Русская жизнь журнал

Водка (июнь 2008)

Русская жизнь

№29, июнь 2008

Водка

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Поджигатель

После первого поджога автомобилей в Северном Бутове газеты писали о «бутовском поджигателе», создавая вполне убедительный психологический портрет неизвестного пиромана - обиженный на жизнь неврастеник, то ли (версия газеты «Твой день») охранник какого-то ночного магазина, то ли (версия «Комсомольской правды») санитар сгоревшего год назад наркодиспансера. Милиция, в свою очередь, ловила, а потом отпускала каких-то подростков и просила «не нагнетать». Но вскоре, когда машины начали гореть уже не только в Москве (здесь за неделю сожгли 28 автомобилей), но и в Петербурге, Перми, Новосибирске, Екатеринбурге, других городах, стало понятно, что никакой маньяк не способен с интервалом в несколько минут поджечь машину в Кузьминках и на Урале. Тогда заговорили о каком-то диковинном социальном явлении, с которым до сих пор не приходилось сталкиваться. Конспирологи выдвигают версию о заговоре страховых компаний, левые партии - о «первых искрах будущего взрыва», но точнее всего это явление охарактеризовала какая-то из бульварных газет, назвавшая всероссийскую серию автоподжогов «огненным флешмобом». Это действительно больше всего похоже на флешмоб - вряд ли поджигатели из разных городов как-то координируют свои действия; скорее всего, они друг о друге даже не знают. Просто история неизвестного мстителя, эдакого Юрия Деточкина, растиражированная СМИ в первые дни, оказалась соблазнительной для многих людей в разных городах. Показательно, кстати: горят в основном старенькие отечественные «жигули» с «москвичами», а народная молва уверенно приписывает поджигателям самые дорогие иномарки. Как не без ликования пишет поэт Всеволод Емелин: «Ах, как красиво стало, грохнуло со всей дури. Сдетонировал справа «майбах», а слева «бумер» (ни «майбахов», ни «бумеров» среди сгоревших машин, разумеется, не было). Емелин, кстати - единственный неанонимный герой этой истории; корреспондент газеты «Известия» Кирилл Петров пожаловался на поэта в ФСБ, о чем сам сообщил со страниц газеты. Собственно, это самое интересное - как только случается нечто, что выпадает из привычного порядка вещей, тут же оказывается, что как будто не было многих лет стабильности и прочего - все как сто лет назад: одни с удовольствием выпускают на волю красного петуха, другие затягивают вечное «Пусть сильнее грянет буря», третьи спешат с докладом в жандармерию. «Живи еще хоть четверть века - все будет так, исхода нет».

Квачков

Коллегия присяжных Мосгорсуда оправдала бывшего полковника ГРУ Владимира Квачкова и десантников Александра Найденова и Роберта Яшина, которых обвиняли в организации покушения на главу РАО ЕЭС Анатолия Чубайса в 2005 году. Присяжные 8 голосами против 4 признали факт покушения (обвиняемые и их защита настаивали на том, что обстрел кортежа Чубайса мог быть инсценировкой), но сочли недоказанной вину Квачкова и его соратников. Обвиняемых освободили в зале суда, Анатолий Чубайс и его адвокаты возмущаются, сам же Квачков дает победительные интервью, пугая либеральных интервьюеров и, судя по всему, собирается остаться в публичном политическом поле.

Единственный, кому в этой ситуации не позавидуешь, - это, конечно, Анатолий Чубайс. Бьюсь об заклад - он уже усилил свою охрану и вообще (это видно и по комментариям Чубайса в СМИ) нервничает. Нервничает, однако, совершенно напрасно. Даже если предположить, что дело не будет отправлено на новое рассмотрение, по итогам которого Квачкова все-таки осудят и посадят, дальнейшую судьбу Владимира Квачкова проследить совсем не трудно.

Вначале он даст добрый десяток интервью - и газете «Завтра», и таблоидам, и «Новой газете», и программе «Максимум» (да что далеко ходить - посмотрите на стр. 84). Потом придет на ток-шоу к Андрею Малахову; если продюсерам повезет, в передаче примет участие и сам Чубайс, а если не повезет продюсерам Малахова, то точно повезет продюсерам Владимира Соловьева, и Квачков с Чубайсом встретятся в эфире шоу «К барьеру» на НТВ. Журнал «Эсквайр», умело сочетающий качества глянцевого ежемесячника и боевого либерального листка, устроит фотосессию Квачкова с гранатометом в «Дольче и Габбане». Фотографы на светских мероприятиях вначале будут ходить вокруг Квачкова толпой, а потом перестанут, как перестали они ходить толпой вокруг депутата Госдумы Андрея Лугового, про которого вначале тоже все думали: «Ну как это?», а потом поняли: «А вот так».

Не бойтесь Квачкова, Анатолий Борисович. Не бойтесь Квачкова и вы - либеральная пресса и обыватели. Месяц-два - и жернова медиа его перемелют. Не таких перемалывали.

Госкомрыболовство

Если бы, по типу известной книги Гиннесса, существовала какая-нибудь книга рекордов российской власти, специальная глава в ней, конечно же, была бы отведена ведомству, занимающему усадьбу Голицыных на Рождественском бульваре - по частоте смены названий, руководителей и подведомственности бывшее Министерство рыбного хозяйства СССР действительно можно считать самым экстремальным российским учреждением.

Недавно бывший Госкомитет по рыболовству (в таком статусе ведомство существовало с прошлой осени, чуть больше, чем полгода) установил новый рекорд: 19 дней, то есть неполные три недели, ведомство, переименованное в Федеральное агентство по рыболовству, просуществовало в структуре Минсельхоза. Уже 30 мая президент Медведев подписал указ, согласно которому агентство возвращается в прямое подчинение правительству России. Глава Росрыболовства Андрей Крайний может торжествовать победу - в подчиненных сельскохозяйственного министра Алексея Гордеева ему пришлось ходить совсем недолго, теперь Крайний - снова самостоятельный министр, и его карьера (журналист «Комсомольской правды», затем - владелец небольшого завода в Калининграде, потом директор калининградского порта и наконец - федеральный министр) снова может считаться образцовой.

Понятно, что все дело не в Крайнем или, во всяком случае, не только в нем. Региональные ассоциации рыбопромышленников, которым хватило девятнадцати дней на то, чтобы заставить президента пересмотреть принятое совсем недавно решение - это серьезная лоббистская сила, распоряжающаяся многими миллиардами долларов и не желающая терять контроль над ними. А там, где есть большие деньги и готовность их защищать, - там и государство может отступить.

Владимира Путина в свое время критиковали за отмену выборов в Госдуму по одномандатным округам. Говорили, что это удар по демократии и так далее. На самом деле демократия, конечно, ни при чем. Просто у депутатов-одномандатников не нашлось такой эффективной лоббистской защиты, как у ведомства Андрея Крайнего.

