Русская жизнь журнал

Земство (апрель 2008)

Русская жизнь

№25, апрель 2008

Земство

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Вовнушки

Непошлая, лишенная казенщины и вполне остроумная патриотическая акция - всенародные (в смысле - голосование в интернете и с помощью SMS-сообщений) выборы «семи чудес России». Организаторы - газета «Известия», телеканал «Россия» и радиостанция «Маяк». Условия просты - из сотен достопримечательностей и туристических брендов (Петергоф и храм Василия Блаженного, Байкал и Эльбрус, тульский пряник, курский соловей - и так далее) выбрать семерку самых-самых. Голосование проводится по семи федеральным округам (по чуду на округ), и это тоже понятно - никому не хочется, чтобы все семь чудес России находились в пределах Садового или хотя бы Золотого кольца. Итоги голосования будут подведены в День России - 12 июня, во время торжеств на Красной площади.

Голосование продолжается, закончился первый тур, и кто бы мог подумать, что суровая российская реальность вмешается и в эту - ориентированную на аполитичных телезрителей и интернет-пользователей - попсовую акцию. Однако - вмешалась. В голосовании по Южному федеральному округу неожиданно и всерьез сменился лидер. Волгоградский мемориальный комплекс «Мамаев курган» отступил на второе место. Высшую же позицию благодаря дружному голосованию жителей Ингушетии с отрывом в десять тысяч голосов заняла крепость Вовнушки, находящаяся в ингушском ущелье Гулой-Хи. Шансов на то, чтобы отыграться, у сторонников Мамаева кургана, очевидно, нет - голоса за Вовнушки поступают быстрее и в большем количестве, чем голоса за любое другое русское чудо. На волгоградских и не только на волгоградских сайтах паника. Большая, но не то чтобы очень красивая и совсем не знаменитая за пределами ущелья Гулой-Хи ингушская крепость, скорее всего, войдет в семерку победителей. Ингуши, торжествуя победу, в очередной раз спляшут лезгинку на Манежной площади, а русские в очередной раз почувствуют свою ненужность на этом празднике жизни.

Это больше чем просто забава - это политика, почти война. В SMS-голосование и русские, и ингуши вкладывают всю скопившуюся за последние годы взаимную ярость, а ярости, оказывается, у обеих сторон вполне достаточно. Борьба за попадание Вовнушек в список «семи чудес России» очень похожа на советско-чехословацкие хоккейные матчи времен «доктрины Брежнева». Но если СССР и Чехословакия были все-таки разными странами, то Волгоградская область и Ингушетия - это равноправные провинции одной страны. В таких ситуациях особенно остро чувствуешь, что пресловутое единство многонациональной России держится «на честном слове и на одном крыле», и никто не может поручиться за то, что лет через пять «крупнейшей геополитической катастрофой» русские политики не будут называть уже распад Российской Федерации.

Домодедово

Аэропорт «Домодедово» может быть национализирован. Росимущество оспаривает в суде приватизацию аэропорта, и эксперты с большой уверенностью говорят, что нынешний владелец аэровокзального комплекса - компания «Истлайн» - может лишиться контроля над аэропортом.

История приватизации Домодедова действительно при ближайшем рассмотрении может вызвать вопросы. В 1997 году, то есть на самом пике «лихих девяностых», «Истлайн» (о котором в газетах тогда писали, что за ним стоит знаменитая уралмашевская преступная группировка) после серии сделок приобрел аэропорт у госпредприятия «Домодедовское производственное объединение гражданской авиации». Если покопаться в истории этих сделок, наверняка можно посадить и тех, кто продавал, и тех, кто покупал, так что нынешний демарш Росимущества мог бы заслуживать только аплодисментов, если бы не два дополнительных обстоятельства.

Во- первых (эти аргументы не раз звучали в спорах о «деле ЮКОСа», и мне даже неловко их повторять -но что поделаешь, если так оно все и есть?), покупка Домодедова в 1997 году не была для тогдашней России чем-то экстраординарным - напротив, вряд ли даже самый дотошный исследователь сможет обнаружить в том времени хотя бы одну сделку, совершенную в полном соответствии с российскими законами. Во-вторых (и это, пожалуй, самое главное), того аэропорта, который был куплен «Истлайном» 11 лет назад, давно уже нет - на его месте новый собственник построил новый комплекс. Новое Домодедово обошлось «Истлайну», по оценкам Минтранса, более чем в миллиард долларов, и - вряд ли с этим будет спорить кто-то из пассажиров - новый аэропорт у «Истлайна» получился лучший в России и один из лучших (19-е место по рейтингу Международного совета аэропортов) в Европе. Иными словами, Росимущество только говорит о том Домодедове, которое «Истлайн» купил в девяносто седьмом - на самом деле речь идет вот об этом аэропорте. Это над ним - полностью новым и полностью частным - нависла угроза национализации.

В девяностые, как уже было сказано, было много нечестных приватизационных сделок. В результате большей их части страна лишилась уникальных заводов, научных учреждений, аэропортов - да много чего. Но по поводу этого «много чего» у Росимущества никаких вопросов нет, зато есть вопросы по поводу, прямо скажем, единственного в России нормального аэропорта. И мне почему-то кажется, что это - не простое совпадение.

Кастрация

Модное в этом сезоне словосочетание - «химическая кастрация». Это не цитата из какой-то трэш-литературы, это вполне официальный термин, всерьез обсуждаемый Госдумой с подачи Общественной палаты. С помощью химической кастрации (специальных инъекций, уничтожающих половое влечение) предлагается наказывать педофилов, и общество, в целом, благосклонно воспринимает эту инициативу, - маньяки, нападающие на детей, в последнее время буквально озверели, только с начала апреля в СМИ появилось пятнадцать сообщений об изнасиловании несовершеннолетних, последний случай - златоустовский убийца, испотрошивший двух семиклассниц и ранивший первоклассницу. «С этим нужно что-то делать».

Делать действительно что-то нужно, но заслуживает ли кастрация, пускай всего лишь химическая, места среди официальных репрессивных мер, взятых на вооружение государством - это все-таки большой вопрос. И дело не только в пресловутом «пороге согласия», который так беспокоит некоторых публицистов (хотя и в нем тоже; в прошлом номере «Русской жизни» я писал о покончившей с собой подмосковной парочке, ей было пятнадцать, ему - двадцать, идеальный клиент для химической кастрации, правда же?). Уровень доверия граждан к милиции, прокуратурам, судам не сильно отличается от уровня доверия к маньякам и педофилам. Кто может поручиться, что каждый «педофильский» приговор будет справедлив? Несколько месяцев назад, едва начавшись, захлебнулась медиакампания в поддержку питерского боксера Кузнецова - он тоже вначале говорил, что убил педофила, и общество радостно ему аплодировало - до тех пор, пока не выяснилось, что и педофильство жертвы не доказано, и биография самого Кузнецова не располагает к тому, чтобы как-то особенно ему верить.

Да и в конце концов - в последнее время российское государство неоднократно демонстрировало свою изобретательность в репрессивном жанре. То оппозиционного активиста на время предвыборной кампании заберут в армию, то оппозиционную журналистку вышлют в Молдавию. А теперь представьте, если в арсенале государства будет еще такой способ наказания. «Тверской райсуд Москвы приговорил Гарри Каспарова к химической кастрации» - и пусть Каспаров потом доказывает, что он не педофил. Понятно, что я утрирую, но все же любая репрессивная мера в руках нашего государства - это граната в лапах обезьяны. К тому же не стоит забывать - у нас отменена смертная казнь, и не нужно восстанавливать ее даже по частям.

Морарь

Я уже писал несколько раз об истории Натальи Морарь - корреспондента журнала «Нью таймс» с молдавским гражданством. В декабре прошлого года Морарь не пустили в Россию, когда она возвращалась из заграничного пресс-тура. Две недели назад Морарь проиграла суд в Москве, ее деятельность (без уточнений) признана несовместимой со статусом журналиста, и теперь никто не знает, долго ли еще Морарь будет сидеть в своем кишиневском изгнании.

Что стало причиной изгнания - тоже до сих пор неизвестно. Соратники Морарь уверены, что все дело в ее смелых разоблачительных статьях, и эта версия за неимением внятных пояснений со стороны госструктур до сих пор была единственной.

До сих пор - потому что владелица и главный редактор «Нью таймс» Ирена Лесневская в своем интервью «Новой газете» фактически объявила, что Морарь писала эти смелые разоблачительные статьи не сама. Чтобы не было упреков в передергиваниях, процитирую Лесневскую дословно: «Ведь понятно же, что это не Наташа Морарь такая умная раскопала. Понятно, что откуда-то мы брали эти материалы. Кто-то это показывал, рассказывал. У нас есть все записи, все документы, следственные дела, которые мы видели и держали в руках. Есть честные люди, которые открывают глаза на то, что происходит. Потому что терпеть все то, что происходит, очень многие внутри этих организаций не могут. Им стыдно».

Что внутри каких-то организаций есть честные люди - это, конечно, прекрасно, а вот то, что внутри редакции «Нью таймс» есть такие люди, которые не считают зазорным поручать сотрудникам литобработку компроматных сливов (еще раз - Лесневская говорит: «МЫ откуда-то брали эти материалы») - это, по-моему, ужасно. Если Лесневская говорит правду, и «это не Наташа Морарь такая умная раскопала», - значит, ответственность за то, что Морарь уже пять месяцев как сидит в Кишиневе, лежит прежде всего на подставивших ее редакционных начальниках и только во вторую очередь на погранслужбе или на ФСБ.

На месте Морарь я бы немедленно после этого интервью уволился бы из такого журнала. На месте Лесневской я бы, по крайней мере, извинился перед Натальей.

Впрочем, не могу сказать, что я испытываю по поводу того, что я не на их месте, какие-то сожаления.

«Груз-200»

По Первому каналу все-таки показали «Груз-200» Алексея Балабанова. Потом было специальное ток-шоу, посвященное этому фильму, - нормальное такое современное ток-шоу. Юрий Лоза говорил, что не понимает, почему его прекрасная песня «Плот» звучит в таком ужасном фильме. Андрей Смирнов говорил, что фильм хороший, Светлана Савицкая, - что плохой. Удовольствие получили, кажется, все.

Два соображения. Во-первых, у российского телевидения есть удивительное свойство перемалывать все, что только есть на свете. Казалось бы - вот такой вот скандальный, шокирующий и заведомо неформатный фильм. Ан нет, пожалуйста, - ток-шоу, ничем не отличающееся от обычных аналогичных передач. Рейтинги, реклама, все дела. Феноменально, не находите?

Во- вторых, десять-пятнадцать лет назад все было по-настоящему. Коммунисты выходили на демонстрации с портретами Ленина и Сталина, в телевизоре клеймили советскую власть, и теория, согласно которой пройдет плюс-минус двадцать лет, старые коммунисты и советские патриоты поумирают, и вот тогда действительно закончится советская эпоха, -эта теория, хоть и не часто проговаривалась вслух, но выглядела вполне бесспорной.

Теперь же - вот есть коммунистка Савицкая, депутат и космонавт. Ее зовут в ток-шоу на Первый канал, чтобы, увидев скандальный фильм, она, как дрессированная собачка, на радость продюсерам и измерителям рейтингов произнесла положенные ей слова о посягательстве на святыни и о благословенной советской эпохе. Это десять-пятнадцать лет назад коммунистические демонстрации с Лениным и Сталиным были сами по себе - сегодня они заняли вполне выигрышную рыночную нишу. Спор о советских временах - это рейтингово. Демонстрация с Лениным - это рыночно. «Советская Россия» публикует рекламу биоактивных добавок. Юрий Лоза поет свой «Маленький плот» в эфире «Ретро-FM», и капитан Журов под эту песню все мчится и мчится на своем мотоцикле с коляской, и путь его долог, а то и бесконечен.

Вайншток

Интересно, кто поверит в то, что отставка Семена Вайнштока с поста главы госкорпорации по подготовке сочинской Олимпиады через полгода после перехода в Олимпстрой из «Транснефти» - это плановое кадровое решение? Вайншток получил благодарность министра Козака и премьера Зубкова, Вайншток представлен к ордену «За заслуги перед Отечеством» третьей степени, но от ощущения серьезного скандала избавиться трудно. Самая популярная версия замены Вайнштока на бывшего мэра Сочи Виктора Колодяжного - неспособность бывшего главы «Транснефти» договориться с контролирующими Краснодарский край финансово-промышленными группами и непосредственно с краевыми властями, безусловным ставленником которых является Колодяжный.

Когда в июле прошлого года на сессии МОК в Гватемале право проведения зимних Игр 2014 года присудили России, это воспринималось как безусловная победа нашей страны. Меньше чем через год после этой всероссийской победы подготовка Олимпиады выглядит вполне внутрикубанским процессом. То, что краснодарскому губернатору Александру Ткачеву удалось посадить в кресло президента олимпийской госкорпорации «своего» Виктора Колодяжного, может свидетельствовать как о том, что Ткачев теперь настолько силен и влиятелен, так и о том, что более серьезным игрокам до Олимпиады уже нет никакого дела (вышел же месяц назад Внешторгбанк из олимпийского проекта). В любом случае основания тревожиться за перспективы сочинских Игр у нас уже есть - а впереди еще шесть лет очень нервного (а есть еще и абхазская проблема) ожидания.

Парад

«Все нарастает торжественный гуд, это опять от Нескучного сада танки на Красную площадь идут ночью за несколько дней до парада», - еще год назад это старое стихотворение выглядело безнадежным ретро, теперь же - хоть завтра на первую полосу «Комсомольской правды». После почти двадцатилетнего перерыва в параде 9 мая на Красной площади примет участие военная техника. К вопросу о рыночных нишах для ностальгии - вот и еще одна советская традиция возрождается на постсоветской почве. Наверное, депутат Савицкая порадуется.

Но у возрождаемых в нынешней России советских традиций есть одно интересное свойство - они возрождаются с таким опережением, что советский оригинал в конечном итоге выглядит бледной подделкой. Гостелерадио товарища Лапина и мечтать не могло о масштабах «Старых песен о главном», ЦК КПСС в полном составе умер бы от зависти, увидев нынешние партсъезды в Гостином дворе, и так далее. Первый постсоветский парад с техникой тоже будет круче советских парадов. Раньше были только танки и ракеты, в лучшем случае - истребители, теперь же над Красной площадью во главе эскадрильи «Русских витязей» пролетит транспортный самолет «Ан-124» («Руслан»).

Очевидно, это будет незабываемое зрелище. «Руслан» - это 400 тонн общего веса, 69 метров в длину, размах крыльев - 73 метра. Чтобы было понятнее, такой самолет по размеру превосходит семиэтажный дом. На расстоянии десяти метров «Руслан» будут сопровождать истребители «Су-27» - те самые «Русские витязи».

Случай из личной практики. Летом 2000 года наш парусник «Крузенштерн» оказался на Восточном побережье США - между двумя этапами трансокеанской регаты мы ходили вдоль американских берегов, заходили в разные города. Хорошо было. 4 июля в Нью-Йорке был большой всемирный парад парусов, посвященный Дню независимости США и смене тысячелетий. Десятки самых больших и самых красивых парусных судов мира прошли мимо статуи Свободы - я видел это по телевизору, очень мощно все выглядело.

Разумеется, приглашение получил и «Крузенштерн». Но на парад мы не пошли, отказались. Формально - потому что наше судно было приглашено на праздник в другой город (Нью-Бедфорд, Массачусетс). На самом деле, как нам потом объясняли, капитан побоялся, что на этом всемирном параде, на глазах почти у всей Земли, у судна может отказать двигатель или еще что-нибудь может случиться - лучше не рисковать.

Как нетрудно заметить, организаторы нынешнего парада на Красной площади лишены тех комплексов, которые восемь лет назад были у капитана «Крузенштерна».

Олег Кашин

Лирика

***

Курьер, немолодая подмосковная женщина, приносит билеты, благодарит за небольшие чаевые:

- А то ведь, знаете, нам не дают на маршрутку. Только на метро.

- Что за жлобская контора, - говорю.

Защищает:

- Они не жадные! Просто не могут посчитать, потому что день на день не приходится. Иногда сто рублей в день, иногда и совсем ничего. А на доверии - нельзя, люди такие, что обязательно хоть что-нибудь да припишут, десяточку, двадцаточку. Нельзя на доверии с нашими людьми.

Остаюсь в полном восхищении курьерским всепониманием. Как это угнетенные умеют входить в положение угнетателя, печалиться его печалями и болеть его болезнями?

***

Владимир Познер: «От марихуаны, как справедливо отмечают многие специалисты, никакой беды вообще нет. И ее, конечно, нужно легализовать. Но я иду дальше, чем голландское правительство, я считаю, что легализовать нужно все наркотики. «…» Если же мы сделаем так, что любой наркотик можно будет купить в аптеке „за три копейки“, то тем самым выбьем из-под ног наркомафии экономический фундамент». И так далее, и тому подобное. Зачем, в чем прагматика жеста? Эпатировать и интересничать ежевоскресной звезде вроде бы незачем, разные старческие дела подозревать не хочется. Остается предполагать, что это извинительное междустрочное послание «свободомыслящим», записавшим Познера в кремлевские соловьи: я свой, я вольнодумец, я смутьян! До каких только интеллектуальных неприличий не доходят иные государственные люди, чтобы доказать, что они на самом-то деле - якобинцы и карбонарии, просто «жизнь так сложилась».

***

Читаю в «Известиях» беседу с Никитой Михалковым. Обозреватель - дама хорошо за 30 - обращается к Никите Сергеевичу на «вы», он же ей снисходительно «тыкает». Хотели, видимо, подчеркнуть неформальность разговора, - но в итоге вышел добродушный диалог гуманного барина и просвещенной прислуги. Нет, лучше уж глухой официоз, чем такая задушевность.

***

Талоны на хлеб оказываются не дурной шуткой, а реальностью - их собираются вводить на Сахалине и о них всерьез говорят в Ленобласти. Собственно, это перечеркивает все фанфары, поющие о небывалом росте доходов населения и потребительской истерике: в стране обнаруживается критическая масса голодающих людей.

***

Госдума ищет цивилизованные способы борьбы с педофилией. Интересно, как сочетаются закон о химической кастрации педофилов с мораторием на смертную казнь? Если основной аргумент против смертной казни - возможность судебной ошибки, то почему та же логика не работает в защиту педофила? - обе акции суть необратимые, обе - роковые. Хочется какой-то синхронности в этом вопросе.

***

Читаю в ленте новостей: «Село нужно срочно спасать от вымирания - меняя парламентариев». К сожалению, это очитка: на самом деле - «мнения парламентариев». Мнения известные: спасти село от депопуляции (ООН обещает, что к 2025 году 96 процентов населения России будет жить в городах) поможет господдержка сельского хозяйства, стирание границ в уровне жизни и железный занавес для куриных ляжек Буша. Иные парламентарии в черный ооновский прогноз не верят, говорят: «У нас принята программа развития сельского хозяйства и агропромышленного комплекса, работают нацпроекты, вкладываются деньги в село» (депутат Чухраев). Милая логика: принята программа - проблема решена. Программа жилищного строительства и нацпроект «Доступное жилье» тоже работают, однако даже в самом благополучном регионе России - субъекте по имени Москва - около 85 процентов московских семей, как недавно выяснили городские власти, не смогут приобрести жилье ни по каким социальным программам.

***

Начальник ГУВД Москвы, генерал-полковник Пронин, заявил, что нарушителей правил дорожного движения, подлежащих административному аресту, заставят подметать улицы. Как пятнадцатисуточников в добрые советские времена.

Светлая инициатива! Но почему-то есть твердая уверенность в том, что подметальщиками станут владельцы копеек, пятерок и иномарок 15-летней давности, а владельцы, к примеру, лексусов никогда, никогда не возьмут в руки метлу.

***

Под окном в три часа ночи орут коты; на козырек подъезда летит одинокая бутылка; быстро проходит женщина и вкрадчиво говорит: «Алле, я не вышла. Я ушла от тебя. Ты просек, что я ушла от тебя? Нет, я ушла, я рассталась с тобой, ты меня больше не волнуешь, понимаешь? Я почувствовала к тебе равнодушие, ты понял?» Собеседник, вероятно, не поддерживает сценарий - и она почти кричит в отчаянии: «И как профессионал ты мне тоже безразличен!»

***

Подруга собрала книжки для московского интерната. Педагог потрогала корешки, отобрала книги в ярких лаковых обложках: «Эти возьмем, а эти уносите». - «Почему же, - спросила подруга, - мусорный сборник „Все о кошках“ важнее замечательного Юрия Коваля?» - «Лицом не вышел, - ответила педагог. - Все предметы в игровой комнате должны гармонировать друг с другом». Это очень хорошая воспитательница, добрая, отдающая детям, как говорится, много сил и здоровья, - но она знает, что «ненарядное» будет немедленно изъято из новой подаренной спонсорами игровой: в «развивающем интерьере» всякому барахлу места нет.

***

Федеральная налоговая служба направила старшему по одному из домов, входящих в состав территориальной общины «Воробьевы горы», предписание: в обязательном порядке явиться с паспортом и со списком собственников жилья, сдающих его в наем. Это была не просьба о сотрудничестве, а именно что директива. Интересно, почему добровольное объединение граждан немедленно начинают наделять фискальными обязанностями? Пока что стучать на соседа - гражданская инициатива, а ну как сделают административной обязанностью?

***

Молодежная правозащитная группа из Петрозаводска выпустила брошюру «Трезво о пьянстве». Ее авторы, помимо юных правозащитников, - уважаемые люди республики: радиоведущая, бизнесмен, философ, мастер-лодочник, исламская просветительница. Все они советуют немедленно бросить пить и курить, наполнить жизнь спортом и любовью. Философ уповает на «глубинное здоровье нации» и обещает, что Эрос восторжествует над Танатосом, просветительница приводит в пример Саудовскую Аравию, журналистка пугает «девчонок» одышкой и ранней желтизной кожи.

Мне понравились стихи лодочника Давыдова:

С годами тело тяжелей,

Хотя и пьем из меньших кружек.

И высох напрочь дивный клей,

Которым клеили подружек.

Как все-таки приятно, как радостно, что правозащитники наследуют и продолжают дело комсомольцев восьмидесятых. Безалкогольные свадьбы и праздники, антиалкогольные патрули, очереди за водкой… Есть где развернуться либеральным комсомольцам.

***

Префектура Кунцевского района Москвы не дала разрешения на митинг на Малой Филевской улице. Формулировка блистательно абсурдна: «Фирма-застройщик отказала в проведении публичного митинга против точечной застройки на арендованной ими территории». «Публичный митинг», пусть и несанкционированный, все равно состоялся - на той самой спортивной площадке, которая в одночасье стала «арендованной территорией» для возведения 20-этажного многофункционального дома. Интересно, как скоро префектура будет возвращать жалобы общественности с формулировкой «застройщик запретил на себя жаловаться»?

Евгения Долгинова

Анекдоты

Унес банкомат

Сотрудники уголовного розыска и отдела вневедомственной охраны ОВД Дзержинского района Нижнего Тагила (Свердловская область) оперативно раскрыли кражу банкомата из магазина. В ночь с 26 на 27 марта из магазина на Ленинградском проспекте путем взлома замков похищен банкомат с деньгами в сумме 2 миллиона 815 тысяч рублей.

Магазин был оборудован тревожной сигнализацией, которая сработала, через пять минут после тревоги на место преступления прибыли милиционеры. В ходе оперативно-розыскных мероприятий сотрудниками уголовного розыска и вневедомственной охраны при Дзержинском ОВД задержан безработный мужчина 1973 года рождения. Он был обнаружен в тот момент, когда нес украденный банкомат. Возбуждено уголовное дело.

«В пять минут, в пять минут можно сделать очень много». Правильно пелось в песне. Вот, пожалуйста, наглядная иллюстрация.

За пять минут безвестный криминальный титан успел:

1. Проникнуть в запертый магазин. Ну, это не особо удивительно. Долго ли умеючи.

2. Оторвать банкомат от пола. Банкоматы не просто так стоят, они закреплены в полу гораздо более основательно, чем мебель в камерах для допросов или в палатах для буйных больных.

3. Взвалить банкомат на плечо (на спину, на голову, куда еще?) и не рухнуть тут же на месте в изнеможении, а унести эту железную махину на какое-то, судя по всему, значительное расстояние, - так что милиции для его поимки потребовались «оперативно-розыскные мероприятия».

И это все, повторюсь, за пять минут. Не перевелись еще богатыри в земле Русской. Стремительная мощь. Сила в движении.

Есть у этого преступления и своего рода эстетическое измерение. Должно быть, сильное, завораживающее зрелище - человек, идущий по ночной нижнетагильской улице с банкоматом наперевес.

Почему бы не воспользоваться

В одном из супермаркетов Кемерова около шести часов вечера 26 марта сработала «тревожная кнопка». Через несколько минут по сигналу прибыла группа задержания вневедомственной охраны. Кассир магазина рассказала милиционерам, что несколько минут назад ее напарница украла полную тележку товаров.

Оказалось, что женщина в свой выходной день решила отовариться в магазине, где сама же и работает кассиром. Набрав полную «телегу», она подошла к кассе. Весело болтая с коллегой, «отбили» весь товар. Тележка была набита доверху разными продуктами и одеждой - всего 240 позиций. На чеке высветилась сумма - 13655 рублей. Сославшись на то, что на банковской карточке денег не хватает, кассир сказала коллеге, что надо уточнить у начальницы, как можно оплатить остальное. Пока кассир ходила за советом к старшей, предприимчивая «покупательница» достала свою карточку кассира и аннулировала чек. Затем девушка спокойно прошла с тележкой мимо знакомых охранников и направилась к машине.

Не предусмотрела она только того, что камеры слежения зафиксировали весь процесс ее обмана. Женщина уже успела завести машину и тронуться в путь, когда несколько охранников преградили ей дорогу. Сотрудников вневедомственной охраны задержанная удивила своим спокойствием: она рассказала милиционерам, что не планировала ничего заранее, но «раз представилась такая возможность, то почему бы и не воспользоваться?»

В настоящее время по данному факту возбуждено уголовное дело, ведется следствие.

Многие, наверное, подумали, что эта кассирша, хотя она и не планировала заранее своего преступления, - злонамеренная, нечистая на руку личность. Склонная хватать все, что плохо лежит. Высматривающая возможность что-нибудь где-нибудь утащить. И еще подумали, что порядочный человек на ее месте ничего подобного ни в жисть бы не совершил. И испытали приятное чувство собственной застрахованности от таких казусов.

А может, все не так. Может быть, эта женщина в своей обычной жизни - верх порядочности, мухи не обидит, чужой копейки не возьмет. Просто так бывает: возникает неожиданный соблазн, и человека клинит, о таких ситуациях говорят: «бес попутал», - человек, ничего толком не соображая, «пользуется ситуацией», на автопилоте совершает такие действия, которые никогда бы в здравом уме и твердой памяти не совершил. А потом охранники обступают машину этого человека, человек вылезает из машины, глупо улыбается и спокойным таким голосом говорит: ребята, да я так, я ничего, я просто, ну, вы понимаете, просто как-то так получилось, смотрю, касса открыта, ну я и… почему бы не воспользоваться, как-то оно само так вышло…

Поневоле закрадывается нехорошая, страшноватая мысль, что такое может случиться с каждым из нас. Следи за собой, будь осторожен.

Логика, знай свое место

Вступил в силу приговор в отношении двух жителей Пензы - Александра Лугина 1977 года рождения и Дмитрия Агутина 1972 года рождения, которые организовали в своих квартирах наркопритоны.

Лугин, ранее судимый за разбой, до возбуждения уголовного дела работал охранником в ЧОПе «Ратник плюс». За предоставление квартиры во временное пользование Лугин взимал плату. Он также сам изготавливал наркотические средства из медицинских препаратов.

Безработный Агутин лишь содержал наркопритон, однако из-за отсутствия медицинских навыков не принимал участия в изготовлении наркотиков.

Изучив материалы уголовного дела, суд приговорил Лугина к 1 году 6 месяцам, Агутина - к двум годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.

В этой неказистой, серых оттенков истории логика попирается убедительно и даже как-то причудливо.

Человека, судимого за разбой, принимают на работу охранником. То есть поручают что-то охранять. Какие-то материальные ценности, наверное. То одни, то другие. Это смахивает на то, как крупные компании приглашают на работу опытных хакеров в качестве специалистов по информационной безопасности. То есть, если человек сам грабил, разбойничал, воровал, то он, по идее, должен знать, как этому всему противодействовать. А если человек ничего такого не делал, если он добропорядочный гражданин, - какой же тогда из него охранник? Даже грабануть не умеет. Интересный ход мысли.

Дальше. Один человек, Лугин, не только притон у себя дома устроил, но и сам лично «дурь» варил (или что там с ней делают?). Сразу видно человека с богатым жизненным опытом - и разбой человек освоил, и приготовление наркотических веществ к употреблению. Другой - просто предоставлял помещение, а в манипуляциях с «дурью» не участвовал. Не чувствовал у себя достаточных медицинских навыков. При этом первый получает ощутимо меньший срок, чем второй. Наверное, богатый жизненный опыт стал смягчающим обстоятельством. И, напротив, отсутствие сноровки при приготовлении доз признано обстоятельством отягчающим. Что ж ты, милок, притон открыл, а дурь варить не научился? Нехорошо, нехорошо. Неполный комплект услуг. Наверное, что-то такое говорили человеку с артистической фамилией Агутин во время следствия и суда.

Ну и, конечно, название ЧОПа заслуживает упоминания. Может быть, именно здесь следует искать объяснения всем этим несуразностям? Когда что-нибудь называют именем «Ратник плюс», хорошего не жди. Прилегающий участок мироздания сворачивается в кривую, уродливую трубочку, и все летит в тартарары - блюстителями порядка становятся разбойники и содержатели притонов, за большее преступление дают меньший срок… Назвали бы, в конце концов, просто «Ратник» - глядишь, все бы и наладилось.

Непонятно!

В Тамбове за взятку задержан участковый уполномоченный. Задержанная за кражу женщина передала ему 36 тысяч рублей, взамен милиционер обещал помочь не передавать в органы дознания заведенный на нее материал проверки в порядке статьи 144 УК РФ «Кража», заменив уголовное наказание административным, сообщила тамбовская ГТРК.

Передача денег произошла под контролем оперативников управления ФСБ по Тамбовской области, куда женщина обратилась за помощью. Участковый задержан, по факту происшествия против него возбуждено уголовное дело по ч. 4 статьи 290 УК РФ «Взятка, сопряженная с вымогательством».

Каждый раз читаю нечто такое и каждый раз не понимаю. Нет, взяточничество - это, конечно, серьезное преступление, все понятно. Но зачем, зачем в этой ситуации женщина пошла жаловаться в ФСБ? Чтобы ее, вместо административного штрафа, посадили по уголовной статье? Пытаюсь мысленно разыграть сцену обращения в ФСБ в лицах, и получается какой-то невозможный гротеск.

- Здравствуйте. Что у вас?

- У меня заявление. Я, гражданка такая-то, задержана за кражу. Участковый уполномоченный N, вместо того, чтобы провести расследование совершенного мною преступления, склоняет меня к даче взятки, обещая за это освободить меня от уголовной ответственности. Я требую наказать взяточника, а со мной поступить по всей строгости закона. Вор должен сидеть в тюрьме! А взяточник - тем более!

Бред какой-то.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Мария Покровская

Как я была городским врачом для бедных

Фрагменты воспоминаний

Мария Ивановна Покровская родилась в 1852 году в Пензенской губернии. Поначалу ее судьба не отличалась от судьбы множества провинциальных девочек из семей среднего достатка: домашнее образование, экзамен на право работы учительницей. Но после этого Мария Ивановна неожиданно для всей своей родни поступила на женские врачебные курсы. Закончив обучение, она стала работать земским врачом в Псковской губернии. Об этом периоде своей жизни она и рассказывает в воспоминаниях, которые мы предлагаем вашему вниманию. Именно во время работы земским врачом Мария Ивановна поняла, какую важную роль в профилактике заболеваний играют санитарные условия, в которых обитает человек. Со временем Покровская стала одним из наиболее выдающихся врачей-гигиенистов своего времени. Она была учредительницей и председательницей Женской прогрессивной партии, издавала журнал «Женский вестник» и входила в организационный комитет первого Всероссийского женского съезда (1908 г).

Текст печатается по изданию: Покровская М. И. Как я была городским врачом для бедных. СПб., 1908.

Вскоре по окончании женских врачебных курсов при Николаевском военном госпитале я послала в губернский город X. прошение об определении меня на место врача, заведующего городской амбулаторией. Ответ не замедлил прийти. Тамошний городской голова, Петр Иванович Назаров, написал мне очень любезное письмо, в котором приглашал меня приехать. Он говорил в нем, что до сих пор у них на городской службе не было женщин-врачей, но в земстве уже есть одна, и ею довольны. Он не сомневался, что при желании и я сумею приобрести сочувствие городских жителей и буду полезна бедному населению.

Получивши его письмо, я немедленно стала собираться и через несколько дней была уже в X.

«…» На другой день я отправилась в городскую думу, чтобы представиться начальству и узнать, когда я должна вступить в исполнение своих обязанностей. Там меня провели к Назарову в кабинет.

Это был невысокого роста блондин, средних лет, с очень серьезным лицом.

Узнавши, что я вновь назначенный врач, Назаров усадил меня в кресло возле своего стола и начал рассказывать про организацию медицинской помощи в X.

- У нас медицинская помощь бедному населению еще плохо развита, говорил он. - На весь город всего две городских амбулатории при больницах. В лекарствах большой недостаток. Дума скупится. Врачам приходится экономить и довольствоваться самыми дешевыми. Приемный покой, в котором вам придется работать, плохо устроен. Ваш предшественник был им очень недоволен.

- Скажите, пожалуйста, почему он ушел? - задала я довольно неуместный вопрос.

- Не поладил с населением. Жалоб на него много поступало за пренебрежение своими обязанностями, - не совсем охотно отвечал Назаров. - Городской врач, если хочет долго остаться на своем месте, должен уметь ладить со всеми. Он не сумел ужиться у нас, а вот в другой амбулатории врач Френкель у нас давно служит. Им довольны.

- У нас на городской службе, - продолжал он, - до сих пор не было ни одной женщины-врача. Вы - первая. Одно время здесь практиковала Ефимова, но получила приглашение в земство и уехала. Она прожила здесь месяца три. Практика у нее плохо шла. Население относилось к ней с недоверием. Ее опыт в нашем городе окончился неудачей. Но я все-таки решил попытаться пригласить женщину-врача на городскую службу. Я думаю, что в качестве пионерок женщины будут более усердными работницами, нежели мужчины.

«…» Назаров предложил мне съездить с ним посмотреть мой приемный покой. Я охотно согласилась, и мы отправились.

Амбулатория помещалась в том же доме, где и больница. Это было двухэтажное здание, низ каменный, верх деревянный. Войдя на двор через калитку, мы подошли к невысокой створчатой двери нижнего этажа. Она вела в довольно большие сени, в которых стояло несколько скамеек.

- Летом здесь у нас ожидают больные своей очереди, - сказал мне Назаров, указывая на них.

Затем мы прошли в самый приемный покой. Он состоял из двух комнат. Первая довольно большая, но не особенно светлая. Возле стен тут стояло также несколько скамеек. Здесь же помещался шкаф с медикаментами. Небольшой прилавок отгораживал его от остального помещения. Вторая комната была небольших размеров, тоже в одно окно. В ней стоял маленький столик, два стула и кушетка, покрытая клеенкой.

- Это ваша приемная, - сказал мне Назаров.

Нельзя сказать, что обе комнаты произвели на меня приятное впечатление. Все носило здесь отпечаток какого-то запустения. Неопрятный прилавок, грязный пол, давно не беленый потолок и закоптевшие стены глядели неприветливо. Шкаф с медикаментами был покрыт пылью, а разные бутылочки и баночки, стоявшие в нем, были закупорены грязными пробками или просто бумажками.

По- видимому, Назаров заметил, какое впечатление произвел на меня приемный покой.

- Вам здесь не нравится? - спросил он меня.

- Я хотела бы, чтобы здесь было опрятнее, - отвечала я.

Он посмотрел кругом.

- Посетители неопрятны, потому и помещение неопрятно, - сказал он. - Впрочем, от вас зависит завести здесь большую чистоту. У нас это время постоянно менялись врачи, потому главным распорядителем здесь был фельдшер.

- Вот он, - прервал Назаров себя. - Рекомендую, ваш помощник, Яков Семенович Стречков.

- Это наш новый врач, который здесь будет принимать амбулаторных больных, - продолжал он, обращаясь к фельдшеру.

Стречков был невысокого роста довольно толстенький человечек. Его заплывшие серые глазки с любопытством остановились на мне. Он низко поклонился сначала Назарову, потом мне. Я протянула ему руку, которую он почтительно пожал.

«…» С завтрашнего дня я должна была начинать свою самостоятельную работу. Мне теперь оставалось только запастись храбростью и благими намерениями. Я говорила себе, что буду относиться к больным с возможной добросовестностью и оказывать им медицинскую помощь сообразно с теми советами, которые нам давали профессора и которыми наполнены разные медицинские руководства, привезенные мною с собой.

На другой день в девятом часу утра я отправилась в свой приемный покой. На дворе больничного дома находилось несколько крестьянских телег, а на крылечке моей амбулатории стояло несколько мужчин и женщин из простонародья. Они с любопытством посмотрели на меня, но не поклонились, вероятно, не думая, что я врач, к которому им придется обращаться.

Войдя в первую комнату, я нашла там за прилавком фельдшера, которого обступили больные. Он что-то им говорил и махал руками, а они о чем-то его просили.

Заметя меня, он сказал: - Вот оне! - и бросился ко мне навстречу.

Он проводил меня в мою приемную и помог мне снять пальто.

- Я приказал вчера здесь пол вымыть, - обратил он мое внимание на чистый пол.

Пол был вымыт, но окно было грязное и на столе - слой пыли.

- Пожалуйста, нельзя ли стереть пыль со стола, - попросила я его.

- Сейчас, - сказал Стречков.

Он бросился стирать пыль полой своего пиджака.

- Зачем вы так! - невольно сказала я. - Взяли бы тряпку.

- Ничего-с, - отвечал он. - Прикажете посылать вам больных?

- Много сегодня пришло? - спросила я.

- Человек тридцать есть, - отвечал он. - Теперь распутица, много не бывает. Вот книга для записывания амбулаторных больных.

Он подал мне толстую тетрадь, залитую чернилами и закапанную маслом.

- Нельзя ли мне достать новую тетрадь? - нерешительно спросила я.

- Потрудитесь написать в управу требование, чтобы там дали бумаги. Я тогда сделаю новую тетрадь, - сказал Стречков, подавая мне печатаный бланк.

- Хорошо, я напишу требование после приема. Теперь посылайте ко мне больных поодиночке, - сказала я.

- Тот доктор, который был здесь до вас, для скорости впускал несколько человек зараз, - заметил Стречков.

- Нет, пускайте по одному, - отвечала я.

Он ушел. Начали входить больные. Прежде всех явился крестьянин. Его ввела ко мне жена. Он громко охал и жаловался на боль в боку. Признаки воспаления легких у него были так ясны, что я без затруднения поставила диагноз.

Больному, видимо, понравилось то внимание, с каким я его исследовала. Его жена с беспокойством смотрела на меня и допытывалась, какая у него болезнь. Когда я сказала ей, что у него воспаление легких, она начала просить дать ему получше лекарства.

- Четверо у нас детей. Малы еще. Помрет, что я с ними буду делать? - говорила она. - Ты дай ему самого лучшего лекарства. Поправится - я тебе к Пасхе десяток яичек принесу.

- Яиц мне не надо. Я и так ему дам хорошего лекарства, - говорила я, разыскивая у себя в тетрадке самое лучшее средство против воспаления легких, так как писать рецепт на память я не решалась, боялась ошибиться.

Я написала рецепт и послала ее взять лекарство у фельдшера. Она увела своего мужа, продолжая обещать мне, что если ему полегчает, то к Пасхе она принесет мне десяток яиц.

Затем вошла женщина, которая жаловалась на ломоту в коленях. Она сказала мне, что была здесь третьего дня и фельдшер дал ей лекарства.

Я разыскала в тетради ее имя и увидела, что фельдшер дал ей такого лекарства, которое признается самым лучшим при ревматизме. Тогда я исполнила ее просьбу и повторила его.

Мой прием подвигался очень медленно. Отсутствие опытности сильно сказывалось. Я долго исследовала больного, часто колебалась в определении болезни и в выборе лекарств. Мне хотелось непременно поставить самый верный диагноз и дать самое действительное лекарство. Через мою приемную прошла только половина явившихся больных, а я уже чувствовала себя очень утомленной. К концу приема мой мозг решительно отказывался служить. Я уже перестала тщательно исследовать больного, а посмотревши его поверхностно, давала ему лекарство, которое признавалось наиболее индифферентным.

Отпустивши последнего больного, я вышла к фельдшеру.

- Долго изволили принимать, - сказал он мне. - Доктор, который был здесь до вас, бывало в одиннадцать часов все кончит. А теперь уже два часа.

Я посмотрела на шкаф с лекарствами. Там по-вчерашнему виднелись грязные пробки, бумажки, пыль.

- Новых пробок у вас нет? Почему такими грязными лекарства затыкаете? - спросила я.

Фельдшер с недоумением взглянул на шкаф. Видимо, ему и в голову не приходило, что медикаменты можно было содержать в большем порядке и чистоте.

- У меня нет новых пробок, - отвечал он.

- Я напишу в управу, чтобы прислали бумагу и пробок. Туда надо за этим обращаться? - спросила я.

- Туда-с, - отвечал Стречков.

Я написала требование и передала ему.

- У вас все остальное есть? - спросила я.

- Все есть-с, - отвечал он и начал подавать мне пальто.

Я ушла, попросивши его привести в порядок шкаф.

Я вернулась домой страшно утомленной и в самом неприятном расположении духа. Вот она, та практическая деятельность, о которой мы так много мечтаем на школьной скамье и к которой так рвемся во время ученья! Что же она мне дает? Я надеялась принести много пользы своим пациентам и взамен получить огромное нравственное удовлетворение. Но едва ли я принесла настоящую пользу тем больным, которые ко мне сегодня обращались. Нравственного же удовлетворения я никакого не получила. Напротив, мною всецело овладело чувство недовольства собой, сознание, что сегодня я далеко не сделала того, что должна была сделать. По всей вероятности, многие болезни я определила неверно и дала не то лекарство, которое следует.

Я взяла книгу, желая найти в ней ответ на мучившие меня сомнения. Читая, я то убеждалась, что вот такой-то диагноз я поставила верно, то мне казалось, что я вовсе не узнала болезни. Это привело меня в совершенное уныние. Я бросила книгу, оделась и вышла на улицу.

Был прекрасный мартовский день. На небе не облачка. Солнце ярко светило. Кое-где оставался еще снег. На улице господствовала страшная грязь, что не особенно располагало к прогулке. Я скоро вернулась домой. Но солнце успело сделать свое. Я почувствовала себя значительно спокойнее, и веры в свои силы прибавилось.

«…» На другой день в амбулатории со мной повторилось вчерашнее. Опять то же сомнение и недоверие к своим знаниям. Опять к концу приема я была страшно утомлена и недовольна собой. На этот раз неприятное настроение духа усилилось еще тем, что некоторые вчерашние больные вновь явились ко мне, заявляя, что данное лекарство не помогло. Очевидно, они ожидали от меня чуда, а я его не совершила.

- Ты плохого лекарства вчера дала. Муж стонет, мечется. Ему совсем не полегчало, - говорила мне женщина, мужа которой, больного воспалением легких, я смотрела вчера в самом начале приема.

***

- Разве женщины могут быть хорошими врачами? Вон наша докторша совсем по-бабьи ставит диагноз, трусиха страшная. Чуть потруднее больной, сейчас ко мне обращается. Сама не может точно определить болезни. Какой это доктор?

Так как это без всякого стеснения говорилось в обществе, то среди интеллигентной части его, которая и без того недоверчиво смотрела на такое странное явление, как женщина-врач, все более и более укоренялось убеждение, что женщина не может быть хорошим врачом и приглашать ее к больному опасно: вместо пользы может принести вред.

В больнице я познакомилась с врачом, заведующим другой городской амбулаторией. К Шубину поступил один больной с редкой формой болезни и Френкель (фамилия того врача) пришел его посмотреть. Это было в отсутствие Шубина, который этот день совсем не приезжал в больницу, хотя обещал Френкелю показать упомянутого больного. Тот явился и хотел его ждать, но фельдшерица объявила ему, что доктор, пожалуй, совсем не приедет, а здесь теперь докторша, она может показать ему, - и привела его ко мне.

- Д-р Френкель желает посмотреть того больного. Не покажете ли вы ему его? - сказала она мне.

- Очень рад познакомиться с коллегой, - проговорил он, кланяясь мне.

Доктор Френкель был среднего роста коренастый человек с довольно бесцветным и маловыразительным лицом. Мне почему-то показалось, что он похож на Стречкова. Нередко встречаются такие лица, которые в сущности не похожи друг на друга, но все-таки как будто имеют много общего. Чаще всего это сходство зависит от выражения лица.

Я показала Френкелю больного. Он внимательно его осмотрел и спросил меня, согласна ли я с Шубиным в диагнозе. Я указала ему на некоторые признаки, которые как будто противоречат последнему. Френкель согласился, что действительно тут как будто не совсем то, что думает Шубин. Затем он попросил меня показать ему еще интересных больных. Я охотно согласилась.

- Вот нового сегодня привезли, - сказала я. - Шубин его еще не видел, а я затрудняюсь определить болезнь. Посмотрите его.

Френкель исполнил мою просьбу. Он исследовал больного и сказал, что, вероятно, мое предположение верно.

- Вы здесь часто бываете? - спросил он меня.

- Каждый день, - отвечала я. - Я очень дорожу больницей. Она служит для меня проверкой моих знаний.

- Но разве у вас так мало дела?

- Работы довольно в амбулатории. Кроме того, я посещаю на дому бедных больных. Но все-таки нахожу время и на больницу.

