назначению».

Поневоле забормочешь застрявшее в памяти из школьного Тургенева - задолго до филфака: «Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен?»

III.

В последние пять-шесть лет власть, при попустительстве общества, затоптала то, что должно было стать нашей национальной гордостью: Август 1991 года. Дни, когда Россия без гражданской войны покончила с советской властью. Вместо того чтобы оценить по достоинству нашу историческую удачу и на этом основать патриотизм демократической России, похоронили 90-е годы вместе с демократией, засыпав ее демократией суверенной.

При чем же здесь убийства понаехавших? И попустительство остальных? При том. Если не внедряются и не укрепляются подлинные ценности - свобода, демократия, главенство права, - воцаряется патриотическая невнятица (все при деле - поднимаются с колен). А если нет ценностей, все позволено и расцветает ксенофобия.

Власть отдала патриотизм для истолкования негодяям и воли к жесткому им противодействию не проявляет. Другого выхода, как возбудить эту волю, нам не оставлено.

* ОБРАЗЫ *

Дмитрий Быков

Горе завоевателям

Москва оказывается совсем не тем, чем кажется

Завоевать Москву до изумления, до противности легко. Это частный случай одной из тех перемен участи, которые совершенно обесцениваются в процессе.

Владимир Соловьев (Рудольфович, а не философ) высказал однажды глубокую мысль: «Есть только один способ стать худым - родиться им». С тех пор он многажды опроверг это гениальное наблюдение, худея, толстея и вновь худея, но худым не стал. Он стал похудевшим толстым - это по-своему даже более величественное зрелище, потому что я как раз презираю все врожденное, имманентное, и обожаю приобретенное, завоеванное, ставшее личной заслугой. Но приобретенная худоба - совершенно особое зрелище, потому что вокруг похудевшего все равно светится незримая аура чудесно сброшенных килограммов - контур его прежнего «я». На лице его печать диетических страданий, память о почасовом приеме невкусной пищи. Так обстоит дело со всеми людьми, подогнавшими себя под стандарт.

Я вовсе не утверждаю, что соловьевское правило универсально. Есть вещи, которые в процессе приобретения не портятся, а, напротив, дорожают. Можно воспитать в себе кротость и даже любовь к человечеству. Мне случалось видеть людей, которые поумнели. Это сказалось не только на расцветке их галстуков и профессиональной карьере, но и на форме ушей, чего уж, казалось бы, совсем не бывает, - но думаю, что замеры подтвердили бы мою догадку. Наконец, несколько раз я видел эволюцию Марии Магдалины из блудницы в святую, а обратного не наблюдал никогда (вероятно, потому, что святость есть почти всегда черта приобретенная, а б…ство - врожденная, имитировать его невозможно). Но применительно к завоеванию Москвы Соловьев прав стопроцентно: есть только один способ стать москвичом - родиться им. Все остальные навеки останутся понаехавшими.

Вы скажете, что это московский шовинизм, но я аргументированно возражу: есть масса способов родиться москвичом. Это зависит не от родителей. Это можно сделать и в десять, и в тридцать, и в пятьдесят. Это означает всего лишь оказаться в Москве естественным способом: посредством брака по любви, заслуженного повышения по службе или обычного переезда по профессиональным надобностям. Все это - не завоевание, а естественный ход вещей. Какую бы привести аналогию? Разница примерно как между обычными и искусственными родами, но принципиальней. Скажем так: Наполеон мечтал войти в Москву. Он мог войти туда множество раз без всяких усилий: туристом, гостем столицы, босоногим странником с лапоточком за плечами (представили? Я тоже сейчас хихикнул). Никто бы его не остановил, Москва странноприимна, и, уверяю вас, - он получил бы гораздо более яркие впечатления, чем выпали на его долю в 1812 году. Но ему непременно надо было войти в Москву во главе Великой армии, и он получил то, что получил, вплоть до острова св. Елены.

Недавно Виталий Манский показал мне свою новую картину под условным названием «Девственность». Не буду рассказывать, о чем этот документальный шедевр студии «Вертов и Ко», но часть материала снималась на кастинге «Дома-2». Манский беседует с девушками (и юношами!), приехавшими покорять Москву. То, что они говорят, - неописуемо. Одна, называющая себя Барби, ходящая во всем ярко-розовом и мечтающая о таком же визжаще-розовом автомобиле, приехала из Казахстана. Это курносая пышка с крупными передними зубами, отвратительно-вульгарным выговором и башкой, набитой бумажной кашей из цветных журналов, продающихся в электричках. Она хочет потеснить Мадонну, поскольку та засиделась на вершине шоу-бизнеса. Слова «покорить Москву» мелькают в ее речи с последовательностью палок в частоколе. Другая девушка за покорение Москвы и участие в «Доме-2» изъявляет готовность продать родителей. Третий - юноша, ничем не отличающийся от прочих жителей «Дома», непрерывно гогочущий и омерзительно приплюснутый, клянется за пять тысяч долларов немедленно съесть миску собственного дерьма. Пять тысяч долларов нужны ему, чтобы покорить Москву. Он снимет на эти деньги квартиру, смонтирует клип и покажет Билану, и Москва ляжет.

Проблема всех этих людей в том, что они искренне хотят покорить Москву поеданием дерьма, но удивить наш город этим фокусом довольно трудно. «И с этим трюком он приехал в Одессу?!» Сорокин описал этот процесс давным-давно, многие в Москве жрут дерьмо даже не мисками, а бочками сороковыми, и на их статусе это никак не сказывается. Первое желание, возникающее при виде этой галереи фриков у любого здравомыслящего человека, - выстроить их у кирпичной стенки и размазать по ней самосвалом, которого не жалко, предварительно выдав каждому по пять тысяч долларов и пообещав транслировать процесс по каналу ТНТ; но потом это проходит, потому что понимаешь, что это с ними случится и так, только грузовик будет выглядеть чуть иначе.

Завоевание Москвы - это истовая борьба мухи за место на липучке, страстная жажда раба выиграть конкурс на ближайшую галеру, потные ладони абитуриента, сдающего экзамен на право немедленно забыть все свои знания и посвятить остаток жизни лопате. Это действительно похоже на похудание, то есть на приобретение нескольких неврозов, а иногда и язвы желудка, плюс мучительный неотступный страх съесть лишний кусок и приобрести лишний грамм. Завоевание Москвы - процесс бесконечный, плавно переходящий в удержание завоеванного, ибо заполучить умом, трудом, подлостью, подсиживанием, пупочной грыжей и т. д. можно все что угодно, вплоть до миллиардного состояния, - кроме права на все это, которое бывает только врожденным. Это право есть у любого московского нищего интеллигента, питающегося хлебом и кефиром, у любого арбатского жителя, выселенного в Бутово, - но его никогда не будет у Романа Абрамовича, при всем моем почтении к нему; и именно поэтому он предпочитает большую часть времени проводить в Лондоне. Москву он проскочил. В любых других городах приобретенность не так заметна. «На всех московских есть особый отпечаток», - говаривал Фамусов - и знал, что говорил: этот особый отпечаток обусловлен, конечно, не каким-то особым воздухом и говором, не широкой вальяжностью и даже не хлебосольством, а особенностями русского исторического развития. Столица в нашей империи всегда имела особый статус, а потому отпечаток есть скорее не на московских, а на понаехавших. У них на лицах - бешеная жажда самоутверждения, доминирования, распихивания локтями; страх, что они еще в чем-то недостаточно соответствуют московскому канону, и эта смесь наглости и ужаса выдает их лучше всякого говора. Аканью нетрудно научиться (хотя трудно сделать так, чтобы оно не звучало - «атайди, пра-а-ативный»).

У нас в роте был патологический садист, любитель утонченных издевательств над молодыми; я иногда подсматривал его затравленный, обрывающийся взгляд, которым он ощупывал окружающих - не смотрит ли на него кто, можно ли на секунду расслабиться или надо по-прежнему пребывать в образе самого крутого. Жизнь его, я думаю, была ужасна.

Что поделаешь, в России так получилось, что столица составляет отдельную страну, витрину, окно в будущее и пр. Она живет динамичнее, ее преимущества разительны, требования высоки, риски беспрецедентны. Это касается тех, кто участвует здесь в большой политике, варит бабло и вообще самоутверждается. При этом существует огромный - примерно восьмидесятипроцентный - слой тех, кто здесь просто живет, и именно эти люди составляют подлинную элиту Москвы, ибо оказались здесь по праву рождения. Их можно, конечно, отсюда теснить, выдворять на окраины, соблазнять фантастическими ценами на квартиры, - но, слава Богу, их слишком много, чтобы их можно было уничтожить как класс.

Я должен с горьким сожалением признать, что - развивая мысль Соловьева - единственный способ обладать сводится к бесплатному получению желаемого. Иначе на пути к обладанию успеваешь растерять все качества, позволяющие насладиться результатом. Именно поэтому никуда нельзя вернуться, и все расставания - навеки, даже если завтра вы свидитесь снова. Все, кто уходят в армию, - уходят навсегда. Возвращаются совсем другие люди, испытывающие потом месячную ломку в связи с несоответствием покинутого и обретенного мира страстным дембельским ожиданиям. Любой, кто собирается завоевывать Москву, должен отчетливо понимать, что в процессе этого завоевания он двадцать раз пожалеет не только о том, что начал столь рискованное предприятие, но и вообще о том, что родился. Никогда нельзя будет сказать, что Москва завоевана окончательно: будь я настоящим фантастом, а не робким любителем, - непременно написал бы роман о том, как упомянутый Наполеон входит в Москву и понимает, что войти в нее окончательно нельзя никогда. Есть бесконечное число концентрических оболочек - первое, второе, третье, бульварное, Садовое кольца, кольцо всевластья, кольцевая железная дорога (уверен, она была у нас раньше, чем у всех), еще какие-то границы, возможные приближения к сущности, капустные нагромождения листов, - но кочерыжка отсутствует, о чем прозорливо писал еще Веничка Ерофеев. Нету никакого Кремля, а если и есть, то и он концентричен по своей природе. Самое же ужасное, что, прорвав все эти оболочки, раздав энное количество взяток, потеряв всех солдат, пожертвовав маршалами, - Наполеон окажется в конце концов в центре, но поймет, что это ничего не решает. Центр и центр, подумаешь. Движение - все, конечная цель - ничто. А тому, кто добрался до центра Москвы, он уже даром не нужен. В процессе движения к ядру этого огромного атома, не зря же имеющего такую орбитально-круглую форму, в отличие от прочих русских городов, - человек понимает что-то такое, что обладать Москвой ему уже не надо, а обратного пути нет - оболочки за спиной смыкаются намертво.

Я знаю множество людей, приехавших завоевывать Москву и закрепившихся в ней, - но никто из них не стал москвичом, хотя их дети поступили в элитные лицеи, а внуки вообще не будут помнить, что предки когда-то приехали сюда с одним чемоданом. Все эти завоеватели до сих пор испуганно косятся по сторонам. Точно так же, скажем, один мой приятель завоевывал женщину, продолжалось это три года, а когда он ее завоевал, она оказалась дурой, и вдобавок он ее совершенно не хотел. Москва, конечно, не то чтобы оказывается дурой. Но завоевывается ведь не город нашего детства, не наши скверы, дворы и переулки, а казино «Метелица», Рублево-Успенское шоссе, зеркальные офисы в центре - словом, все те места, которые нормальному человеку даром не нужны, потому что его там тошнит. Москва, которую предлагается завоевывать - очень страшная. Лично я не завидую питерским, переехавшим сюда. Единственное, с чем у них тут нет проблем, - так это с трехразовым питанием, но сильно подозреваю, что состояние их желудков к моменту восхождения на Олимп уже исключает наслаждение какой бы то ни было едой, кроме упомянутого кефира.

Понаехавшие должны знать, что они впряглись навеки. У них никогда не будет паузы. Удовлетворение исключено, ибо цель коварно отодвинулась. Что до собственно москвичей, они больше всего похожи на негров из классического анекдота: белый капиталист спрашивает такого негра, отчего он не займется бизнесом. «Для чего?» - «Ну, как! Сможешь лежать и ничего не делать…» - «Так я и сейчас могу». Разница в том, что белый капиталист никогда не сможет лежать и ничего не делать, для него это смерти подобно, - поэтому нирвана для него недостижима, а прирожденным москвичам она дана в ощущении. И материальное их положение - чаще всего весьма среднее - никак на это не влияет. Лучше жить в двухкомнатной и считать такое положение нормой, чем заселиться в пятикомнатную и постоянно бояться утратить ее вместе с жизнью.

Честно говоря, я никогда не понимал московского (как и любого другого) снобизма и не люблю бравирования имманентными чертами вроде места рождения. Но поскольку Москва, точней, органичное существование в ней - не врожденное свойство, а состояние души, скажу с полной уверенностью, что быть москвичом можно где угодно, хоть в Зажопинске, и многие мои зажопинские друзья мне куда ближе новодельных москвичей. У меня никогда не складывались романы с москвичками, я женат на уроженке Новосибирска, которая и до переезда в Москву была абсолютной москвичкой в смысле поразительного умения комфортно и органично ощущать себя в любой среде; она палец о палец не ударила для завоевания этого города. Впрочем, и мне не пришлось ее завоевывать. Мы как-то очень быстро обо всем договорились, чуть ли не в первый день, - скоро, кстати, будет тринадцать лет, как раз в апреле. Думаю, чтобы стать москвичом, надо состояться в любой точке земного шара, - и это будет Москва. Переезжать в реальную Москву совершенно не обязательно и даже обременительно. «Я и есть литература; где я, там литература», - говорил Кафка, и в этом смысле где приличный человек, не утруждающийся самоутверждением, потому что владеет всем от рождения, - там и столица.

Лучше всего история о тщетности покорения каких бы то ни было столиц изложена у Бальзака, который вообще, вероятно, самый русский из французских классиков - потому что Франция после реставрации, о которой он писал, больше всего напоминает Россию. Она только что поняла, чего стоит отступление от традиции, память эта еще свежа, - и теперь она готова терпеть себя такой, какая есть, лишь бы не гильотина на Гревской и не митинги на площадях. Три главных героя Бальзака (героини более разнообразны) сводятся, в общем, к трем типам: Вотрен, Растиньяк и папаша Горио. Вотрен - жулик, циник, изрядная скотина, описанная без всякого романтического флера; тем не менее авторские и читательские симпатии почти всегда на его стороне, потому что он органичен, не пытается казаться лучше, чем он есть, и одинаково готов как срывать цветы удовольствия, так и расплачиваться за это. Вотрен хорош и в победе, и в поражении, он умеет переходить на нелегальное положение, но с той же легкостью блещет в свете; он элегантен и тогда, когда у него нет ни су. В некотором смысле он прародитель Бендера, такого же гражданина мира (уверен, он не стал бы завоевывать Рио де Жанейро, - оно и так принадлежит ему с рождения). Растиньяк - совсем иное дело, он постоянно вынужден закрепляться на отвесной скале, и нет ни малейших сомнений, что в силу природной расторопности и одаренности он на ней удержится. Иной вопрос, что из Растиньяков никогда не вырастают аристократы. Аристократами могут в лучшем случае стать их дети, и от тех будет разить трудовым потом. Наконец, папаша Горио - самый настоящий парижанин, несмотря на то, что доживает век в пансионе, лишившись всего, в том числе роскошного дома: где папаша Горио - там и Париж, потому что там бесконечная отцовская любовь. А что ест и на чем спит папаша Горио - не принципиально: он вообще не парится насчет того, где находится. Ему важно, чтобы у дочек Нази и Диди все было в порядке.

Очень может быть, что нынешние москвичи, в особенности старые, кончат свой век в пансионах вроде того, который описан в «Отце Горио». Но скорее в таких пансионах будут доживать свой век разочарованные завоеватели - шок от подмены Москвы окажется слишком силен, и многие из них сломаются непоправимо. Вспомним: ведь и Россию никто никогда не покорил, и не только потому, что она большая. Больших стран, успешно покоряемых завоевателями, зачастую с ничтожными средствами, - в истории хватало. Главный фокус России в том, что она никому, кроме коренного населения, не нужна и ни для кого не пригодна. Все разговоры о том, что из нас хотят выкачать нашу нефть, что нас с Востока поджимает Китай, а с Запада - НАТО, нужны только убогим недоумкам, которые пугают нас разнообразными фантомами, чтобы мы терпели их и принимали за идеологов. Если уж ссылаться на историю - она в этом смысле достаточно красноречива: Россия делает с любым завоевателем что-то такое, что он либо успокаивается на печи, не дойдя до столицы, либо доходит и в ужасе поворачивает обратно (обнаружив, вероятно, отсутствие кочерыжки). Россия - в некотором смысле - платье короля: его видят только те, кому положено. В этой стране можно быть сверхъестественно счастливым, делать фантастические открытия, ощущать всю полноту бытия, которую греки называли плеромой, - но невозможно насладиться ею, да и просто жить в ней, ощущая себя чужаком. А быть здесь своим может не всякий, в том числе не всякий уроженец, - вот почему все завоеватели рано или поздно поглощались и адаптировались этой странной вязкой средой, а дети их уже не помнили отцовского языка.

…На моих глазах Москву покоряли два ровесника: один приехал из Казахстана, другой - из Украины. Казахстанский уроженец дошел до степеней известных, но Москву люто возненавидел и в конце концов уехал в Штаты, где все более или менее пришельцы, и потому раствориться там легче. Другого я встретил сравнительно недавно на Курском вокзале. Он возвращался в свой Луганск, поняв, что где родился - там пригодился.

Клянусь вам, этот второй был истинным москвичом. Он сделает там, в Луганске, все что положено, станет звездой украинского масштаба, и Москва сама покорно склонится перед ним, чтобы он почтил ее своим присутствием.

А он не поедет.

Дмитрий Данилов

Продолговатое двухэтажное строение с двумя входами

Последние бараки столицы

Вот определение барака, которое дал писатель Асар Эппель, знаток и певец барачной Москвы:

«Барак есть продолговатое двухэтажное строение с двумя входами по фасадной стороне, двумя деревянными лестницами на второй этаж и низко сидящее на грунте. Это плохо выбеленная постройка под черного цвета толевым покровом, в которой ходят, сидят, лежат и из которой выглядывают люди.

Длину барака установить сейчас будет нелегко, а ширину вспомним просто. Поскольку штукатуреные стены внутри себя всего-навсего сруб, то барачный торец не мог быть шире семи или восьми метров; вернее сказать, ровно таким и был - это долгота строевого бревна. Значит, в сказанные метры укладывались длинные стенки двух комнат плюс ширина коридора. Кладем на последний полтора - и на каждую комнату остается по два с половиной метра. Все правильно! По ее длине сразу поместится рабфаковская койка - два метра, а в изножье или изголовье койки - тумбочка, в которой рабфаковец мог держать свой «Анти-Дюринг» или зачитанную книжонку с волнующим, но мелкотравчатым названием «Без черемухи»«. (Из рассказа «Бутерброды с красной икрой».)

Раньше бараков в Москве было очень много. Видимо-невидимо. И в центре, и на окраинах. Вокруг фабрик и заводов, у железнодорожных станций, просто на пустующих местах. Больше, конечно, на окраинах. Целые огромные барачные районы.

В бараках жили, в основном, люди приезжие. Человек приезжал работать на московское предприятие, ему давали комнату длиной два с половиной метра, человек устанавливал там кровать, жил, плодился и размножался, читал «Анти-Дюринга» или книжонку «Без черемухи».

Рано или поздно человек получал отдельную квартиру или комнату в коммуналке, и барак, в котором он жил, сносили. Человек мог считать, что операция по покорению Москвы закончилась его, человека, триумфом, и что его человеческая жизнь удалась.

Еще в 80- е в Москве оставались бараки. Помню, году в 85-м мы со школьными друзьями гуляли по центру и в одном дворике на Сретенке обнаружили барак. Он стоял себе в окружении высоких городских домов, вокруг кипела барачная жизнь -копошились в пыли дети, висело на веревке белье, на лавочке у входа в барак сидела бабушка в платочке. Но прошло еще несколько лет, и бараки в столице извели почти под корень.

Почти - потому что сейчас на территории Москвы, по крайней мере, в пределах МКАД, существует три барака, в которых продолжают жить люди. Есть еще несколько зданий барачного типа в Коптево и рядом с метро «Водный стадион», но они не жилые - там располагаются какие-то мелкие конторы. Такие данные приводит в своем блоге московский краевед Николай Калашников, и у меня нет оснований ему не доверять - лучше него, пожалуй, никто не разбирается в столичных пятиэтажках, девятиэтажках и бараках.

Итак, три уцелевших московских барака.

Профсоюзная улица, дом 123, санаторий «Узкое»

Я подошел к дому 123, и на меня залаяли собаки. Очень громко и злобно. Собак было несколько, и лаяли они изнутри дома. Невидимые злые собаки. Штуки четыре, судя по лаю.

Из лестничного окна панически выпрыгнула облезлая кошка.

Постоял немного. Как-то не хочется входить внутрь из-за этого лая. К счастью, дверь открылась, и из дома вышла пожилая женщина с двумя большими наполненными неизвестно чем полиэтиленовыми пакетами в руках. Не обращая на меня внимания, она подошла к стоящей недалеко от крыльца маленькой четырехколесной тележке, которую, судя по всему, сделали из детской коляски. На тележке - два больших пластиковых бака. Уложила пакеты в баки, вывезла тележку на асфальтовую тропинку, покатила к выходу на дорогу, туда, где стоял я. Все это - молча, глядя в землю.

- Здравствуйте, - сказал я.

Молча, глядя в землю, подошла ко мне практически вплотную, остановилась, подняла голову и сказала:

- Здравствуйте. Что хотели? Вам кого? - и смотрит очень внимательно в глаза.

Объясняю цель визита. Журналист, хочу про ваш дом написать. Таких в Москве почти не осталось.

- Вообще-то, у меня времени мало. Некогда мне тут.

Далее последовали скупые, отрывочные ответы на вопросы. Дом 1927 года постройки. Селили тут много кого - и деревенских местных, когда деревню сносили, и приезжих работников санатория. Сейчас и москвичи тоже живут. Разные люди. А можно поподробнее о людях? А чего о них говорить, люди и люди. Разные, говорю, люди. А вы давно здесь живете? Ну, как вам сказать. (Пауза.) С тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Зовут меня Мария. А отчество? Это необязательно. Просто Мария. Нет, не москвичка, какая же я москвичка. Приехала работать в санатории. А откуда? (Снова пауза.) Да какая вам-то разница. Приехала, и все. И всю жизнь здесь проработала, в санатории в этом.

Собаки продолжают оглушительно лаять. Разговор явно не клеится.

Только я хотел спросить, кем Мария работала в санатории, как из дома вышла другая женщина.

- Людмила Владимировна, к нам тут журналист приехал, поговорите с ним, про дом наш хочет написать, что-то зачастили к нам журналисты, вот вам Людмила Владимировна все расскажет, а я пойду, некогда, некогда мне.

И покатила свою тележку в сторону приземистых служебных строений бывшей усадьбы, а ныне санатория «Узкое».

- Да, Дмитрий, дом у нас замечательный.

Дом и вправду не лишен некоторого очарования. Деревянный, из бревен, обшитых сверху «вагонкой», двухэтажный. С одной стороны - барак, с другой - не совсем типичный. С элементами конструктивизма (естественно, двадцать седьмой год). Дом состоит из двух больших кубических объемов, соединенных более узким объемом. Два входа, но не с фасада, как в классическом описании Асара Эппеля, а с торцов. Внутри раньше был типичный барак с коридорной системой, но лет двадцать назад внутреннее пространство разгородили на отдельные квартиры, по шесть на каждой лестнице, по три на этаже.

Людмила Владимировна не из приезжих, москвичка, поменялась в этот дом семнадцать лет назад. Почему, спрашиваю. Что, так сказать, подвигло?

- Ну, как вам сказать… Здесь такое чудесное место!

Может быть, на самом деле у Людмилы Владимировны были какие-то другие, более приземленные причины для переезда в Узкое, но место - да, необыкновенное. Огромный, на километры вокруг, лес. Сосны. Холмы. Белый чистый снег, поскрипывающий при ходьбе по нему. Тишина - звуки города сюда не доносятся. Разве что собаки по-прежнему продолжают издавать свои собачьи звуки, но уже не такие громкие, как раньше. Людмила Владимировна водит меня по окружающим дом остаткам барского парка. Вот аллея, ее посадили еще в девятнадцатом веке (два ровных ряда деревьев, в значительной степени обезображенных расположенным рядом уродливым металлическим забором). Другая аллея - из специально выращенных «раздвоенных» лип - садово-парковый шедевр. Искусственный пруд (углубление в земле, заполненное снегом, льдом, какими-то обломками деревьев; вообще, окрестности дома довольно запущены). Высокая белая церковь, хорошо отреставрированная, действующая.

Все это великолепие вместе с домом 123, санаторием и обширнейшей прилегающей территорией принадлежит Академии наук. У Академии имеется намерение продать дом 123 и окрестные угодья неким частным владельцам - желающие уже вроде бы есть. Дом в этом случае, естественно, пойдет под снос, жильцов расселят, на освободившемся месте построят что-нибудь элитно-эксклюзивное.

- Жалко, конечно, дом. С одной стороны, нам всем квартиры нормальные, может быть, дадут, здесь все-таки в бытовом плане трудно жить. С другой - дом хороший, красивый, крепкий, крыша новая, в подвале не так давно ремонт сделали. Стоять бы ему еще и стоять. Лучше бы его церковь купила. У нас тут церковь хорошая, службы каждый день, батюшка очень приятный. Купили бы наш дом и сделали бы там воскресную школу, например.

Входим в подъезд. Все деревянное. Лестница с сильно истертыми, но на вид еще вполне крепкими ступенями. Деревянные перила. Чисто, светло. На всю высоту лестницы - огромное вертикальное окно с красивым частым деревянным переплетом.

- Это все - и лестница, и перила, и окно - двадцать седьмого года, как построили, так и не меняли. Я же говорю, крепкий дом, на совесть построен. Вы извините, я вас в квартиру пригласить не могу, у меня четыре собаки. Они посторонних не любят. Вы уж простите.

Из- за двери одной из квартир доносится приглушенный коллективный лай. Да, пожалуй, не стоит.

Благодарю, прощаюсь, направляюсь к конечной остановке 49-го автобуса - единственного транспортного средства, связывающего это уединенное место с городом. Откуда-то издалека слышен негромкий металлический скрип. Сквозь стволы деревьев видно, как Мария, глядя в землю, катит свою тележку с пустыми пластиковыми баками по направлению к дому 123.

Улица Петра Алексеева, дом 5а

В Москве, как уже было сказано, осталось три действующих барака, и два из них располагаются на одной тихой улочке, отходящей перпендикулярно от респектабельного Можайского шоссе. Бараки стоят ровно друг напротив друга. Один большой, другой поменьше.

Дом пять а - длинный, одноэтажный, деревянный, зеленый. Старый, смиренный, усталый. К входу в дом пристроено застекленное крыльцо, внутри заметно присутствие человека. Вхожу. У окна курит симпатичная черноволосая женщина. Назовем ее условным именем - Светлана - настоящее она назвать почему-то отказалась - «да ну, зачем, мало ли что, знаете». Это не очень понятно, но да будет исполнена воля моей собеседницы, пусть она будет Светланой.

Приехала в Москву в 1982 году из небольшого поселочка недалеко от Боровска Калужской области. С конкретной целью - работать ткачихой на ткацкой фабрике «Октябрь» (фабрика, теперь уже бывшая, в двух шагах). В советское время это была знаменитая фабрика. Что называется, гремела на всю страну. Предприятие специализировалось на выпуске высококачественных костюмных тканей, из которых, в частности, шили костюмы для членов Политбюро. Высокие, стабильные зарплаты. Мощная «социалка». Жила в соседнем общежитии, современном, вполне благоустроенном. Семья, дети. Детский сад, школа. Завидная участь.

В начале 90-х, понятное дело, все стало рушиться. Скоропостижная приватизация, невыплаты зарплат, сворачивание производства, сдача площадей в аренду. Как везде. Общежитие расселили, приспособили под что-то коммерческое. Светлане сначала дали комнату в другом общежитии, в Солнцево, а через пару лет - поселили в этот барак, в дом пять а. Вскоре фабрика окончательно встала, пришлось уволиться. Сейчас Светлана работает на каком-то заводе неподалеку (она произносит длинную аббревиатуру, которая моментально вылетает из моей памяти).

- Знаете, я сейчас думаю: зря я в Москву уехала. Нет, уезжать так и так надо было - у нас в поселке ловить нечего, никакой работы нормальной, ни жилья, ничего. Вот только надо было не в Москву ехать, а в Обнинск. Наши многие туда уехали и довольны - все уже жилье нормальное получили давно, и работа есть, город красивый, много новых домов строят. Надо было мне тоже в Обнинск ехать. Молодая была, позарилась на Москву. Хотелось в столице жить, в большом городе. Вот, живу. Зарплата копеечная, денег в обрез, дети уже большие, школу заканчивают, сплошные траты на них. Живем в комнате. За коммунальные услуги мы тут платим от трех до пяти тысяч в месяц.

От названных сумм я впал в легкое остолбенение. Почему так много?

- А хозяева так решили.

Кто владеет домом, Светлана не знает. По крайней мере, говорит, что не знает. Фабрика давно дом продала, потом его еще несколько раз перепродали. И вот сейчас им кто-то владеет (не город). И этот кто-то требует от трех до пяти тысяч в месяц. С обитателей тесных комнаток в одноэтажном бараке. В случае неуплаты инициируется процесс выселения (хотя до этого пока не доходило).

За открытой дверью во всей своей красе простирается Коридор. Длинный, кажущийся бесконечным. По бокам - двери, двери. Кухня общая. Санузел (там можно воспользоваться туалетом и принять душ) - тоже общий. У стен и на стенах стоит и висит дикое количество разных предметов - велосипеды, сундуки, какие-то баки, тазы.

- А перспективы есть?

- Перспективы… Пока никаких перспектив. Ничего нам не говорят, ничего не обещают.

Светлана улыбается спокойной, отрешенной улыбкой человека, который долгое время на что-то надеялся, а потом перестал.

- А вот этот дом напротив - он тоже фабричный? Что там?

- Там все то же самое, что у нас, да, тоже наши фабричные живут. Только там отдельные квартиры сделали, там еще как-то жить можно, не то что у нас…

Улица Петра Алексеева, дом 10

Я ходил вдоль дома десять взад-вперед, ходил… Массивное двухэтажное строение, толстые потемневшие бревна, по стенам струятся желтые газовые трубы, образуя странно красивый узор. Уютно светятся окна. На многих окнах - стеклопакеты. Два подъезда, железные двери, кодовые замки. Кажется, такой домина спокойно простоит еще лет сто. Очень крепкий и основательный, что не характерно для бараков.

Проходит десять, двадцать минут. За все это время в дом не вошел и из дома не вышел ни один человек. Вечер, становится холодно. Ладно, видать, не судьба.

Респектабельная Можайка сияет огнями. К остановке то и дело подкатываются большие красивые белые автобусы. Они едут из Одинцово к Киевскому вокзалу. Магазины, машины. Оживление. Какие еще бараки, никаких бараков не было и нет, забудьте.

На другой стороне шоссе возвышаются два новых жилых дома. Один уже построен, другой спешно достраивают. Суетятся строители, поворачиваются из стороны в сторону высоченные краны. На балконе растяжка, каких в Москве тысячи: «Продаются квартиры в этом доме». И телефон.

Максим Семеляк

Время и место

Беспредельный быт университетского общежития в начале девяностых

Если меня когда-нибудь попросят заполнить графу с условным названием «мои университеты», я внесу туда помимо полагающейся мне по рангу аббревиатуры МГУ еще и три заглавных буквы Д С В. Так сокращенно называлось (и по сей день зовется) серое здание в минутах ходьбы от метро «Проспект Вернадского» - 22-этажная башня мышиного цвета, похожая на воткнутый в землю контейнер инопланетной и не слишком развитой цивилизации. (Почти как у Слуцкого: «Город похож на бред малокультурного фантаста».)