Радио

Лет пять назад, когда начиналось «дело ЮКОСа», в газете «Коммерсантъ» была такая серия заголовков - «Пришли за…» («Пришли за Лебедевым», «Пришли за Ходорковским» и так далее). Теперь можно было бы писать: «Пришли за „Русским радио“», потому что владеющая крупнейшей радиосетью планеты «Русская медиагруппа» (РМГ) неожиданно подверглась атаке силовых структур: в офисе РМГ прошли обыски, в результате которых, помимо прочего, на сутки прекратила вещание «Русская служба новостей» - круглосуточный информационный радиоканал, принадлежащий РМГ.

Официальная причина обысков - неуплата налогов. В качестве подозреваемого по уголовному делу проходит гендиректор входящего в РМГ рекламного агентства «Граммофон» Михаил Кулешов, но поскольку речь идет о влиятельнейшем медиаресурсе, мало кто воспринимает всерьез «налоговые» объяснения. Среди владельцев РМГ - сенатор Виталий Богданов и структуры, близкие к акционеру «Лукойла» Леониду Федуну, а потому дело вполне можно считать политическим - или «почти политическим». Тем более, что новостную радиостанцию выключили.

И вот тут начинается странное. Когда «Русская служба новостей» вернулась в эфир, там не сказали ни про обыски, ни о свободе слова. Если бы обыски прошли в офисе «Эха Москвы» (я понимаю, что фантазировать о нападках на газпромовские структуры очень сложно, но давайте все-таки представим), или, например, в редакции журнала «Нью Таймс», - шум стоял бы на весь мир, а что случилось бы с рейтингом России по шкале «Репортеров без границ», вообще страшно представить. А здесь - тишина. «Русская служба новостей» - совсем не оппозиционная радиостанция, и даже обыски и отключение эфира для этой станции не стали поводом для публичного возмущения. И мне почему-то кажется, что между этим молчанием и крайне низкими даже для news-talk радио рейтингами «Русской службы новостей» есть прямая связь.

Несогласные

В позапрошлом номере «Русской жизни» я писал о последнем «марше несогласных», который не состоялся из-за того, что лидеры «Другой России» то ли побоялись выходить к своим сторонникам, то ли нарочно уклонились от участия в марше, чтобы таким образом эффектно прервать полуторагодовую традицию проведения демонстраций. Единственное, в чем не было сомнений - в том, что это был последний марш и что больше «несогласные» маршировать не будут.

Дальнейшее развитие событий (прежде всего - создание вместо «Другой России» новой структуры под названием «Национальная ассамблея», не подразумевающей уличной борьбы) показало, что маршей действительно больше не будет, однако история «несогласных» продолжается - правда, уже в загробной стадии. Почти через месяц после сорванного марша прокуратура Москвы неожиданно указала московскому правительству на незаконность его действий, а именно на то, что «Другая Россия» получила отказ в проведении марша с опозданием и потому не смогла подать новую заявку на свое шествие. Правительство Москвы вяло спорит с прокуратурой, бывшие несогласные торжествуют и, чем черт не шутит, - может быть, дело даже дойдет до суда.

Понятно, что признание неправоты московского правительства задним числом ни на что не повлияет, и даже если какой-нибудь суд решит, что на протяжении всего 2007 года омоновцы в Москве и Петербурге незаконно избивали участников маршей, прошлого уже не вернешь и ничего не изменишь. Но то, что уже сейчас, после самоустранения лидеров «Другой России», тема «маршей несогласных» возвращается в актуальную политическую повестку уже по инициативе госструктур - это само по себе интересно. Вместо того чтобы окончательно уйти в историю, «марши несогласных» на наших глазах превращаются в орудие борьбы между различными государственными институтами, и если завтра, например, Юрий Лужков будет отправлен в отставку за то, что год назад не дал «несогласным» разрешение, - интересно, как к этому отнесутся Эдуард Лимонов и Гарри Каспаров?

Драка

Массовая драка между футбольными фанатами и кавказцами на Ставропольской улице в московском районе Марьино - событие вполне кондопожского масштаба (две сотни участников, холодное и огнестрельное оружие, два десятка раненых) - уже не выглядит чем-то непривычным и сенсационным. Ну, дерутся и дерутся, мы уже привыкли. В блогах общественность возмущается по поводу того, что договаривались драться без оружия, а кавказцы пришли с ножами, кто-то, как водится, призывает к толерантности, кто-то кричит о кавказской оккупации, - тоже ничего нового, тоже все как обычно.

Самое интересное здесь, по-моему, - реакция властей. «Драка дворовых футбольных команд», о которой рапортовала пресс-служба московского ГУВД, больше похожа на сюжет неприличного анекдота, чем на адекватное отражение реальности, но и неприличный анекдот выглядит не более чем попыткой скрыть растерянность, потому что и так понятно - власти не знают, что им делать, когда толпа славян и толпа кавказцев бросаются друг на друга.

Случаи, подобные драке на Ставропольской улице, каждый раз демонстрируют одно и то же: государство не знает, как ему вести себя при межнациональных столкновениях на улицах российских городов, и то, что Россия до сих пор не превратилась в одну большую Кондопогу, есть результат не мудрости властей, а малочисленности радикальных группировок, и это значит, что чем дальше, тем чаще в новостях будут появляться сообщения о «драках дворовых футбольных команд».

Орден

Еще одна история о межнациональных противоречиях и о неспособности российского государства просчитывать последствия своих решений хотя бы на полшага вперед. В начале мая был учрежден новый орден - «Родительская слава», призванный поощрять многодетных родителей. Знак этого ордена цитирует знак святой Ольги - награду времен Первой мировой войны, которой тоже предполагалось награждать за родительские подвиги. В основе знака - крест. И этот крест вызывает возмущение мусульманских организаций. Информагентства цитируют главу Духовного управления мусульман Поволжья, муфтия Саратовской области Мукаддаса Бибарсова, который называет новый орден «неправильным как с точки зрения закона, так и с точки зрения этики». «Что в этой ситуации делать мне, отцу семерых детей? - спрашивает муфтий. - Что делать многочисленным женщинам-мусульманкам, которые имеют пятерых и более детей? Отказываться от ордена?»

И мы, надо сказать, тоже не знаем, что делать, потому что, с одной стороны, большинство многодетных семей в России - это действительно мусульмане, а с другой - как-то не очень хорошо отказываться от многовековой традиции наградных крестов под давлением исламского лобби. Задача, кажется, не имеет решения, - впрочем, кризисной эту ситуацию считать трудно. У нас решений не имеет большинство задач - и ничего, живем как-то.