- Ведь для нас необязательно посещать бедных больных на дому, - заметил Френкель.

- Я сама. Мне интересно проверять свой диагноз и следить за больными. Кроме того, иной больной не может прийти в амбулаторию, а денег нет, чтобы заплатить врачу. Я и еду к нему.

- Вы посещаете их бесплатно? - с неприятным удивлением спросил Френкель.

- Да.

- Помилуйте, вы здесь избалуете население и городское управление. Нас всех заставят ходить к бедным больным бесплатно, - с досадой сказал он.

Я не ожидала подобного возражения и смутилась.

- А вы разве не посещаете бедных больных? - спросила я.

- Посещаю, только они мне платят, сколько могут. Вы также с них берите плату, ну хоть тридцать-пятьдесят копеек за визит, - сказал Френкель.

- А если они совсем не могут заплатить, тогда что?

- Тогда пусть их привозят в амбулаторию. Если же вы будете посещать их бесплатно, это будет не по-товарищески. За маленькое жалованье нам и без того приходится много работать, - говорил Френкель, прощаясь со мной.

Несколько дней спустя по тому же поводу со мной беседовал Шубин, которого Френкель, передавая наш разговор, просил убедить меня, что так поступать не следует.

- Мы и без того много работаем для города, - говорил мне Шубин, - а он нам гроши платит. А вы выдумываете себе еще работу. Хорошо у вас семьи нет и вы можете довольствоваться маленьким жалованьем. А у меня вон семья. Мне городского жалованья мало. Вы по-товарищески поступайте, поддерживайте нас. Есть у вас амбулатория, ну, и довольно. В больнице работайте. Вы можете здесь хоть целый день сидеть, если есть охота. Не балуйте бедное население бесплатными визитами.

Я была новичком в общественной деятельности и корпоративным духом еще не прониклась, потому упреки Френкеля и Шубина меня озадачили. Мне казалось, я поступаю хорошо, посещая бедных бесплатно, и приношу этим пользу обществу. А они говорят, что врачам это вредит и с них начнут больше требовать. Каким же образом интересы общества согласовать с интересами корпорации? Оказывалось, я должна приносить первое в жертву последнему, так говорят врачи. А Назаров, отстаивая интересы города, утверждает, что городской врач должен отдавать все свое время бедным жителям, для которых он приглашен. По его мнению, идеальный городской врач для бедных должен совсем отказаться от практики у достаточных людей.

Теоретически я не могла согласовать этого антагонизма корпоративных и общественных интересов. А на практике вопрос решался сам собой. Когда меня приглашали к бедному больному, то я шла к нему, и у меня не хватало духа требовать с него денег. Если меня просили повторить визит, я исполняла просьбу. Все это, конечно, не замедлило дойти до сведения моих коллег.

«…» Френкель не на шутку сделался моим врагом. Ему казалось, что я своим усердием, как он выражался, подрываясь под него, хочу показать, что женщины-врачи лучшие работники, нежели мужчины. Он боялся, что городская дума, видя, как много времени я отдаю своему делу, пожелает заменить и его женщиной. Он пренебрегал своей амбулаторией и стремился ограничить число своих бедных пациентов. Принявши тридцать человек, он предоставлял остальных своему фельдшеру. По его мнению, подобная работа совершенно соответствовала получаемому им жалованью.

Он спрашивал меня, как я поступаю. Я сказала, что принимаю всех сама, хотя иногда у меня бывает до шестидесяти человек.

- Вот охота! Принимайте, как я, тридцать человек, и довольно, - говорил он.

- Но как же с остальными быть? - спрашивала я.

- А остальных пусть примет фельдшер.

- Но среди остальных могут быть серьезные больные. Как я ему их поручу?

- Полноте, это вовсе не важно. Вы думаете, вашими лекарствами вы поможете этой нищете? Вы посмотрите, в какой обстановке они живут. В подвалах сидят, и есть им нечего. А вы своими микстурами да порошками думаете их от болезней избавить. Им хлеб нужен, да из подвалов их надо выселить, тогда и лечить, - рассуждал Френкель.

«…» Слова Френкеля: «Вы думаете, вашими лекарствами вы поможете этой нищете?» задели больную сторону моей деятельности. Я успела уже в ней ориентироваться. Прием больных и прописывание лекарств перестали мне внушать тот страх, какой я испытывала сначала. Но вместо него появилось новое, очень неприятное чувство: сомнение в полезности моего труда.

На курсах под влиянием профессоров у меня создалось убеждение, что лекарство магически действует на болезнь. А практика беспощадно разрушала эту веру. Постоянно мне приходилось видеть больных, которым лекарство, данное мною или другим врачом, не помогало. Тяжело мне было постоянно слышать от приходящих ко мне в амбулаторию и посещаемых мною на дому: «Это лекарство не помогает. Дайте другое». Между тем я не сомневалась, что диагноз верен и что лекарство, прописанное мною, признавалось действительным в данном случае. С другой стороны мне приходилось нередко наталкиваться на случаи самостоятельного излечения болезни без всяких лекарств.

Однажды ко мне в амбулаторию привели больную женщину

- Целую неделю хворает, - говорил ее муж. - Теперь немножко полегчало, мы и привели ее к вам.

Осмотр показал несомненное воспаление легких, но уже разрешающееся. Больная вступила в период выздоровления.

- Кто у вас лечил ее? - спросила я.

- Никто, - отвечал муж. - Мы все собирались к вам ее привезти. Только была очень плоха. Боялись, на дороге помрет. Без лекарств лежала.

У меня в это время была одна больная также с воспалением легких. Я ежедневно посещала ее на дому и усердно пичкала самыми действительными в данном случае лекарствами. Она тоже начала поправляться. Я была убеждена, что я ее вылечила, и с удовольствием выслушивала благодарность ее близких. Но увидевши, что другая больная поправляется безо всякой медицинской помощи, я усомнилась, что ту я действительно вылечила.

- А может быть, - думалось мне, - она, как и эта, просто сама выздоровела.

Только что описанный случай послужил толчком для моих дальнейших наблюдений в этом роде. Факты выздоравливания без всяких лекарств все чаще и чаще начали мне встречаться. Вот в одной семье заболело несколько детей корью. Пока родители собрались обратиться ко мне, они успели совсем поправиться. Так как последний заболевший сильно кашлял, то мать принесла его в мою амбулаторию. Тогда я узнала, что у нее было еще трое больных, но все поправились без лекарств.

Следующий случай также противоречил моему убеждению в чудесном действии врачевания.

Меня пригласили к больному в семью одного бедного сапожника. Она помещалась в небольшой грязной комнате, которая служила и мастерской. У самого хозяина оказался сильный ревматизм. Это было неудивительно, так как его квартира была сыра и холодна. Мои лекарства доставляли ему облегчение, как он уверял меня, но приступы болезни долго повторялись. Я настойчиво советовала ему переменить квартиру. Он наконец послушался и переехал в сухое помещение. Только тогда болезнь начала проходить, и острые приступы сделались редки. Больной приписывал это моему лечению, но я объясняю перемену условиями жизни.

У этого сапожника был маленький сын. Когда я увидела его в первый раз, то меня поразили его худоба и бледность.

- Он у вас болен? - спросила я у матери.

- Сильно был болен, - отвечала она. - Целый год я с ним мучалась, ко всем докторам его носила, всякие лекарства ему давала. Все не помогало. Доктора от него отказались, говорят: не лечи больше, все равно помрет. Я перестала его носить к ним. А теперь он начал сам поправляться, за еду принимается, на ноги становится, ходит. А прежде пластом лежал.

Мне невольно думается, что в данном случае лекарство было не только бесполезно, но даже вредно и препятствовало более быстрому выздоравлению больного, так как лекарства, которые вообще употребляются, принадлежат вовсе не к безвредным веществам. Врачи щедро пичкали ими ребенка и, по-видимому, делали это наугад. Судя по рассказам матери ребенка, сущность его болезни осталась для них темною.

Этот случай показал мне могущество самой природы в борьбе с болезнями.

Среди бедноты так часто встречаются случаи самостоятельного излечения, что каждый врач, практикующий в этой среде, может насчитать их множество. А так как он тут же видит немалое число больных, которым лекарство бессильно помочь, то ему не трудно прийти к заключению, что лечение вовсе не обладает теми магическими свойствами, какие ему приписываются. Вместе с тем он убеждается, какое громадное значение для здоровья населения имеют условия его жизни, и начинает сознавать, что главная задача врача заключается именно в устранении причин, создающих болезни. Поэтому медицинская помощь бедному населению - враг латинской кухни и друг гигиены.

По этому поводу мне приходилось говорить с одним врачом, Михайловым, который лет десять служил в земстве. Про него говорили, что он добросовестно относится к своим обязанностям, и земство за это его ценило.

Мне пришлось с ним видеться в то время, когда сомнение в чудесном действии лекарств начало закрадываться в мою душу. Желая выяснить себе этот вопрос, я при всяком удобном случае допытывалась у других врачей, как они об этом думают.

- Мы, все врачи, которые практикуют среди бедноты, в конце концов приходим к заключению, что лекарства в нашей практике ни к чему, - сказал Михайлов, когда я поведала ему мучившие меня сомнения. - Скептицизм чаще всего овладевает нами в первые годы нашей деятельности. Потому молодые земские врачи редко уживаются долго на одном месте, постоянно меняют их, пока не обтерпятся. Я сам побывал в нескольких земствах, пока не засел здесь. Искал все такого места, где было бы лучшее применение моих знаний и лекарства были бы действительнее, но потом убедился, что везде одно и то же, и примирился со своей участью. Попалось хорошее земство, и сижу здесь. При мне немало перебывало здесь молодых врачей. Поживут немножко, да и сбегут.

- А теперь вы довольны своей деятельностью? - спросила я.

- Какое доволен! Не очень-то весело пичкать лекарствами больных и видеть, что все это ни к чему.

- Зачем же заниматься такой бесплодной деятельностью? Лучше работать на другом поприще.

- Пять лет я потратил на ученье, несколько лет приспособлялся к земской деятельности. Трудно теперь менять род своих занятий. Придется всю жизнь лечить.

- Не находите вы, что давать лекарства, в действенность которых сам врач не верит, значит вводить в заблуждение своих пациентов, этих невежественных людей, которые приходят к нам с таким наивным доверием?

- Не всегда же мы даем такие бесполезные лекарства. Например, хинин, касторка прекрасно действуют и на бедноту.

- Может быть, действительно существуют такие лекарства, которые оказывают некоторое симптоматическое влияние на болезнь. Но зато есть масса других, значение которых в высшей степени сомнительно. Зачем они нужны? От них следовало бы врачам отказаться.

- Нельзя же всем больным давать только касторку и хинин!

- Зачем всем? Давать только определенным больным. А остальным отказывать в сомнительных лекарствах. Сказать им, что их болезнь может пройти сама собой.

- Помилуйте! Да ведь это значит, что мы, врачи, должны совершить самоубийство! Кто к нам пойдет лечиться, если мы лекарства не будем давать? Все больные нас покинут.

- Следовательно, вы даете лекарство для того, чтобы к вам ходили?

- До известной степени, да. Лучше пускай ко мне идут, нежели побегут к какой-либо невежественной знахарке. Я, по крайней мере, вреда им не принесу. А если я им лекарства не дам, они наверное будут лечиться у знахарок.

Последний довод показался мне довольно убедительным.

Земство или советы

Агитпроп Колчака о народном представительстве

Что делать, кто виноват и каким быть справедливому народному представительству? Последний вопрос тоже из разряда вечных. Его обсуждали в министерских кабинетах, на сельских сходах, в редакциях всех мыслимых газет, от большевистских до черносотенных. Оно и понятно: содержательнее всего бывает спор о том, что мало кому ведомо. То есть, конечно, земства в России водились, и губернские, и уездные, и волостные. Но доступный им круг вопросов был узок, а разного рода соблазны - весьма велики. К примеру, платный переезд через реку в самый оживленный летний месяц мог оказаться убыточным - если верить донесениям земских начальников. А речная дамба - проеденной мышами. Что, конечно, требовало выделения дополнительных бюджетных ассигнований. Зато проблемы государственного значения - как, например, земельный вопрос - в пределах одного уезда земские собрания решать не были уполномочены, хоть и писали наверх решительные, а порой и гневные петиции.

Как водится, все изменила революция.

Авторитет советов, новой местной власти для бедноты, заслонил кропотливые усилия земцев. Однако давний спор продолжался и позднее. Правда, дискуссии между «легальными» и левыми партиями по вопросу народовластия зачастую проходили уже по линиям фронтов.

Сохранившаяся в фондах ГБИЛброшюра «Земства или советы?» - тому подтверждение. Этот материал написан сотрудниками агитационно-пропагандистской службы, работавшей при Верховном правителе России адмирале Колчаке, войскам которого так и не довелось соединиться с Армией Юга России, возглавляемой генералом Деникиным. Брошюра представляет собой рассмотрение вопросов представительной демократии в форме, доступной для широких городских масс.

Печатается по изданию: «Земства или советы». Новониколаевское отделение Русского бюро печати, 1919.

Захватывая власть, большевики повсюду заменили уездные и волостные земства советами. Спрашивается, какой смысл и значение имела эта перемена? Для того, чтобы сознательно ответить на этот вопрос, необходимо разобраться в том, какая разница между земствами и советами.

Как известно, земские учреждения введены были в Европейской России в 1864 г. для заведования местными делами. На них возложена была забота о народном здравии, о дорогах, о народном просвещении, об усовершенствовании сельского хозяйства, ветеринарной помощи и пр. Правительство предоставило местным людям, хорошо знающим потребности населения, самим заботиться об этих делах. Для покрытия расходов на эти нужды земствам предоставлено было собирать с населения земские сборы в том размере, в каком постановит земское собрание, состоящее из выбранных населением гласных.

К сожалению, правительство очень ограничило участие крестьян в выборах земских гласных. Земские собрания состояли по преимуществу из землевладельцев. Вследствие этого население не могло полностью сжиться с земством и продолжало считать его чужим.

Работа земских учреждений внесла многое в темную русскую жизнь. Земства широко развили медицинское и ветеринарное дело. В некоторых губерниях врачебная помощь стала вполне доступна для народа. Народное просвещение в виде начальных, сельскохозяйственных, ремесленных и других школ стало проникать в деревню. Стала завоевывать доверие крестьян и агрономическая помощь. До революции земское дело не могло получить полного простора. Правительство относилось подозрительно к самостоятельности населения, видело в ней подготовку к революции и стесняло работу земских учреждений. Правительство не могло равнодушно смотреть на деятельность земских учреждений, состоящих из выборных людей. Развитие таких учреждений неминуемо приводило к необходимости заменить и верховное самодержавное правительство властью, избранной самим народом. Вследствие этого земские деятели и земские работники (врачи, агрономы и пр.) подвергались преследованиям правительственных властей.

Земские люди оказали большое влияние не только на местную жизнь, но и на развитие всего государства. Еще при первой русской революции в 1905 г. съезды земских деятелей добивались того, чтобы выбранные народом депутаты допущены были к управлению всем государством. Это им отчасти удалось. Царь вынужден был уступить часть своей власти и созвать Государственную Думу.

Вторая русская революция показала, однако, что уступки, сделанные народу царем, были далеко не достаточны для спокойного развития государства и для управления им согласно желаниям народа. Народ решил сам взять на себя управление страной. Временное правительство с первых же шагов своей деятельности издало законы о расширении прав земских учреждений и об участии в выборах земских гласных всего народа.

По законам Временного правительства земским учреждениям предоставлена была полная самостоятельность в заведывании местными делами.

Все граждане, живущие в данный момент, допущены были к участию в выборах; кроме уездных и губернских земств введены были волостные земства, которые должны были заменить старые волостные правления и принять на себя часть работ уездных земств.

Ничем не стесняемым и основанным на всеобщем избрании земским учреждениям предстояло широкое поле деятельности. В них приняло участие все население, и земские учреждения постепенно должны были стать школами, в которых сам народ на опыте знакомился с управлением местными, а затем и государственными делами.

Однако русская революция не пошла по этому верному пути закрепления тех завоеваний, которые делал народ. Усталая от кровавой войны армия пошла за большевиками. Народ в значительной своей части поддался их соблазнительным обещаниям произвести всеобщую ломку, всеобщий грабеж, общее поравнение и на любых условиях прекратить войну и заключить мир с Германией.

Земские учреждения, состоявшие из лучших выборных народом людей, резко восстали против попыток большевиков захватить власть, продать Россию и управлять ею не согласно желаниям народа, а ради кучки комиссаров, ставших во главе государства.

Земские учреждения стали бельмом на глазу у комиссаров. Хотя большевики выставили в своей программе всеобщее избирательное право, но они не постеснялись разогнать силой земские учреждения, избранные на основе всеобщего избирательного права, как только убедились, что в лице этих учреждений весь народ борется с их властью.

Земские учреждения они заменили советами.

В чем же разница?

1. Земские учреждения, как мы говорили, основаны на всеобщем избирательном праве. Все население данной местности участвует в избрании земских гласных без всяких исключений. В советах к выборам допускается только беднота. Более обеспеченные и, следовательно, более образованные люди устраняются в советах от выборов. Для чего это делается? Большевики говорят, что для защиты прав трудящихся. На самом деле это не так. Ведь большинство населения составляют повсюду не «буржуи», а трудящиеся, следовательно, при всеобщем избирательном праве за ними всегда будет большинство на выборах. При выборах в советы большевики стремятся к другому, а именно к тому, чтобы: 1) устранить образованных людей, которые способны разобраться в проделках комиссаров, потребовать с них отчета в расходовании народных денег и призвать их к ответу; 2) дать вес и значение на выборах разным случайным проходимцам, той голытьбе, которая до революции не занималась честным трудом и не могла создать себе благосостояния, и во время революции выдвинулась грабежом и хулиганством. На них большевики опираются в советах, устраняя от участия на выборах лучший слой крестьянства - трудовой, обеспеченный и честный.

2. Выборы в земские гласные происходят в установленном законом порядке. Выборы в члены советов производятся, как вздумается. Какой же порядок установлен для земских выборов? До производства выборов составляются списки избирателей. Чтобы быть избранным в гласные, необходимо заранее быть выставленным кандидатом. Выборы производятся тайные - путем подачи записок с именами желательных кандидатов. По окончании подачи записок производится подсчет. Избранными считаются те, за которых подано большее число записок. Этот правильный порядок установлен для того, чтобы выборы происходили спокойно, сознательно и не из случайных людей, а людей известных и местных. При выборах в советы все это не соблюдается. Списки избирателей не составляются. Любой проходимец, никому не известный и случайно оказавшийся в данном месте, может подать голос. Выборы в советы производятся толпой, среди которой всегда имеет больше веса не более разумный и знающий, а тот, кто громче кричит, охальничает и против которого все боятся слово сказать. При таком порядке лучшие люди и не ходят на выборы, ведь разумного человека всегда в толпе перекричит хулиган, да еще наговорит ему угроз и оскорблений. Вследствие этого лучшая часть населения не участвует в выборах советов. В них исключительно попадают каторжники, хулиганы, лодыри и прочая голытьба. А это-то и нужно комиссарам. С этими людьми у них общее дело - грабеж и дележ России, общая цель набить карманы и скрыться куда-нибудь подальше.

3. Земские гласные и земские управы избираются на продолжительный срок - на три года. За это время народные избранники успеют близко ознакомиться с порученным им делом, а следовательно, будут делать его лучше, чем новички. Иное в советах. Выборы там производятся всего на несколько месяцев, и это установлено большевиками, конечно, для того, чтобы иметь возможность немедленно выбросить из совета людей, которые показали бы себя противниками комиссарского своеволия. До народных нужд им дела нет. Их забота лишь о том, чтобы при помощи советов, во всем им послушных, сохранить подольше свою власть.

4. Права и обязанности земских учреждений точно указаны в законе. Этим законом земства обязаны строго руководствоваться в своей деятельности. Для советов никакой закон не писан, власть их ничем не ограничена. Они и грабят («реквизируют»), и женят, и разводят, и контрибуции накладывают, и землю делят, и хлеб отбирают, и дома захватывают.

Словом, через посредство советов население оказывается всецело в полной власти тех темных сил, которые когда-то обещали русскому народу мир, хлеб и народное право, а дали ему междоусобную войну, голод и неограниченное ничем самодержавие комиссаров.

Российское правительство, родившееся в Сибири и возглавляемое Верховным правителем адмиралом Колчаком, поставило себе целью освободить Россию от кровавой власти большевиков. Оно имеет задачу, как заявил Верховный правитель, «собрать разрозненные части государства, внести в него успокоение, дать стране, измученной бурями революции, правопорядок и законность и таким путем дать возможность русскому народу без давления и насилия каких-либо партий выявить свободно волю свою через Национальное или Учредительное Собрание». Правительство не мыслит своей работы без широкого участия в ней земских и городских самоуправлений«.

Во всех местностях, освобожденных от власти большевиков, Правительство, поставив своею целью возрождение единой Великой России, уничтожает большевистские советы и восстанавливает деятельность городских и земских учреждений, избранных на основании всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права. Конечно, необходимо заставить Правительство произвести новые выборы в эти учреждения. Выборы в них были произведены очень давно, еще летом 1917 года. С тех пор слишком многое изменилось, много воды утекло, некоторые гласные запятнали себя службой у большевиков, народ за время большевистского хозяйничанья сам во многом изменился и во многих деятелях разочаровался. Необходимо, чтобы земские учреждения отвечали теперешнему народному желанию. Перевыборы земских учреждений необходимы.

Правительство верит, что в делах местных сам народ лучше разберется, и доверяет ему ведение этих дел через своих избранников. К выборам земских учреждений будут допущены все граждане. Избрание будет происходить на основании установленного законом порядка, при котором решающий вес на выборах будут иметь не увлекающие толпу темные личности, а лучшие, известные всему народу люди, стоящие за порядок, честный труд и народную свободу.

Русский народ может быть уверен, что земские учреждения, им самим избранные, горячо примутся за великую работу по восстановлению разрушенной большевиками местной жизни. Труд предстоит немалый, но будем надеяться, он приведет к желанной цели, и при сотрудничестве местных людей Россия выйдет после мрака самодержавия и кровавых ужасов советской власти на широкую дорогу просвещения, порядка и истинного народоправства.

Новониколаевское Отделение Русского Бюро Печати (Ядринцовская, 31) выдает бесплатно брошюры, листовки, плакаты; присылает бесплатно лекторов и инструкторов по культурно-просветительной работе.

Алексей Митрофанов

Приемный покой

Будни земской больницы

Впервые слово «земство» прозвучало при Иване Грозном. Нет, его, конечно же, и раньше знали - просто именно тогда оно сделалось популярным. Не удивительно - ведь вся Россия разделилась на две части - опричнину и земщину. Опричники, как удостоенные особой чести, принесли присягу: вовсе не общаться с «земскими». Их нарядили в черные одежды, весьма напоминающие монашеские рясы. Выдали знаки отличия - по метле и по собачьей голове. Первое - чтобы выметать крамолу, второе - чтоб ее же выгрызать. Обязали их являться к общей трапезе, сопровождаемой молитвами.

Словом, получилось что-то вроде монашеского ордена.

Правда, жизнь опричного «монастыря» сопровождалась пьянством, оргиями и, главное, бесконечными убийствами.

Использовалось это слово и позднее. Василий Шуйский, например, хвалил ратников Ярославля в 1609 году: «Писали к нам из Ярославля воеводы наши князь Сила Гагарин, да Никита Вышеславцов, да Евсей Резанов, что вы, помня Бога и нашу православную крестьянскую веру и свое обещанье, нам служите, и о наших и о земских делах радеете, и промышляете, и против всех врагов креста Христова вооружаетеся, и на них бесстыдно приходите, и на многих боях многих воров и литовских людей побивали… И мы, слыша о том, со всеми нашими людьми обрадовались и всемилостивому в Троице славимому Богу милости просим, чтоб нам вас велел Бог здоровых видети и против вашей службы вас пожаловати нашим великим жалованьем».

«О земских делах радеть» было похвальным занятием.

Однако более-менее привычный для нас смысл слово «земство» приобрело только в 1864 году, когда после отмены крепостного права были введены так называемые земские учреждения - выборные органы местного самоуправления. В задачу их входило радение о земских делах, о жизни российской глубинки. Тогда же начал вырабатываться и весьма своеобразный тип земского деятеля - в первую очередь, конечно же, врача.

***

Классическое воплощение земского доктора, как известно, - Антон Павлович Чехов. Неудивительно: ведь у него имелось все необходимое для этого - медицинское образование, пенсне, бородка, легочный процесс. Да и произведения - соответствующие. Одна «Хирургия» чего стоит.

Антон Павлович и вправду был причастен к этой деятельности. В 1884 году по окончании университета Чехов был распределен в Звенигород, на должность земского врача. Он обитал в уютненьком зеленом домике. На этом домике сегодня две мемориальные доски. На одной написано, что Антон Павлович здесь жил, а на другой, разумеется, - что здесь же он работал. Земский врач обычно принимал по месту жительства.

«В Звенигороде в самом деле хорошо», - обмолвился однажды Чехов, прогуливаясь по холмам «русской Швейцарии». Что же ему здесь нравилось, кроме и вправду живописного рельефа, колоритных кривых улиц и здорового провинциального стола? Уж не работа ли?

Похоже, не она. Чехов вел в Звенигороде самую что ни на есть светскую жизнь. Его брат Михаил Павлович, тоже случившийся в Звенигороде, вспоминал: «Когда наступал вечер, мы с братом шли в гости к очень гостеприимной местной дачнице Л. В. Гамбурцевой, у которой были хорошенькие дочки, и можно было послушать музыку и пение и потанцевать».

По звенигородским впечатлениям писатель сочинил «На вскрытии», «Мертвое тело» и «Сирену». Но, хотя первый и второй рассказы все-таки имели отношение к его профессии, то третий - совершенно о другом: «Ну-с, перед кулебякой выпить… Кулебяка должна быть аппетитная, бесстыдная, во всей своей наготе, чтобы соблазн был. Подмигнешь на нее глазом, отрежешь этакий кусище и пальцами над ней пошевелишь вот эдак, от избытка чувств. Станешь ее есть, а с нее масло, как слезы, начинка жирная, сочная, с яйцами, с потрохами, с луком».

Хорошие рекомендации, явно навеянные дачницей Л. Гамбурцевой и ее гостеприимством.

Правда, случались и осечки. Как-то раз компания веселых эскулапов (Антон Павлович, конечно, среди них), погуляв в окрестностях звенигородского монастыря, решила навестить коллегу, доктора Персидского, заведующего здешней больницей. Тот обрадовался, сразу же в саду накрыли стол, сервировали чай, закуски. Посидели, выпили и принялись петь хором. Репертуар, конечно, был студенческий, а потому и не особенно благонадежный. Исполнили «Дубинушку», «Укажи мне такую обитель» и что-то еще.

Вдруг появился полицейский надзиратель с протоколом. Дескать, песни подозрительного содержания, к тому же громко и на улице. Персидский возмутился - как это, на улице, ведь сад-то частный. Однако надзиратель оказался неуступчив. Как говорится, протоколу был дан ход.

И тут Персидский совершил ошибку. Вдохновленный знакомством с писателями (в первую очередь с Чеховым), он послал письмо в редакцию «Русских ведомостей». Письмо было опубликовано, однако эффекта не имело. Тогда были задействованы более надежные каналы. Один из участников спевки, М. Яковлев, пользуясь связями, попал на прием к губернатору.

Но губернатор ответил:

- Конечно, мы приняли бы сторону доктора Персидского, если бы он не напечатал своего письма в «Русских ведомостях», а теперь мы должны стать на сторону звенигородской полиции, чтобы не дать повода думать, что мы испугались «Русских ведомостей» и вообще прислушиваемся к печати.

В результате Персидский остался без места. На карьере же Антона Павловича это происшествие не отразилось.

***

Антон Павлович затем увлекся несколько иной деятельностью. Однако врачебные занятия полностью не забросил. Принимал больных, будучи дачником, - в Бабкино, в Мелихове. Просто потому, что был он человек порядочный, жалел крестьян, да и стариной тряхнуть бывала охота. Иной раз случались, разумеется, конфузы. В основном из-за того, что когда Антон Павлович отсутствовал, прием больных вел кто-нибудь из его родственников.

Однажды, например, сестра писателя Мария Павловна дала какому-то страдальцу камфорного масла - перепутала с касторовым. Потом перепугалась, разумеется, но обошлось. На следующий день крестьянин вновь пришел и стал благодарить добрую барыню:

- Ох, голубушка, спасибо тебе! Как же хорошо ты мне вчера помогла. Вот еще пришел к тебе…

А Мария Павловна слушала эту речь и думала: «А что же в таком случае ему сегодня дать?»

Семья Чехова была интеллигентная и образованная, совсем уж навредить больному не могла.

***

Большая часть крестьян, однако, относилась к земским эскулапам с настороженностью. Они больше верили священникам, гадалкам, всевозможным бабкам-ворожеям и иным специалистам того же рода. В 1860-е в городе Богородске (нынешний Ногинск Московской области) на полном серьезе обсуждалось - а не упразднить ли вообще весь этот институт земской медицинской помощи? Особенно это касалось фельдшеров - медработников без высшего образования.

Гласный земского уездного собрания Виктор Григорьевич Высотский утверждал: «Фельдшера эти, оставленные без докторского надзора, скорее приносят вред, чем пользу, потому что фельдшер в видах своих собственных интересов принимается лечить больного, стараясь его отвлечь от совета с доктором, и, разумеется, не имея точных сведений в медицине, приносит больному больше вреда, чем пользы… Не надо навязывать крестьянам докторов и фельдшеров, к которым русский крестьянин относится с крайним недоверием… Крестьяне обращаются всегда за советом или к местному священнику, или к живущему близ них помещику, или, наконец, к таким лицам, которые из благотворительных целей исключительно занимаются оказыванием медицинского пособия приходящим к ним лицам».

Высотский утверждал, что «таких лиц можно найти в разных пунктах уезда много», и предлагал именно в их распоряжение выделять медикаменты.

Страсти разыгрывались на сей счет нешуточные, но до крайностей, однако же, не доходило - бабкам-шептухам не выписывали государственных лицензий.

***

Раз на раз, что называется, не приходилось. Где-то земские врачи работали без продыху - принимали роды, ставили пиявки, удаляли зубы, промывали чирьи, починяли вывихи, и прочая, прочая. А где-то маялись, напротив, от безделья, предавались пьянству или философствованиям. Наблюдали жизнь. Делали выводы.

Череповецкий земский врач А. И. Грязнов, к примеру, написал целую диссертацию под названием «Опыт сравнительного изучения гигиенических условий крестьянского быта и медико-топография Череповецкого уезда». Результаты «Опыта» были безрадостны: «Из нашего исследования очевидно, как плохи жизненные условия населения, как ничтожна производительность его труда, и как малы средства его в борьбе против неблагоприятных жизненных условий».

А земский врач в захолустной Удмуртии Михаил Бух сообщал: «Вотяки от самой природы флегматичны. Когда заговариваешь с вотяками, они отвечают медленно, но вдумчиво. На базаре часто на вопрос, сколько стоит их товар, они, почесывая голову, отвечают угрюмо: «Не знаю». Только на вторичный вопрос уже сообщают цену, но обыкновенно ни на грош не сбавляют…

Обычно это приписывают их глуповатости. Русский крестьянин на вопрос отвечает быстро и определенно: за свой товар он назначает двойную цену и своей бойкостью производит впечатление толкового малого… При близком знакомстве с вотяками убеждаешься, что они смышлены и достаточно развиты. В поведении вотяка, сколько я наблюдал, чувствуется независимость, он не обнаруживает того раболепства, какое можно наблюдать среди русских крестьян западных губерний России».

Весьма характерные рассуждения земского деятеля - интеллигентного, наблюдательного, заботливого, погруженного в тему - но все равно отстраненного.

А где-то активисты земской медицины, напротив, проявляли невиданный энтузиазм. В частности, в земской больнице города Тамбова врач и вовсе экспериментировал над своими пациентами. Ординатор Ф. Сперанский сетовал: «Мы назначали „прославленный“ в истекшем году бородавочник (чистотел) по чайной ложке через час. Ожидаемых благоприятных результатов не получено, несмотря на продолжительное употребление его больными. Наблюдали случаи отравления, выразившиеся общей слабостью, упадком деятельности сердца и общим тоскливым настроением. Оставление приема средства быстро восстанавливало прежнее самочувствие. Доктором Олениным чистотел применялся при резке матки. Результат был также отрицательным, не только в смысле излечения, но даже и улучшения болезненного процесса».

Больные, разумеется, безропотно сносили все эти проявления докторского рвения. Более того, тамбовская больница пользовалась славой одной из лучших в русском земстве. А уж оборудование там использовалось вообще на зависть жителям столиц. Главврач этой лечебницы П. Баратынский не без гордости отчитывался: «Настоящий рентгеновский аппарат, уже третий в больнице, поставлен фирмой Saints в начале 1913 г. и обошелся в 2 900 рублей, бывший на его месте аппарат Всеобщей компании электричества как негодный снят. Настоящий аппарат, по согласному мнению работающих врачей, удовлетворяет современным научным требованиям».

Ради таких чудес прогресса можно было и поганый бородавочник стерпеть. Тем более в других земских больницах дело обстояло более чем скверно. В частности, в докладе земскому собранию города Тулы сообщалось без обиняков: «Все больничные здания до последней мелочи требуют перестройки, невозможно оставлять в них больных, так как их жизни грозит опасность от ожидаемого падения потолка и разрушения стен».

Какой уж тут рентген!

***

По мере сил земские деятели занимались профилактикой заболеваний. Ратовали о водопроводе, проводили санитарные проверки мясных лавок, инспектировали постоялые дворы. В городе Муроме земство содержало тюрьму - и самое себя критиковало: «Помещение совершенно не соответствует цели: на концах коридора помещены отхожие места - запах несется по коридорам и проникает в камеры, которые полны им, несмотря на открытые окна. Кухни совсем нет, вместо нее устроена в коридоре, недалеко от входа русская печь - в смысле экономии место это удобно, но способствует распространению дурного запаха и растаскиванию грязи».

Правда, по ходу дела, отмечало положительные сдвиги: «Арестованные были на прогулке чисто одеты, несмотря на праздничный день все трезвые. Вообще порядок, насколько он зависит от смотрителя, вполне удовлетворительный».

Правда, арестанты в таких тюрьмах были не особенно опасные, какие-то даже курьезные. Газеты города Владимира, к примеру, сообщали о таких преступниках: «Решения Городского Судьи 2-го участка города Владимира по полицейским протоколам…

Суздальская мещанка Марья Иванова Мешкова привлекалась к ответственности по 102 ст. Уст. о наказ. за то, что, очищая помойную яму, выливала нечистоты в сад, за что и приговорена к штрафу в 5 рублей с заменою, при несостоятельности, арестом в земском помещении на 2 дня«.

Или: «Суздальская мещанка Татьяна Петровна Доброхотова привлекалась к ответственности по 38 и 42 ст. о наказ. за нарушение тишины и спокойствия в пьяном виде близ казенной винной лавки № 5 и за оскорбление на словах городового Исаченко, за что и приговорена к аресту при земском помещении на 4 суток».

Душ невинных эти тати не губили.

***

Кстати, и знаменитая московская лечебница, известная под именем Канатчиковой дачи, возникла вследствие земской активности. Писатель Телешов рассказывал, что как-то раз на заседании земского губернского собрания московский городской голова Николай Алексеев неожиданно сказал:

- Если бы вы взглянули на этих страдальцев, лишенных ума, из которых многие сидят на цепях в ожидании нашей помощи, вы не стали бы рассуждать о каких-то проектируемых переписях, а прямо приступили бы к делу. Для этого нужно немедленно найти помещение и сегодня же его отопить, завтра наполнить койками, а послезавтра - больными… У вас нет коек? Я дам вам на время городские койки. У вас нет белья? Я дам вам запасное городское белье. Я сделаю все, чтобы приют открылся не далее как через десять дней.

- В десять дней ничего нельзя сделать, - возразили ему. - Наше постановление войдет в силу только через восемь дней.

- Оно войдет в силу завтра, - отрезал Алексеев. - Я ручаюсь, что постановление наше будет представлено сегодня же, сейчас же к утверждению, и завтра все будет готово.

Действительно лечебница была открыта всего-навсего за полторы недели или же Телешов преувеличивал - не важно. Если преувеличивал, то не существенно, а история Канатчиковой дачи и без Телешова изобилует легендами.

Захар Прилепин

Великолепный Мариенгоф

Памяти «забытого поэта»

В 1997 году столетие со дня рождения Анатолия Мариенгофа забыли. В прошлом году 110-лений юбилей тем более не заметили.

Следующий юбилейный год, связанный с именем Мариенгофа, невесть когда будет. Поэтому я взял на себя смелость отметить две симпатичные даты, связанные с его творчеством.

Первая книжка Мариенгофа - «Витрина сердца» - вышла в 1918 году - вот вам 90 лет дебютному сборнику его стихов. А в 1928 году увидел свет самый известный (и лучший) роман Мариенгофа «Циники» - значит, нынче 80 лет его первой публикации. Чем не повод поговорить о хорошем человеке.

***

О Мариенгофе хочется сказать - великолепный. Тогда его имя - Великолепный Мариенгоф - будет звучать, как название цветка.

Мариенгоф похож на восклицательный знак, удивителен самим фактом своего присутствия в чугунные времена. Вижу, как лакированные ботинки вечного денди отражают листву, трость брезгливо прикасается к мостовой.

Снисходительная полуулыбка, изящная ирония, ленивый сарказм. Оригинальность - во всем. Мариенгоф даже умер в день своего рождения.

В божественном балагане русской литературы Анатолий Мариенгоф - сам по себе.

Нет никаких сомнений - он друг Есенина. Более того, Мариенгоф - самая важная личность в жизни Есенина. Тем не менее «друг Есенина» - не определение Мариенгофа. Скорее примечание к биографиям двух писателей.

Вражда поэтов была и, пожалуй, осталась общим местом «есенианы» определенного, почвеннического толка. Но есть куда больше оснований к тому, чтобы дружба поэтов стала предметом восхищения.

О том, как они жили, как создавали «Эпоху Есенина и Мариенгофа» (название неизданного ими сборника), как ссорились и мирились, что вытворяли и как творили - обо всем этом стоит писать роман. Несмотря на то, что Мариенгоф однажды написал об этом сам. Без вранья.

Имажинизм - место встречи Есенина и Мариенгофа в поэзии - явился для них наиболее удобным способом отображения революции и мира вообще.

Поэты восприняли совершающееся в стране, как олицетворение основного принципа имажинизма: подобно тому, как образ в стихах имажиниста скрещивает чистое с нечистым, высокое с низким, с целью вызвать у читателя удивление, даже шок - но во имя постижения Слова и Духа, так и реальность земная замешала чистое с нечистым с целью через удивление и ужас привести - согласно Есенину и Мариенгофу - к стенам Нового Иерусалима.

Семантика несовместимых понятий, тяготеющих друг к другу, согласно закону притяжения тел с отрицательными и положительными полюсами, стала истоком образности поэзии имажинистов. Образ - квинтэссенция поэтической мысли. Соитие чистого и нечистого - основной способ его зарождения. Иллюстрация из молодого Мариенгофа:

Даже грязными, как торговок подолы

Люди, люблю вас

Что нам, мучительно-нездоровым

Теперь-

Чистота глаз

Саваноролы,

Изжога

Благочестия

И лести,

Давида псалмы,

Когда от бога

Отрезаны мы,

Как купоны от серии.

Время как никогда благоприятствовало любым попыткам вывернуть мир наизнанку, обрушить здравый смысл и сами понятия нравственности и добра.

И вот уже двадцатитрехлетний золотоголовый Есенин бесстрашно выкрикивает на улицах революционных городов:

Тело, Христово тело

Выплевываю изо рта.

Юноша вызывал недовольство толпы, но одобрение матросов: «Читай, товарищ, читай».

Товарищ не подводил.

Фантазия Мариенгофа в 18-м году была куда изощреннее:

Твердь, твердь за вихры зыбим,

Святость хлещем свистящей нагайкой

И хилое тело Христа на дыбе

Вздыбливаем в Чрезвычайке.

Поэты в ту пору еще не были знакомы, но ко времени начала имажинизма без труда опознали друг друга по дурной наглости голосов.

В первые послереволюционные годы Мариенгоф и Есенин буянят, кричат, зазывают.

При явном созвучии голосов Есенина и Мариенгофа, основным их отличием в первые послереволюционные годы явился взгляд Мариенгофа на революцию как на Вселенскую Мясорубку, великолепную своим кровавым разливом и развратом. Среди имажинистов Мариенгофа так и прозвали - Мясорубка.

В неуемной жестокости Мариенгоф находит точки соприкосновения с Маяковским, который в те же дни собирался запустить горящего отца в улицы для иллюминаций.

В тон Маяковскому голос Мариенгофа:

Я не оплачу слезою полынной

Пулями зацелованного отца.

«Больной мальчик», - сказал Ленин, почитав стихи Мариенгофа, между прочим, одного из самых издаваемых и популярных в России поэтов тех лет.

***

Есенин и Маяковский - антагонисты внутри лагеря принявших революцию. Маяковский воспел атакующий класс, Есенин - Нового Спаса, который едет на кобыле. Мариенгоф парадоксально сблизил их, совместив черты мировосприятия обоих в собственном творчестве.

Мариенгоф пишет поэтохроники и Марши революций, и он же вещает, что родился Саваоф новый. И то и другое он делает вне зависимости от своих собратьев по перу, зачастую даже опережая их в создании развернутых метафор революции.

Мариенгоф был соразмерен им обоим в поэтической дерзости, в богатстве фантазии.

Можно упрекнуть меня в том, что я совмещаю имена столь неравнозначные, но многие ли знают о том, что «лиру Мариенгофа» гениальный Хлебников ставил вровень с обожаемой им «лирой Уитмена»?

Всего за несколько лет Мариенгоф создает собственную поэтическую мастерскую и уже в 20-м пишет пером исключительно своим, голос его оригинален и свеж:

Какой земли, какой страны я чадо?

Какого племени мятежный сын?

Пусть солнце выплеснет

Багряный керосин,

Пусть обмотает радугами плеснь, -

Не встанет прошлое над чадом.

Запамятовал плоть, не знаю крови русло,

Где колыбель

И чье носило чрево.

На Русь, лежащую огромной глыбой,

Как листья упадут слова

С чужого дерева.

В тяжелые зрачки, как в кувшины,

Я зачерпнул и каторгу и стужу…

Есенин, на всех углах заявлявший о своей неприязни к Маяковскому, на самом деле очень желал с ним сойтись (пьяный звонил Маяковскому; дурил, встречая в очередях за авансом, толкаясь и бычась, кричал: «Россия - моя! Ты понимаешь - моя!» Маяковский отвечал: «Конечно, ваша. Ешьте ее с маслом»).

Мариенгоф во многом удовлетворил завистливую тягу Есенина к Маяковскому. Сарказм прекрасного горлопана? - у Мариенгофа было его предостаточно; эпатировать нагло и весело? - Мариенгоф это умел. Особенности поэтики Мариенгофа тоже, без сомнения, привлекли Есенина - и в силу уже упомянутой (порой чрезмерной) близости поэтике Маяковского, и в силу беспрестанно возникающих под пером Мариенгофа новых идей. Но, думается, когда жадный до чужих поэтических красот, Есенин прочитал у Мариенгофа:

Удаль? - Удаль. - Да еще забубенная,

Да еще соколиная, а не воронья!

Бубенцы, колокольчики, бубенчите ж, червонные!

Эй вы, дьяволы!… Кони! Кони! -

когда Есенин это увидел - решил окончательно: на трон русской поэзии взберемся вместе.

Они оба торили дорогу, обоим был нужен мудрый и верный собрат, хочется сказать - сокамерник - «осужденный на каторге чувств вертеть жернова поэм»… А про коней в душу запало. И не только про коней.

В мае 1919-го Мариенгоф пишет поэму «Слепые ноги». Спустя три месяца Есенин - «Кобыльи корабли».

Что зрачков устремленных тазы

(Слезной ряби не видеть пристань)-

Если надо учить азы

Самых первых звериных истин?!

Это голос Мариенгофа. Вот голос Есенина:

Звери, звери, приидите ко мне

В чашки рук моих злобу выплакать!

По Мариенгофу - не надо слез, время познать звериные истины, по Есенину - и звери плачут от злобы. Поэты - перекликаются.

Не только общая тональность стиха, но и некоторые столь любимые Есениным «корявые» слова запали ему в душу при чтении Мариенгофа. Например, наверное, впервые в русской поэзии, употребленное Мариенгофом слово «пуп»:

Вдавленный пуп крестя,

Нищие ждут лепты -

возникает в «Кобыльих кораблях»:

Посмотрите: у женщин третий

Вылупляется глаз из пупа.

Многие образы Мариенгофа у Есенина прорастают и разветвляются:

Зеленых облаков стоячие пруды

И в них с луны опавший желтый лист.

Это превращается в строки:

Скоро белое дерево сронит

Головы моей желтый лист.

Мариенгоф в поэме «Слепые ноги» свеж, оригинален, но многое надуманно, не органично, образы навалены без порядка - это еще не великолепный Мариенгоф; Есенин в «Кобыльих Кораблях» - прекрасен, но питают его идеи Мариенгофа, разработанная им неправильная рифма, умелое обращение с разностопным стихом, умышленно предпринятое тем же Мариенгофом извлечение глагола из предложения:

В раскрытую рану какую

Неверия трепещущие персты? -

пишет Мариенгоф, опуская глагол «вставить» на конце первой строки.

…Русь моя, кто ты? Кто?

Чей черпак в снегов твоих накипь? -

пишет Есенин, тоже опуская - парный существительному «черпак» глагол.

Влияние Мариенгофа столь велико, что первый учитель Есенина - Николай Клюев не выдержал и съязвил:

Не с Коловратовых полей

В твоем венке гелиотропы,-

Их поливал Мариенгоф

Кофейной гущей с никотином.

Как бы то ни было, слава Есенина разрослась во всенародную любовь, а слава Мариенгофа, напротив, пошла на убыль.