Я никогда там, собственно, не жил - всего лишь бывал частыми и продолжительными наездами в период с 1991-го по 1993-й. Как раз в этот промежуток времени мне по возрасту и состоянию здоровья полагалось отправляться в армию. От этой неоднозначной необходимости меня избавила военная кафедра МГУ. И в некотором пародийном смысле моей армией стал ДСВ.

В самом слове «общежитие» мне слышалось что-то святоотеческое с одной стороны и безупречно блатное с другой (общага, общак, etc). Так оно приблизительно и оказалось. Начать с того, что никакого студенчества с его идиотскими среднестатистическими гулянками на Татьянин день я там, в общем-то, не увидел. В свои семнадцать непьющих лет я сразу угодил в компанию довольно матерых пьяниц, словоплетов и музыкантов, самый младший из которых был старше меня на три года. Время в ДСВ не то чтобы совсем останавливалось, но здорово притормаживало - люди ходили в студентах десятилетиями, а дипломы, такое ощущение, защищали в первую очередь от самих себя.

Я довольно быстро научился засыпать на полу в одежде, разбавлять спирт водой из туалетного бачка, закусывать этот спирт одной только аскорбиновой кислотой, петь песню «Воды в подвале», подхватывать цитаты из Лоуренса Стерна и Фрэнка Заппы, питаться исключительно гарнирами в столовой на минус втором этаже, находить контакт с любой человеческой особью, всем восхищаться и ничему не удивляться.

Университетское общежитие соединяло в себе черты гостиницы, богадельни, сквота, фаланстера и дурдома. Здесь невесть на каких основаниях находила себе приют самая разномастная земнородная публика - от липовых священнослужителей до вполне реальных разбойников. На стенах красовались надписи Nothing is real и Hic Bibitur, а женщины носили прозвища Сатрап, Редактор и Прапорщик. Вообще, события, происходившие в ДСВ, можно исчерпывающим образом описать загадочной строчкой из М. Науменко - «Все было так, как бывает в мансардах».

Филологи тогда занимали четыре этажа - с восьмого по двенадцатый (сейчас, для сравнения, - один) - и у меня складывалось ощущение, что филология вообще есть скрытый двигатель здешней жизни. Тут декламировали стихи Струйского и Боброва; пели лимерики, типа «Как-то Анна Андревна Ахматова е…анулась в метро с эскалатора, но все вышло удачно - очнулась на даче в объятьях Расула Гамзатова»; размахивали рыцарскими романами; и даже фамилия коменданта была Чхартишвили. За словом в карман никто особенно не лез. Однажды комендантша этажа вломилась поутру в одну из комнат, где обнаружила чудовищный даже по местным меркам хаос, пару похмельных полутрупов и стайку вполне благопристойных девиц, пытающихся придать помещению вид, хотя бы отдаленно напоминающий о жилье. Комендантша всплеснула руками: «Девушки! Ну ладно уж, эти двое алкаши, но вы-то что забыли в этом гадюшнике?» Один из похмельных полутрупов на мгновение оторвал голову от матраса и веско парировал: «Это не гадюшник, а серпентарий!»

Вечерний быт ДСВ казался превосходным дополнением к утренней ученической программе. Гельдерлин и спирт, античная риторика и обваливание друг друга в муке и варенье - все это сплелось воедино. Быт был предельно аскетичным, но осязаемым до боли в руках. В этих стенах слово становилось плотью просто потому, что ничего другого ему не оставалось. Плоть была некормленой, кособокой и шелудивой, но алхимический процесс ее становления был налицо.

Период 91-93-го годов был едва ли не самым беспредельным в истории ДСВ. В советские времена по зданию еще хаживали оперотряды, выуживая малочисленных нелегалов и просто бретеров (так, например, в советское время один из моих старших приятелей напился в честь дня рождения Ленина, уселся на стул и с оглушительным грохотом обскакал на нем весь этаж по периметру - за что был незамедлительно изгнан из университета, а также из рядов КПСС). Во второй половине девяностых уже понятные коммерческие соображения свели на нет ряд местных анархических свобод и порядков. Году же в 92-м сюда можно было просто войти с улицы и если не поселиться навеки, то уж точно творить все что душе угодно, - по крайней мере, со стороны складывалось именно такое ощущение.

Филология, как водится, шла рука об руку с чудовищным и каким-то даже дидактическим пьянством. Как раз наступила эпоха известного спирта с идиотским престольным названием. Круглосуточный ларек напротив ДСВ тоже носил вполне торжественное имя - «Перспектива». Много и не вовремя пили и от нечего делать, слушать и закусывать - пели. Еды на столах я не припоминаю вообще, хотя, впрочем, будущий главный русский кулинарный критик А. А. Зимин уже в те времена предпринимал робкие попытки запуска своего гастрономического шапито под предположительным названием «Кухня общежития», изготавливая салат «Зимний», который складывался из дряхлого лука, помоечной картошки и якобы растительного масла и пользовался грандиозным успехом. Вообще, на еду (как, впрочем, и на одежду) здесь никто не обращал внимания. Афоризм будущего преподавателя МГУ В. Л. Коровина, однажды в приказном порядке изгнанного из ДСВ за выбрасывание из окон двенадцатого этажа железных коек, гласил: «Давайте поскорее съедим всю закуску, чтобы потом можно было пить не отвлекаясь».

Гости и постояльцы, которых уже трудно было различить, весело скитались с пластиковыми канистрами в вечных поисках разливного пива, которое водилось на улицах Строителей, Коштоянца и Кравченко. (Собственно, на Кравченко было даже два ларька - в том, что подальше, на пересечении с Ленинским, пиво было получше и подороже.) Однажды канистр и банок под рукой не оказалось, тогда пришлось отправляться в поход с тазиком для белья, взяли пива, принесли и вылакали его, стоя на четвереньках. Вообще, нечто подобное ДСВешным хроникам недурно описано в мемуарах Романа Неумоева: «Пили молча, безо всяких эмоций, смеяться не могли, говорить было не о чем, но всех пронизывало какое-то доставляющее мрачное удовлетворение чувство безысходного единства и сознание своей правоты».

На минус первом этаже находился так называемый «инженерник» - техническая подсобка с разнообразным концертным оборудованием. Концерты, в самом деле, случались - в диапазоне от «Аквариума» до «Чердака офицера». Однако куда более значительные представления устраивались непосредственно в «инженернике», где всем заправлял общий знакомый. Кто-нибудь непременно повисал на гигантских колонках, и силой звука каких-нибудь Jethro Tull его отбрасывало чуть не в другой конец комнаты. Однажды мы во всю мощь этих колонок прослушали целый альбом весьма передовой по меркам 92-го года Диаманды Галас. Ее кассету, помнится, приволок один из самых знаменитых обитателей ДСВ, у которого в записной книжке был телефон академика Сахарова, за душой - бездны, а в творческой биографии - неоконченный роман «Эпилятор», картина «Владимир Ильич Ленин в душе, вид снизу» и многое другое.

Колонки постепенно пропили.

Компании из ДСВ, в общем, не тянули на звание ни тусовки, ни тем паче богемы. Это было несколько иное образование. Богема предполагает творческие амбиции, болезненную яркость, свойскую идеологию, разнообразие увеселений, элементарную фешенебельность, наконец, - ничего такого в ДСВ с его вынужденной соборностью и некоторой скованностью движений и помыслов, скорее всего, не было. И тем не менее там присутствовала некая, что ли, насущность. Потому что все-таки это был в первую очередь дом. И отчаянная беспредметность круглосуточных чудачеств была оправдана ощущением нелепого, временного, никуда не годного, но все же жилища. Крыша над головой была в конечном итоге пафосом, идеологией и прощением всему - и постояльцам в собачьих ошейниках, и самому оглушительному в мире исполнению All along the watchtower на кафельном полу ночной кухни, и тесному лифту-каземату, тяжело ползущему от этажа к этажу (однажды в нем перевозили умершего накануне ночью студента-философа; лифт был маленький, и труп пришлось везти стоймя - к вящему ужасу заходящих на каждом этаже первокурсниц. Один из перевозчиков-добровольцев, кстати, имел при этом кличку Суицид, которая впоследствии сменилась на прозвище Добрейший).

На днях я проезжал мимо ДСВ - впервые за черт знает сколько лет. Башня мышиного цвета сегодня теряется за новой постройкой - тридцать свежеотстроенных этажей легко затмевают исторические двадцать два. Ларька «Перспектива», разумеется, давно уже нет. О былом времени напоминает только трава - живая и жухлая, она стелется возле здания на манер истоптанного ковра, ровно как и пятнадцать лет назад. У бюро пропусков висит объявление «За нарушение правил оформления и пребывания гостей в корпусе запретить пользование компьютерным классом ДСВ студенту Ян Чан Чжу». Внутрь меня, разумеется, не пустили. Я потоптался немного вокруг, посмотрел на висящий на стене серый телефон, явно помнящий те еще крики. И отчетливо вспомнил, как однажды звукач того самого «инженерника» (звали его, кстати, Юрий Сидоров, чего уж там) проснулся в комнате с полным набором похмельных драм и таким же полным отсутствием денег, а также идей их обретения. Вдруг в дверь заколотили. Сидоров из последних сил поинтересовался, кто. Оказалось, один болван, успевший преизрядно всех утомить за прошлые сутки. «А деньги у тебя есть?» - устало осведомился Ю. С. «Есть, Юра, есть, открывай!» - ликовал глупый голос за дверью. «Просунь под дверь и уходи», - резюмировал Сидоров и гордо перевернулся на другой бок.

Если когда-нибудь ДСВ обзаведется мемориальной доской, на ней непременно нужно выбить эту фразу.

Аркадий Ипполитов

Про всемирную отзывчивость

Из чего выросла национальная идея

Принесла нелегкая, приехали голубчики, с чем вас и поздравляю, - бормотал волосатый тавр, расплываясь в радужной улыбке, пиная с большим удовольствием босой ногой распростертые на песочке холодного Черного моря тела. Иностранцы, по всему видно, - тела были гладкие, на соотечественников не похожие, другие, импортные, прибывшие издалека, промытые водой, в которой они пробултыхались довольно долгое время после кораблекрушения, заставшее греческий корабль у берегов Тавриды. Принадлежали они Оресту и Пиладу, двум спартанским авантюристам, наделавшим много шума в своем отечестве, а потом отправившимся к берегам бывшего Советского Союза по повелению патрона, Аполлона, за неким деревянным кумиром, весьма условно изображавшим его, Аполлона, сестру Артемиду. Наши с вами далекие предки этому кумиру поклонялись за неимением ничего лучшего. Прибыл кумир в Тавриду давно и смутно, вроде как по воздуху, вместе с девой, приставленной этот кумир обслуживать. Обслуживание состояло в том, что деревянному идолу приносилось все лучшее: то есть все иностранцы, прибывавшие в Тавриду. Поэтому была понятна радость волосатого тавра и его соплеменников, обнаруживших на берегу таких аппетитных голых греков.

Впрочем, оказалось, что греки не лыком шиты, вмиг с девой стакнулись. Оказалось, что она их ближайшая родственница, тут же забывшая все хорошее, что от тавров имела, и все трое сбежали, да еще и кумира с собой прихватили, так что тавры потом, собравшись и обсуждая это происшествие, долго и вдумчиво матерились, почесывая волосатые макушки. Кумир забылся, как и вся эта история греческих матереубийц. Но осадок остался. Ох, остался. Плюнули ведь в душу, и девица, и эти греки-обманщики, и как-то распространился он, тяжелый и мутный, над обширной Тавридой, над ее степями и холмами, неприятный такой осадок горечи от встречи с чужаками, все стремящимися обмануть нас, простодушных, спереть что-нибудь, нажиться, разжиться, урвать, мы-то смотрим в мир с такой доверчивостью. Обманывали нас, обманывают и будут обманывать веки вечные.

Понаехали здесь, понастроили, - почесывая спутанную бороду, пробурчал про себя пожилой скиф, рассматривая панораму Ольвии, расстилавшуюся перед ним на берегу все того же холодного Черного моря. Правда, неприятно, у нас тут чисто было, ничего не было, а у них - дома, гавань, по воде на деревяшках снуют, какие-то там колонны, храмы, экологию нарушают. Вино, правда, у них есть, дело хорошее, хотя - выпить его очень уж много надо, чтобы что-нибудь почувствовать, а дерут за него, будьте-нате. И все хитророжие такие, считают без пальцев, быстро-быстро так, обманывают - это точно, а ведь и не поймаешь никак, насколько обманывают, и все по-своему, по-гречески: кляк, кляк, кляк, - быстро так, ничего не разберешь, де еще что-то на табличках помечают. Разогнать бы их, разнести эту Ольвию по камушку, чтоб не раздражала, так ведь и вина не будет… Не принесет это все ничего хорошего, ой, не принесет, все наша слабость виновата.

Вишь понаехали, выступают-то как гордо, - думали кривичи с мерею, смотря на варягов, на их льняные волосья и на сверкающие кольчуги. Эти-то уж порядок заведут, по рожам видно, такой порядок, мало не покажется. Тьфу-ты ну-ты, ну и морды, разъелись на наших харчах, белок всех постреляли, а рост-то, рост-то какой! Ой, обожрут они нас, обожрут, самим-то жрать нечего, а тут еще этих корми… Приперлись на все готовенькое. Порядок! Сволочи, одно слово - сволочи. И баба с ними, вся в каких-то побрякушках, стыдоба-то какая, не дай Перун, моя такие же захочет. Уж я ей покажу. Ох, ничего хорошего ждать не приходится, помяните потом мое слово!

Ну вот, понаехали, - думал несчастный киевлянин, загнанный в холодную днепровскую воду по самую шею неизвестно зачем, смотря вверх, на холм, где восседал князь с дружиной и с греческими монахами, обвешанными непонятными штуками на цепях. Вокруг недовольно и заунывно гудели соотечественники, простужаясь неизвестно по какой такой прихоти начальства, а вниз по течению плыли родные идолы, доставшиеся от дедов и прадедов. Наслушался князь этих греков с их грамотой, жили без нее, и хорошо жили, правильно, так все свободно было, так нет же, теперь поклоняйся какой-то Софии, родившей неизвестно от кого Веру, Надежду и Любовь. Ничего не понятно, сосед давеча сказал, что теперь Христосу какому-то надо поклоны бить, лбом об камни, а он, Христос этот, и не бог вовсе, и не управляет ничем, и вообще человек из каких-то иудеев, из хазар, что ли? А про остальных и не вспомни, про родных-то, привычных, и стройки затеяли, каменные, отродясь такого не бывало. Там тоже всем греки заправляют, все указывают нам, что делать, сами-то только в какие-то клочки со знаками заглядывают, и все кляк-кляк-кляк, а камни таскай все наш брат ни за что, потей, чуть что - подзатыльник, а у них зарплата ого-го. Жируют, будь они прокляты, воры греческие, разбазаривают нами нажитое неизвестно зачем и на что. Да будь они прокляты со своим крещением. Грядут времена страшные, грядут!

Ох, достали приезжие, до самых кишок достали, - думал молодой иконописец, отданный в помощники итальянцу Франческо Фонтебассо, пишущему иконы для церкви только что отстроенного императрицей Елизаветой Петровной Зимнего дворца. Итальяшка писать-то не умеет, никакого благолепия, ничего в иконах не понимает, мазюкает левой задней пяткой черт знает что: ни терпения, ни тщательности, привык плафоны с голыми бабами малевать для залов игрищ позорных за гигантские деньги, и такому - иконы доверили! Ни чина не знает, ни приличия, все какую-нибудь голую ногу норовит выпихнуть у святого апостола, а Дева-то, Дева! Ну вылитая девка, голосящая из оперы итальянской, а все заходят эти-то, что дворец заполонили, в париках своих бабских, мукой обсыпанные, в кружевах да розовом шелке, мурлыкают по-ненашенски с довольными харями. Не поймешь, кто свой, кто басурман проклятый. А бабы-то, бабы, стыдоба, головы не прикрыты, на головах - башни вавилонские, рожи черными точками заляпаны, на задницах такое наверчено, что колена преклонить нет у них никакой возможности. Поперек себя шире в платьях своих, в дверь церковную не пролезают. Такую встретишь - испугаешься, они и молиться-то не смогут - какие рожи, такие и образа. И дворец построили: тоже итальяшка из ихних, постарался, запутаешься, палаты большие, да холодные - все неудобно, дует, окна какие-то дурацкие, а лавок нет, самой императрице приткнуться некуда. Мебеля тоже все привозят, не нравятся им наше ничего, и все повязаны - один итальяшка усядется, и тут же всю свою нищую котлу тянет, и жируют всем семейством. А сами ничего не понимают, прут со своим уставом, все наше изничтожить хотят, мне про этого Растрелю такое рассказывали: вор, сущий вор. Понастроили такого, что и не понять - дом не дом, храм не храм. И все едут, едут и едут, всю матушку Русь скоро обсядут, продыху от них нет. Не жди ничего хорошего, не жди, русский человек!

Нет, ничего хорошего от этих инородцев ждать не приходится. Все выродки из приезжих, полячишки, жиды да извращенцы. Сил нет моих больше, продали все народное, подлинное, русскую идею и русский дух по миру пустили. Мелюзга, пустоцветы, щенки, сопляки. Пригрела Русь-матушка на груди своей змеюк, пригрела, ох, не то еще будет, искусают грудь ее, искусают, - так витийствовал приверженец Стасова и демократических идей, рассматривая только что вышедший первый номер «Мира искусства». Да, новое столетие открывается, и чем! Имена все: Бакст, Браз, Нувель, Нурок, Бенуа, - что уж тут и говорить-то. И деньги все достают от наших дур безмозглых, княгинь свихнувшихся, под полицейскую опеку их всех посадить надо. Раньше не то было: Перов Василий Григорич, Шишкин Иван Иваныч, Крамской Иван Николаич, Репин Илья Ефимыч… хотя этот на старости лет тоже, говорят, рехнулся, все с этими нувелями с нуроками заигрывает. Ну вот, понаделали недоумки - Мир искусства! - где искусство-то, дрянь одна. Обманщики, рвачи, пиявки. Продадут Россию, ох, продадут, выкресты поганые, продадут, разорвут на части, развратят и по миру пустят.

Ох, как правы они все были, от волосатого тавра до поклонника Стасова! Обсели Русь приезжие инородцы, дерут на части, рынки контролируют, наркотиками пичкают, развращают, растаскивают. А она, такая добрая, такая широкая, такая открытая, такая доверчивая, лежит себе, раскинулась широко, грустит лениво.

Дмитрий Ольшанский

Хозяин

История одного уплотнения

Лев Григорьевич был одним из первых комиссаров Советского правительства. Со всех концов земного шара собирались тогда в Москве коммунисты, чтобы помочь молодой Республике, сражавшейся в кольце фронтов. Его беззаветная преданность делу социализма и самоотверженная работа в условиях гражданской войны не забыты трудящимися. Каждый год пионерские и комсомольские организации возлагают цветы к дому, где жил и работал Лев Григорьевич.

«Памяти храбрых бойцов Октября». М., «Политиздат», 1967.

I.

Единственной ошибкой, которую Лева совершил в Москве, был отказ от вселения в Третий Дом Советов. Избежать всего, что за этим последовало, было уже невозможно.

Первая неделя, которую он провел в России после того, как пароход перенес его с Лоуэр Ист-Сайда в воюющую Европу, прошла для него в непрерывной беготне, в суете и растерянности, в чужом табачном дыму, от которого Лева то и дело начинал задыхаться. В Петрограде он не знал ни одного человека, кроме Билла Шатова, чьи лекции слушал когда-то в марксистском клубе на Бауэри. Но Шатов, как обьяснила ему не по годам надменная секретарша из Петросовета, уже десять дней как уехал национализировать волжский флот. Когда возвратится? Это решает лично товарищ Раскольников, в распоряжение которого он командирован. Можно ли увидеть ответственного за прием американских товарищей? К сожалению, вас сейчас вряд ли кто-то примет. Извините, у нас нет ни минуты. Не отвлекайте. Простите. Вот что, зайдите в комиссариат иностранных дел, там заведует такой матрос Маркин, он, кажется, любит гостей. Когда выяснилось, что и Маркин уехал налаживать волжский флот, Лева даже не удивился. В конце концов, с трудом проходя сквозь толпу в одном из липких и уже привычно неприветливых коридоров, он все-таки поймал за руку как будто бы не спешившего человека по фамилии Володарский. Разумеется, времени не было и у него - но на этот раз было сделано исключение.

С трудом выбираясь из длинного, грязно-зеленого пальто, в кармане которого уместилась книга с торжественным заглавием «Женщина и социализм», Лева повторял в уме свое заявление, а по правде сказать, небольшую речь, заученную еще месяц назад и до сих пор повторяемую в уме каждый день перед сном. Вдохновляясь примером великого классового сражения… хочу быть полезным революции и, в случае необходимости, смогу принести в жертву… еще с ранних лет, проведенных в царском реакционном Киеве, я готовил себя…

Он так разволновался, что начисто забыл, к чему именно готовил себя в реакционном Киеве. К тому же прорванный рукав никак не отпускал непослушную руку. Запутавшись, он все еще стоял перед вешалкой и сражался с пуговицами.

Маленький, весь какой-то копченый от табака Володарский рассматривал гостя со сдержанным любопытством.

Кое- как отправив пальто на крючок, Лева развернулся и скороговоркой понесся:

- Дело в том, что я, вдохновляясь примером великого…

Договорить ему не дали.

- Откуда же вы такой приехали? - строго спросил Володарский. Голос у него был сорван.

Лева осекся и медленно опустил руки, которые начали было помогать его торжественной фразе.

- Из Нью-Йорка, - ответил он и покраснел.

- Ах вот оно что, - криво улыбаясь, зашептал Володарский. - Ну а там, конечно же, Лоуэр Ист-Сайд?

Глаза его светились чем-то насмешливым и предательским.

- Да, сэр, - едва не выпалил Лева, только в последнюю секунду опомнившись.

Бесцеремонно разглядывавший чужака революционер был ужасно похож на полицейского, какие, бывало, останавливали его при входе в метро. Им нужно было дать хотя бы полдоллара, но именно столько у него всегда при себе и не оказывалось. Леве казалось, что еще одно слово - и Володарский примется обшаривать его карманы. Но вместо этого тот ушел куда-то в дальний конец кабинета, а когда вернулся, вручил Леве какую-то сложенную вчетверо желтую бумагу, и уже совсем другим, бесцветным, намекающим на чрезвычайную занятость голосом выговорил:

- Поезжайте в Москву. Самое подходящее для вас место.

II.

На перроне Лева то и дело оскальзывался на шелухе и скользких давнишних газетах, от которых отчаянно несло рыбой; при выходе на площадь чуть не угодил в огромную лужу - то-то прохожие, впервые с тех пор, как он покинул пароход, услужливо расступились и пропустили его; наконец, при попытке спросить дорогу спасся тем только, что вовремя попятился - и удержал равновесие.

Неизвестно, почему его мирный вопрос - как попасть на Тверскую улицу? - показался оскорбительным этому бородатому в съехавшей набок фуражке, но отвечать фуражка не стала и нехорошо посмотрела на Леву.

- Откудова будешь, земляк?

- Из Нью-Йорка, - весело ответил он, как-то не задумавшись над полузабытым словом «земляк», а также и над тем, что назвать его так мог только тот, кто знал его происхождение, и потому уже не стал бы им интересоваться.

Если б не те поспешные два шага, сильнейший толчок в грудь опрокинул бы его на спину.

И все- таки Москва ему нравилась.

Косовато прилепленные друг к другу дома без единой пожарной лестницы, пустые, как сметенные после ужина скатерти, улицы, одинокие грузовики, внутри которых кто-то громко смеялся и пел, весенние мокрые мостовые и низкие деревянные заборы, за которыми угадывалась очертания скамеек и стелилось белье. Мягко говоря, это был не Лоуэр Ист-Сайд. Какое счастье.

Еще издалека увидав на площади каменного генерала с саблей, а вокруг него - сразу несколько митингов и неразборчивых одновременных речей, Лева понял, что попал, куда ему требовалось. На входе в Московский Совет потребовали пропуск - та самая, вчетверо сложенная желтая бумага от Володарского не подействовала сразу, пришлось ожидать. Посовещавшись с кем-то неслышимым, охрана его пропустила.

Здешний дежурный революционер, к которому его направили, оказался стариком профессорского вида с седыми кудрями, только уж очень замызганным и помятым для того, чтобы сравнивать его с теми высокомерными докторами философии, которые совсем недавно отказались принять Леву в университет.

Он и не подозревал о том, что революционеры бывают такими старыми. Почему Шатов не говорил ему об этом? Быть может, перед ним заслуженный ветеран партии?

- Изящную словесность любите? - спросил ветеран, указав на Августа Бебеля в кармане пальто.

Лева застенчиво улыбнулся.

- И откуда же вы к нам прибыли? - участливо спросил этот мнимый профессор, до того тщательно изучивший выданную в Петрограде бумагу и даже зачем-то помусоливший ее с обеих сторон, предварительно послюнив палец.

Лева не знал, как лучше ответить, и пытался благоразумно молчать, теребя края пальто.

Профессор заглянул ему в лицо и нахмурился.

- Из Петрограда, - наконец выдавил Лева. - А прежде этого - с Лоуэр Ист-Сайда, если вы знаете, где это, - осторожно добавил он.

Пожилой революционер как будто бы и ждал такого ответа, и тотчас же принял вид самый счастливый.

- Не имею счастья знать, - забормотал он, снова мусоля бумагу, - в любом случае, вам требуется как можно скорее оформить все документы, и приступить, приступить… - тут он замолк, вопросительно глядя на Леву.

Тот понял, что от него ждут объяснений - как именно он хотел бы пригодиться революции, потому что в желтой бумаге об этом ничего не было сказано. Он выдохнул, припомнил точные слова и начал:

- Вдохновляясь примером великого классового…

- Как же я мог забыть! - ворвался в течение его речи профессор, радостно крича ему в ухо. - Ведь только сегодня обсуждалось неотложное дело, и как раз оно подходит для вас! - мелко семеня, он выбежал из комнаты, и привел за собой двух других стариков, тоже облезлых и мусорных, такие обычно просили милостыню у синагоги на Элдридж-стрит. Профессор принялся рассказывать им о чем-то, то и дело указывая рукой на Леву, растерянного, так и оставшегося стоять столбом.

Оказалось, что в Москве имеется зоосад. В зоосаде проживает лев, которому требуется регулярное питание. Григорий Евсеевич Зиновьев в одном из своих недавних выступлений вроде бы говорил о том, что кормить зверей нужно буржуазией, но буржуев пока не присылали, и потому кто-то должен вести учет и контроль говядины, еженедельно прибывающей для льва в вагоне-леднике на Николаевский вокзал. Мясо везут из Вышнего Волочка. Почему? Таково распоряжение. От Левы требовалось каждую пятницу отправлять на место заготовки провизии специальных курьеров - будете брать кого-нибудь из свободных у нас в Моссовете, - а затем, уже во вторник, встречать вагон и следить за тем, чтобы ценный груз был доставлен по адресу, на Пресню. Но разве там, в этом Высшем Волочке - Вышнем! - простите, там, в этом Вышнем Волочке, они не знают сами, без курьера, сколько мяса отправлять, и куда? Таково распоряжение.

- Работа, сами понимаете, скучная, зато полезная, революционная! - сообщил ему сияющий от счастья профессор. - А теперь мы вас определим по месту жительства. Не хотите ли - и тут он заглянул в лежавшую перед ним толстую черную книгу - Третий Дом Советов, на Божедомке? Чудесное место, практически коммуна, будете жить сообща с руководителями нашего пролетариата, по три человека в комнате, конечно, но зато пайки, дрова… - и он даже причмокнул от удовольствия.

Всю прошлую осень, пытаясь как-нибудь убежать из квартиры, населенной бывшими польскими коммивояжерами, Лева мечтал о том, как будет жить и работать с настоящим пролетариатом. Но теперь, неожиданно для себя, он заколебался. Герои его грез почему-то представились ему в виде того бородатого, на вокзале.

- А нельзя ли мне что-нибудь…

- Можно! Раз не хотите Третий Дом Советов - пожалуйста, вселим вас в частный дом, по уплотнению. У нас остались неохваченные трудовым элементом хозяева, вот мы к ним вас и устроим. Главное, про зоосад не забудьте! - и, по-прежнему довольный, старик выпроводил Леву из комнаты, поручив его одному из своих облезлых товарищей.

III.

Найти предназначенный Леве для заселения дом по Оружейному переулку оказалось несложно - от Моссовета вверх, и снова вверх, и направо. Но он все равно озирался с тревогой - теперь Москва казалась ему уже не только заманчивой и уютно-спокойной, но и таившей в себе подозрительные, опасные сюрпризы - как будто бы из любых ворот на него мог выскочить лев с разрешительной бумагой и сожрать его вместо тех пятнадцати, как объяснили старики, фунтов мяса, которые полагались хищнику ежедневно.

- Все-таки Москва - чужой город, - думал Лева, медленно сворачивая с Тверской улицы в Оружейный, находя по правой стороне нужный номер, проходя за калитку, пробираясь через сад к дверям. - И кто такие эти хозяева, если они - нетрудовой элемент? Реакционеры? Бывшие полицейские? Кто бы ни были, а мне будет неловко, что я вынужден жить у них перед носом.

Но он ошибся.

Хозяина дома не было. Рыжая девушка, открывшая ему, едва взглянула на него, пока он топтался на пороге. В ней не было совершенно ничего реакционного, если не считать иссиня-черного, почти траурного платья. От уплотнительных бумаг она отмахнулась, явно заранее зная о неизбежности его появления.

Дом был похож на шкаф.

Пузатый, деревянный, растущий сразу во все стороны окнами, форточками и надстройками, внутри он должен был оказаться забитым догнивающими вещами, и повсюду обязана была летать моль. Предчувствие - всегда полуправда: узкая, хрупкая лестница, пыльная до того, что хотелось чихать, действительно отдавала шкафом, но избытка вещей Лева не замечал. Напротив, кое-где, в темных пластах пыли, виднелись светлые, геометрические пятна от недавно убранной мебели.

Он успел выложить на стол Августа Бебеля, и только собирался открыть его, как к нему решительно постучали.

- Вы занимаетесь чем-то в Советах?

Требовательные глаза. И платье вовсе не черное, а синее.

- Я… видите ли, я командирован ездить за мясом, для зоосада, - оттолкнув книжку, Лева хотел объяснять дальше, но помедлил. Она вежливо кивнула и сразу ушла.

Вечер, посвященный чтению, пропал. Через каждые полчаса, или около того, Лева выходил в коридор и прислушивался, нет ли шагов, или хотя бы малейшего звука сверху или внизу. Было тихо. Он караулил возле двери, готовясь притвориться только что покинувшим комнату. О, если бы найти предлог, чтобы пойти искать ее. Почему он так бесполезно молчал, почему не задержал ее любым разговором? Но тогда, в момент ее вежливого вопроса, нынешнего беспокойства еще не было. Тогда Лева просто думал о том, как изложить коллизию с зоосадом так, чтобы над ним не смеялись. Все переменилось после ее ухода, когда он пытался читать дальше, и не смог. Его мучило ощущение, что в те две минуты, которые она провела у него, можно было вместить нечто исключительное, уникальное, а что именно - он не знал. Но эта возможность была упущена, и решительный стук не повторялся.

Полезная революционная работа быстро превратилась в утомляющий своей монотонностью ритуал. Лева заранее знал, сильно ли задержится поезд, сколько времени потребуется ему на то, чтобы отыскать в толкотне Моссовета очередного курьера, и как будет вздыхать присланный из зоосада грустный пролетарий в кожаном пиджаке, ворочая тяжелые двери вагона-ледника и перетаскивая мешки.

- Долго ж ему так жрать-то, ведь одно страшилище жрет, как вся Красная армия, - всякий раз горько жаловался он.