Романов

Умер один из героев «Русской жизни» - брежневский губернатор Ленинграда Григорий Романов, с которым мы встречались прошлой осенью в больнице Управделами президента на бывшей улице Грановского. Гражданская панихида в ритуальном зале ЦКБ на улице Маршала Тимошенко, похороны на Кунцевском кладбище - стандартная история персонального пенсионера, пережившего свое время, и очень обидный исход для человека, всерьез претендовавшего на то, чтобы стать генеральным секретарем ЦК КПСС.

Сегодня в каждом книжном магазине есть внушительных размеров полки, на которых лежат всевозможные истории успеха, отечественные и переводные: биографии бизнесменов, политиков, деятелей шоу-бизнеса, к каждому из которых подходит определение «победитель». Истории неудач менее популярны - и более интересны, более поучительны. Романов мог возглавить Советский Союз, если бы оказался чуть более удачлив и хитер, чем Михаил Горбачев. Иными словами, наша сегодняшняя Россия - не более чем результат давнишней неудачи Григория Романова. Интересно, понимал ли это он сам? Жалею теперь, что не спросил у него.

Фаллоимитаторы

Новый субъект российской политики - летающие фаллоимитаторы. Какой-то хитрый политтехнолог придумал, что если во время выступления оппозиционного лидера по залу будут летать резиновые члены, это дискредитирует оратора и всех, кто собрался в зале, гораздо эффективнее, чем любая контрпропаганда.

Трюк опробовали на Гарри Каспарове во время заседания «Национальной ассамблеи» (см. прошлый номер «Русской жизни»). Собравшаяся в зале либеральная общественность с ужасом наблюдала за происходящим, а видеоролик с летающими фаллосами до сих пор пользуется популярностью в интернете. Авторы акции, вероятно, сочли это серьезным успехом и решили повторить трюк на объединительной конференции российских националистов («национал-оранжистов») в гостинице «Космос». Они, однако, не учли, что национал-патриотическая общественность сильно отличается от общественности либеральной - и тот гражданин, который во время выступления лидера ДПНИ Александра Белова-Поткина запустил на сцену резиновый член, через несколько минут лежал скрученный на полу, и кто-то из делегатов (соответствующий видеоролик также размещен в интернете) засовывал ему конфискованный фаллоимитатор в рот.

Я пересказываю эту историю, испытывая смешанные чувства. Сочувствовать национал-радикалам противно, но что еще остается, когда на них нападают лоялисты с резиновыми членами?

Олег Кашин

Лирика

***

Нет, ничего не ответил бульдозерист из Екатеринбурга Г. Кузьмичев на навязчивые оскорбления пьяного прохожего, - он молча надменно переехал его бульдозером. Разумеется - насмерть. На вопрос: «Зачем?» невозмутимо ответил: «Ходят тут всякие пьяные и мешают работать». Сел на 6 лет. Несудимый, положительные характеристики, 30 лет стажа. Орудие труда повело себя как гражданское оружие - и это в некотором роде аргумент для долгоиграющей дискуссии о свободном ношении оружия, которая вряд ли закончится в этом веке.

***

Дело о жестоком обращении с ребенком в Краснодарском крае: «Подсудимый беспричинно оскорблял сына нецензурной бранью, устраивал скандалы, бил его кулаком». Вот так представишь и зажмуришься - пятилетнего - матом и кулаком? Наказание: десять тысяч рублей штрафу, родительские права на месте, семья сохранена. В Воронежской области - еще круче: отец-алкоголик, неоднократно избивавший маленьких дочерей, выгонявший их босыми на снег, наказан штрафом в 2, 5 тысячи и 180 часами исправительных работ. Новая соцполитика, курс на «сохранение семьи любой ценой» заставляет задуматься о преимуществах социального сиротства (ранее невозможно было представить, что они есть).

Впрочем, есть и другие новости: жительница Омска осуждена на 6 лет колонии за избиение трехмесячной дочери. Но почему суды так гуманны именно к отцам? Пьющий и бьющий папка не то чтобы лучше, но привычнее пьющей и бьющей мамки?

***

«И быстрее, шибче воли поезд мчится в чистом поле»: с Савеловского вокзала наконец-то пустили скоростную электричку в Шереметьево. Первый же рейс с випами и журналистами на полпути остановился, 20 минут меняли электровоз. РЖД неубедительно оправдывается: это был не показательный рейс, а техническая обкатка, СМИ и блоги захлебываются детской радостью (власти обосрались, гы-гы), и это массовое злорадство, большое бугага по поводу не весть какого сбоя само по себе удивительно и загадочно.

***

Новая жизнь старого художественного материала, проект «Азбука»: известная художница-концептуалистка выкладывает из собачьих экскрементов буквы, а из букв, соответственно, слова, например, названия газет - «Культура», «Труд», «Правда» (привет советофилам), понятия - «Родина», «Истина». Женщина-творец анонсирует обращение к сакральненькому: собирается выложить слово «верю» и «верую» (ныне это называется борьбой с клерикализмом). Однако запланированные реакции - в спектре от рвоты до проклятий - не спешат проявляться, опубликованные в Интернете фотографии вызывают у большинства читателей лишь зевотную тоску. Единственное, что любопытно, - собирательская деятельность художницы: как подбирает, как сортирует, подсушивает ли, размачивает ли. С уважением думаешь про высокий, жертвенный контемпорари-труд, его высокое гигиеническое назначение.

***

Пропускная система в учреждениях ужесточается, с другой стороны - как никогда сильна магия начальнического имени. Охранник важничает, на свет смотрит паспорт и удостоверение, сверяет со списком в компьютере, внезапно вскакивает: «Так вы к Иван Иванычу, что же сразу не сказали?» К Семен Петровичу, значит, чуть ли не металлоискателями шарят, к Иван Иванычу - расстилают красный ковер. Жуткое дело эти деклассированные офицеры. Вспоминаются берберовские, газдановские герои - эмигранты-белопогонники, ставшие халдеями, лакеями, таксистами. Как странно - Советская армия повторяет судьбу Белой гвардии.

***

Попалась статистика: в Санкт-Петербурге проживают 660 тысяч детей и подростков до 18 лет (14,8 % населения города), а в 1991 году их было около 1 миллиона (22 %). Ну какие нацпроекты, какие сертификаты покроют эту яму?

***

Идеальный посетитель государственных присутствий нигде не работает и обладает, помимо избытка свободного времени, автомобилем и крепким здоровьем. Где они водятся? В России уже почти полтора миллиона чиновников (не считая силовиков) - почти столько же, сколько учителей, и чем их больше, тем более тяжким физическим трудом становится получение простой справки. Чиновница обносит товарок клиентом, как горячим за столом, - и не корысти для, но занятости ради.