Править русской поэзией Есенин, конечно же, решил один. Лелеемая в годы дружбы и творческого взаимовлияния книга «Эпоха Есенина и Мариенгофа» так и не вышла. А в 23-м году Есенин напишет: «Я ощущаю себя хозяином русской поэзии». Блок умер, Хлебников умер, Гумилев убит, Маяковский поет о пробках в Моссельпроме, Брюсов уже старый, остальные за пределами России, посему хозяевами быть не могут. Есенину это было нужно - стать хозяином. Закваска еще та, константиновская.

В ссоре Есенина и Мариенгофа - в плане событийном - была виновата Катя Есенина, навравшая брату, что пока он был за границей, Мариенгоф зажимал гонорары за совместные с Есениным публикации.

Это, конечно, послужило поводом, причиной же ссоры явилась дальнейшая ненужность Мариенгофа Есенину. Творческий союз был исчерпан. Есенин сам для себя определил: я первый. Но ни стихов Мариенгофа, ни дружбы с ним не забыл.

***

Иллюстрация дружбы поэтов - их заграничная переписка.

Письмо Есенина Шнейдеру, тоже собирающемуся за рубежи: «Передайте мой привет и все чувства любви моей Мариенгофу… когда поедете, захватите с собой все книги мои и Мариенгофа…» И больше никому приветов, и ничьих книг не надо.

Вот письма самому Мариенгофу: «Милый мой, самый близкий, родной и хороший… так мне хочется обратно… к прежнему молодому нашему хулиганству и всему нашему задору…»

Это не поэтическое подельничество, это больше чем творческий союз, это, наверное, любовь.

У них даже любовные имена были друг для друга: «Дура моя-Ягодка!» - обращается Есенин к Мариенгофу с ревнивой и нежной руганью: «Как тебе не стыдно, собаке, - залезть под юбку, - пишет Есенин, когда Мариенгоф женился, - и забыть самого лучшего твоего друга. Дюжину писем я изволил отправить Вашей сволочности, и Ваша сволочность ни гу-гу.»

Как забавно требует Есенин писем друга: «Адрес мой, для того, что бы ты не писал: Париж, Ру дэ Помп, 103. Где бы я ни был, твои письма меня не достанут.»

Мариенгоф пишет ему ответы, такие же смешные и нежные. И вот вновь Есенин: «Милый Толя. Если б ты знал, как вообще грустно, то не думал бы, что я забыл тебя, и не сомневался «…» в моей любви к тебе. Каждый день, каждый час, и ложась спать, и вставая, я говорю: сейчас Мариенгоф в магазине, сейчас пришел домой… и т. д. и т. д.»

Ни одной женщине не писал Есенин таких писем.

По возвращении из-за границы Есенин собирался расстаться с Айседорой Дункан и… вновь поселиться с Мариенгофом, купив квартиру. Куда он собирался деть жену Мариенгофа, неизвестно: наверное, туда же, куда и всех своих - с глаз долой. Но…

Уже давно поэты предчувствовали будущую размолвку. Есенин напишет нежнейшее «Прощание с Мариенгофом» - ни одному человеку он не скажет в стихах ничего подобного:

Возлюбленный мой! Дай мне руки-

Я по-иному не привык, -

Хочу омыть их в час разлуки

Я желтой пеной головы.

Прощай, прощай. В пожарах лунных

Не зреть мне радостного дня,

Но все ж средь трепетных и юных

Ты был всех лучше для меня.

Уже - «был». Еще точней определил предощущение расставания Мариенгоф:

Какая тяжесть!

Тяжесть!

Тяжесть!

Как будто в головы

Разлука наливает медь

Тебе и мне.

О, эти головы!

О, черная и золотая!

В тот вечер ветренное небо

И над тобой,

И надо мной,

Подобно ворону летало.

А вдруг-

По возвращеньи

В твоей руке моя захолодает

И оборвется встречный поцелуй!

Так обрывает на гитаре

Хмельной цыган струну.

После ссоры обидчивого Есенина понесло: и «подлецом» окрестил «милого Толю», и «негодяем». Но такое бывает с долго жившими единым духом и единым хлебом.

Потом они помирились. Встречи уже не будили братскую нежность, но тревожили память: они заглядывали друг другу в глаза - там был отсвет молодости, оголтелого счастья.

В 25-м, последнем в жизни Есенина году, у него все-таки вырвалось затаенное с 19-го года:

Эй вы, сани! А кони, кони!

Видно, черт вас на землю принес!

(Помните, у Мариенгофа: «Эй вы, дьяволы!… Кони! Кони!»)

***

Как ни растрепала их судьба - это был плодоносящий союз: Мариенгоф воспринял глубинную магию Есенина, Есенин - лучшее свое написал именно в имажинистский период, под явным влиянием Мариенгофа.

Грустное для Мариенгофа отличие творческой судьбы поэтов в том, что Есенин остается великим поэтом вне имажинизма, Мариенгоф же - как поэт - с имажинизмом родился и с ним же умер.

Имажинизм - и мозг, и мышцы, и скелет поэзии Мариенгофа; лишенная всего этого, она превратилась в жалкую лепнину.

Великолепный Мариенгоф - это годы творческих поисков (в его случае уместно сказать - изысков) и жизни с Есениным.

В 20-м году Мариенгоф пишет программное:

На каторгу пусть приведет нас дружба,

Закованная в цепи песни.

О день серебряный,

Наполнив века жбан,

За край переплесни.

А 30-го декабря 1925 года заканчивает этот творческий виток стихами памяти друга:

Что мать? Что милая? Что друг?

(Мне совестно ревмя реветь в стихах.)

России плачущие руки

Несут прославленный твой прах.

Между этими датами вмещается расцвет великолепного Мариенгофа. Даже это, выбранное мной в заглавие, определение напоминает название какого-то изысканного цветка.

С 26-го года поэта под такой фамилией уже не существует. Есть прекрасный писатель, известный драматург, оригинальный мемуарист, который пишет иногда что-то в рифму -иногда плохо, иногда очень плохо, иногда детские стихи.

В стихах 22-го года Хлебников будто предугадал судьбы двух своих молодых друзей, написав:

Голгофа Мариенгофа,

Воскресение Есенина.

Последнего ждали страшные предсмертные муки, Мариенгоф же благополучно пережил жуткие тридцатые, однако в истории литературы Есенина ждало возвращение, а Мариенгофа - исчезновенье.

Но достаточно прочесть несколько его строк, чтобы понять, что такая судьба незаслужена:

И числа, и места, и лица перепутал.

А с языка все каплет терпкий вздор.

Мозг дрогнет,

Словно русский хутор,

Затерянный среди лебяжьих крыл.

А ветер крутит,

Крутит,

Крутит,

Вылизывая ледяные плеши,

И с редким гребнем не расчешешь

Сегодня снеговую пыль.

- На Млечный Путь

Сворачивай, ездок,

Других по округу

Дорог нет.

Голос Мариенгофа - ни с кем не сравнимый, мгновенно узнаваемый.

В области рифмы Мариенгоф истинный реформатор. Единичные в русской поэзии - до него - опыты с неправильной рифмой скорее случайны. Мариенгоф довел возможности неправильной рифмы до предела.

Выдающейся работой над рифмой характеризуются уже ранние опыты Мариенгофа. Для примера - поэма «Руки галстуком»:

Обвяжите, скорей обвяжите вкруг шеи

Белые руки галстуком.

А сумерки на воротнички подоконников

Клали подбородки, грязные и обрюзгшие,

И на иконе неба

Луна шевелила золотым ухом.

При невнимательном чтении можно подумать, что это белые стихи, но это не так.

Итак, следите за рукой: первая строка, оканчивающаяся словом «шеи», рифмуется с четвертой, где видим: «обрюзгшие», вторая строка, давшая название поэме - «руки галстуком» достаточно плоско рифмуется с шестой: «золотым ухом». Здесь все понятно: слово в рифмуемой строке повторяется почти побуквенно, но с переносом ударения.

Созвучие третьей и пятой строк чуть сложнее: слоги «ни» и «до» в слове «подоконников» являют обратное созвучие слову «неба». Подкрепляется это созвучием словосочетания «на иконе» и все тех же «подоконников».

***

С начала 20-х Мариенгоф работает с неправильной рифмой, как человек, наделенный абсолютным слухом:

Утихни, друг.

Прохладен чай в стакане.

Осыпалась заря, как августовский тополь.

Сегодня гребень в волосах,

что распоясанные кони,

А завтра седина - что снеговая пыль.

Безлюбье и любовь истлели в очаге.

Лети по ветру, стихотворный пепел!

Я голову крылом балтийской чайки

На острые колени положу тебе.

Что же касается содержания этих математически выверенных строф, то можно отметить, что вскоре лирическая героиня из стихов великолепного Мариенгофа исчезнет напрочь. Позднее в «Записках сорокалетнего человека» Мариенгоф напишет: «Не пускайте себе в душу животное. Это я о женщине».

Женщина для него понятие негативное.

Все женщины одинаковы. Все они лживы, капризны и порочны. Неверность подругам декларируется Мариенгофом как достоинство. В зрелых стихах его не найти ни чувственной дрожи, ни смутного ожидания, ни нежных признаний.

Страсть к женщине - это скучно, да и о чем вообще может идти речь, если рядом друзья-поэты, и верность принадлежит им, а страсть - Поэзии.

Мариенгоф как никто из его собратьев по перу тяготеет к традициям романтизма. В описании шальных дружеских  пирушек и в воспевании заветов мужской дружбы Мариенгоф - прямой потомок Языкова.

Удел «дев» - именно так в традициях романтизма Мариенгоф называет своих подруг - сопровождать дружеские собрания, внимать, по возможности не разговаривать.

Люди, слушайте клятву, что речет язык:

Отныне и вовеки не склоню

Над женщиной мудрого лба

Ибо:

Это самая скучная из прочитанных мною книг.

Зато с какой любовью Мариенгоф рисует портреты имажинистов, сколько блеска и точности в этих строках:

Чуть опаляя кровь и мозг,

Жонглирует словами Шершеневич,

И чудится, что меркнут канделябровые свечи,

Когда взвивается ракетой парадокс.

Не глаз мерцание, а старой русской гривны:

В них Грозного Ивана грусть

И схимнической плоти буйство

(Не тридцать им, а триста лет),

Стихи глаголет

Ивнев,

Как псалмы,

Псалмы поет, как богохульства.

Девы в вышеприведенном стихотворении упоминаются как часть интерьера, некая досадная необходимость поэтического застолья, и нет у них ни примет, ни отличий. Иногда поэт снизосходит до разговора с ними (хотя это, скорее, монолог), время от времени разделяет с ними ложе. Однако преданный собачьей верностью лишь поэзии и мужской дружбе, поэт считает правилом хорошего тона цинично заявить:

Вчера - как свеча белая и нагая,

И я наг,

А сегодня не помню твоего имени.

Имена же друзей-поэтов вводятся в стих полноправно, имена их опоэтизированы.

Сегодня вместе

Тесто стиха месить

Анатолию и Сергею.

Замечательно, что, несмотря на, мягко говоря, прохладное отношение, женщины Мариенгофа любят. Он высок и красив, он блистательно саркастичен и даже развратничает он с вдохновением. С изысканной легкостью и, скорее всего, первый в классической русской поэзии, Мариенгоф описывает, что называется, запретные ласки:

Преломил стан девий,

И вылилась

Зажатая в бедрах чаша.

Рот мой розовый, как вымя,

Осушил последнюю влагу.

Глупая, не задушила петлей ног!…

Дев возбуждает цинизм Мариенгофа и пред ним собственная обнаженная беззащитность:

Мне нравится стихами чванствовать

И в чрево девушки смотреть

Как в чашу.

Но суть действа, что бы оно не представляло, всегда одна - все это во имя Поэзии, реченное выносится на суд друзей - конечно же, поэтов. Категории моральности и аморальности, по словам Мариенгофа, существуют только в жизни: искусство не знает ни того, ни другого.

Искусство и жизнь не разделяются поэтом, они прорастают друг в друга. Верней даже так: чернозем жизни целиком засажен садом творчества. Еще Вольтер говорил, что счастье человека в выращивании своего сада. Мариенгоф радуется друзьям, нисколько не завидуя их успехам, - радуется цветению, разросшемуся по соседству с его садом.

И самое печальное, что происходит с душой лирического героя стихов Мариенгофа, - это вкрадчивый холод разочарования в дружбе Поэта и Поэта, отсюда - душевная стылость, усталость, пустота, увядание…

В одной из своих статей Сергей Есенин вспоминает сюжет рассказа Анатоля Франса: фокусник, не знающий молитв, выделывает перед иконой акробатические трюки. В конце концов, Пресвятая Дева снисходит к фокуснику и целует его.

Имажинисты - и в первую очередь знаковая для этого течения фигура - Мариенгоф, согласно Есенину - никому не молятся. Они фокусничают ради своего удовольствия, ради самого фокуса.

Это хлесткое, но по сути неверное замечание послужило, в смысле литературной памяти, эпитафией всем незаслуженно забытым поэтам братства имажинизма. «Милому Толе» - в том числе.

Но, думается, наличие иконы при производстве фокуса было не обязательно. Гораздо важней то, что поэт иногда превращается из фокусника в волшебника. В качестве свидетелей по этому делу можно пригласить строфы Мариенгофа. Его срывающийся голос еретика и эстета…

…И святой дух отыщет дом безбожника.

Юрий Гурфинкель

Беседы наедине

Воспоминания врача Анастасии Цветаевой

Мне казалось, она будет жить долго. По меньшей мере, до своего столетнего юбилея. Почти 20 лет нашего знакомства убеждали меня в этом. Но она, смеясь, с грустью говорила: «Боюсь этой трехзначной, нечеловеческой цифры. Наверно, буду походить на ведьму».

А в начале апреля 92-го, за полтора года до ее смерти, возникла идея ехать летом в Голландию. Оттуда прислали приглашение на конгресс писательниц-женщин и международную книжную ярмарку.

Анастасия Ивановна разыскала меня по телефону.

- Сможете? Я сказала им, что согласна, но только если с вами. Не отказывайтесь. Мы ведь хорошо съездили в Коктебель.

Звучало заманчиво. Еще бы - Голландия! Я осторожно напомнил ей недавний тяжелый грипп с воспалением легких и то, как трудно она выкарабкивалась из него.

- Вы всегда осторожничаете. Как кот лапой, - сказала она, как мне показалось, легкомысленно. - Уж если судьба, ну так у вас на руках, когда-то все равно ведь придется.

Все дальнейшее напоминало сказочный сюжет. Наш перелет из Москвы с красным вином в небесах на борту королевского авиалайнера, ее чтением стихов. Потом номер в фешенебельной гостинице в центре Амстердама, куда бежевый «Мерседес» доставил из аэропорта обшарпанный московский чемодан, перевязанный ремнями и веревкой, Почтительный портье внес его в номер, и вещи были извлечены оттуда и заняли место на полках шкафов. Смуглая индонезийка, прибиравшая ежедневно, только таращила от изумления ореховые глаза, не зная, как поступить с рассыпанными на коврах гомеопатическими шариками или алюминиевой мятой кружкой, должно быть привезенной еще из ссылки.

И вот огромный выставочный зал с тысячами книг, среди которых мелькнула обложка с лицом Марины Цветаевой. И главный сюрприз на втором этаже: зрительный зал человек на пятьсот - там, где ей предстояло выступать.

Постукивая палкой, в элегантном светлом костюме, подаренном ей накануне, она поднимается по крутым деревянным ступеням на сцену. Я же, проводив ее, спешу занять место где-нибудь в зале, поблизости. Но она просит, чтобы я сидел рядом, настаивает. Таким образом, я оказался перед тысячью глаз, в фокусе телекамер. Неуютность моего положения возмещалась, однако, возможностью наблюдать реакцию зала.

У нее разные оттенки голоса. Одни для друзей - уютные, насыщенные теплом. С людьми официальными голос учтив, но - бывало - и холоден. По-иному разговаривала с животными. Часто можно было услышать «душенька» и обращение на «Вы» к какому-нибудь бродячему псу с несчастными глазами. Но совершенно по-особому она читала стихи. С ясной, глубокой мелодией, временами напоминающей по звуку виолончель. Свидетельствую: так читала она в Амстердаме залу, где мало кто понимал русский, но слушали завороженно.

Мне казалось, зал она не видит и мощное его дыхание едва ли слышит. Скорее только догадывается о том, что она в центре внимания, по яркому свету юпитеров. Как передать эту атмосферу разрастающейся любви? Слушая ее, публика неистовствует, руки, кажется, сами по себе аплодируют, тогда как лица просветлены и всем уже ясно, что, если Марина гениальна, то Анастасия, по меньшей мере, феноменальна.

Больше часа продолжалось ее выступление. Лента в моем магнитофоне остановилась, и в напряженной тишине, с которой зал слушал ее, неловко было щелкать крышкой и переворачивать кассету. Теперь жалею об этом, потому что шквал аплодисментов остался незаписанным. Но до сих пор в ушах звучат неутихающие плещущие звуки. Люди стояли в проходах, не расходились. Потом возникло стихийное движение к сцене. Словно каждому хотелось убедиться, что этот комок жизни и стойкости - не плод их воображения, а вполне реальный человек. Возможно, это был час ее триумфа. Того, к чему она всегда относилась с иронической улыбкой.

Вокруг нас смешение берез, хвои, осин. Кажется, сполохи солнца между листвой, уже ослабевшие к середине лета птичьи голоса, аллеи с пастернаковским кафедральным мраком елей и тонким, хотя и ощутимым запахом грибной прели собраны здесь нарочно, для того, чтобы сообща дать уловимый толчок памяти. История, в самом деле, необыкновенная.

- Знаете, в это трудно поверить. Но ведь это было! Я сейчас даже не вспомню точно - в каком году? - Когда-то папа посадил вокруг дачи три елки. Елка Леры, Муси и Аси. По именам трех дочерей. И вот - представьте, сколько лет прошло. Приезжаю в Тарусу. Лето 59-го года. Три года как вернулась из ссылки.

Лера, моя старшая сестра, мне говорит: «Ася, тебе надо сходить в Песочное на нашу бывшую дачу. Сходи, увидишь удивительную вещь».

Иду вдоль Оки. Отражения облаков в воде, трава. За бревенчатым мостиком крутой подъем. Откуда-то от Оки через калитку попадаю в сад. Малинник, тишина. Все заросло. Уже какой-то чужой дух над старой дачей, но все узнаваемо, знаете, - до сердцебиения. Вот старшая елка - Лерина. Вот перед моим окном - моя. Елка «Ася». Обе сочно зеленые. И только одна напротив Марининого окна - сухая. До самого корня! Когда она засохла? Я ищу ответ, и не у кого спросить. Думаю, в день смерти Марины.

А. И. протянула мне толстую папку с тесемками, вмещавшую разномастные машинописные страницы. На папке стояло размашистое AMOR.

- Хотелось бы знать ваше мнение, - сказала она лаконично.

Позже, когда роман был напечатан отдельной книгой, в предисловии к нему А. И. написала: «Он рос, как одинокий костер в лесу, с конца 1939 года и был вчерне окончен в первые дни войны, в 1941-м… Писала его на Дальнем Востоке, в зоне, на маленьких листах, настолько мелко, что прочесть его не смог бы никто, кроме автора, да и то лишь по его близорукости. За пределы зоны он попадал через вольнонаемного, в письмах».

«Жизнь Ники» - самая живая, самая захватывающая глава в «Аморе» середины восьмидесятых, который мне довелось прочесть. По сути, это повесть внутри романа.

Нике, alter ego автора, в раздумье, с чего начать, как пересказать свою жизнь, нелегко сразу взять правильный тон. Но постепенно поезд повествования разгоняется. Мы узнаем удивительные вещи. Всего несколько лет назад Ника и Глеб (Анастасия и Борис Трухачев) ранним утром отправлялись в путешествие по Франции. На все дни разостлавшееся настроение - безделья; ласковое безразличие к тому, день ли сейчас или вечер. Запах сигар, запах фиалок. Бесцельность денег в щегольских портмоне, их скучающие фигуры у витрин… Это строки из «жизни Ники».

«…Лицо Глеба - сквозь синий дым сигары. Светлое золото легких волос, отброшенных, задумчивый взгляд пронзительных синих глаз, в которых щемящий ей душу холод, полное - его - одиночество! И мое - полное. И его ребенок во мне. Тьма над будущим»

«…в Москве, вечером, зимой, в домике на Собачей площадке я спускалась по крутой каменной, мокрой и темной лесенке, ведущей в светлую и жаркую кухню. На мне черное платье из бархата, круглая бриллиантовая брошь и кольцо с бриллиантом. Выйдя от тепла вечно горящего камина, я куталась в боа и дрожала от холода. Я шла сказать что-то об ужине. И вдруг - я остановилась на ступеньках. У камина, в комнате Глеба, сидели у огня несколько человек и, увидев меня, уже приготавливали мне место. Я поглядела на них острым, внимательным и широким взглядом и молча села у огня. Меня укрывали маминой бархатной шубой. Юные лица всех нас были ярко освещены».

Бросается в глаза явная театральность происходящего: бархатное платье, дорогие украшения, ярко освещенные лица, притихшие в предчувствии надвигающегося тектонического разлома в их судьбах, в судьбе страны.

Как же стремительно изменяется ее жизнь!

Это на свой лад «Титаник». Драматизм его крушения не только - и даже не столько - в том, что богатые спасались, а низшие сословия так и не смогли прорваться к шлюпкам. По сути, это урок гибельности человеческого высокомерия и гордыни. Повелители судеб, прислушайтесь: в днище уже хлещет вода, и наиболее проницательные из пассажиров смутно догадываются о надвигающейся катастрофе.

Еще один поворот сцены, новая пантомима жизни с ее, Ники, участием. Возвращается с войны Глеб с параличом руки и лица. Все тесно переплетено: хаос революции, разрушения, смерти близких. Корабль окончательно идет ко дну. Она остается в голодном Крыму одна с двумя детьми. Вскоре младший, Алеша, умирает.

«Амор», опубликованный в 1991 году, сильно и в лучшую сторону изменен по сравнению с тем, машинописным. Здесь уже все вещи названы своими именами. Тут впервые я прочитал то, что слышал от нее в кухне, в ее скупых устных рассказах во время наших встреч.

«Жизнь в тюрьме… Один следователь (нос с дворянской горбинкой, читал Герцена), другой - менее грамотен, ошибки поправляла ему в протоколе. Какой-то ее ответ вынудил у него восклицание: «Стерва!»

«После таких слов прекращаю отвечать на вопросы».

За это ее заперли в одиночную узкую камеру. Настолько узкую, что сесть невозможно. А стоять не было сил, потому что допрос продолжался много часов.

Через некоторое время вновь повели на допрос. И опять повторилось запирание в узкий, похожий на шкаф, бокс.

- Что вам от меня нужно? - не выдержал следователь.

- Я бы хотела понять, что вам от меня нужно…

- Хотите, чтобы я извинился, что ли?

- Вы напишите в протоколе, после какого слова я отказалась отвечать.

- Что я, дурак? - простодушно захохотал следователь.

И я тоже засмеялась…«

Обвинение выстраивалось вокруг ее причастности к «Ордену Розенкрейцеров». Дело по тем временам было нешуточным. По сути, речь шла о подрыве государственных устоев.

Еще в 1933 году, когда розенкрейцеры оказались под подозрением, А. И. была арестована, провела под следствием два месяца, после чего ее выпустили. Об этом периоде Анна Андреевна Ахматова как-то заметила, что это были еще «вегетарианские годы». Как потом оказалось, помог ей освободиться из застенков ОГПУ не кто иной, как Максим Горький.

В 1937- м с «вегетарианством» было покончено. После ее нового ареста следователь не без ехидства заметил: «Теперь он за вас не заступится».

В самом деле, в 1936-м Горького не стало.

Читая недавно открытые секретные материалы допросов, приговоров, судебных постановлений, наглядно видишь, как сооружалось очередное дело, и можно только диву даваться, какая гильотина нависала над любым, даже самым безобидным инакомыслием.

А. И. мне рассказывала, как сутками ее мучили следователи, меняя друг друга, не давали ей спать. Несменяемой была только яркая лампа, направленная в лицо, и монотонно повторяемые вопросы: «Какая разведка вас завербовала?…» Как теперь видно из этих самых материалов, даже в нечеловеческих обстоятельствах ей удалось выстоять и при этом никого не оговорить.

Сегодня, спустя 70 лет после этих событий, о розенкрейцерах можно свободно прочитать на сайтах в интернете. Это было странное единение мистики и науки. Они почитали сплетение Розы и Креста как символов единства Жизни и Смерти. Розенкрейцерам в средние века приписывалось исключительное могущество, власть над природными силами и людьми, способность воскрешать мертвых и создавать в алхимических лабораториях искусственных людей, так называемых гомункулусов. Среди них были такие ученые и предсказатели, как Парацельс и Нострадамус, а позднее и Френсис Бэкон. К началу двадцатого века розенкрейцеры представляли себе человечество как единый организм, вырабатывающий нравственные и культурные ценности. Здесь же можно узнать и о том, что в России идеи розенкрейцеров стали особенно популярны после революции в кругах интеллигенции, верившей в возможность создания ноосферы, выхода человечества за пределы земного пространства, освоения иных миров. И наиболее ярким представителем и руководителем розенкрейцеров в России называют Бориса Михайловича Зубакина.

Помню, как в какое-то из моих первых посещений квартиры А. И. я обратил внимание на нечеткую фотографию в рамке, видимо сильно увеличенную с маленькой. На ней был изображен человек, которого можно было бы принять за прямого потомка Шекспира - так схожи были их черты.

Взяв фотографию в руки, она стерла ладонью несуществующую пыль, некоторое время пристально разглядывала ее, после чего сказала:

- Необыкновенный, удивительнейший был…

Я хотел узнать больше об этом человеке, но А. И. назвала только его фамилию и от более подробных расспросов уклонилась. Это был Б. М. Зубакин.

…Какой- то пронзительно яркий день, кажется, конец февраля. Солнце освещает перья лука в банках на подоконнике в кухне на Спасской. А. И. говорила о своей книге «Королевские размышления», написанной ею в 20 лет, и о том, как эта книга -по сути атеистическая - была воспринята Василием Розановым.

Те, кто хотя бы немного знаком с ее биографией, знают, что в возрасте двадцати семи лет ее взгляды резко, если не сказать диаметрально, переменились. По сути, она налагает на себя обет безбрачия. Отказывается от лжи. Далее - вегетарианство, отречение от любого рода излишеств. Атеизм улетучивается, ему на смену приходит глубокая вера в Бога, сохраняющаяся почти до самого конца ее долгой жизни.

Меня всегда интересовало, что именно послужило причиной такой перемены ее мировоззрения. Был ли какой-то внешний толчок? В тот день в кухне на Спасской я спросил ее об этом.

Она так объяснила этот произошедший в ее душе перелом: «Отношения с любимыми людьми порой складываются таким образом, что ты либо вынужден лгать, либо, говоря правду, причинять страдания другому человеку. И то и другое для меня стало невозможным». Это не дословно, но смысл был именно таким.

Гораздо позже я начал понимать, что всего она мне не сказала. А может, в те первые годы нашего знакомства и не доверяла мне полностью - в советские времена такого рода вопросы настораживали.

Познакомил их поэт Павел Антокольский в 1922 году в Московском доме литераторов.

Позднее, во время его первого ареста, Борис Зубакин написал о себе в графе «партийность» следующее: «свободомыслящий мистический анархист, христианин, в общем христианстве разочарован», а в графе «политические убеждения»: «сочувствую маленьким коллективам - общинам духовного типа».

Родился в Петербурге в 1894 году. Его предки по линии матери были шотландцы, которых привел в Россию Петр I. В 1912 году Зубакин узнает о существовании ложи розенкрейцеров, которую возглавил Александр Кордиг. Идея о том, что Душа бессмертна не только мистически, но и физически, ибо основа ее - Свет, увлекает его. Себя и своих «товарищей по ордену» он называет рыцарями Света, а сам орден - Lux astralis («Звездный свет») сокращенно - LA.

А вот что об этом можно прочесть в официальных бумагах ОГПУ:

«По предложению следователя Зубакин в письменной форме рассказал историю группы «LA», эти записки им названы «Показания арестованного профессора Б. М. Зубакина». Фактически - это его биография. Он рассказал о том, как пытался осмыслить мир, как нащупывал в нем свой путь - путь розенкрейцера, о своих духовных и нравственных исканиях. Свою группу «LA» он назвал «частный сектантски-религиозный кружок мистиков». Зубакин поведал и о том, что в 1912 году у него произошел нравственный перелом, когда он почувствовал потребность уединения и дал обещание не есть мяса и рыбы, не лгать и вести умеренный образ жизни. Решение жить уединенно оттолкнуло от него некоторых из его друзей и мать, решение не лгать причинило массу неудобств и неприятностей. «Однако я горжусь ими, если это слово вообще здесь уместно, «…» и не нарушаю», - подытожил он. О себе Зубакин сообщил: «Никогда не шел лукаво. Ни с какими властями не боролся. «…» хотел бы написать пару книг по философии и литературе и умереть, никого не обидя, - среди природы и таких же, как я, друзей».

Вглядимся в эти чудовищные документы, скромно поименованные «протоколами следствия». «Поведал», «сообщил», «подытожил» - может создаться впечатление, будто речь идет о дружеском чаепитии. Этот нарочито повествовательный тон следственных протоколов кажется особенно фальшивым рядом с одной только его эмоциональной, на грани срыва запиской следователю, приложенной к «делу»: «В тюрьме я написал (в мыслях) 16 стихов (280 строк) и начинаю забывать. Разрешите бумагу, хотя бы для записи стихов. Некоторые о тюрьме и России, - заинтересуйтесь хотя бы, тов. следователь! - и подпись: Профессор Зубакин, лишенный Вами возможности работать за то, что стихи и философию любит больше всего в мире».

Вот еще одна маленькая иллюстрация к его портрету того периода, когда он уже был знаком с А. И., почерпнутая из миниатюры, опубликованной в ее книге «О чудесах и чудесном»:

«В конце 20-х годов Борис Михайлович Зубакин привез из Карачаева Тамбовской губернии, где жила его сестра Надежда Михайловна и где разорили церковь, - сидящую статую Христа, деревянную, тонко раскрашенную масляными красками; почти в натуральную величину, в терновом венце. Борис Михайлович вез ее в большой бельевой корзине. В пути его остановила милиция, по согнутой в колене ноге, выглянувшей из корзины, заподозрив, что он везет тело. Осмотрев, отпустили. Он поднял статую ко мне на 4 этаж без лифта в квартиру, где я жила с сыном-подростком Андреем с 1921 года по год ареста, 1937. (Мерзляковский переулок, 18, кв. 8). Статуя была покрыта от плечей по полуобнаженному телу темнопурпурной материей, стянутой возле шеи. Мы поставили ее возле киота в уголку у ширмы, делившей комнату на две части - мою и сына…»

В апреле 1933 года, когда А. И. была арестована первый раз, на следствии она не отказывалась от своего знакомства с Зубакиным, но отрицала какое-либо участие в его организации: «…ни о какой мистической или иной группе я не знаю и ни в какой из них не участвовала». Пробыв в заключении 64 дня, была освобождена (Горький?) постановлением ОС при Коллегии ОГПУ.

Однако на этом дело не кончилось.

Как явствует из материалов следственных дел, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации, спустя четыре года после первого ареста, А. И. вновь арестована 2 сентября 1937 года в г. Тарусе. Из Тарусы вместе с сыном отправлена на Лубянку, а затем в Бутырки.

Следствие длилось четыре месяца. Первые вопросы относились к восьмиконечному кресту, изображенному на фото. Анастасия Ивановна отвечала, что этот крест хранился у нее на квартире более двух лет, примерно до 1935 - 1936 года, название креста - «Сакрэ-Кэр» («Священное сердце»), получила его от Б. М. Зубакина, дорожила им как реликвией, но когда, кому и почему отдала, не помнит.

Следствие выбивало имена участников «организации», сведения о ее структуре. Вот протоколы, донесшие сильно отретушированные вопросы-ответы.

Следователь: «Кто такой Зубакин?»

А. Цветаева: «Мой друг. Он - поэт, скульптор, талантливый импровизатор и философ. Познакомилась с ним в 1922 году в Союзе писателей в Москве. Сблизила нас общность этических и философских взглядов, а также отношение к религии и искусству. Наша дружба и личное общение продолжались до самого последнего времени, хотя в последнее время переписка и встречи стали редкими».

Следователь: «Каких философских и религиозных взглядов держится Зубакин?»

А. Цветаева: «По своим философским взглядам Борис Зубакин - идеалист. Он интересуется каббалой, мистикой и вопросами древних религиозных учений. Я разделяю эти взгляды Зубакина».

Следователь: «Назовите фамилии Ваших и Зубакина знакомых, разделяющих философские и религиозные взгляды Зубакина».

А. Цветаева: «Из таких лиц мне известны Валентин Николаевич Волошинов и Леонид Федорович Шевелев. Оба эти лица - ныне умершие».

Следователь: «Кто еще разделял философские и религиозные взгляды Зубакина из известных Вам лиц?»

А. Цветаева: «Кроме Волошинова и Шевелева, лиц, разделявших взгляды Зубакина, я никого не знаю».

Следователь: «Назовите фамилию Анастасии, проживающей в Смоленске, которая в 1936 году приезжала в Москву на панихиду по Ивашеву».

А. Цветаева: «Назвать фамилию Анастасии я отказываюсь из тех соображений, что этот человек ничем себя не скомпрометировал, и если будет известна фамилия Анастасии, то она будет привлечена к ответственности невинно».

И вот, наконец, обвинительное заключение сформулировано.

«В предъявленных обвинениях виновной себя не признала, но полностью изобличается показаниями участников организации», которые назвали ее «активнейшим членом организации», «секретарем организации и хранителем архива и реликвий «Ордена».

Постановлением судебной тройки от 10 января 1938 года Анастасия Ивановна Цветаева была приговорена к десяти годам заключения в ИТЛ (исправительно-трудовых лагерях), а уже в феврале отправлена в лагерь НКВД БАМ в район Хабаровска. С сентября 1941 года работала на Ургальском строительстве: до сентября 1942 года - в пос. Тырма, затем до конца срока - в лаг. № 4 на ст. Известковая Еврейской АО; в сентябре 1947 года была освобождена из заключения.

С октября 1947 жила в пос. Печаткино, Сокольского района, Вологодской обл., куда приехала к сыну, работавшему на Архбумстрое, и подрабатывала частными уроками английского языка.

Группа Б. М. Зубакина прекратила свое существование в 1937 году, все члены ее были арестованы, а Б. М. Зубакин расстрелян в 1938 году.

17 марта 1949 года А. Ц. была вновь арестована как «активная участница, идеолог и одна из руководительниц фашистской организации, действующей под прикрытием мистической организации „Орден Розенкрейцеров“, которая ставила своей целью свержение советской власти и установление фашистской диктатуры».

Из протокола допроса от 11 апреля 1949 года.

Следователь допрашивал ее по поводу лиц, с которыми она переписывалась после освобождения из лагеря. У него, как правило, было два вопроса: «Кто такой?» и «Дайте характеристику».

Краткие ответы заканчивались фразой: «Ничего компрометирующего о нем (ней) не знаю (мне неизвестно)».

Например: «Пастернак Борис Леонидович, примерно 60 лет, места рождения не знаю, поэт, писатель. С Пастернаком я знакома с 1924 года и встречалась периодически до 1937 года. Ничего компрометирующего о нем не знаю».

На вопрос: «Кто такая Эфрон?»

Ответила: «Эфрон Ариадна Сергеевна, примерно 35 лет, урожденная в Москве, в настоящее время проживает в Рязани, где в техникуме преподает графику. Эфрон - моя племянница, дочь моей сестры Цветаевой Марины Ивановны». Из протокола допроса от 14 апреля 1949 года:

Следователь: «Следствие располагает данными, что в период отбытия срока наказания Вы среди заключенных вели антисоветскую агитацию».

«Я это отрицаю».

Следователь: «В октябре 1939 года Вы клеветали на Вождя народов, на жизнь в СССР и на международную политику Советского правительства. Вы признаете это?»

«Никогда на Вождя народов, на жизнь в СССР и на международную политику не клеветала и эти данные следствия категорически отрицаю».

Постановлением ОСО при МГБ СССР от 1 июня 1949 года Анастасия Ивановна была приговорена к высылке на поселение (сроком на пять лет) и отправлена в Сибирь.

Многие, близко знавшие ее, считают, что подломила ее смерть сына.

До этого она чувствовала себя вполне сносно, недавнюю поездку в Голландию перенесла даже лучше, чем можно было предположить. Андрей Борисович (Андрей, Андреюшка, как она его называла, но никогда не «Андрюша») последние месяцы своей жизни навещал ее нередко в возбужденно-приподнятом настроении, и это ее очень тревожило. В один из последних дней января - стояли сильные морозы - он привез ей на Спасскую книги, кое-что из продуктов. Отогрелся, после чего отправился на другой конец Москвы, домой. Там, в подъезде, с ним случился инсульт, а через сутки он умер. К этому времени ему исполнилось 80 лет.

Всю жизнь они были очень близки. Называл он ее на «Вы» и по имени. Отзываясь на телефонный звонок, отвечал:

- Асенька, вас… - и мне в телефон: - Сейчас мама возьмет трубку.

Он рос одаренным мальчиком с явными художественными наклонностями. Вот только судьба ему выпала трагическая, так что его способностям не суждено было развиться в полной мере. В 1937 году он приехал в Тарусу знакомить мать со своей будущей женой. В тот же день на глазах невесты их увезли из Тарусы на Лубянку, в тюрьму.

Помню, с какой нежностью она рассказывала об эпизодах его детства во время наших поездок. Кое-что опубликовано в ее «Воспоминаниях». Например, история о том, как он совсем еще мальчиком в трамвае вступился за мать, отчитав высокомерную особу, позволившую себе бестактные слова в адрес бедно одетой А. И. Но я не встречал ни в каких публикациях записанную ею историю о том, как маленькому Андрею был отпущен миллион на мороженное, а он вместо того, чтобы купить себе лакомство, отдал деньги уличному музыканту.

Теперь, после смерти Андрея Борисовича, казалось, из нее извлекли некий стержень. Возможно, он и был источником тепла и света, согревавшим многих вокруг нее.

Жизнь в ней съежилась в комок беззвучной боли.

К весне она сильно ослабела. С пневмонией привезли ее ко мне в отделение реанимации. Теперь она больше лежала, задумчиво разглядывая свежую зелень деревьев за окном, изредка кое-что записывала в тонкую тетрадь на тумбочке у кровати. Это были наметки к книге о сыне.

Забирала ее внучка Оля. Потом в палате за тумбочкой нашли забытую ею картонную иконку с изображением лика Св. Анастасии.

Последние недели были ужасны. Она то впадала в беспамятство, кричала страшные слова, рвала с себя крест, то успокаивалась, тихим голосом задавала вопросы, которые с времен ее «Королевских размышлений» считала для себя решенными.

«Бог - лед. Мы - по молодости - еще пламя. Когда-нибудь жар нашей земли остынет от его холода.

Неужели Бог, создавая человечество, не мог выдумать для него иного местопребывания, чем шарик среди пустоты, который вдобавок еще и летит? Что за нелепость.

На той высоте, где я сейчас живу, я буквально чувствую, как у меня кружится голова. Все живут, видя над собою: добро, пользу, идеал, веру, бога; я живу в абсолютной сияющей пустоте. И тот мир, который кажется всем устроенным, осмысленным, божеским, мне видится нелепым, хаотическим, летящим неизвестно куда.

Все к чему-то стремятся. Я не стремлюсь ни к чему. Все уважают религию. Я религию не уважаю.

Прежде я чувствовала свою какую-то миссию, но беспечно ей не знала названия. И вера в чудо - была. Теперь, если верить в миссию - моя миссия слишком блестящего, небывалого (с одной стороны), слишком странного и бесцельного (с другой стороны) свойства. Сказать, что все безнадежно, так? Ну и миссия! Может быть, единственная миссия, которая не так-то уж требует выполнения, хотя она так же «правильно обоснована», как и другие. Мне предстоит: сказать и умереть. Но так ли важно сказать? И, может быть, только умереть? Вот то, что смутно тревожит меня и мучает. Выходит, что я все еще, вопреки всему, - да, верю в какое-то чудо. «Да, это, конечно, правда, что бездна и пр., но ведь все же, не может же быть, чтобы я просто умерла, завтра, в будущем году, и ничего больше? Как же? Да ведь это конец, навсегда…» - Точно я не об этом говорю все время! Точно я не знаю, что нет ни бога, ни помощи, ни защиты! Так что же: конечно, умру - и конец! Ведь я не только отрицаю будущую жизнь, но я еще ее и отвергаю! Я с насмешкой говорю, что, может быть, и этой жизни - чересчур; что «прожить 40 - 60 лет, не зная, что такое жизнь - немало!» Я сама за собой закрываю все, все пути. И так как теперь и имя «миссии» мне известно, то - все известно. Остается только вопрос: когда же я умру. И больше ничего.

Но вот я пишу и совершенно, совершенно не верю ни в одно свое слово, совершенно не могу осознать, что«я умру - и конец!»

Тогда, в 1914 году, фонтанирующей молодости, избытку сил требовалась равноценная по силе и соразмерности антитеза. Такой противоположностью по контрасту могла быть только Смерть.

Теперь Бездна небытия приблизилась вплотную. И разум, казалось, был не в состоянии, не мог вместить надвигающееся неизбежное«.

При ее жизни мне не приходилось обращаться к ней по имени. Теперь иногда прислушиваюсь к звукам слов: Анастасия, Ася… Ася Цветаева… Отчетливый отголосок осени. Звук ясного неба, чернильно-сиреневых астр.

Этих цветов было особенно много на ее похоронах в сентябре 1993 года.

После отпевания ее вынесли из церкви при Ваганьковском кладбище.

Гроб на плечах понесли к фамильной могиле, где с давних пор похоронены ее отец и мать, а с февраля - сын Андрей.

Там как- то так все было сложно устроено, что напрямую опустить его было невозможно, не задев останков близких. На глубине была вырыта ниша, некий ход, куда гроб был опущен, как спускают лодку на воду. В последний момент он как будто выскользнул из рук и скрылся под толстым слоем земли. Было ощущение, что он поплыл по какой-то подземной реке.

* ДУМЫ *

Андрей Громов

Пат местного самоуправления

Основа демократии по-российски

Объяснения этих антиномий нашей новой истории надобно искать в том отношении, какое устанавливалось у нас между государственными потребностями и народными средствами для их удовлетворения. Когда перед европейским государством становятся новые и трудные задачи, оно ищет новых средств в своем народе и обыкновенно их находит, потому что европейский народ, живя нормальной, последовательной жизнью, свободно работая и размышляя, без особенной натуги уделяет на помощь своему государству заранее заготовленный избыток своего труда и мысли, - избыток труда в виде усиленных налогов, избыток мысли в лице подготовленных, умелых и добросовестных государственных дельцов. Все дело в том, что в таком народе культурная работа ведется незримыми и неуловимыми, но дружными усилиями отдельных лиц и частных союзов независимо от государства и обыкновенно предупреждает его нужды. У нас дело шло в обратном порядке.

В. О. Ключевский. Курс русской истории. Лекция XLI.

Местное самоуправление - основа демократии. Такая же, как и выборность. Собственно, если совсем немного упростить, то демократию вполне можно определить как систему, основанную на местном самоуправлении и выборности власти. Остальное - нюансы частного порядка. Причем местное самоуправление даже более значимо, так как выборность - это всего лишь механизм формирования власти, а местное самоуправление - это… Да, а действительно, что это такое - «местное самоуправление»?

«Местное самоуправление самостоятельная и под свою ответственность деятельность населения по решению непосредственно или через органы местного самоуправления вопросов местного значения». Таково определение. Словарное, которое, впрочем, почти буквально повторяет как Российская конституция (а вслед за ней и все определяющие эту сферу законы Российской Федерации), так и Европейская хартия местного самоуправления. И надо сказать, в этом определении действительно сказано все главное и значимое.

Классическая административная вертикаль власти выглядит так: есть глава государства, есть непосредственно подчиненные ему главы регионов, у тех - в непосредственном подчинении главы районов, а у последних - главы низших административных образований. Кто в этой схеме решает вопросы местного значения? Тот самый глава низших административных образований - чиновник, непосредственно встроенный в вертикаль власти и непосредственно подчиненный вышестоящему начальству. Такая модель позволяет эффективно контролировать всю территорию и осуществлять единую и упорядоченную политику. Это очень удобная модель для авторитаризма, так как авторитарная власть - по сути своей внеположна населению, отдельна от него (эта внеположность может быть просвещенной или оккупационной, поддерживаемой населением или, наоборот, отторгаемой, но суть внеположности от этого не меняется). Потому в основе этой власти - именно контроль над территорией и всем, что на ней происходит.

Снизу вверх

В демократической же системе модель эта не работает. Выборность предполагает, что чиновник подотчетен не только и не столько вышестоящему начальнику, сколько населению и зависит от него (не понравится, как он выполнял свои обязанности, - не выберут). И чем ближе этот чиновник к своим избирателям, тем жестче эта связь. К тому же демократическая система основана на разделении полномочий между ветвями власти, что резко ограничивает ее административный ресурс и возможности системного контроля за всем, происходящим в стране, а потому для нее жизненно важно сбросить с себя все сферы ответственности, которые могут быть сброшены (заменим слово «сбросить» на слово «делегировать» - и получим вполне привычную формулировку). То есть местное самоуправление - не просто формальный символ веры демократии, а единственно возможная для нее система функционирования. И чем более развито и независимо местное самоуправление, тем эффективнее работает государственная машина демократии. И тем эффективнее решаются вопросы непосредственной жизнедеятельности граждан, причем в данном случае даже и не столько граждан, сколько просто людей.