Но Лева не думал о несправедливости распоряжения, в силу которого нетрудовой хищник объедал сражающийся волжский фронт. С первых же дней жизни на Оружейном его волновал только хозяин пузатого, пыльного дома - потому что хозяин там все-таки был, и он должен был вот-вот возвратиться.

Она показала Леве портрет мужа дня через три, когда ему стало казаться, что они вообще больше не встретятся в большом доме и не разговорятся. Но лучше бы он не смотрел. Офицер на карточке выглядел до того гордым, что в его превосходящей надменности виднелось даже некоторое великодушие, снисхождение сильного. Выражение этой великодушной силы подавило Леву больше, чем вокзальная злоба, больше, чем равнодушие петроградской секретарши или высокомерие университетских докторов.

- Я-то хозяин, а не вселенный по уплотнению, но это ничего, это все пустяки, не стесняйтесь, - словно бы говорил ему этот взгляд.

- Когда вышли все средства, я вынуждена была продавать мебель, - рыжие волосы были аккуратно убраны, и в ее голосе тоже не было ни одной лишней, небрежной ноты. - Но теперь, когда прошли все офицерские регистрации, он вернется, и - она уверенно улыбнулась, - у нас все наладится.

Вернувшись к себе, Лева пытался читать. Открыв «Женщину и социализм» на первом попавшемся месте, он с усилием перевел глаза на лист и прочел:

«Жена сидит дома, и в ней кипит злоба; она должна работать, как вьючное животное, для нее нет ни отдыха, ни передышки; муж все же пользуется, как может, свободой, которую ему, как мужчине, дал случай. Таким образом появляется раздор.»

Из открытых окон на него шел влажный воздух апрельского сада.

Как она сказала? - он приедет, и у нас все наладится. Это он всему здесь хозяин, ему, этому неведомому, властному человеку, принадлежало все - и она сама, и дом этот, да и вся Москва были его собственностью, его родным, изначальным владением, в котором от Левы было только зеленое пальто, Московский Совет с заседающими стариками, ежедневные пятнадцать фунтов говядины, и еще Август Бебель, многословный Бебель, который его обманул.

Он приедет, и у них все наладится: где здесь кипящая злоба, где здесь раздор?

Но самая важная мысль была другая. Она говорила, что вернуться можно, потому что регистрации кончились. Муж должен приехать 16-го - так значит, 15-го днем он пойдет и сообщит об этом.

IV.

Бессилие и растерянность, не покидавшие Леву с самого парохода, исчезли, и целыми днями в уме лихорадочно повторялась одна и та же картина. Днем - допустим, часа в три - он выйдет из дому и дойдет до Скобелевской площади. На пути нужно вспоминать о чем-нибудь постороннем. Подходя, смотреть на саблю в каменной руке генерала. Подъезд, кабинет.

Вы по какому делу? Я хотел бы передать сведения. О чем идет речь? О скрывающемся реакционере. Куда его отправят? Нужно будет заполнить бумагу или достаточно рассказать?

Какой- то частью своего ожесточенного воображения Лева чувствовал, что после того, как эта бумага будет заполнена, случится нечто непоправимое, чего лучше бы не допускать ни в каком случае -но отомстить этому снисходительному выражению лица на фотографии нужно было прямо сейчас, немедленно, и он жалел только о том, что 15-е все никак не наступало, и приходилось снова и снова разыгрывать уничтожающую сцену в уме, вместо того, чтобы уже сдать этого самонадеянного Одиссея советским старикам или кому они скажут. В Нью-Йорке, у метро, Леву вечно хватала полиция. Кто забирает здесь реакционеров, пролетарии с Божедомки? Так пусть заберут. Скормить его льву, наконец, как того требовал Зиновьев.

Ее муж считает, что он хозяин; приедет, она будет любить его, а он станет «налаживать». Нет уж, пусть сидит арестованный, мясо в мешке, о судьбе которого выйдет распоряжение. А ее - арестуют с ним вместе? Верить в это Леве не хотелось, но и не требовалось - дальше того момента, когда он войдет и скажет, воображение не заходило, и думать об этом тоже было нельзя. Дальше просто ничего не было.

Плохо только, что они наверняка заставят сидеть и ждать на диване. Вот если бы сразу сказать и освободиться.

Четырнадцатого апреля, еще до того, как стемнело, к нему постучали.

- Вы говорили мне, что занимаетесь командировками для зоосада, и мне понадобится ваша помощь, - видно было, что никакие уклончивые маневры не требуются. Ей никто и ни в чем не отказывал. Только бы она еще постояла на месте, говорила бы о чем-нибудь, и не уходила.

- Не могли бы вы, Лев…

- Григорьевич.

- Не могли бы вы, Лев Григорьевич, сделать пропуск для моего мужа, под видом ваших поездок? Ему нужно будет уехать тайно, по железной дороге, нужны документы, а их у нас нет. Мы будем вам очень признательны. Дело срочное.

- Но ведь он еще не приехал, и будет только послезавтра, куда же вам торопиться? - сказал Лева, просто чтобы сказать что-нибудь, а не молчать.

Она посмотрела на него, как на ребенка.

- Он уже здесь, - и оглянулась, довольно улыбаясь.

В этот момент в комнату, пригнувшись, вошел человек в шинели со срезанными погонами и подал ему руку. Он был выше Левы на две головы и заметно отличался от собственной фотокарточки. Его гладкое лицо и брезгливые, обращенные куда-то мимо уплотнившего собой дом жильца глаза не выдавали никаких признаков великодушия или снисходительности. В них было одно только холодное нетерпение. Теперь Лева понял, что ошибся, когда решил, что Володарский похож на полицейского. На полицейского был похож его новый домохозяин.

Должно быть, они представляли собой странное зрелище, эти двое, медленно подходившие к площади. Один, высокий и складный, шагал так уверенно, как будто бы направлялся проверить двери и ставни в собственном доме. Другой - маленький, лохматый, тщедушный, - шел чуть позади, разглядывая дорогу, то и дело пошатываясь и спотыкаясь. Можно было подумать, что ведут арестанта, но какой арест без оружия? И почему заключенный выглядит куда спокойнее собственного конвоира?

На протяжении всего этого бесконечного пути, состоящего из трех площадей и двух улиц, Лева, как некогда в Петрограде, репетировал свою речь перед ответственными революционерами. Вдохновляясь примером великого… обнаружив затаившегося в подполье врага… помня о классовой бдительности…

Помня о классовой бдительности, он едва не налетел на охрану, стоявшую к нему спиной у входа в Моссовет.

- Куда прешь, деревня, - беззлобно бросил ему парень, опекавший тяжелый, похожий на громадного жука пулемет.

Впервые в жизни Леву кто-то обозвал деревней - но ситуация не располагала рассказам о том, кто он и откуда приехал.

Поднимаясь вместе с терпеливо молчавшим офицером по заплеванной лестнице на второй этаж, Лева неотрывно смотрел на него. Похоже, у того не было ни малейших сомнений в успешном финале их долгой прогулки.

Почему он привык решать все за всех, а за меня вечно решают другие? Даже сейчас, когда он весь в моей власти, ему не приходит в голову подольститься ко мне или заволноваться - он думает, что все может быть только так, как он хочет. А я сообщу о нем - но и тогда его судьба уйдет от меня в чьи-то руки. Единственный случай, единственный тайный момент, когда хозяином жизни, и его, и жены, тем, кто на самом деле может что-то «наладить», остаюсь один я, - закончится вон у того кабинета. Еще десять минут ожидания на диване, и точно закончится. Или - у них все и вправду наладится?

Но ведь он никогда не узнает, что так за него решил я. И она не узнает.

Оказавшись перед столом, за которым сидел очередной революционный старик, на этот раз уже лысый и при галстуке, Лева не стал повторять одними губами заученные фразы, но коротко и как можно более деловито сказал:

- У меня курьер заболел. Подотчетное животное срочно нуждается в мясе. Срочно оформите пропуск на заменяющего товарища.

V.

Когда они уже свернули с Тверской в Оружейный, Лева вдруг уцепился за спасительную мысль, такую простую, но отчего-то совершенно не приходившую ему в голову на пути туда. Если пропуск нужен для того, чтобы муж срочно уехал, то она-то, она - остается. Эта идея привела его в такой восторг, что даже темный, безлюдный переулок, в подворотнях и за заборами которого выли собаки, показался ему родным, и за всю жизнь тысячу раз исхоженным.

- Через две недели окончательно потеплеет, и я позову ее гулять, а она не откажет, - думал он, еле поспевая за высокой тенью своего спутника. - Теперь-то я хорошо знаю Москву - за нашим переулком идет Божедомский, с Домом Советов, от которого я отказался. Какое счастье.

- Пропуск вашему мужу выдан, - сказал Лева тоном героя, ожидающего награды.

- Вот и чудесно, вы большой молодец, и зоосад ваш нам очень пригодился. А я пока собрала свои вещи, - отвечала она ему весело. Рыжих волос больше не было видно, их закрывал широкий крестьянский платок.

- Ваши?

- Конечно, мы ведь торопимся, вы разве забыли?

- Но пропуск оформлен на него одного, - упавшим голосом возразил Лева.

- У меня с этим все, слава Богу, в порядке. Мы едем вдвоем.

Чувствуя себя окончательно беспомощным, Лева начал подыматься по узкой лестнице, но через три ступеньки остановился. Мелькнуло нечто напоминающее надежду.

- Как же вы оставите дом?

- А этот дом теперь ваш, - сказала она и в первый раз улыбнулась. Именно ему - не мужу, не своим мыслям, ему одному.

- И дом, и сад. Теперь вы здесь хозяин, вот вы и распоряжайтесь. Скажите мне только, вы из каких мест сюда приехали?

- Лоуэр Ист-Сайд, - в первый раз с абсолютным безразличием к тому, какой будет реакция, сказал Лева и снова пошел вверх по лестнице, но на этот раз она остановила его.

Неужели еще какая-то просьба?

- И знаете что, Лев Григорьевич, - тут она поманила его подойти чуть поближе, и он спустился вниз, не глядя под ноги.

- Я уверена, - и голос ее сделался вдруг таким тихим и ласковым, что, казалось, еще секунда и она расцелует его, - я совершенно уверена: Москва вам понравится.

* ЛИЦА *

Маме здесь нравится

Понаехавшие о себе и о Москве

Таджики, молдаване, украинцы, русские - все они едут работать в Москву с грузом своих обстоятельств и своими представлениями о том, как должен быть устроен мир. Москвичам есть чему поучиться у приезжих - хотя бы тому, как много зависит от твоего собственного восприятия.

Сергей Андреевич Теплухин, 56 лет. Город Дзержинск Нижегородской области

До 45 лет я жил в Дзержинске. Вот когда область из Горьковской стала Нижегородской, жизнь моя круто изменилась.

До нового времени я работал на химическом заводе «Заря» инженером. Хорошо работал, как и сам завод. А потом за два-три года все развалилось, и предприятие фактически встало в 1996 году, после перевыборов Ельцина. Год еще что-то там пилили на металлолом, таскали что возможно - но я в расхищении принципиально не участвовал, воспитывали потому что меня по-другому.

Ну и что оставалось мне делать? Жена с зарплатой 100 долларов в месяц, и двое детей, одному из которых через два года надо было поступать в институт. Растить картошку я тоже принципиально не хотел - не для этого институт заканчивал. Забрал все сбережения семьи - 2000 с небольшим долларов - и отправился в Москву, малым бизнесом заниматься. У нас тогда Немцов все время говорил, что за малым бизнесом будущее, вот я ему и поверил. Почему Москва? Да потому что в Дзержинске и даже в Нижнем у людей не было денег, картошкой жили и хлебом, ну и водкой тоже. Не один ведь мой завод «Заря» встал.

В общем, арендовал я торговую палатку на рынке в Теплом стане. Там уже были двое моих бывших коллег по работе, они мне помогли обосноваться. Стал торговать мясными продуктами: в основном сосисками и колбасой, в то время на деликатесы даже в Москве не было денег у народа.

Полгода работал почти без прибыли: после оплаты аренды и «крыши» выходило долларов 300, из них я 100 долларов тратил на съем квартиры - там же, в Теплом стане. 150 долларов отсылал семье домой, а сам питался просроченными сосисками из своей палатки. А потом друзья объяснили мне, что я бедный оттого, что честный. Что можно покупать залежалый товар с просроченным сроком годности у оптовиков за треть цены. Оказывается, так почти все торговцы и делали. И я стал, за что каюсь до сих пор. Мыл позеленевшие сосиски и «Докторскую» в растворе кальцинированной соды, тем и зарабатывал.

В общем, к лету 1998 года стало у меня получаться по 1000 долларов в месяц. Огромные по тем временам деньжищи! Дочку смог на платный факультет в Нижнем пристроить. Жена уже собиралась ко мне приезжать на постоянку со вторым дитем, планировал ей вторую палатку арендовать.

А тут дефолт! Начинай все сначала! Ну, худо-бедно за два года восстановил свое положение, но в 2001 году случилась беда. Объявили мне азербайджанцы, управлявшие рынком, что палатку мою сносят под реконструкцию. Но можно внести 8000 долларов и получить точку в другой части рынка. 2000 долларов было своих, остальные назанимал. Думал, отобью за полгода-год. А азербайджанцы меня кинули. Ни денег, ни палатки. Сунулся к солнцевским, что крышевали этот рынок. А они говорят: давай еще 8000 долларов, отобьем мы твои деньги. А где их взять-то, деньги?

В общем, пришлось мне идти на рынок в тягачи, то есть в разнорабочие. Ну, подворовывал немного, долларов 600-800 получалось. А тут и цены за съем квартиры поднялись, стали с меня просить 400 долларов в месяц. И жена постоянно денег требует - на то, на се, привыкла уже к хорошей жизни. Ну, в общем, стал я пить понемногу. А через полгода помногу. На водку деньги нужны, ну и унес я однажды пласт мороженых окорочков. Заловили меня, побили сильно, и выкинули с рынка.

До этого для меня Москва была - мой рынок. Нигде почти и не был, с жизнью московской не сталкивался, если с ментами были проблемы, то азербайджанцы с рынка все улаживали, это тоже входило в плату.

А тут - пришлось в мир выходить. Помаялся я! В приемник-распределитель меня помещали, били несколько раз сильно. Пристроился я на Бибиревский рынок снова тягачом, да от водки силы уже не те, к тому же локтевой сустав мне выбили, не было больше сил таскать тяжести. Жена, конечно, не захотела меня знать. Дочка вышла замуж, даже на свадьбу не пригласили, через 3 месяца только об этом узнал.

Жизнь пошла наперекосяк. Устроился сторожем вот в этот гаражный кооператив на «Кантемировской», сижу тут четвертый год уже. Три года не пью, в Бога стал верить, но в церковь не хожу - стыдно. Вот здесь в будке Библию и читаю. Денег на еду хватает, мужики из гаражей, если что, одежду принесут, книжки опять же. В Москву почти не выхожу. Купил себе специально школьные учебники по химии, думаю, с годик оклемаюсь тут и вернусь в Дзержинск, хочу учителем химии в школу пойти.

Только жена сказала, чтобы я не возвращался, не хочет пускать меня в квартиру. Я могу, конечно, в школе жить, я ко всему привык. Надо только в себя прийти. Долг-то я не отдал тогда, рано мне еще раскрываться, пусть все быльем порастет.

Наталья Стеценко, 27 лет. Город Ласпи, Крым, Украина

Вы спрашиваете, почему однажды я решила, что надо ехать в Москву? Сама не знаю. Обстоятельства. Вот в нашем маленьком городе зарплату платить перестали. Просто взяли и разогнали нашу малярную контору, в которой мы работали после училища. Разогнали, значит, бригаду, начальник сказал: «Гитлер капут, невыгодно. Боле не треба. Заказов больших нет, а малые себе сами ищите». Искать было трудно, люди у нас становились все более и более неплатежеспособными. Почему? Да потому, что в конце девяностых и после денег в городе не было совсем. Все пошло псу под хвост. Бетонный завод - и тот остановился.

Завод был государственный, потом его купил магнат Пасюк. Это не фамилия, это прозвище, так его у нас называли. Что он сделал сразу, как завод купил? Зарплаты урезал. Стал платить намного меньше, чем было при Советах. Люди работают даром, а он гребет сверхприбыли. Вот и весь капитализм. В городе началась нищета. У нас там со столбов электропередачи все щитки посвинчивали. Все в скупку снесли. Короче, идешь по городу, в каждой помойке кто-нибудь роется, а из каждого столба провода торчат. Напряжение сами знаете, какое, адское, не то что в розетке. Когда детей рядом видишь, за них страшно. И крышки с люков тоже поснимали. Опять же мы детям говорили: идешь - по сторонам не смотри, смотри под ноги, а то в колодец упадешь, ноги переломаешь. Вот тогда народ постепенно в Москву потянулся. Многие уехали, не только маляры, конечно. Вначале ездили фруктами торговать. И все привозили или присылали деньги - без денег из Москвы никто не возвращался. Нам это очень понравилось. Пока батя материл Пасюка, наша мама поняла, что в Москве можно заработать. Ну что ж? Не растерялась. По осени набрала на пустырях и на задворках ящиков, какие покрепче, рассовала по ним виноград, абрикосы, еще что-то - и в поезд. Там мы ей помогали в поезд загрузиться, а тут она сама. Сейчас представить не может, как такую тяжесть таскала. Но когда такое отчаянье, и денег нет совсем, еще не то сделаешь. Со второго или третьего раза я с ней стала ездить, помогать. Что ж, торговали.

Сейчас рынки в Москве очень проблемные, а тогда еще азербайджанцы не все места здесь скупили, можно было прийти, что-то заплатить и самим торговать. Это, я считаю, нормально. Теперь не поторгуешь. Приехал со своим виноградом - сдавай все сразу по дешевке и уходи, а нет - так хоть вези обратно. Сама не торгуй. Я что ж, я ж не ксенофобка - если рядом со мной стоит кавказец и тоже торгует, нешто я против? Нет. Но если ему можно, а мне нет - это как? Этого я не понимаю. Может, в школе плохо училась. Если вам про ксенофобию интересно, то у меня такой взгляд. Пока люди не конкурируют за место, с чего им друг друга не любить. Все под Богом ходим, все одинаковы. А когда одним можно, другим нельзя - тут уже бардак. У нас в городе, кстати, та же история, только рынками распоряжаются не азербайджанцы, а татары. Это разве дело? Если равенство, то равенство во всем. Таково мое мнение.

Где сейчас работаю? Конечно, не на рынках. Так как я маляр - ремонтирую квартиры. Тут нас тоже, бывает, обманывают. Иногда сделаешь квартиру и слышишь: «А, плохо сделали, что это за работа?» И либо совсем не заплатят, либо меньше, чем договорились. Мы уже крупные заказы стараемся не брать. Договора же нет - сами работаем, не с фирмой. Жаловаться некуда. Мы все делаем на совесть, но нам всегда могут сказать: «Вы столько не заработали». Что делать, не вытряхнешь же из них эти деньги? Вот я знаю одну историю. Одна мадам из богатых наняла таджиков, чтобы они ей построили дачу. Работа была очень большая, а она им почти ничего не заплатила. Таджики вообще люди спокойные, но тут не вытерпели. И когда уходили, предупредили ее: «Все, хозяйка, пиши завещание, через девять дней будет тебе гробовая». Та только посмеялась. Девять не девять, а спустя какое-то время ее нашли порезанную и мертвую.

Но мы- то люди нормальные, верующие! Нам приходится терпеть. А с другой стороны, у нас не так плохо дела идут.

Сейчас модно делать перепланировки. Новораши перестраивают свои квартиры по несколько раз - перегородки ломают, всякие арки лепят. Только ленивый квартиру не перепланировал. Ну что ж, это неплохо, нам прямая польза от этого. Работаем, правда, леваком, малыми бригадами, без рекламы. Но по мне так даже немало получается, хотя приходится за все платить, снимать квартиру, и продукты куплять очень задорого. Все равно немало. На эти деньги могут и родственники наши жить. Одна проблема: меня часто останавливают, проверяют регистрацию. Как милиция узнает во мне приезжую, до сих пор взять в толк не могу. Вроде и одеваюсь как все, даже специально слежу за этим. Нет, как-то узнают. Проверят регистрацию. Не оформлена? В отделение! Там требуют даже интимных услуг. Но когда твердо говоришь «нет» - быстро отстают. Зато деньги, какие есть, конечно, пиши пропали. Поэтому я стараюсь носить с собой несколько сотен - и немного, и есть что дать. А регистрацию себе сделать, какую надо, - конечно, морока. Прожил какое-то время - она сгорает. Ты должен выехать из России, а потом въехать обратно. И так все время. Это неудобно для работающего человека. Но в целом жить можно. Работа есть, храм вот под боком - что еще надо? Так что, думаю, мы здесь поселились надолго. Домой совсем не хочется. Маме тоже нравится. И слава Богу.

Ион Владимирович Куйбар, 35 лет. Новые Анены, Молдавия

В Москву я приехал ровно десять лет назад - и с тех пор въезжаю и выезжаю каждые три месяца, потому что у меня нет гражданства. Поначалу, конечно, сложно было - а сейчас привык, нормально. Я закончил строительный техникум, занимаюсь ремонтом - двери делаю и окна.

После развала Союза мы, молдаване, стали кочевым народом. В нашей республике - вместе с Приднестровьем - четыре миллиона граждан. Из них миллион находится за ее пределами, а страна живет на те деньги, которые гастарбайтеры присылают своим семьям.

От нищеты приехал. А нищета - это что такое? Это не когда ты ходишь и побираешься. Это когда ты с трудом устраиваешься на работу, пашешь, а получаешь меньше, чем надо платить за дом и коммунальные услуги. Вот тут становится ясно, что надо куда-то двигаться, что-то делать. Просто выбора нет.

И я поехал - сначала в Германию, тогда это было легче, чем сейчас. Некоторые, конечно, уже тогда в Россию ехали, но это было, скорее, по старой памяти - мол, русские свои, не дадут пропасть. Но, работая в России, семьи кормить было сложно. Ну, и надежды тогда связывали с Европой, конечно - Россия-то бедная тогда была. И Европа мне очень хорошо мозги вправила - в смысле, я увидел, какая она на самом деле. Вот говорят, в Москве нацизм, да? Приезжих ненавидят, да? Это как посмотреть - подростки-бандиты, бритоголовые, они же везде есть. Вот в Германии - настоящий нацизм. И он заключается не в том, что тебя могут побить скинхеды, он на гораздо более глубоком уровне. Вот идешь ты по улице на работу в каком-нибудь пригородном районе, разговариваешь по-русски или по-молдавски - и можешь быть уверен, что человек из ближайшего же дома позвонит в полицию и доложит, что по улице такой-то идут люди подозрительного вида. Приедет полиция - и если у тебя хоть что-нибудь не так с документами, то это означает депортацию. Так меня в конце концов и выкинули из Германии - я сколько ни писал, сколько ни просил продлить визу, сколько в суд ни обращался, ничего не помогло. А они стучат - просто потому, что охраняют свою нацию, я так думаю. И чужакам указывают, что их место - за дверью. Это, мне кажется, в крови у них, в характере.

В Румынии, кстати, тоже было интересно - вроде как считается, что мы братья, языки у нас похожие очень, а на самом деле… разговоры это все. Там, во-первых, очень много воровства и мошенничества. А во-вторых, не торопятся они нам помогать. Просто вот эта близость наша к ним - иллюзия; я, когда работать туда ездил, в этом убедился. Единственное, мне кажется, чего они от нас хотят - чтобы Молдова стала частью их страны, а мы бы ездили к ним работать. Они в сторону Америки смотрят, думают, США им поможет. А Буш не торопится помогать - ему только и надо, что ракеты там поставить.

А в Москве мне нравится, хоть и ездить туда-обратно приходится. Я когда приехал, жил на площади трех вокзалов, бомжевал фактически, помыться не мог неделями - но уже там понял, что здесь всегда можно договориться. Меня ловили, но никогда не высылали. Здесь, если хочешь жить - всегда выживешь. В 2000 году на рынок пошел, стал с табличкой «Ремонт: двери, окна». Меня какая-то женщина наняла, я ей все окна дома перечинил, двери новые покрасил и навесил - она мне дала 1000 рублей; мне тогда казалось, что я просто миллионером стал. И с тех пор у меня только лучше дела идут. И я скажу почему: Россия - нормальная страна с нормальными людьми. С немцами, как я уже сказал, договориться нельзя, с россиянами - можно всегда, даже с чиновниками. Даже если у тебя просроченная регистрация. Даже если у тебя украли или забрали паспорт - приложи усилия, поговори с нужными людьми, и найдешь выход. А простые люди, мои клиенты, просто замечательные - спокойные и терпимые, всегда готовы дать тебе шанс. Вот у меня был случай, я не успевал работу вовремя закончить, страшно нервничал, - а клиентка приехала и мне говорит: да что ты дергаешься так, не переживай, ну закончишь на неделю позже - я тебе за сделанное сейчас заплачу, а потом - остаток, все честно«. Очень ценю такое отношение. Попробовал бы я так в Германии или Румынии.

И это не только мне так кажется - мои друзья, односельчане, родственники, многие сюда переселяются. Потому что здесь, в общем, нормальное отношение - на руках никто не носит, в милиции или миграционной службе могут и матом прикрикнуть, но в целом для молдаванина Россия - самое лучшее место. К тому же в Европу визу с нашим паспортом получить - это что-то невозможное совершенно, надо либо денег иметь много, либо прямых родственников. А в Москву - пожалуйста, на три месяца, а если контракт заключишь и другую регистрацию сделаешь - так и на год. Единственный раз, когда я неуютно себя почувствовал - это когда экспорт вина нашего запретили: обидно стало за своих, для Молдовы это был вопрос выживания. Но я понимал, что политика государства - это одно, а страна, люди - другое.

А Молдова сейчас лучше стала жить, если так можно сказать - потому что все, кто может, за рубежом работают, и деньги домой присылают. Но так же нельзя жить вечно, на посылки из-за рубежа, правильно? Но я знаю, что если я приеду на родину и начну там тем же малым бизнесом заниматься, мое же правительство меня ограбит: налогами обложит, или фирму отберет, или еще что-нибудь придумает. Так уж у нас все устроено - они у нас ничего больше не умеют. Я для нашего же блага соединил бы нашу страну с Россией - жаль, никак этого сделать нельзя.

Бободжон Исмали, 27 лет. Ашты, Согдийский район, Таджикистан

Уезжали у нас все, кто мог, все мужчины. Мой отец, переводчик с английского, преподаватель, получал - на нынешние русские деньги - 1000 рублей в месяц. Представьте, что вы получаете столько - а цены при этом, как в Москве. Нам удавалось на эти деньги купить продуктов… ну, на пять дней где-то - а зарплата была раз в месяц. Поэтому вопросов у меня не было - в какой-то момент я взял и уехал. Сначала поехал в Китай - думал торговлей заняться, но не пошло. Купил там фарфор, привез в Таджикистан, стал его продавать, - но, выяснилось, ошибся я, никому он не был нужен. До Китая ближе, конечно, но там на работу устроиться нельзя - дефицит рабочих мест.

Приехал в Россию - понятное дело, на стройку. Бригадир у нас был земляк. Он получал нашу зарплату и потом распределял. Мы работали сначала месяц, потом три месяца - денег не было, только кормили. А потом он просто взял и исчез. А в милицию же не пойдешь, регистрации-то нет, а тогда ее сложно было самому делать, это сейчас стало легче. Про бригадира известно, что он дом в Таджикистане продал и в другую страну уехал - в Европу куда-то. Вот говорят, что нас русские фирмы обманывают, кидают - да, бывает, сплошь и рядом. Но здесь я не поручусь, что тогда нас обманула именно фирма, - мне кажется, они зарплату нашу по-честному отсчитали земляку, а он всех надул. Я вообще никогда теперь не иду на работу, если знаю, что там заправляют мои земляки, узбеки или киргизы. Почему-то дома все ведут себя как надо, а приезжая, скажем, в Россию, начинают думать только о себе и собственной выгоде. Я регистрацию раз делал через земляков - так мне фальшивую подсунули, ксерокопию какую-то, проблем от нее столько было!

Если бы была такая возможность - я бы не уезжал; очень по дому скучаю, по родным, но насовсем обратно возвращаться не собираюсь. В Таджикистане у меня есть все права, уважение, только денег нет, жить не на что. А здесь прав, в общем, у нас нет, зато можно жизни учиться, и домой чего-то отсылать. Я пока сюда не прибыл, можно сказать, мира не видел; разве что в армии служил в Душанбе. Но никогда не жил в странах, где настолько все по-другому, чем в Таджикистане. Поверьте, я поначалу не мог понять, зачем носить с собой паспорт и ставить регистрацию, почему постоянно документы проверяют. Даже в Китае такого не было - я единственный раз достал паспорт, когда границу пересекал. Много в Москве узнал нового - плохого, хорошего, всякого.

Таджику в России в принципе одна дорога - на стройку. А я к этому глух абсолютно, строитель из меня плохой, если я что и знаю хорошо, так это автомеханику. Но на сервис устроиться невозможно, просто не берут таджиков, и все. Я поработал в одной строительной бригаде, в другой, а сейчас наконец-то перебрался за город, живу в деревне, помогаю там всем по хозяйству: заборы чиню, электричество, сторожу, ну и прочее в таком роде. Есть здесь люди, русские, которые помогают, - спасибо им за хорошее отношение. Живу в сторожке. В городе опасно и смотрят косо, и думаешь только, как бы не побили и в милицию не забрали. А на деревне лучше - никому не важно, откуда ты. Пообедать могут позвать запросто - в Москве такого быть не может. Жить здесь хорошо, только зарабатывать не получается - я вот даже на билет накопить не могу уже несколько месяцев.

Я, на самом деле, учиться хочу. В Автодорожный институт бы поступил с удовольствием, очень автомобили люблю. Из-за нищеты я так в институт и не пошел, хотя аттестат у меня был - одни пятерки. По английскому была четверка - и то потому, что язык в школе вел отец, своему сыну «отлично» ставить у нас неприличным считается. Отец мечтал, чтобы я в Америку съездил - съезжу когда-нибудь, обязательно.

Нина Андреева, 51 год. Город Цхалтубо, Грузия

Мы - русские. Мама из Орловской области, их во время войны эвакуировали, она в Грузию попала. Потом кто-то вернулся из эвакуации, кто-то нет. Мама вот в Грузии осела. Мы с сестрой уже там родились, там и выросли. Сестра, правда, в 20 лет в Россию уехала. Она спортсменка была, на сборах с парнем познакомилась, вышла за него замуж и к нему уехала, в Волгоград. А я всю жизнь в Грузии прожила. Видите, я уже почти двадцать лет здесь, а у меня до сих пор грузинский акцент. Мама 50 лет в Грузии прожила, а по-грузински слов десять только знает. А я с детства по-грузински говорю. Это тяжело очень, потому что меня тут все за грузинку принимают. А как в России к грузинам относятся, сами знаете.

В девяностом-девяносто первом годах все началось. Там стали русских ненавидеть. У меня сына чуть не избили на улице. Подошли подонки какие-то, говорят: «Русский?» Олежек им по-грузински ответил, они отстали. А других детей били в школе. Стреляли по ночам на улице. Это в Грузии! Вы не понимаете просто, какой шок был. Там же все со всеми мирно жили всегда. У мамы во дворе в одном доме русские жили, армяне, греки, грузины, турки - кого только не было. Никогда никто не ссорился! А тут раз - и все как с цепи сорвались. Чтоб они сдохли все, политики эти!

В общем, продали мы все за бесценок и в 1992 году поехали к маме на родину. Ну, грех жаловаться, устроились. Дом тут купили, отремонтировали его, все удобства сделали. С работой плохо было, но я устроилась в больницу бухгалтером. Мужа тоже в больницу устроила, завхозом. Сына медбратом, он медучилище закончил. Денег мало платили, но в деревне проще жить, огород есть.