***

Такса в муленружевской атласной юбочке: ряженый штиблет. «Течем», - сообщает благостная хозяйка голосом, которым обычно сообщают о рождении долгожданных внуков. «А вязать?» - «Никогда! Мы не будем, не собираемся! Это гадко, гадко!» Догадываюсь, что это такса - «чайлдфри», прогрессивно-актуально-трендовая сучка, такса-идея. Но тогда что-то должно быть взамен - карьера, творчество, супружеское счастие? Хозяйка зовет ее «девочка», но я почти уверена, что по паспорту она Меджи.

***

Бурно обсуждается инициатива Госдумы по введению комендантского часа (22.00 - 6.00) для детей до 16 лет. Расклад мнений ожидаем: родители подростков относятся одобрительно либо лояльно, молодые люди 20-25 лет многословно негодуют по поводу бесцеремонного вмешательства государства в частную жизнь детей (которых у них нет). Это очень показательно для «первого непоротого»: пламенные розыски тоталитаризма - словно они пытаются добрать каких-то очень важных и питательных эмоций, которых были лишены в юности.

***

Жлобство и жадность особенно заметны в мажорных заведениях. К вечеру в супермаркете смешивают заветрившийся, потемневший фарш со свежим, - так и лежит эта полосатая масса, розово-коричневая. На отчаянный вопрос: «Для чего?» девушка отвечает, опустив глаза: «Приказано».

***

Стою на остановке. Девушка ловит машину: Таганка, бесплатно, извините, денег нет! Девушка хорошенькая, строгого вида, у нее, похоже, и вправду нет денег. Три или четыре машины уезжают, отъезжает и пятая, но дает задний ход. Раскрывается дверца:

- Двадцат рублэй - и садис. Не могу бесплатно…

***

На улице 26 Бакинских комиссаров снесли с полсотни «ракушек», поставили металлические заграждения для будущей дорогой автостоянки - и только на собрании жильцов, протестующих против точечной застройки, руководитель фирмы на голубом глазу признался: никаких разрешительных бумаг на строительство нет. То есть документы поданы, но пока что не утверждены. Волноваться не стоит, граждане: бумаги будут, потому что не могут не быть. Замечательная уверенность инвестора в решении вопроса - тяжелей томов премногих уголовных дел. И, по всему судя, она будет расти и шириться.

***

В учреждении: спрашиваю у охранника, где туалет. Он почему-то краснеет. И злобно переспрашивает:

- Женская комната?

***

В Вологодской области погибли двое выпускников, сдававших ЕГЭ: мальчик Дима умер от сердечного приступа по дороге на экзамен, а девочка Полина - ученица деревенской школы, очень талантливая, входившая в сотню лучших школьников России, победительница олимпиад, - повесилась, обнаружив, что допустила ошибку в тесте. Вряд ли виновата школа, но общая атмосфера сверхответственности, нагнетающаяся вокруг «главного в жизни», «судьбоносного» шанса, действительно болезненная, почти истерическая. «Случилось страшное» - а девочка Полина получила четверку, о чем стало известно в день ее похорон.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Бесконечное наказание

Калужским районным судом Калужской области вынесен приговор по уголовному делу по обвинению Л. в ненадлежащем исполнении обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего сына и жестоком обращении с ребенком (ст. 156 УК РФ). Следствием установлено, что Л. в течение 2007 года систематически избивала своего семилетнего сына Ивана.

В ходе расследования уголовного дела выявлено десять фактов избиения. Так, весной 2007 года Л. нанесла множественные удары по голове и телу сына за то, что он допустил ошибку, репетируя стихотворение для выступления в школе юных техников. Затем, из-за того, что сын задержался в школе, женщина нанесла сыну удары по голове и по телу, затем сильно толкнула его рукой в спину, в результате чего ребенок упал и ударился головой о батарею. Далее из-за допущенной ошибки во время приготовления уроков Л. подвергла сына избиению деревянной ножкой от стула, в результате ребенку были причинены телесные повреждения в виде кровоподтеков и ссадин на лице и на теле.

Суд согласился с мнением государственного обвинителя о доказанности вины Л. в жестоком обращении с ребенком и приговорил ее к одному году исправительных работ с удержанием в доход государства 10 % заработной платы ежемесячно. Приговор суда обжалован не был и вступил в законную силу. После выявления фактов жестокого обращения ребенок был отобран у матери и помещен в социально-реабилитационный центр, где находится в настоящее время. Прокуратурой города Калуги направлено в суд исковое заявление о лишении Л. родительских прав.

Давай, читай. С выражением! Не бубни! С выражением читай! Вот так. Так… Что? То как кто она завоет?! Как снег она завоет?! Ты что, идиот совсем! Какой снег? Ты соображаешь, что читаешь? Вот дебила-то вырастила! Снег у него завоет! Ты у меня сейчас сам завоешь, как снег, тьфу, как зверь, и заплачешь, как дитя! Придурок малолетний. Хрясь по голове, хрясь по другим частям тела. Снова читай, балбес. Сначала. Внимательно читай. Так… Так… Дальше, дальше читай. Стоп! Ты совсем сдурел, что ли? Старая избушка?! Какая еще избушка?! Лачужка! Наша ветхая лачужка, а не старая избушка, идиот! Избушку от лачужки отличить не может! Скажи еще - пятиэтажка! Опозорить мать решил?! Перед всей школой юных техников опозорить! Давно по башке не получал? Хрясь по башке. Хрясь, хрясь. Я тебя, урода, научу поэзию любить.

Где шлялся? Где, спрашиваю, шлялся?! Ты знаешь, сколько времени? Ты когда должен был прийти? А сейчас сколько? Мать тут сидит, волнуется, места себе не находит, а он шляется где-то! Что?! В футбол? Какой тебе футбол! Кто разрешил? Ты, дебил, стихотворения выучить не в состоянии, двойки одни, и еще футбол какой-то! Ты заниматься должен круглые сутки, а не в футбол играть! Бум, шмяк, стукание головой о батарею. Марш за уроки!

Ну- ка, что ты там понаписал… Три плюс два -пять. Так. Четыре плюс три - семь. Угу. Семь минус три - пять. Ну е-мое! Ну ты вообще соображаешь, что ты делаешь?! Ну если у тебя четыре плюс три - семь, то какого хрена семь минус три - пять? Бестолочь придурошная! Ну когда ты головой будешь думать! Хрясь ножкой от стула. Кровоподтеки, ссадины.

И так - постоянно. Может быть, каждый день. Десять фактов выявлено, а сколько не выявлено…

А потом его еще раз наказывают, уже по-другому - отбирают его у матери или, другими словами, отбирают у него мать. Какую-никакую. Возможно, скоро он окажется в детском доме. Сначала наказывали так, а потом, в виде решения проблемы, наказали по-другому. «И бывает для человека того последнее хуже первого».