Как в административной системе решается вопрос замены лифта в муниципальном доме, в городе N на площади Независимости? Идет циркуляр вышестоящему чиновнику, и, если есть средства, циркуляр возвращается вниз, закупаются лифты на весь квартал, район или город. Потом лифты меняют у всех подряд - даже там, где и старый лифт прекрасно работает. Логика местного самоуправления предполагает, что вопрос о замене лифта решается куда более точечно и рационально. Просто потому, что тут нет никакого циркуляра, а есть непосредственный контакт с реальностью - домом, подъездом, его жильцами и их лифтом.

При этом местное самоуправление не отменяет вертикаль власти, а разгружает ее. Классическая модель тут выглядит так. Вопросы государственной значимости находятся в ведении верховной власти, вопросы региональной - в ведении региональной (в достаточной степени самостоятельной), ну и, наконец, вопросы местного значения - «самостоятельная и под свою ответственность деятельность населения». Только порядок всегда обратный - не сверху вниз, а снизу вверх.

В той же европейской хартии местного самоуправления есть очень важное положение. Называется оно замысловатым словом «субсидиарность», но означает весьма простую и понятную логику устройства власти: на вышестоящие уровни передаются лишь те вопросы, которые не могут быть решены ниже. Финансовая система - основа экономической жизнедеятельности страны - не может находиться в ведении ни местной власти, ни даже региональной. Это обязанность верховной власти. Так же как и создание инфраструктуры. Сколь бы не было развито местное самоуправление, но дороги оно может строить только в пределах своего района. Ну и так далее, вплоть до спецопераций в Сомали или Буркина-Фасо, которые очевидно не могут быть проведены силами городского отряда рейнджеров в свободное от работы время, даже если они посчитают это «ключевым вопросом местного значения». Зато их сил может хватить, если встанет вопрос о разборке с жителями соседних городов. А значит кто-то (а именно, вышестоящая, непосредственно государственная, власть) должен присматривать за тем, чтобы местное самоуправление не превратилось в феодальную войну всех против всех.

Классический сюжет многих американских фильмов и сериалов: после некой катастрофы (ядерного взрыва, техногенной аварии, природного катаклизма) верховная власть перестает существовать, что в итоге приводит к всеобщему упадку. Причем местное самоуправление чаще всего продолжает работать, но вне того социума, который обеспечивала федеральная власть (инфраструктура, финансовая и правовая система, а также силовой контроль), ее деятельность оказывается борьбой за выживание с самыми прискорбными последствиями. И лишь после того, как где-то вновь появляется президент, - возникает и надежда. Когда над городом снова развивается звездно-полосатый флаг, солдаты наводят порядок, возникает электричество, деньги обретают цену, и все становится на свои места. Однако как бы в этой пропагандистской модели ни была значима президентская власть - она является именно надстройкой над властью муниципальной, именно она обеспечивает деятельность местного самоуправления, а не наоборот.

Сверху вниз

Как же обстоит дело с местным самоуправлением у нас? В советское время никакого местного самоуправления не существовало. То есть были советы, были сельсоветы, и даже что-то вроде домкомов. Но они были либо фикцией, либо частью административной системы - иерархичной и жестко встроенной в вертикаль власти. В 90-е годы продолжала функционировать административная система с районным начальством, подчиненным региональному руководству, но параллельно возникала и правовая база, и возможности для формирования системы местного самоуправления. Оно не появилось автоматически и сразу везде. Но, так или иначе, структуры местного самоуправления начали возникать. Где-то был просвещенный и энергичный градоначальник, где-то, наоборот, градоначальник оказывался решительно ни к чему не годным, что повлекло за собой активизацию его оппонентов, где-то просто удачно сложилась конъюнктура в отношениях с областным руководством - причины были разные, и формы местного самоуправления в итоге сложились разные. К 2003 году в России было около 400 сформировавшихся и полноценно функционировавших структур МСУ, еще примерно столько же - на подходе.

Новая власть, которая взялась отлаживать жизнь страны, также понимала важность местного самоуправления и бросила на это дело лучшие силы. Группа разработчиков под руководством Дмитрия Козака провела титаническую работу и параллельно с административной реформой разработала федеральный закон «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации». Закон этот разрушал последние основы административно-командной системы и действительно закреплял местное самоуправление как важнейшую часть государственной системы России.

Однако дело в том, что в основе логики закона оказалась системная унификация местного самоуправления и его регламентация. Вместо 13 естественным образом сформировавшихся разных видов МСУ закон устанавливал, по сути дела, одну универсальную. Закон наделил местное самоуправление полномочиями, закрепил доходную часть, но вместе с тем и создал жесткие рамки для его деятельности.

Жесткости и регламентированности требовали логика государственного строительства и системный юридический подход авторов законопроекта: если что не прописать четко, то региональные власти легко превратят полномочия местного самоуправления в дырку от бублика. Но в результате местное самоуправление оказалось в очень малой степени именно «самостоятельной и под свою ответственность» деятельностью населения.

По мере реализации закона обнаружились и другие проблемы - например, разделение местного самоуправления на разные уровни. Сельское поселение и городское поселение одновременно являются и самостоятельным муниципальным образованием, и частью муниципального округа. В итоге эта система иерархии сработала только на то, что муниципальные округа начали систематически отбирать полномочия и имущество у поселений.

Обнаружилась и проблема с бюджетным обеспечением. Во-первых, практически все муниципальные образования с населением меньше 30 тысяч почти повсеместно столкнулись с элементарной невозможностью сформировать полноценный бюджет. Классический пример - поселок Углеродовский Красносулинского района Ростовской области (население 3 тысячи человек) с ежемесячным поступлением от налогов в 500 рублей. Впрочем, даже в более крупных муниципальных образованиях нехватка налоговой базы очевидна. Налоговых поступлений в лучшем случае хватает на уличное освещение, а уж про то, чтобы обеспечивать принцип субсидиарности (исполнять все функции, которые могут быть выполнены на местном уровне), и речи не идет. Муниципалитетам закон оставляет хорошо если 10 % от всех налоговых поступлений с территории, а даже по самым скромным подсчетам специалистов им нужно хотя бы тридцать-сорок. При этом возможности дополнительно заработать сильно ограничены и регламентированы тем же законом о местном самоуправлении.

Да, и еще. Ключевые налоги, на которых основан бюджет местного самоуправления, - налог на землю и имущество физических лиц - имеют одну особенность: они не дают почти никакой мотивации муниципальным властям развивать бизнес. Если бы муниципалитеты получали налог на прибыль или часть НДС - это заставляло бы их делать все, чтобы в их регионе рос и процветал частный бизнес. Нынешняя же система если что и стимулирует, так это коррупционные схемы и ожесточенную борьбу за контроль над земельными ресурсами там, где они действительно имеют значимую ценность.

Пат

Впрочем, дело, разумеется, не в несовершенстве законов и системы налогового перераспределения. В конце концов, у нас еще переходный период (полноценно и на всей территории России Закон о местном самоуправлении начнет работать с 1 января 2009 года). Да и в этих условиях во многих местах есть реальный результат и что-то как-то налаживается и отлаживается.

Но именно что-то и как-то… Полноценного самоуправления, той самой «самостоятельной и под свою ответственность деятельности населения по решению вопросов местного значения» на самом деле нет и не предвидится.

И это не техническая (налоговая, юридическая), а именно системная проблема.

С одной стороны, власть глубоко заинтересована в местном самоуправлении. Причем не только как в голой риторике и фасадно-декоративной конструкции. Местное самоуправление нужно власти, чтобы хоть как-то разгрузить властную вертикаль, делегировать часть ответственности. Нынешняя система власти только на самый невнимательный взгляд похожа на командно-административную, у нее совсем другие политические и экономические основания. Любая системная ответственность там, где дело не касается финансовых потоков и контроля над ними, - тяжкая обуза для власти. Потому так много говорится о местном самоуправлении и так много выделяется средств на всякие фонды по его развитию. И эти процессы (говорения и выделения средств) в ближайшем будущем будут только нарастать.

Однако и сделать реальную ставку на местное самоуправление, то есть выстроить систему, основанную на «самостоятельной деятельности населения», власть тоже не может.

Даже элементарное решение технических проблем чревато системным сбоем. Перераспределить налоги? Но если их отдать местному самоуправлению, то часть финансовых потоков, через которые отстроен механизм управления страной, заметно оскудеет. А если отдать часть полномочий? Или тот же пример с лифтами? Вот в Москве в течение двух лет поменяли все лифты во всех домах. При любом, даже самом ущербном, местном самоуправлении такое вряд ли было бы возможно - большинство замененных лифтов были вполне пригодны к эксплуатации, а многие - так и лучше новых. Но такое мероприятие было не бессмысленной тратой денег, а системным действием по созданию финансового потока, который был самым тщательным образом освоен. Лифты ведь не из воздуха появились - их кто-то (даже очень хорошо известно, кто) произвел, кто-то осуществлял монтажные работы (тоже вполне конкретные фирмы), кто-то - утилизацию старых лифтов.

Но даже не это главное. Одной из основ политики нынешней власти является принципиальное ее недоверие к населению страны и его самостоятельным действиям. Тут и страх, что люди, если дать им волю, обустроят все так, что и камня на камне не останется, и страх перед «олигархами», которые скупят все и превратят органы власти в подотделы своих компаний, и, разумеется, страх перед коварным Западом. А за всем этим главный страх - любых неконтролируемых политических или экономических действий. И нельзя сказать, что у этих страхов совсем нет никаких оснований - есть, и немалые. Только в итоге власть, при всей массовой поддержке, оказывается и ощущает себя внеположной населению страны, при этом не являясь полноценно авторитарной (для этого у нее решительно не хватает командно-административного ресурса, да и реального желания этот ресурс заполучить).

Вот и получается, что власть (кто бы ни был президентом) обречена бесконечно клясться в верности местному самоуправлению (иногда и вполне искренне), но при этом ограничивать любые возможности его реального проявления.

Василий Жарков

Деревянная демократия

Соборность и самодержавие в Московской Руси

Не самые худшие умы позапрошлого века в поисках общественного идеала создали фантастический образ допетровской Руси, где якобы царили мир и благоденствие, власть и общество не противостояли друг другу, мужик любил барина, а барин не боялся мужика, потому что были они одной большой семьей. И называлось все это красивым словом Соборность. Пока западники пытались воспринять сложный опыт демократии современной им Европы, славянофилы придумали свой Китеж-град. Настолько уютную картинку русской жизни, что попасть в нее, пожалуй, не отказался бы никто. В действительности, однако, никакого благословенного Московского царства, разрушенного злым гением Петра Первого, не было: реальность выглядела куда менее симпатично. Возможно, поэтому профессиональные историки в России XIX века, начиная с Сергея Михайловича Соловьева, были преимущественно западниками.

Проезжая по Московии

Так что же такое пресловутая Соборность и была ли она на самом деле? Прежде чем ответить на этот вопрос, нужно взглянуть на страну, в которой происходило воображаемое действие. Великое княжество Московское потомков Ивана Калиты, где силой, а где хитростью поглотившее все земли современных Центрального, Северо-Западного и частично Поволжского федеральных округов, с самого начала было самым крупным по территории государством Европы. Впрочем, по численности народонаселения московиты уступали тогда не только Франции, но и Польше. Средняя плотность населения даже в относительно заселенных районах не превышала десяти человек на один квадратный километр.

Северо- Восточная Русь не была обетованным краем, ее самая южная точка географически совпадала с крайним севером Франции, а континентальная удаленность от теплых вод Гольфстрима и вовсе делала русские земли, по модному ныне определению, зоной рискованного земледелия. То есть, если вы посеяли рожь весной, это не значит, что летом не ударят морозы. Не меньшую трудность представляли колоссальные по тем временам расстояния: чтобы добраться из какого-нибудь бывшего удельного центра в новую столицу единого государства, порой требовались сутки, если не недели. Не говоря уже о том, что два раза в году -во время весенней и зимней распутиц - какие-либо коммуникации отсутствовали вовсе.

Упомянутый историк Соловьев, пожалуй, первым заметил, что если Западная Европа изначально была культурой камня, служившего там основным строительным материалом, то равнинная Русь была территорией безраздельного господства дерева. Деревянным было все: дома, заборы, домашняя утварь, мостовые улиц. Жилища не только простолюдинов, но и многих дворян топились по-черному, без дымохода. Время от времени русские города выгорали дотла - и далеко не всегда в результате набегов татар. Где уж тут взяться гордости домохозяина, радеющего о неприкосновенности частной собственности, когда за считанные минуты вся privacy может превратиться в кучку пепла.

Не знали Северо-Восточные русские земли (в отличие от земель украинских и белорусских) и европейского Магдебургского права. В древней Киевской и Новгородской Руси были вольные города, управлявшиеся народным Вечем. Не только, кстати, в господине Великом Новгороде, но и в Полоцке, и даже в стольном Киеве князья некоторое время утверждались собранием горожан, и, например, именно Вече изгнало киевского князя в 1113 году. Однако еще Василий Осипович Ключевский обратил внимание, что на землях бывшего Владимиро-Суздальского княжества, особенно после разорения, устроенного ордами Батыя, появились «новые» города, хозяевами в которых были князья, а не Вече. Как раз таким городом с ранних веков своей истории была и Москва. Поэтому великие князья московские изначально не видели большого прока в самоуправлении. Более того, их пугала и злила вечевая вольница новгородцев: именно падением Новгорода и уничтожением его Вечевого колокола по большому счету начинается новое единое государство.

Изначально Московия строилась как огромный военный лагерь. Присоединенные княжеские уделы и боярско-купеческие республики рассматривались как полки одного большого войска. В этом плане, безусловно, сыграло роль влияние Орды с ее жесткой военной вертикалью, делением на сотни, тысячи и тьмы. Однако в описываемые времена во многих покоренных Москвой русских землях еще теплились остатки прежнего вольного порядка. Управлять огромной территорией, немногочисленное население которой и без того норовило сбежать то в Литву, на Дон, а то и вовсе в глухие северные леса, было не так-то просто.

Сто лет Соборности

В 1547 году в Москве случился бунт: после очередного крупного пожара «мир» обвинил в поджоге бояр Глинских, родственников матери совсем еще юного Ивана Васильевича Грозного, фактически правивших от его имени, и устроили над ними жестокую расправу - у колонистов за океаном это вполне сошло бы за суд Линча. Случившееся так шокировало и без того впечатлительного Ивана, что вскоре, самостоятельно встав у кормила власти, он начал реформы. По совету ближнего круга просвещенных друзей, входивших в Избранную Раду, русский царь поначалу решил пойти на союз со «всей Землей». В 1549 году в столице собрался первый Земский Собор. Так началось условное столетие русской Соборности - по совпадению, последнее крупное совещание «всей Земли» произошло почти ровно через сто лет, в 1649 году.

Не воображаемая, а практическая русская Соборность представляла собой народное представительство, собираемое по трем куриям: от служилых людей, бояр и дворян, от черного и белого духовенства, от купечества и посада. В идеале всегда должны были собираться представители трех главных сословий, выбранные из всех краев и областей. Участники от служилых людей, поскольку считались холопами государя, первоначально не выбирались, а назначались царем. Не участвовали в Соборах крестьяне - принадлежавшие дворянам крепостные, разумеется, никогда, а свободные, черносошные, только один раз - в 1613 году, когда избирали на престол Михаила Романова. В действительности же далеко не всегда на Соборах присутствовали представители от всех мест. И далеко не всегда это происходило по вине центральной власти. Дорога из удаленного провинциального центра до Москвы была недешевой и опасной (депутатских залов в аэропортах и вокзалах, как, впрочем, и самих аэропортов и вокзалов, тогда не было). Зачастую местным воеводам приходилось насильно выбирать и выпроваживать в столицу делегатов на «Собор всея Земли».

Роль и место Земских Соборов как органа государственной власти, сказали бы сегодняшние депутаты, нигде законодательно прописаны не были. Просто существовал такой обычай: когда власть в чем-то сомневалась или желала, как опять же выразились бы сегодняшние политологи, приобрести дополнительную легитимность своих действий, обращались к представителям земщины. Соборы, таким образом, созывались нерегулярно, очень часто их представительство было неполным. Да и политическая роль менялась в зависимости от ситуации. Можно только представить себе, как жалко и затравленно выглядели участники Земских Соборов времен «большого террора» Ивана Грозного, - от них требовалось единодушно сказать «да» на очередные авантюрные предложения власти, и то не всегда это гарантировало сохранение жизни. Однако стоило власти ослабеть, как моментально росло значение представителей «всей земли».

В конце шестнадцатого - начале семнадцатого столетий, когда династия Ивана Калиты пресеклась со смертью Федора Иоанновича, Соборы даже начинают выбирать царя. И Годунов, и Лжедмитрий, и Шуйский, и первый Романов получали право на скипетр и державу от Земских Соборов. В первые годы после Смуты съезд земских представителей заседал практически непрерывно. Но стоило патриарху Филарету Никитичу, властному отцу царя Михаила Федоровича, вернуться в 1619 году из польского плена, как роль Земских Соборов начинает угасать. К ним возвращается функция утверждения готовых решений власти, а после принятия Соборного Уложения 1649 года, кодекса русского права, пусть и с изменениями действовавшего почти до начала двадцатого века, практика советоваться с представителями «всей земли» вовсе пресекается. Последние Земские Соборы при царе Алексее Михайловиче были все менее представительными и все более декоративными.

Русские шерифы

Одновременно с началом созыва Земских Соборов в середине шестнадцатого века производится реформа местного управления. В уездах и городах создаются Губные избы во главе с губными старостами, избираемыми местными дворянами и занимавшимися судом по разбоям и другим тяжким уголовным делам. Вскоре появляются и Земские избы, руководители которых - земские старосты - избирались уже всесословно, но судить имели право только по гражданским делам. Им же поручался сбор налогов. Кроме того, в уезды царским указом направлялись воеводы: поначалу они ведали только вопросами обороны, местного гарнизона и организации ополчения, но постепенно забирали все больше управленческих функций. В результате после Смутного времени воеводы превращаются в полноправных хозяев положения на местах.

А что же губные старосты? Казалось бы, они вполне могли стать русскими предтечами шерифов. Увы, на наших просторах должность эта с самого начала оказалась бесперспективной. Больших денег она не приносила - старосты содержались на пожертвования общины, которые, как правило, были скудные. Воеводы постоянно норовили перетянуть одеяло на себя. В результате в «русские шерифы» шли неохотно. Часто на эту должность избирались отставные военные, потерявшие здоровье в военных походах, на нищенское жалование доживавшие свой век хоть при каком-то деле. В результате уже в семнадцатом веке в ряде уездов губных старост не существовало вовсе, в остальных же местах они, как и старосты земские, и городовые приказчики (аналог современных мэров и глав муниципальных образований) всецело зависели от власти воевод. Вольное земское самоуправление сохранялось только в Русском Поморье.

Не Губная и тем более не Земская, а воеводская Съезжая изба постепенно стала центром местной власти. Здесь заседали не выборные, а назначаемые Москвой дьяки и подьячие «с приписью», то есть с правом подписывать документы, исходившие из местной администрации. Дьяки и подьячие назывались «товарищами» воевод, предполагалось, что их решения должны приниматься сообща. На практике это приводило к частым конфликтам, заканчивавшимся доносами в столицу. Центральная власть, сосредоточенная в отраслевых московских приказах - по сути, тогдашних министерствах и федеральных агентствах, - таким образом, практически полностью контролировала любые действия на местах. Во времена первых Романовых даже по самому мелкому вопросу местным властям приходилось получать санкцию из Москвы. Что, впрочем, нисколько не мешало произволу воевод и подьячих из Съезжей избы в отношении простых земских обывателей.

Земщина и опричнина

Борьба за «укрепление вертикали» происходила далеко не всегда безболезненно. Царь Иван Васильевич, начавший свое правление с вполне либеральных реформ, через некоторое время резко поменял политическую линию. На первый взгляд все выглядело даже как уступка власти Земле. В 1565 году по предложению Ивана страну поделили на две неравные части: земщину, где сохранялась прежняя система управления с Соборами и губными старостами, и опричнину, объявлявшуюся безраздельной вотчиной царя, - «опричь» его воли никакого самоуправления там не предусматривалось.

И началось «соревнование двух систем», напоминавшее скорее открытую войну, которую центральная власть объявила собственной стране. Совершая регулярные «наезды» (слово это, как известно, древнерусское), войско опричников терроризировало земщину. Аресты, пытки, массовые казни, грабежи коснулись не только верхушки боярства, но и всех слоев общества, включая служилых людей, купечество, духовенство и даже крестьян, страдавших от разорения вотчин своих владельцев. Такая вот своего рода Соборность-2, основанная на всеобщем страхе и крови. Особая опричная каста, по-собачьи преданная Грозному царю, не считалась ни с какими писанными и неписанными земскими законами. Военные походы совершались против целых городов и областей. Жесточайшему разорению подвергся Новгород - слишком многое напоминало в нем о лучших временах, о не так давно утраченной свободе. Довольно быстро опричники из государевых слуг превратились в обычных разбойников. Террор не мог продолжаться бесконечно - после того как черные всадники с метлами и отрубленными собачьими головами у седел позорно бежали от войск крымского хана, оставив Москву на разорение врагу, Иван упразднил опричнину. Однако жестоких принципов управления не изменил.

Последствия опричнины оказались весьма тяжелыми. Среди тысяч казненных, доведенных до смерти пытками, сожженных заживо оказались в основном наиболее активные и независимые члены русского общества. В других условиях они могли бы стать опорой крепкого самоуправления, но именно их страдавший паранойей Иван Грозный считал главными «ворами» и «изменниками». В чем-то логика тирана была верна: только такие люди могли противостоять его претензиям на абсолютную власть. Неслучайно князь Андрей Курбский упрекал царя, что он, не желая советоваться в государственных делах с лучшими людьми, попросту их уничтожил.

Победа «вертикали»

По мнению большинства историков, хозяйственное разорение и политический террор Ивана Грозного послужили одной из главных причин Смутного времени начала семнадцатого столетия. Применительно к событиям тех лет в историографии существует даже термин «первая гражданская война» - отсюда, кстати, и «польско-шведские интервенты». Меж тем некоторые либеральные авторы видят в Смуте примеры небывалого расцвета демократии в России. Земщина была активна, как никогда, словно беря реванш за страхи и репрессии, совершенные властью в прошлые годы. (Не так давно в Москве была защищена кандидатская диссертация, доказывающая, что местное самоуправление в России было сильным, - на материалах именно Смутного времени.) Да и польский королевич Владислав, которого хотела избрать на царство семибоярщина, скорее всего, был большим демократом, чем Михаил Романов. Вот только обыватель за десять с лишним лет снова устал бояться - на этот раз шаек бандитов, русских и иностранных, орудовавших по городам и весям во время Смуты.

26 октября 1612 года (между прочим, не четвертое, а пятое ноября по новому стилю) можно считать не столько днем национального единства, сколько отправной точкой восстановления государственного порядка. Пройдя крайности опричнины и Смуты, русское общество, поразмыслив, предпочло скуку и произвол приказных подьячих озорству и разбою «лихих людей». За образец возрождаемого государства был взят прежний московский формат власти. Все постепенно возвращалось на круги своя. И «тишайший» Алексей Михайлович в середине семнадцатого столетия примером для себя избрал именно Ивана Грозного. Массового террора, конечно, уже не было, но заплечных дел мастера свою службу знали хорошо. Нельзя сказать, что стабильность была окончательной - как-никак «бунташный век», - но самодержавию московских царей все же удалось одержать верх над вольницей русской земщины.

Ирина Прусс

Как пытались обустроить Россию

Доцент МГУ Андрей Левандовский - об истории земства

- В дырявом сюртуке и рваном пальто, в стоптанных сапогах бредет по грязи земский учитель, получающий зарплату в 10-13 рублей в месяц. «Нельзя без сердечного содрогания и нравственной муки смотреть на эту бледную, исхудалую, забитую горькой нуждой фигуру», - писала газета «Тамбовские губернские ведомости» в 1885 году. В следующем году газета «Русские ведомости» опубликует рассказ Чехова «Кошмар», где среди прочего автор помянет и жену земского врача, которая ранним утром - чтобы никто не увидел - полощет белье в проруби. И это - земство?!

- Что, страшно? Это только часть земства - его наемные работники. А чтобы понять, почему так получилось, поговорим сначала о земстве как системе самоуправления…

Мечты Сперанского и реформа, проведенная нехотя

- Я долго ломал голову: зачем Александру Первому понадобилось заказывать Михаилу Михайловичу Сперанскому проект системы самоуправления. Была веками отработанная система бюрократическая: единые законы и порядки на всей гигантской и разнообразной территории империи, в любой ее точке. Скрепы, которые обеспечивали единство страны. Исправно поставляются государству средства и обеспечивается порядок; а что еще нужно? Строгая иерархия: сверху вниз - приказы, снизу вверх - отчеты; как писал Чернышевский, чиновник держит рыло вверх. Все это в основном работает; крымский провал впереди. Я полагаю, в какой-то момент царь почувствовал себя не слишком уютно. Популярность его пошатнулась, а когда вся власть стянута в наивысшей точке, известно, чем кончается такая потеря популярности. Александр искал, на кого бы опереться.

Во всяком случае, он заказал, а Михаил Михайлович блестяще, на мой взгляд, исполнил этот проект системы самоуправления - своего рода контрфорс системе бюрократической, которая, в отличие от той, будет ориентирована вниз, на нужды населения, превращенного в «электорат».

Итак, внизу - волостные думы. Избиратели, вопреки традиции, отбираются не по сословному принципу, а по имущественному цензу: сумел заработать определенную сумму - получай право голоса; не сумел - иди, зарабатывай. На этих собраниях избираются делегаты в уездную думу. Никакого пиара не нужно: все всех знают в лицо, не обманешь… Уездные думы выбирают делегатов в губернию; губернские - делегатов в думу Государственную. Государственная дума обсуждает самые общие проблемы страны и обладает законосовещательным правом: предполагалось, что чиновники представляют думцам новые законы, а те заявляют о своем к ним отношении.

Почти через полвека Александр Второй принимал закон о земстве нехотя, без любви к замыслу Сперанского, и урезал, искалечил его, как мог. Здание земства лишилось фундамента: на уровне волостей его не было. Очевидно, слишком трудно было смириться с неизбежным преобладанием крестьян среди избирателей. Тем самым земство изначально стало чуждой структурой для большинства населения страны.

Здание земства не имело и крыши: оно обрывалось на уровне губернии, Государственная дума не предполагалась, встречи выборных земцев с высшей властью не могли состояться. Верховная власть лишала себя дополнительного независимого источника информации; не случайно Николай Второй впервые услышал о попе Гапоне только 8 января, за день до того, как тот вывел на улицы тысячи людей. Поразительно: земцы создали лучшую в стране (одна из лучших в мире для своего времени) статистику, благодаря которой историки получили четкое представление о многих сторонах российской жизни - власти практически не пользовались ею, предпочитая лукавые цифры бюрократов.

Власть лишала себя и возможности переложить хотя бы часть ответственности за происходящее в стране на плечи выборных, сосредотачивая все недовольство людей на себе. Она лишила себя умных, толковых советчиков, блестящих специалистов: отбор внутри бюрократической системы в основном шел по совсем иным принципам.

Само же земство вынуждено было замыкаться на собственной территории и пытаться решать не столько проблемы, сколько их тяжкие последствия. Более того, на земских собраниях было запрещено рассматривать «общие вопросы». Земцы решали, например, чем конкретно они могут помочь голодающим; но стоило кому-нибудь задать вопрос, почему голод разразился и принял такие размеры, председательствующий должен был немедленно прервать собрание. Если же обсуждение продолжалось, администрация имела право распустить собрание и назначить новые выборы.

Земство в рваном пальтишке

В основном новая система создавалась для того, чтобы строить дороги, школы, больницы, платить учителям и врачам, содержать собственных работников, а заодно и места заключения, крестьянские присутствия, мировых посредников. Государство никаких средств на все это не давало: земство было системой внебюджетной, но обладало правом самообложения.

Земские собрания обсуждали в первую очередь два вопроса: что конкретно строить и где на это взять деньги. Второй вопрос был крайне деликатный.

Помещики никаких денег давать не хотели: мы у ваших врачей не лечимся, детей в ваши школы не посылаем - за что платить? Крестьяне, особенно в самых черноземных областях и особенно после освободительной реформы, пропадали в нищете, еле сводили концы с концами. Мы сейчас просто не представляем себе, как они тогда жили: изба в 4-5 квадратных метров, земляной пол, тут же оправляются, тут же еду готовят. И полчища паразитов: один из командированных в деревню земских деятелей описывает, как ночью вся изба шуршит. Но во многих домах никакого шуршания не было - тараканы вымирали от голода; клопы-аристократы водились не более чем в 4 % крестьянских изб побогаче - зато вши заедали всех…

Отмена крепостного права была проведена воистину безобразно. Землю - от половины до полутора десятин на душу в черноземных губерниях - выкупали у государства, которое прежде само выкупило ее у помещиков. Крестьяне платили и платили, вместе с процентами, вплоть до 1905 года, хотя государство вернуло все свои затраты на эту операцию еще в 80-е годы.

Все земские деятели понимали, что с крестьян надо брать по минимуму. Поначалу быстро нашли выход. Поднимались «новые русские», предприниматели; их никто не любил - ни чиновники, ни помещики, ни крестьяне, ни прогрессивно настроенные образованные люди. Земство имело право обложить налогом любое состояние и любое предприятие на своей территории - вот их и обложили. До 10-15 % прибыли забирали. Те, естественно, возопили - и были услышаны: уже через два года земский налог на предпринимателя был ограничен 0,5 %.

Можете себе представить, как отнеслись крестьяне к новым поборам. Потом, много позже, в конце века земский деятель города Моршанска, будущий кадет Вернадский голосовал против сокращения расходов за счет закрытия земских школ, и его на собрании земской управы поддержали три крестьянина - все представительство сословия, какое было; остальные Вернадского не поддержали. Потом обнаружится, что грамотных в населении страны стало не 4 %, как в 1861 году, не 16,6 % мужчин, как в 1897 году, а 30 % уже в начале ХХ века. Три губернии поставили в 1904 году сплошь грамотных рекрутов, что привело военачальников в крайнее изумление, и о чем тогда много писали. Все это - много позже. А пока сами крестьяне думают не об образовании для детей, а о том, как свести концы с концами…

Что значит - брать с крестьян по минимуму? Это и значит - дырявый сюртук школьного учителя, рваное пальто, стоптанные башмаки.

- Гимназические учителя жили по-другому?

- Никакого сравнения! Граф Уваров, оставшийся в памяти формулой «Православие, самодержавие, народность», был на самом деле прекрасным министром: поднял гимназическое образование на достойную высоту, сделал учителей гимназии людьми обеспеченными, респектабельными, уважаемыми - не зря революционно настроенные персонажи кассилевского «Кондуита и Швамбрании» видели в них классовых врагов. Да и городской врач, особенно если имел подход к дамам, мог как сыр в масле кататься…

Движущая сила прогресса, или русское счастье

- Вот как писатель Глеб Успенский прокомментировал заметку о бедном земском учителе в «Русских ведомостях» того же года: эка невидаль - 13 рублей! По всей стране земским учителям мало платят, что уж тут убиваться. Не из-за зарплаты они страдают, иногда пускают себе пулю в лоб. Просто прежде земский учитель чувствовал за своей спиной общество людей мыслящих, передовых: для него писала литература, о нем писала журналистика - а теперь все его бросили одного с чернильницами и в крайней бедности. Почему так получилось?

- Я уверен, что Успенский прав: не зарплата была самым важным для земского деятеля, земского врача и учителя. Земцы первого призыва были лучшими русскими людьми, идеалистами и энтузиастами, мечтающими о реальном деле, о том, чтобы помочь несчастным. Именно идеалисты и энтузиасты оказались психологически более подвижными, более готовыми откликнуться на реформы, чем консервативное большинство: этих реформы просто повергли в ступор.

Знаете, что такое земский врач? Читали «Записки юного врача» Михаила Булгакова? До ста приемов в день, в крестьянской телеге по всему уезду - все так и было. Да еще такой врач человека выслушает, войдет в его «обстоятельства» (может, они-то и спровоцировали болезнь), постарается утешить.

- Успенский описывает прием земского врача в деревне несколько иначе: «Поставленный в необходимость исполнять неисполнимое (возможно ли что-нибудь сделать одному человеку, с аптечкой в полторы квадратных четверти, для нескольких сот детей, разбросанных на громадном пространстве целого уезда), этот человек, как и всякий русский чиновник, не имеющий силы оторваться от жалованья, создал из своего дела нечто поистине национальное, то есть дела он не делал, потому что не мог, но беспрерывно мучился (или показывал вид, что мучается) и мучил окружающих, подвластных ему людей». Этот врач собрал деревенских баб, орал на них часа два, потом накапал каждой по нескольку капель ревеня и уехал.

- Конечно, и такое было - особенно в глухие 80-е, когда беспрерывные «наезды» на земство повыбивали оттуда много хороших, самоотверженных людей. Но все же и тогда, и позже, до самого конца земское дело стояло на энтузиазме идеалистов и просветителей. И врачи в основном вели себя, как юный врач Булгаков, а не как ошалевший чиновник - хотя было от чего ошалеть.

Сохранилось письмо одного такого врача - нотариально заверенный документ. Молодой человек окончил медицинский факультет Московского университета, получил в городе богатую практику, мог, как цивилизованный немецкий врач, принимать до шести, потом идти домой, в театр, в гости - и какое-то время вел примерно такой образ жизни. Потом все бросил и ушел в земские врачи - смотри выше. Главное не в подробном описании новой своей жизни, это мы себе представляем. Для меня главное в двух фразах: «Ну, старина, наконец-то я счастлив. Наконец-то я чувствую, что моя жизнь наполнена».

У Чехова есть замечательный рассказ «Жена». Главный герой, инженер-путеец, богатый помещик, человек очень рациональный. Он пытается помочь земству, но постоянно недоволен бестолковщиной, которая вокруг него происходит, он следит за каждой копейкой, чтобы она была потрачена по назначению. У него со склада умирающие от голода крестьяне утащили несколько мешков - он заводит уголовное дело. Одна беда - его никто не любит. Жену свою он считает дурочкой, чрезмерно восторженной, слишком не-расчетливой в стремлении помочь всем и каждому; ее легко обмануть - и обманывают; но почему-то при этом выбирают в комитет помощи голодающим. Человек страдает, они с женой расстаются; потом в нем происходит переворот; он возвращается и говорит жене: вот тебе все наше состояние, делай с ним что хочешь. Начинается вакханалия благотворительности. А главное знаете что? - Он теперь счастлив.

История российского земства - очень трогательная история. Как многие реальные трогательные истории, она плохо кончилась. Но все равно, мне кажется, мы с тех пор много потеряли…

Самоуправление в контексте самовластья

- Почему же они, такие прекрасные, остались в одиночестве, как пишет об этом Успенский? Ну хорошо, чиновники - известные враги хороших людей, а куда делась прогрессивная общественность, постоянные читатели «Отечественных записок»? Почему ими перестали интересоваться литература и журналистика?

- Фокус общественного внимания сместился резко влево. То есть сначала власти сыграли резко вправо - и получили ответную реакцию общества.

Когда консервативное большинство очнулось от первоначальной растерянности, выяснилось, что земство идеалистов и энтузиастов никому особенно не нужно. Чиновники постарались спихнуть на него некоторые неприятные свои обязанности: содержание мест заключения, присутствий по крестьянским делам, мировых и уездных посредников и так далее - прежде было обязанностью местного начальства. Но это вовсе не означало, что за все прочее стоило браться с таким рвением и действовать по-своему, хотя бы в рамках своих полномочий принимая самостоятельные решения. Бюрократ априори не любил альтернативную ему структуру управления (самоуправления).

Помещикам внесословное самоуправление вообще казалось нонсенсом - у них было свое, дворянское, и этого должно быть вполне достаточно. Наиболее консервативные из них пытались добиться уничтожения земства; когда не вышло, они стали постепенно выдавливать из земских управ энтузиастов и прогрессистов, занимая их места. Идеология консервативной партии (политических партий в прямом смысле слова еще не было) состояла в том, что крестьяне нуждаются скорее в присмотре, чем в грамотности; что грамота - это неплохо, однако надо очень внимательно следить за самим духом уроков (от этих разночинцев только и приходится ждать революционных призывов). Крестьяне тоже не слишком стремились к свету знаний, тем более, что вскоре убедились: часто как овладеет смышленый крестьянский мальчик азами арифметики - так и ударится в ростовщичество.

Реакция уездных и губернских чиновников становилась все неприязненней. Закон о земстве постоянно обрастал ограничительными уточнениями и прямыми запретами, ставящими новую структуру в зависимость от местной администрации. Чем радикальней становились общественные настроения, тем подозрительней относились чиновники к земцам; в ответ общественные настроения становились еще более радикальными. После убийства Александра Второго давление становится небывало жестким. Губернаторы в любой момент могли подать прошение о введении чрезвычайного положения на территории губернии, им практически никогда в такой просьбе не отказывали. На огромных территориях переставали действовать законы империи, хоть в чем-то охранявшие права человека. Губернаторы теперь могли без всякого суда и следствия закрывать учебные заведения, торговые предприятия, вообще без всяких объяснений административно высылать неугодных в Сибирь на срок до пяти лет. Неугодными чаще всего оказывались интеллигенты. Достаточно было доноса, вроде: «Фельдшер Петров ходил по деревне в красной рубахе и распевал песни революционного содержания»; «Учитель Иванов говорил детям на уроке, что Бога нет», - фельдшер и учитель отправлялись в Сибирь.

- Земство практически ликвидировали?

- Нет; но это было странное существование самоуправления в контексте самовластья.

- Почему общество не выступило в их защиту?

- Потому что все яснее становилось: необходимы серьезные политические изменения, без них усилия земцев казались обществу бессмысленными. «Дом с мезонином» Чехова: красивая, умная молодая женщина, земская учительница, без конца разучивает со своими учениками «Вороне где-то Бог послал кусочек сыра», что кажется герою полной ерундой. Вера Фигнер три года работала земской фельдшерицей, принимала роды, славилась на весь уезд легкой рукой и много позже как-то заметила: если хотя бы часть вознесенных за меня женщинами благодарственных молитв достигнет назначения, мне простятся все грехи.

- Уж она-то могла не жаловаться на бессмысленность своего существования…

- Да, но известно, что было потом… Самое горячее сочувствие - террористам и революционерам; и так шло по нарастающей. Савва Морозов дает огромные деньги на революционную печать. В поезде едет на суд отец одного из террористов, Сазонова, - в купе является делегация светских молодых людей и восторженных дам, чтобы пожать руку человеку, воспитавшему героя. Два крупных негоцианта горячо поздравляют друг друга: такое событие, Столыпина убили!

О земстве снова вспомнили в начале 90-х из-за голода 1891-1892 годов. Голод застал власти врасплох, они совершенно не были к этому готовы. Долго пытались - очень характерно! - вообще отрицать трагедию. Пресса шумела, губернаторы отписывались, царь предпочитал верить губернаторам. Когда уже деваться было некуда, пришлось признать, что население вымирает, растерялись и губернаторы. Они вполне резонно сомневались в эффективности усилий своих чиновников: воруют… Помнили, что крымский провал на львиную долю был связан с тотальным воровством.

Александр Третий терпеть не мог общественные организации - но на сей раз пришлось обратиться к ним за помощью. Комитеты помощи голодающим действовали вместе с земствами.

Но ставку на спасение страны с помощью именно так устроенной системы самоуправления уже никто не делал. Самые активные люди из земства шли в политику. Из них вышел костяк двух наиболее серьезных и осмысленных оппозиционных партий: кадеты и октябристы.

- И на этом земство кончилось?

- Нет, оно кончилось позже, когда земских деятелей, врачей и учителей стали уничтожать физически. В гражданскую войну происходило одно и то же по всей стране: приходили красные - расстреливали библиотекарей, учителей, врачей; приходили белые - расстреливали библиотекарей, врачей, учителей. Белые - за то, что они много лет развращали людей. Красные - за то, что на них нельзя положиться. Большевики окончательно уничтожили всю земскую систему самоуправления, заменив системой советов.

- Как вы думаете, если бы реформа была реализована в том виде, в каком сначала задумывалась, если бы ее не извратили и не подавили бюрократы, это смогло бы кардинально изменить русскую историю?

- Историки не любят рассуждать в сослагательном наклонении. Но я уверен, что в таком случае сегодня мы жили бы в совсем другой стране.

Евгения Долгинова

Несите, голуби, несите

Власть и страсть на элитной земле

I.

10 апреля от памятника Карлу Марксу на Охотном взлетели десять голубей. Их запустили участники митинга «В защиту местного самоуправления в Одинцовском районе». Голуби полетели в Европу - точнее, в сторону проходившей в это время в Москве международной конференции, посвященной десятилетию ратификации Россией Международной хартии о местном самоуправлении. Птицы должны были донести символическую весть о несправедливости и беззаконии, происходящих в Одинцовском районе, где уже год без малого изничтожают местное самоуправление, а сейчас и вовсе собираются ликвидировать, для чего и назначили на 25 мая референдум об объединении всех 16 муниципальных поселений в единый городской округ. Марина Квалдыкова, руководитель движения, сказала, что, может быть, хоть так Европа узнает, что нарушается Международная хартия, и придет на помощь!

Неизвестно, чем там взмахнули голуби, но пока они еще парили в небесах, главный злодей, душитель Александр Гладышев уже отзванивал главам всех 16 муниципальных образований района и сообщал об отмене референдума 25 мая. Чудны дела твои, Господи! - районный феодал раздумал рубить головы своему вассалитету стремительно и внезапно, по кроткому взмаху голубиного крыла.

Правда, не окончательно.

II.

Что такое Одинцовский район, москвичи и так знают (мы научились вам, блаженные слова: Барвиха, Жуковка, Рублевка), а немосквичи, когда рассказываешь им про двести тысяч долларов за сотку барвихинской земли, смеются: «Ну врать-то! А чего не миллион?» Типа - так не бывает. Мы же отвечаем, что и триста не предел. Самый мажорный район Мособласти - впрочем, мажорность эта очаговая, в пригарнизонных Кубинке и Голицыне жизнь радикально иная. Когда-нибудь - может быть, уже скоро - будут написаны экономические триллеры, типа латынинских, но на местном материале, где Митволь обвиняет губернатора Громова; Громов обвиняет Митволя; дачные участки даруются федеральным чиновникам по ценам «земель промышленности», в драгоценном никологорском лесу раздается не только топор дровосека, но и рык бульдозера - иски, иски, иски, подставы, претензии, неистовое, нескончаемое сутяжничество, мильонные страсти больших людей, которые умеют выглядеть меньше самых мелких чиновников.

Но это все - склоки, так сказать, фоновые, и касаются они в основном титулованных дачников. Были и будут: за золотые землевладения надо расплачиваться не только в евро и долларах, но и в нервах и адвокатах. А вот административно-территориальная коллизия, которая полгода без малого держала в напряжении, считай, все 250 тысяч населения в Одинцовском районе (9 сельских поселений, 7 городских, 240 деревень), - инициатива по преобразованию района в единый городской округ - действительно заслуживает внимания.

Значит, образуется престранный и довольно уродливый конгломерат на территории, где 80 процентов занимают леса и поля, а иные деревни отстоят от райцентра аж на 50 километров. Жителей сельских поселений ожидает удорожание всех коммунальных платежей, перемены в привычной инфраструктуре больниц, школ и собесов, новые транспортные маршруты и отмена многих буколических радостей вроде проживания среди малоэтажной застройки.

За что же уездные давят волостных? Дикая на первый взгляд инициатива А. В. Гладышева по собиранию земель одинцовских в единый городской кулак объясняется просто. 1 января 2009 года должен вступить в силу в полном объеме Федеральный закон от 6 октября 2003 года 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации», согласно которому поселения получат самостоятельные бюджеты и налоговые поступления, а администрация района лишится возможности единолично распоряжаться землей и определять градостроительную политику на территории района.

От этакого раскулачивания районной власти - уж, конечно, плывет земля из-под ног, золотая карета на глазах превращается в тыкву.

III.

«Я в спорте всю жизнь и проигрывать не люблю». - Марина Квалдыкова была тренером по фигурному катанию, дом в Одинцове получила по наследству. В 2003 году захотела строиться - и тут раз: точечная застройка вокруг ее участка, в 15 метрах от родного забора, идиллическая улочка Верхнее Отрадное становится стройкой, стоимость земли сразу падает. Марина пыталась оспорить в суде экологическую экспертизу - не вышло, однако ей удалось на целый год приостановить беззаконную стройку. За это время она, по ее словам, получила «экспертные знания» и организовала в родном микрорайоне ТОС (территориальное общественное самоуправление), зарегистрировала его как юридическое лицо, около двух десятков раз участвовала в судебных процессах, работала помощником депутата и категорически разочаровалась во всех политических партиях.

- Знаете, как говорят: местное самоуправление приживается там, где есть хотя бы один сумасшедший.

Ну, в данном случае - это точно кокетство. Марина без запинки цитирует законы и нарушенные пункты, держит в голове тысячи фамилий, с ходу вспоминает многие телефоны. Блистательная компетентность, отменная память - вот тебе и самостийная общественница! Такой квалификации позавидует любой корпоративный адвокат. Марина издает газету «Открытый доступ» («на что Бог пошлет») и судилась с районом за право посещать заседания районной думы на правах прессы. Но главное - это борьба против централизации района, точнее - против монополизации его Гладышевым. Референдум был назначен незаконно, объясняет Марина, в решениях местных управ обнаружено множество фальсификаций.

- Марина, - спрашивала я, - а почему вы боитесь референдума? Глас народа, реальная демократия…

- Так фальсифицируют же! - уверенно отвечала Марина.

- А почему сами главы поселений, кроме Лесного городка, не выступают против референдума?

- Девяносто процентов против. Но как они про это скажут? На них же немедленно заведут уголовные дела!

- За что же?

- Ну, вы знаете - если захотят, то найдут!