Только мужики мои спиваться стали. Как у вас в России пьют! В Грузии никогда так не пили. Все через бутылку, все! Что-то сделать - бутылка. Как вечер - так напиться. Вся деревня - алкаши, и мои туда же. И так денег почти нет, а они их еще и пропивают. А потом еще и в больнице сокращение было, уволили меня. Пришлось нам ехать в Москву зарабатывать. Бухгалтером устроиться нереально, конечно. И прописки нет, и возраст не тот. Стала ремонт делать. Э, я же профи почти! Я дома, в Цхалтубо, знаете, какой ремонт сделала? Две квартиры купили смежных, перепланировку сделали, все как конфетка было! Все сама делала, с мужем, никто не помогал! Паркет только класть мастера звали. Тогда еще слова такого не знали - «евроремонт», а у нас уже все было. Десять лет ремонт делали, по вечерам и выходным. Только закончили - продавать пришлось. Потом тут в деревне дом ремонтировали. Тоже сами, откуда в деревне рабочие, да и денег на них не было. Была развалюха, мы из нее такой коттедж сделали, со всеми удобствами! Ни у кого такого нет. Ну и вот, поехали в Москву, стали работать. Штукатурку положить, покрасить, обои поклеить. Неделю тут, на выходные домой. Тут ехать недалеко, на ночном поезде часа четыре. Уже третий год так, сейчас у нас бригада целая, мы с Валико руководим. Сын в магазине большом на складе работает. Ничего устроились, слава Богу.

Вот говорят: «понаехали в Москву за длинным рублем» - а что еще делать остается? Больше нигде и не заработаешь. От хорошей жизни разве едем? Была бы моя воля, я бы никогда из Цхалтубо не уехала. Никогда! А нас из родного дома выкинули, и никому мы теперь не нужны. Там мы чужие, тут мы чужие. Там мы оккупанты проклятые, тут мы чурки нерусские. Так и будем до смерти мыкаться.

Записали Мария Бахарева, Павел Пряников, Евгений Клименко и Алексей Крижевский

* ГРАЖДАНСТВО *

Олег Кашин

Богородский киберпанк

Двойное самоубийство в подмосковной деревне

I.

«Она была очень тяжелым человеком», - вздыхает тринадцатилетняя Аня из квартиры номер семь, когда я спрашиваю ее о Даше Лохмачевой. Молчит с минуту, а потом начинает рассказывать ужасы.

Ужасов, строго говоря, всего два - зато какие. Во-первых, когда Аня была в гостях у Даши, Даша съела целую банку варенья, а потом сказала своей маме, что варенье съела Аня. Во-вторых, когда Аня в следующий раз зашла к Даше, и девчонки пошли гулять, Даша забыла выключить воду в ванной, затопила всю квартиру, а маме сказала, что это Аня включила воду, и с тех пор Аню к Лохмачевым не пускали. В общем, Даша Лохмачева, несмотря на свои неполные пятнадцать лет, действительно была очень тяжелым человеком.

Я спрашиваю Аню, почему же тогда ее сосед, двадцатилетний Максим Парахин полюбил эту ужасную девочку. Аня вздрагивает: «Кого полюбил?»

II.

О том, что причиной двойного самоубийства стала несчастная любовь, в селе Богородском Рузского района Московской области знают все. Кто-то даже вспомнил, что Даша влюбилась в Максима еще давно, когда ей было шесть лет, и потом, как принято писать в желтой прессе, детская привязанность переросла в нечто большее.

А в ночь на 28 марта парня и девочку нашли мертвыми у вышки сотовой связи рядом с богородским кладбищем. Вышка обнесена колючей проволокой, и на этой проволоке висело тело Максима. А Даша лежала рядом, на земле.

Кто- то еще говорил, что влюбленные спрыгнули с вышки, взявшись за руки. Это, конечно, неправда, но все-таки очень красиво.

III.

«Кого полюбил?» - спрашивает меня Аня, и я тоже вздрагиваю, потому что в Богородском все знают о том, что случилось с двумя влюбленными. Услышав имя Даши, Аня смеется: «Ой, ну бросьте, какая там любовь».

Максим работал в Москве, охранял супермаркет. Работа была - сутки через трое, то есть каждые три дня Максим садился на автобус, ехал в Тучково, потом полтора часа на электричке и потом еще полчаса на метро. Приезжал домой, отсыпался, а потом заходил к Ане за новыми компьютерными играми и рассказывал ей о своей личной жизни. «Девчонки его любили, - объясняет Аня, - а он их как-то презирал. Хвастался мне - а я вот с этой трахался, и с вот этой, и еще вон с той, которая из Николаевки».

Богородское находится в самом конце дороги, отходящей от Минского шоссе, у поворота на знаменитое Петрищево - там на повороте еще памятник Зое Космодемьянской стоит. Вдоль дороги - маленькие деревни с одинаковыми названиями - Ново-Николаевка, Ново-Ивановка, Ново-Михайловка. Даша была из Ново-Ивановки.

«Они познакомились на танцах в субботу, а в четверг вечером уже прыгнули. Я не думаю, что у них там все серьезно было, Максим после тех танцев успел мне про двух других девчонок рассказать, а в Ивановку он в те дни не ездил», - в любовь с первого взгляда Аня явно не верит.

IV.

Дом Лохмачевых в Ново-Ивановке стоит прямо у заброшенной водонапорной башни, где любят тусоваться местные подростки. О том, что на танцах в Богородском Даша познакомилась с «та-а-аким парнем», она рассказала и Диме, и другому Диме, и Ивану. «Она даже говорила, что она от него беременна, но это она, по-моему, неправду говорила, - рассказывает один из Дим. - Я даже не знаю, виделись они после танцев или нет. Знаю, что по аське каждую ночь переписывались».

Водонапорная башня, наверное, в судьбе Даши какую-то роль сыграла - лет с десяти она часто говорила, что ей надоело жить, и однажды она заберется на эту башню и спрыгнет с нее, и тогда все поймут, кого они потеряли. «Просто у нее родители давно развелись, - объясняет другой Дима, - и она так свою мать шантажировала, когда ей чего-то хотелось. Вредная была очень».

Строго говоря, даже если бы Даша действительно собралась спрыгнуть с этой башни, у нее вряд ли бы получилось - даже поздно ночью в башне обязательно кто-то есть. Иван, например, прячет в башне от дождя мопед своего старшего брата - ну и вообще место людное. Если бы в окрестностях не было вышек сотовой связи, то прыгать было бы больше неоткуда.

V.

Галя, мать Максима, работала продавщицей в магазине; сейчас взяла отпуск, общаться ни с кем не хочет. Ее сменщица (свои фамилию и имя она назвала, но просила не публиковать) тоже говорит, что не хочет общаться, но выглядит это примерно так: «Не спрашивайте у меня ничего, все равно я вам не расскажу, что…» - и далее подробный рассказ обо всем, что произошло вечером 27 марта.

Во- первых, Максим в тот вечер несколько раз заходил в магазин за пивом -очевидно, для себя и для Даши, потому что при вскрытии было установлено, что и он, и она в момент смерти находились в состоянии среднего опьянения.

Во- вторых, называть гибель Даши и Максима двойным самоубийством, вероятно, не стоит -да, Даша покончила с собой, более того - прежде чем подняться на вышку, она позвонила своему отцу и сказала, что он ее больше никогда не увидит и она хочет с ним попрощаться, а Максим уже после того, как Даша спрыгнула с вышки, позвонил в милицию и сообщил, что Даша покончила с собой - насчет себя самого он ничего такого не говорил. Более того, у Максима, когда его нашли, была сломана рука, и судмедэксперты считают, что руку он сломал, пытаясь ухватиться за балку вышки - то есть пытался спастись, а с собой кончать не собирался. «Но это они так говорят, - заключает продавщица, - а я вот что думаю: прыгнул-то он все-таки сам. Решил, что затаскают потом, будут думать, что он ее убил».

Дальше женщина пускается в рассуждения по поводу причин случившегося. Танцы в клубе - только по субботам, в остальные дни клуб закрыт, и у молодежи, кроме пива, никаких развлечений нет, и даже если учесть, что пива подросткам в магазине не продают, они все равно как-то достают и его, и даже самогон, а Максим вообще был совершеннолетний, поэтому он имел право покупать пиво.

VI.

На сайте «Одинцово-инфо» через два дня после случившегося про Дашу и Максима написали, конечно, что они Ромео и Джульетта, и напарница матери Максима даже поругалась на форуме этого сайта с автором заметки: объясняла, что никакие они не несчастные влюбленные, а просто пьяные дети, которых некому было воспитывать. Но в сообщениях женщины был мат, и модератор их постирал, ну и пускай.

Собственно, вот вся история - мальчик познакомился с девочкой на танцах, потом четыре дня трепались по ICQ, потом напились пива и то ли спрыгнули, то ли упали с двадцатипятиметровой железной вышки. Понятно, что про Ромео и Джульетту из Богородского еще долго будут писать в газетах, а потом, когда родители погибших придут в себя, им наверняка обеспечено участие в ток-шоу «Пусть говорят» на Первом канале, и Бог бы с ним.

Сильнее всех неочевидных параллелей с шекспировским сюжетом здесь цепляет другое. Давно уже не редкое, вполне распространенное сочетание непроходимого дальнеподмосковного упадка (совхоз развалился, в лесах вокруг - сплошь заброшенные пионерлагеря, мода на коттеджные поселки до этих краев еще не дошла, потому что до Москвы все-таки далеко; подростки пьют самогон и пиво, рассекают на мопедах старших братьев, по субботам ходят в клуб на танцы - все как тридцать и сорок лет назад) и такой конкретной современности - ICQ-переписка, ругань на интернет-форумах (та продавщица, которая оставляла свои сообщения в форуме, - деклассированная тетка с двумя выбитыми передними зубами; она же - один из сорока миллионов интернет-пользователей, которыми сегодня так принято гордиться), предсмертные звонки по мобильному родителям и в милицию - ну и сама эта чертова вышка сотовой связи в десяти метрах от кладбища, на котором Дашу с Максимом и похоронили. Натуральный деревенский киберпанк, какая-то совсем новая, до сих пор мало кому понятная и мало кем изученная Россия.

Михаил Харитонов

Уехать из Мариуполя

Человек провинции в поисках центра

Стасик - хотя кому Стасик, а кому и Станислав Янович, - сидел в президиуме и посасывал черешок вересковой трубки. Трубка стоила долларов триста. Лицо стоило миллион долларов, то ли краденых, то ли фальшивых. Вполоборота, пожалуй, фальшивых, а посмотреть в глаза ежели - все-таки краденых. Из какого-нибудь бюджетного фонда.

Я сказал это Князькову. Тот глянул на меня с неприязненным удивлением и слегка отодвинулся.

Я только вздохнул. Князьков был, в сущности, неплохой парень. Но, вопреки фамилии, холоп.

Холоп, если чего - это не какой-то там подлец, черная душа. Нет. Просто человек, всегда и во всех случаях принимающий сторону сильного, особенно - если сильный силен официально, законно начальствует. Холоп любит всякое начальство и усердствует перед ним. Правда, холоп - плохой подчиненный, скверный слуга. У хорошего слуги есть две добродетели: верность своему хозяину и трудолюбие. У холопа нет своего хозяина, он и работать не любит. Он любит выказывать усердие - причем перед любым, в ком видит силу. Холопу мечтается, что начальник усердие оценит, освободит холопа от работы и возьмет к себе - приедаться, прикармливаться. За это холоп готов терпеть любые неудобства и тем более унижения. К тому же услуга его хоть и некузявиста, зато ничего не стоит. Более того, если холоп получит вдруг какую награду за усердствование, то теряется и начинает гадать, что начальник-то, небось, ненастоящий.

Стас был настоящим начальником, во всяком случае, он так держался. Этого было достаточно, чтобы Князьков его держал за человека, а меня - за врага человека.

Врагов начальства холоп не понимает и чурается. В лучшем случае считает дураками, в худшем - ненавидит как нарушителей правильного порядка. Чаще всего старается держаться от них подальше, отодвигаться, как отодвинулся от меня Князьков. Впрочем, есть опасная разновидность холопов, которых кличут холуями: те любят сами напасть на нарушителя - опять же не столько покорыстоваться, а просто чтобы почувствовать свою причастность к силе и власти: «Ну кто тут на нас с хозяином, вот мы вам сейчас». В таком случае холуй может насвоевольничать, напасть без команды, и не на того, на кого следует. Хотя окоротить холуя проще простого, цук - и вся недолга. Но спускать с поводка холуев иногда все-таки приходится, иначе негулянные зверушки начинают скучать… При Станиславе Яновиче уже завелась пара холуев, но в зале их не было.

Князьков же был все-таки безобидный, беззлобный человек. Он просто боялся, что я замажу его соучастием в неуважении того, кто в силе, вот и показывал - нет-нет-нет, я тут ни при чем.

А само действо было небезынтересным. Это был так называемый кон, он же конвент - так называют профессиональные сборища работников меча и магии, робота и звездолета, то есть литераторов фантастического жанра.

Вручалась премия, присуждаемая то ли от имени, то ли под эгидой, а может и под омофором литобъединения консервативных писателей-фантастов. Консервативная фантастика - это по тем временам (уже не ельцинским, но еще близким) звучало вызывающе оксюморонно. Для закрепления эффекта фантасты-консерваторы поименовали свою организацию «Траншеей». Это был радикальный жест. К тому же других активов, кроме радикальных жестов, у объединения все равно не было. За ним не стояло ни спонсорских денег, ни контактов с какой-нибудь всесильной мэрией или хотя бы влиятельной управой, да и в фэнтезюшной тусовке оно не воспринималось всерьез.

Так что неудивительно, что церемония происходила в подмосковном пансионате, драном, как пенсионерская кошка.

Зато возня вокруг премии была настоящей, это сообщало номинациям цену.

И мой сборничек был тоже номинирован, и меня даже предупредили, что чегой-тоть дадут, какую-нибудь «Малую Траншею» второй степени, как интересному обещающему молодняку, лахедре желтохвостой.

А вот Стасик был кем угодно, но не лахедрой.

I.

Станислав Янович Зеньковский сам был не прост, и не из простой семьи. Отец его был генерал, не нынешний, советский. Генералов тогда было мало. Мама, в свою очередь, имела серьезные связи во всяких кругах и сферах. В Мариуполь их занесло хитрым путем - до того семейство обитало в Восточной Европе, так что маленький Стасик родился то ли в Германии, то ли в Венгрии, а потом еще успел попутешествовать с семьей. Так что по складу своему он никогда не был мариупольским провинциалом. Это важная черта - она есть у многих покорителей столиц.

Отдельная смешная строчка - про кровь. Русской крови в нем было ноль целых ноль десятых. Это не мешало ему измладу быть отчаянным патриотом своего Отечества - как не помешало впоследствии перестать им быть.

В советском Мариуполе было тепло, но скучно, не было места подвигу. Стас довольно быстро перезнакомился со всеми сколько-нибудь интересными для себя людьми - тогда он музицировал, пытался собрать группу, дать жару и показать класс, но не сложилось, не нашли бас-гитариста или просто надоело. Когда забрали в армию, не сопротивлялся, даже порадовался: он чуял, что нужно куда-нибудь вырываться.

Послали его, однако, в Афган.

О военных своих подвигах Стас - отдадим должное - предпочитал не особо распространяться, хотя в известных ситуациях - когда надо было произвести впечатление - пил «за тех, кто в стропах», и в биографических справках аккуратно указывал воинскую профессию. Причина была простой и очень достойной: он не собирался этим заниматься дальше. У него были на жизнь другие планы.

Книжки он читать любил, но насчет писать самому - задумался не прежде, чем попробовал себя в торговле пиломатериалами (и чуть не сел, спасибо, папа поднял связи). Потом поработал инструктором в местном фитнес-центре, откуда пришлось срочно делать ноги (по его словам, местный авторитет заподозрил его в связи со своей лялькой, Стас как-то отмазался, а могло выйти совсем даже нехорошо). Потом вляпался в какие-то перевозки, «фуры», и все что-то не сходилось, несмотря на боевую лихость. Мешала также украинизация, в ту пору не такая свирепая, как сейчас, но все-таки неприятная.

Но главным было даже не стечение неприятных обстоятельств. Зеньковскому все было скучно. Нет, хуже того, он чувствовал, что засыхает. Надо было что-то делать.

Умные люди говорили одно: если у тебя кризис - перебирайся в Москву.

II.

Москва. Покажите мне то, что в этой Москве можно любить. Нет, не надо кошелек расстегивать. Это-то понятно. За этим тянутся в Москву поезда, набитые смуглыми людьми, плохо говорящими по-русски. Они знают, куда едут и чего хотят от этого города. Их встретят на вокзале, поведут, подселят, проинструктируют, дадут - кому метлу в руки, кому битый «Москвич», кому прилавок, в зависимости от ситуации. Некоторые так и будут шваркать метлой в черной зимней ночи, замерзая под стенами панельных девятиэтажек. Другие приподнимаются, богатеют, покупают квартиры и завозят родню. Некоторые занимаются нехорошими вещами, иногда попадаются. Их выкупают важные, иссиня выбритые уважаемые люди, владельцы торговых центров, рынков, клубов. Все они, от дворника до самого уважаемого человека, твердо знают: Москва - это деньги, доступные женщины, хорошие вещи, Шереметьево-2. Чего еще надо.

Надо понять. Зачем в Москву русскому человеку, которого тут не ждут, который не хочет рыть землю носом, извлекая пользу? Зачем - рискуя, оставляя семью, работу, какое-то с трудом и муками завоеванное положение, место под низким, но все-таки солнцем?

Едут за жизнью. Как сказал один такой понаехавший - из Кишинева, жил в Красноярске, приехал поступать в МГУ на филфак: «Жить в Москве невозможно, но жизнь есть только в Москве».

Это точно. Жить в Москве нельзя, особенно если ты никто и звать тебя никак, и надо цепляться за каждую трещинку, чтобы не вынесло в черную зимнюю ночь. Но жизнь - только здесь. Больше ее в России нет. Говорят, ее видели в Петербурге, но Петербург весь выдумка, приехать туда по-настоящему нельзя, разве только Шевчуку вроде бы удалось на каком-то специальном поезде, на медном волке через гремучую Ладогу. Закрытый, холодный, тесный социум - во всяком случае, так кажется со стороны.

А вот в Москву, как ее ни кляни, приехать все-таки можно.

Впрочем, попробуем обойтись без поэзии, перейдем на бытовую социологию. Понятно, что именно Москва является крупнейшим - можно сказать, единственным - центром в России, где сосредоточена львиная доля человеческой активности, начиная экономической и кончая культурной. Здесь находятся Газпром и МГУ, здесь выпивается львиная доля поставляемого в страну французского шампанского и публикуется основная масса непопсовой литературы. Здесь можно сходить в Третьяковскую галерею и потом в стриптиз-бар, где тоже кое-что показывают. Но главное: в Москве - жизнь.

То есть, иными словами, продуктивное общение.

III.

Посидеть, покалякать, по водочке, еще по одной. Этого хватает, даже за Полярным кругом. Русские - довольно общительный народ, несмотря на холодную северную кровь. Но есть общение и общение - разница тонкая, но на практике очень ощутимая. Примерно как между торговлей в прибыль и торговлей в убыток. Вроде тот же прилавок, те же помидоры, те же покупатели. В конце дня ящики пустые, в кармане пачка мятых денег. Все решает соотношение - сколько стоили помидоры, сколько их осталось, сколько превратилось в мятые бумажки, сколько этих бумажек надо отдать. Выходит плюс или минус. Если постоянно получается минус - дело швах.

Общение - тоже обмен, пусть и словами. Но обмениваться можно по-разному. Например, обмен матюгами, обмен жалобами и обмен идеями - это разные обмены. У обменявшихся матюгами («Ты мля» - «Да пошел ты»), даже если дело не дошло до мордобоя, как минимум, портится настроение. Это, так сказать, взаимное разорение. У обменявшихся жалобами торговлишка так себе. В лучшем случае она выходит на ноль: несколько повышается настроение (не у меня одного все плохо), но понижается отношение к миру в целом (оба думают: у всех все плохо, в каком же дерьмище мы живем). У обменявшихся идеями, особенно если идеи подходят друг к другу, может завязаться и какое-нибудь общее дело. Но даже если не завязывается - все равно оба уходят окрыленные (оба думают: меня наконец-то поняли, а я услышал офигенскую вещь). Это и есть продуктивное общение: игра с положительной суммой.

Перебивочка, но важная. На что тратится эта прибыль? Вообще-то по-разному. Хорошее знакомство можно при известной ловкости превратить и в деньги. Но главное не это. Невидимый прибыток от общения идет на личностный рост.

Не, ну я понимаю, что такие слова всерьез говорить нельзя. Мы тут все взрослые циничные дяди, «личностный рост» - это из попсовых книжечек для девочек-чувствашек, томимых недотрахитом, да? А вот не надо, не надо морщить нос. Это словосочетание довольно точно описывает некую вещь. Личность - вполне себе существует, ее не Черчилль в восемнадцатом году придумал, она вообще у людей есть, даже у охранников в супермаркете, вы только представьте себе. И она, личность, бывает разного, так сказать, размера. Маленькая, побольше, большая. Кстати, это не имеет отношения к тому, «хорошая» она или нет. Плохой человек может иметь очень развитую личность, а хороший - малюсенькую. Правда, и добро от него будет малюсенькое, не добро, а так, доброта… Но это в сторону.

Так вот. Личность питается опытом, а растет от продуктивного общения. В той среде, где есть витамины и удобрения. Для кого-то это накуренная кухня, для кого-то - подвал, для кого-то - клубная зала. Впрочем, главное - люди. Те, с кем общение получается, выходит в плюс. Тогда человек, так сказать, растет. Становится интереснее, умнее, иногда даже лучше. И наоборот - если этого нет, он начинает загибаться. В самом прямом смысле этого слова: спинка горбится, глазки тухнут, все начинает валиться из рук. Потому что скукоживается внутренняя сущность. На каком-то этапе - необратимо. Остается пить и смотреть телевизор.

Теперь внимание. Снова вспомним про - «послать», пожаловаться и обменяться идеями. Заметьте: послать по матери можно кого угодно, тут выбор богатейший, «любого бери». Пожаловаться на жизнь можно только другу или хотя бы знакомому. Найти человека, чтобы поговорить об интересном - о, это задача. Такого надо поискать.

Если же для выхода в плюс нужен не один человек, а несколько, задача становится чертовски сложной. Нужно приложить усилия, потыркаться, найти контакты, познакомиться, стать своим. Все это неудобно, отнимает время, стоит денег, и довольно часто печени, ибо в России пьют водку… Но главное, опять же, простите, усилия души. Ну да, опять пошлость, ну скажите иначе, вы же поняли.

Не теряйте нить: мы подходим к главному.

IV.

Обретенное общение должно заслуживать затраченных усилий, физических и духовных. Не стоит тащиться через заснеженные улицы, чтобы сказать пару глупостей и выслушать то же самое. Лучше выпить водочки с кем попало - не Бог весть какое хорошее занятие, но хоть что-то. Точно так же не стоит тратить годы на то, чтобы войти в кружок местных краеведов, возглавляемых истеричной дурой, тебя за что-то невзлюбившей. Очень сильно надо любить краеведение, чтобы годами тереться возле, ага-ага.

Увы. Россия - страна больших расстояний. Большие пустоши, по которым ходят, выбиваясь из сил, люди. Ища друг друга - и не находя, как правило (или находя уже слишком поздно).

Есть такое слово - «глушь». Это когда ни до кого не докричишься, сколько не надрывай глотки. Если кто и есть, то слишком далеко.

Все, приехали.

В России главная проблема - эта самая глушь. То есть невозможность натянуть социальные сети, наладить продуктивное общение. На которое тратишь меньше усилий, чем получаешь взамен результата. Выходишь в плюс. Вот этого у нас нигде нет. Глушь, степь, ни до кого не докричишься. Разжигаешь огонек, а его никто не видит.

Если бы было так везде, Россия была бы безнадежно провинциальной страной.

Ибо провинция, она же глушь, гребеня и так далее, описывается точной психологической формулой: усилия, потраченные на налаживание общения, больше, чем достигнутый результат.

Такие места сидят обычно на какой-нибудь информационной игле, создающей хотя бы иллюзию общения с кем-то. В России это, как уже было сказано, телевизор плюс водка (ибо без водки телевизор смотреть с каждым годом все труднее). Для продвинутых есть книги, они отчасти заменяют это самое. Хотя даже самая большая библиотека - все равно глушь, и даже самые отъявленные отшельники и книжные черви оставляли после себя обширнейшую переписку… Еще, говорят, можно Богу молиться. Ну, не знаю - может быть. Не задевать же чувства верующих.

Так или иначе, Россия сейчас - в основном глушь. Кое-где теплится жизнь: люди как-то собрались, склеились, наладили кое-какое взаимодействие. Где-то этого больше, где-то меньше. Но есть все же место, о котором все знают: вот тут да, тут достаточно людей, денег и прочих ресурсов, чтобы продуктивное общение налаживалось относительно быстро.

Это Москва. Там можно найти все, но самое главное - можно найти своих. Попасть в свой мир, где уже можно что-то делать, как-то развиваться. Заниматься своим делом, в чем бы оно не состояло - бизнес, философия, современное искусство, политика или экстремальный спорт. И вырасти до своего натурального размера.

Более того: в наше технически просвещенное время можно сначала отыскать своих, а потом уж ехать в Москву.

V.

О существовании электронных сетей я узнал на втором, что ли, курсе: в МИФИ это дело вел Васильков, тощий, ехидный, длинноногий и длинношеий, я лекции его любил - читать он умел, - но сам курс слушал вполуха: ясно ж было, что предмет имеет ценность чисто теоретическую, ибо какие, к свиньям, у нас в СССР сети, кроме военных? Если бы я слушал курс повнимательнее, а еще, чего доброго, увлекся б, то, глядишь, моя судьба сложилась бы сильно по-другому. Не жалею, нет, но все-таки.

В восемьдесят девятом в России уже был интернет. Чуть-чуть, но на ГКЧП хватило.

Потом еще было ФИДО. Я там не был, я был занят другим.

Интернет я завел в девяноста восьмом…О черт, почему я сижу посреди ночи за компом, посреди такой же, как тогда, весенней ночи, и стучу, как дурак, в клавиатуру, как в дверь, за которой давно уже нет никого; мне бы перо, чтобы порвать бумагу, и зачем я это пишу, и зачем я это помню, замнем для ясности, отвлечемся на технические подробности. Провайдер «Зенон», кроликом верещащий и змеей шипящий модем: «йййиии… хррррщщ», и потом в окошечке «Проверка имени пользователя и пароля», и дальше счастье - «Вход в сеть». «Обнаружен узел Web. Ожидается ответ». Ответ приходилось ждать минут по десять, связь по телефонным линиям, хреновая связь, мокрая веревка, на которой висят пакеты данных. Дерг, дерг, дерг. В бродилке вырисовывается полотно форума. Это место, где можно, наконец, поговорить.

Роль интернета в становлении русских социальных сетей трудно преувеличить. Он, впрочем, везде сработал одинаково, но тут не было совсем ничего, и вдруг образовалось что-то. Появилась возможность найти людей, которых интересует примерно то же, что и тебя. Это было чудо, к которому долго не могли привыкнуть.

В Мариуполе интернет завелся, понятное дело, позже. Если в Москве уже вовсю кипела жизнь, то там только-только появился первый, что ли, провайдер - ну, может, второй, пусть кто-нибудь другой напишет историю мариупольского интернета. Так или иначе, Стаса занесло в провайдерскую контору: он к тому моменту был владелец белого ящика с четыреста восемьдесят шестым процессором, который он умел разбирать и собирать. Остальное он рассчитывал освоить по ходу дела.

В принципе у него это получилось. Правда, большую часть времени он, пренебрегая служебными обязанностями, тратил на хождение по сети. Его все больше увлекала литература.

Литературные тусовки были к тому моменту не столь разнообразны, как сейчас. Патриотические же литераторы имели всего несколько точек сбора. В некоторых местах появляться не хотелось вовсе: хозяева не внушали доверия. Например, был такой сайт с сомнительной вывеской «Золотопогонник. org», популярный среди радикально-патриотической публики. Содержал его некий юноша из Америки с характерным именем Миша Парус. На сайте занимались тем, что ругательски ругали единокровников этого самого Паруса, в чем, собственно, и состоял весь патриотизм. Потом Парусу надоело валять дурака, и лавочку он прикрыл… Еще были какие-то безумные сборища коммунистов, в ту пору многочисленных - у них всегда все почему-то ломалось в самый неподходящий момент.

Стас со своими убеждениями быстренько обошел все эти злачные пастбища, после чего осел в «Кружале».

Сайт «Кружало. ru» завел писатель Николай Юрьев. Сейчас он тоже пишет, книжки его лежат на специальных полочках, это уже жанр - «юрьев», с маленькой буквы. Один из основателей русско-славянского фэнтези (это когда мужики в шкурах с именами Светозар и Вырвибог крушат каменной сбруей иноземственную Бабу-ягу), в дальнейшем он проделал сложную эволюцию, о которой пусть пишут знатоки соответствующего раздела отечественной беллетристики. Так или иначе, тогда других не было, Юрьев был первым. Он вообще старался быть первым, не отставать, выдумывать новые кунштюки - что вызывало уважение даже у тех, кому его литературный дар не казался значительным.

На этом самом сайте - точнее, на его форуме - Зеньковский выложил свои первые, не слишком аккуратные, рассказы. Там же он завел знакомых, одни стали друзьями, некоторые партнерами, а некоторые, как уже было сказано, холуями. С хозяевами сайта он тоже простроил отношения - умело, шаг за шагом, приручая их, приучая к себе.

У него уже была цель. Выбраться из Мариуполя, зацепиться в Москве, после чего приступить к ее покорению.

Но сначала надо было выбраться из Мариуполя.

VI.

По словам людей знающих, самым сложным моментом в жизни провинциала, нацелившегося на столицу, является именно переезд. Все цепляется и не пускает: дела, семья, обстоятельства. Вырваться можно броском, обдирая бока. Так обычно все и выдирались, потом годами вытаскивая из боков колючки.

Стасу еще повезло. Он сумел реализовать имущество и рвануть с достаточной скоростью, чтобы не оставлять следов. По его собственным рассказам, он переходил российскую границу нелегально, в тренировочных штанах, вооруженный заточенным австрийским штыком, которым его дедушка рубил капусту. Штык он потом вроде бы продал коллекционерам, а историю описал в рассказе, добавил зомби и инопланетянина и продал в фантастический журнал.

Здесь, в Москве, его уже ждали ребята из той же тусовки. К тому моменту в «Кружале» Стас считался авторитетом, так что его довольно быстро приютили, нашли жилье, нашли работу. Впоследствии люди, устраивавшие все это, успели как минимум по разу со Стасом поссориться, потом помириться, потом расстаться, мирно или не очень.

Здесь должна начинаться сага о покорении столицы, растиньяковская повесть с хождением по трупам, предательством друзей, отречением от идеалов и обязательно с амурами и психеями, то бишь сексом и наркотиками. О ссоре с Юрьевым, поступлении на работу в издательство «ОМБИ-Пресс», о первом романе, об умелой, хотя и грубовато-напористой, организации шума и пиара, о вступлении в «Траншею» и завоевании там ключевых позиций.

Это все интересно, но это вы вообразите сами, благо алгоритмы стандартны. Стас еще вел себя получше иных прочих - например, не пошел в журналистику, ни в либеральную, ни в охранительную. Он писал книжки - споро, старательно, раз от разу ему это удавалось лучше. Авторский потолок его был виден, но в своей нише он укрепился.

К описываемому моменту за ним стояло пять напечатанных романов, публикации в престижной периодике, крепко сбитый фэн-клуб, быстро набирающий посещаемость сайт о фантастике, интересные предложения со стороны производителей компьютерных игр, а также завязки и дружбанство со множеством полезных людей. Ходили слухи про то, что Стасу дают позицию в одной очень крупной конторе, сладкое право издавать и быть изданным… Наконец, и эту премию тоже делал в основном он - придумал концепцию, нашел спонсоров, организовал дело, людям в радость и себе не в убыток.