Миллион алых роз

Прокуратура Ростовской области утвердила обвинительное заключение в уголовном деле по обвинению двух молодых людей в совершении ими умышленного убийства по предварительному сговору, из корыстных побуждений. Один из обвиняемых - 24-летний молодой человек, бывший помощник адвоката, внук погибшей.

По данным следствия, он предложил своему знакомому, 25-летнему безработному, убить 66-летнюю пенсионерку и забрать ее деньги, на что тот согласился.

В тот же вечер молодые люди, в состоянии алкогольного опьянения, пришли к потерпевшей в квартиру, расположенную на улице Пушкинской в Ростове-на-Дону. Внук, воспользовавшись доверием бабушки, ударил ее по голове стеклянной бутылкой и потребовал передать ему и его подельнику имеющиеся у нее деньги и ювелирные изделия. В это время второй молодой человек вооружился найденным в квартире отрезком металлической трубы и, используя его в качестве оружия, угрожая потерпевшей, вынудил ее передать внуку денежные средства и ювелирные изделия. После этого внук из находившегося в квартире охотничьего ружья марки ИЖ-12 калибра 12 мм выстрелил в грудь своей бабушки.

Убедившись, что она мертва, обвиняемые похитили денежные средства и золотые украшения на общую сумму 85 500 рублей, а ружье выбросили в реку.

В тот же день похищенное имущество они сдали в ломбард, а на вырученные деньги внук купил своей девушке в цветочном ларьке Азова огромный букет роз за 17 тысяч рублей. Остальные деньги они потратили на спиртные напитки, сигареты и развлечения на базе отдыха, расположенной на Павлоочаковской косе Азовского моря.

Бывший помощник адвоката - внук потерпевшей - и его подельник обвиняются по ч. 2 ст. 105, п. «в» ч. 4 ст. 162 УК РФ. Следствие по данному делу завершено и передано в Ростовский областной суд для рассмотрения по существу.

Сочетание поражает. Сочетание вот этого всего.

Убил бабушку. Понятно, что бабушки разные бывают, бывают с ними разные отношения. И все же, как это мог сделать человек, по своему уровню развития способный работать в юриспруденции, не очень понятно.

Букет за 17 тысяч. Сколько в нем роз было, интересно? Сто, двести? Хотя нет, нельзя четное количество дарить. Сто одна или двести одна. Или, все-таки, четное количество, в память о бабушке? Убил бабушку и купил букетище. На, Светка (Ленка, Танька), это тебе, в знак, так сказать, любви! Мне для тебя ничего не жалко! Весь мир к твоим ногам! И она с этой охапкой в руках потом отрывалась с ними на базе отдыха, и, возможно, они по пьяни проговорились ей, что, мол, «бабку грохнули», и она сидит с букетом и соображает: «Бабку грохнули… какую бабку? а, какая разница… мальчики, налейте шампусика».

Помощник адвоката. Человек, занимающийся умственной деятельностью. Не опустившаяся какая-нибудь рвань, а, можно сказать, приличный человек, находящийся в начале солидного карьерного пути. Приличный человек, находящийся в начале карьерного пути, стреляет в собственную бабушку, а украденные у нее деньги пропивает на базе отдыха.

Как это все соединилось в одном человеке? А вот как-то соединилось. Твои возможности, человек.

И еще заставило вздрогнуть название улицы. Я ведь ее хорошо знаю, Пушкинскую улицу в Ростове-на-Дону. Много раз по ней ходил, гулял туда-сюда с ростовскими друзьями. Хорошая улица, красивая.

Угнал пушку

Вынесен приговор в отношении 38-летнего жителя Московской области, обвиняемого в повреждении памятника истории. Мировой суд Новосильского района приговорил подсудимого к штрафу в сумме 10 тысяч рублей.

5 августа 2007 г., в день празднования освобождения города Орел от немецко-фашистских захватчиков, мужчина на автомобиле проезжал мимо военно-исторического комплекса «Вяжи», расположенного вдоль автодороги Новосиль - Мценск. Желая удивить своих друзей, при помощи буксировочного троса он увез с военноисторического комплекса артиллерийское орудие - 76-миллиметровую пушку ЗИС-3 образца 1942 года, стоимостью 120 тысяч рублей. Пушка находится на балансе Новосильского историко-культурного центра и является составной частью памятного знака к военно-историческому комплексу «Вяжи». Мужчина отвез пушку на 4-й километр автодороги Новосиль - Вяжи.

Хорошо бы все преступления были такими - смешными, нелепыми, не опасными, не приносящими особого вреда. Такими, чтобы можно было посмеяться не сквозь слезы, а просто - посмеяться от души.

Хорошо бы и все преступники были такими - веселыми, с простительной придурью ребятами, этакими шукшинскими персонажами. Увидел пушку, ух ты, какая, дай-ка подцеплю, ребятам покажу, прикольно. Приходят строгие милиционеры, что такое, почему пушка здесь, по какому праву отбуксировали военно-историческую ценность, а он глуповато улыбается, разводит руками - да я, это, да так, пацанам показать, ну, прикол такой, в честь праздника, да я ее обратно отвезу, товарищ капитан, на кой она мне, я просто так, ну, веселья ради. И улыбается, и милиционеры тоже улыбаются, и, улыбаясь, составляют протокол.

К сожалению, это невозможно, и так никогда не будет. Преступления, по большей части, были и будут кровавыми или корыстными, преступники, по большей части, были и будут в той или иной степени отвратительными негодяями. И даже если они, преступления и совершившие их преступники, бывают смешными (а это часто бывает), то это будет не просто смех, а смех сквозь слезы.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Веселие пити

Алкогольный уклонизм 1920-х

- Сюда их! - хищно скомандовал Филипп Филиппович. - Доктор Борменталь, умоляю вас, оставьте икру в покое! И если хотите послушаться доброго совета, налейте не английской, а обыкновенной русской.

- Новоблагословенная? - осведомился он.

- Бог с вами, голубчик, - отозвался хозяин. - Это спирт. Дарья Петровна сама отлично готовит водку.

- Не скажите, Филипп Филиппович, все утверждают, что очень приличная. Тридцать градусов.

- А водка должна быть в сорок градусов, а не в тридцать, - это во-первых, - наставительно перебил Филипп Филиппович, - а во-вторых, бог их знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать, что им придет в голову?

- Все что угодно, - уверенно молвил тяпнутый.

- И я того же мнения, - добавил Филипп Филиппович и вышвырнул одним комком содержимое рюмки себе в горло.