И вправду: депутатство пусть даже и самого мелкого уровня - не белые ризы. По наивному гражданскому рассуждению - зачем же биться за такое кресло, в котором вздохнуть нельзя; в чем тогда смысл собственно идеи местного самоуправления? Вопрос, ясное дело, глубоко риторичен. При чем здесь административная воля, когда золото уходит в песок законодательств? Если объективный конфликт грядущих интересов достиг такого накала, что автор монографий «Правовые основы местного самоуправления» и «Развитие местного самоуправления: теория, методология, практика» А. В. Гладышев вступает в борьбу с этим самым самоуправлением, - то это много говорит и о природе нового русского земства, и о его устройстве, и о качестве человеческого ресурса во власти. Но есть и другой момент: если подавляющее большинство депутатов и чиновников не осмеливаются защитить даже свое место, а уповают исключительно на общественную защиту, - много ли прока от такой системы?

…Уже после отмены референдума спрашиваю у Марины, почему же все-таки такой счастливый и внезапный исход? Она отвечает туманно, что за Одинцово вступились «большие силы». Позвонил один имярек, другой имярек оказал поддержку. Но успокаиваться рано! Во-первых, Гладышев не сдается и намекает на новые перемены в федеральном законодательстве. Во-вторых, они - общественное движение «В защиту местного самоуправления в Одинцовском районе» - продолжат борьбу, пусть и не на своей территории. За Балашиху, за Домодедово, за Химки - те районы Подмосковья, в которых - ну прямо-таки по свежему пожеланию члена Общественной палаты В. Глазычева - «вертикаль госвласти продлилась до муниципальных районов».

И здесь уже начинает казаться, что это не малые сражаются против больших, не выборщики против назначенцев, не народные против административных, - но две очень похожих друг на друга - несмотря на разный окрас - силы продолжают меж собой старинный конкурентный разговор.

* ОБРАЗЫ *

Олег Кашин

Жизнь с мертвецом

Чеченская сказка

I.

- У женщины была единственная дочь, и этой женщине кто-то там нагадал, что дочь ее всю жизнь проживет с мертвецом. Женщина испугалась, взяла свою дочь и решила убежать далеко-далеко. Собрались и пошли куда глаза глядят. День идут, два идут, горы кончились, начался темный лес, и по этому лесу они тоже идут - день, два. Не садятся отдохнуть, не спят, все идут и идут. Видят - в лесу дом стоит. Дочь говорит - Мама, давай зайдем, отдохнем немного в этом доме, я уже совсем не могу дальше идти. Мать хочет открыть дверь, дергает ручку - дверь не открывается. Изо всей силы дергает, и все никак. Дочь говорит - Дай я попробую. Тронула дверь, она и открылась. Дочь вошла, а мать войти не может, остается на улице. И видит она - в первом окне появляется ее дочь: Мама, тут серебра полная комната! Потом во втором окне - Мама, тут полная комната золота! И третье окно, дочь из него выглядывает и говорит: Мама, тут покойник лежит! Вздохнула мать и говорит: Видишь, доченька, от судьбы не уйдешь. И я тебе не прощу, прокляну тебя, если ты не останешься с этим покойником, если не будешь мыть его, переодевать, ухаживать за ним - всю жизнь, потому что судьба у тебя такая.

Зайнат (для русских - Зоя) Шахбулатова останавливается и поясняет: «Сказка вообще-то хорошо заканчивается, он оживает, но в детстве каждый раз, когда мне ее рассказывали, именно в этом месте меня трясти начинало. Эту сказку мне часто рассказывала моя мама, и когда с Аднаном это случилось, мама сказала мне: „Никогда не смей плакать“. Это тебе Божий дар, награда, и если ты примешь ее достойно, то и благодарность тебе будет. И я честно скажу - те два года, что он был на ногах, не были более счастливыми, чем те девятнадцать, которые он был лежачий».

II.

Аднан учился в пединституте двумя курсами старше Зои, и она говорит, что помнит, как часто видела его в коридорах, но он с ней ни разу не заговорил, а ей хотелось познакомиться, но девушке в таких делах инициативу проявлять неприлично. Только через десять лет, когда он уже был знаменитым композитором (его песню «Чечня - звезда моя» на стихи будущего президента Ичкерии Зелимхана Яндарбиева часто передавали по радио; с Яндарбиевым Аднан поссорится, когда тот попросит его написать для Ичкерии гимн, а Аднан откажется - а до этого они очень дружили, и друзья Аднана даже упрекали его: «Зелимхан на митингах говорит твоим языком, зачем ты научил его разговаривать?»), а она - режиссером на телевидении, они встретились: Аднан пришел на прямой эфир в смену Зои. После эфира он спросил кого-то из сотрудниц студии, замужем ли Зоя, ему ответили, что не замужем, и он начал за Зоей ухаживать. «День ухаживал, два дня, на третий день позвал замуж. Я ему говорю: что ж ты ко мне не подошел в институте? А он отвечает: тогда было не время, а сейчас пора».

III.

В октябре 1973 года Аднан поехал во Владикавказ заседать в жюри конкурса «Алло, мы ищем таланты». Обратно ехали с секретарем горкома комсомола Игорем Меликяном, который только что получил права и еще не очень хорошо водил машину, и когда встречный грузовик ослепил Игоря, тот бросил руль, «копейку» занесло и ударило о дорожное ограждение. Аднан был не пристегнут и упал на Игоря спиной - сломал позвоночник, и до самой смерти (умер в девяносто втором) не вставал с постели. Первые два года еще мог садиться, а потом только лежал. Когда Зоя возила его в Ленинград, в институт Поленова, профессор Угрюмов, который осматривал Аднана, сказал ему: «С позвоночником вам, конечно, не повезло, а с женой - повезло. Посмотрите, какое у вас тело - тело ухоженного ребенка. Вам будет легко болеть». Болеть ему действительно было легко, и Аднан говорил Зое, что Аллах дал ему болезнь, а ей - терпение. Зоя до сих пор спит на полу, потому что раньше всегда (летом на коврике, зимой на матрасе) спала рядом с кроватью Аднана, просыпаясь каждый раз, как только муж открывал глаза. «Последний раз он открыл глаза уже после смерти. У нас есть такая легенда, что человек, когда умрет, может открыть глаза, если рядом с ним окажется кто-то самый близкий. Я не верила в эту легенду, но когда он умер, и я зашла в его комнату, он открыл глаза, посмотрел на меня, а потом закрыл».

IV.

Когда Зоя вернулась домой после первой войны, дверь в ее квартире была выбита, но все в доме было на месте - только одной пачки чая не хватало. Соседка рассказала, что однажды зашла в квартиру, а там на диване сидит русский офицер. Спросил: «Хозяев знаете?» и просил передать, что дает слово офицера - из квартиры ничего не пропадет, потому что он видит, что в этом доме жили интеллигентные люди. Это уже во вторую войну квартиру разграбили всю - картины и бюстики композиторов уничтожили боевики-ваххабиты, для которых и живопись, и скульптура - дьявольские изобретения, а книги (Аднану из книжных магазинов приносили домой накладные, чтобы он мог выбрать себе книги до того, как они поступят в продажу - это было распоряжение первого секретаря Чечено-Ингушского обкома партии Доку Завгаева, который часто бывал у Аднана дома) уже на глазах Зои вынесли федералы. Она хотела подойти к ним, сказать, что она вернулась и что не нужно ничего выносить, но соседка остановила - сказала, что дня за два до этого кто-то из соседей тоже хотел остановить мародеров, те отвели его за угол - «поговорить» - и расстреляли.

Вторая война вообще была страшнее первой. Когда с остальными беженцами уезжали в Ингушетию, на глазах Зои погиб ее племянник Рамзан - вертолеты стали обстреливать трассу, Рамзан вышел из машины, Зоя закричала: «Куда ты?» - от ее крика проснулся приятель Рамзана Шамиль; Шамиль тоже вышел из машины, и сразу же в них с Рамзаном попала ракета. Зоя видела, как они погибли, но почему-то думала, что когда рассеется дым, то она увидит парней живыми. Не увидела.

Сколько русских могли бы рассказать такую же историю.

V.

Вечером после нашего разговора с Зоей по грозненскому телевидению показывали передачу про наркотики - что-то вроде ток-шоу. Ведущий-чеченец разговаривал с гостем из Москвы, каким-то профессором, членом-корреспондентом Академии медицинских наук. Передача была посвящена открытию в Грозном наркологического диспансера, и московский нарколог, как мне показалось, слишком откровенно стелился перед принимающей стороной - говорил о природной скромности чеченцев, которая не позволила им назвать этот дворец науки, как он того заслуживает - национальным научным центром или еще как-то в этом роде. «Диспансеры, - говорил профессор, - это у нас в Москве. Такая заплеванная, загаженная избушка, к которой и подойти страшно. А у вас - дворец, научный центр!» Ведущий вежливо кивал, мне же казалось, что он - и вполне заслуженно - презирает своего гостя, потому что, по-моему, гость все-таки зашел слишком далеко в своем воспевании Грозного посредством унижения Москвы. Наверное, если бы эту передачу показали российским зрителям, профессор потом долго объяснял бы, что его не так поняли, и вообще это монтаж. Так я, по крайней мере, думал, а потом стал представлять, что сам сказал бы о чеченцах и Чечне, если бы меня пригласили на местное ток-шоу.

И я не без ужаса понял, что сказал бы чеченцам что-нибудь еще более комплиментарное, чем наркологический профессор. Я, наверное, сказал бы, что чеченцы - это народ-герой, народ-мученик, и что не нужно думать, что величие народа определяется его численностью или размерами занимаемой территории; чеченцы же - действительно великий народ. Но если бы я это сказал, то я сам же на себя первым и разозлился бы, потому что, во-первых, ничего такого я произносить не хочу, и, во-вторых, - совершенно не представляю, какими словами вообще было бы правильно говорить о Чечне и о чеченцах.

VI.

Чеченская проблема для сегодняшней России, может быть, остра как никогда, даже более остра, чем во время обеих войн. Но важно понимать, что чеченская проблема - это не столкновения между кадыровцами и ямадаевцами, не сам Рамзан Кадыров и даже не Кондопога. Чеченская проблема заключается в том, что мы, русские, отчаянно не знаем, чего мы хотим от Чечни.

Чего хотим - не в смысле: «Зачем мы туда полезли?», или: «Зачем финансировать восстановление Грозного из федерального бюджета?» Мы не знаем, чего хотим от Чечни - это значит, что никто в России не представляет, как должна выглядеть Чечня, какой она должна быть, чтобы к ней спокойно можно было относиться. Обычный регион Южного федерального округа, независимое государство, пустое место, закатанное в асфальт - и то, и другое, и третье - просто утопия. Да и в этой утопии нет места многим важным вещам, потому что, чего уж там, мы, русские, до сих пор остаемся неотмщенными за все, что происходило между нами и Чечней в последние пятнадцать лет. В Ставрополе в прошлом году появилась площадь Генерала Ермолова - какая-то из местных русских патриотических организаций собрала деньги и за собственный счет (ну, табличку новую установили) переименовала автобусную остановку на безымянной прежде площадке. Когда в прошлом году город был на грани русско-чеченских столкновений, имя генерала Ермолова часто звучало в разговорах русских ставропольчан и на ставропольских форумах в интернете. Люди, для которых Ермолов сегодня - культовая фигура, в большинстве своем не знают даже, как его звали по имени-отчеству, и вообще ничего об этом человеке не знают, кроме того, что он усмирял Чечню. Но усмирить Чечню сегодня - значит, усмирить саму Россию. Мы с ней слишком срослись - настолько, что ни с ней, ни без нее жизни нам не будет никогда.

VII.

Конечно, ехать в Чечню за историями о местном самоуправлении было опрометчивым шагом. «В нашей ситуации перекладывать ответственность за город на местное самоуправление было бы самоубийством. Никто, кроме республиканского руководства, управление городом просто не осилит», - помощник мэра Грозного Мамед Башаев говорит таким голосом, будто его самого, персонально, пугает перспектива создания в чеченской столице выборных муниципальных структур. «Решение вопросов сконцентрировано в руках президента республики не потому, что кто-то искусственно тормозит реализацию федеральных законов, а потому, что реализация федеральных законов зависит от степени готовности регионов принять на себя ответственность за местное самоуправление. Наш народ пока к этому не готов».

Грозненская мэрия больше похожа на какое-нибудь отделение милиции или суд - обнесенный каменным забором двор, автоматчики у входа, неизменная для всех местных учреждений табличка на дверях - «С оружием вход категорически воспрещен». Мэр Муслим Хучиев назначен указом президента республики, городской думы просто нет («Но вопрос уже обсуждается, осенью станет ясно, когда будут назначены выборы»), районные администрации (разумеется, тоже назначенные) существуют, но ни за что не отвечают вообще. В системе городской власти, впрочем, и мэрия играет подчиненную роль - городским хозяйством фактически руководит оперативный штаб во главе с министром строительства Чечни Ахмедом Гехаевым, а мэр Хучиев - только заместитель руководителя этого штаба. Мамед Башаев рассказывает мне об устройстве городской власти, но быстро соскакивает на перечисление успехов в восстановлении Грозного. Успехи я и сам видел, поэтому перебиваю Башаева и спрашиваю, как все-таки народ контролирует свою власть. Помощник мэра удивляется: «А зачем?»

VIII.

Собственно, из мэрии я и убежал к Зое, чтобы вместо казенных чиновничьих рапортов услышать нормальную человеческую историю о жизни с парализованным мужем, убитом на войне племяннике, разграбленной квартире. «Однажды у нас в ванной сломался кран, перестал закрываться, вода капает, и я Аднану говорю - Я тебе обещаю, что завтра же приведу слесаря. А он говорит - Ни в коем случае! Я хочу слышать, как журчит вода. Закрываю глаза, и думаю, что я в горах, на берегу реки», - и Зоя снова начинает плакать, а потом вспоминает похожую историю: детство, кустанайский барак, маленькой Зое холодно, дед сажает ее на колени и накрывает своим ватником. Она засыпает, ей снится, что идет дождь, он делается все сильнее, ей уже мокро, она поднимает голову и видит, что это уже не дождь во сне, а дед по-настоящему плачет.

В рассказах Зои сильнее всего впечатляет все-таки совсем не сентиментальная их составляющая. Жены, ухаживающие за парализованными мужьями, строго говоря, бывают во всех странах и на всех континентах, тут удивляться нечему. А вот это - «Я тебе не прощу, прокляну тебя, если ты не останешься с этим покойником» - у нас таких сказок не было, и здорово, конечно, что не было, но почему-то хочется, подобно тому наркологу из телевизора, сказать что-нибудь восхищенное о чеченцах, даже если сам понимаешь, что восхищение - это совсем не то чувство, которого они заслуживают.

Жизнь с покойником, как в чеченской сказке - это не про Зою и Аднана, конечно, а как раз про нас, про Россию и Чечню. В конце сказки покойник воскреснет и спляшет лезгинку на Манежной площади, - кто-нибудь обязательно скажет, что это плохо, и что завтра русскому человеку вообще нельзя будет на улицу выйти, и, в общем, будет прав.

У нас тоже есть подходящие сказки: «Я медведя (в данном случае правильнее - волка. - О. К.) поймал! - Тащи его сюда. - Не могу, тяжелый! - Тогда сам иди сюда. - Не могу, медведь не пускает». У этой сказки, кстати, счастливого конца не было.

Михаил Харитонов

Самодуры

I.

Самоуправление. Слово, в русском языке опасно смыкающееся с нехорошим словом «самоуправство».

Самоуправство - это понятно что. Это когда начальник, поставленный сверху, начинает злоупотреблять полномочиями, творить беспредел, куролесить, а то и бесноваться. Оно же - когда человек, особых прав не имеющий, начинает куролесить, опираясь на силу или просто наглость. Как правило, имеет место сочетание того и другого: ядреный кулак, подкрепленный какой-нибудь филькиной грамотой.

Такое народ понимает. Не любит, но понимает, так как это «сплошь и рядом».

Что касается «самоуправления», то слово это какое-то искусственное. По идее, оно обозначает нечто противоположное самоуправству: разумную самоорганизацию народа для общей пользы. В узком смысле это - формы самоорганизации населения на земле, на нижайшем уровне: подъезд, дом, поселок. Самоорганизация эта скромная, касаемая в основном улучшения быта. Лампочку в подъезде повесить, типа. Полная безобидность: самоуправление не против законной власти, оно работает там, где этой самой законной власти как бы и нечего делать. Оно - про лампочку.

Власть у нас, однако, не считает, что есть такие области, где ей нечего делать. У нее другое мнение. Она полагает, что какие-то вещи лучше оставить без всякого управления, чем допускать «само». Потому что выйдет непорядок.

Непорядок - это не когда нет порядка. Бывает такой порядок, который и есть непорядок. Например, если он заведен не сверху, не свыше. И наоборот, если свыше устроен форменный беспорядок и даже безобразие, это называется «навести порядок». Например, когда начальство что-то ломает, разрушает - это оно наводит порядок. Заключающийся в подтверждении монополии начальства на всяческие виды организации. Власть любит видеть людишек беспомощными, растерянными, взывающими к ней, власти, чтобы она их построила, сорганизовала.

II.

Самоуправление, пусть даже мелкое - это дело взрослых, здоровых, уверенных в себе людей. С точки зрения властей, страну населяют глупые, не очень здоровые, сопливые дети. Поэтому без особого распоряжения им нельзя давать даже вкрутить лампочку. Лампочка детям не игрушка. При этом тех же детей можно класть штабелями в какой-нибудь войне или по ходу приватизации - их же не жалко, они ж все равно паршивенькие. Но если нет войны и нет места для подвига, их надо учить и лечить. Когда власть настроена благодушно, не зверски, она это делает. Кстати сказать, советские «бесплатные образование и медицина» (чем законно гордились, законно, повторяю) были, помимо всего прочего, своего рода материализацией родовой метафоры власти: эти замечательные социальные институты родились из того самого понимания народоводительства как власти розги. Школа и поликлиника были властными институтами - потому и поддерживались. Власть школьного учителя была властью госчиновника, причем первой, с которой сталкивался маленький советский человек. Власть же врача распространялась на такие значимые инстанции, как Работа, Армия и Институт (в формах разнообразных, от простого бюллетеня, дающего роздых в непрерывной череде трудов, до заключения врачебной комиссии, которое могло спасти или сломать судьбу). Если обобщить, томрачновато-благодушноевремя, называемое нынче «застоем», воспринималось то ли как вечная «продленка», откуда никогда-никогда не отпускают домой, то ли как вечная «диспансеризация», которую никак не удается пройти. Когда стало ясно, что домой не отпустят никогда, народишко и начал хиреть-загибаться окончательно и бесповоротно. Потому что привык к мысли, что он так и проведет свою историческую судьбу то ли в интернате, то ли в больничке, но не у себя дома. «Они нас залечат, заучат, а домой не пустят никогда».

Ныне, кстати, стиль власти не сменился, только слова «учить» и «лечить» приобрели другой смысл. Учат теперь по голове, лечат тоже голову. Главным инструментом учебы теперь является ОМОН, а доктор наш - телевизор. На резиновых указках ОМОНа и останкинской игле все и держится.

Это не значит, что в России нет никакого самоуправления - в международно-гражданственном смысле этого слова. Почему же, оно есть. Надо же как-то отчитываться перед Европой (которая громко лечит) и Америкой (которая больно учит). Некие структуры «местного самоуправления» у нас поддерживаются. Правда, на следующих условиях: вы, конечно, живите, но без бюджета - потому что право распоряжаться деньгами, самым святым, не может быть передано в руки каких-то случайных людей, это прерогатива законной правильной власти - и без каких бы то ни было значимых полномочий. Соответственно, чем больше денег в регионе и чем он важнее для общей картинки, тем меньше самоуправления в нем. Например, в Москве его извели под корень, а, скажем, в Подмосковье местные структуры обладают кое-какими реальными возможностями, в Восточной Сибири, говорят, этого еще больше. Места не нужные начальничкам вообще живут без присмотра. Вот если там что-то появляется (хотя бы подобие организованной жизни), тогда да, тогда туда приходят государственные люди и наводят порядок - то есть все разоряют, ломают головы и кости, чтобы было что лечить и чему учить.

И народ эту систему принимает. Понимает, отлично понимает - но принимает. Потому что самоорганизовываться не умеет и не хочет.

III.

Как выглядит самоуправление на практике?

В уме человека с образованием и воображением рисуется то ли патриархальная община, где все дела решаются сходом седобородых старцев в косоворотках до колен, то ли вольный Техас, где рейнджеры с длинными кольтами пуляют в черные небеса, а всей власти - шериф со звездой да пастор с протестантской этикой и духом капитализма.

Это, конечно, все образы из кинофильмов, каковым верить как-то глупо. Люди более современные и осведомленные вспоминают каких-нибудь кавказцев или там китайцев, хорошо умеющих «самоорганизовываться». Люди же еще более осведомленные сравнивают диаспорально-тусовочные приемы самоорганизации с теми, которые практикует разнообразный криминал, начиная от «братвы» и кончая личными тусовками, где делят хоть какие-нибудь деньги.

Заметим для начала вот что. Все эти картинки не вызывают у простого человека - которому вроде бы и положено желать самостоятельного жизнеустройства - никакой симпатии: слишком видно, что это либо сказки, либо это самоуправляются люди, которым лучше бы и не жить, а не то что самоуправляться. Ибо так уж заведено от века, что владеет навыками самоорганизации у нас только и именно криминал. Плохие люди. А если учесть, что самой крутой группировкой в России является «законная власть», которая, как уже было сказано выше, самоуправствует, то круг замыкается. В кругу топчется так называемый «обычный человек» - не гопник, не кавказец, не член правящей партии, не приписанный ни к какой тусе, кагалу или шайке-лейке, две ноги, две руки, русский человек без роду-племени. Который вроде и хотел бы «сам большим пожить», но совершенно не видит себя ни в какой банде. Который хочет просто жить себе спокойно и все. И не хочет быть плохим, равно как и жертвой плохих.

Последнее очень важно. Всеобщая убежденность, что самоорганизовываться умеют только плохие люди, имеет и обратную сторону: считается, что попытка организации какого-либо общего дела является заведомым жульничеством, и ведутся на это только дураки. Поскольку дураком себя выставлять никому не хочется, никто и не ведется. Даже если кажется, что уж тут прямая выгода.

Вернемся опять к лампочке. Окуджава-то вон еще когда пел про подъезд со страшным черным котом - «надо б лампочку повесить, денег все не соберем». Никто на эту несчастную лампочку не даст ни копейки. А кто даст, будет долго мучиться, чесаться, и еще попросит никому не говорить, что он дал.

Да- да, именно так. Потому что у него будет чувство, что он сделал глупость.

Такое поведение обычно объясняют нехваткой солидарности. Но в том-то и дело, что солидарность русские люди проявлять боятся.

Что будет, если ты дашь денег на лампочку? Все примут тебя за дурака, ведущегося на тупые разводки (а всякая попытка воззвать к солидарности считается тупой разводкой). Такого не грех и обобрать или хотя бы высмеять. Завтра же в твою дверь постучится бомж и попросит денег на опохмел. У сына отберут самокат - пущай-ка папашка тебе новый купит, у него дурных денег много, небось, раз на лампочку дал. Соседки будут презирать в спину, а то и в рыло. И так далее.

Если все это сказать простому человеку, он закряхтит, признает справедливость упреков, да хитренько усмехнется - дескать, сам все знаю, а отстань от меня, мил человек, никуда ты меня не вытащишь, хоть режь, хоть ешь, а ни на какую лампочку денег не дам, лучше уж ногу сломаю, чем в дураках ходить. Не-е-т, меня в дураки не заманишь. Ты меня не учи, ты меня не лечи, я битый-ученый, сам с усам, ага-ага.

Несколько лучше работает самоуправление в случае разовых акций, не предполагающих сбора денег или участия в труде. Трудно собрать людей на субботник, несколько легче - на какой-нибудь бессмысленный сход, поорать, особенно если все твердо уверены, что им за это ничего не будет. Иногда под видом этого самого бессмысленного схода можно даже сделать что-то полезное - ну хотя бы устроить встречу с кандидатом в местные депутаты. Впрочем, сейчас и собрать-то никого невозможно. Люди, избирающиеся в местные органы власти, уныло констатируют: если раньше на собрания ходили хотя бы бабушки с дедушками, то сейчас не ходит никто. Никому ничего не надо и не интересно. Хоть трава не расти.

Еще иногда можно собрать какие-нибудь подписи под какой-нибудь жалобой. Но и этого сейчас уже боятся. Времена сейчас эвон какие, строгие времена. Пожалуешься - так тебя на карандашик возьмут, на заметочку. Лучше промолчать, прижухнуть. Авось пронесет. А как высунешься - тут-то и прилетит. Сверху. От властей законных. И никто не посочувствует даже, все отшатнутся. И даже не так обидно пострадать от властей, от них всегда страдание, так уж заведено. По-настоящему обидно, что тебя будут считать дураком.

IV.

Есть, однако, область, в которой самоуправление возможно. Правда, о ней мало кто вспоминает. Между тем с нее-то все и начинается.

Это если начать с себя. Самоуправляться в буквальном смысле слова: управляться с самим собой.

Обычное состояние человека - любого человека - это выполнение чужих приказов и распоряжений. Это так, даже если кажется, что он что-то делает «сам», потому что часть приказов отдается ему не в явной форме. Окрик жены, презрительная гримаса соседа, наглое требование постороннего - все это приказы. Некоторые из них человек, конечно, не исполняет, но тогда казнится, что не исполнил.

Некоторые приказы вообще безличны. Например, идет человек мимо питейного заведения, видит вывеску - и заходит. Потому что признает над собой власть «этого самого». Да-да, признает. Это называется «зависимость», не так ли? А зависимость - подчинение приказам. Вот он и исполняет приказ: накатить. И накатывает, да.

Вырваться из-под власти приказов можно только аскезой.

Не нужно бояться этого слова, оно означает всего лишь «упражнение», «практику». Например, человек, ходящий в спортзал, учащий иностранный язык по самоучителю или хотя бы регулярно моющий посуду и убирающийся в квартире, уже занимается аскезой. И получает от своих занятий не только материальную, но и духовную пользу. Он учится управлять собой.

Такая же аскеза возможна в делах общественных. Главным секретом солидарности является вот что: настоящая солидарность начинается там, где человеку становится наплевать на общественное мнение. Общественное мнение всегда пропитано низкими чувствами, оно всегда будет пытаться истолковать любой поступок как проявление глупости или корысти. Поступить иначе, например, сделать что-то в интересах общества - означает выступить против общества, оскорбить его чувства. Но и бросить ему вызов.

Это может проявиться в чем угодно. Например, человек, категорически не бросающий мусор под ноги, окурки кладущий исключительно в урну и так далее, поступает в каком-то смысле антиобщественно. Он отказывается вести себя так, как другие.

Если же он еще и уберет мусор хотя бы возле своей двери или вкрутит в подъезде ту же лампочку…

Чаще, правда, случается обратное - лампочку разбивают. Как правило, из чувства протеста против темноты.

Дмитрий Быков

Два в одном

Из записок путешественника (перевод с иностранного)

На пути из аэропорта, когда гид мой, сидя за рулем, остерегал меня от поспешных выводов и давал первые указания, нас внезапно остановил человек с полосатою палкою, выскочивший на дорогу как бы из кустов. Я по неопытности принял его за разбойника, а палку его - за смертоносное оружие; к величайшему моему изумлению, гид мой ничуть не испугался, а лишь выругался без особенной злобы, вылез из машины, нащупывая бумажник, и о чем-то быстро переговорил с незнакомцем. Вскоре он вернулся за руль, иронически усмехаясь.

- Пятьсот, - бросил он мне небрежно.

- Это люди с большой дороги? - спросил я. - Что же, мы дешево отделались!

Он расхохотался.

- Иной раз чужеземец поймет все лучше коренного жителя! Да, это люди с большой дороги, и при ином государственном устройстве для ребят этакого склада не было бы другой работы, как только вычищать карманы путникам. К счастью, государство взяло их под контроль и поставило к себе на службу. Теперь они - сборщики дани.

- Бог мой, что за дань?

- Мы называем это откупом, друг мой. Пункты сбора этого откупа суть многи: почти в любом государственном учреждении вы можете заплатить сообразно своему состоянию, чтобы от вас отстали. Иногда они сами приходят проверить пожарную безопасность. Это такая игра: мы никогда не знаем, в каком виде сборщики явятся в следующий раз. Они стараются баловать нас разнообразием, понимая, что визиты их не приносят радости. Все равно как если бы зубной врач одевался то кроликом, то поросенком.

- За что же вы платите?! - воскликнул я.

- Ничего не попишешь, батенька, общественный договор, - молвил он, с нарушением всех правил обгоняя «форд». - Вы много еще увидите погремушек в нашей избушке.

Этой шутки я не понял и почел за лучшее промолчать, обозревая кроткий пейзаж за окнами.

…Сколько я мог судить, точнее всего их государственное устройство описано в весьма популярной, хотя поначалу и запрещенной книге, название которой я могу приблизительно перевести как «Моллюск в раковине, ползущий на Фудзияму». Книга эта сочинена двумя величайшими знатоками местных обычаев, вынужденными облекать свои прозрения в форму фантастических историй, дабы суть их была понятна не всем. Это обычай здешних мест, где почти никто не говорит прямо, да и большинство дорог причудливо изгибается. Нелюбовь к прямоте - важная черта местного характера; прямота почитается здесь простотою, и это справедливо. Всякий ребенок говорит притчами.

В книге этой, распространявшейся поначалу подпольно, две не связанных между собою части. Одна описывает жизнь некоего Леса, полного загадочных явлений и простодушных пейзан, с которыми воюют умные и высокомерные женщины, перешедшие на размножение клонированием. С большой поправкой это можно расценить как сказку о постепенном вырождении простого труженика и отрыве интеллектуала от почвы. Подобные процессы тут в самом деле шли во времена написания данного трактата, идут и сейчас, но в несколько ином виде. После некоторых событий, равно затронувших и пейзан, и технократов, они социально сблизились и лихорадочно ищут путей для контакта, хотя почти разучились общему языку.

В другой части описывается Институт, изучающий жизнь Леса. И если лесная жизнь страшна, но хоть в какой-то мере осмысленна, - то жизнь Института уже решительно никому не понятна, поскольку самое понятие смысла здесь под запретом. Жизнь Института подчинена самым низменным и отвратительным инстинктам - трусости, похоти, подсиживанию и доносительству; до Леса тут никому нет дела, и вылазки туда становятся все опасней и реже. Иногда человек из Института случайно пропадает в Лесу, и тогда не исключено его превращение в одного из коренных жителей, - но пейзанам он непонятен, а технократам чаще всего не нужен. Вот почему представители элиты паче всего боятся оказаться в Лесу без охраны, особенно ночью, когда силы природы царствуют безраздельно.

Институту все меньше дела до Леса, в Лесу же почти не помнят ни о каком Институте. И если бы жители Леса время от времени снабжали Институт продуктовой и денежной данью, чтобы он только не совался в сложные природные процессы, идущие там, - сходство было бы совершенно.

Пользуясь случаем, поздравляю одного из авторов со славным юбилеем.

…Когда я уже начал немного догадываться об этом причудливом существовании двух стран в одной, как бы двух ядер под скорлупою одного ореха, - я спросил моего гида, чем вызвана к жизни такая система и всегда ли так было.

- О, разумеется, нет. Все империи развивались по-разному, но этой стадии не миновали. Поначалу держат доминионы в беспрекословном подчинении, потом воюют с ними, потом, наконец, вынуждены отпускать. Вы попали как раз на ту стадию, когда Англия постепенно отпускает Индию; суть в том, что это внутренняя Индия.

- Но помилуйте, Англия сделала для Индии весьма много. Обретя независимость, эта страна тут же обрела и тысячи проблем, неуправляемое общество, полное отсутствие гигиены…

- Как вы, чужеземцы, всегда высокомерны! - усмехнулся он, подливая мне напитка. Поскольку никто не говорит прямо, поглощение напитка называется словом «квасить», хотя к квасу он не имеет никакого отношения. - Что знаете вы о сложнейшем и тончайшем устройстве индийского общества? Отношения между кастами урегулированы до мельчайших тонкостей, и рациональному островитянину никогда не понять этой горизонтальной, ползучей, завивающейся усиками структуры. Любые попытки управлять ею извне обречены - рано или поздно завоеватели начнут истреблять индусов, а потом у них попросту не останется на это сил. Да и гуманизм, знаете… Мы повоевали достаточно. Попыток освободиться силою было куда больше, чем попыток договориться. Каждая такая война сильно ухудшала наше положение. В конце концов мы догадались, что силой с ними ничего сделать нельзя, и сколько их ни вырезай - они самовоспроизводятся. Особенность нашей Индии состоит в том, что британцем-завоевателем здесь становится любой индус, получивший губернаторскую или иную угнетательскую должность. Граница проходит не по национальному или имущественному барьеру, но именно по этому начальственному статусу.

- Чем же вы объясняете это? - поинтересовался я.

- О, причин много. У каждого своя версия. Ситуация эта толком не изучена, ведь самое существование двух государств в одном является нашей величайшей тайной, о которой не догадываются соседи. Исследования официально запрещены. Любое упоминание об этой структуре преследуется обеими сторонами - вероятно, они боятся сглазить или просто не хотят делиться столь удачным ноу-хау. Возможно, страна слишком велика, и потому власть обязана быть неоправданно жестокой или, по крайней мере, стремиться к этому. Возможно, сказывается традиция. Наконец, согласно моей собственной версии, власть есть попросту гетто, в которое коллективным решением отселяются самые алчные, тупые и бесполезные представители коренной национальности. А поскольку тупость всегда соседствует с агрессией, то им, чтобы они не обижались, присвоили название власти, что по самой фонетике свидетельствует о негативном значении слова: сравните «пасть» в обоих значениях, «влажность», «страсть»… Полагаю, изначально, препровождая их в это гетто, им попросту говорили «влазьте», отсюда и слово. Ничем иным я не могу объяснить отрицательную селекцию, которой руководствуется народ, отправляя своих представителей во власть. В хозяйстве таким людям не доверили бы ощипать курицу. Были, разумеется, попытки делегировать во власть уважаемых в обществе людей, но это быстро заканчивалось их перерождением или низвержением. Сегодняшняя тактика - максимальное взаимное дистанцирование с полным обрубанием концов. Видите ли, в какой-то момент это гетто в самом деле вообразило себя элитою и попыталось рулить, и это терпели, для виду соблюдая их установления, чтобы эти злые и наглые люди не слишком обижались. Иногда они наглели чересчур, и тогда происходила крестьянская война; но тут выяснилось, что даже успешная крестьянская война приводит к воспроизводству этой же общественной структуры. И мы отказались от мысли воевать с ними, перейдя к тактике откупа. Лучшие же наши представители давно отказались от мысли пополнить их ряды - теперь от сотрудничества с этим гетто они бегут, как от чахотки. Для нас захватничество вообще противоестественно. Мы предпочитаем отойти в сторону и подождать, пока зло выродится само. Борясь с ним, постепенно им же и становишься.

- За что же вы платите этому гетто, и почему вообще появился откуп? - изумился я. - Этак вы никогда не победите коррупцию, с которою столько сражаетесь!

- Но кто же с нею сражается? - изумился он не менее искренно. - Это ритуальное заклинание, принятое вот уже двести лет! Это все равно, как если бы вы всерьез восприняли заклинания верующих о необходимости подавить в себе главные инстинкты, включая размножение! Мы проклинаем коррупцию, но никогда от нее не откажемся, ибо это единственная форма взаимодействия наших государств, сосуществующих в одном. Мы платим им за то, чтобы они нас не трогали, - только и всего.

- Но им и так принадлежат все национальные богатства! - возмутился я. - Они и так распоряжаются всеми недрами, не говоря уже о лучших женщинах.

- Лучшие женщины? - расхохотался мой Вергилий. - Мы нарочно делегируем им худших тварей из числа наших женщин, как раньше девушку скармливали дракону. Сказочники умалчивают о том, что дракону чаще всего скармливалась самая противная девушка из красавиц, искренне возбуждавшаяся при мысли о сексе с рептилией. Что до недр, пусть они владеют ими - не жалко. Мы всегда знали, что нет ничего вреднее и отвратительнее владения недрами: это совершенно отшибает ум и лишает воли к самостоятельному развитию. Вы увидите, как уже весьма скоро эти недра перестанут что-либо значить. А пока пускай владеют - нам не жалко: ведь они тоже кое-что делают, эти бывшие угнетатели. На них лежат все государственные обязанности, которых мы терпеть не можем: они бы только отвлекали нас от вещей действительно важных - таких, как творчество, созидательный труд или научный поиск, не говоря об изготовлении и воспитании детей. Правда, если к дипломатии они еще сколько-то способны (поскольку в дипломаты всюду идут лжецы и хитрецы), то с обороной от внешнего врага у них полный швах: в первые же дни войны они обнаруживают детскую беспомощность, как и в любой практической работе. Обратите внимание, никто из них не способен поддержать действительно интересный разговор, и все их диссертации тоже дутые. Они ничего не могут, друг мой, и потому враг почти всегда успевает захватить половину нашей территории. После этого, хочешь не хочешь, защищаться приходится нам самим. В это время их обычно не видно и не слышно - народ руководит собою сам. Потом они опять вылезают и навешивают себе ордена, ну да пусть их.

…Насколько могу судить, самостоятельность народа в его повседневной жизни необычайно высока, и оба сосуществующих государства согласно поддерживают миф о рабской природе местного населения исключительно для конспирации. Способность этого народа к самоорганизации превосходит все, что мне известно из долгого опыта странствий. Во всем мире население нуждается в руководящей силе, и только здесь эта сила никому не нужна, поскольку ни к чему не способна. Когда руководитель государства посещает иногда предприятия или сельскохозяйственные фермы, он не может сказать труженикам или пейзанам ни одного осмысленного слова. Попытки сажать кукурузу на крайнем Севере во время кратковременной симфонии народа и государства вошли в анекдот, потому что даже разумные указания верховного начальства донельзя извращаются избыточным и тупым усердием начальников на местах. Система власти такова, что любая вертикаль немедленно превращается в пирамиду. Народ же самоорганизуется рационально и безошибочно, и все его тело пронизано артериями прочных горизонтальных связей. Ранее государство пыталось их разрушить, но, осознав, что это невозможно, ограничивается мелким и скаредным препятствованием. Коррупция развита необыкновенно и подменяет собою все способы взаимодействия с властью: можно откупиться от неправедного суда, от уродливо искаженной армейской службы (притом, что навык обороны и самообороны есть почти у любого, да и оружия на руках у населения хватает); я не говорю о таких службах, как дорожная, пожарная или медицинская безопасность. Сам же народ выбирает себе местных неформальных руководителей, от старшего по подъезду до руководителя садоводческого товарищества, и эта система работает безотказно. Демократия развита тут с древнейших времен, но власть предпочитает называеть ее анархией, - тогда как истинную анархию на самом деле разводят у себя они сами. У них царствует грубейший подхалимаж, ложь на каждом шагу, отсутствие внятных программ, фальшивая и надуманная идеология, а уж нравы, господствующие в элите, заставили бы покраснеть Петрония. Ни о какой демократии в этом гетто не может быть и речи, тогда как население давно уже, втайне от всех, превзошло афинскую, британскую и американскую демократии, действуя по собственной новгородской модели. Мне могут возразить, что эта демократия никак не отражается на отношениях с властью, - но, почтенные читатели, она в любой цивилизованной стране не распространяется на отношения с иностранными государствами! А власть здесь - именно иностранное государство, окончательно обрубившее связи с народом после запрещения плебисцитов.

При таком государственном устройстве исключительно велика роль посредников; вообще рискну сказать, что именно проработанность всяких смазок, прокладок, посредничеств и прочих промежуточных звеньев служит существенной особенностью местного мира. Напиток, который мы «квасили», - форма смазки между суровой местной природой и мягкосердечными, кроткими людьми; взятка - смазка между трущимися частями социальных машин; между народом и государством есть свои посредники, уважаемые в народе и терпимые в государстве. Они доносят до государства пожелания народа и транслируют назад отказы и обещания. Поскольку эта роль требует огромного напряжения и часто сопровождается позором, посреднику горячо сочувствуют и пылко уважают. В этой роли может быть крупнейший национальный поэт (для которого она почти всегда кончается гибелью), а может - знаменитый врач, помогавший детям во время террористического акта. В последнее время из таких посредников пытаются создать целую Социальную палату, что уже само по себе есть знак окончательного расхождения между двумя здешними государствами.

Другим знаком является бурное обсуждение в интернете одного девичьего «поста» (слово «пост» означает здесь церковное воздержание и одновременно охрану важного объекта; пост в интернете соединяет эти функции, ибо охраняет самостоятельность автора и обозначает его воздержание от других видов государственной деятельности, то есть переводит всю общественную жизнь в режим флешмоба). Девушка подробно изложила способы взаимодействия между народом и государством: обман, натравливание более крупных чиновников на мелких, коллективные письма, манипулирование посредниками, формы бойкота государственных мероприятий и т. д. Некоторые возразили, говоря, что это неэффективно, - но другие привели убедительнейшие примеры успешной борьбы с государством в последние годы. Так, у государства удалось отбить нескольких неправедно осужденных, а также одно кардиологическое отделение, созданное на спонсорские деньги. Я не говорю уже о том, что спасение больных детей давно осуществляется здесь «всем миром» (у чего есть несомненные минусы, но и столь же несомненные плюсы: попытки заставить государство заниматься больными детьми до сих пор не увенчались успехом, несмотря на процветание вследствие распродажи недр). Эти обсуждения доказывают, сколь далеко на самом деле зашла эмансипация народа от власти и сколь иллюзорно их сосуществование под одной оболочкой. При этом свергать государство никто не намерен, ибо тогда перерождаться придется всем, кто сегодня тихо делает свое дело, защищая бренд страны как интеллектуального центра и артистический Мекки.

…Еще одно свидетельство их полного расхождения - неизменность народной веры при более чем сомнительной популярности официальной Церкви. Здешняя вера - по преимуществу сектантская, и недавний массовый уход пейзан в пещеру подтвердил бессмертие именно этого религиозного типа. Народные учителя веры возникали всегда и привлекали под свои знамена десятки тысяч истовых поклонников. В этом существенный минус местной демократии, поскольку в отсутствие официальных институтов почти любое местное сообщество - вплоть до сообществ, помогающих больным детям, - очень быстро структурируется как секта и распадается по тем же хорошо известным причинам. Однако в последнее время, с развитием горизонтальных связей и прежде всего открытых интернет-сообществ, сектантской зашоренности все меньше, а свободного взаимодействия все больше; нет сомнений, что появление умного и сильного православного священства на местах способно будет возродить и православие, если только у этого местного священства хватит мудрости благословлять «родную» власть и откреститься от чуждой.

Я мог бы развить эту мысль, но боюсь спугнуть ростки церковного вольномыслия, уже и так вызывающие нападки той части гетто, которая ведает верой и милосердием, - ведает, разумеется, все в том же людоедском духе, ибо не призывает ни к чему, кроме лобзания и облизывания государственных идолов.

- Но позвольте, друг мой, - спросил я его с растущим уважением к столь хитрому государственному устройству, которое, глядишь, могло бы спасти и сегодняшнюю Америку. - Ведь прогресс требует как-никак солидарности… Ведь описанный вами способ жизни хорош лишь до поры, а при столкновении с более серьезными вызовами стране потребуются действия, которых без государства никак не предпримешь! Будущее зовет вас, друг мой; прогресс неостановим, а ядерный реактор не построишь без государства!

Он презрительно усмехнулся:

- Все реакторы, построенные тут, собраны не благодаря, а вопреки государству. Нам случается использовать друг друга, но любые попытки государства рулить промышленностью приводили к ее развалу, а что они сделали с сельским хозяйством, - вы отлично видите. Мы сами построим все что нужно, и при этом не уродуя наших городов; мы напишем все что хотим, и напечатаем без их санкции, ибо такой разветвленной сети самиздата, как у нас, не было нигде в мире. Мы давно уже живем без их участия и отвечаем на вызовы лучше многих: восточные немцы до сих пор не вполне приспособлены к капитализму, а у нас к рынку готов любой младенец, ибо мы выжили в девяностые, да вдобавок и механизмы социальной солидарности работают у нас отлично. Никакой рынок не заставит нас топить друг друга - в нашем социуме никому не дают пропасть, сколько бы власть ни насаждала миф о его жестокости. Этот миф нужен ей, чтобы пугать интеллигенцию и заставлять ее благословлять штыки, - но интеллигенция тоже не дура и отлично понимает, кого ей надо бояться. Народ представляет для нее куда меньшую угрозу, чем эти самые штыки. Вот почему для идеологического обслуживания власти интеллигенция выделяет своих худших представителей - гетто так гетто.

Он откинулся на спинку стула и закурил, хотя это было запрещено.

- А насчет прогресса, - добавил он и посмотрел на меня с тем прелестным местным лукавством, которое я часто замечал в лучших представителях коренного населения, - знаете ли вы, что такое ваш прогресс? Может быть, это и есть самый прямой и краткий путь в ад, и вы с вашей моделью демократии промаршируете туда на наших глазах, а мы неуязвимо продолжим движение по той таинственной кривой, которую вряд ли поймет рациональный ум чужеземца.

…В последнее время, глядя вокруг, я все чаще задумываюсь о его правоте и подумываю о переезде в какую-нибудь из бесчисленных складок этой страны, напоминающей огромную и теплую медвежью шкуру. Думаю, мне найдется место в какой-нибудь из ее щелей, а задабривать людей с большой дороги я уже научился.

ЛИЦА

Домохозяева

Представители ТСЖ и домкомов о своей жизни и работе

Лариса Шульман, представитель ТСЖ, Рождественский бульвар, Москва

Мне кажется, что миф о невыгодности создания ТСЖ в старинных домах создали те, кто хочет, чтобы народ у нас был пассивный. Нам старательно внушают, что содержание дома - это ужасно дорого, что святые ДЭЗы делают все для нас в убыток себе. На самом деле мы сели, посчитали, и оказалось, что заниматься домом самостоятельно гораздо выгоднее. Да, он старый, он в ужасном состоянии, привести его в порядок будет недешево. Но если дом принадлежит государству, он все равно что никому не принадлежит - и уж в этом случае привести его в порядок будет и вовсе невозможно. Вот у нас ступени на лестнице разломаны совершенно. Прорвалась труба в подъезде, и что нам сделал ДЕЗ? А ничего! Мы и в мэрию звонили, и в префектуру ЦАО - ничего! Только когда до Комитета по чрезвычайным ситуациям дозвонились, через два дня нами наконец занялись. А до этого мастера из ДЭЗа приходили, разводили руками и говорили: «Мы ничего не можем сделать». При этом мы сами, жильцы этого дома, если бы имели на это право, исправили бы аварию за 20 минут. У нас есть люди, которые профессионально ремонтами занимаются, свои же ребята - они бы все сделали.