Осведомленные люди, правда, знали, что в президиуме «Траншеи» Станислав Янович сидит последний раз.

С консервативной фантастикой Стас как раз собрался рвать: ему нужны были деньги и завязки с какой-нибудь всесильной мэрией или хотя бы влиятельной управой, ну и, конечно, положение в тусовке. Для этого он спешно менял убеждения с консервативных на правильные. Выражение лица его и отражало процесс линьки: кондовый патриотизм уже сошел, а миллион долларов еще не вполне прирос.

VII.

- Итак, - Станислав Янович постарался говорить потише, чтоб слушали, - «Малая Траншея» второй степени вручается…

Я подался вперед.

В этот момент у Яновича в кармане пиджака - серого в блестках - зазвонил мобильник.

Стас сделал утомленное лицо и приложил его к уху. Послушал, что-то сказал, на этот раз не стараясь говорить потише: тут уж ему было все равно, слушают или нет.

- Я извиняюсь, - сообщил он аудитории, - у меня сейчас дело. Мне дают «Бронзового коня».

Зал замер. «Бронзовый конь» был официальной наградой так называемого Супер-кона. Это мероприятие устраивали две литературные группы, с «Траншеей» открыто враждовавшие.

Супер- кон проходил тоже в Подмосковье, но в другом месте. До открытия его оставалось, насколько я знал из кулуарных разговоров, часа два. Успеть туда можно было, только если очень поспешить.

- Я поеду. Извините, - сказал Стас, убирая вересковую трубку куда-то в глубины пиджака и одновременно пробираясь к выходу. Проделывал он это как-то ловко и напористо, я прямо-таки залюбовался.

Два выражения на лице его склеились и как бы погасили друг друга. Теперь он выглядел просто на миллион долларов, безо всяких уточнений.

Кто- то в зале пробормотал пару слов и заткнулся. Было понятно, что слова тут бессмысленны. Стас уходил от нас в большой красивый мир, маленькая лузерская тусовка была ему даже не тесна. Эти люди дали ему все, что могли. Общение с ними -деловое, личное, какое угодно - ему больше не было нужно. И теперь он уходил от них, как Кристофер Робин от старых игрушек.

Стас шел между стульями, как человек, окончательно покидающий Мариуполь.

Павел Пряников

Неофициальная народность

Караимы хотят, чтобы с ними считались

Петр Семенович Кумыш рассматривает карту Воронежской области. «Да-да! Вот тут примерно проходила граница Хазарского каганата. Какую страну потеряли!»

Под «страной» он, однако, подразумевает СССР. Петр Семенович по национальности - караим. А «политически», как он сам говорит, - поклонник Хазарского каганата. Для него и Московия, и Российская Империя, и СССР - великие наследники великого Каганата.

Петр Семенович злится, что никому сегодня нет дела до Хазарии, и уж тем более до караимов. Маленькую национальность (2,5 тыс. человек на территории бывшего СССР) сложно использовать в каких-то политических играх, тем более что караимы долго оставались «неопределенной» нацией. Вроде не евреи, но их религия - караимизм очень похожа на иудаизм, за одним исключением - они не признают Талмуда. Вроде не русские и не тюрки, но оба больших брата всегда относились к ним если и не с симпатией, то нейтрально.

Михаил Михайлович Казас, бывший председатель московской общины караимов, рассказывает, что их родина - Алтай. Ветхий Завет и многие обычаи (соблюдение субботы, обрезание, некоторые религиозные обряды, арамейский как язык богослужений) караимы действительно переняли в VIII веке от евреев. Дальше была гибель Хазарского каганата в конце Х века, миграция в Крым и прозябание в безвестности до конца XIV века, когда князь Витовт вывез к себе в Литву около 400 караимских семей. С этого момента, как считают сами караимы, начинается их настоящая история.

Редактор газеты «Караимский вестник» Олег Васильевич Петров отмечает решающую роль засадного полка, состоящего из караимов и крымских татар, в Грюнвальдской битве, определившей поражение Тевтонского ордена в Восточной Европе. В качестве доказательства он демонстрирует серебряную монету в 50 литов, выпущенную в Литве к 600-летию государства, на одной стороне которой красуются караимский и татарский воины. В Литве, кстати, караимская община считается самой сплоченной, Казас полагает, что это объясняется ее государственным финансированием.

В Москву первые караимы начали прибывать в 1850-х годах. Уравнены в правах с русскими они были со времени завоевания Крыма Екатериной II. К началу XX века караимы фактически установили монополию в табачной промышленности не только Москвы, но и России. Самуил Габай основал табачную фабрику, которая существует до сих пор и называется «Ява», а купцы Дуван и Катык - фабрику «Дукат» (ее название представляет собой аббревиатуру из первых слогов их фамилий).

Хранительница самого обширного караимского архива, 91-летняя Тамара Сергеевна Бабаджан, рассказывает о том времени как о золотой поре караимской жизни. По ее словам, среди всех национальностей Российской империи у караимов был самый высокий процент офицеров - один на 500 человек (были и несколько генералов).

Золотая пора продолжалась в 1920-е годы. Одним из мест притяжения общины был ставший впоследствии знаменитым «булгаковский дом». Он принадлежал караиму и миллионеру Пигиту. Кстати, в романе «Мастер и Маргарита», как уверяет Татьяна Сергеевна, в образе домоуправа был выведен работавший домоуправом в этом доме караим Кискачи (в дополнение к литературной теме: Михаил Михайлович Казас доказывает, что и протопитом Остапа Бендера был один караим, живший по соседству с Ильфом).

«Была в Москве и кенаса, на Никитской, там, где сейчас театр „Геликон-Опера“. Наши предки арендовали квартиру под молельный дом, а потом в конце 20-х им эту аренду не продлили», - вспоминает Татьяна Сергеевна. У московской караимской общины с тех пор так и нет кенасы.

Так мы постепенно переходим к современности, но в разговоре все равно каждый активист караимской общины апеллирует к прошлому. 88-летняя Александра Ивановна Баккал вспоминает свое детство в общине Крыма: «Вот разве сейчас стиральный порошок? Мало того, что химия, все губит вокруг, так он еще и не отстирывает. А мы ведь тогда как делали? Покупали овечье курдючное сало, смешивали его с золой и долго варили из этой смеси мыло. Ничто не сравнится с его стиральными свойствами!» Александра Ивановна приехала из Крыма в Москву в 1938 году, закончила мехмат МГУ, вполне прижилась в городе, но то мыло не дает ей покоя.

Татьяна Сергеевна Бабаджан больше всего гордится благотворительной деятельностью своих предков. Например, в Крыму местная община всегда выделяла 10 000 рублей девушкам-бесприданницам. Еще было принято из специального фонда выплачивать стипендии студентам-караимам, а также пенсии вдовам погибших на войне солдат и офицеров.

Еще представители современной московской караимской общины очень любят рассказывать об учености своих предков. Они уверены, что по этому показателю караимы превосходили все национальные сообщества России. Караимы словно ставили перед собой цель доказать, что императорская семья поступила правильно, когда наделила караимов равными правами с русскими. Вообще, благосклонность царствующего дома - предмет особой гордости и нынешних караимов. Петр Семенович рассказывает: «В 1916 году в городок Кале приехал Николай II. И сам, без всякого приглашения, пришел в кенасу. Караимы экспромтом устроили службу в честь царя. И Николай спросил караимов, обязан ли он оставаться в фуражке, потому как в православной церкви он всегда ее снимает. Газан кенасы ответил ему: право в руках господина, но мы сами не должны обнажать голову в кенасе. Царь задумался, да так и не надел фуражку до конца молитвы. А спустя несколько дней он прислал в кенасу золотое кольцо с бриллиантом. Словно в извинение».

Петр Семенович с упоением повествует о «замечательных караимах». Оказывается, и медик Вишневский - караим, и балерина Анна Павлова, и Илья Джигит, стоявший у истоков советского кино и телевидения, и Ральф Бакши, президент Гильдии американских аниматоров. «Но особенно горжусь я тем, что единственным министром обороны, при котором не было дедовщины, был караим - маршал Родион Малиновский».

Власти СССР обратили внимание на караимов после того, как в 1984 году в журналах и сборниках Академии наук появилась серия статей «просионистского содержания». Караимы обратились с письмом к секретарю ЦК Зимянину, где писали, что «в статьях утверждается иудео-сионистский миф об этническом происхождении караимов и татов от израильтян». И далее замечали, что «эти публикации способствуют сионистской пропаганде и территориальным претензиям в случае „кризисных ситуаций“». Тогда власти сообразили, что караимскую общественность можно использовать в борьбе с сионизмом. Но началась перестройка, и караимы не успели воспользоваться этим шансом. До сих пор они не смогли законодательно зафиксировать свой статус и не значатся в официальном перечне малых и коренных народов России, на которых распространяется одноименный закон, дающий немалые преференции. Московские караимы не смогли добиться и религиозной реституции, у них до сих пор нет кенасы. А в 2000 году не стало главного спонсора караимов, парижанина Сарача, который в течение восьми лет поддерживал общину.

Сегодня надежды караимской общины связаны с новым председателем - Александром Евгеньевичем Майкопаром, известным музыкантом, заслуженным артистом России. Он добился за два года своего председательства, что московские власти стали рассматривать, пусть пока не де-юре, их общину наравне с другими национальными сообществами. «Я, например, регулярно теперь хожу на встречи начальника московских милиционеров Пронина с главами национальных общин», - говорит Майкопар.

Но Петр Семенович Кумыш уверен, что этого мало. По его мнению, московские власти должны были бы начать процесс хазарской консолидации. «Ведь есть же у них специальная программа по связям с соотечественниками! Даже на сербов деньги нашлись! Я считаю, что московские власти должны выкупить Крым - сердце Хазарии и самой России! Из Крыма и будет расти новый СССР!» - горячится он. Потом берет карту и показывает на какой-то населенный пункт в Крыму: «Это Чуфут-Кале, легендарная столица караимского княжества!» В скобках после Чуфут-Кале приписано от руки - «Москва-2».

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Варвары в армии

Иностранцы и инородцы в качестве защитников России

Сначала в армии Римской империи служили только римские граждане, причем их туда призывали. И армия была практически непобедима, обеспечивая расширение империи и оборону ее границ. А потом Римскую армию полностью заменила наемная армия. Почти сразу после этого империя рухнула.

История совершила большой круг и начала повторяться.

Первым стал Иностранный легион Франции, созданный в 1831 году. Тогда это казалось довольно удачным ходом - набрать иностранных головорезов, чтобы они умирали вместо своих. До определенного момента это, действительно, было эффективно. К середине ХХ века выяснилось, что Иностранный легион стал наиболее дееспособным компонентом французских ВС. Если не вообще единственным дееспособным их компонентом. Потому что коренные французы перестали хотеть воевать. Что ярко проявилось во время Второй мировой. Сразу после нее ситуация сложилась вообще интересно. Более чем наполовину Иностранный легион стал состоять из немецких эсэсовцев. Им как-то все простили, лишь бы было кому воевать за остатки колониальной империи. Недавние эсэсовцы воевали за бывшего врага вполне старательно, но слишком много их полегло под Дьенбьенфу.

После этого в Иностранном легионе стали преобладать восточные европейцы. А основным полем боя стала Африка, бывшие французские колонии. Это было единственное место, где интернациональные головорезы могли славно погулять при ограниченном риске быть убитыми.

Однако в годы холодной войны и французская, и все европейские армии комплектовались путем призыва собственных граждан. Европейцы всерьез ждали советского вторжения. Вообще, сомнительно, что армии НАТО были столь же крепкими, как армия Римской империи на начальном этапе своего развития, но проверить это невозможно.

После того как тема советского вторжения утратила актуальность, европейцы (за редкими исключениями) с облегчением освободились от призыва. Англосаксы сделали это гораздо раньше, поскольку для них, заморских и заокеанских, угрозы прямого вторжения на их территорию не было никогда.

При этом надо понимать, что в любом процессе есть своя логика. Отказ от обязательной службы рано или поздно приведет к отказу от службы вообще. Особенно в случае, если внешних угроз нет (а для Запада сейчас, действительно, таковые не просматриваются), а основой национальной идеологии становятся пацифизм, гедонизм и постмодернизм.

Некоторые европейские армии уже сворачиваются до чисто символических размеров. Тем не менее, полного отказа от них пока не происходит по причинам политического и психологического характера (непривычно как-то без армии). То есть армия не нужна, служить в ней почти никто не хочет даже за деньги, а распустить ее пока не получается. Поэтому спасением снова становятся варвары. В смысле - иностранцы. Иностранный легион перестает быть чисто французским феноменом.

В британской армии быстро растет доля граждан стран Содружества. Имеются в виду отнюдь не гуркхи, благодаря которым Непал как раз ни в какое Содружество не вошел, и с которым Британия поступила по принципу «если враг не сдается - его покупают». Имеются в виду многочисленные представители бывших британских колоний в Азии и Африке, которые вместо самих англичан, не желающих больше служить вообще, пришли воевать за повышение своего уровня жизни и получение вожделенного британского гражданства.

Аналогичные процессы происходят и в Испании, для которой источником легионеров становится Латинская Америка. Общность языка и близость менталитетов сильно облегчают проблему вербовки латиносов, которые также идут воевать за лучшую жизнь (свою собственную, естественно). Ни за что другое они воевать не собираются, поскольку испанская армия ни с кем не воюет.

Больше всего в иностранцах, конечно, нуждаются ВС США. Ирак и Афганистан требуют увеличения численности личного состава сухопутных войск и морской пехоты, несущих основную тяжесть войны (и, соответственно, наибольшие потери), а численность-то, наоборот, уменьшается, поскольку граждане США не проявляют горячего желания увеличивать список этих потерь. Исключение составляют люмпены, которым все равно, и уголовники, которые идут в армию целенаправленно, чтобы потом опыт уличных боев, приобретенный в Азии, принести обратно в города Америки. Почему-то такой контингент не очень вдохновляет американское командование. И здесь спасением становятся иностранцы. Причем, в отличие от Франции, Великобритании и Испании, без всяких регионально-исторических предпочтений. Американцы гребут всех - латиносов, азиатов, африканцев, восточных европейцев. Разумеется, сюда идут наиболее отчаянные, слишком велик риск погибнуть. Но и приз - американское гражданство - тоже в высшей степени соблазнителен, за него можно рискнуть.

Естественно, иностранцы идут служить в западные армии не для того, чтобы умирать, а для того, чтобы жить, причем хорошо. И бытовые условия, и «тяготы и лишения службы» в этих армиях для них гораздо приятнее, чем повседневная мирная жизнь в собственных странах. При этом в большинстве случаев, ни в каких войнах им участвовать не приходится. Уж, в крайнем случае, можно рискнуть: долго в зоне боевых действий западники не держат не только своих, но и чужих. В итоге хорошая жизнь в армии открывает путь в еще лучшую мирную жизнь с новым гражданством. Потеря этой жизни не подразумевается, в худшем случае, она считается побочным риском, сравнимым с образом жизни у себя на родине (тем более, что многие граждане стран третьего мира, вербующиеся в западные ВС, имели криминальное прошлое). Подобная мотивация личного состава делает армию, мягко говоря, неустойчивой в случае по-настоящему серьезной войны. Кроме того, уровень образования иностранцев как правило очень невысок, что также снижает качество укомплектованных ими ВС.

Счастье сегодняшнего Запада в том, что внешней военной угрозы для него нет, поэтому варваризация армий ему ничем не грозит, кроме неудачи в какой-нибудь операции за тысячи километров от собственных границ.

В Советской армии иностранцы, разумеется, не служили, при этом она была многонациональной. В отличие от Российской империи, где значительная часть инородцев (неправославных неславян) в армию не призывалась, в СА призывали всех. И, конечно, равнозначными бойцы разных национальностей не были. Везде и всегда были исключения, но, в целом, высоко ценились славяне, прибалты, представители большинства народов РСФСР (волжских, уральских, сибирских), а из кавказцев - осетины и армяне. С остальными кавказцами, а также тувинцами и представителями Центральной Азии были, скажем так, некоторые проблемы. И проблемы эти с годами не уменьшались, а росли вместе с ростом доли представителей проблемных национальностей в СА. Потому что именно у них рождаемость оставалась высокой, в то время как у славян, прибалтов и большинства народов России она очень быстро снижалась (это происходило в «благословенное» брежневское время, а не в «чудовищные 90-е»). В результате проблемные постепенно стали составлять не только стройбат, железнодорожные и мотострелковые войска, но все шире начали проникать в те рода войск, где было много сложной техники. От этого боеспособность, мягко говоря, не росла. Зато внутренние отношения в войсках быстро ухудшались, поскольку к обычной дедовщине добавилась проблема землячеств, создаваемых, как раз, проблемными. То есть варваризация шла изнутри, причем ударными темпами. Тут СССР и распался.

Это событие автоматически освободило Российскую армию от большинства проблемных военнослужащих. Таковыми, в известном смысле, остались тувинцы. Но более серьезной проблемой был и остается Северный Кавказ, особенно его восточная часть, то есть в первую очередь Дагестан (Чечню здесь рассматривать не будем, оттуда в армию пока не призывают).

Если представители всей остальной России косят от армии всеми возможными способами, то для кавказских юношей служба продолжает считаться важнейшим элементом мужской инициации. Поскольку рождаемость в республиках Северного Кавказа гораздо выше, чем в стране, эти два фактора обеспечивают очень быстрый рост доли кавказцев в рядах Российской армии. Дагестан и здесь идет в авангарде. И по численности населения, и по рождаемости он опережает своих соседей. И что особенно важно, в Дагестане сегодня почти не осталось русских. Их сейчас там менее 5% населения (меньше - только в Чечне), живут они исключительно в Махачкале и других крупных городах. Соответственно, юноши, представляющие многочисленные местные национальности, приходят в армию не вполне адаптированными к жизни в российском обществе.

Это не означает, что дагестанцы обязательно оказываются плохими солдатами. Наоборот, из них часто выходят отличные бойцы, поскольку они относятся к службе серьезнее, чем сослуживцы других национальностей. Но это лишь в том случае, если дагестанцев в подразделении оказывается один, максимум - двое. Если больше, то возникает землячество, после чего подразделение очень быстро утрачивает управляемость и, соответственно, боеспособность. Поскольку доля дагестанцев в войсках растет, их рассеивание становится все менее возможным. Естественным образом растет их доля и среди контрактников. Недавно возник крупный скандал в связи с тем, что контрактников-дагестанцев начали в массовом порядке увольнять из 42-й мотострелковой дивизии, дислоцированной в Чечне. Впрочем, можно вспомнить, что четыре года назад два контрактника-дагестанца (старшина Мухтар Сулейменов и сержант Абдула Курбанов), служившие в погранвойсках (фактически, у себя дома), ценой своих жизней уничтожили одного из самых знаменитых главарей чеченских боевиков Руслана Гелаева.

Создание «частей постоянной готовности», комплектуемых исключительно контрактниками, породило идею принимать в них иностранцев. Точнее - представителей стран СНГ. И это уже прямое копирование западного опыта, причем по тем же причинам - из-за нежелания граждан самой России служить.

Пока количество иностранцев в Российской армии невелико, но постепенно оно растет. Разумеется, командование предпочло бы видеть в армии русских, украинцев, белорусов, представителей коренных народов России, оказавшихся гражданами стран СНГ. Однако в реальности большинство контрактников-иностранцев составляют те самые проблемные, от которых мы избавились после распада СССР - граждане стран Центральной Азии. И здесь все получается так же, как на Западе, только на более низком уровне.

Узбеки, таджики, киргизы «тяготы и лишения военной службы» принимают совсем не так, как русские, татары, башкиры и т. д. Для них это отнюдь не такие уж и тяготы на фоне беспросветной нищеты на родине или абсолютного бесправия на российских стройках и рынках. А ничтожная с нашей точки зрения зарплата российского контрактника для них - почти баснословные деньги. А итогом может стать получение российского гражданства, которое добыть другим путем эти люди шансов не имеют.

В мирное время все это терпеть можно. Но у нас сейчас как-то совсем забылось, что армия, вообще-то, существует не для того, чтобы солдаты жили в удобных казармах. Армия существует для того, чтобы защитить страну в случае войны, про которую у нас думать совсем не принято. Удобные казармы, разумеется, вещь полезная, они способствуют росту боеспособности. Но главным фактором в случае войны будет мотивация личного состава.

И здесь, как и в случае с иностранцами в западных армиях, совершенно непонятно, почему узбеки и таджики будут умирать за Россию. Какой-то процент, конечно, будет, но, наверное, не очень большой. Они ведь пришли в армию не за тем, чтобы умереть, а чтобы благодаря службе начать хорошо жить. Представим себе, например, обострение ситуации на Северном Кавказе (не обязательно в Чечне, сейчас она мало отличается в плане напряженности внутренней ситуации от соседних республик). Иностранцы будут от души воевать? Тем более - против единоверцев? В лучшем случае, они будут имитировать усердие. Более вероятно - начнут дезертировать. В худшем случае - станут переходить на сторону противника.

Еще интереснее получится, если мучения НАТО в Афганистане закончатся провалом, что вполне вероятно. После этого в течение нескольких лет ситуация вернется к той, что была в конце 90-х, когда исламские боевики с юга все активнее рвались в Центральную Азию. В этом случае Россия не сможет остаться в стороне. Хотя бы из тех соображений, что лучше сегодня положить 100 человек под Андижаном и 200 под Бишкеком, чем завтра 10 тысяч под Челябинском и 20 тысяч под Омском. Интересно, какова будет степень надежности иностранцев в рядах ВС РФ? Не проще ли будет тогда их откомандировать в армии их родных стран?

И уж совсем смешно представить, чтобы узбеки и таджики клали свои жизни на высоких берегах Амура в случае войны с Китаем. Можно только догадываться, с какой скоростью подавляющее их большинство рванется в направлении, перпендикулярном линии фронта. Конечно, исключения будут, но не нужно на них всерьез рассчитывать.

Впрочем, главный вопрос в том, захотят ли умирать за Россию ее собственные граждане. И отнюдь не только дагестанцы. Совершенно неочевидно, что этого захотят даже русские. А ведь в отличие от американцев, англичан, французов, испанцев перед русскими и другими гражданами РФ этот вопрос может встать всерьез.

* СЕМЕЙСТВО *

Евгения Долгинова

Счастливый исход

Любовь и каторга

В гастарбайтерских судьбах тоже случаются хэппи-энды. Многие из них проходят по линии матримониального благополучия, семейного счастия - самого надежного и самого хрупкого из всех форм легализации в мегаполисе.

Мой персик

«Але- але, -поет она, - бюро ремонта к вашим услугам!»

Марина - яркая блондинка 56 лет и похожа на Татьяну Доронину времен мхатовского передела. Блондинкой быть тягостно - надо часто освежать цвет, от чего «волос гаснет» и приходится покупать дорогие маски с керамидами. Бывшая медсестра из Боткинской, она называет себя «медичкой» и охотно вспоминает именитых пациентов, которым случалось ставить капельницы.

От блестящей светской работы Марина отказалась не столько по обидному факту пенсии, сколько ради любви к супругу Грише. «Пожертвовала всем». У ее мужа многосложное имя, типа Махмадназар, а Гришу она сама придумала, чтобы рифмовалось с Маришей. Много достоинств у Гриши: во-первых, мусульманин, то есть не пьет (ну, почти), во-вторых, не приносит меньше тыщи зеленых, а то и больше, домой отсылает всего-то долларов триста, в-третьих, мало ест, а в-четвертых… Главное его достоинство Марина называет как бы вскользь и равнодушно, но ее выдает торжественная дрожь ресниц: Грише 28 лет.

Они вместе уже два года.

Она говорит о нем: «принц Персии» или «персидский принц» (я хотела присоветовать также «мой персик», но прикусила язык). Познакомились на Тимирязевском рынке. Марина тащила обои, и скучающий Гриша спросил - сама будешь делать? - и предложил помощь. Он сразу, с первого взгляда, был принц, звездный мальчик - полумесяцем бровь, тоненький, в чистенькой спецовочке, и когда пришел, сразу обнаружилось, что он бестолков, мало что умеет, все выходило тяп-ляп, с щемящей неуклюжестью, но сердце ее уже заходилось от умиления: такие тонкие руки, как у аристократа, узкие ключицы, а главное - глаза, которые, как вы знаете, являются зеркалом души. Черные вишни! (Я слушаю ее - как будто «Шахнаме»: «Пылали розы юного лица, как два прекрасных амбры продавца».) Она показала Грише, как резать обои по линейке, растворять клей, и какой толщины должен быть слой, и как совмещать рисунок на обоях. Господи, да откуда же ему было уметь, белоручке из аристократической семьи - сыну врача, учившегося в Ленинграде. Потом Гриша назвал цену - 150 рублей метр, она решила - погонный, оказалось - квадратный. «Тут я подумала - этот мальчик не пропадет!» - расплатилась и предложила ему поужинать. При свечах. В тот вечер Бог послал свиной эскалоп, Гриша ел с аппетитом, «и я поняла, что он совсем не религиозный фанатик».

Любовь всегда достойна инвестиций. Марина поступила мудро, прозорливо: вложилась в профессию. Верить или не верить, а Гриша обучился ремеслу и стал каким-никаким отделочником. В этом содержится вызов положению дел: таджики, как известно, в строительстве не выказывают особенных успехов и редко выходят из чернорабочего регистра. Но Марина сделала ход конем: наняла любимому трудового наставника. Точнее, интегрировала Гришу в бригаду красногорских строителей, где трудился ее двоюродный брательник на правах подмастерья. Нонсенс? Вот и брательник по первости ржал и глумился, отмахивался, пока однажды его жене не понадобилось удалить кисту, а жена была прописана в Луховицах, - ну и режьтесь в луховицкой-лоховской, мстительно сказала Марина, держательница больничных блатов. Брательник дрогнул и сказал: пусть приходит. Гриша старался. Вскоре бригада переместилась в Москву, расселилась по сносным углам, оформили частное предприятие, работы полно. Марина - всему голова: сидит на домашнем телефоне, принимает заказы, договаривается с поставщиками, улаживает с налоговой. Жизнь ее полна до краев, ярка, динамична.

Гриша, сделавший головокружительную матримониальную и профессиональную карьеру, несколько оторвался от среды. Очень важный момент: квартира не стала базар-вокзалом, товарищи приходят раз в неделю, Марина с ними не по-матерински строга, и, главное, андижанская родня не переступала порог этого дома. Что совершенно нетипичная ситуация.

Брак, конечно, не охранная грамота. Вот и Гришу однажды задержали один раз в метро, подбросили наркотики. Марина металась как подстреленная, «поднимала связи», в ногах валялась, собирала деньги - выкупила! Господи, там и было-то три грамма! Подкинули, повторяет Марина. Хотя для личного употребления - не будем лицемерить! - бывает всяко. А что, голландцам можно, а нашим нельзя?

Ее никто не понимает, но это от зависти. Вокруг русские - мещане, злопыхатели. Говорят - купила мальчика. Как будто у нее своего нет! Сыночка давно взрослый, «выгодно женился на девочке из класса, еврейке», уехал в обетованную, бездельничает, денег не шлет, внуков не народил. «М…дилка гребаная, - ласково говорит Марина о сыне. - Сказал: пропишешь - убью. Ты доедь сначала, на билет себе набери». Дочь тоже взрослая, работает в недвижимости, пришла и полила мать такой женской грязью, что даже неудобно пересказать. От родных - особенно больно. Подруги? Тоже завидуют - рассказывают всякие страшилки, - и примешь ты смерть от козла своего, говорят. «Я и не знала, что в них столько бабства», - с презрением говорит Марина. Соседи подозревают фиктивный брак и заводят подлые разговоры про конец калабуховскому дому (ну очень калабуховскому - панельная девятиэтажка!), куда скоро вселится табор таджикских цыган. Нет, Марину не подвергают обструкции, но мир вокруг нее истекает зеленой желчью одиночеств, мраком расистских предрассудков и презрением к позднему женскому счастию.

Гриша - один из 7 миллионов представителей таджикского народа, 35 процентов которого находятся в России. Года через два-три он, по совместным с Мариной планам, вольется в ряды 350 тысяч таджиков, получивших российское гражданство (диаспора гордится этой цифрой). Неизвестно, станет ли он одним из тех 700 тысяч российских таджиков, которые в течение последних 10 лет ни разу не посещали свою родину. Зато сейчас у него гораздо меньше шансов попасть в число тех 10 тысяч таджиков, кто находится в российских тюрьмах, или пополнить компанию погибших или пропавших без вести соотечественников (1 500 человек в год), - хотя как знать, жизнь мигранта полна опасностей и неожиданностей. По нашим понятиям он многоженец - в Таджикистане у него есть супруга и ребенок, в паспорте не зафиксированные. Марина говорит, что в прошлом остался только долг, но как-то не очень уверенно она это говорит. Насчет прописки она пока думает. Не то чтобы не доверяет, но зачем вводить мальчика в соблазн?

… Прекрасный весенний вечер. Гриша задерживается на работе, не звонит. Марина нервически теребит мобильник, однако звонить не решается. И с прозелитским пылом кроет соотечественников за узость души, ксенофобию, ограниченность, иммиграционный режим, ментов, цитирует Есенина («…каждому здесь кобелю на шею… лучший галстук, - а мы что? звери и есть»), и с тревогой поглядывает на часы.

Всехняя русская мамка, сестра межнацмилосердия.

Слушать ее жутковато. Особенно когда она говорит:

- И тут у меня распахнулись глаза на то говно, в котором я жила.

- Позвольте, Марина, - не выдерживаю я, - но вы ведь русская?

- Ну, русская, - отвечает она, поджав губы, как бы извиняясь за низость происхождения. - Но по женской линии, мама говорила…

Вспыхивает быстрой девической улыбкой:

- …но по женской линии во мне есть румынская кровь!

Теплый труд

Федор несколько лет жил с Лаурой, жили замкнуто, но, кажется, счастливо. Ходили разные дурные разговоры, а полюбопытствовать не было никакой возможности. Лауру я видела мельком пару раз, это была флегматичная коренастая женщина большой обыкновенности и ровного нрава, из тех, кого определяют по преимуществу через отрицание: не говорлива, не холодна, не молчалива. Пожалуй, в ней была та обаятельная апатичность, легкая сонная заторможенность, тот рассеянный свет, которые приходят к иным женщинам под сорок вместо усталости. Имя Лаура, конечно, шло ей как корове седло, но это было паспортное имя. Не работала, занималась хозяйством, изучала скидки и распродажи. Когда она ушла, Федор собрался в запой, но под влиянием товарищей передумал и уехал на Кипр.

Потом мы узнали, что Лауре гораздо меньше лет, чем думалось, - слегка за тридцать. При встрече она была ожидаемо холодна и рассказала про себя то, что считала нужным.

Она приехала в Москву в середине девяностых из маленького сибирского города и сразу же устроилась в «массажный салон» - теплая работа, никаких панелей, более-менее стабильный клиент. Это было везение. Ничего особенного она не хотела от жизни и от Москвы, кроме как накопить на жилплощадь, и в приснопамятные преддефолтные это было даже близко, почти возможно. Больше такая лафа в ее профессиональной жизни не повторялась уже, а к фонтану нефтяных денег она не поспела - выбыла из ремесла. Дочь военного и воспитательницы детского сада, со стандартным гарнизонным детством и тем чувством бездомности, из которого вырастает чувство мобильности. Ее амбицией был «угол» - комната ли, квартира.