М. Булгаков. Собачье сердце

Скорее мировая революция победила бы на Уолл-стрите и в лондонском Сити, чем в России ослабела бы жертвенная любовь к алкоголю. Она не была поколеблена никакой сменой режимов. Ей равно были подвержены все классы и сословия. И не то чтобы за границей всегда и везде пили мало, нет. Взять хоть тех же огненных ирландцев, совершающих возлияния во имя святого Патрика. Но только в России пили с особым «смыслом». Здесь aqua vita - отнюдь не пищевая добавка, и даже не средство для забытья. А тайная алхимическая сущность. Дело в том, что водка во всех своих ипостасях особым образом встроена в национальную мифологию. Подобие религиозного культа. Соборность, говорите вы? Пожалуйста: «Пьянство объединяет людей». Свет небесных иерархий? И вот уже ангелы садятся Веничке на плечо. А он рассуждает о гордыне пьяной, когда «море по колено» - и гордыне трезвой, когда ты серьезен и непоколебим. Зато похмелье сродни покаянию: тут у человека «нервы навыпуск, и его всякий обидеть может». Почти подлинная метафизика греха. Удивительно лишь то, что составные части русского мифа отказываются работать «всухую». Только лишь псевдособорность и псевдопокаяние имеют место.

В первые годы советской власти - та же картина. Один объясняет привычку пить - услугой народному хозяйству и участием в построении социализма. Другой готов заболеть ради того, чтобы товарищи бросили пить. И даже октябрь 1917 года иные шутники почитают за год разлива «особого советского». Мифы ветшают, идолы шатаются, водка пребывает вовеки.

Комсомольская правда, № 45, 1926

Что есть распущенность? (Из записок «горе-комсомольца»)

Тов. Бухарин - очень хороший парень. Всегда вовремя скажет нужное слово. В своих тезисах «О работе РЛКСМ» он указывает, что элементы распущенности среди части комсомола «должны наконец стать объектом решительной борьбы со стороны организованных частей пролетарского юношества». Нужно «бороться за упорядочение жизни и быта как внутри комсомола, так и вне его». Это правильно. Всеми руками голосую за. Наступила пора и этим вопросом заняться.

Но надо сознаться, что вопрос этот очень тонкий и сложный. Легко сказать - бороться. Ведь для этого нужно хорошо изучить противника. А как ее изучишь, эту распущенность, ежели само-то понятие, так сказать, гуттаперчевое? По-вашему, распущенность, а по-моему, наоборот, - выдержанность.

Возьмем, к примеру, водку. Продукция рабоче-крестьянской государственной промышленности. И ежели я потребляю эту продукцию, значит, расширяю товарооборот госспиртвинторговли, значит, способствую повышению производительности этой отрасли промышленности, значит, повышаю зарплату рабочему классу. А раз так, значит, я есть строитель социализма. И на то, что вредно для здоровья водку пить, не посмотрю, - потому не пожалею себя для торжества революции и социалистического строительства.

Вот и получается, что не распущенность, а - выдержанность. А говорят еще - распущенность. Обязательно нужно написать статью в «Комсомольскую правду» по этому вопросу. Пусть напечатают хотя бы в дискуссионном порядке. Надо, чтобы комса высказалась.

Автор этих записок не сообщает своей фамилии. Несмотря на это, он хорошо знаком комсомольцам. Это он орет громче всех на собраниях, требуя переголосований, перерывов и слова по личному вопросу. Это он не появляется без портфеля, в котором носит номера «Правды» за прошлый год. Это он - рубаха-парень, хват и незаменимый собутыльник.

Он просит, чтобы читатели высказались. Мы думаем, что они не откажут ему в этой маленькой просьбе.

Н. Цванкин

Комсомольская правда, № 50, 1926

Вооруженный бутылкой

На одной из оживленных улиц Москвы поднялось необыкновенное смятение. На перекрестке улицы пьяный гражданин огромного роста дико рычал, наводя панику, и угрожающе махал бутылкой. Прохожие, коих коснулась роковая бутылка, в страхе перебегали на другую сторону, остальные предпочитали обойти перепившегося человека, который настойчиво продолжал свои художества, потрясая все той же бутылкой.

Наконец кто-то догадался заявить о происшествии постовому милиционеру.

Гр. Ансон отвергнул всякие предложения последовать в отделение, избив милиционера, - как довольно скромно указано в протоколе, «набив бока постовому милиционеру». В отделении Ансон, не расставаясь с возлюбленной бутылкой, устроил свой последний дебош…

Замоскворецкий нарсуд приговорил его к 6 месяцам лишения свободы.

Недовольный приговором, Ансон подал кассационную жалобу в Губсуд.

Вчера человек огромного роста необыкновенно тихим и кротким голосом шептал у судейского стола:

- Извините, в последний раз. Черт его знает, определенно не знаю, как это случилось.

Губсуд оставил в силе прежний приговор.

Комсомолия, № 4, 1925

Дочь подвалов

За окном мастеровщина пела,

Бился в рвотных судорогах кабак…

До утра ты, пьяная, продавала тело

Пьяной сволочи за четвертак.

И когда за спившейся слободкой

Загорланил на заре гудок,

В затхлый двор брела больной походкой

И упала камнем на порог.

Был удушлив кашель, словно гвозди

Молотком ты забивала в грудь

И, как сок из виноградной грозди,

Брызнула чахоточная муть.

И стремглав две девки-побирушки

Побежали за отцом-портным.

Дул сивуху с горюшка из кружки

Хворый слесарь, дедушка Аким.

Спьяна пел маляр в дверную створку:

- Нютка, любушка, аль свет постыл…

И заголосил на всю коморку,

Словно кровное дитя сгубил.

Долго, с водкой и кутьей, в распуту

Обряжали в рваные холсты

Сероглазую мою Анюту,

Девушку подвальной нищеты.

Льдинкой в ящике синело тело,

С русой паутиною волос…

За окном мастеровщина пела,

Ныло сердце от горючих слез.

В. Жилкин

Смена, № 18, 1928

Я - преступный обыватель?

Когда факты плюют в лицо не одному и не двум, не десятку и сотне, а многим тысячам, мы имеем перед собой социальное явление, социальное зло большой общественной значимости. На 10-м году революции, когда стройка нового захватила, казалось бы, все стороны жизни, проникла в самые темные толщи, медвежьи углы, широкие обывательские массы пребывают в состоянии еле заметного шевеления.

Да, уважаемый обыватель, вы порядочный и лояльный советский гражданин, вы играете в преферанс по маленькой, пьете дома и получку пропиваете редко, вы уверенно числите себя в первых рядах борцов с темнотой и невежеством, и тем не менее вы так часто действием своего бездействия - соучастник пьяной драки, возмутительного насилия, прямого преступления.

Это не метафора, не публицистическое преувеличение, ибо этот вывод в каждом дне вам могут подтвердить факты, факты из жизни большого города, но факты, которые надо видеть такими, какие они есть, до конца, во всей неприглядной наготе.