Жилищный кодекс дал нам возможность не соглашаться и иметь свою точку зрения. И если бы у нас сейчас работали суды, все было бы гениально. А так Жилищный кодекс есть, но ему не дают работать. Вот мы, как и полагается, пришли и сообщили о своем желании создать ТСЖ местным властям. Местные власти нам улыбались и рассказывали о том, как это замечательно и важно. И тут же устроили в доме то, что называется «мартышка». Это что значит - некая инвестиционная компания вселяет в дом человека, который начинает действовать противоправно. И смотрят, как жильцы на это реагируют. В наш дом внедрили человека, который захватил часть чердака. Мы написали везде заявления: «Мы организовываем ТСЖ, нам это помещение нужно», потому что чердаки по всем нормам безусловно относятся к общему имуществу дома. Нам в ответ только смеялись в глаза. Чаще всего в таких случаях люди ломаются и бросают это неблагодарное занятие - потому что законы не действуют, ничего не действует, местные власти поддерживают эту «мартышку». Более того: приходит милиция и начинает проводить беседы с активными жителями: «Да что же вы делаете, да вы знаете, чем это чревато?» Если у кого-то бизнес свой, начинают его зажимать, проверки постоянные присылают. А у «мартышки» все в порядке, несмотря на то, что документы на собственность у него поддельные. Мы уже сами собрали на него дело, но в прокуратуре заявление у нас не принимают, уголовное дело возбуждать отказываются. А этот чердак для нас очень важен, без него ТСЖ не сможет нормально функционировать. Там у нас находятся отопительная и вентиляционная системы. Захватчик представителей ДЕЗа пропускает через свою площадь, а нас - нет.

Вообще нам в общее имущество отдали только лестничные клетки. Про чердак я уже рассказала. Есть еще подвал, в котором находится ресторан. Он изначально никому не принадлежал, мы, естественно, заявили его в общее имущество дома - потому что здесь стоит насос, здесь разные общие коммуникации. И Москва тут же его приватизировала. Наши документы два месяца числились потерянными, а за это время как раз все они и провернули. Хорошо, что арендаторы подвала - отличные ребята и мы с ними в прекрасных отношениях. Они нас, если что, по первому требованию к насосу пропустят. То есть мы дом по-прежнему можем обслуживать. Придомовую территорию тоже ТСЖ не отдают, потому что по этому поводу идут пока споры между федеральными и местными властями - то ли отдавать всю землю, то ли только ту, что под домом и на метр от стен.

Официально нам дом до сих пор еще не передали, нам пока удалось только зарегистрировать ТСЖ. На процесс регистрации ушло четыре месяца - и это еще довольно быстро. Можно было бы сделать еще быстрее - связаться с агентами, которые тысяч за сорок долларов вам ТСЖ сделают, со всем имуществом. Только мы с ними связываться не рискнули, решили делать все сами, честно. Вообще ужас, сколько вокруг ТСЖ крутится мошенников. Была смешная история, когда пришли к нам землемеры, и начальник их говорит: «Хотите, мы вам территорию прокуратуры припишем?» Я даже не нашлась, что ответить. Говорю: «Может, и монастырь тоже, чего мелочиться?» А он совершенно серьезно задумался и отвечает: «Нет, весь монастырь не получится, но кусочек можно отхватить». И таких людей вокруг очень много!

В общем, создание ТСЖ - это постоянная борьба. Борьба партизанская и неравная, потому что выйти открытым фронтом мы не можем: против нас выступают регулярные государственные войска, это слишком большая сила. Но сдаваться мы не будем!

Евгения Юнисова, директор товарищества «Волоцкие дома». Трехпрудный пер., Москва

В 1991 году наш дом 1912 года постройки собрались передать коммерческой структуре. Такой случай стихийного капитализма - передача недвижимости от советской власти в руки людей с деньгами. Собственно, с этого все и началось: всем, кому не хотелось уезжать за тридевять земель из центра, пришлось объединиться.

Тогда многие так делали, но не у всех получалось - и я думаю, что нас спасло то, что мы сразу предложили им… некий конструктив, что ли. Не встали в позу борцов за справедливость, а сразу заявили, что сделаем все сами, только отвяжитесь. Дом был в ужасном состоянии, работы непочатый край - и поэтому нам (не сказать, что легко) удалось-таки убедить чиновников в том, что от нас не только можно, но и нужно поскорее отстать. Оглядываясь назад, я не очень понимаю, как нам это удалось тогда - ведь о приватизации квартир речь еще даже не заходила.

И вот, представьте, нас оставили наедине с теми проблемами, которые во всех остальных случаях - в несбыточном идеале, конечно - должен решать город, а нам пришлось решать самим. Например, с социальными - сразу обнаружился конфликт интересов: жители коммуналок мечтали уехать хоть куда, лишь бы в свою квартиру, для владельцев же отдельных квартир, понятное дело, перспектива уехать на «равноценную площадь в Бутово» была смерти подобна. В коммуналках, иногда не без целенаправленной помощи жильцов, обветшание жилого фонда шло быстрее - там часто происходили (или устраивались) протечки, коммуникации быстро приходили (или приводились) в негодность. Стало ясно, что кто-то теперь должен реализовывать ту самостоятельность, которой мы добивались. И это стало моей второй работой. На работе основной меня потерпели год, а на второй сказали - знаешь что… И если бы целью нашей организации было просто требовать что-то от города, может быть, сложилось бы как-нибудь по-другому.

А так мы стали отвечать за ВСЕ - и все нам пришлось делать самим: ремонтировать и поддерживать коммуникации, составлять документацию, расселять коммуналки. На это все надо было где-то брать деньги - и мы стали зарабатывать. Приглашали риэлторов на самые проблемные квартиры, самые сложные съезды-разъезды. Потом вникли в механику дела, получили лицензию и стали заниматься этим сами. Составляли проектную документацию для тех, кто покупал расселенные квартиры - всем же не терпится сделать ремонт и первым делом снести несущую стену - а потом стали делать проектную документацию, себе и на заказ. А на заработанные средства решали проблемы дома. Занимались и правозащитой: в центре Москвы, например, в свое время действовала такая фирма «Интерконт» - ее больше нет, так что можно ее назвать спокойно - к нам неоднократно обращались за помощью, и мы помогали. Появилась своя бригада ремонтная, свой штат сотрудников… Мне было ясно, что вся эта хозяйственная деятельность вполне может перерасти в большой бизнес. Но для меня единственное развитие в этой моей новой профессии - на стыке правозащиты и хозяйства. Бизнес в этом деле… занятие для кого-то другого. Впрочем, самого дома мне стало мало. Некоторое время назад мы с несколькими другими ТСЖ и компаниями создали некоммерческое партнерство «Управдом», а потом - Ассоциацию товариществ собственников жилья, которую я возглавляю. Издаем пособия, проводим тренинги…

Так получилось, что мы все время забегали вперед реальности - закон только сейчас установил ту организационно-правовую форму, в которой мы де-факто просуществовали уже двадцать с лишним лет. И нынешняя реформа, как и всякие перемены, легко не проходит. Но, так или иначе, надо выбирать новую форму управления своим жилищем - старые схемы, когда обо всем якобы заботились эксплуатационные службы города, уже не работают. Возникновение новых форм управления быстро выстроит рынок услуг, создаст необходимые рабочие места и отрегулирует цены; вначале всегда тяжело. Но ведь низкие коммунальные платежи оборачиваются практически нулевым качеством ухода за нашей же собственностью. По разным данным, восемьдесят процентов выделяемых на содержание жилого фонда средств разворовываются. Получается такой квазисовок: мы делаем вид, что платим, они делают вид, что работают. И из этой ситуации нет никакого другого выхода, кроме как платить больше и… самому выбирать, кому платить это «больше».

Мы, «Волоцкие дома», выросли, стали сильными - и это не значит, что у всех получится, многим реформа добавила хлопот. Мы - чемпионы, но это не значит, что к нашим успешным показателям не надо стремиться. Да, хочется ходить на работу, приходить домой и ни о чем не думать - а вместо этого нам предлагается самим управлять, собираться и решать скучные вопросы, в которых мы вроде как не разбираемся. Но ведь дом - это не объект натурального хозяйства, не грядка для прокорма. Это объект, которым надо добросовестно и ответственно управлять. Мы же получаем права и водим машины, правда? И это не делает нас таксистами. Так вот, свой дом тоже надо учиться «водить». А то за руль сядет кто-нибудь другой. И мы это уже видели.

Мила Косоротова, старшая по подъезду, Лялин переулок, Москва

Я переехала в этот дом в 1999 году. Он был в ужасном состоянии. Какой-то наркоманский притон, грязь, все в руинах. С тех пор я тут все привела в порядок, всех построила, стало жить приятно. У нас, например, в подъезде теперь даже не курят. Я собрала жильцов и сказала: «Все, курить в подъезде мы больше не будем. Я плохо переношу табачный дым, этажом ниже еще живет девушка с аллергией, давайте будем друг друга уважать». Определила два этажа для курения - четвертый и пятый. На шестом этаже они закрыли у себя мусоропроводную комнату - у них там и тренажер стоит, и курят они, все у них хорошо. А четвертый и пятый - официальные места для курения, там и стульчики стоят, и пепельницы. И все туда ходят.

Кафель еще постелила в подъезде. Это целая песня была, как мы его клали. Я получила разрешение в Управе, в ДЕЗе, чтобы этот кафель положить - просто так нельзя было. Он, видите ли, скользкий, вдруг кто-нибудь упадет и голову разобьет. Согласовала его в каждой квартире, потом привела кафельщика, поселила его в мусоропроводную комнату на диван. Мы с жильцами его по очереди кормили и никуда не отпускали, пока он работу не сдал. А так подъезд был убитый, пылища - никакая уборщица не возьмется, потому что мыть трудно. С уборщицами вообще трудно. Им же платят за каждый подъезд одинаково, а у нас лестничные площадки огромные - конечно, любой уборщице выгоднее несколько маленьких подъездов набрать: деньги те же, а времени и сил потратишь меньше. Я вот сама у нас в подъезде полы мою на трех этажах. На третьем, потому что я тут живу, на втором - потому что там моя дочь живет, и на первом - потому что я через него хожу, мои гости через него ходят, дети мои ходят - мне стыдно было бы, если бы грязь была. Это три этажа, а всего шесть - вы представляете, сколько на это надо времени? У меня жильцы сейчас добросовестные, ничего не бросают, не мусорят - но все равно меньше чем за три часа не управиться. Опять же надо таскать воду - что такое ведро воды для нашего подъезда?

Насчет ТСЖ мы пока не знаем. Получается ведь как - помимо того, что мы должны будем платить обслуживающим компаниям, я должна еще буду собирать с жильцов свою зарплату директора. Но у меня тут пенсио? неры, которые не могут платить наравне с остальными жителями дома. В центре Москвы одинокому пенсионеру и так непросто прожить, какое уж тут ТСЖ. А пенсионеров у нас в подъезде очень много, почти половину квартир они занимают. Вот на ту же уборщицу собирать деньги реально могут пять квартир. Консьержа мы тоже в дом посадить не можем. По причине того, что у него должен быть туалет. Да, я дала бы ему ключи от своей квартиры, он бы ходил в туалет ко мне - но по закону у него должно быть свое отхожее место. Понимаете, как? А даже если бы и удалось все это пробить, то опять же за консьержа могут платить только те же четыре-пять квартир. Они сегодня платят, а завтра у них что-то с бизнесом произошло - и они не смогут больше.

Конечно, если бы у меня была в доме какая-то площадь под арендой, я бы не раздумывая организовала ТСЖ - мы бы за счет аренды жили, а с жильцов бы символическую плату собирали - ну обычные коммунальные платежи. Но у нас собственники в доме, их никак не подвинуть. Поэтому мы бы и рады завести ТСЖ, но пока с этим ничего не понятно.

А вообще у нас дом хороший, мы живем дружно и весело. Новый год ходим вместе отмечать на Чистые пруды, всегда есть кому полить цветы, когда уезжаешь, всегда есть кому ребенка из школы забрать, если что. Это не так, знаете, как в других домах - где живешь, а не знаешь, как соседей зовут. И это моя заслуга, не буду скромничать.

Записали Мария Бахарева и Алексей Крижевский

Олег Кашин

Умный враг

История умеренного лидера компартии Литвы

I.

В любом расколотом обществе рано или поздно (таков уж закон всемирной гармонии) появляются такие пограничные люди. Нельзя сказать, чтобы они находились над схваткой - их позиция ясна и, как правило, неизменна, так что и конформистами их назвать тоже нельзя. Но как-то так получается, что именно эти люди оказываются общими друзьями самых непримиримых врагов и оппонентов. «Свои», может быть, смотрят на них немного настороженно - но не настолько, чтобы торопиться очищать от них ряды. «Чужие» тоже не так чтобы очень здорово им доверяют, но руку при встрече подадут всегда, даже если сами привыкли всех вокруг клеймить «нерукоподаваемыми».

Такие люди нужны всем. Это, наверное, базовый инстинкт разумного человека: если общаться только с единомышленниками, можно быстро и необратимо деградировать; хотя бы минимальный контакт с оппонентами нужен всегда. И среди оппонентов оказываются один или два человека, с которыми, что называется, не западло при случае попить кофе, поговорить почти как с единомышленниками, обменяться какими-нибудь сплетнями и так далее. О таких людях в демократической прессе перестроечных времен писали: «Хороший человек, но коммунист».

И именно таким человеком для национально-освободительного движения тогда еще советской Литвы был второй секретарь ЦК Компартии Литвы (на платформе КПСС) Владислав Швед. Когда в сентябре 1991 года его арестуют и обвинят в том, что это именно он, Швед - автор плана по свержению литовских демократических властей во время январских событий того же года (создание Комитета национального спасения, ввод танков в Вильнюс и так далее), он спросит следователя:

- Скажите, я враг?

- Враг, - честно ответит следователь.

- Но ведь я умный враг? - уточнит Швед.

- Умный, - следователь не станет спорить и с этим утверждением.

- Так почему же вы меня считаете автором этого идиотского плана?

На этот вопрос литовская прокуратура ответа найти не сможет, и Шведа, продержав в тюрьме Лукишки три дня, выпустят на свободу. Когда через год против него возбудят новое уголовное дело, Шведа в Литве к этому времени не будет.

Но это уже - история независимой постсоветской Литвы. А в последние годы существования Литовской ССР Владислав Швед - умный враг литовской демократии - был, может быть, единственным «рукоподаваемым» руководителем компартии. Он до сих пор с удовольствием вспоминает, как однажды после теледебатов лидер сторонников независимости Витаутас Ландсбергис на своей машине довез его до дома, а с первым премьером независимой Литвы Казимерой Прунскене у Шведа вообще были почти родственные отношения - ее брат работал заворгом в том же Октябрьском райкоме партии, в котором Швед был первым секретарем.

II.

Между прочим, в этом же райкоме находился ЦК компартии Литвы на платформе КПСС. Только через год после раскола литовской компартии просоветское ее крыло сумеет почти рейдерским способом, сменив охрану, отобрать главный офис ЦК у другой компартии, которую возглавлял будущий президент Литвы Альгирдас Бразаускас, и которая в конце 1989 года вышла из состава КПСС. «Я был против захвата здания, - говорит Швед. - Нормально работать можно было и в здании райкома, а если уж отбирать у Бразаускаса здание ЦК, то это было нужно делать в судебном порядке». В общем, он действительно был очень умеренным коммунистом, и ничего странного нет и в том, что в 1990 году на первых в советской Литве свободных парламентских выборах, когда во всех округах побеждали сторонники «Саюдиса», 75 процентов избирателей Новой Вильны проголосовали за коммуниста Шведа. «Мои противники пытались доказывать, что я сфальсифицировал выборы, но все понимали - если „Жальгирис“ выигрывает с разгромным счетом, глупо спорить из-за одного очка».

III.

«Вначале и я поддерживал „Саюдис“, - вспоминает Владислав Швед. - Полное название движения вначале звучало очень правильно - Движение в поддержку перестройки. У истоков стояли достойные и уважаемые люди - мой друг писатель Витаутас Петкявичус и олимпийский чемпион по плаванию Арвидас Юозайтис. Ландсбергис был никто и звать никак, но ему очень быстро удалось оттереть всех достойных людей на обочину, и тогда я задумался: а что такое вообще „Саюдис“? В истории Литвы было три таких движения. Первое - в 1918 году, во время первой независимости. Второе - в 1944-м, было создано при активном участии абвера. То, что движение, созданное для поддержки перестройки, очень быстро стало сепаратистским, меня, конечно, не устраивало, и я стал его оппонентом».

Как раз в тот период на каком-то митинге Швед услышал характерную фразу: «Не тех мы евреев стреляли». Насчет «мы евреев стреляли» все было понятно; известно, что еврейский вопрос в оккупированной Литве местное население решило оперативно и без посторонней помощи - еще до прибытия эсэсовских карательных групп в Литве было уничтожено 94 процента литовских евреев. Непонятно было насчет «не тех», и как будто специально для Шведа оратор пояснил: «Русские - это белые евреи». «Не очень приятно, когда тебя называют евреем в таком контексте, - поясняет Швед. - Стало понятно, что русским и вообще всем, кого не устраивают новые порядки, нужно тоже объединяться».

IV.

Впрочем, какую-либо инициативу партийных органов по созданию в Литве комитетов граждан СССР (гражданских комитетов) Швед отрицает - по его словам, все происходило стихийно. «Власти запретили партийные организации на предприятиях, но активисты оставались везде, и потребность в каком-то организационном оформлении была очевидна. Стали создаваться комитеты по всей республике. Потом на их основе был создан республиканский гражданский комитет, председателем избрали меня. Цель была одна - защищать права тех, кто считает Советский Союз своей родиной. Среди таких людей были не только русские и поляки, но и литовцы».

Парадокс литовской независимости - первые структуры то ли гражданского общества, то ли местного самоуправления в республике создавались не с подачи ориентированных на Европу новых властей, а по инициативе просоветской, то есть формально тоталитарной и антиевропейской общественности. «Мне до сих пор кажется, что это могло быть самой правильной тактикой, - считает Швед. - Я лично говорил Горбачеву: нужно идти на два шага впереди националистов, нужно играть на опережение. Народ все равно возьмет то, что он хочет, так лучше дать ему это самим, а не ждать, пока все обрушится».

Швед был прав - литовский народ действительно хотел независимости. «Националисты говорили мне: Владислав, пойми - у тебя есть Россия, а у нас ничего нет. Но Горбачеву этого было не объяснить». Я спрашиваю: может быть, у Горбачева действительно был какой-то хитрый план, чтобы поскорее разрушить Советский Союз? - но Швед выразительно стучит по столу - бум-бум. «Никакой хитрости в нем не было. Примитивный самовлюбленный человек. Жил в своем выдуманном мире и не хотел из него выходить».

V.

К созданию самой известной позднеперестроечной «гражданской структуры» Литвы - Комитета национального спасения - Швед отношения не имел. Когда в Вильнюсе начались волнения (демонстранты, недовольные социальной политикой правительства Прунскене, ворвались в здание Верховного совета, но охрана открыла заглушки отопительных батарей и горячей водой выгнала бунтовщиков из здания; Прунскене в отставку все равно ушла), Швед был в Страсбурге, а когда вернулся в Вильнюс, оказалось, что КНС уже создан, и его анонимные руководители уже попросили вильнюсский гарнизон ввести в город войска.

«В ночь на 13 января я был в гостях у друга, праздновали день его рождения. Я услышал выстрелы, сразу все понял и с тоской подумал: ну на фига применять технику? Военная акция посадила Ландсбергиса на белого коня, и выход из СССР - это вопрос времени. Потом я это же повторил на заседании бюро ЦК, и меня даже хотели исключить из партии».

События января 1991 года Швед, как и многие в Литве и в России, считает заранее спланированной провокацией, но, в отличие от остальных, у него есть доказательства - еще в декабре 1990 года, за месяц до бойни на улицах Вильнюса, Швед направил в литовский Минздрав депутатский запрос по поводу устного указания министра главврачам вильнюсских больниц подготовить операционные к приему большого количества раненых - то есть о том, что скоро прольется кровь, литовские власти знали заранее. Ответа на запрос Швед не получил.

VI.

О событиях августа 1991 года Швед вспоминает как об анекдоте: только московские телеканалы передали обращение ГКЧП к советскому народу, с кокард полицейских на улицах Вильнюса безо всяких указаний из Москвы исчезла символика независимой Литвы, председатель Верховного совета Ландсбергис стал звонить в Москву Геннадию Янаеву, чтобы узнать, какие будут указания, и Шведу тоже начали звонить лидеры сепаратистов с одним и тем же вопросом: «Владислав, вы будете нас арестовывать?» «Я отвечал, что права арестовывать у меня нет, а за исполнением законов должна следить прокуратура. В этом смысле, мне кажется, я вел себя правильно - законов, которые приняли при Ландсбергисе, я не признавал, но и не нарушал». Вероятно, именно поэтому, когда через несколько дней все изменилось радикальнейшим образом, и под арестом оказался уже сам Швед, обвинение против него развалилось в три дня - к силовым акциям против литовской независимости он действительно не имел никакого отношения.

VII.

Риск оказаться в тюрьме, однако, сохранялся, и в конце 1991 года Швед отказался от своего депутатского мандата и вместе с семьей уехал в Витебск. Белоруссия в первые постсоветские годы служила убежищем для многих лидеров советской Литвы, но убежище оказалось ненадежным - в феврале 1994 года первый секретарь ЦК компартии Литвы Миколас Бурокявичус и идеолог компартии Юозас Ермолавичус были арестованы в Минске и выданы белорусскими властями Литве (этот шаг стоил тогдашнему белорусскому лидеру Станиславу Шушкевичу его должности). Шведа спасло только то, что он жил не в Минске. «Когда стало понятно, что со мной им так не повезет, начались угрозы, - вспоминает Владислав Швед. - Регулярно кто-нибудь мне сообщал, что литовская сторона уже наняла каких-то чеченцев, чтобы похитить моего сына и вынудить меня сдаться литовским властям. Спокойной жизни уже не было, надо было уезжать в Россию».

VIII.

Швед поехал в Москву - в российской столице у бывшего секретаря республиканской компартии по определению много друзей и знакомых: и бывшие работники ЦК КПСС, и сокурсники по Высшей партийной школе. «Я думал, мне помогут здесь устроиться, но максимум, что мне отвечали, - это: „У тебя нет московской прописки, извини“. Понятно, что дело было не в прописке, а в том, что в КПСС из людей изживали чувство товарищества. Человек человеку - волк».

Блуждая по коридорам Госдумы в поисках бывших соратников, Швед встретил охранника Владимира Жириновского - тот работал с лидером ЛДПР много лет и помнил Шведа в лицо с тех еще времен, когда Жириновский, шедший на президентские выборы 1991 года под лозунгом защиты русских на всей территории СССР, приезжал в Литву встречаться с избирателями и, помимо прочего, встретился со Шведом. Охранник отвел Шведа к своему шефу, тот пообещал помочь, и уже через несколько дней бывший второй секретарь ЦК компартии Литвы работал в штаб-квартире ЛДПР на Чистых прудах практически в своей прежней должности - заместителя председателя партии. Потом - в Госдуме руководителем аппарата Комитета по труду и социальной политике, а в 2003 году вышел на пенсию.

На пенсии Швед написал книгу «Тайна Катыни» - она очень удачно вышла одновременно с фильмом Анджея Вайды и, очевидно, будет хорошо продаваться. Швед не утверждает, что к найденным в Катынском лесу останкам НКВД не имеет никакого отношения («Я считаю, что польских офицеров расстреливали и наши, и немцы, а реальные обстоятельства гибели поляков в Катыни до сих пор не вскрыты»), но вполне убедительно опровергает официальную польскую версию катынских расстрелов.

IX.

Литва по- прежнему числит Шведа в розыске и время от времени посылает в Россию запросы о его выдаче. Сам Швед не скрывается, его домашний адрес и телефон есть в любом телефонном справочнике, но, конечно, судьба беглого преступника -это не та судьба, на которую стоило бы рассчитывать одному из самых уважаемых и влиятельных политиков позднесоветской Литвы, единственная вина которого в том, что он оказался лоялен своей большой родине в большей степени, чем те, кто этой родиной руководил.

Когда общество расколото, «пограничные люди», которые оказываются общими друзьями непримиримых врагов, играют в обществе очень важную роль - являются шансом на преодоление раскола и на будущее примирение. Но когда раскол заканчивается победой одной из сторон, победитель не видит разницы между ортодоксальным Бурокявичусом и умеренным Шведом (камеры в Лукишках одинаковы для всех). Тюрьмы, в отличие от соратников, Швед все-таки чудом избежал, а современная Литва уже и не вспомнит о том, что когда-то у нее был умный враг.

* ГРАЖДАНСТВО *

Евгения Пищикова

Сельский мир

Деревенское самоуправление: искусственное и естественное

Местное самоуправление должно расти снизу вверх. Должно. В Европе долго росло и само выросло - никто не мешал. У нас, по понятным причинам, реформа. Искусственное возвращение к естественному. А так как в подобных случаях (по словам мудрой Долли из «Анны Карениной») сама собой и кашка детям к обеду не сделается - принят федеральный закон № 131 «Об общих принципах организации местного самоуправления». Немалые деньги потрачены на «обучение, разъяснение и информирование населения». Привлечен административный ресурс, меняются границы муниципальных и сельских поселений, перераспределяются властные полномочия и бюджеты. И больше всего изменений - в самом низу, ибо самоуправление - это местная низовая негосударственная власть со всеми причитающимися ей финансовыми и материальными ресурсами. Какие же ресурсы должны полагаться негосударственной власти? О, тут все очень сложно. Верите ли, даже самоуправленцы путаются. Например, Игорь Акулинин, глава Успенского сельского поселения, член президиума Совета по развитию местного самоуправления при Президенте РФ(!), один из просвещеннейших и известнейших сельских лидеров, говорит прекрасные слова: «Сейчас многие полномочия, переданные городским и сельским поселениям, не подкреплены финансово, а без этого нельзя требовать их эффективного выполнения. Надеюсь, сумею там, в Кремле, отстоять интересы самого низового и наиболее массового звена властной вертикали - городских и сельских поселений. Они ведь ближе всего стоят к народу». Игорь Евгеньевич, да как же так?

Откуда ж властная вертикаль? У вас власть негосударственная, вы самоуправлением занимаетесь, нет?

Ну, если уж в сельском поселении не понимают самоуправления, значит, его не понимают в России нигде. Потому что вот что я думала - если ОНО растет снизу вверх, естественность надо искать в самом низу. А что там у нас? Деревня. Село. Поле, лес, дорога. Колодец. Столб с электрической лампочкой. Строй деревенских домов. За пролеском - кладбище. Автобусная остановка. Коза на веревке. Скамейка. Площадь, магазин, домик правления. А кто в домике сидит?

В домике сидит избранный деревенскими жителями глава муниципального образования «Сельское поселение (скажем) Благодатное». Или - Гришино. Или - то же Успенское.

Значит, вот с этого могучего человека, засевшего в домике, который в разные времена назывался и сельской управой, и сельсоветом, и зданием администрации села, и начинается, так сказать, возрождение земства, а именно - «прерванной традиции общественного самоуправления».

Не начинается. Или, так скажем, далеко не везде. В правлении чаще всего сидит растерянный маленький чиновник, в недавнем прошлом - глава администрации, а нынче земец поневоле, назубок знающий дорогу в район за деньгами, дружбой, связями, сочувствием, теплом и светом. Что теперь будет-то? Что отдадут? Библиотеку с библиотекарями? Земельный налог? Подушный налог с двадцати деревенских старух? А скажут - строй, грей, освещай сам - все права тебе дадены? А начальственный «район», между тем, никуда не делся, все так же начальственен. Потому что «для многих субъектов РФ схема административного деления на муниципальные районы и подчиненные им сельские и городские поселения (»двухуровневая модель«реформы) оказалась более привычной и удобной для формирования межбюджетных отношений и осуществления контроля за местным самоуправлением». А это приводит к тому, что «практически разграничить полномочия между муниципальными районами и входящими в его состав поселениями действительно очень трудно из-за того, что объектом приложения управленческих сил и в том, и в другом случае является один и тот же житель поселения (района)». Ну и с имуществом, разумеется, все складывается очень по-разному: «Один из самых острых вопросов - право владения, пользования и распоряжения имуществом. Перераспределение собственности осуществляется чаще всего не в пользу низовых муниципальных образований. При разграничении имущества муниципальных районов и поселений первые передают, прежде всего, имущество, требующее затрат, то же, что приносит доход (например, рынки), оставляют за собой. По свидетельству многих глав поселений, „в некоторых муниципальных районах идет массовая подготовка объектов муниципальной собственности к приватизации“, а это означает, что, возможно, через год поселениям передавать будет просто нечего».

Это я цитирую одну из аналитических записок, комментирующих ход реформы - создаются они в изобилии во множестве фондов, комитетов и общественных организаций, продвижению реформы способствующих.

Так что же, даже и в деревне никаких примеров реального общественного самоуправления нет? Общественного - есть. Потому что местное самоуправление - это (пока или навсегда) власть; а общественное самоуправление - это люди, народ. Крестьяне. Это гражданское участие населения в своей и своей деревни судьбе. Сельские активисты. Новые комитеты деревенской бедноты. И чтобы уж наверняка обнаружить это прекрасное общественное самоуправление, нужно взять совсем уж Богом забытую деревню, далекую от Москвы, голую, оставленную. Никакую корысть питать не дающую возможности. И лучше всего, чтоб была она без всякого домика правления. А такое бывает довольно часто, потому как в состав одного сельского поселения могут войти и десять, и пятнадцать деревень. Вот они-то и оказываются чаще всего без управленческого домика, а со старостой во главе. Работает староста без зарплаты, без чина, за уважение. А еще того лучше - подыскать деревню с действующим ТОСом (территориальным органом самоуправления). А что такое ТОС, и каким может быть староста, я вам сейчас расскажу.

Сельские активисты

В деревне Нефедовка проходит ролевая игра. Представьте себе деревню небогатую, живущую по большей части подворьем, расположенную в нечерноземной области. Типичная, маленькая, депрессивная. Не до игр. Тем не менее перед нами школьный класс, а за партами сидят немолодые женщины - все активное население Нефедовки. Мужчин в деревне мало, и они слишком дорожат своим свободным временем, чтобы тратить его столь нерасчетливо. Возле доски - тренер, Сергей Мазурин, один из энтузиастов, вдохновленных программой «Местное управление и гражданское участие в сельской России» (проект реализован российским представительством Британского благотворительного фонда Charities Aid Foundation (КАФ-Россия) на грант Всемирного банка).

- Нарисуйте мне карту Нефедовки, - говорит Сергей тоном заговорщика, специальным, петрушечным голосом, - но не такую, как вот эта карта на стене. А сказочную! Как будто вы с детьми играете и придумываете план фантастической страны. Нарисуйте, где, по вашему мнению, в деревне центр силы, где убежище, где тайный выход из деревни. Еще нарисуйте место сосредоточия деревенского зла и место сосредоточия добра. Отметьте самый богатый дом и самый бедный дом. И на каком расстоянии от околицы вы чувствуете потерю покровительства деревни, где вас охватывает чувство одиночества, заброшенности. Или вы чувствуете себя заброшенным в самой деревне? И где, по-вашему, решается судьба вашей Нефедовки - где о ней думают? Если вы считаете, что думают в районе, ставьте точку вдалеке от деревни, а если уверены, что о вас думают в Москве, - в самом углу листка ставьте.

- Сережа, - спрашиваю я, изнемогая от любопытства (игра уже кончилась, листочки собраны, тренер отдыхает), - и что же получилось? Покажите мне, пожалуйста, что вышло-то?

- Не покажу, нельзя, - важно говорит Мазурин. - Зато заранее могу рассказать, что на этих самодельных картах нарисовано. Ведь это у нас не первая деревня, не первая игра. Центр зла и самый богатый дом чаще всего совпадут - это будет дом продавщицы местной лавки, приторговывающей парфюмерным спиртным, или дом самогонщицы, или сам магазин.

Центр силы вообще не будет указан. Нет в деревни силы! Убежище - свой дом. А точка «мозгового центра» будет поставлена в самом-самом дальнем углу. Или вообще нигде - это значит, что о деревне Нефедовка никто не думает. А как все изменится после завершения нашей работы, вы бы видели!

- А что будет после завершения?

- И силу обнаружат, и мозговой центр поместят внутрь деревни. Поселок познает сакральную мощь гражданского общества.

Сережа- златоуст.

Мазурин и его соратники, тренеры-активисты, помогают жителям неперспективных, небольших деревень создавать ТОСы - территориальные органы самоуправления. Все начинается с деревенского схода, на который жители собираются чаще всего охотно - всякого приезжего человека принимают за начальство, ждут от него помощи. А Мазурин начинает сход таким образом: «Вам никто не поможет! Попробуйте сделать что-нибудь сами - хотя бы маленькое пока дело. А мы вас научим и маленький грант дадим». Случались неприятные ситуации.

- Тогда я говорю, - рассказывает Сергей, - можете считать, что к вам в деревню приехал цирк. Только послушайте!

Слушателей остается немного, но, по опыту, это самые отчаявшиеся и самые, в будущем, активные жители села - женщины, растящие детей-школьников.

- О, это и есть сосредоточие силы, - говорит Мазурин. - Долгие годы деревенские матери сами выталкивали детей из деревни, и поэтому «собой» (своим окружением, собственно, деревней) занимались невнимательно. Главное - что бы Они уехали, а мы уж как-нибудь доживем. Силы на выталкивание детей тратились бесконечные, но это была энергия выброса, разрушения. Они шли на разрушение своей жизни во имя благополучия детей. Женщины, выполнившие эту сверхзадачу, говорили мне: «Что вы от нас хотите, у нас сил нет…» Ну естественно, они же были потрачены! А сейчас, когда денег на отправку детей даже в райцентр у матерей чаще всего нет, они начинают всматриваться в деревню, в себя. Ради детей, конечно. Вот она, неучтенная энергия, которая может быть направлена внутрь деревни! А еще один источник силы - зависть. Самая успешная технология, используемая местными органами самоуправления для улучшения деревенской жизни, - знаете, какая? Конкурс на лучшее подворье. Дамы иной раз чудеса творят, чтобы перед деревенским миром показать себя с лучшей стороны. Дорожки к ферме цветами обсаживают. И у наших же любимых ТОСов есть примеры успешного использования этой технологии. Вот в Архангельской области, в вотчине великого Тюрина, один из ТОСов предложил на конкурс проектов такую идею: благоустроить два дома для ветеранов войны. Поначалу проект не вдохновил тренеров. Какое тут развитие деревни? И - зря. Эффект проекта был невероятным. За 250 долларов, выделенных по гранту, они обшили вагонкой два дома, покрасили их, наличники резные приладили. В общем, сделали деревне красиво. И все (все!) соседи, которые из своих окошек могли видеть красоту, обшили вагонкой и свои дома. И поставили резные наличники. Откуда только деньги взялись - да ведь главное не деньги, а сила желания. Каждый старался сделать понаряднее, получше, чем у соседа. Появилась в селе улица невиданной красы, которую теперь называют «музейной». Теперь туристов готовятся принимать! С этого началась работа ТОСа. А потом они чего только у себя в деревне не сделали! Общественные покосы обновили, систему отопления переделали.

- Сергей, а все успешные ТОСы работают на разнообразные маленькие гранты, которые приходят в деревни с такими же командами, как ваша?

- Нет, они начинают зарабатывать сами - поверьте, довольно быстро. Но у нас, разумеется, не такие успехи, как у великого Тюрина!

Да кто ж такой этот Тюрин? Конечно, можно было бы и дальше цитировать восторженного Сережу, но о Глебе Тюрине неплохо бы рассказать особо. Тюрин спасает деревни. Архангелогорец, он опробовал свою «социальную технологию по развитию депрессивных деревень» именно в Поморье, посодействовал организации и расцвету более сорока ТОСов, абсолютно изменил жизнь сельского мира области. Создал ИОГИ (Институт общественных гражданских инициатив); основой бюджета ИОГИ были гранты фонда «Евразия», Еврокомиссии, фонда Сороса, Charity Aids Foundation. Должна сказать, общественное самоуправление в России вообще выросло на западных грантах - за что им большое спасибо. А Тюрин прославился - по большей части, на Западе. Всемирный саммит местных сообществ в Лионе - нет, не имеет смысла перечислять, где выступал Тюрин, где удивлялись его «стратегии». Везде… Судьба у него преинтересная - историк, семь лет учительствовал в сельской школе, потом (что несколько неожиданно) оказался в Американской школе бизнеса. Изучал банковское дело в Германии и несколько лет работал старшим валютным дилером Промстройбанка. В 1997 году занялся развитием сельского общественного самоуправления.

Объехал всю область, находил самые тяжелые деревни, проводил в каждой сельские сходы. Внутри каждой разуверившейся сельской общины находил группу людей, желающих изменить ситуацию в деревне. Учил организовывать общественные советы, ТОСы. Предлагал начать с маленького дела. Уверял, что всякий успешный ТОС создает маленькую зону благополучия, а несколько успешных проектов наращивают критическую массу хорошего, правильного. А между тем для сельского мира ничто не имеет большей цены, чем коллективное самоуважение. И вот в деревне Еркино Пинежского района «тосовские» дамы (а Тюрин тоже считает, что деревню спасут женщины) уговорили деревенских мужиков поставить мост через канаву в центре села. Жизнь стала бесконечно более правильной. Затем организовали летний лагерь для ребятишек из районной художественной школы. Появились первые деньги. Осветили улицы. А потом отреставрировали один из старейших в деревне домов, назвали «Марфин дом» и учредили там музей деревенского быта и центр ремесел. Стали приезжать туристы, покупать самотканые коврики. Каждый - четыреста рублей. В деревне Фоминское активисты расчистили родники. Построили оградку и беседку, назвали родники «Источником любви и поцелуев». Отнесли во все близрасположенные ЗАГСы рекламу. Новобрачные любят фотографироваться на фоне красоты. И что же - поехали свадьбы в деревню. Каждый свадебный поезд платит деревенскому ТОСу пятьсот рублей. Остроумное, прибыльное дело. Тосовцы строят рядом с родниками площадку для барбекю.

В деревне Леушинской активистки отремонтировали здание старой котельной и устроили шейпинг-зал. Молодежь оживилась. В селе Берег группа безработных женщин основала производственный кооператив, вырастила капусту и потратила выручку на спортплощадку для детей; в селе Ошевенск ТОСы перестроили старый, заброшенный (в былом - купеческий) дом и открыли маленькую гостиницу «с историческими интерьерами». Причем все сделали правильно - никаких деревянных лавок и тряпичных половиков, а портьеры из рытого бархата и граммофон.

Но главная победа, конечно, - Дом Надежды, дом престарелых, который построил и открыл ТОС в деревне Заозерье. Деревня эта настолько далекая, что стоит уж на самой границе с тундрой. Попасть в те места можно только зимой, и одинокие старики в окрестных деревнях совершенно пропадали. Их в очередь перевозили в областной дом призрения. Пропадала от тотальной безработицы и сама деревня. Перевезли из соседнего села здание заброшенного детского сада, старались, как возможно, удешевить стройку. Открыли дом престарелых на двадцать мест. Какую же пользу это богоугодное дело принесло деревне? Огромную! Появилась работа, «в село вернулись деньги», и, помимо всего прочего, ТОСу удалось получить бюджетный заказ на выращивание овощей и картофеля для Дома Надежды.

В каких отношениях ТОСы находятся с местной муниципальной властью? В самых разнообразных - от симпатии и приязни до недоверия и стеснения. Однако в большинстве случаев активный ТОС настолько помогает местной власти, что та просто не может позволить себе отказаться от сотрудничества.

Более того, ТОСы теперь заводить модно, и в немалом количестве областей и районов они созданы по инициативе местной муниципальной власти. Придворные ТОСы ценны составом - в группе сельских активистов всегда найдется место предпринимателю, успешному фермеру, респектабельному дачнику. ТОСы в таких случаях похожи на скромный благотворительный комитет, приходской совет богатого храма - это «друзья» деревни. Почетные друзья.

Но и свет, зажженный энтузиастом Тюриным с соратниками, тоже не угасает - всегда можно выхватить из лакированной ленты муниципальных новостей какую-нибудь кособокую, неотделанную, прелестную весть - то откроется деревенский Музей Космонавтиков в Торопе - а коллекция сувениров и видеотека («Все о космосе!»), прежде чем стать приманкой для туристов, принадлежали активистке местного ТОСа Вере Корзун. То несколько алтайских деревень договорятся принимать у себя городских отдыхающих, селить их в собственные дома и кормить экологически здоровой сметаной; то в деревне Кехта жители установят мемориальную доску на дом сельского учителя литературы, любимого многими поколениями местных школьников - а «деньги на доску выручили от проведения дискотек в клубе».

Боже упаси подходить к такого рода проектам, вооружившись ясным светом логики - столько в них любовного, нежного, негородского. Естественного.

Староста

Сельский староста - важная фигура в деле возрождения общественного самоуправления. Староста, конечно, не деревенский активист (другой тип), он - энтузиаст. Отец деревни. Гораздо ближе народному сердцу, чем глава сельского поселения, несравнимо понятнее, бесконечно важнее. Хороший староста - спасение деревни.

Жителям Борисовки, безусловно, повезло. Все востребованы в деревне - никто не заброшен. Ровно в семь часов вечера проводится ежедневная планерка, обязательная для всех обитателей Борисовки. Жители - все 18 человек - собираются на берегу Оки и рассказывают, как провели день. Иногда староста зажигает костер, и тепло дружественности тогда осеняет докладчиков. Бездельников староста Андрей Александров не любит - пожилые селяне вяжут веники на продажу и для представительских нужд (все в общую копилку!), остальные патрулируют кладбище.

Патрулирование (в наряд заступают сельчанки со свистком и мобильным телефоном) проводится по выходным дням и праздникам. Во всем чувствуется внимание старосты к месту упокоения - только лишь подъезжаешь к деревне с мемориальной стороны, и тотчас вырастает перед тобой рукописный (но большой и красивый) плакат: «Кладбище - это священное место, где покоятся тела умерших до будущего воскресения, и поэтому необходимо соблюдать его в чистоте и порядке. Все захоронения производить с разрешения старосты села».

Так как Борисовка - деревня подмосковная, скромным отрядом в восемнадцать человек Андрей Андреевич довольствуется лишь зимой - летом население деревни возрастает многажды.

Александров был выбран старостой пять лет назад - на деревенском сходе было решено, что жить без некоторого руководства больше невозможно: нет магазина, сгорела церковь, посреди деревни - свалка. Жители деревни болеют. Многие - одиноки. Все - пенсионеры. Пусть энергичный человек управится с деревней.

Прошли пять лет - и что же?

Все деревенские дома свежеокрашены. Приветливо выглядывает футбольное поле. Новый супермаркет дороговат, но изобилен. Никаких свалок на территории поселения и в помине нет.

И вся эта благодать устроена старостой на бедные деньги. Все дружбой, связями, на идеологических технологиях. Борисовка объявлена территорией добра!

Андрей Андреевич уверен, что низовое самоуправление будет быстрее развиваться, если постоянно привлекать к деревне доброжелательное внимание. Он приглашает в деревню гостей! У него есть баня и биллиардная комната. В гостях у Александрова побывали: районные мусорщики (в качестве ответной услуги налажен регулярный вывоз мусора); офицеры из соседнего летного гарнизона (пожертвованы аэродромные плиты для фундамента строящейся церквушки); сотрудники ближайшей ГРЭС (деревне пожалованы футбольные ворота), сотрудники же местного ДРСУ (мусорные контейнеры). И каждому гостю мудрый хозяин говорит: «Помочь маленькой русской деревне - святое дело. Согласен?» Что на это может ответить пьяный русский офицер? Согласен, конечно.

Собственно денежная, доходная часть бюджета деревенского старосты такова - ежегодная дань, взимаемая с дачников. Но - на добровольной основе, и всего по сто рублей за лето. Тридцать вагончиков, установленных старостой на берегу реки (аренда - шестьсот рублей в год), для гостей деревни, желающих заниматься подледным ловом и летней рыбалкой. Также налогом облагается всякая скважина, просверленная на своем участке дачником-москвичом: за пользование деревенскими недрами нужно платить. Негусто. Не то в планах. Андрей Андреевич намеревается на спонсорские деньги («Поставить православный храм в маленькой русской деревне - святое дело») построить особенной красоты маленькую церковь с подвесными галереями - для привлечения чужеземных туристов. «Тогда, - говорит староста Александров, - будет приток иностранного капитала!»

В чем бесконечная уместность, естественность старосты Александрова? Он ветхий человек, наследник почтенной традиции.

Он, подобно татарину, взимает со своих гостей дань. Подобно барину, берет оброк. Как рэкетир, требует отступного. Но что за долги он выбивает? Долги перед маленькой русской деревней! Какая высота, сколько гражданской добродетели в его мздоимстве. В конце концов, главная традиция отечественного самоуправления - в несколько насильственной взаимопомощи. В постоянной жертвенной позиции сельского мира. И эта традиция не прервалась.

Александр Можаев

Пересчитанные кирпичи

В Москве проходит сбор подписей против строительства компанией «Донстрой» бизнес-центра на Хитровской площади. Об итогах мероприятия говорить еще рано, но уже сейчас понятно, что это крупнейшая за последние годы народная акция протеста против градостроительной политики московских властей.