Судьба проститутки в литературоцентричной стране по-любому ложится в два канона: жертвенности по нужде либо хиросимы первой любви. Ангельское крыло Сонечки Мармеладовой будто висит над цехом, бросает сырую сиреневую тень, по окоему дышит черная смородина Катюши Масловой. Классический состав девяностых - девочки из текстильных городков и помирающих деревень, абитуриентки и студентки, вставшие на неровную дорожку, отважные матери-одиночки, кормилицы депрессивных семейств, а то и просто обломавшиеся на столице дурочки, наркоманки - этот мир, со своими кастами и иерархиями, довольно подробно просвечен милицейскими сводками, журналистами и масскультом. В старинном споре двух гипотез о происхождении проституции - антропологической («генетически обреченные», морально и эмоционально неразвитые особи) и социологической («нужда заставила») России делать нечего, давно уж решено, что «голод названье ему». Но с поправкой на время: ни мелодраматизация своей судьбы, ни вообще какая-либо моральная рефлексия нынешним труженицам не свойственна. Недавно я прочитала стихи интернет-поэта Пилована: «Пожалейте нас, люди, несчастных работниц панели,/ Для скотов-сутенеров мы просто товар и тела. / Гениталий мозоли уже натереть мы успели, / В тех местах, из которых когда-то нас мать родила…» и подумала, что такое мог написать только мужчина.

И стон, и желание жалости в равной степени были чужды Лауре, она называет свою работу «заработками». «Когда я была на заработках», или: «Когда я работала на ВДНХ» (подразумевался район, а не выставка). Прошлое в ее рассказе разворачивалось в форме скучного производственного романа, тоскливой индустриальной прозы, из тех, что награждались областными и республиканскими премиями, - вахты, сауны, болезни, девчонки, шмоны; ментам, прокурорским и префектурным - льготы, выразительные умолчания, ссоры с хозяйкой (гнала на тренажеры, недоплачивала, экономила на полотенцах), бесконечные переработки, пришли втроем, производственные травмы. По вызовам она ездила очень редко, только когда надо было кого-то подменить. Она ушла, потому что массажный салон таки прикрыли во время очередного набега («контрольной закупки»), дура-хозяйка не смогла договориться то ли с ОБУПом, то ли с ОБЭПом, пожадничала, к тому же стала совсем неаккуратна с наркотиками. Девчонки, отделавшись штрафами и административными предписаниями, разошлись кто куда, одна, правда, вышла замуж в Америку, одна сторчалась, другие ушли на соседние предприятия отрасли. Дружить она ни с кем не дружит, но если что - не откажет в помощи. Правда, никто и не обращается.

Федор познакомился с Лаурой в метро. Она внимательно читала глянцевый журнал. «Вроде тетка как тетка, а меня что-то подбросило. Химия, амок…» Лаура к тому времени работала в Подольске на складе - устроил бывший коллега-охранник, они жили вместе одно время, потом разошлись, потому что он хотел детей, а у нее детей уже не будет. Можно, конечно, лечиться, но это большие деньги и такой геморрой, может быть, потом, когда-нибудь. Федор ухаживал за ней месяца два, по-щенячьи так, с букетами и шампанским, но сердце ее дрогнуло, когда он пригласил в Турцию. Лаура не идет на приключение - она идет на будущее, на фундаментальные отношения. Лаура никогда не стеснялась своего прошлого, относилась к нему, как мы относимся к работе в стройотряде или трудповинности на овощной базе, но и вспоминать не любила. Было и прошло, чего перетирать-то?

Спрашиваю у Федора, как насчет известного клише: «Завязавшая проститутка - лучшая жена».

- Жена она была никакая, - говорит Федор. - Готовила плохо, много мусорила, и говорить было особо не о чем. Общих интересов у нас не было. Но это была лучшая женщина в моей жизни. Лучшая! Другой такой не будет.

(Нет, у Федора все в порядке с самооценкой. Просто исключительность Лауры проявлялась в тех сферах, о которых говорить не очень принято даже со старыми приятельницами.)

О любви я - разумеется! - спрашивала и Лауру. Она пожала плечами.

- Ну Федю любила, конечно, когда жили. Теперь Мишу люблю.

К кому же ушла Лаура? - она ушла в шиномонтаж, к владельцу небольшой мастерской в Подмосковье. Мелкий бизнес все как-то солиднее мелкого менеджерского куска. Квартира попросторнее, иномарка, есть дачный участок. Они познакомились в вагоне «монорельса» - новой высотной дороги, проходящей над районом ВДНХ, где прошла трудовая юность Лауры.

Была весна, теплый ветер, ясный солнечный день.

Она внимательно смотрела на свои ногти.

Его подбросило.

***

Гриша и Лаура в равной степени типичные и нетипичные гастарбайтеры. В Москве хорошо не самым умным и не самых активным, не самым красивым и не самым трудолюбивым, и даже, о Боже мой, не самым хищным! - но хорошо тем, кого приняли и полюбили московские мужчины и женщины. Казалось бы - вздор, глупость, растиньячество для бедных. «Город что боров: хрюкнет и сожрет», - но сожрет умного и доброго, а ласкового и хитрого обласкает и одарит, догонит и попросит вернуться. Конечно, мрачный промышленный sex appeal Лауры и субтильность принца с Тимирязевского рынка попадают в лузу каких-то столичных причуд, обслуживают комплексы, играют на поле иррационального. И, может быть, поэтому не столько мозги и амбиции, сколько животные токи этнической миграции и рыбья влага иногородних желтобилетниц - главная свежая кровь Москвы.

Что ж - заслужила.

Лидия Маслова

Витязь в овечьей шкуре

Русская женщина и кавказец

В наше этнически смутное время многие подрастающие в России будущие женщины узнают о существовании такого колоритного и противоречивого явления, как мужчина-кавказец, едва ли не раньше, чем географичка рассказывает им, что вообще такое этот самый Кавказ. Впрочем, обосновавшиеся в наших городах и деревнях кавказцы существуют совершенно независимо от Кавказа, точнее, у каждого из них всегда с собой внутри свой маленький «кавказик», горный хребет личности, достаточно гибкий, чтобы выживать в той агрессивной среде, которую представляют собой аборигены с их ксенофобией. Способность к размножению, к сексуальной и генетической экспансии является одним из условий выживания, и в этой сфере ксенофобия русских женщин не то чтобы совсем отступает и отменяется, но заключает временный компромисс с инстинктом продолжения рода. Можно из принципиальной патриотичности бойкотировать рынок, где торгуют «одни черные», но когда отношения между женщиной и кавказцем переходят из общественной и экономической плоскости в личную, кавказская «чернота» при ближайшем рассмотрении уже не так режет глаз, и индивидуальная расовая терпимость женщины, когда за ней не следят с осуждением соседи и родственники, заметно повышается, пусть даже в виде исключения и временной уступки.

На стадии полового созревания, когда у юной женской особи формируются вкусы и предпочтения, она, присматриваясь к потенциальным производителям потомства, вряд ли способна рассуждать в социокультурном или политическом смысле о кавказце: она смотрит проще и конкретнее: симпатичный или нет. И если не углубляться в социопсихологический анализ своих ощущений с далеко идущими последствиями, а зафиксировать первое общее впечатление, описать поверхностный собирательный образ кавказца, то надо признать страшную вещь: среди них немало симпатичных, сексуально привлекательных, а иной раз встречаются и бесспорные красавцы этакого псевдоитальянского или псевдолатиноамериканского пошиба, в сравнении с которыми невзрачный, бледнолицый славянский тип зачастую проигрывает чисто визуально, да и по внутренней силе.

Широко распространенное социальное неодобрение симпатии к «хачикам» не в состоянии отменить факт природной сексапильности кавказца, а приводит лишь к когнитивному диссонансу в женской голове - между не всегда осознаваемой «вечно бабьей» тягой к брутальности, к подчеркнутой маскулинности того животного оттенка, которая присуща кавказцам, и благоприобретенным предубеждением «цивилизованного», как бы европейского человека, умеющего пользоваться ножом, вилкой и носовым платком, к диким «детям гор», чей смуглый цвет кожи подсознательно ассоциируется с какой-то небритостью, немытостью и антисанитарией. Диссонанс этот сообщает отношению русской женщины к кавказцу повышенный саспенс: она и хочет его, ну как минимум, попробовать разок, но и побаивается одновременно; она и интересуется им как чем-то необычным, принципиально инородным для среды, в которой она выросла, но и немножко брезгует; ей и приятно его навязчивое внимание, выглядящее иногда таким искренним; но и понятно, что этим вниманием пользуются практически все самки; она вроде бы и относится к кавказцу свысока, считая себя более высокоразвитым и окультуренным существом, но интуитивно ощущает, что с ним будет не так просто договориться и справиться, как с аморфным и податливым русским мужиком, на которого чуть прикрикнул - и он как шелковый.

В таком слагающемся из разнонаправленных чувств сексуальном интересе к кавказцу есть что-то приблизительно сходное с сексуальным любопытством к негру. Вступить в подобную межрасовую связь столь же экзотично, и также не всегда абсолютно ясно, стоит ли спутавшейся с цветным рабом белой госпоже гордиться такими достижениями («А у тебя был негр? Нет? Да ну, у меня тут был один, и знаешь, ничего особенного…») или лучше хранить воспоминания о них в глубине души, чтобы не шокировать своих не склонных к эротическим авантюрам знакомых, и тихо ощущать над ними внутреннее превосходство («Если бы они только могли вообразить, какое это незабываемое ощущение - трахнуть негра!»). И если в Америке с негром гуляй сколько влезет, общественное мнение притерпелось, то в случае более или менее постоянного романа с понаехавшим кавказцем для ощущения превосходства над не такими раскрепощенными, зашоренными окружающими есть все основания: открытые отношения с инородцем требуют от русской девушки известной смелости и готовности плевать на как минимум косые взгляды соотечественников, если не на повышенное внимание со стороны милиции.

Есть, впрочем, у лица кавказской национальности как сексуального объекта ощутимое преимущество перед овеянным эротическими мифами афроамериканцем: за настоящим, аутентичным, живущим в родной стихии, а не обрусевшим в университете Патриса Лумумбы, диким негром надо лететь за океан, а кавказский мужчина вас сам найдет, и даже живя бок о бок с русскими, он все равно останется самым что ни на есть настоящим кавказцем, поскольку обрусению подвержен мало и неохотно. Имеются в виду не только такие внешние признаки, как манера говорить и смотреть, одеваться и жестикулировать, но, что более важно, - выражающийся во всех этих деталях менталитет. Хотя трудно сказать, насколько тут уместно слово «менталитет», подразумевающее способ рассуждения, образ мыслей, а у кавказца вместо мыслей, скорее, эмоции, вместо рационального анализа - звериное чутье, вместо менталитета - темперамент, и он им одним, в крайнем случае, прекрасно обходится (не потому что он глуп и не способен к умозаключениям, а потому что иначе устроен психически и использует то оружие, которым лучше владеет).

Благодаря этой своей особенности кавказец способен притягивать не только не слишком требовательную русскую простушку, жаждущую размножения или легкого сексуального приключения, но и интеллигентку, которую трудно удивить умниками с высшим образованием, зато можно подкупить открытостью и непосредственностью, - а ее охотно демонстрирует кавказец, где бы вы его ни встретили: в будке сапожника, на рынке, в заведении общепита, жанр которого точнее всего обозначается словом «шалман», или в раздолбанной «пятерке», которая в любой момент готова притормозить рядом с вами без всяких мановений с вашей стороны. При этом, как бы женщина неприступно ни держалась, как бы ни была дорого одета, как бы ни подчеркивала свой статус хозяйки положения, на которую какой-то «чучмек», живущий на птичьих правах в столице, не смеет и глаз поднять, он не испытывает никаких комплексов и ни малейшего смущения. Он действительно не замечает дистанции, которую вы пытаетесь установить и держится с любой женщиной совершенно на равных. Шовинисты могут объяснить это тем, что хотя у кавказца существует культ женщины как матери и сестры, но распространяется он только на его скромных и порядочных родственниц, а русскую оторву в мини-юбке он априори не уважает, считая ее потаскухой, доступной каждому. Но можно также предположить, что такая напористая и эгоцентричная манера поведения кавказца, не понимающего, как ему могут отказать, объясняется его глубинной уверенностью, что при любых раскладах мужчина женщине нужен больше, чем она ему. Многих женщин, особенно привыкших строить своих соотечественников, хоть в семье, хоть на работе, столь панибратская развязность раздражает и заставляет вообще избегать малейших бытовых контактов с кавказцами, что, однако, с каждым днем становится все сложнее. Но есть и женщины, которые находят некую незамысловатую приятность в кавказской готовности с полпинка завести беседу по душам и без лишних церемоний перевести ее в откровенное приставание.

Понятно, что цветистые комплименты, которые кавказец на автомате, инстинктивно отвешивает каждой встречной женщине, - это в основном лесть. Но для довольно большого количества русских женщин заурядной внешности, желающих в кои-то веки услышать хоть пару восторженных фраз в свой адрес, самый надежный шанс - пойти на рынок, выбрать самого жгучего брюнета из торговцев и начать вдумчиво, неторопливо приценяться к какой-нибудь хурме. Можно даже ничего не покупать, но коммуникация гарантирована: тебе не просто назовут цену, но преподнесут ее в какой-нибудь куртуазной обертке типа: «Для такой красивой девушки всего 150». И если продавец не совершеннейший сморчок, а обладает хотя бы минимальным обаянием, эта простейшая ловушка срабатывает, потому что трудно пусть и на пару секунд не почувствовать скачок самооценки на миллиметр вверх и не поверить: если ты действительно такая красавица, как он клянется мамой, то 150 - считай даром.

Аналогичную технологию успешно используют кавказские таксисты - в их дребезжащую, неухоженную и слишком жарко натопленную машину ты иногда залезаешь словно под каким-то гипнозом, хотя при этом рассудком прекрасно понимаешь, что русский шофер в следующей же притормозившей иномарке довезет тебя быстрее, комфортней, дешевле и молча. Но что-то тянет тебя именно в облупившееся кресло к кавказскому извозчику, который хоть и становится все более повсеместным явлением в мегаполисах, но все равно каждый раз не то чтобы удивляет тебя, но интригует, соблазняет не своей гипертрофированной галантностью, но возможностью ощутить как будто дуновение южного ветра из какой-то другой, по-другому устроенной реальности, с другими понятиями, ценностями и неписаными законами. Слушая рассказы такого шофера о его многочисленной семье или отвечая на его расспросы, замужем ли ты, которые неизбежно закончатся приглашением из серии «туда-сюда, потанцуем» (цитируя один из принципиальных для формирования в советском женском подсознании образа кавказца фильм «Мимино»), привычно отшучиваешься от дежурных приставаний, но при этом пытаешься мысленно представить картинку: как живет, где спит, что ест, как проводит свободное время этот человек, попавший в Москву из совершенно другого мира? И какие такие коврижки выманили его из привычного окружения в неуютную враждебную среду, в которой он, несмотря на свое сомнительное и бесправное положение, продолжает сохранять бодрость духа, приподнятое настроение и повышенный тонус, так контрастирующий с повадками вечно недовольных и издерганных аборигенов? Какова, так сказать, цель его приезда, кроме, понятное дело, геноцида русского народа, которым экстремисты считают браки русских женщин с кавказцами?

Сами же наши женщины этому геноциду все чаще идут навстречу. Двадцатилетней студентке университета родители вряд ли разрешат выйти замуж за кавказца, и никакие «мерседесы», нажитые на цветочной торговле, этот матримониальный снобизм победить не смогут. Но есть достаточно взрослых женщин, самостоятельно принимающих решения, которые не видят оснований особенно гнушаться гостями с юга. Таким бракам если и может что-то помешать, то не общественное порицание и всякие геополитические соображения, а разве что привычка нашей женщины к матриархату, к которому чаще склоняются любовные или семейные отношения между русскими. По инерции беря ответственность и доминирующую роль на себя, наша бой-баба может быть неприятно поражена, как легко ее обходительный и любезный кавказец, преданно заглядывавший ей в глаза, вдруг проявляет свой джигитский норов, который он до поры до времени маскировал, как лазутчик на чужой территории, разведывающий обстановку.

Кавказец, даже самый тщедушный и затюканный с виду, и уже почти вроде бы одомашненный, по самым непредсказуемым причинам может вдруг взорваться так, что и привыкшая останавливать коней на скаку русская женщина не сразу найдется, как противостоять этой внезапно взыгравшей дикой стихии. Дело, конечно, не в том, кто громче орет на кухне: в традициях горцев, скорее наоборот, сдержанность и минимальное проявление агрессии на вербальном уровне, но он и молча умеет посмотреть на тебя так, что понимаешь: в случае, если вдруг встанет вопрос, зарезать тебя или нет, рука мужчины не дрогнет.

Иногда такое впечатление складывается не оттого, что кавказец действительно уже где-то подсознательно точит на тебя свой кинжал, а из-за аберрации русского женского восприятия, в котором всегда сохраняется элемент настороженности, даже если отношения зашли уже достаточно далеко или вообще были зарегистрированы официально. К кавказскому мужу, поселившемуся у тебя в московской квартире, все равно невозможно относиться точно так же, как к русскому, - русского мужа женщина знает, как облупленного, и с порога может определить, почему, где и с кем он задержался после работы. Непроницаемый же кавказец даже спустя годы может остаться для русской жены немножко чужим и загадочным, даже если зарекомендовал себя в качестве мужа гораздо лучше всех встречавшихся соотечественников.

А такое действительно случается: более или менее ассимилировавшиеся в России, оформившие регистрацию, заведшие какой-никакой скромный бизнес вроде цветочных ларьков или шиномонтажа грузины, армяне и азербайджанцы, с точки зрения домовитой женщины, которой муж нужен прежде всего как помощник по обустройству семейного гнезда, куда предпочтительней, чем русский мужчина, для которого вынести мусор - подвиг. Кавказец же не только любит налаженный быт, но и лично не брезгует его налаживать: у него обычно прекрасно подвешены руки, он, как правило, отлично готовит и с удовольствием занимается с ребенком, особенно если это мальчик. В общем, масса плюсов у кавказского мужа, а минус только в том, что если кавказский хозяин полюбил ваш дом, прижился в нем и решил считать его своим, то это уже не ваша квартира, а опять же Кавказ в миниатюре, и вести себя здесь по-русски неуместно, да и не очень получится, если вы не хотите войны, такой же бесконечной и кровопролитной, как вся история русско-кавказских отношений.

Евгения Пищикова

В чужих людях

Домашняя прислуга: хроники неравенства

I.

Домработница Света часто сидит возле окна. Она глядит во двор: на детскую площадку, на подъезды соседнего дома, на дворника-узбека, с дьявольской ловкостью бегущего к помойке со своей поганой тележкой. Весна, а дворник наш уже в тапочках, в шлепках. Теперь все лето он будет шлепать по ненавистному двору. Бездомные люди любят ходить в домашней одежде. Света, как только приходит, сразу переодевается в халат, пьет чай. Проникается домашностью. Да как ею проникнешься, если никакой приватности и в помине нет - славный украинский строитель, человек-сверло, с первым теплом вернулся в наш подъезд. Гром гремит, земля трясется - очередные соседи затеяли очередной ремонт. Мнится мне, что даже с перепланировкой.

- Все-то вы, москвичи, ремонтируете, все сверлите, - с ласковым упреком говорит она, - скоро весь дом рассверлите.

- Это чтоб красиво было, Света!

- Красиво… А вы в Бендерах бывали?

- Нет.

- А говорите!

Света вздыхает, и, помолчав, продолжает:

- А вот кот у вас - такой, знаете, чудной кот. У нас в Красновском кота вашего сызмальства приучили бы кашу жрать.

- Да зачем, Света? Делать мне больше нечего - кашу ему варить. Как ребенку!

- Вот как вы рассуждаете. Кашу сварить некогда. Мясом сподручнее. А у кота морда уже в дверь не пролезает. Мясом-то людей кормить надо.

Тут Света уж окончательно отворачивается и смотрит в окраинные просторы.

Очевидно, ей не нравится ни квартира, ни дом, ни район, ни Москва. Потому что уклад жизни не тот. И если бы в молдавскую нашу Свету вдруг влюбился женолюбивый москвич, то не было бы никакого благорастворения воздухов, как в игрушечной «Прекрасной няне». Зарекся бы социальный фантаст в Золушку играться. Потому что любовь любовью, благодарность благодарностью, но очень уж все москвичи живут неправильно.

Света занимает в моей жизни чрезвычайно важное место. Я не знаю о ней ничего (кроме того, что в Бендерах очень красиво), а она знает обо мне все. Все грехи и слабости нашей семьи открыты ее взгляду, и я знаю, что она судит меня. Не обязательно осуждает, но обязательно судит, потому что суд - наиболее привычная для нее форма мышления.

История домашней прислуги - это история неравенства, добровольно впущенного в дом.

Я - не ровня своей домработнице. Она испытывает ко мне здоровую снисходительность женщины работящей, хозяйки, к женщине нехозяйственной. Я неправильно живу. Я плачу ей деньги за то, чтобы она исправляла мои ошибки. Помогала мне жить. Света ведет себя как суррогатная свекровь, как старшая подруга. Журит: «Опять плиту уделали… Я ж вам говорила, чтоб вы крышку с бульона снимали». Диковатое (в контексте Светиных речей) «вы» всякий раз пугает меня - как окрик, как напоминание о том, что хозяйничает в моем доме Света.

Несколько лет назад на брифинге в ГУВД уже позабытым милицейским начальником была сказана поистине бессмертная фраза: «Через квартиры московских разведенок в город вошел Кавказ». В таком случае, через квартиры московских дам, нуждающихся в услугах домработницы, горничной или няни, в Москву вошла армия молдавских и украинских матрон, сильных женщин, знающих все наши слабости.

II.

Домашняя работница - всегда «не местная», всегда понаехавшая. Вот только советская история услужения: сначала - девушка из деревни, испуганно удивляющаяся тому, что ребенок может не любить манную кашу (кинофильм «Женщины»). К шестидесятым годам поток девиц иссяк - за бесперспективностью профессии: «Девушки из деревни теперь неохотно идут в няньки и домработницы, хотя это выгодно (больше денег остается на чулки и блузки). Но - стыдно признаться кавалеру, провожающему с танцплощадки» (Лидия Гинзбург, «Записи 1960-х годов»).

Потом в прислуги пошла уже не голодная, беспаспортная деревня, а более благополучная, поселковая, городская провинция. Но только, конечно, рассматривая услужение в качестве временного занятия, а чужой дом - как случайное пристанище. Провинциалка («Девушка с характером», «Карнавал») могла осудить «богатых» уже не с бытовых, житейских, а с гражданских позиций: «Обслуживающий персонал не то что бы завидует, но рассматривает имущих как жуликов, пойманных с поличным. Жулики и бездельники завели что-то вроде господской жизни. Но господа они не настоящие, как были прежние господа, или как, например, иностранцы, потому что, в общем, все одним миром мазаны. „Одним миром мазаны“ - формула чрезвычайной важности для общественных отношений» (Лидия Гинзбург).

Наконец, домашняя работница могла «понаехать» из самого далекого далека - из другого социального слоя: «В глазах Поли Валентина Степановна была олицетворением интеллигенции со всеми ее грехами и слабостями.

- Что мне ваша машинка, - говорит Поля, - когда я каждое пятнышко глазами на свет гляжу. Маруська нижняя давесь на машинке постирала - мы обхохотались. Псивое белье и псивое.

- Слушай, Поля, а ты когда-нибудь ошибалась?

- Нет. А как это - ошибалась?

- Была ли ты когда-нибудь неправа?

Поля честно подумала и ответила скромно:

- Не вспомню. Будто не была«(И. Грекова. «Летом в городе»).

В любом случае прислуга - это когорта чужаков, не чувствующих, не понимающих хозяйской жизни. Советская интрига отношений прислуги и нанимателя - всегда драматична. Всегда нерв. Все очень непросто.

В Народном архиве, этой сокровищнице информации о простом человеке («Государство, как некую сверхперсону, интересует только своя личная история - мы же, в противовес, собираем документы обычных рядовых людей»), мне однажды достались хозяйственные записи трех семей. Три стопки тетрадей, листков и блокнотов. Три единицы хранения, основу которых составляет перечисление хозяйственных расходов. Дали от щедрот почитать домашнюю бухгалтерию известной семьи Кун, перечень расходов безвестной семьи Костовецких и три тетрадки домашних расчетов пенсионера Малючкова, найденные в декабрьские дни 1990 года на помойке в городе Реутове.

Это три драматичных истории услужения.

Хозяйственные записи Елены Францевны Кун, супруги Николая Альбертовича (синяя книжка Н. Куна «Легенды и мифы древней Греции» - одно из безусловных сокровищ детства), - элегантное (до поры до времени) чтение. В хранении имеется «книга хозяйственных расходов» от «Мюра и Мерилиза». Перед нами - изнанка московской интеллигентной профессорской семьи, издерживающей в год от 5 до 10 тысяч рублей. Во всем чувствуется хороший тон - хозяйственные записи делаются частью на английском и немецком языках, список купленных за год книг занимает целую записную книжку. Кое-что в укладе дома и ныне актуально - например, бюджет семьи складывается скорее по западному, нежели российскому современному образцу. Так, аренда квартиры, налоги и страховка занимают у Кунов изрядную (до половины) часть месячного расхода, еда же и одежда сравнительно недороги. Елена Францевна демонстрирует самое спокойное, самое благожелательное отношение к прислуге. Кухарке Груше покупаются крахмальные передники, в подарок - кружевные рубашки. Правда, месячная плата за телефон (хотя, надо полагать, в 1905 году действующий телефон был роскошью - как бы сотовым телефоном начала девяностых годов) в десять раз превышает месячную зарплату Груши. Сама же Грушина зарплата - это сотая часть профессорского дохода. В хранении есть и последние записи Елены Францевны - за 1931 год. Там вместо ветчины, сливок, дюжин кружевных рубашек и чулок, детских передничков и передника Груше, супов Кнор и списка прачке Окороковой вписаны копейки за починку обуви, за пучок редиски. А Груша еще в двадцатом году уехала на родину, в Тверь, и стала ткачихой. Ударницей. Прачка Окорокова сделалась общественницей.

Записки Людмилы Костовецкой, несмотря на всю их деловитость - хроника жизни восторженной девицы, которая ошиблась с романтическим выбором. Мы имеем список потраченного и утраченного девушкой эпохи советского рок-н-ролла. Документы делятся на две части. Первая часть - записи Людмилы молодой, попавшей на всемирный фестиваль молодежи и студентов 1957 года. Вторая же - отчаянные списки необходимого и недоступного, составленные уже сорокалетней Костовецкой, только что разведенной женщиной, оставшейся с тремя детьми, пытающейся упорядочить свой расползающийся бюджет, осаждаемой и осуждаемой жадными, оскорбленными, не понимающими, что случилось, девчонками. Вся первая половина книжки заполнена рукою Людмилиной матери. Она перечисляет даже вещи, уложенные в чемодан, - очевидно, Людочка легкомысленна и привыкла к прислуге. И точно - не раз в записках упоминается многолетняя домработница Костовецких, нанятая (в семье говорят «спасенная») на железнодорожном вокзале под Харьковом в 1935 году (во время голодомора). Во второй части записок мы читаем: «Не могу платить, и Оксана уже год живет без карманных денег». Дальше становится очевидным, что Оксана, продолжая вести Людочкино хозяйство, сверх того устраивается на картонажную фабрику и делится деньгами с хозяйкой. Она растворяется в семье.

Наконец, записки Малючкова. Перед нами развертывается напряженная внутренняя жизнь неприятного человека. Подозрительность и жадность Малючкова, сила его слога и трагедийность его мироощущения - все потрясает. Найденные на помойке тетради охватывают период с 1986 по 1990 год. Записи прерываются 13 декабря 1990 года. Эти четыре года страшно наполнены - Малючков из дееспособного бодрого пенсионера превращается в беспомощного старика, узнает страх одиночества, пытается нанять слугу и, в конце концов, становится жертвой недобросовестного квартирного обмена, - в 90-м году он меняет двухкомнатную квартиру подле метро «Речной вокзал» на однокомнатную в городе Реутове.

Что пишет Малючков, как пишет!

«Покрывалу на свою постель, купленную в магазине „Ленинград“, начал в эксплуатацию, т. е. пущено в пользование. Начал покрывать свою постель 6 августа 1987 года». «Когда пишу эти строки, в 16 часов, холод, темнеет, ботинки стоят нечищенные у холодильника „Саратов-1524“, стоимость которого 240 рублей, который стоит полупустой и знай щелкает электричеством, энергию расходует, а за все плати». «Расписка-договор. Я, Малючков Владимир Георгиевич, и Золотников Владимир Васильевич договариваемся. Золотников В. В. обязуется оказывать услуги - ходить в магазин, готовить обед и ужин. Подавать на стол и мыть посуду, а завтрак делать мне самому. За уплату суммы в 25 рублей ежемесячно. Подписи сторон». «Запись для себя. В качестве слуги (прислуги) был и является Золотников В. В., который нигде не работает, пьет и вымогает у меня деньги. Получает от меня правдой (по труду) и неправдой: вымогает, сочиняя ложь. Не работает. Состоит на учете в н.-п. диспансере № 4, у доктора Лощилова Г. В., как и я сам. Лечится (снотворные) и пьет (одеколон). Окно кухонное им у него разбито». «Спрашивается: для кого пишу, кому пишу, зачем курю? Только копчу потолок и небо. Вот где мне конец и могила. Кончаю писать и свет жечь. Платить будет нечем. И никто не даст. За хлебом сходить никто не сходит. Посылай Золотникова, который сам без денег, а занимает у меня. Самому жрать нечего, последние крохи берут у меня. А денег у меня уже мало, не хватит не только на двоих, а на одного! На следующий день напомнил Золотникову о долгах. Он ушел, обиделся». «Слушал последние известия - какая погода. А что мне погода? Что это даст? Хожу небрит, ногти на ногах рвут носки. Клопы по столу, по бумагам и книгам ползают».

Имеются (увы!) все основания предполагать, что именно зловещий слуга Золотников поспособствовал неправедному малючковскому обмену. Перед нами все возможные варианты взаимоотношений хозяин-слуга - равнодушие, верность, предательство. И никакой, верите ли, легкости. Все очень серьезно. Услужение как судьба. Подвиг или отмщение. И за прошедшие годы ничего не изменилось. В России очень серьезно относятся к таким тонким моральным проблемам, как проблема сожительства неравных.

III.

Как- то я работала в журнале, который (по воле владельцев) должен был подвергнуться метаморфозе -из чтения «для всех» должен был стать чтением для избранных. А именно - для успешных людей. Редакция скромная, сплошь из разночинцев, бриллиантовые перья привыкли народы пасти - трудно нам пришлось. Писали мы, по привычке к морализаторству, на те же самые темы, что и «для всех», но только старались, во имя зарплаты, освещать их теплым и нежным светом. «Все обойдется», «все будет хорошо», «ничего, ничего, ничего…» - вот какие светлые интонации пронизывали наши тексты. И что же - нас уволили. Владелец созвал общее собрание и сказал, что мы ничего, ничего, ничего не получим - потому что не попали в аудиторию. И зачел письмо читательницы: «Я подпишусь на ваш журнал только тогда, - писала успешная дама, - когда прочту в нем хоть что-то мне интересное. Например, как правильно подобрать прислугу». «Я увидел это письмо, - сказал владелец, - и ясно понял, что вы никогда не сумеете написать, как правильно подобрать прислугу. Даже если заплатить вам много денег, и вы каждый найдете себе по домработнице, вы неправильно наймете неправильных домработниц».

Мы не обиделись. Хотя владелец и недооценил социальный статус коллектива - многие из нас и без того уж имели домашних помощниц, и уж, конечно, нянь (а как работать без няни-то, если дети маленькие), был он совершенно прав. У нас неправильные домработницы. И обращаются они с нами неправильно. И мы с ними - неправильно.

А как - правильно?