Вот они…

С пролетки сходит «фигура» в кепке, явно находящаяся в антагонизме с законами устойчивого равновесия. Извозчик, однорукий инвалид, бежит за кепкой, «забывшей» расплатиться. Кепка бьет извозчика в грудь, лезет в карман за оружием, крича: «Я - ответственный работник, всех перестреляю». Обыватели, сгрудившиеся у ворот дома, - в стороны, как стадо уклеек от щуки. Кепка исчезает в глубине двора. Свистки. Возбужденный и возмущенный галдеж толпы. Кроют кепку. Но когда милиционер просит свидетелей дать фамилии или зайти в отделение для составления протокола, толпа тает, как масло на солнце.

Под занавес извозчик взбирается на облучок и безнадежно машет единственной рукой, говоря: «Все видели, но разве кто пойдет?»

… На Комиссаровской, посередине улицы, пьяная драка двух, разрешающих тяжбу, затеянную «еще в пивной», из которой их выставил предусмотрительный хозяин. Нелепые, смертельно опасные удары ногами в живот, кровь разбитых, распухших ртов, грязь мостовой на лицах. В тесной толпе окружающих нет любования, на некоторых лицах отвращение, но ни один не шевельнулся для того, чтобы разнять. Ни один из двух десятков здоровых мужчин не прекратил этой безобразной драки, пока кулак одного из дерущихся не бросил другого подрагивающей массой на мостовую…

Скажите, о какой подлинной борьбе властей и общества с хулиганством можно говорить, если торжествует безнаказанность, вскормленная пассивностью обывателя, если можно ударить женщину, избить прохожего, учинить дебош, непристойный и дикий.

Обыватель холит хулиганство, в полной мере пособничает ему, а отсюда один шаг до преступления, предусмотренного законом, но, увы, так редко наказуемого.

Бегемот, № 6, 1925

Развязный купец

Хороша реклама в Красноярске. А только Красноярску супротив Иваново-Вознесенска ни за что не устоять. Там, по сведениям газеты «Рабочий край», за вокзалом, на въезжей Ново-Ильинской улице, в овраге, на колодце, на днях красовалось редкостное объявление:

«Желающие пить самогон, идите в крайний дом к кузнецу. Кузнец».

Хороша была реклама. А мы еще лучше сделали. У «Бегемота» тираж - 60 тыс. Самое малое, 60 тыс. читателей будет знать, где в случае чего выпить. Карьера кузнеца, если он не сядет, обеспечена. Благодарить не надо.

Комсомольская правда, № 52, 1926

«Инструктор»

Ровненский Кантонком (автономная республика немцев Поволжья) с тревогой ожидал посланного им из Ленинграда активиста. Долгожданный инструктор наконец приехал. Момент смычки рабочего с крестьянином не поддается описанию. Несколько членов кантонного комитета даже прослезились от умиления. Но по прошествии нескольких дней стали поговаривать, что новый инструктор болтает впустую. Это объясняли тем, что вновь присланный работник не успел еще ознакомиться с местными условиями. Однако дальнейшая «работа» инструктора не поддавалась оправданию. При первом же выезде в деревню наш инструктор напился, стрелял из револьвера в забор, а после этого началось обследование. На собрании ячейки все, конечно, сразу увидали, что новый инструктор пьян.

Результат сказался очень быстро. Через несколько дней были проводы 1925 года, и все комсомольцы-призывники пришли на проводы в пьяном виде. Когда им начали говорить, что напиваться нехорошо, то на это последовал ответ: «Что же, приехавшим из Ленинграда активистам можно, а нам нельзя, что же мы, хуже других? Пусть сперва нам активисты пример покажут».

А инструктор, поболтавшись еще недели две, был переброшен в другой райком. В Ровненском кантоне по-прежнему тихо и спокойно. Пописывают циркуляры, выезжают в деревни и порой с усмешкой вспоминают о присланном инструкторе.

А. Гущин

Вечерняя газета «Бегемота» (приложение к журналу «Бегемот»), № 2, ноябрь 1925

Друзья и предпочитатели с глубокой скорбью

извещают о безвременной кончине

Брандахлыста Сивуховича Самогона.

Вынос аппаратов и закваски на Александровский рынок состоится ежедневно.

Спи, втридорогой товарищ!

Ты умер, но дух твой жив!

Ленинградская правда, № 19, 1927

Пьяный быт

- Здесь партийная ячейка?

Она робко вошла и встала к столу агитпропа.

- Двенадцать лет прожила с ним… Троих детей имеем…

Сделайте с ним что-нибудь, может, успокоится!…

Глотая слезы, рассказывает она о своем муже. Он, коммунист Мамлеев, работает здесь вот, на фабрике Веры Слуцкой. Он неплохо работает на заводе, исправный, прогулов не делает. Он аккуратно посещает партийные собрания, аккуратно платит членские взносы. Он совсем не плохой рабочий - партиец Мамлеев.

А вот дома!… Придет он поздно вечером домой, придет пьяный, с бутылкой в запасе. Получку, значит, получил… Зверем смотрит на жену, пьяно ругается, похабно смеется. И когда совсем, совсем робкий и тихий, будто из другой комнаты, голос скажет:

- Дай хоть немного… Мяснику не платила… малютке молока не куплено…

Лютеет тогда Мамлеев. За дверь вылетает домашняя утварь… В чулках, без ботинок по хрупкому жгучему снегу бежит избитая, насмерть запуганная жена. Потом она возвращается домой в сопровождении дежурного милиционера из 15-го отделения.

Милиционер нравоучительно замечает хозяину о безнравственности поступка.

- Что вы, товарищ милиционер! Да разве я позволю себе! Да разве я ее выгнал! Она сама вышла, верьте мне…

Комсомольская правда, № 52, 1926

Обман

Да простит нас Катя Васильева за двойное наше прегрешение. Во-первых, мы перехватили ее письмо к сестре-комсомолке и прочли его. Во-вторых - это совсем уже нескромно - мы сейчас раскроем во всекомсомольском масштабе ее маленькую тайну. Эта тайна не интимного характера - нет. Она касается вопроса о борьбе за поднятие дисциплины в комсомольских рядах. И вот - слушайте, слушайте, - как один из методов борьбы Катя Васильева избрала обман. Желая поднять дисциплину среди учеников 77-й трудовой школы (в Ленинграде), Катя Васильева обманула и своих товарищей-комсомольцев, и бюро коллектива ВЛКСМ, и заведующего школой - словом, всех. Для большей ясности расскажем все по порядку.

Прежде всего, несколько слов о самой Кате. Она - активистка. Это значит, что у нее тысяча обязанностей. Это значит, что работать полагается ей одной, а критиковать ее может всякий, кому не лень этим заняться. Это значит, что за недостатком времени ей вовсе не обязательно каждый день обедать. Это значит… Да вы сами хорошо знаете, что это значит. Так вот: Катя Васильева - председатель ШУСа (школьное ученическое самоуправление) и активный член: 1) местной школьной тройки, 2) президиума школьного совета, 3) педагогического совета, 4) бюро коллектива РЛКСМ, 5) самоуправления 1-й ступени, 6) общественно-политической секции, 7) правления уголка Ильича, 8) редколлегии, 9) председатель классного комитета, 10) пом. руководительницы спорта и, как она пишет, «и т. д., и т. д.».