Коротко обозначу суть вопроса: 20 марта компания «Донстрой» пригласила жителей Хитровки ознакомиться с планами строительства нового бизнес-центра площадью 25 000 кв. м по адресу Подколокольный переулок, 11а. Такова обязательная процедура: не испросить мнения людей, которым придется коротать свой век в соседстве с этим бизнес-центром, а просто проинформировать их об уже принятом решении. Однако житель теперь пошел ушлый и приходит на подобные встречи хорошо подготовленным. Фотография проекта давно висела в интернете, наводя ужас на мнительных краеведов: внушительный офисный комплекс (восемь надземных и три подземных этажа), полностью занимающий территорию бывшей Хитровской площади - это делается под видом реконструкции довольно скромного здания советского техникума. Контраст героического объекта с окружающей двух-трехэтажной застройкой настолько велик, что не оставляет сомнений: в случае реализации проекта с историческим обликом этого тихого, и даже изрядно застенчивого, района будет покончено. Не сразу, но наверняка: риэлторская пресса называет подобные фокусы «созданием однородной социальной среды».

Надо сказать, что представитель «Донстроя», которому публика разве что в лицо не плевала, держался молодецки: стоял красный, внутренне негодующий, но очень сдержанный. На вопросы отвечал со всей возможной откровенностью: «Скажите, сколько они вам за это заплатили?» - «Достаточно». «Вы, поди, еще и откаты берете?» - «Да, беру». «Неужели вам самому вот это дерьмо нарисованное нравится?» - «Это моя работа».

В общем, встреча прошла в традиционной для подобных мероприятий рабочей обстановке: пошумели и разошлись. Представитель заверил собравшихся, что все будет нормально, тем более что «Донстроем» уже получен Акт разрешенного использования, а значит, стройку можно считать состоявшейся. Но уже на следующий день ленты Живого журнала запестрели сообщениями типа: «Спасем Хитровку!»Ибо на встрече, помимо местных жителей, присутствовали два десятка участников интернет-сообщества «Москва, которой нет» и корреспонденты двух центральных телеканалов. В процессе развития темы выяснилось, что проект нарушает целый ряд постановлений об ограничении строительства деловых центров в пределах ЦАО, видимо, не распространяющихся на таких титанов, как «Донстрой» или «Интеко».

С тех пор движение защитников Хитровки плавно набирает обороты (все новости аккумулируются в ЖЖ-комьюнити ivanovska_gorka, там же идет сбор подписей протестующих). На данный момент подписались больше восьми тысяч человек, также ведется интернет-голосование. За минувшие недели Хитровка стала темой значительного числа публикаций и телерепортажей. Очевидный общественный интерес объясняется тем, что само слово «Хитровка» - один из важных московских символов. Но есть и другой момент - многие прохожие подписываются под петицией, едва заслышав слово «Донстрой», ставшее одним из символов оголтелого столичного капитализма. Ну и третий, самый важный мотив - развивающийся урбанистический кризис становится очевиден не только специалистам.

Новой волне общественного интереса к проблемам архитектурного устройства города предшествовало долгое, крайне пагубное для столицы затишье. Занятно проследить взлеты и падения народного самосознания, сопровождавшие становление столичного стройкомплекса с середины 1980-х.

В 1986 году с трибуны XXVII съезда КПСС было объявлено о том, что «искажение облика Москвы приняло политически недопустимый характер». Предшествующие времена тут же стали называть «эпохой развала исторической ткани города». Каждый акт вандализма имел бурный общественный резонанс, специалисты дискутировали на страницах журналов, граждане честно бросались под бульдозеры. Тогда это был именно что протест, гневный, пламенный и часто небесполезный: достаточно вспомнить такую серьезную победу, как остановку строительства Третьего транспортного кольца, трасса которого должна была пройти по Лефортовскому парку и палатам Щербакова (закончилось все много лет спустя тем, что эта часть ТТК прошла под землей). Писатель Нагибин в те дни свидетельствовал: «Едва повеяло свежим ветром, забрезжила надежда на перемены, отверзлись все уста, люди разом очнулись в любовь к Москве, никогда не умиравшую в нас. А руки потянулись к лопатам, киркам, тачкам, чтобы приложить силу к тому, что можно еще спасти».

Но вскоре пафос пошел на убыль, и уже в начале 1990-х эта тема была прочно забыта. Первые случаи «узаконенного» нарушения законодательства об охране памятников (снос домов на Кадашевской набережной и реконструкция Старого Гостиного двора) еще вызывали хотя бы удивление. Вскоре проблема архитектурного наследия вообще выпала из сферы общественного интереса: пресса и телевидение категорически отказывались писать даже о таких вопиющих происшествиях, как снос Теплых рядов в паре сотен метров от Красной площади. Хорошо помню невозмутимое выражение лица корреспондентки одного из центральных телеканалов, смотревшей на то, как бульдозер средь бела дня опрокидывал стены дворца Екатерининского фаворита Римского-Корсакова на Тверском бульваре: «Я не вижу в этом темы для своего репортажа». На протяжении почти десяти лет лишь несколько человек пытались донести до социума весть о катастрофе. Имена журналистов и общественных деятелей, которые в 1990-е громко говорили о разрушении старой Москвы и грядущем градостроительном кризисе, можно пересчитать по пальцам. Остальная пресса тем временем ликовала по поводу того, что в городе, наконец, стало чисто, что правительство возрождает разрушенные большевиками святыни. Что забота московского правительства о сохранении неповторимого облика ЦАО проявляется в ликвидации ветхого фонда, что «замена реставрационного материала» является общепринятой мировой практикой, а демонтаж и снос - принципиально разные вещи.

Таким образом, за последние 15 лет в центре Москвы снесено и изуродовано более трех сотен домов 17 - 19 столетий, - собранные воедино, они могли бы образовать уездный город, вполне достойный включения в какое-нибудь Золотое кольцо. Среди снесенных (в том числе и с официального разрешения) - дома, связанные с именами Пушкина, Герцена, Островского, Аксакова, Гоголя, Майкова, Сухово-Кобылина, Чайковского, Алябьева, Соловьева, Брюсова, Тарковского и так далее. Многие из них состояли на госохране, другие просто не успели получить статуса памятников. Охранное законодательство вообще оказалось не готово к новым временам: ответственность за порчу памятников в большинстве случаев до сих пор сводится к смехотворным штрафам. Закон можно было просто не замечать. Ведь как могло получиться, что остоженские переулки, обладая официальным статусом заповедной зоны, оказались сплошь заставлены габаритными новостройками? А так: ни в одной бумажке не было внятно прописано, что такое заповедная зона и какие ограничения она накладывает на строителей.

Конечно, специалисты пытались противостоять волне разрушений, связанных не столько с напором больших денег, сколько с тем, что понятия обладателей этих денег часто находились на уровне провинциальной братвы. Я вот однажды наблюдал, как весьма уважаемая женщина-реставратор вела переговоры с широкошеим авторитетом, устраивавшим спорт-бар в древних палатах. «Мать, палаты все в Кремле, туда и любуйтесь, а я здесь поставлю поперек стоечку и буду подавать пиво!» - «Вы знаете, поперек ее каждый дурак поставит, а мы с вами сделаем вот что: восстановим вот этот портальчик, там у нас будет розлив…» - и так далее. Безусловно, такая каждодневная, малозаметная работа совестливых и добросовестных архитекторов и чиновников (такие бывают!) была бы наиболее действенной формой противостояния разрушительной стихии. Но мы-то говорим не о профессионалах, а о так называемом социуме, о затянувшемся равнодушии горожан к судьбе собственного города. И вообще, о превратностях общественного мнения.

Единственный заметный случай общественного резонанса 90-х - достопамятная кампания «Вас здесь не стояло», организованная журналом «Столица» по поводу сооружения памятника Петру. Да и то, активная роль общественности здесь свелась к заполнению подписных купонов. Напомним, что памятник был без предупреждения «подарен» городу, и протестующие были вынуждены требовать демонтажа уже готового монумента. Спор был очень серьезным и закончился городским референдумом, на котором не менее половины опрошенных явило полное смирение с дальнейшей участью города: да, памятник им не нравится, но раз уж так произошло, то чего уж теперь… Пускай будет.

В середине 2000-х ситуация начала меняться. До этого момента действительно немногие представляли себе истинный масштаб разрушений. Но три запредельных истории, произошедших почти одновременно на глазах у всего города: снос «Военторга», гостиницы «Москва» и пожар в Манеже - сделали проблему предметом громких дискуссий. Протесты именитых представителей архитектурной общественности, бурные диспуты в прессе, появление сайта «Москва, которой нет» и международного общества MAPS (Moscow Architecture Preservation Society), напомнившего о том, что историческое наследие старой Москвы не является частным владением столичного правительства.

Впрочем, прежде всего волна протеста выразилась в движении горожан против переселения жителей центра на окраины, против бездумного уплотнения жилых районов. Прежде всего, здесь сыграли роль частно-собственнические инстинкты, потому как люди, вбухавшие деньги в устройство собственного жизненного пространства, прекрасно понимают, как влияет на стоимость квартиры красивый вид из окна или же наличие крупного бизнес-центра под боком. Проявления подобных шкурных интересов крайне отрадны, потому как следующий шаг - неравнодушное отношение ко двору, в котором будут гулять дети, к городу, в котором они будут жить.

В 2004 году даже мэр Лужков посчитал необходимым вмешаться в диспут, опубликовав в «Известиях» статью, в которой сообщал, что «если бы высота новых зданий всегда соответствовала высоте окружающей „исторической“ застройки, великие готические соборы никогда бы не появились на свет», а также то, что «в московской культуре понятие копии иногда имеет не меньший смысл, чем оригинала». Аналогия с великими соборами была подтверждена строительством убогой 36-этажной гостиницы на Красных Холмах, активно вторгшейся в панораму самой Красной площади. А о цветущей практике «копирования» памятников, обогащающей старый город все новыми и новыми смыслами, уже и говорить больше не хочется. Предоставлю слово Льву Колодному, долгие годы воспевающему созидательную деятельность Лужкова и Церетели на страницах «Московского комсомольца»: «Многим особнякам город вернул лицо, заменив сгнившее дерево камнем и оштукатурив стены. На восприятие образа здания эта замена никак не влияет». Речь идет о собственных домах Герцена и Аксакова, не так давно замененных бетонными новоделами.

И вот, спустя еще несколько лет, мы можем наблюдать новый этап общественной активности, связанный с ростом интернетизации горожан, а также с действительными, хотя и небольшими переменами в организации охранного дела. Плохие и хорошие новости становятся достоянием все большего числа интересующихся граждан, а реорганизованное Москомнаследие заявляет о готовности к диалогу и сотрудничеству (при прежнем руководстве таких понятий вообще не существовало). Хотя на деле все упирается в привычные бюрократические рогатки и в юридически ограниченные возможности самого комитета. Характерным примером может служить недавняя история с незаконной реконструкцией дома 6 в Хохловском переулке. Разрушение памятника началось, как водится, в выходные дни, к понедельнику от дома могли бы остаться рожки да ножки. Некий прохожий наблюдатель сфотографировал процесс и уже через 15 минут обнародовал картинку в ЖЖ. Через три часа Москомнаследие и ближайшее отделение милиции были завалены десятками телефонных звонков, через четыре - на стройку прибыл участковый, чуть позже - инспекторская проверка (в выходной-то день!). Работы остановлены, но теперь дом стоит без кровли, и лепные потолки, составляющие главную ценность здания, открыты всем дождям. Выясняется, что заставить хозяев вернуть крышу на место - отдельная, еще более сложная проблема.

Нынешние застройщики, в известной степени воспитанные идеологами вроде Колодного, смотрят на охранителей памятников, как на шайку полоумных хемулей, путающихся под ногами и зарубающихся на бессмысленном пересчитывании кирпичей. Чего их считать, когда все они одинаковые - старые и дряхлые. Поэтому огромную, хотя бы даже психологическую роль играет поддержка зала. Деревянный особняк Поливанова в Денежном переулке почти наверняка был бы разрушен, если б не хорошо организованный сбор подписей в его защиту. Арендаторы здания согласились с тем, что доставшаяся им руина - не просто трухлявый сарай, и провели образцовую реставрацию. Еще более отрадна инициатива граждан, выливающаяся не только в акции протеста, но и в конкретные действия. Скажем, жители дома 17 по Тверскому бульвару скинулись, заказали обследования, выявили неизвестную науке постройку семнадцатого века, заявили дом на госохрану и (будем надеяться) спасли его от намечавшегося сноса. Жители Хитровки сейчас так же готовят материалы для придания площади статуса достопримечательного места, собирают необходимые для этой работы пожертвования. Следующим шагом, вероятно, может стать создание некой общественной организации, никак не зависящей от государства и действующей по всем направлениям - от общественной экспертизы проектов до помощи в организации выкупа и показательной реставрации бедствующих памятников.

Похоже, наступает момент, когда последствия уплотнительного градостроительства трех последних пятилеток становятся очевидны уже и самым благодушным, на все согласным избирателям. Охрана памятников - лишь небольшая часть тяжкой глобальной проблемы. Есть и гораздо более ощутимые для города сферы, в первую очередь, конечно же, транспорт. Те, кто не имеет возможности стоять в перманентных дорожных пробках, давятся в метро, а пешеходы с большим трудом пробираются по глухо запаркованным тротуарам. Все большее число горожан сознает, что дальше будет только хуже. Посмотрите, к примеру, на целый ряд строящихся 40-этажных корпусов, вытянувшихся вдоль без того проблемной Беговой улицы. Что станет с Третьим кольцом, когда все они будут сданы в эксплуатацию? Инженеры-градостроители чешут репу: «Будем развивать метро. Что вы хотите, такова плата за проживание в мегаполисе…» Кстати, новый генплан предполагает строительство 30 станций метро только в ближайшие четыре года. Существующие линии будут тянуться дальше горизонта - в Новокосино, Новопеределкино, Жулебино. При этом строительство второй кольцевой линии запланировано лишь к 2025 году… Раньше или позже городским властям придется либо признаться в том, что Москва утратила контроль над глобальными градостроительными процессами, либо в том, что городу есть с кого спросить за непоправимые ошибки совсем недалекого прошлого.

Недавно я, кажется, понял, в чем состоит принципиальная разница между так называемыми «охранителями» и так называемыми «обновителями» города. Дело не только в том, что это продолжение старого противостояния физиков и лириков, экологов и урбанистов, пассеистов и певцов прогресса. Дело именно в отношении к тому, что принято называть «дальнейшим развитием города» - правда ли это развитие? Или стремительная деградация, которая, без сомнения, также является одной из форм прогресса? Итоги Хитровского противостояния - какими бы они ни были - позволят продолжить обсуждение основного вопроса сегодняшней московской философии на принципиально новом уровне.

Павел Пряников

Молиться - в сосняке

Подмосковные староверы

Время - песок

Как только растаял снег, Василий Полуэктович Лукин поставил на старообрядческом кладбище рядом с деревней Анциферово навес из полиэтиленовой скатерти: «Теперь можно не бояться дождя, а спокойно сидеть здесь хоть целый день». И вот уже вторую неделю он каждое утро, несмотря на свои 77 лет, приезжает сюда на велосипеде. В Гуслицах это главный вид транспорта. А прогулки на кладбище - единственный местный досуг. «Мой отец так жил, и я живу. Как местные большевикистарообрядцы Фока Левин и Василий Барышников сели на велосипеды в 1918 году, так мы и ездим - не загрязняем природу и душу бесовскими механизмами. А кладбище что? Тут ведь благодать! У нас в Гуслицах песок, а не глина. А в песке-то благостно лежать. Да и сосны вокруг, ни одной елки! А в сосняке, как известно, молиться, в березняке - веселиться, а в ельнике - удавиться».

Впрочем, Василий Полуэктович, если приглядеться, ретуширует действительность: поодаль от кладбища растут и березы, и дубы. Но елок, действительно, я нигде в Гуслицах не увидел.

Гуслицы, местность километрах в ста на юго-восток от Москвы, всегда отличались некоторой странностью, непохожестью на соседние, «никонианские» села (как гусличане называют их до сих пор). В здешние сосняки и болота триста лет назад бежали раскольники, спасаясь от расправы никонианцев, чуть позже они стали пристанищем дезертиров. К началу XIX века здесь сложилась прочная в экономическом отношении община. Опять же стилем жизни совершенно непохожая на «никонианские» села.

О нем рассказывает экспозиция школьного музея в селе Ильинский Погост. Директор этого музея и по совместительству учитель информатики Сергей Сергеевич Мишин подводит меня к одному из стендов и с гордостью показывает на оригинал рапорта Богородского уездного исправника Московскому губернатору о необходимости отзыва войск, присланных для борьбы с фальшивомонетчеством от апреля 1872 года. «Чего греха таить, - вздыхает он, - очень многие крупные купцы-старообрядцы так сколотили свой капитал в то время, даже Морозовы». Доходило до того, что на местных рынках фальшивыми ассигнациями торговали в открытую, по 20-30 копеек за рубль (основными рисовальщиками были иконописцы, набившие руку на тонкой работе). «А те, кто не был способен к купеческому, иконописному или фальшивомонетческому делам, держали монополию в Московской губернии на травлю тараканов. За работу тараканник брал от 20 до 50 копеек, травил раствором мышьяка. Из гуслицких тараканников два мастера этого промысла имели постоянную работу в Москве, один - в Большом театре, другой - в Кремле!» - с гордостью сообщает Сергей Сергеевич, сам, естественно, тоже из потомственных старообрядцев. Кстати, этот музей не получает никакого государственного финансирования со дня своего основания в 1984 году, все расходы на себя берут активисты местной общины белокриницкого согласия. Сергей Сергеевич Мишин лишь скромно добавляет: «Ведь и нынешний митрополит старообрядческой церкви Корнилий - наш, из Гуслиц».

Сегодня, конечно, размах «непохожести» гусличан не тот - сказались и гонения на них (как, впрочем, и на остальных верующих) в советское время, и общий упадок местной экономики, и забвение молодыми традиций предков. Да и молодых-то в Гуслицах почти не осталось, как и в остальной глубинке - тут все держится на стариках.

Например, в начальной школе в селе Степановка сейчас учится 4 человека - на 4 класса. И эта школа, скорее, не храм науки, а храм старообрядческой жизни: местная активистка Устинья Григорьевна Андреянова создала в ней еще один музей. 75-летний Борис Трофимович Трофимов, его смотритель и по совместительству рабочий школы (здание до сих пор отапливается дровами, удобства и колодец во дворе), показывает мне воссозданную в одном из классов старообрядческую избу. Как и остальная духовно-просветительская жизнь в Гуслицах, этот музей тоже финансируется самими старообрядцами. Например, на печи в этой избе висит табличка: «Дар Балашова Александра Владимировича, директора Куровского мехсемлесхоза». «И вообще, к нам в музей каждую неделю приезжают экскурсии старообрядцев со всей России и, случается, даже из-за границы. Даже японские старообрядцы жертвуют!» - Борис Трофимович при этих словах почему-то показывает мне топор производства 1819 года.

В селе Степановка вообще жизнь держится на вот таких активистах. Рядом со школой местная община поставила памятник погибшим в Великой Отечественной войне, причем это единственное место в России, где светский монумент соседствует с огромным восьмиконечным старообрядческим крестом. Да и местный деревенский парк из двух десятков голубых елей и с розарием тоже кажется экзотикой для любой деревенской местности России, а не только этой.

Друзья познаются в беде

Вообще, о старообрядческой солидарности тут говорят очень много. Каким-то позитивным экономическим моментам местной жизни даже придается статус мифа - как и в остальной России, в Гуслицах люди воспринимают позитив как конспирологические действия, обязательно с тайным подтекстом. Например, сейчас в Гуслицах вовсю идут работы по газификации деревень. И местные старообрядцы тут же выстраивают вокруг этого миф. «Вот смотрите - местные совхозы „Титовский“ и „Ильинский“ сейчас скупило „Мосэнерго“. А „Мосэнерго“ - это кто? Лужков плюс „Газпром“! А Лужков-то - наш, у него и фамилия произошла от беспоповского согласия „лужковцев“. Да я его двоюродного дядю лично знал, Царствие ему небесное!» - крестится двумя перстами Борис Трофимович Бирюков.

Потом в Гуслицах еще человек пять говорили мне о связи «лужковцев» и газификации района. «Лужковцы», кстати, в Гуслицах есть до сих пор, в основном в селе Хотеичи, хотя преобладают тут старообрядцы Белокриницкого и Поморского согласий.

А пока «Газпром» тянет к людям в дома газ, старообрядцы тоже не сидят без дела. Старики заполняют свою жизнь «мелким богоугодным трудом». Так, в селе Степановка до 2005 года висело 18 старых, еще дореволюционной отливки колоколов. Старообрядцы вешали их на ивах, на воротах домов, в специальных будках-молельнях, сваренных из железных швеллеров. На праздники или на поминки в Степановке собираются большие процессии, люди идут с иконами, крестами и останавливаются каждый раз у колоколов, звонят в них, читают молитву и отправляются дальше. «Пока все 18 колоколов обойдешь, полдня пройдет. Вот как веруют у нас! Но три года назад москвичи-дачники стащили все колокола», - сообщает Борис Трофимович. Тема москвичей-дачников тоже относится к конспирологическим, в их действиях усматривают какие-то тайные нехорошие помыслы, хотя доля истины в этом есть: их деструктивные проявления можно усмотреть в свалках на окраинах деревень, кострищах в лесу и глушении рыбы в реке Гуслица электрическим током.

Общины старообрядцев борются с этим как могут. «Вместо колоколов мы повесили отрезки рельса, все 18 на месте, в них теперь звоним. А что свалки? Собираем субботники, ликвидируем мусор. Вот с 2009 года обещают нам реальное самоуправление - тогда подумаем о том, чтобы от москвичей колючей проволокой отгородиться», - говорит Борис Трофимович, сидя на полатях в воссозданной старообрядческой избе.

В Гуслицах низовое самоуправление строится все же не столько на борьбе с москвичами-дачниками, сколько на религиозной жизни. Большинство верующих недовольны тем, что государство проводит реституцию в основном в отношении РПЦ. «Пора бы и нам земли возвратить. До революции гусличане ведь побогаче москвичей были! У кого тогда по 50 рублей на семью в месяц выходило, считался бедным. Вот мой дед был хмелеводом, по 1000 рублей в год выходило! А сейчас что? Дали бы нам землю, промыслы - мы бы тут зажили!» - переживает 72-летняя Фаина Ивановна Корзенкова, служка при старообрядческой церкви Святителя Николая в селе Устьяново. Церковь эта, что интересно, не закрывалась при Советской власти, поэтому и тогда, и сегодня она оставалась центром местной духовной, да и экономической жизни старообрядцев в Гуслицах. В советское время сюда съезжались паломники со всего СССР, оставляя кто рубль, кто сто, тут открыто продавалась старообрядческая литература, писались иконы дониконианских образов (существует в иконописи даже особый, гуслицкий стиль).

Сейчас старообрядцы со всего мира (а уже не только из бывшего СССР) собирают деньги на проведение в церковь газа - она до сих пор отапливается дровами, и, как надеется Фаина Ивановна, вместе с газом в местную жизнь войдет больше благодати. «Газ - ведь это прогресс! Он из-под земли людям дан не просто так - а с тайным умыслом: это ведь кто в землю лег, стал газом, - делится своей эсхатологией Фаина Ивановна. - Когда-то и у нас газ добывать будут. Вон, на кладбище людей-то год от года прибавляется». На Устьяновском кладбище тоже, как и на других, сидят старики. От церкви метров за сто видно, что сосновая роща с кладбищем украшена яркими лентами, венками, висят и несколько новогодних игрушек.

В Устьяново остались почти одни старики (как и в других гуслицких деревнях), но не потому, что молодежь вымерла или уехала в Москву. Как говорит Фаина Ивановна, очень многие сейчас переезжают отсюда в другие старообрядческие местности, например, Вятку или Кострому, устраиваются там священниками или простыми служками - ведь связь поколений, традиции в Устьяново не были утрачены, в отличие от других староверских деревень.

Фаина Ивановна в красках рассказывает об упрочении местных старообрядческих традиций: «Наконец-то мужчины стали бороды носить! С бородой-то как красиво! А то ведь наш отец Алексий до причастия не допускал безбородых. И вина теперь почти не пьют!» Она берет в руки можжевеловый веник, крутит его в руках, потом дает посмотреть мне. «Видишь, какая древесина? Обувные гвоздики из можжевельника - самые лучшие! Дали бы нам экономическое послабление, мы бы во весь мир поставляли эти гвоздики!» - а пока за неимением такой возможности Фаина Ивановна использует веник для подметания в церкви («Тараканы не выносят можжевелового духа»).

Фаина Ивановна выходит на крыльцо храма и показывает рукой в сторону двух полуразвалившихся домов. «Батюшка наш ходатайствует, чтобы на этом месте сделать музей старообрядцев и хранилище для древних рукописных книг. Дали бы только нам экономическое послабление», - в который раз просит она кого-то там, наверху.

А пока в Устьяново старики-старообрядцы собираются раз в неделю на поляне перед храмом и решают более мелкие, по сравнению с производством можжевеловых гвоздей, проблемы. Надежды на верховную власть особой нет, объясняет Фаина Ивановна, а ездить в город - автобус надо (устьяновцы ждут, что община американского штата Орегон перечислит им деньги), электрические столбы регулярно подправлять тоже необходимо (местный сельсовет вроде бы занимается этим, но устьяновцам не нравится, что основание столбов быстро сгнивает, и они на недавнем сходе решили заменить их железобетонными). В общем, старообрядцы в Устьяново снова, как и 100 лет назад, семимильными шагами идут к самоуправлению.

Крестом и огнем

В кабинете у заместителя главы Ильинского сельского поселения Любови Ефимовны Малаховой стоит газонокосилка, на одной стене висит вышивка - Георгий Победоносец, на другой - потемневшая от времени икона. Из окна кабинета вид на кладбище в сосновом бору. Еще видна большая никонианская церковь - как объясняет Любовь Ефимовна, у РПЦ нет денег на ее реставрацию, а местные старообрядцы принципиально не жертвуют на чуждый храм.

Любовь Ефимовна тоже из семьи старообрядцев. Только что она закончила неприятный для нее разговор по телефону: москвичи-дачники срезали на окраине села медные электрические провода и выкрутили несколько лампочек у местного Дворца культуры (потом она еще раз с нажимом произнесет, что это сделали не местные - не в обычаях старообрядцев совершать такие гадости). Она еще какое-то время хмурится, а потом переводит разговор на радостные новости. «Хорошо, что „Мосэнерго“ скупила наши совхозы - в 2009 году у нас, согласно закону, по-настоящему заработает местное самоуправление, и налоги потекут теперь в нашу казну. А то ведь в сельском поселении на двадцать восемь деревень и четыре тысячи человек всего две небольшие фабрики - деревообрабатывающая и прядильная, особо не разгуляешься. Ну, экономика экономикой, а есть ведь и другая жизнь! Вы наши новые молельные дома видели? Они теперь в каждой деревне есть!» Любовь Ефимовна перечисляет жертвователей на молельни, рассказывает, как протекала стройка, кто что сказал, когда над селом вознесся крест (то есть это уже не деревня, раз есть храм, а село, и, выходит, Любовь Ефимовна управляет уже не деревнями, а селами). Наиболее сложно, по ее словам, было с молельней в Абрамовке - там пришлось устраивать ее в здании бывшей библиотеки. Но местные жители сами настояли, чтобы библиотеку уплотнили, и теперь в одной половине избы молятся, а в другой читают книжки.

Еще Любовь Ефимовна надеется на возрождение местных монастырей - до революции они были центрами экономической активности, почему бы им не стать таковыми и сейчас? Все какие-то деньги в бюджет.

Замглавы сельского поселения подходит к окну, но теперь она всматривается не в опушку кладбища, где под красными лентами на сосне стоят велосипеды, а в далекий трактор на горизонте. «Самый разгар работ сейчас. Деревни опахиваем - от лесных и полевых пожаров (поля, пустовавшие в течение 15 лет, превратились в дикую степь с мелколесьем и сухим бурьяном по весне). А то опять москвичи-дачники станут по пьянке устраивать поджоги».

Еще у гусличан есть задумка: открыть в ближайшее время 7-10 музеев, например, музей фальшивых денег (старинного местного промысла) или рукописных церковных книг. Любовь Ефимовна всецело поддерживает эту идею, потому как после 2009 года, когда сельским поселениям должны дать больше прав, в том числе и в сфере хозяйствования, деньги от музейной деятельности должны полностью оставаться в местных бюджетах.

Есть идея поставить и большой, метров в 15-20, в электрических гирляндах, старообрядческий крест на въезде в Гуслицы с Егорьевского шоссе. По слухам, вроде бы за финансирование должно взяться «Мосэнерго» - своего рода пожертвование за право скупить здешние совхозы.

Лишь бы только москвичи-дачники не спилили этот крест на металлолом.

Евгения Долгинова

Замороженный конгресс

Лексикон против автомата

I.

В жизни каждого большого города, а в особенности столиц, должен быть одиозный, даже кощунственный, большой архитектурный проект - и долгая, страстная, упоительная борьба горожан против оного. Чаще всего она вполне бессмысленна, но сама по себе прекрасна. Культурно-экологическая тематика в протестном движении - в большой моде. В Москве будоражил умы церетелиевский Петр, в Петербурге - проект новой Мариинки и газпромовская «кукуруза», а в Ижевске, столице Удмуртской республики и родине автомата Калашникова, - проект 120-метрового конгресс-центра «Калашников».

Посреди Ижевского пруда - главного городского водоема - намеревались насыпать остров, перекинуть с набережной мост (буквально по Манилову: «чрез пруд выстроить каменный мост») и возвести на острове 120-метровой высоты хайтековскую хреновину - три здания в символике АК-47: гостиница, офисы, торговые центры. Приклад - въезд, шахта лифта - ствол, сам лифт - пуля. Остроумно, брутально, модерново, патриотично, респектабельно, брендово, наконец!

Мегапроект стоимостью в 6,5 миллиарда рублей (из них 6 миллиардов внебюджетных) возник, как считают горожане, с тяжелой руки высокого гостя - Германа Грефа, разочарованного бестолковостью и безликостью городской архитектуры (бывший призаводской поселок Ижевск действительно не обладает ансамблем даже в исторической части) - и посоветовавшего ижевским властям обратиться к молодому петербургскому архитектору Михайлову, в архитектурное бюро с футурологическим названием «32 декабря». Сказано - сделано: Михайлов разработал план реконструкции набережной и в одночасье стал ижевским церетелием. Заказчиком выступили администрация Ижевска и бизнес-сообщество. Макет провезли по Европе, представляли на бизнес-форумах. А осенью - как положено - вылезла городская общественность и заголосила: «Долой!»

Но если бы просто «долой», «не пущать», «встанем грудью». Но если бы просто пикеты и митинги - кого этим можно удивить: Ижевск - город с очень высоким индексом организованной протестной активности, здесь чуть ли не ежедневно «кто-то о новой свободе на площадях говорит», и смутьяны с микрофонами - органическая часть городского ландшафта, против точечной застройки сколько раз шумели, неужто сейчас промолчат. Но если бы просто дежурные («проплаченные конкурентами») зеленые или историки-ретрограды, - но движение «Общественная экспертиза» предложило власти совсем другой язык и совсем другую логику.

Такую логику, к которой просто нельзя было не прислушаться.

22 февраля президент Удмуртской республики А. Волков объявил о замораживании проекта на неопределенный срок. Потому что «народ еще не готов», сказал он.

Прямо так и сказал.

II.

Мне хотелось бы написать духоподъемную историю о редком торжестве гражданского общества над градостроительным волюнтаризмом, о том, как горожане уважать себя заставили и обрушили большие бизнесы, - а иначе зачем ликует заголовок на домодельном сайте «Общественной экспертизы»: «Интеллигенция отстояла честь и достоинство города оружейников!» (правда, с оговоркой «Расслабляться рано» - проект заморожен, но не закрыт). Но история получается о чем-то другом: ключевое слово в ней не «победа», а «интеллигенция». Это сюжет противостояния двух сословий - бюджетной (вузовской, музейной, научно-технической) интеллигенции и республиканской номенклатуры - противостояния прежде всего этического и стилистического и, казалось бы, изначально обреченного. Первые наивно и патетично апеллируют к переживаниям, которых просто нет, не должно быть в тезаурусе вторых, не вникают - и не собираются вникать в генеральную - экономическую - логику, устраивают вполне идиотские хеппенинги (например, запускают 120-метровую связку воздушных шаров, чтобы показать, что башни-автоматы будут выше главного в городе Михайловского собора, что, по их мнению, должно оскорбить чувства верующих), проводят общественные дебаты, пишут статьи и письма - собственно, что еще они могут? Ни административных рычагов, ни связей в сферах влияния у них - спецов с 8-10-тысячными зарплатами - нет, и против шестимиллиардного лома нет приема - только пространство говорения, только вербальные практики.

Вторые притворяются, что слушают, но уже не делают вид, что понимают.

«Родина - это понятие не территориально-географическое, но трансцендентное, оно требует особых чувств и переживаний, т. е. практически религиозного опыта. Трансцендентное суждение не может проверяться в опыте, напротив, любой опыт делается возможным при условии предварительно принятых трансценденций. Трансценденции не рациональны, они не доказываются и не опровергаются». Это не культурологический семинар, а материалы совещания архитекторов Ижевска и «Общественной экспертизы». Это, извините, из того пакета аргументации, который предъявлен руководству республики, не отягощенному, по всему судя, тонкими культурными рефлексиями.

Оппозиционные газетчики с удовольствием цитируют президента Волкова - он щедр на афоризмы то черномырдинского, то лукашенковского розлива. Например, недавно выдал на совещании в Минобразе: «Наука развивается не благодаря работам и монографиям. Надо заниматься наукой, как мы. Если что-то выпустили, надо внедрить и получить привесы и надои». Или: «Среди вас наверняка есть пенсионеры, которые могут поддаться старому и проголосовать не за того кандидата, - надо серьезно поработать с этими слабонервными». На встрече с учителями получил записку: «Почему я должна заниматься выборами?» - и гневно заявил, что таких учителей у нас «не должно быть и не будет!» Ну вот какой тут гражданский диалог - мыслимо ли? Мегаломания свойственна ему еще и как профессиональному строителю: в Ижевске построен крупнейший в Европе цирк, сейчас на месте любимого горожанами парка Кирова строится зоопарк - уникальные деревья вырубили, а одна только кирпичная ограда, как говорят, уже обошлась в двести миллионов рублей! А почему ширина набережной 20 метров? - потому что президент Волков измерил шагами набережную в Ницце - по его подсчетам вышло 15 метров, для Ижевска прибавил еще пять (догнать и переплюнуть Ниццу - святое дело). Собственно, строительный раж - это и есть главная специфика Волкова

И вот интеллигенты выходят против всех этих привесов с надоями - с трансценденциями наперевес.

Смешно? Щемяще? Трогательно?

Оказалось - не смешно.

А где- то даже и эффективно.

III.

С инициатором и организатором протестного движения Пахомовым мы приехали в Ижевск в один день; знать бы раньше - увиделись бы в Москве: буквально в одном квартале от моего дома он принимал участие в торжественном открытии памятника Лайке, первому живому существу в космосе (она, бедная, обделена исторической славой, а ведь взлетела за два с половиной года до Белки и Стрелки). Этот монумент - символ космической медицины и вторая космическая собачка Пахомова. Первую - памятник Звездочке - он установил три года назад в Ижевске, на месте бывшей посадочной полосы, где собачка приземлилась в 1961 году, - ныне там жилой квартал. Пахомов проводит экскурсии и сожалеет, что недавно вандалы отодрали с памятника табличку со шрифтом Брайля, теперь слепые не могут прочитать о подвиге Звездочки.

Сергей Пахомов - выпускник Физтеха, кандидат физматнаук, приехал в Ижевск двадцать два года назад - на излете советской власти, работать в создаваемом тогда научном центре академика Кудинова. Из науки ушел, открыл малое предприятие по производству телефильмов, но остался человеком яркого общественного темперамента: работает на местном телевидении, ведет передачи на местном «Эхе Москвы» (уточняет: бесплатно). Член Союза журналистов, жена - библиотекарь, живут скромно. Скоро пятьдесят, а своя квартира появилась года два назад - до этого жили в общежитии.

Провинциальный пассионарий-общественник зачастую комичен, носит охранную грамоту городского сумасшедшего, говорит лозунгами и поэзами. Разумеется, я - тем более после всех «трансценденций» - ожидала увидеть классическую демшизу со звездой во лбу. Но увидела человека спокойного, ясно и трезво мыслящего, уверенного, твердого и убедительного в высказываниях, с дикторски поставленным голосом, перекрывающим все городские шумы.

- Ну все-таки, - доматываюсь я, - почему это так уж неприемлемо? Экологические соображения - понятно, культурно-охранительные… Но ведь инвестиции, рабочие места, определенная прагматика развития…

Пахомов смотрит на меня с сожалением.

- Потому что это безнравственно, - весомо говорит он.

И я понимаю, что «безнравственность» - это как раз самый прагматический аргумент. А вот «инвестиции», наоборот, - самая что ни на есть административная лирика.

IV.

Ижевский пруд и есть Ижевск; с 1760 года, со строительства плотины на мелкой речке Иж для железоделательного завода отсчитывают историю города. Это единственная «большая вода» и единственный питьевой водоем в городе; по словам главного конструктора «Удмуртгражданпроекта» Сергея Спиридонова, отсюда забирают примерно три четверти всей воды для нужд города, остальное качают из Камы, что в 35 километрах от Ижевска. Вода давно и обильно цветет, количество вредных веществ в ней превышает все мыслимые нормы, при мэрии создан даже специальный Попечительский совет по восстановлению Ижевского пруда - но воз и ныне там. Убьет ли пруд строительство искусственного острова? Если сделать с умом, то не обязательно, говорят специалисты, но кто же поверит в экологический трепет строителей?

Но угроза загрязнения источника питьевой воды - это какой-то двадцатый аргумент «Общественной экспертизы». Главные же обвинения против проекта «Калашников» предъявляются в трех аспектах: «этико-символическом», «архитектурно-градостроительном» и аспекте «безопасности». Оружие - символ устрашения и смерти, автомат Калашникова не только служит родине, но и используется международными силами зла (о применении АК-47 неофашистами в США в наше время см., например, повесть Элмора Леонарда «Огонь в норе»). Кроме того, применение этого образа «является фетишизмом». Это конфессионально двусмысленно. Это оскорбляет представителей коренной национальности. Это подменяет «духовность» «религиозностью», но вместе с тем, возвышаясь над храмами, оскорбляет религиозные чувства верующих. Это оскорбляет честных тружеников Ижмаша, Мотозавода, Электромеха, которые будут вынуждены смотреть на праздных гостей удмуртской столицы. Это символ нечистоплотности. Это оскорбляет всю неоружейную промышленность Ижевска («Если бы в Ижевске производили лучшую в мире сантехнику, неужели бы мы построили здание в форме унитаза?»). Это кич. Это метафора борьбы с природой и «заведомое принижение возвышаемого». Это экономически нецелесообразно, потому что гостям не понравится смотреть на грязную воду и дымящиеся трубы, а значит, проект передадут в бюджет города. И наконец: агрессивность проекта будет инициировать психические заболевания у жителей города. Также даны словарные определения понятий «идол», «антропоморфизм», «духовность», «фетиш» и «бренд».

(Честно говоря, я бы сломалась уже на «неофашистах США», - но дочитала до психических заболеваний. И тяжело задумалась. Оскорбляет ли мои этические, социальные, конфессиональные чувства башня «Федерация»? Попадут ли в психушку москвичи и гости столицы, лицезреющие нефтегазовые небоскребы? Каковы смыслосодержащие направляющие в унитазе?)

Но, может быть, думаю я, это и есть технология: абсурдизация «объекта», наращивание критической массы контраргументов - не менее абсурдных, чем сам проект, не менее вызывающих. И что должна была почувствовать власть, на которую обрушились, как кислотный дождь, фетиши с трансценденциями и «заведомое принижение возвышаемого»: плюнуть в раздражении на очередное интеллигентское «бла-бла-бла» или испытать мистический ужас перед терминологической агрессией, перед этими темными блаженными речениями ижевских интеллектуалов, перед этим совершенно прагматичным гражданским юродствованием?

Спросить бы, да не признается.

V.

- Что будет дальше с «Общественной экспертизой»? - спрашиваю у Пахомова.

Пожимает плечами:

- Ничего. Мы сделали свое дело и спокойно разойдемся.

- Вы все-таки уверены, что это вы остановили проект, а не власть столкнулась с непреодолимыми проблемами? Недостало инвесторов, например… «Калашников» и в самом деле - сомнительной привлекательности.

- Конечно, не уверен, - честно говорит он. - Но проект остановлен, и еще пять-десять лет, как нам говорят, разговора о нем не будет.

- То есть никакой структуры нет?

- Структуры нет, - говорит Пахомов.

Это тоже специфика ижевского протеста: не дело подбирается под организацию, но люди собираются для дела. Кстати, по этому же принципу действует и Координационный совет гражданских действий - организатор многих протестных акций в городе. Сергей Щукин, издатель оппозиционной газеты «День», рассказывает, что в протестных мероприятиях принимало участие, в разное время, примерно 50-60 тысяч человек. Те же - собираются не в организацию, а каждый раз - по ситуации. Тематика протеста - подчеркнуто социальная, не политическая; Ижевск - город, где на митинги запросто приходят по несколько тысяч человек. Началось это движение в 2005 году, на волне отмены льгот, когда свежемонетизированных пенсионеров стали просто выкидывать из автобусов, и сейчас всякая «антинародная инициатива» правительства выводит горожан на площади. Эти митинги иногда имеют результат: например, недавно, после интенсивных волнений, власти республики отменили решение о многократном повышении платы за землю под гаражами.

…Елена Михайловна Калашникова - дочь легендарного конструктора и председатель Фонда Калашникова, один из активных участников «Общественной экспертизы» - тоже не уверена в том, что проект остановили исключительно из-за выступлений общественности. Резонанс был не таким уж и большим, говорит она, многие горожане просто не знали о проекте - иногда даже те специалисты, кто по роду деятельности интересуется перспективами ижевской застройки. А и откуда знать, если на широкое обсуждение (на чем, собственно, и настаивала «Экспертиза») проект не выносился, а информационные ресурсы, поддержавшие движение, - оппозиционный еженедельник «День» и сайт, - явно не самые широкие информационные каналы. Елена Михайловна взволнованно рассказывает о нищете удмуртских интернатов и детских домов, где ей случается бывать, о сложном положении ветеранов-оружейников, которым попечительствует ее Фонд, о недостатке парков и скверов, об общем неуюте и неухоженности любимого города - и сильно сомневается, что на этом фоне «Калашников» пришелся бы по вкусу вип-гостям. «Я часто принимаю иностранцев, вижу, как они умеют считать деньги, - и чтобы они платили втридорога за вид на заводские трубы? - да ни за что. Чтобы сюда поехали люди, надо обустраивать сам город, а не строить этот кич на острове».

Я думаю, что власть может искренне и в полном праве возразить: мы обустраиваем город. Мы строим! Мы создаем! Посмотрите окрест! И в самом деле, как не посмотреть: в бывшем парке Кирова, будущем зоопарке, лежат по периметру срубленные, выкорчеванные деревья, - и каждый, с кем я говорила в Ижевске, спрашивал возмущенно: «Видели? Нет, вы сосны наши убитые - видели?»

Но если городская интеллигенция возьмется еще и за этот мегазоопарк?

Страшно подумать, сколько новых слов узнает правительство.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Земляки

Проблема регионализации армии

Возможность создания частей по земляческому признаку обсуждается в России давно. Предполагается узаконить и так уже сложившуюся внутри ВС систему землячеств (которые, правда, складываются почти исключительно по национальному, а не по территориальному принципу), повысить внутреннюю сплоченность частей и, автоматически, понизить уровень неуставных взаимоотношений. Предполагается, что к земляку отношение будет совсем не то, что к выходцу из другого места гигантской России. Хотя бы потому, что потом обоим возвращаться на гражданку и жить более или менее рядом. И из-за этого деды уже не смогут так злобствовать, опасаясь «отложенной мести» со стороны бывших духов. Да и вообще выходцы из одного региона, конечно, сплачиваются гораздо лучше.

Такая аргументация подкрепляется тем, что дореволюционная армия почти полностью строилась по земляческому принципу. Ее полки, как правило, носили региональные названия и действительно комплектовались, в основном, выходцами из соответствующих губерний. Так, при Петре Первом в русской армии были сформированы два Московских, два Нижегородских, Киевский, Невский, Ладожский, два Владимирских, два Смоленских, Рязанский, Костромской, Архангелогородский, Астраханский, Псковский, Казанский, Тобольский, Суздальский, Муромский, Азовский, Белгородский и другие полки. А во Францию в 1814 году пришли, в частности, Сибирский, Охотский, Селенгинский, Камчатский полки. Землячество и традиции на самом деле обеспечивали стойкость и сплоченность полков. Принадлежность к родному полку ценилась его солдатами и офицерами весьма высоко, посрамить честь полка казалось совершенно невозможным.

Правда, с тех пор многое изменилось.

Важнейшим аргументом против создания земляческих частей в нынешней России является то, что это будет поощрением этнического и регионального сепаратизма, который у нас, пусть и в латентной форме, весьма силен (причем региональный, пожалуй, даже сильнее и опаснее этнического). Реже звучит другой, не менее справедливый аргумент - размещение населения в стране совершенно не совпадает с тем, как должны размещаться ВС в соответствии с реальными угрозами. В конце концов, в Россию должно прийти осознание того, что импотентное НАТО военной угрозы для нас представлять не может. Угрозы исходят из Азии, при том, что три четверти населения страны проживает в ее европейской части.

Впрочем, оба этих аргумента парируются легко. Земляческий принцип - это принцип комплектования, но никак не определения места дислокации. Костромской полк может дислоцироваться на Камчатке или на Кавказе, а отнюдь не под Костромой. Он лишь комплектуется выходцами из Костромской области. Собственно, именно так обстояло дело и в царской армии.

Есть, однако, возражения более серьезные. Они определяются коренным изменением социальной структуры общества и структурного и технического устройства ВС.