Недавно я наткнулась на текст Божены Рынски (светского обозревателя «Известий») с некрасовским названием «Люди холопского звания». Божена для меня - неоценимый источник сведений о жизни высшего общества. Она любит писать смелые, несколько провокационные тексты. У нее оригинальное амплуа, симпатичная роль - она защитница прав богатых. И вот Божена «изучает повадки челяди - новой прослойки российского общества». И выводит семь законов обращения с прислугой. «Нет никакой связи между качеством работы и материальным положением наемного работника». «Если прислуга грузит своими проблемами, надо делать ноги сразу». «Мы не виноваты, что хорошо живем». «Не жалейте слуг. Не миндальничайте. Держите дистанцию». «Всегда, даже когда лень препираться, отбивайте свое по счету. Терпилы провоцируют дальнейшее хамство». «Заранее оговаривайте цену. Пишите ее на бумаге. Заставляйте исполнителя поставить подпись». «Не верьте слугам - уточняйте информацию, которая от них поступает. Проверяйте работу. Объегорят, да еще и посмеются!»

По большому счету, подобно Гельвецию, Божена виновата лишь в том, что открывает секреты, известные всем и каждому. Но сколь знакомой мне показалась интонация ее статьи! То была интонация фельетона, скажем, Наталии Ильиной - хорошего советского фельетона, посвященного несовершенству сферы обслуживания: «Персонал требовал от нас сознательности, мы должны были войти в положение - мол, они же люди, всякое случается, но мы ведь тоже люди! Мы платим деньги, которые нам трудом достаются! Врач, когда он на работе, или инженер, или… Нет, почему, почему считается, что везде нужно работать хорошо, а в сфере обслуживания кое-как?» (Н. Ильина, «Белгородская крепость», «Известия», 1978 год.)

Вечный вопрос - как поставить себя с обслуживающим персоналом. Как заставить признать свое превосходство, право.

Ведь что самое обидное? Обманут - и посмеются. Не признают.

Лидия Гинзбург видит спасение (если от оправданного страха подвергнуться осмеянию «низших» надо спасаться) только в династийном барстве: «В тоне заказа звучала непобежденная привычка требовать и видеть свои требования выполненными. И то, что речь шла о ничтожной каше, было своего рода обнажением приема, обеспечившим безошибочность. Официантка кротко ответила - да, рис, конечно, найдется. Да, да, можно сделать рассыпчатую…»

Об этом писали многие. Действительно, единственный способ не бояться слуг - вырасти вместе с ними. Грубо говоря, сначала, ребенком, полюбить, а потом, к взрослости, понять.

Неравенство - в отчуждении, в непонимании. Пожалуй, только настоящее богатство, накапливаемое семьей несколько поколений, рождает близость между слугой и барином. Специфический быт действительно богатых людей возможен только как быт для всех прочих непроницаемый. Хозяин-богач и слуга богача живут в замкнутом мире, и они одинаково непонятны непосвященным. Они - сообщники.

А что у нас? Плиточный пол, вытяжка, плазменный телевизор? Ну, так это уже у всех… Телевизор во всю стену, да стена во все Бутово. Стеклопакет с видом на помойку.

Моя подруга не может простить нанятой няне (добрейшей, нужно сказать, женщине) случайно вырвавшегося при знакомстве восклицания: «Когда же я, наконец, попаду к богатым людям!»

Не между хижиной и дворцом дрожит нерв неравенства, а между трехкомнатной квартирой и снимаемой койкой. Хозяйка и домработница «одним миром мазаны», но вот обстоятельства сложились НЕСПРАВЕДЛИВО. И они зорко, как в коммунальной квартире, следят друг за другом. Ты живешь неправильно! А ты, ты, ты вообще понаехала!

Слежка хозяек за нянями и домработницами - хроника подлинной холодной войны. Так шпионят за врагом. Устанавливают камеры видеонаблюдения, в семьях попроще - прячут в диванных подушках включенные диктофоны. Растет и пополняется Черный Список недобросовестных нянь и домработниц. Вот избранное из списка.

«Вдова из Житомира, проработала два года, вошла в доверие семьи, воспользовалась удобным случаем и разрушила семью брата (остался сын 5-ти лет). Цель - квартира и прописка в Москве. Будьте осторожны!»

«Домработница Валентина Кошевая - льстивая и двуличная. Оставив дома диктофон, вечером услышали про себя много удивительного. Рассказывала по телефону своему мужу, что мы - просто нелюди. Будьте аккуратны. С виду она очень милая женщина».

«Шишак Тамара Хакимовна, так называемая няня, любит много и вкусно поесть, опаздывает на работу, уволилась без предупреждения».

«Няня Надежда Котова учила трехмесячного ребенка сидеть. Берегитесь ее!»

«Домработница Маргарита Хорунжий полоскала тряпку в биде».

«Домработница Светлана Пархомчук выстирала костюм хозяина (стоимостью пять тысяч долларов) в ванне, испортила его безвозвратно. На упреки отвечала, что ее мама всегда стирала в ванне костюмы папы. Отказалась отрабатывать за костюм, убежала, отключив телефон. Скрывается по месту жительства, в Виннице».

Это самая жалобная из всех читанных мною жалобных книг. Жалко хозяек, жалко домработницу Светлану Пархомчук. Очень жалко Маргариту Хорунжий - подумаешь, засунула тряпку в биде. Осквернила святыню. Жалко прожорливую Шишак.

Чужие, они идут в чужие люди. И все-то вокруг не так, как дома учили, и всем-то они нехорошим своим хозяйкам нехороши. И сколько еще ждать, пока повзрослеют выращенные ими дети и поймут их?

IV.

Когда в агентствах нанимают нянь, требования к ним обыкновенно предъявляют самые современные. Заказывают, чтобы няни знали методики раннего развития - и «Дети ХХI века», и «Созидание талантов», и «Ранний старт». И чтобы умели обращаться с кубиками Зайцева! Какие такие кубики Зайцева? И что за няня всю эту сомнительную премудрость станет изучать? Тогда уж и не няня она, а домомучительница, гувернантка, ментор. Няня всегда приходит в детскую комнату со своим складом, со своей детской, со своими погремушками в голове. Что должно прийти вместе с нянечкой? Ну, уж если не былины со сказами и величальными песнями, то уж потешки, пестушки, приговорки, побасенки.

Детские, домашние словечки. Петушок. Перчик. Огурец - в жопе не жилец. Какая кашка, такая и какашка. Именно этакий нам в нынешние-то годы достается домашний лепет, такие няни. Няня должна быть человеком темным. Но на чем замешана темнота? Вот у Татьяны Толстой няня правильная, даром что «взрослых не любила, „заграницу“ боялась: „Комар из Америки летит“. Зато знала, что бояться надо и темного леса, и сумерек, и серого волка, и кикимору, и кукрениксу, которая в газетах американского Кащея рисует в страшной шапке». А вот у И. Грековой: «Фаина умеет доверять только своему окружению. Ей в очереди говорят: „От электрических лампочек бывают вредные излучения“ - и она верит. А увидела в учебнике моего сына фотографию жирафа - и машет рукой. Смеется: „Дурят вашего брата! Да разве ж может жить такая скотина - шея бы сломалась!“» Тут темень из магазинной подсобки растет, из темной дырки стиральной машины, из телевизорного дна, из панельного подъезда с выкрученной лампочкой, из пустоты. А хорошо бы из темени древнего деревенского вечера, со страшным лесом за стеной, с непролазной дорогой, с вьюгой, с тайной, как Пушкин прописал.

В детском мире всегда много страшного да чудесного. Все равно, где поленья шуршат - в печурке или каминушке. Страшны взрослые разговоры - только нянечка их понимает, потому что ничего не понимает. «Вау, вау, вау», - лают в черном вечернем саду тети с большими красными ртами. По саду бегают беленькие ксюшки, мандрашки, звездюльки и куршавельки. У них норковые шкирки, кикелки тительные, титешные болталки. Стой, дурак-банкирка, ах ты пинкодистый какой, толстосумчатый. Стороной крадется ползучий офшшшор. Какой-то шустрик, версчлявый габан, хотел за два огурца счастье купить. Страшно, няня! По двору ходят таждыки и убзеки, моют черный лескус.

Да это ж никакой не таждык, это же наш дядя Данунах!

Но нянечке не страшно: «Не зови дядю Идрисхона данунахом, мама заругает!»

«Но он же сам себя так зовет! Я, говорит, данунах, есть пошел!» - «Это он в шутку говорит» - «А он таждык?» - «Таджик, таджик» - «А это страшно?» - «Что ты, спи! Я тебе сказку расскажу» - «Лучше опять расскажи, какие на свете есть ахтырки!» - «Ну, хорошо! Есть на свете город Ахтырка. Он самый красивый город на всей земле. Там в каждом окне стоят цветы в розовых горшках. По воскресеньям там во всех домах лепят вареники…» - «А песню про комод споешь?» - «Спою. А ты лежи, укачивайся». И няня тихо, нежно поет старинную колыбельную: «Я вам денежки принес, за квартиру, за январь. Ой, спасибо, хорошо-о-о, положите на комод!».

Спи, любимый. Расти скорее.

* МЕЩАНСТВО *

Людмила Сырникова

Западно-восточный желудок

О русской гастрономической мультикультурности

Есть у меня старый знакомец, которого в шутку, хоть мы и с первого дня на «ты», я зову Алексей Семенычем. Алексей Семеныч - щекастый розовый парень с круглым улыбающимся лицом, из тех, про кого незнакомые тетеньки «из интеллигентных семей» говорят: «Из-под коровенки». Алексей Семеныч - большой умница и искусствовед. Так вот, на днях решили мы с Алексей Семенычем поужинать, для чего пошли в грузинский ресторан «Генацвале». Последний раз я была там очень давно, лет пять назад, и успела позабыть, что ресторан имеет два входа. Шел дождь, зонт валялся в машине, и мы поскорее юркнули в ту дверь, что поближе.

- А в чем разница между тут и там? - спросил Алексей Семеныч стоявшего в дверях молодого грузина в строгом, дешевом и старомодном двубортном костюме.

- Совершенно никакой разницы, - ответил грузин, сцепив маленькие руки на уровне груди и сжав их. После секундной задержки он улыбнулся гостеприимно и слегка снисходительно и переместился с пяток на носки, а потом с носков на пятки. Стоявший у него за спиной здоровенный русский детина в бурке и сванской шапочке широко осклабился и жестом пригласил нас войти.

Мы вошли. Маленький грузин шел впереди, заведя правую руку за спину, а левую с некоторой неловкостью неся перед собой в полусогнутом положении, как сухорукий Джугашвили на кинохронике, хотя слегка торопливая пластика придавала ему большее сходство с дирижером, пробирающимся сквозь оркестр к своему пульту.

Нам было указано место за столиком в углу битком набитого зала, после чего грузин удалился в той же дирижерской манере, высоко задрав подбородок, будто бы под гром оваций.

Два столика слева от нас были сдвинуты, за ними пировала бухгалтерия: четыре разновозрастных дамы и двое мужчин. Один мужчина погасил бычок в бокале с вином и сказал: «Б…» За столиком справа сидели две подруги, одна в красном свитере, другая в белом. Та, что в белом, курила длинные сигареты More, вынимая их изо рта жестом, каким шпагоглотатель вынимает шпагу. «Нет, ты понимаешь, - говорила ей вторая, - я уже устала ждать». Первая вынимала сигарету изо рта, кивала, но глаза у нее были, как у человека, сидящего перед зеркалом. В зале был полумрак, с деревянных потолков свисали острые перцы чили, связки чеснока и какие-то еще колониальные товары - непременный атрибут всех без исключения московских ресторанов кавказской кухни. Подошла официантка. Я попросила минеральной воды «Боржоми», Алексей Семеныч сделал глаза, официантка рассмеялась. Мне стало неловко.

- Тогда «Рычал-Су», - исправилась я.

Потом мы с Алексей Семенычем стали ерзать на стульях и оглядываться по сторонам.

И тут в зал вошли трое мужчин с серьезными лицами. На них были одинаковые черные костюмы. Один мужчина, самый пожилой, был усат, карикатурно длиннонос и напоминал крестьянина из грузинской короткометражки, второй, помоложе, был лощеным и пухлым, как мелкий бюрократ из этой же короткометражки, а третий был похож на Хосе Каррераса, и уже этого было вполне достаточно. На полшага позади них остановились еще двое мужчин, в белых рубашках, с гитарами на ремнях. Они быстро оглянулись по сторонам, как люди оглядываются на автобусной остановке, после чего заиграли и запели. Во время пения они не приплясывали, не размахивали руками и не заглядывали в лица посетителям. Они просто открывали рты. Когда песня закончилась, они удалились так же, как и вошли.

Тем временем к нашему столику подошел молодой парень с бейджиком «Котэ» на форменной жилетке. В руках у него было две бутылки минеральной воды «Рычал-Су» и два бокала. Он разлил воду по бокалам, поставил бокалы перед нами. Все это он проделал, ни разу не взглянув на нас, с деловитым полупрезрительным лицом, потом удалился и, вернувшись с едой, расставил ее в правильном порядке. Пошевелив в воздухе длинными белыми пальцами, он опять пошел прочь, и даже спина его, казалось, излучала презрение.

- Гмадлобт, - сказала я в эту спину. Что по-грузински означает «спасибо».

Котэ повернулся. По-моему, он сделал это очень медленно, как поворачивается подстреленный киногерой. Его тонкие губы разъехались в счастливой улыбке. Мне показалось, что во рту у Котэ никак не меньше шестидесяти зубов. Он кивнул головой, приветственно поднял правую руку, слегка пританцовывая от радости. И пошел дальше.

- Все было нормально? - медленно, тоном, уверенным в ответе, спросил маленький грузин, когда мы выходили на улицу.

- Да, да, большое спасибо, - закивали мы.

Детина в сванской шапочке распахнул перед нами дверь.

- Почему он сказал «нормально», а не «вкусно» или «хорошо»? - спросила я Алексей Семеныча.

Но Алексей Семеныч загадочно молчал в ответ.

Грузинская кухня в советские времена была всенародно любимой, как и грузинские короткометражки, грузинское вино и грузинская поэзия, которую переводили на русский самые тонкие, самые талантливые поэты советской эпохи. Сами грузины - от академиков до таксистов - любили повторять, что Ромен Роллан, приехав по приглашению Горького в СССР, сказал, что Грузия - это советская Италия. Возражать этому историческому факту в грузинском пересказе было нельзя. Иначе вас никогда не пригласили бы в ресторан «Арагви». Но какое-то подобие средиземноморского изобилия и витальности Грузия и грузинская кухня в СССР и в самом деле являли. С тем лишь уточнением, что граждане СССР - как питавшиеся люля-кебабом в привокзальной шашлычной работяги, так и рефлексирующая интеллигенция, мотавшаяся в Тбилиси в творческие командировки, - не имели ни малейшего представления о средиземноморской кухне, нравах и народах. «За Пиренейскими горами лежит такая же страна; Богата разными дарами, но без порядка и она», - к словам, сказанным поэтом Колошиным полтора века назад, советскому человеку добавить было нечего. С Грузией он был знаком значительно лучше, и грузины, зная это, не зря «цитировали» Роллана.

Сегодня грузины чаще, чем в советские годы, любят придираться к качеству грузинской кухни в Москве. «Мамалыга была чуть теплая, а я с детства помню, что она должна быть горячая, сулугуни должен таять, таять в ней прямо у тебя на глазах!» Недоумеваешь поначалу, а после видишь, что это громкое недовольство есть маркетинговый ход. Зов из прошлого. Грузины немного ревнуют с тех пор, как открылись границы, и постсоветскому человеку стали доступны Испания, Италия и весь романский мир. Вспомните, намекают грузины, когда до Тбилиси можно было долететь самолетом «Аэрофлота» за 35, что ли, советских рублей, и там, в старом городе, во дворах, стоял густой запах свежеиспеченного хлеба пури, а вечерами к нему примешивался терпкий запах грузинского вина - вам, прилетевшим с сизой аэрофлотовской курицей в желудке, вам что, было плохо?

Не было. И вот теперь, в московских ресторанах кавказской кухни мы видим этих вчерашних командировочных; они собираются довольно большими группами, человек по десять-двадцать, старомодно одетые, некоторые с женами, а некоторые нет, позволяют себе лишнего. «Ах, какая чача!» Пьют и едят они с теми, к кому возили чертеж детали двадцать пять лет назад, с теми, с кем подписывали договор на новую партию румынских колготок по линии универмага «Военторг», и в чем-то они похожи на ветеранов 9 мая, потому что этот ресторан с прохладной мамалыгой и фальшивым хачапури, вместо соленого грузинского сыра щедро напичканный пресным адыгейским, - и есть их Советский Союз, их крупнейшая, выражаясь словами Путина, геополитическая катастрофа ХХ века. Остальные посетители - нетипичны. Им не плохо, но и не хорошо.

Они попали сюда почти случайно. У них уже есть своя Италия, своя Испания и вообще Европа. В студенческие годы у них была пицца размером с небольшую оладью в ларьке у метро, сейчас у них есть пицца в итальянском ресторане на Садовом кольце. «Попробуйте фирменное блюдо от нашего шеф-повара ресторана La Strada Маурицио Франческини!» - гласит меню, и человеку, хоть раз побывавшему в Италии и попробовавшему настоящую итальянскую кухню, сразу приходит в голову, что Маурицио Франческини - мошенник, недостойный сострадания, в отличие от персонажей феллиниевского фильма, давшего почему-то название убогому ресторану, ударяющему по сознанию звуковой дорожкой, на которой соревнуются Тото Кутуньо и Адриано Челентано. В заведении с французским уклоном это будут Джо Дассен или Шарль Азнавур, возможно, даже Мирей Матье и Эдит Пиаф, а то и «Шербургские зонтики» Мишеля Леграна. То есть европейский московский стандарт тоже взывает к какой-то ностальгии, но исключительно кинематографической.

Складывается впечатление, что все эти «Елисейские поля», «Миланезе» и La Strada существуют за железным занавесом, и посетители их знакомы с западной (восточной) жизнью исключительно по телефильму «ТАСС уполномочен заявить», где црушник Вахтанг Кикабидзе пьет кампари со льдом. В голове посетителя Кикабидзе лучше и прочнее соотносится с мамалыгой, такого посетителя обмануть нетрудно, он и сам обманываться рад. И его нещадно обманывают. За десять лет европейской кухни в Москве изменились лишь названия заведений: от напыщенных Bellissimo публика постепенно стала привыкать к аллегорическим Tavola di Milano или псевдоинтеллектуальным La Strada. Модный когда-то ночной клуб Fellini не имел - и справедливо не имел - ни малейшего отношения не только к итальянской кухне, но и к итальянскому кинематографу, и тем выиграл. Все же вариации на тему spaghetti alla carbonara обречены на полный, хоть и крайне высокобюджетный провал. Spagetti alla carbonara в Италии никогда не готовится со сливками, но всегда - с яичным желтком. В Москве - это всегда сливки и никогда желток. В Италии спагетти будут черны от перца (отсюда название carbonara - угольная), в Москве - никогда.

Поэтому грузины правы, обижаясь на грузинскую кухню в Москве. Эта обида подтвердила, наконец, правоту Ромена Роллана, выпихнула, наконец, Грузию в Европу безо всякого Саакашвили - ведь итальянцы тоже возмущены качеством итальянской кухни за пределами Италии: Москва, возможно, лишь один из наихудших примеров, но далеко не единственный и совсем не исключительный. Ресторан «Генацвале», куда мы ходили с Алексей Семенычем, - помпезный, аффектированно этнический ресторан, из категории «туристических», и то, что он находится в центре Москвы, делает его еще более туристическим, а его посетителей превращает в посетителей квази-Грузии, так же, как посетители ресторана La Strada оказываются в квази-Италии. Италия настоящая выглядит совершенно иначе.

Однажды во Флоренции я забрела в неприметное заведение под названием Bar Galleria (на Via Guicciardini). Деревянные колченогие столы, накрытые зеленой оберточной бумагой, мутные стеклянные пепельницы. Ко мне подошла немолодая женщина с грязными волосами. Широко улыбаясь желтым подгнившим ртом, она быстро заговорила, помахивая передо мной меню, словно была не слишком уверена, понадобится ли оно. Я назвала блюдо - болоньезе. «Si!» - торжествующе крикнула она, что-то тараторя и отчаянно жестикулируя свободной рукой. Тем временем ее дочь принесла минеральную воду и стакан. Из дверей кухни выглянул сын. Он смотрел на меня непонимающе и потрясенно, как деревенские дети смотрят на случайно очутившегося в их краях чужака. Я подумала, не уйти ли. Но на меня уже надвигался старик. Он нес тарелку в кошмарных розочках. Он шел и двигал челюстью. Он поставил передо мной эту тарелку и издал характерный звук, каким обычно сопровождается попытка вытолкнуть языком застрявшую в зубах пищу. Я сглотнула. «Болоньезе?» - спросила я. «Si. Bolognese», - ответил старик. В голосе его послышалось что-то вроде сочувствия. Мне даже показалось, что он пожимает плечами. Аппетит пропал. Я с трудом взяла в руки вилку. И правильно сделала, потому что болоньезе оказалась отменной. С тем же мортальным видом старик приволок эспрессо доппио, и это был лучший эспрессо доппио за все время моего пребывания во Флоренции.

Когда я уходила, женщина, улыбаясь желтыми зубами, спросила: «Tutto bene?», что в переводе означает: «Все хорошо?», а не наше идиотское: «Нормально?»

* ХУДОЖЕСТВО *

Денис Горелов

Белый конь борозду портит

«Катынь» Анджея Вайды

Поляк, сошедший с эшафота, в одночасье становится комичным. Плюмажное рыцарство в эпоху моторизованной войны, величавый патриотизм в хронически колониальной стране, семимаршальщина во главе неспособного к обороне государства граничат с плохим фарсом, и только моря польской крови смывают флер комизма с парадных офицерских портретов в старинных поместьях и с галереи лопающихся от важности панов директоров.

Человек, решивший судьбу польского офицерства в Катыни, был сначала ослом и только затем нелюдью. Четвертая по численности в мире польская армия, оказавшаяся в поголовном плену на семнадцатый день войны, стоит массового разгона по домам к благоверным кобьетам и хлопьятам. Ждать от нее проблем - паранойя. Это не армия, а картинка со шпорами.

Наверно, в Москве приняли близко к сердцу польскую героическую риторику, которую никогда не следует принимать близко к сердцу.

История, как известно, пошла по наихудшему для всех пути, и сын гнусно в числе прочих убитого пехотного капитана Вайды снял о том длинное, горькое, пылкое, претенциозное, стоическое, мелодраматическое и донельзя экзальтированное кино.

В точном соответствии со своею сотканной из противоречий нацией пан Вайда-младший годами двигался от пламенеющей романтики к хладному реализму. Путь неблизкий, многими эстетами пройденный. Вся загвоздка в том, что года, житейская трезвость, крепнущее с возрастом консервативное мировоззрение и буквально лавины скрытой доселе исторической конкретики, располагая к романной сухости, вступают в фатальное противоречие с национальным темпераментом. Польский реалист - это… ну как если бы грузин прозу писал.

Погоны национального оракула толкают к большому телеграфному стилю, лирическое нутро тяготеет к насыщенной символике. Первую главу мемуаров Вайда посвятил «уходящему веку Польской Конницы», чей «горизонт широк, помыслы смелы, а фантазия свободна». В киношколе полюбил французский авангард и немецкий экспрессионизм. Позже признал, что финал «Трех сестер» всякий раз вышибает у него слезы не судьбою барышень, а уходом из города кавалерийского полка. Ниже привел текст ритуальной присяги новобранцев сопротивления: «Перед лицом всемогущего Бога и Пресвятой Девы Марии, королевы польской короны, я кладу руку на святой крест, символ муки и спасения, и присягаю…» Вопрос: хлопцы, это у вас игра такая? Вопрос на засыпку: кто допустил этого неисправимого интроверта снимать историческую объективку? Ну ладно, «Пан Тадеуш», хоть и польские «Унесенные ветром», но все же драма в стихах: балы, кивера и прочие прогулки под зонтиками плюс побочные жертвы наполеоновских походов, хранящие во глубине сибирских руд гордое терпенье и чаяния о суверенитете. Но сухую хронологию событий? Вы это серьезно?

Итоговый синтетический продукт критик Савельев тотчас определил как оперу. Им из Питера виднее: колоннада, гранит и исконная климатическая мрачность разжигают чувствительность к пышным жанрам.

Вроде бы по правде, с верностью букве, формальности соблюдены, костюмы соответствуют. Разве что все поют. Декорации зримо богатые, детали смачные, чтоб со второго яруса заметно, и все время видать патетичного дирижера, горячащегося в особо жалостные моменты.

Это не про людей, а про идеи. Про Польшу, верность, костел, рождество, произвол, вассалитет, честь, присягу, свободу и память. Про поручика Анджея, который на глазах подпоручика Ежи прощается с женой Анной, отца которой, краковского профессора Яна, цапает гестапо, в то время как ротмистр Петр пишет из козельского плена сестре Еве, которая после варшавских баррикад поссорится с сестрой Зосей за конформизм, а на их глазах патруль народной армии прикончит партизана Тадека, чей родственник тоже сгинул где-то там, в Катыни, - но разобраться, кто кому чей родственник среди регулярно падающих в обморок дам, невозможно, да и ни к чему, ибо главные здесь не они, а встающая за ними, все уменьшающимися в размерах, большая идея дымного неба и попранного национального достоинства, и сволочизма тоталитарных систем, прежде всего русской, потому что немцы в Катыни, как выяснилось, не при чем.

Это не кино, а муравейник. Фреска работы минималиста. Даже эпопея «Освобождение» при всем великом почине и тучах массовки была про майора Цветаева, погибшего в затопленном берлинском метро при попытке низами прорваться с батареей к рейхсканцелярии. Даже «Список Шиндлера» со всей его теснотой был не про иудаику и окончательное решение, а лично про Шиндлера. Даже «Война и мир» есть все-таки история Пьера Безухова, наблюдателя и душезнатца (Господи, какие-то все сплошь троечные фильмы приходится поминать). А уж настоящее кино всегда про человека - одного, а не роту, какие бы за ним ни вставали глобальные аллегории. «Пепел и алмаз» был про одного: про мурашей на автомате в засаде, про кровь непутевого повстанца на белой простыне знаком невинности и чистоты душевной, про близорукие детские глаза наедине с шалой паненкой. Ну да, про лошадь тоже.

Белый конь был талисманом вайдиного кино на протяжении четверти века, искусными правдами и неправдами вживляясь в негодные для коней сюжеты. Сына любой другой нации (кроме, может быть, испанцев) за сквозную транзитную белую лошадь из фильма в фильм сожрали бы живьем, но Вайду вкус хранил, у него конь смотрелся пристойно - до тех пор, пока окончательно не разминулся с новой квазидокументальной манерой. Коня за пошлость не бранили. Но таки ж бывает конь, а бывает плюшевый мишка под сапогами вятского конвоя. Или распятие в конвульсирующей руке застреленного поручика. Или надкушенное яблоко в грязь под окрики патруля. Или разрыв красно-белого польского флага - половину на фасад, половину на портянки. За такую жирную образность не разжалуют в рядовые только на канале «Россия», где все определяет большая патриотическая идея, а посему трубная пошлость изначально заложена в проект.

А Вайде стыдно. Вешать в расстрельном подвале огромный портрет Сталина (прямо Юрий Кара какой-то!). Шесть лет гонять растущую девочку к дверям на любой звонок с воплем: «Папа?!» Валить вдов в обморок пачками, как в домино. Так для благополучного зрителя выглядит горе. Впрочем, плакатное горе Вайда уже освоил в фильме «Корчак» по сценарию богини страдательной пошлости Агнешки Холланд, авторши картин про холокост, гомосексуалистов, инвалидов детства и убитого ксендза Попелюшку.

Пора признать: Вайда совершенно не умеет, хоть и часто хочет, говорить громко. «Пепел и алмаз», «Канал», все до одного фильмы его товарища по лодзинской киношколе Анджея Мунка выводила на масштаб национальной трагедии предельно тихая, сдержанная интонация. Черно-белое кино еще позволяло держать эмоции в узде - черно-белым же периодом, будем честны, и исчерпывается легендарная польская школа; с приходом цвета у них «пошел градус» и кончилась поэзия. «Человек из железа» был пресной, никудышной, зевотно скучной для всех, кто не поляк, волынкой - несмотря на многократные документальные вкрапления Лоха Валенсы и уличную песнь, как «Янек Вишневский падал». Весь свой ворох призов, включая каннскую «пальму», он собрал за сиюминутную злобу дня, потом по этой натоптанной тропке ватагой побежали югославские гуманисты с дамскими хрониками балканских войн. Всякий раз, ступая на территорию пафоса, Вайда безбожно повышал тон и эстетикой в конце концов сравнялся с украинскими истериками Ильенко и Лупием, снимающими ужастики о московском иге.

Наверно, такова судьба сателлитов: стоит утихнуть стрельбе и ослабнуть братской хватке - тотчас становится невыносимой поза польского, украинского, грузинского интеллигента. Его надрыв, котурны, подозрение тайного умысла в любой чепухе. Его гордая память о допровской корзинке с тюремной сменой белья «на всякий случай», когда его никто и не думал хватать (была и у Вайды такая). Его категорический, говорящий только о дурном воспитании, отказ врагу в личной гигиене: как В. Аксенов в многократно повторенных сценах задержания комсомольским оперотрядом тысячу раз описал их грязные ногти и грязные уши, так и у Вайды польский корпус после полугодовой отсидки чисто выбрит и с иголочки одет, а его москальский конвой зарос щетиной и синие свои фуражки разве что под обозами не валял, а уж сапогами топтал и в помойке полоскал точно.

Увы, как и многих, свобода Польшу не красит.

Их правые из дерзновенных мучеников становятся мстительными недалекими жлобами. Их шляхетское воспитание оборачивается высокомерным хамством обслуги, особенно в на века разобиженной Варшаве. Их великие национальные умы позволяют себе барские фырки типа: «Галстук завязывать - это все, чему удалось нам, полякам, научить наших братьев-москалей» (А. Вайда, «Кино и все остальное», «Вагриус», 2005, стр. 233).

Действительно жаль.

Жаль, что и у братьев-москалей не вышло научить горделивое польское воинство драться до последнего. Не все, конечно, москали это умеют, но умеющих достаточно, чтобы не звать себя сорок лет «жертвой Ялты» и полвека не дожидаться разрешения соотечественников снять фильм про погибшего папу.

Р. S. Есть и еще один нюанс в богатой этими нюансами российско-польской истории. В ходе неудачного марша «Даешь Варшаву» 1920 года в польский плен попали 66 тысяч красных бойцов. Да, они были оккупанты, да, они «сами пришли», только в течение ближайших лет в лагерях из них сгинуло 40 тысяч. Их никто не ставил спиной к забору, не стрелял им в затылок из нагана, их просто не очень кормили, что также не лучшим образом отражается на человеческом организме. И абсолютно китайское равнодушие русского народа и истеблишмента к людским потерям отнюдь не снимает с польской республики и польской армии греха за гибель сорока тысяч взрослых мужиков. Потому более чем убедительно выглядят версии, что катынские расстрелы активно лоббировали маршалы Буденный и Тимошенко, ни за понюх потерявшие «за Вислой сонной» целые дивизии своих людей. В самый канун подписания благородной женевской конвенции-1929 о положении военнопленных.

Это уже так, к вопросу о сложности и неоднозначности исторических контекстов.

Аркадий Ипполитов

Собирать и возвращать

Виражи русского коллекционирования

«Всему свое время, и всякой вещи под небом; время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать и время строить; время плакать и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру».

Из этой глубокомысленной, таинственной и большой фразы Екклезиаста взято название выставки «Время собирать…», открывшейся в Русском музее. Это - первая в России большая выставка в государственном собрании произведений русского искусства из зарубежных частных собраний, охватывающая чуть ли ни все его периоды, от иконописи до фотографии. Нет разве что археологии.

Сам факт подобной выставки чрезвычайно важен. Почти уж и не существенно, что именно выставлено, хотя на выставке множество интереснейших произведений. Но главное - как хорошо, что пришло время не вырывать, убивать, разрушать, раздирать и ненавидеть, а время обнимать и сшивать. Это приятнее, чем раздирать и уклоняться от объятий.

Страсть к коллекционированию стара как мир. Первыми коллекционерами были шаманы и вожди, элита первобытного племени. Их наследниками стали храмы и сокровищницы властителей, первые коллекции и прообразы музеев.

Развращенный Рим, предугадавший современность, коллекционировал уже все: статуи, картины, вазы, людей, редкостных животных, драгоценности. Варвары снова свели европейское коллекционирование к казне и церкви, и современные коллекционеры отсчитывают свою историю от Козимо I Медичи, основателя Уффицци. Ему подражали французский Франциск, испанский Филипп, английская Елизавета. Маньеристические коллекции XVI столетия - памятники могущества и тщеславия. Это Лувр, Эскориал, Виндзор.

Правление курьезного правителя, императора Рудольфа II, открывало новое столетие - век барокко. Чувственное расточительство, столь ощутимое в живописи фламандца, охватило Европу, и Рудольф, безумный пражский затворник, рассылавший своих агентов в поисках картин Корреджо и Пармиджанино, скульптур Джованни да Болонья и даже древностей Нового Света, был вынужден отречься от короны, и сокровища его любимой Праги разошлись по всей Европе. Карл I, несчастный король Англии, очаровательный и взбалмошный, собрал самую большую и самую славную коллекцию шедевров в истории человечества. Он потерял и коллекцию, и голову. Экстравагантная шведка Христина обожала искусство и философию, стараясь превратить свой Стокгольм в Новые Афины. Для этого она с помощью меча и золота перетаскивала к себе на север все, что могла добыть, в том числе и Декарта, которого, к его ужасу, будила в пять часов утра, чтобы он вел с ней умные беседы. Своим распорядком и стокгольмскими туманами она загнала Декарта в гроб, а сама, обратившись в католичество и отказавшись от престола, уехала в Рим со своей коллекцией. Коллекция была распродана.

Век восемнадцатый придал коллекционированию изысканность. На первое место выходят уже не коронованные особы, но частные собиратели: Кроза, консул Смит, Шуазель, Мариетт. Коллекционируют рисунки, гравюры, медали, монеты, геммы. Наша Екатерина со своим размахом внушала почтение с оттенком «Ох уж, эти русские!», с каким сейчас говорят об успехах русских торгов на Сотби. Конечно, историю русского коллекционирования нужно начинать с Петра I, а может, и раньше, со времен его отца, царя Алексея Тишайшего, но только во время Екатерины оно приобретает блеск и размах. Вообще-то, коллекционирование - дело особенное. Ни ислам, ни буддизм подобного феномена не создали. Это - роман европейской цивилизации с самой собой, со своим историческим прошлым и с окружающими культурами. В какой-то мере коллекционирование - прямое следствие этого романа, музеи - порождение западной, европейской агрессивности и жадности. Они же - открытость и всеядность. В России голод по культуре проснулся поздно, но он был столь сильным, что в конце восемнадцатого века, во время правления Екатерины Великой Европа наполнилась стонами. Просвещенные любители искусств жаловались, что с появлением русских, наводнивших европейские столицы, разыскать приличные вещи на антикварном рынке стало все труднее и труднее, так как русские сметают все по несусветным ценам. Ничего не понимая и ни в чем не разбираясь, они хватают что ни попадя, вздувают цены, перевалившие за пределы разумного, принимают за первый класс второразрядный сор и сметают все подчистую, так что подлинным знатокам остается довольствоваться только объедками, остающимися после этих варваров. Подобные инсинуации обиженных европейских коллекционеров не могут, конечно же, бросить тень на великую русскую эпоху Просвещения, когда Россия добрела и богатела под эгидой мудрой и доброй государыни и когда и были собраны величайшие сокровища мирового искусства, которыми столь славен Петербург до сих пор. Не говоря уж об Эрмитаже, именно в екатерининское время появились коллекции Юсупова, Строганова, Шереметьева, и множество русских усадеб оказалось набитыми западной живописью, мебелью и фарфором, так что именно благодаря щедрости ее культурных инициатив, вызвавших подражание двора, в России даже и сейчас, несмотря на отмену крепостного права и социализм, кое-что осталось.

Размах екатерининского коллекционирования был столь внушителен, что его хватило на то, чтобы образцы европейской цивилизации достигли бы и отдаленных уголков империи. Гоголь, описывая гостиницу города NN, где остановился Чичиков в начале «Мертвых душ», отмечает, что там было «словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда и не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии по совету везших их курьеров». Эта, весьма едкая, характеристика отечественного коллекционирования, произнесенная национальным гением, а не посторонним наблюдателем, опять-таки никак не умаляет величия вкуса времен «развратной государыни, развратившей свою страну» (А. С. Пушкин в «Исторических заметках»). Именно культурная политика Екатерины окончательно европеизировала образованную Россию, и ввезенные в ее время художественные ценности помогли русским стать европейцами. Обладание нимфами с громадными грудями означало приобщение к культуре, и через этих нимф Россия овладевала культурным языком Европы.

Европа же на русское искусство никакого внимания не обращала. Деньги да соболя, хлеб да сало, - это все, что Европе от России было нужно, и что Европу в России интересовало. А мы так трогательно посылали наших художников в Европу учиться, так ценили малейшие о нас отзывы. Так ценил Брюллов успех своего «Последнего дня Помпеи», а Иванов - то, что европейские знаменитости обратили внимание на его «Явление Христа народу». Но ни того, ни другого коллекционировать никто из европейцев не собирался. Так, только какие-то случайные покупки.

Размахом коллекционирования Екатерину никто не превзошел. Последующее столетие в России не идет ни в какое сравнение, и покупки Александра и Николая на фоне екатерининского гигантизма производят впечатления лишь отдельных удач. Сбавляют обороты и частные коллекционеры, даже барон Штиглиц, при всем его величии, рядом с вельможами прошлого века выглядит скромно. Скромнее ведут себя русские и на международном художественном рынке, уступая место скупщиков Европы американским миллионерам, и в конце девятнадцатого века уже отечественные собиратели досадуют на взвинченные цены аукционов Лондона и Парижа, как это делает Ровинский, рассуждая о современных ему ценах на гравюры Рембрандта. Впрочем, в начале двадцатого века происходит прорыв - два московских коллекционера воскрешают блеск вельмож царствования государыни-матушки.

Деньги Щукина и Морозова - уже не доходы от земель, деревень, крепостных и расточительной щедрости императорской власти. Это новый для России промышленный капитал, новы и цели московского коллекционирования. Ими движет не желание интегрироваться в европейский образ жизни и посредством роскошных коллекций позиционировать свою европейскую просвещенность, но радикально обогнать Европу, направив вектор своего вкуса не в прошлое, а в будущее. С гениальным чутьем они поставили на то, что даже в Париже вызывало сомнения, и выиграли: Щукин и Морозов стали чуть ли не самыми известными коллекционерами XX века. К чему привела такая зацикленность на движении вперед, хорошо известно. Россия рванула к будущему с таким усердием, что с прошлым разделалась подчистую, так что и о коллекционировании пришлось забыть. Наступило время вырывать посаженное, плакать и разбрасывать камни.

Параллельно щукинско-морозовскому бенефису происходит еще одно значимое для взаимоотношений русской культуры с Европой событие: дягилевский прорыв «Русских сезонов». Впервые в Европе серьезно заговорили о русском искусстве, сначала на балетных премьерах, но затем и о русском изобразительном искусстве. Только заговорили, но тут грянула Первая мировая, а потом и революция, но, как ни странно, именно в это время и начинается история западного коллекционирования русского искусства: покупают его у иммигрантов, за копейки, вместе с шедеврами из Эрмитажа и распродаваемых частных коллекций, на устроенных революционным правительством аукционах, а затем - всяческими неправдами вывозя из-за железного занавеса.

Советское законодательство по отношению к искусству и частному коллекционированию было ужасным. В общем-то оно, это коллекционирование, было запрещено, и во всех советских детективах присутствует ужасающе злобная фигура частного коллекционера, желающего нажиться на народном достоянии, продажного и кровожадного. Над антикварным рынком висело обвинение в уголовщине, так что естественным путем антикварный рынок сделался черным рынком.

Но вот, в начале третьего тысячелетия, русские коллекционеры реабилитированы. Они опять сотрясают западный художественный рынок. Рекорд следует за рекордом; русский покупатель, еще недавно отсутствовавший как факт, приобрел пугающую осязательность; знаменитые аукционы подлаживаются под русский вкус и русский рынок, и имена художников, с особым рвением покупаемых русскими, совсем недавно известные только узкому кругу русофилов, теперь прочно вошли в списки фаворитов антикварных продаж.

Новый этап русского коллекционирования резко отличается от предыдущих. Теперь собственно западное искусство русского мало интересует, он покупает свое собственное искусство, делая это, правда, все на том же западном рынке. У себя на родине он все еще старается купить подешевле, и отечественные покупки пока еще никаких рекордов не поставили. Спросом пользуется все, но в первую очередь крепко сделанная живопись второй половины XIX - начала XX вв., от Саврасова до Кончаловского, выполненная в традициях русского европеизма и от живописи европейской мало чем отличающаяся. Это приводит к тому, что европейские художники, получив русские имена, стоят в сотни раз дороже. Калам как Шишкин стоит миллион, а Калам как Калам с трудом натянет десяток тысяч. Самое забавное, что в XIX веке русские коллекционеры покупали Калама за приличные деньги, и в 1860-е годы сравнение с Каламом было для Шишкина тонким комплиментом.

Головокружительные скачки цен на Сотби и Кристи - одно из средств доказать, что Шишкин не только не хуже, но и лучше Калама. Что ж, это не лишено смысла, и уж во всяком случае для русского человека Шишкин больше значит, чем Калам, и даже больше - чем Калам значит для швейцарца, судя по тому, что швейцарцы на своего Калама не очень-то раскошеливаются. Сегодняшние цены на русское искусство - жест, очень эффектный. Подобный жест является вполне себе рыцарственным, и, надо сказать, в такой реабилитации национальных ценностей русские отнюдь не одиноки. Столько миллионов, сколько выкладывают американцы за родных им, но больше никому не ведомых Рафаэля Пиля или Томаса Коула, не снилось пока ни Шишкину, ни Айвазовскому. Делают это американцы, правда, не покидая своего континента, так как за океан ни Пиля, ни Коула вывозить никому не приходило в голову.

В русском варианте к национальной гордости еще примешивается мотив тоски по утраченному. Он вполне метафизичен и благороден: крепко сделанная живопись второй половины XIX - начала XX вв. ассоциируется с тем блаженным временем, когда свободной была Русь и три копейки стоил гусь, то есть с утраченным Россией золотым веком. К тому же купленные в Лондоне произведения как бы и в самом деле возвращаются, что опять же чрезвычайно благородно.

Все это хорошо и радостно. Только не хотелось бы, чтобы русское коллекционирование, описав дугу, замкнулось исключительно на «своем», снова отметив ограниченность русского национализма. Замечательно же, что Екатерина собрала так много Рубенсов и Рембрандтов, и никакая советская власть их распродать всех не успела. Замечательно, что русская живопись есть в музее д? Орсе и в музее Метрополитен, и в частных собраниях Европы и Америки. Замечательно, конечно, и то, что коллекционеры предстают уже не спекулянтами-грабителями, а благородной элитой, и что ту же выставку в Русском музее украшают огромные, подвешенные к потолку фотографии, представляющие их жилища как своего рода фата-моргану, этакий воздушный идеал. Все чудесно, главное - помнить, что «наше наследие» - это не только то, что произведено на нашей территории и нашими уроженцами, но и искусство французское и японское, искусство ацтеков и тибетцев. Понимание этого и дало феномен искусства русского. И оно должно быть представлено не только в Москве и Петербурге, но и в Лондоне, и в Париже - если, в самом деле, собирать, а не зацикливаться на «возвращении».

* ПАЛОМНИЧЕСТВО *

Геннадий Йозефавичус

Чудо света

Счастье в Петре

Петра - теперь чудо света, одно из семи. Официально. В день всеобщего помутнения рассудка, 7 июля 2007 года (три семерки, как в названии советского портвейна), мировое сообщество путем веб-плебисцита включило ничего до тех пор не подозревавшую столицу набатейского царства в число главных атракционов света, в пантеон масскульта. А ведь храмы (или гробницы, что, в принципе, одно и то же) в скалах Вади-Мусы были выдолблены чуть ли не во времена строительства пирамид Гизы, и будь они не так славно запрятаны, стали бы одним из чудес света еще пару с лишним тысяч лет назад, наряду с висячими садами Семирамиды или Фаросским маяком. Стали и давно превратились бы в пыль, в ничто. Снова бы обратились в песок. Туристы бы постарались.

Впрочем, все еще впереди.

Петру, действительно, ниоткуда - кроме космоса - не видно. Даже с окружающих гор. И сколь близко к ней не подбирайся - если не знать входа в километровый каньон Сик, - к фасадам Петры не попасть. Помните, как Индиана Джонс скачет по узкому проходу в скалах, как эти скалы сходятся все ближе и ближе, как грозят сомкнуться и как Инди, наконец, вырывается на залитую солнцем площадку и видит высеченный в горах храм? Это же все в Петре снималось, в каньоне Сик и перед входом в так называемую Сокровищницу, которая, конечно, никакая не сокровищница и не казна, а одна из гробниц набатейских царей. Потом Индиана идет внутрь, видит там всякое, и приключаются с ним разные разности, а на самом деле внутри этой самой Сокровищницы ничего, абсолютно ничего нет - только квадратная пустая пыльная комната, и лишь воображение Спилберга могло превратить погребальный зал во внутренности огромного храма. Впрочем, несмотря на то, что за фасадом ничего не кроется, сам по себе фасад - величественнейшая штука, памятник муравьиному труду, загадка, оставленная инопланетянами, чудо света, в конце концов!

Меня, кстати, в самый первый раз привели к Сокровищнице в темноте, почти ночью. Есть в Петре такое развлечение: гости собираются у калитки, за которой - пустыня, горы и вереница свечей, засунутых, чтоб не гасли, в бумажные пакеты (в пакет насыпается песок, в него втыкается свеча, свеча зажигается, пакет остается целым). Служитель отпирает замки, калитка растворяется, и небольшая толпа посетителей Петры бросается в путь. До входа в каньон - километр-полтора, потом еще пара тысяч шагов по каньону, и на всем этом пути ты не видишь лиц твоих спутников, только их ноги: пламени свечей едва хватает на то, чтобы осветить дорогу. На части дороги, кстати, осталась брусчатка, уложенная еще набатейцами.

В самом начале пути гости возбужденно галдят, но к входу в каньон сил у туристов-полуночников остается только на ходьбу, да и группа, поначалу казавшаяся приливной волной, растягивается на сотни метров и превращается в слабый ручеек. Вот и журчит этот ручеек соответствующим образом - тихо и несмело.

В какой- то момент (весьма неожиданно) каньон заканчивается. Ночью ведь и не поймешь, где чернота скал меняется на черноту ночи, а потому скорый выход на площадь перед Сокровищницей поначалу узнается только по притоку свежего воздуха. Это потом уже, на последних метрах прохода в скалах, когда дорога в последний раз поворачивает, и становится виден освещенный свечами фасад, ты понимаешь, что цель ночной прогулки близка. И вываливаешься, словно шарик со счастливым номером, из лототрона, прямо на площадь с мерцающим фасадом посредине и черными провалами по бокам. В спину тебя все еще подгоняет сквозняк, а сверху вдруг наваливается -как в планетарии - небо.

На площади разбросаны ковры, и строгий дядька в усах и длинной галабии усаживает на них, щелкает пальцами, и вот уже мальчишка, путаясь в такой же галабии, бежит с подносом, на котором - стаканчики с чаем и кофе.

Ручеек втекает на площадь, становится небольшим озерцом, все рассаживаются, и на ступени Сокровищницы приходят музыканты - старик-гусельник и юноша с дудочкой. Впрочем, ни пола, ни возраста музыкантов, равно как и рода их инструментов, в темноте не разобрать. Да и не надо. Музыка - бесхитростная и наивная - разливается по площади, отражается от скал, уходит наверх, к звездам, и ты готов уже поверить, что ровно так все здесь было и четыре тысячи лет назад, еще до прихода римлян, в ту пору, когда набатейские цари задумывали себе роскошную загробную жизнь во дворцах, выдолбленных в скалах.

А может, и не было ничего такого - ни свечей (откуда они в такие-то времена), ни дудочки, ни ящика со струнами, - а вместо всего этого были какие-нибудь свирепые псы, которые рыскали ночью между храмами-гробницами, чтоб никакой злоумышленник не побеспокоил сна отправленного на вечный покой царя. Петра ведь - со всеми ее неимоверными фасадами, колоннами, фигурами и вазами на фронтонах, с величественными портиками - не была городом живых, она была пристанищем мертвых, в то время как живые обитали неподалеку, на равнине, в домах из камня и глинобитных хижинах, совсем не сохранившихся, потому как войны, эрозия и землетрясения уничтожили любые воспоминания о том, как люди жили, оставив только свидетельства того, что случалось с ними после их смерти. Да и кого она, жизнь живых, может интересовать? Гораздо интереснее то, что происходит с людьми после смерти. Вернее, не с людьми, а с памятью о них. Набатейцев покорили римляне. Десятый легион вошел в Вади-Мусу, в долину библейского Моисея, покорил Петру. Солдаты построили в городе мертвых амфитеатр, приспособили гробницы под храмы, а потом исчезли. Империя пришла в упадок, и место римлян заняли бедуины, которые и хозяйничали здесь до недавнего времени. Интересно, что после ухода отсюда латинян следы Петры затерялись, и даже проход в скалах стал строгой тайной, которую не доверяли ни одному иностранцу. Представьте - до середины XIX века никто не описывал храмов, вырубленных в скалах, не было ни одного рисунка, ни единого свидетельства существования таинственного города. И это под носом у британских военных, археологов, дипломатов, наводнивших Ближний Восток! Потом, понятно, все раскрылось, но бедуинов отсюда выгнали только в наше время. Даже не выгнали - попросили удалиться в предварительно отстроенные неподалеку деревни, оставив им право беспошлинной торговли сувенирами и извоза на ослах.

Я, кстати, без осла не обошелся. К концу длинного дня, когда все уже, кажется, храмы-гробницы были исследованы, когда бабагануш и мутабаль, принесенные вместе с лавашем к обеду, были окончательно изничтожены, хозяин весьма симпатичного ослика предложил мне поездку наверх, к Монастырю. До Монастыря (такого же «монастыря», как и «сокровищница»), как объяснил возница, 800 ступеней, вырубленных в скалах. 800 высоких и широких, то есть неудобных, ступеней. Конечно же, я мог бы вовсе обойтись без подъема, тем более, что солнце клонилось к западу, и закат мог вполне застать меня где-то там, наверху, но, с другой стороны, было бы впечатление от Петры полным без этого самого Монастыря, я не знал, а потому согласился. И ведь был прав!

Слегка покачиваясь под моим весом, изредка оступаясь, мой ослик упрямо бежал вверх, а я размышлял над недавно услышанным рассказом о том, как озверевшие от скотского обращения домашние животные бросаются со скал вниз. Почему-то именно об осликах, и именно накануне моего подъема к Монастырю мне рассказали очередную жуткую историю, и я мысленно уговаривал своего осла не впадать в истерику, тем более, что обрывы время от времени нам попадались весьма крутые - скалы уходили вниз на добрые сотни метров. Тем не менее, приключение (эта его часть) завершилось вполне благополучно - я поднялся в гору, спешился и преодолел последние ступени пешком. Как и в случае с Сокровищницей, момент попадания на площадь перед храмом настал вполне неожиданно. Тропа в скалах повернула в очередной раз, и предо мной возникло огромное, наполненное воздухом и невероятного цвета небом пространство. На востоке площади я увидел равное по размерам и пышности декора сооружение, тот самый Монастырь. Лучи заходящего солнца окрашивали скалу с прилепившимся фасадом в розовый цвет, а синее небо, служившее задником, создавало ощущение нехорошей (потому как слишком красивой) живописи. Справа и слева, на севере и юге, не сразу, но на почтительном расстоянии, высились горы, на западе же я обнаружил кафе с магазином сувениров. Сев в кафе и заказав берберского чаю с чабрецом, травами и розовым сиропом, я уставился на храм и погрузился в какую-то совершенно незапланированную, но оказавшуюся ко времени и месту медитацию. Туристы со всем их галдежом уже загрузились в автобусы и разъехались по гостиницам, и у Монастыря почти никого не было. Я сидел на большой подушке, мальчик принес мне чаю, и пока я размешивал сахар (этот чай надо пить сладким), утратив на время бдительность, мальчик пробрался внутрь храма и заиграл на дудочке. И не было вокруг десятков других гостей, не горели свечи; мягкое солнце золотило фасад, а музыка разливалась (очень верное в этом случае слово) над всей долиной. Что-то там такое с акустикой, что звук крошечной флейты, вырываясь из Монастыря, не исчезал, но превращался в эхо, продолжал жить, уносясь куда-то к могиле пророка Аарона, похороненного неподалеку в горах.

Ароматы чая, звук дудочки, золото уходящего солнца, небо, горы - все это, такое пошлое по отдельности, соединившись, создало миг, который я уже не забуду, потому что именно такой миг зовется счастьем.

А потом солнце ушло вовсе, стало смеркаться и - пешком уже - я спустился вниз. Вместе со мной по ступеням прыгали бедуины, груженые товаром. Рабочий день заканчивался, чтобы начаться вновь на следующее утро. Торговцам надо было успеть к вечерней молитве, а мне - к машине до Петры. Проделывать весь обратный путь на ногах уже не было сил. Счастье отняло последние.

* ПАРТНЕРСТВО *

Жить по правилам

Механизмы адаптации мигрантов

Мигранты - горячо обсуждаемая тема. «Все они тупые», - уверены одни. «Нет, не тупые, - возражают другие. - А просто некультурные и агрессивные». «Да, они заполонили все вокруг, не дают русским людям работать, нам скоро негде жить будет, - озабочены третьи. - Что же делать?» - «Бить!» - потрясают натруженными кулаками «патриоты». «Не пускать и депортировать», - не соглашаются гуманисты. Действительно, что же делать? Во-первых, отбросить эмоции и успокоиться. Во-вторых, попытаться понять, что же происходит на самом деле.

Гастарбайтеры - всерьез и надолго

Миграция - практически неисчерпаемый источник дешевой рабочей силы. Мигрант - идеальный работник: ему можно платить немного, а работает он по двадцать часов в сутки, льгот не требует, легко управляем. Бизнес доволен. Эксплуатация такого ресурса дает неплохую прибыль. Гастарбайтеры высылают деньги из страны (по данным ЦБ РФ, за три квартала 2007 года из России в СНГ было переведено более $ 6,5 млрд), но это не большая плата за их труд, результаты которого остаются в России. Эти результаты можно потрогать и увидеть: чистые улицы и подъезды, отремонтированные квартиры, построенные дома, одежда, обувь - все это обошлось гораздо дешевле, чем могло бы. По оценкам главы РУССЛАВБАНКа Николая Гусмана: «Мигранты из ближнего зарубежья вносят свой вклад в создание ВВП России, как минимум, в размере 7-10 %». Эта цифра сопоставима с доходами от крупных отраслей промышленности.

Для принимающего государства миграция, безусловно, полезна. Для граждан, часто отделяющих свои интересы от интересов страны, не всегда. Например, приезжие, продающие свои услуги по «демпинговым» ценам, негативно влияют на рост заработной платы на всем рынке труда. Так, в США (согласно исследованию Гарвардского университета) результатом двадцатилетнего наплыва мигрантов стало уменьшение средней зарплаты по сравнению с прогнозируемой на 3 %, а для низкооплачиваемых специальностей эта цифра еще больше - 8 %. Однако, к счастью или к сожалению, наша жизнь не ограничена одними финансовыми резонами. И приезжих из Кыргызстана, Таджикистана, Азербайджана бьют не по паспорту и убивают не за украденные деньги. Коренные жители в своем презрении к приезжим менее всего руководствуются экономическими соображениями.

Чужаки

«Они чужаки. Они приехали в мою страну. Они принесли свой язык, обычаи и культуру. Они не уважают и угрожают тому, что мне дорого», - так думают многие. Если русский ворует, пьет, грабит - то это нормально, потому как «сам я русский и неплохой человек, и друзья у меня, в общем-то, неплохие люди». А если таджик что-то украл или азербайджанец обманул, то значит «пусть убираются, пока ходить могут». Между тем по данным ФМС РФ только 2,8 % преступлений в России совершаются иностранцами. С остальными 97,2 % прекрасно справляются сами россияне.

Многие искренне считают, что гастарбайтеры не собираются ассимилироваться. Наоборот, в их планах разрастись раковой опухолью чайнатаунов и поработить всех русских людей. Чушь. Мигранты вовсе не жаждут ютиться в подвалах, питаться с кошками, работать нелегально и предаваться разнузданным религиозным обрядам. Они хотят стать полноправными членами нашего общества, хорошо говорить по-русски, надеются, что их дети будут ходить в нормальные школы и что на них не будут показывать пальцем. Многие хотят стать россиянами. Но это не мешает считать гастарбайтеров гостями незваными, да и не нужными. А они нужные, и их надо звать.

По данным Института экономики переходного периода, 37 % опрошенных работодателей утверждают, что в их регионе недостаточно трудовых ресурсов. При этом на конец января 2008 года безработица в стране составляла 5,8 %. Другими словами, если и есть кому работать, то некоторые очень нужные работодателю специальности не пользуются популярностью у населения. В Москве ситуация особенно гипертрофирована: все кричат о засилье приезжих, но становиться дворником никто не спешит. И возьмут ли скинхеды в руки, вместо бит и ножей, метлы и мастерки, если исполнится их мечта и все мигранты исчезнут - вопрос риторический.

Что делать?

Еще ни одна страна не дала универсального решения проблемы миграции. Америка строит многокилометровые стены на границе с Мексикой и ужесточает правила въезда; Италия, по сути, узаконила произвол центральных органов власти; Швеция и Франция предоставили мигрантам льготные условия проживания и возможность жить на пособия - теперь пожинают плоды. Реакционные меры не приносят желаемых результатов, а льготы и поблажки - развращают.

«Репрессии» сгоняют гастарбайтеров в замкнутые резервации, в которых, держась друг за друга, легче выжить. Пока они чужие - они боятся, они слабы. Но у них рождаются дети, на российской земле. И эти дети не понимают, чем они хуже других - тоже родившихся в России. Второе поколение мигрантов не будет молча сносить оскорбления и притеснения. Молодежь всех народов бескомпромиссна и агрессивна - она слабо поддается контролю, легко поднимается на выражение протеста. И в какие формы может вылиться этот протест, никто не знает.

Те, кто способен мыслить здраво, понимают необходимость, прежде всего, легализации мигрантов, прозрачности миграционных потоков. Приезжие могут ассимилироваться, при этом расселяться по территории в регионах, наиболее нуждающихся в привлечении рабочей силы. Чтобы они приняли наши законы и культуру, им, по крайней мере, нужно дать такую возможность. Сейчас ее нет. Соблюдение законодательства, легальные работа и проживание мигрантов необходимо сделать нормой: то, что на виду, легче отслеживать и контролировать. Сейчас же легализоваться сложно, даже если иметь горячее желание. Для тех, кто приехал работать по двадцать часов в сутки - даже «заявительные» процедуры трудно выполнимы. Непреодоленные сложности в легализации мигрантов могут обернуться для них фатальными последствиями в будущем.

К счастью, уже сейчас разрабатываются реальные механизмы адаптации мигрантов. Бизнес вступает во взаимодействие с госструктурами, понимая, что консолидация способствует более эффективному решению проблемы. Примеров такого сотрудничества немного, но хорошо уже то, что они есть. Один из первых подобных проектов - ООО «МТЦ «КОНТАКТ», который оперативно и, главное, качественно обеспечивает постоянный приток иностранных специалистов, уже поставленных на миграционный учет и получивших разрешение на работу.

В работе с претендентами на заполнение вакансий любого звена используется проверка достоверности предоставленной информации; на основе системы собеседований может быть составлен психологический портрет. Компания предоставляет работодателю информацию, которая включает письменное заключение, подготовленное ее специалистами, устные рекомендации. Сотрудничая с ООО «МТЦ «КОНТАКТ», Вы всегда можете быть уверенными, что получите только легализованных специалистов.

Оказываются также дополнительные услуги: страхование от несчастного случая, медицинское страхование, медицинское освидетельствование, размещение в гостиницах упрощенного типа. Персонал для работодателя может быть предоставлен в режиме аутсорсинга и аутстаффинга. В настоящее время в стадии внедрения система кредитования мигрантов на обучение в России.

Сплоченная команда профессионалов ООО «МТЦ «КОНТАКТ» отлично ориентируется на рынке трудоустройства и обеспечивает максимальную оперативность при закрытии «горящих» вакансий. Благодаря большой базе соискателей замена кандидатуры возможна в течение испытательного срока. Поиск кандидатов осуществляется как по собственной базе данных, так и с использованием дополнительных ресурсов: таких, например, как информация от агентств и представителей в регионах РФ и странах СНГ.

«МТЦ «КОНТАКТ» работает при активной поддержки ФМС РФ, - говорит начальник отдела по подбору персонала ООО «МТЦ „КОНТАКТ“ Ирина Афанасьева. - Это один из первых примеров подобного сотрудничества, направленного на легализацию и адаптацию мигрантов. В своей работе мы стремимся к массовости, но делаем акцент на качество, ищем индивидуальный подход».

Подробную информацию можно получить по телефонам: 8-800-555-8-800 (звонок по России бесплатный); (495) 652-25-21 и в офисе: г. Москва, ул. Наметкина, д. 3 (в офисе АКБ «РУССЛАВБАНК» (ЗАО)).

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Понаехавшие (апрель 2008)

Русская жизнь №24, апрель 2008 Понаехавшие * НАСУЩНОЕ * Драмы Рейтинг

Нацболы

Познер

Терентьев

Америка

Взрыв

Храмы

Планетарий

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Конек-горбунок как жертва вандализма

Адские будни

* БЫЛОЕ * Самаркандские евреи в Москве

Революция глазами грамотного пулеметчика

* ДУМЫ * Андрей Громов Дверь в русский мир

Чемодан, вокзал, Москва

Бегство вперед

Вольные гастарбайтеры

Системный подход - системные проблемы

Борис Кагарлицкий Страна городов

Олег Кашин Комиссия по визированию

I.

II.

III.

IV.

V.

Евгения Долгинова Милость к равным

Мариэтта Чудакова «А в наши дни и воздух пахнет смертью»

I.

II.

III.

* ОБРАЗЫ * Дмитрий Быков Горе завоевателям

Дмитрий Данилов Продолговатое двухэтажное строение с двумя входами

Профсоюзная улица, дом 123, санаторий «Узкое»

Улица Петра Алексеева, дом 5а

Улица Петра Алексеева, дом 10

Максим Семеляк Время и место

Аркадий Ипполитов Про всемирную отзывчивость

Дмитрий Ольшанский Хозяин

I.

II.

III.

IV.

V.

* ЛИЦА * Маме здесь нравится

* ГРАЖДАНСТВО * Олег Кашин Богородский киберпанк

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

Михаил Харитонов Уехать из Мариуполя

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Павел Пряников Неофициальная народность

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Варвары в армии

* СЕМЕЙСТВО * Евгения Долгинова Счастливый исход

Мой персик

Теплый труд

***

Лидия Маслова Витязь в овечьей шкуре

Евгения Пищикова В чужих людях

I.

II.

III.

IV.

* МЕЩАНСТВО * Людмила Сырникова Западно-восточный желудок

* ХУДОЖЕСТВО * Денис Горелов Белый конь борозду портит

Аркадий Ипполитов Собирать и возвращать

* ПАЛОМНИЧЕСТВО * Геннадий Йозефавичус Чудо света

* ПАРТНЕРСТВО * Жить по правилам

Гастарбайтеры - всерьез и надолго

Чужаки

Что делать?