Царская армия была в высшей степени однородна социально. Рядовой состав - крестьянство, причем практически исключительно славяне, офицеры - из дворян. Солдаты, вышедшие из крестьян, действительно имели достаточно сильное чувство своей общины, которое «переезжало» из деревни в армию. Инородцев в армию не брали, а если брали - то в отдельные специальные части и по принципу добровольности. Кроме того, весьма однородной была и сама армия. Она состояла из пехоты, кавалерии и артиллерии. Внутри каждого из этих видов существовало внутреннее деление на рода войск, однако оно было не слишком принципиальным. Эта структура вполне соответствовала и культурно-образовательному уровню призывного контингента.

В современной России не менее половины призывного контингента (по крайней мере - теоретически) составляют жители крупных городов, для которых землячество с моральной точки зрения не значит практически ничего. Житель современного мегаполиса часто не знает даже своих соседей по лестничной площадке. Уже поэтому не вполне понятно, что здесь даст земляческий принцип, какое сплочение он обеспечит. Другое дело, что в реальности сегодня в армию из крупных городов идет, как правило, люмпен, все остальные так или иначе «косят». Но люмпену земляческие чувства уж совсем до фонаря.

Гораздо интереснее национальный вопрос. Сегодня «инородцы» идут в армию гораздо активнее, чем русские. При этом коренные народы России весьма разнообразны с точки зрения своего развития и адаптированности к жизни в единой стране.

С карельскими, чувашскими, бурятскими и даже татарстанскими, башкирскими и якутскими частями проблем, видимо, будет не больше (а может даже и меньше), чем с ивановскими или омскими. Де-факто они окажутся смешанными по этническому составу («русско-местными»), при этом межнациональные отношения окажутся на вполне приемлемом уровне. Проблемы возникнут с частями тувинскими и особенно кавказскими. Причем некоторые из них в реальности окажутся смешанными, а вот другие (в первую очередь - восточнокавказские) будут практически полностью нерусскими.

Иногда кажется, что оно и хорошо. Пусть поварятся в собственном соку. Например, сейчас горячие кавказские парни очень часто отказываются заниматься какими-либо хозработами, поскольку это «немужское дело». И командование части ничего не может сделать, перекладывая хозработы на представителей менее горячих и гордых народов. Если же в части будут одни кавказцы, то придется поработать и им. И издеваться будет не над кем, кроме как друг над другом.

Правда, это утешение слабое, если не сказать - убогое. Во-первых, если смотреть в корень проблемы осуществления солдатами хозработ, кавказцы правы. Военнослужащий не должен мыть полы и чистить картошку (не говоря уже о строительстве дач и коровников; привлечение солдат к таким работам является уголовным преступлением), он должен заниматься только и исключительно боевой подготовкой. Хозработы должен выполнять либо гражданский персонал, либо «альтернативщики», либо те призывники, которые по интеллектуальным способностям не могут делать в армии ничего другого (среди последних, впрочем, тоже могут оказаться кавказцы, но это уже будет совсем другая постановка вопроса). Во-вторых, и это главное, нас, вообще-то, должно интересовать, насколько часть боеспособна, а не кто в ней чистит картошку. В очередной раз хочется напомнить, что ВС существуют для обеспечения безопасности страны, все остальное - частности. В боеспособности этнических частей возникают серьезнейшие сомнения. Тем более что при отсутствии русских там могут начаться разборки между местными национальностями (большинство кавказских республик мультиэтничны) и кланами. Это потребует того, чтобы и офицеры (по крайней мере, большая их часть) представляли ту же национальность: они хотя бы будут понимать, что происходит между подчиненными. В итоге, перед нами готовая национальная армия, в какой части России она при этом дислоцируется - уже не очень важно. Лучше бы избежать такого счастья.

Если кому-то показалось, что автор этой статьи плохо относится к кавказцам, то он глубоко заблуждается. В отличие от большинства наших граждан я не забыл, что в 1999 году дагестанцы без малейшего преувеличения спасли Россию от полномасштабной катастрофы, с оружием в руках встав на пути чеченской агрессии. Однако никак невозможно отрицать того, что «кавказская проблема» в ВС существует, причем, пожалуй, усугубляется.

Обсуждая проблему создания региональных частей, необходимо отметить также и то, что современные ВС отличаются исключительно высоким внутренним разнообразием по видам, родам, технике и географии. Даже такая простая вещь, как мотострелковый (по старому - пехотный) полк реально включает в себя, кроме собственно мотострелков, танкистов, артиллеристов, связистов, зенитчиков (ракетчиков и артиллеристов), разнообразных тыловиков. До какой степени впишется земляческий принцип в это разнообразие - понять сложно. Впрочем, более однородные части (типа ракетных бригад или зенитно-ракетных полков) укомплектовать выходцами из одного региона может оказаться еще сложнее. В результате принцип начнет рушиться сразу.

С другой стороны, ВС РФ в постсоветский период уже и так переживают «ползучую регионализацию». Прежде всего потому, что возить призывников на большие расстояния стало слишком накладно. Кроме того, армию затерроризировали солдатские матери, которые хотят, чтобы сыновья были к ним поближе. Из-за этого все большая доля рядового состава остается служить если не в своем регионе (это часто просто невозможно из-за отсутствия воинских частей), то в пределах своего военного округа, что теперь идентично и своему федеральному округу. Т. е. те самые региональные армии, появления которых хотелось бы избежать, все же возникают, причем в самом худшем, наиболее опасном варианте. В конце концов, субъекты федерации по отдельности очевидно нежизнеспособны. А вот федеральные округа, столь красноречиво совпадающие с военными, - готовые протогосударства с готовыми своими армиями. И служат в них теперь тоже, в основном, свои. Как вы сказали - у нас «вертикаль власти»? Угроза распада государства снята? Да, понимаю. Бывает. Товарищ, верь!

Кстати, уровень неуставных взаимоотношений в полуземляческих частях отнюдь не снизился.

Впрочем, есть у нас сегодня и противоположный опыт регионализации ВС, который можно считать удачным (странно это звучит применительно к нынешним ВС, но тем не менее). Речь идет о практике шефства регионов и городов над боевыми кораблями ВМФ. Она зародилась еще в советское время, но в нынешней форме сложилась в 90-е годы. Содержание кораблей - вещь чрезвычайно дорогостоящая. С другой стороны, от ВМФ никакого сепаратизма не получится, тем более - от отдельных кораблей. Они ведь базируются в нескольких точках на окраинах страны, захватить ничего не могут. Поэтому руководство страны не просто разрешило, но стало поощрять практику, когда регионы и города начали обеспечивать конкретные боевые единицы ВМФ деньгами (на ремонт, ГСМ, обмундирование и т. д.) и «натурой» (продовольствием, бытовой техникой и т. п.). Соответственно, власти регионов-шефов стали добиваться того, чтобы именно жители их городов и субъектов РФ служили на подшефных кораблях. Проблема в данном случае облегчалась тем, что даже на ракетном крейсере пр. 1164 экипаж - меньше 500 человек, из которых почти 15 % - офицеры (к ним земляческий принцип в любом случае отношения не имеет). Всего на одном корабле ВМФ РФ (авианесущем крейсере «Адмирал Кузнецов») служит больше тысячи человек. На других кораблях и подлодках численность экипажа составляет менее 100 человек, столько призывников с относительно хорошим здоровьем и относительно неплохой технической подготовкой может обеспечить почти любой регион и относительно крупный город. Разумеется, экипажи не на 100 % комплектуются выходцами из регионов-шефов, но сколько-то выходцев в них есть обязательно, что становится традицией, причем неплохой.

В результате своими кораблями обзавелись не только большинство субъектов РФ и их столиц, но и некоторые райцентры. Причем кораблями часто очень неслабыми. Так, из 6 ракетных подлодок пр. 667БДРМ две носят название районных центров: Новомосковска Тульской области и Верхотурья Свердловской области. Ныне прославленный «город-герой» Кондопога завел на Северном флоте большой десантный корабль пр. 775. Другие райцентры берут себе корабли поменьше, в соответствии с возможностями. Например, Моршанск Тамбовской области опекает ракетный катер пр. 12411 на Балтике. А Ядрин из Чувашии - базовый тральщик пр. 1265 на Севере. Кто бы за пределами Чувашии знал бы про Ядрин, если бы не этот тральщик?

Чрезвычайно серьезно подошел к шефству Татарстан, тем более что на территории этого совсем не морского региона (в Зеленодольске) имеется крупный судостроительный завод, продолжающий успешно работать. Одноименный этому городу малый противолодочный корабль пр. 1124М несет службу на Балтике. В состав Северного флота входит атомная подлодка пр. 971 «Ак Барс». Раньше она была просто «Барсом», но когда Татарстан взял над ней шефство, подлодка переименовалась в «Белого барса», поскольку таков символ этой республики. Наконец, построенный в Зеленодольске ракетный корабль «Татарстан» два года назад стал флагманом Каспийской флотилии.

А единственную подлодку Черноморского флота кормит Якутия в лице алмазодобывающей компании АЛРОСА. В честь этой компании лодка, естественно, и названа. Скорее всего, это единственный в мире боевой корабль, названный в честь корпорации. Неисповедимы пути отечественного капитализма.

Флотская специфика делает земляческий принцип в этом виде ВС вполне допустимым. С другой стороны, он, видимо, принципиально неприменим к РВСН и ВВС и ПВО, где вообще мало рядового состава, причем он занят в основном вспомогательными работами. Что касается сухопутных войск, применительно к которым, по сути, и обсуждается возможность создания региональных частей, то, кроме написанного выше, есть еще одно возражение психологического характера. Граждане всех регионов должны защищать всю страну. То есть жители Твери, Уфы и Томска должны плечом к плечу биться за Сахалин. А сахалинец вместе с дагестанцем и пермяком - класть жизнь за Питер. Если этого нет, страна становится чисто географическим понятием, живущим до первого серьезного испытания.

* ПАЛОМНИЧЕСТВО *

Людмила Сырникова

Do not touch

Японцы, русские и американцы фотографируют в Венеции друг друга

Хорошенько усвоив из Бродского, что в Венецию надо ездить зимой, а не летом, понимаешь, приехав, всю простоту умозаключения. Всю простоту, но не всю сложность, но и этой простоты довольно: зимой в Венеции мало туристов. Впрочем, у меня все равно вышло не как лучше, а как всегда, из Бродского я грохнулась в неприглядный мейнстрим, купив билет на 31 декабря, вылет в 9 утра. Аэропорт «Шереметьево-2» выглядел, как съемочная площадка с тщательно подобранной массовкой. Во всех действиях отъезжающей толпы чувствовалась какая-то кинематографическая согласованность, по всем лицам разлилось выражение радостного беспокойства, и формальные процедуры - регистрация на рейс, прохождение паспортного контроля, паковка багажа - были как лицедейство, напряженное, но успешное, будто все были секретными агентами из шпионского боевика, привычно пересекающими границу по поддельным документам. Но тут вдруг сценарий сломался, нарушился. К выходу № 19 подошла работница аэропорта в синей форменной юбке.

- Прага, Венеция, Карловы Вары, проходите в 16-й, в 16-й, там никого нет, - сказала она.

- Любая Венеция? - спросила какая-то пассажирка.

- Как понять «любая»? - работница аэропорта возмущенно взмахнула рукой. - Женщина! Венеция у нас одна. Другой не придумали!

Она ошибалась. Придумали. В Соединенных Штатах, где-то, кажется, под Лас-Вегасом, вскоре будет возведена копия Венеции. Все пропорции будут соблюдены, якобы даже сочтены уже камни и кирпичи, так что американское их количество будет строго соответствовать оригинальному, да и вода с гондолами будет настоящей. Появится лишь одно-единственное отличие, ради которого и задумывался проект: новая Венеция будет существенно больше настоящей. Бродская интеллигентская рефлексия обернулась простым, даже простейшим решением в духе русского казарменного юмора: не бывает много туристов, бывает мало места, - с той лишь разницей, что американцы и не думали шутить, а на полном серьезе взялись за «осуществление грандиозного амбициозного проекта», как повествуют информагентства.

Русские действовали не так буквально. «Элитный поселок», выстроенный в Подмосковье совсем недавно, называется то ли «Новая Венеция», то ли «Подмосковная Венеция», и это в чистом виде метафора: особняки, дорожки, лужайки и парки, соединенные меж собой каналами, - вот и все сходство. Если сравнивать с американцами, то скромно и со вкусом. В этом смысле определение Петербурга как «Северной Венеции» выглядит куда в меньшей степени метафорой и куда большей безвкусицей: достаточно оказаться на углу Набережной р. Мойки и Лебяжьей канавки, чтобы ощутить всю напыщенность, глупость и, что самое печальное, звериную серьезность этого ложного сравнения. В 90-е годы страна усердно вливала в себя Zuko - чудовищный концентрат, выдаваемый мошенниками-рекламщиками за натуральный фруктовый сок. «Просто добавь воды!» - гласила реклама. Потом стало ясно, что одного добавления воды недостаточно, чтобы сделать из химической отравы натуральный сок. Недостаточно ее и для того, чтобы получилась Венеция. Поэтому нынешняя подмосковная самоирония очевидна, а питерский самообман непростителен. И могила Бродского не на Васильевском острове, а на Острове Мертвых, - лучшее тому доказательство. Венеция у нас одна, работница «Шереметьево-2» ничуть не ошиблась.

Впрочем, понять можно и тех, кто лезет в глаза со второю. С той самой Северной Венецией и прочими сомнительными метафорами. Русский, приезжающий в Венецию, в 9 случаях из 10 - их большой любитель. Сразу же мчится он, понятное дело, на могилу любимого поэта с букетом цветов - сходным образом поступают образованные геи и чувствительные богемные девушки, попав в Париж, хотя зацелованная могила Уайльда на Пер-Лашез уродлива и без следов помады. Затем следует Набережная Неисцелимых, потом Арсенал, а после - нескончаемые ночные прогулки.

Иные каналы освещены очень плохо, и это роднит их с улицами Петроградской стороны. Холод забирается под одежду, и это напоминает ноябрьскую прогулку по Лиговскому. Самые смелые умудряются делать какие-то архитектурные, внеположные физическим ощущениям, сравнения. И эти сравнения не звучат так чудовищно, как могли бы: «Вот тут набережная делает такой изгиб, что открывается вид примерно такой же, как на Мойке, ну, в смысле, такая же перспектива». Когда обсуждать становится уже нечего, они идут в Palazzo Ducale, долго смот-рят на тускло освещенного Тинторетто, пытаясь свериться с подробным описанием в путеводителе, а проглядев все глаза, спускаются вниз, под землю, в отлично освещенную, белую, будто свежесданная лужковская больница, тюрьму.

Погуляв по холодным узким коридорам, посмотрев на засовы и деревянные тяжелые двери высотой метра в полтора, они выходят на улицу и, отмахиваясь от голубей на San Marco, говорят о политике, о том, что диссидентов тут зарывали вниз головой на полтуловища в землю, и, конечно же, о Петропавловской крепости. Впрочем, и о Софье с ее стрельцами тоже могут поговорить. По пути в отель, дешевый и холодный, встречаются им сумасшедшие американцы в шортах, и они презрительно, брезгливо отворачиваются от них. Американцы смотрят прямо перед собой и глупо бесстрашно улыбаются.

Улыбка особенно бросается в глаза, потому что это афроамериканцы. Они уже покормили голубей из пакетика и вдоволь нафотографировались, сумев не попасть в кадр ни одному из присутствовавших рядом японцев, затем отстояли несусветную очередь и поднялись на кампанилу San Marco. И теперь они направляются туда же, в Palazzo Ducale, смотреть на того же Тинторетто и на ту же тюрьму, на тот же зал, где заседали дожи. Их пятилетний ребенок скучает, и они ведут его в оружейный зал, и там он приходит в неистовство: с громкими криками скачет по периметру, хватаясь черными руками за стеклянную витрину. Родители улыбаются умильно. После Palazzo Ducale они направляются в музей, а ближе к вечеру катаются на гондоле. «Вот дом, где жил Моцарт, - говорит гондольер. - А вот это палаццо тринадцатого века».

Завтра они пойдут на рынок Риальто - фотографироваться на одноименном мосту и покупать недорогие сувениры. На рынке хорошо - там тоже улыбаются. Там есть то, что нравится афроамериканцам (да и всем остальным американцам) в Италии. И чего почти нет в Венеции. Витальность. Венецианцы приветливы, но не более, всегда выказывают уважение, но никогда - радость, откровенно хитры и бесконечно расчетливы. И если последние два обстоятельства вполне объяснимы историей острова, то к первым приходится привыкать, но американцы видят в них всего лишь некую забавность и ни в коем случае - не повод для огорчения. Это их личное дело, their own business. Да и вообще business. Потомки тех, кто когда-то обирал всю Европу и Азию, и чья сладкая жизнь закатилась по вине, кстати говоря, Христофора Колумба, открывшего новые морские пути, сегодня вынуждены обслуживать орды туристов из Европы, Азии и колумбовой Америки и каждый раз брать мини-реванш. Лишь одна специфически итальянская черта хорошо видна в каждом венецианце: обмануть, обмишурить иностранца считается тут настоящей и едва ли не первой доблестью. Но американцы продолжают улыбаться, платят, переплачивают и вообще относятся к посещению Венеции как к визиту в невиданный ранее Диснейленд, где действуют законы Диснейленда, а не законы штата Флорида. Поэтому хитрость, замаскированная под приветливость, и алчность, замаскированная под витальность, никак не задевает афроамериканцев: понимая, что находятся на чужой территории, они охотно принимают правила игры. Для тех, кому не нравится, вскоре под Лас-Вегасом будет новая, американская, Венеция - просторная и своя собственная.

Будучи туристом еще более классическим, чем беспрестанно фотографирующий и беспрестанно же улыбающийся японец, американец никогда не возмутится плохим качеством венецианской еды, безвкусным интерьером знаменитого кафе Florian и отсутствием горячей воды в номере отеля. Florian ему кажется самим совершенством, а хорошая еда и горячая вода, уверен он, бывают только в Америке. И сейчас он доволен. Он приехал не за водой и едой, а за зрелищами. В Венеции он испытывает те же чувства, что и при посещении, скажем, Женевского автосалона: не будучи профессионалом, надо спокойно относиться к непонятным конструкциям под капотами новых автомобилей и считаться с предупреждающими надписями «Do not touch». Это никак не умаляет уважения к Женевскому автосалону как фантастическому феномену современной культуры. О да, культуры. Там, где русские грохнулись бы в обморок, американец даже не удивляется: ведь Женевский автосалон с самым большим собранием машин - такое же явление культуры, как Scuola di San Rocco с самым большим собранием Тинторетто, ведь и то, и другое - отличный способ отъема денег у спонсоров и посетителей. А отъем денег не уважать нельзя. Собственно говоря, именно этим отъемом и намерены заняться в самом скором времени инвесторы лас-вегасской Венеции.

Перед самым отъездом я зашла в церковь San Maurizio. Шел мелкий снег, и афиши музыкального фестиваля имени Вивальди, которыми была обклеена церковь, намокли, утратив свой нарядный и сверкающий вид. И это как-то примирило внешний облик церкви с площадью Campo San Stefano. Внутри тоже звучал Вивальди - «Времена года», конечно же; музыка неслась из динамиков, благодаря прекрасной акустике каждая нота причиняла почти физическую боль. У самого алтаря стояла виолончель работы Амати, заключенная в прозрачный пластиковый короб. Слева у входа находился развал CD, из-за стопок которых виднелся продавец - сладкоголосый мошенник в свитере грубой вязки. Его глаза под полуопущенными веками выражали гротескное католическое смирение, какое в кинокомедиях свойственно безнадежно развратным грешницам или коварным негодяям-святошам. Публика у прилавка налегала на привычное: от стопки The best of Verdi остался один-единственный экземпляр, с факсимиле маловыразительной подписи композитора на обложке.

- Какая пошлость, пойдем, - отчетливо сказал русский голос, принадлежавший средних лет человеку, который взял под локоть свою средних лет спутницу и вывел ее вон. Я подошла к прилавку. Высокий англосакс лет шестидесяти с красно-сизым от холода и нарушения работы мелких кровеносных сосудов носом, широко улыбаясь венецианскому купцу, готовился выложить 40 евро за «Времена года» в исполнении местного Chamber Orchestra. Я вышла на улицу. Был немыслимый холод. Посыпанные солью деревянные мосты искрились. Я поднялась на мост Академии и посмотрела вниз. «Nice view», - прозвучал голос за моей спиной. Это был англосакс, любитель Вивальди. Рядом, свесившись вниз, глядела на воду противница пошлости, русская пара. По каналу проплывала гондола с японцами. Медленно поворачивая головы с приклеенными фарфоровыми улыбками направо и налево, они вдруг подняли глаза и навели на нас свои фотоаппараты.

* ХУДОЖЕСТВО *

Аркадий Ипполитов

Призрак нашей свободы

Панегирик живописи 1860-х

Серо- бурое небо вверху, серо-бурый снег внизу, посередине -дорога, перерезанная большой длинной серо-бурой лужей. Снег пропитан водой, вода - грязью, воздух - сыростью. На первом плане из бурого снега торчат бесформенные голые прутья кустов - растительность. Подальше торчат прутья потолще и пораскидистее - деревья, распластался приземистый хлев-избушка, крытый прогнившей соломой, в крыше - труба, из нее - дым, значит, там живут. В снегу - очень четкие, огромные, глубокие следы от колес то ли саней, то ли грузовика, заполненные бурой водой. Они круто заворачивают на зрителя, так что ему очень хорошо слышен слякотный звук, какой произведет любая повозка, вздумавшая передвигаться по этой дороге. По одну сторону лужи в грязи деловито копошится стая черных птиц, ворон или галок, у них - собрание. По другую - два бесформенных кулька, замотанных в тряпки, большой и маленький. Путники: большой - бородатый дядя без возраста, маленький - девочка. Девочка руку вытянула, ораторствует о чем-то, мы не знаем о чем, только можем догадываться: о галках ли, о русском бездорожье, о том, что лужу не перейти, что умом Россию не понять, и, следовательно, в нее надо только верить.

Это - замечательная картина Федора Васильева «Оттепель» 1871 года из Русского музея, она сейчас, по сути дела, открывает там экспозицию живописи второй половины девятнадцатого века. Эта картина, созданная двадцатилетним художником, как нельзя лучше обрисовывает контуры замечательного времени, с легкой руки А. П. Чехова получившего кличку «святые шестидесятые». Пейзаж Васильева, такой смутный, размытый, живописно растекшийся в своей поэтичной унылости, обобщает образ этого десятилетия, разделившего историю императорской России на два периода: дореформенный, от Петра до Александра II, и послереформенный, от Александра II до 1917-го. Всякое, конечно, было, но первый период - блистательный, дворянский, имперский, период побед и триумфов над шведами, турками, поляками, французами, над всей Европой, над всем миром, Александр I на белом коне въезжает в Париж, Зимний сверкает огнями, балами и бриллиантами, белоснежные красавицы летят в объятиях шитых золотом мундиров, но я другому отдана, я буду век ему верна, Александрийский столп рвется в небо, золотом горят Казанский и Исакий, колокола гремят, сияют солнце и кресты, парады, кавалькады, кавалергарды, лучатся дивным светом Брюллов, Венецианов, Тропинин и Сорока, полновесна, полноценна русская поэзия, русский народ един и прекрасен, как игроки в свайку и в бабки или как девушка с коромыслом С. С. Пименова из гурьевского фарфорового сервиза. И второй период - после поражения в Крымской войне, период размякающей и раскисающей власти, разъедаемой либерализмом, поражение за поражением, Россию все обманывают и никто не любит, Зимний перекрашен в темно-красный, пушкинские красавицы стары и сварливы, кавалергарды облысели и потучнели, в грязи вокруг Сенной ползают студенты с топорами, Анна мужу неверна, другому отдана и - бух, под поезд, против всякого закона Божия и человеческого, погода портится и в литературе, и в живописи, воцаряется темный, серо-коричневый колорит, все разжижается, разъезжается и разбухает, и русская жизнь, еще недавно такая идеальная, такая усадебная, такая очерченная, начинает хлюпать и чавкать униженными и оскорбленными, казалось бы раньше в русской жизни напрочь отсутствующими.

Оттепель.

Сколь бы не был золотист и ярок свет, источаемый полотнами Брюллова и Венецианова, гумно ли это, последний ли день Помпеи, - в нем есть искусственность, оранжерейность, делающая их чудный мир замкнутым и отгороженным толстыми стеклами от всего, что вокруг. Там, за прочными, хорошо охраняемыми стенами оранжереи, расстилается что-то, но оно заморожено, застужено, недвижно, никто не заглядывает извне, не распластывает носа, прижимаясь грязной рожей к стеклу, так как в эту оранжерею, так же, как и в Летний сад, вход в русском костюме, за исключением нянек с детьми, запрещен. На самом деле и оранжерея ледяная, и весь блистающий мир в ней - белоснежный, замерзший, застывший.

Вдруг все поплыло. Оранжерейные стекла не выдержали, лопнули, и в зимний сад вперлись бородачи в сапогах, с сапог течет, они следят, и грязь, грязь, грязь со всех сторон.

Прекрасны наши русские ранние оттепели, странное безвременье, когда сквозь суровую однообразность зимы, льдами и снегами сковавшей жизнь и движение природы, вдруг пробиваются первые, с трудом внятные импульсы нового движения. Небо серо, земля сера, леса серы, над всем царит безрадостная унылость, но в воздухе ощутима уже не стужа, но сырость, зябкая и промозглая, внятно свидетельствующая о том, что скоро льды тронутся, сугробы станут рыхлыми, вместо снега начнет накрапывать мелкий дождь, и все наполнится тихим, упорным движением таяния, мерным гулом, заполняющим пространство. Дороги разъедутся в непролазной грязи, деревья болезненно почернеют, обнажится размокший зимний мусор, и как-то особенно ясно на лицах проступят усталость, депрессивность и авитаминоз. Сырость, грязь, унылость и изможденность флоры и фауны - залог грядущего расцвета, полного обновления души и тела, кипения всех жизненных соков, улавливаемое в первом раннем таянии снега и робких проблесках света. Во всяком случае, хочется в это верить.

Как- то раз, в конце восьмидесятых, чудной апрельской ночью, я вместе с одной итальянкой оказался за городом, на даче, более-менее затерянной в лесу, и была темнота, чернели деревья, а снег легко белел и таял, и тишину наполнял странный, чуть слышный нервный шум тающего снега, невнятный, но постоянный, так что казалось, что соки ходят по деревьям, создавая впечатление подспудного, но постоянного, неумолкающего движения вокруг. В стране чуть-чуть проклевывалась гласность, «Человека без свойств» Музиля, по-моему, уже напечатали, казалось, что все движется, вздыхает, набирается сил, полнится соками, жизнью, будущим.

- Чувствуешь, как дышит весна? - восторженно прошептал я.

- Нет, не чувствую, - очень просто ответила мне дочь Авзонии.

Нет, не поймет и не заметит гордый взор иноплеменный. Ничего не поймет ни в нашей оттепели, ни в нашем либерализме, ни в русской живописи. Отечественная живопись шестидесятых годов XIX века с поразительной адекватностью передала ощущение размягчения и расползания, характерное для русской либеральной весны. Небо стало серым-серым, колорит поблек, потускнело солнце, равно освещавшее и русские, и итальянские пейзажи николаевского времени, в интерьерных сценах воцарился сумрак, четкие формы растворились, растаяли, и на поверхность выплыли грязноватые нищие, коробейники и странники, сменившие облитых золотистым светом крестьян Венецианова и мальчиков Иванова. И цвет, и сюжеты, и типы приобрели угрюмость. Полнотелые итальянки сменились несчастными женами, мерзнущими у последнего кабака, пухлые детки - истощенными сиротами, любовные сцены - похоронами и плачем на могилах. Вся эта депрессивная круговерть унылых лиц и безрадостных пейзажей была провозглашена выражением подлинно русского чувства формы, и мощный голос Стасова призвал российского думающего художника к изображению правды жизни. Нимало не задумываясь о том, что правда разная бывает, ибо нет ничего более диктаторского по своим ухваткам, чем русский либерализм.

Кто сегодня любит живопись времени «Бунта четырнадцати», этого события, для русской жизни не менее важного, чем создание земства? Живопись, параллельная идеям «Эстетического отношения к действительности» Н. Чернышевского, интересует лишь как документ времени, свидетельствующий о его беспомощности. Мельчание формы и формата, неопрятная склонность к анекдоту, осознанное безразличие к художественности несимпатично ни радикалам, ни эстетам. Но именно эти качества придают живописи Корзухина и Максимова, Соломаткина и Крамского, Неврева и Прянишникова пронзительно нежную человечность, ставящую их особняком во всем мировом искусстве. Это не пресловутая «жалость к маленькому человеку», но особая,эстетствующая человечность Федора Карамазова, просившего: «Не пренебрегайте мовешками!» К убогой прелести русской школы шестидесятых подлинный ценитель живописи не может не испытывать вожделения. В ней есть харизма Елизаветы Смердящей, и нет более подходящего определения этому десятилетию, чем чеховское «святые шестидесятые». Это у проклятых безбожников-латинян святые с совершенными пропорциями и нежной кожей. Наша святость близка к юродству, к кликушеству. Но есть в ней прельстительно грязная, лепечущая нежность. Ее ли вина, что она порождает Смердякова?

Денис Горелов

Моя милая в гробу

«Суини Тодд» Тима Бартона

А вы, Леонид Семеныч, большой баловник…

(Медсестра, «Забытая мелодия для флейты»)

Эволюция Тима Бартона в точности воспроизводит анекдот, как ежик белым днем вел крота на дискотеку. «П…ц, приехали», - чертыхается, споткнувшись, еж. Слепой крот вскидывается: «Ну что, девчонки, потанцуем?»

Таки приехали. Да, п…ц.

Свою тихую камерную ненависть к миру живых Бартон холил, облагораживал, пестовал и причесывал. Сроду не выводил ее гулять неухоженной, без потешного бантика и клоунских белил, всегда держал на самом коротком поводке, приглашая погладить, потеребить и угостить конфеткой. Ненависть не кусалась, а только дружелюбно поскуливала и старалась понравиться, как приютская сиротка. Нежным садовничьим трудом и упорством Бартон создал свой фриковский заповедник, балаганчик уродов, в котором каждый мог поржать и потыкать пальцем, бросив монетку дебилу на входе. Там вместо того, чтоб резать золингеновскими пальцами спящую детвору, подстригал фигурно кустики Эдвард Руки-ножницы. Там развешивал на ниточках летающие блюдца инвалид умственного труда Эд Вуд. Пикировал Человек - Летучая мышь и слегка пугал детей алым ртом до ушей Джокер. Толкал гайд-парковские речи в защиту меньшинств Человек-Пингвин и жарил русского (в смысле танец такой!) скелет дедушки в котелке набекрень.

И вот пришли злые дети из садистских частушек и растоптали песочницу.

Бартон надорвался на «Чарли и шоколадной фабрике».

Это было предложение, от которого не отказываются. Проект сулил кассу, необходимую для дальнейших всадников без головы, туч воронья в лунном диске, невестиных трупиков с червяком из глаза и прочей авторской веселухи. За это нужно было впрягаться в добрую притчу про Волшебный Мир Детства. Леденцово-суфлешный, с цукатами и кремом, с изюмом, сиропом и шоколадной крошкой, с безешками, башенками взбитых сливок и бисквитами в сахарной пудре. Надлежало слушать бесконечные рождественские заказы лопающихся от жадности, в перетяжках от переедания гаденышей. Человеку, сделавшему как минимум четыре фильма в готическом синюшном монохроме, пришлось экранизировать песню В. Леонтьева «Эти яркие краски, карнавальные маски, легкокрылые качели, расписные карусели». Тот, у кого в заставках капала, пучилась, сочилась по желобкам жирная густая кровь (оборачиваясь до поры сургучом), теперь подписался лить по тем же желобкам вязкий и блестючий шоколад.

Вот так и зреет, так и наливается внутри тротиловый эквивалент, так и превращаются пальцы в опасные лезвия - нет, не облагороженного белого клоуна Эдварда, а фирменного Фредди Крюгера: приводите ко мне, гады, своих детушек, я сегодня их - за ужином скушаю. Я, как говорил дедушка Леонов, в поросятах знаю толк.

Воистину: что может быть мерзее толстых разноцветных младенчиков, надувающих мир своей потребительской мечты, когда-то взбеленивший еще рашевского Трюкача: монбланы разноцветного розово-салатово-лимонного мороженого и морды шоколадных Микки Маусов в человечий рост. Тут всякий может соскочить с нарезки.

Ну и.

На профессии его новосозданного маньяка - брадобрей - как будто стояла чеканная печать самоцензуры: убивать только особей мужского пола со вторичными признаками половозрелости. Ни женщин, ни детей. И по рукам, по рукам себя - ведь так хочется именно в женщин и в детей. Чик - и ты уже на небесах.

В интервью «Эмпайру» Бартон, мерзко хихикая (ноблес, так сказать, оближ), грезил новым каноническим чудищем в духе Питера Лорре из «Безумной любви», Бориса Карлоффа или Лона Чейни - «жутким, но симпатичным», как наводящее ужас привидение из Вазастана. «За основу» взял миф о цирюльнике Суини Тодде, бежавшем с каторги мстить чахлому Лондону за погубленную супругу. Склизкие мостовые, нависшие своды, стаи летучих мышей окунули отшельника с бетховенской гривой и мертвецкой бледностью в привычный мир готики, а хиреющий пирожковый бизнес новой знакомицы натолкнул на способ самореализации. Первый из мегаполисов, Лондон был перенаселен уже к началу прошлого века. А пирожковая простаивала. И держательница ее мисс Лаветт в исполнении бартоновской супруги Хелены Бонэм Картер - бледнела не по дням, а по часам. Некрофилу-то Бартону, положим, плевать, милая в гробу его никогда не смущала, но герой его - из другого теста и с тонкой душевной организацией.

Да, Бартону всегда было приятно повыть волком-оборотнем, побренчать суставами, потаращиться в зал перевернутым нетопырем, но рукам он прежде воли не давал. Напротив, декларировал социальный мир скелетов и трудящихся, граждан и утопленниц, тлеющих зомби и одиноко любознательных еврейских мальчиков. Когда такса обнюхивалась валетом с песьим скелетиком - это был пир политкорректности и мирного сосуществования! Опарыш из впавшего невестиного глаза отпускал хэллоуинские шуточки, хор черепушек отчетливо имитировал «Трехгрошовую оперу» и арию «Let my people go», а прелестная синявка в истлевшей фате в четыре руки наяривала на пианино с тихоней-женихом. Теперь-то совершенно ясно, на чьей он был стороне в «Ночи живых мертвецов» и кто был его герой в «Бэтмене» - стальной человекомышь в исполнении жиреющего Майкла Китона или набеленный ураган-Джокер с сияющими замогильными очами Самого Джека Николсона, чья фамилия в титрах стояла первой.

Однако распускать мертвечинку было все же не в его правилах.

И вот же выдал коленце. Лорре в «Безумной любви», мумифицируя свою безответную любовь-певичку, был, конечно, мил, но куда боле запомнился человечеству в ланговском «М» - душителем школьниц в железнодорожных лопухах. И тоже, между прочим, симпатичным и внушающим сочувствие. И монстр профессора Франкенштейна (Господи, сколько «р»!) ковылял себе, ковылял бесчувственно, а после взял и нечаянно утопил девочку. То, что не следует особенно приручать и приспосабливать к хозяйству диких хищников, - о том говорила еще история всероссийского льва Кинга. Любимец детворы однажды съел педагогов сотрудничества, - а ведь сколько ж и ему бантиков к гриве привязали.

Чтобы залакировать свои просочившиеся маньяцкие наклонности, Бартон из всего сделал мюзикл. Минорная ария мистера Икса «Да, я шут, я паяц - так что же? Пусть меня так зовут вельможи» вполне могла бы стать лейтмотивом бартоновского творчества, а Бэтмену очень пошла бы строчка «Всегда быть в маске - судьба моя». В дуэтах безумного Пьеро Суини и его девочки с синими подглазьями угадываются интонации классической «Вестсайдской истории», еще одной трагедии стебелька в трущобах. Ария «Джоанна» так просто дословно восходит к бессмертной бернстайновской «Марии», да и тема «Tonight» прочитывается вполне отчетливо. Мотив оппозиции личности и большого города насыщен дополнительным обертоном.

Бартон всегда боязливо недолюбливал норму. Собак, полицию, церковь, телевизор, ухоженные пригороды, большие подбородки, громкие голоса и калорийные булочки. Он прятался в своем гетто, скоблил тыкву, складывал из черепов пирамидки и прикармливал кладбищенскую ворону. Но мидл-классовый идеал «Папа, мама и я - спортивная семья» (тех, кто «я», всегда трое - мальчик, девочка и спаниель) обычно легко пробивает тройную защиту, вторгается в заветное пространство и загромождает его гигантским тюбиком волшебной зубной пасты. Тогда-то у Бартона и растут отравленные шипы из-под ногтей, а изнутри льется песня про то, как надо «ежей душить, лягушей потрошить».

За это мы его, бедолагу, и любим.

Максим Семеляк

Текст в большом городе

К визиту Лори Андерсон

Для певицы она все-таки слишком много говорит - при первом удобном случае норовила выдать за песню спич, лекцию, басню, галантный слив информации или просто разговор по громкой связи. Лучшие ее записи - это и есть хорошо ритмизованные монологи, начиная с главного хита O Superman (тот самый «первый удобный случай», что оперировал отрывком из Массне под диктовку автоответчика) и заканчивая великолепной прошлогодней агит-поп-миниатюрой Only an Expert, по энергетике не уступающей Sinnerman Нины Симон. Я уж не говорю про прекрасную пластинку The Ugly One with the Jewels and Other Stories, которая вся сплошь из себя - вкрадчивые россказни, обладающие, однако, такой же важностью, как титры в немом кино.

Когда она стала собственно петь, получалось несколько хуже. Ее речь обрастала какими-то лисьими модуляциями, вдобавок порой подключался Питер Гэбриел с его плохо переносимой ландшафтной этникой, все вместе становилось слишком похоже на типичную музыкальную продукцию середины восьмидесятых, которую редко когда хочется переслушать.

Big Science, ее первый и лучший альбом, где смешались фолк, синтипоп и каллиграфический минимализм, хотя и открывался неутешительным прогнозом, слетевшим с уст капитана самолета, в целом являл собой настоящий пантеон соблазнительных вздохов, изящного ухарства и игрового манхэттенского разнообразия - название впору перевести как «Веселая наука», вне всякой зависимости от ассоциаций. Этот ее альбом - холодная бодрая музыка - на удивление хорошо сохранился: в 2008 году звучит как новый. К вопросу о веселье - голословие Л. А. зачастую бывает вполне сладострастно (не зря же у Карвая в «Падших ангелах» сцена девичьей мастурбации озвучена как раз песней Андерсон со столь характерным для нее названием Spеаk My Language).

Лицо Лори (особенно в молодости) кажется совершенно андрогинным - по иронии судьбы то, к чему стремились в самом начале семидесятых Рид, Боуи и иже с ними, неожиданно нашло воплощение в женском обличье.

То, что вытворяла Лори Андерсон на музыкальной сцене и в выставочном зале, проходило скорее по ведомству стэнд-ап комеди, нежели театра жестокости. Лори Андерсон делала тонкую музыку, но без отягчающих обстоятельств - ее песенки не представляли угрозы для понимания, не уходя ни в заумь, ни в излишнюю суггестию, ни в общепринятую тогда круговерть шумов. Все, чем она занималась, было довольно умно, но (по счастью) не слишком радикально (в сравнении с той же Лидией Ланч, которая, кстати, тоже любила просто посудачить в микрофон, результатом чего даже стал тройной нарративный альбом, лишенный всякого музыкального сопровождения). Один из ранних перфомансов Л. А. выглядел так: она играла на скрипке, стоя на коньках, вмерзших в глыбу льда - довольно забавное, наверное, зрелище; не кровавый акционизм, прямо скажем.

Андерсон имеет мало общего с феминизированным рок-н-роллом, она пошла не по линии Патти Смит (хотя кроме пенсионного стажа в нью-йоркской артистической богеме и хорошо подвешенного языка, их роднят еще кое-какие вещи - например, обе любят пиджаки и галстуки, обе участвовали в проекте 1979 года Nova Convention, декламируя Берроуза; обеих в свое время фотографировал Мэпплторп). Но Андерсон скорее соседка гранд-дам авангарда - Полины Оливерос с ее пещерным звукоизвлечением, Мередит Монк с ее хореографией, Шарлотты Мурман с ее голой грудью и виолончелью.

Впрочем, когда в интервью тридцатилетней давности осведомились, кто она все-таки в первую очередь - поэт, музыкант, художник, писатель, может быть, скульптор - Лори ответила: «Лингвист».

В самом начале девяностых годов, когда сочинения Лори Андерсон более-менее распространились по здешней местности (в 91-м ее записи, наряду с Н. Кейвом и Т. Уэйтсом, оказывали своего рода гуманитарную помощь всякому томящемуся от собственной необразованности первокурснику), женская «прямая речь» (так, вероятно, следует переводить закрепленный за этим видом музыкально-словесного искусства термин spoken word) вообще обладала отдельной силой - у меня из головы до сих пор не выветриваются ни таинственная Laetitia De Compiegne Sonami с ее прозрачным лепетом, ни шепот Дагмар Краузе в песне Bath Of Stars, ни соответственно Лори Андерсон с ее «This is the time and this is the record of the time».

Числясь в рядах несомненных авангардистов, Лори Андерсон безусловно разделяет (может, и поневоле) некоторые их основополагающие установки. С одной стороны, авангард обращается с музыкой достаточно бесцеремонно, доводя ее в собственных далеко идущих целях то до шквальной какофонии, то до гробовой тишины. С другой стороны, в их произведениях почти всегда присутствует сугубо предметное ощущение музыки - потому что в глубине души они хотят поставить эту музыку в музей. Авангард одновременно размашист и скрупулезен. Фигуры, подобные Лори Андерсон - не столько музыканты, сколько художники (не зря же они при любом удобном случае норовят прикрыться инсталляцией, видеоартом и иным мультимедийным навесом). Цель рокера, даже и самого несговорчивого - все равно стадион, цель художника, даже и самого бескомпромиссного - все равно музей. Рок-н-ролл - искусство телесное, но беспредметное, это пустой стадион с брошенными пластиковыми стаканчиками. Авангард - это апелляция к брошенным стаканчикам. Задержаться, подхватить, выставить на всеобщее обозрение. Авангард не играет на музыкальных инструментах - он, скорее, экспонирует звук.

Странно - чем больше искусство шестидесятых выходило за разнообразные рамки (флюксус, минимализм etc), тем больше от него веяло духом каталога, а также разнообразными же грантами. История современной музыки есть в некотором смысле история ее опредмечивания (перегон музыки из инструмента в компьютер тоже может быть рассмотрен в рамках процесса ее общего остекленения). О связи авангардной музыки с миром вещей хорошо сказано в старых стихах Натальи Горбаневской: «Послушай, Барток, что ты сочинил? Как будто ржавую кастрюлю починил». Тут стоит вспомнить, что прежде чем заняться собственно музицированием, Лори Андерсон, например, изготовляла мебель со встроенными звуковоспроизводящими приборами, - в общем, недалеко ушла от починки ржавых кастрюль.

Зато ее сочинения - хоть тридцатилетней давности, хоть совсем свежие - существуют как бы вне времени, в отличие от подавляющего большинства песен окружающего мира. Лингафонный курс едва ли способен устареть (а сочинения 61-летней Лори Андерсон интонационно чаще всего напоминают именно его), так же как не может устареть ржавая кастрюля. Конечно, при условии, что эта кастрюля выставлена в музее, в чем в нашем случае не приходится сомневаться.

P. S. Писатель Пинчон однажды в буквальном смысле слова приструнил ее. Лори Андерсон намеревалась сочинить оперу по мотивам «Радуги притяжения». Попросила разрешения у автора. Пинчон ответил: вперед, но единственный инструмент, который я разрешаю тебе использовать, - это банджо. Неслыханая аскеза предполагаемой партитуры несколько охладила пыл Лори Андерсон.

И она ограничилась единственной песней под названием-экивоком Gravity's Angel.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Земство (апрель 2008)

Русская жизнь №25, апрель 2008 Земство * НАСУЩНОЕ * Драмы Вовнушки

Домодедово

Кастрация

Морарь

«Груз-200»

Вайншток

Парад

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Унес банкомат

Почему бы не воспользоваться

Логика, знай свое место

Непонятно!

* БЫЛОЕ * Мария Покровская Как я была городским врачом для бедных

***

Земство или советы

Алексей Митрофанов Приемный покой

***

***

***

***

***

***

Захар Прилепин Великолепный Мариенгоф

***

***

***

***

***

Юрий Гурфинкель Беседы наедине

* ДУМЫ * Андрей Громов Пат местного самоуправления

Снизу вверх

Сверху вниз

Пат

Василий Жарков Деревянная демократия

Проезжая по Московии

Сто лет Соборности

Русские шерифы

Земщина и опричнина

Победа «вертикали»

Ирина Прусс Как пытались обустроить Россию

Мечты Сперанского и реформа, проведенная нехотя

Земство в рваном пальтишке

Движущая сила прогресса, или русское счастье

Самоуправление в контексте самовластья

Евгения Долгинова Несите, голуби, несите

I.

II.

III.

* ОБРАЗЫ * Олег Кашин Жизнь с мертвецом

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

Михаил Харитонов Самодуры I.

II.

III.

IV.

Дмитрий Быков Два в одном

ЛИЦА Домохозяева

Олег Кашин Умный враг

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

* ГРАЖДАНСТВО * Евгения Пищикова Сельский мир

Сельские активисты

Староста

Александр Можаев Пересчитанные кирпичи

Павел Пряников Молиться - в сосняке

Время - песок

Друзья познаются в беде

Крестом и огнем

Евгения Долгинова Замороженный конгресс

I.

II.

III.

IV.

V.

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Земляки

* ПАЛОМНИЧЕСТВО * Людмила Сырникова Do not touch

* ХУДОЖЕСТВО * Аркадий Ипполитов Призрак нашей свободы

Денис Горелов Моя милая в гробу

Максим Семеляк Текст в большом городе