Одно из этих «такдалий» выразилось в том, что ученики II ступеней выделили Катю в школьную комиссию по проведению 8-й годовщины Октябрьской революции. В школе устраивался вечер. И вот что пишет Катя своей сестре:

«В конце вечера наши комсомольцы и часть беспартийной молодежи напились 40°. Меня, конечно, возмутило, что попали здесь наши товарищи-комсомольцы. Это повторялось несколько раз, я все прощала, а теперь, когда я перед праздником предупреждала их, они забыли то, что постановило общее собрание комсомольцев. Оставалось одно: предупредить завшколой, что я и сделала. Вернувшись от заведующего, меня ребята пригласили посмотреть на товарища, лежавшего в классе на скамье почти без сознания. Выходя из класса, я натолкнулась на завшколой, который сказал мне: «Васильева, примите к сведению: комсомольцев нужно передать через райком, а беспартийных - через ШУС и общее собрание». Опять и опять должна расхлебывать Васильева. Отойдя от заведующего, я услышала, что меня зовет кучка ребят. Не успела подойти, как услышала слова одного товарища: «Ты продаешь нас! Иди ты к черту!» - и как двинет меня в бок. Пошатнувшись, я отошла в сторону, но через несколько минут, придя в себя, я пошла в зал, так как была ответственна за вечер. И вдруг до меня доносятся слухи о том, что хотят мне набить морду в кровь. Услышав это, я только усмехнулась и стала собираться домой, чтобы дать врагам понять, что я не из трусливых. Выходя на улицу без всякой защиты, одев кепи на затылок, пальто нараспашку, закинув руки назад, я очутилась у ворот перед толпой пьяных ребят. Один из них намеревался схватить меня за горло. «Не лапай! - откинула я его руку и с усмешкой произнесла - Вы хотите мне побить морду - бейте! Я одна, вас много». Но ответа не получила. «Струсили! Эх, вы, трусы!» - сказала я и ушла домой.

Вот, Марийка, как обидно и больно, что есть среди нас такие товарищи, которые не понимают ясно, для чего они вступили в комсомол: для того, чтобы работать, или для того, чтобы открывать пивные кружки и подрывать работу тех товарищей, которые хотят действительно работать. Вот, Мария, ты теперь сама видишь ясно, какая колоссальная работа предстоит мне, чтобы поднять дисциплину среди комсомольцев и вообще. И вот что я придумала. Чтобы их взять в руки, я осталась на три для дома, заявив в школу, что я больна. И слышу из школы слухи, что завшколой говорит ученикам: «Как вам не стыдно: вы довели своего товарища-комсомольца до того, что она валяется в постели. Ребята все перепуганы и чувствуют себя виновными».

Вот в чем заключался ее обман. Притворившись больной и разжалобив лихих героев «мерзавчика», Катя вздумала этим поднять дисциплину среди комсомольцев. Наивная девочка! Она совершила простительную для ее 16-ти лет ошибку.

Поведение Кати Васильевой на вечере и особенно после вечера заслуживает всяческой похвалы. Так, именно так, должна была поступать выдержанная и стойкая комсомолка. Но взывать к чувствам таких башибузуков, которые напиваются до бесчувствия, в особенности в день годовщины Великой Октябрьской революции, и это после предупреждений и особого постановления общего собрания комсомольцев, - нет, это - напрасный и ненужный труд. Поэтому мы и разоблачаем наивный обман Кати Васильевой.

Кончается письмо Кати следующими словами: «Завтра я иду в школу и обязательно настою на том, чтобы выбросить за борт нескольких комсомольцев, которые разлагают нашу организацию. Таких товарищей нам не нужно».

Это правильно. С этого и нужно было начинать.

Н. Цванкин

Смехач, № 8, 1926

Местный транспорт

В селе Самарино Корниловокого района отрыжкой старины страдает мельник Антон Васильевич Соболев. Гуляя на свадьбе у одного крестьянина, Соболев нанял за четверть самогона двух неимущих женщин… покатать его в двуколке по селу. Впряглись бабы в двуколку. Важмина в коренники, Лялина в пристяжные, и покатили Антона Васильевича… А он кричит-разоряется: «Опять наше право!»

Так налаживается местный транспорт… при благосклонном содействии милиции и сельсовета. Одним словом - растем.

Смехач, № 5, 1927

Пари

Близ Николаева-на-Буге находится Константиновский маяк. На маяке смотритель Пашинский устроил пирушку. Во время «бала» зашел спор - кто настоящий герой. Смотритель пошел с гостями в пари: мол, выкину такую штуку, какая вам и не снилась. И выкинул: потушил огонь на маяке. Шедший в порт пароход 5 часов подавал тревожные гудки, но безрезультатно. Только к утру огонь был вновь зажжен.

Молодец Пашинский! Он пари выиграл, так что действительно оказался героем… предстоящего судебного процесса.

Финал праздника Преображения

Вчера в губернском суде началось слушание дела об убийстве крестьянина села Федорново, гр. Бобруцкого. В августе прошлого года в с. Федорново особенно весело проводили праздник Преображения. Из церкви многие крестьяне отправились по домам, где начались гульбища, сопровождавшиеся слишком широким потреблением пива и самогонки. На следующее же утро невдалеке от своего дома был найден убитым крестьянин Бобруцкий.

Таков финал празднования Преображения в с. Федорново.

Крокодил, № 10, 1924

Английская горькая

Английские буржуи шлют Красной армии поцелуи: целые плакаты и рекламы - предлагают ликеры, водки и бальзамы имени английского: пей и пиши вензеля. Вот до чего английский буржуй ловкий, со сноровкой: рассылает Симбирским военным клубам, способом самым открытым и грубым, официальные бумаги о готовности прислать королевские пьяные баклаги, а кроме того, и соответствующие рекламы:

«Пьют кавалеры и дамы - вино, выдержанное с 1901 года».

Ну, у нас вино хоть и помоложе, ну что же: зато покрепче и для английских буржуев гоже. Выдержано с 1917 г., с октября: выпей - растеряешь все якоря.

Пути к пьянству целесообразному

Хочу я вилами пихнуть хабаровскую газету «Путь». Шлют рабочие жалобы: «Убрать не мешало бы, а то на пристанях тайные шинкари от зари до зари рабочих спаивают, как коров сдаивают». И кричат грузчики хором: - «Дело это грозит нам разором!» А газета «Путь» нашла разумный путь:

«Очень, говорит, просто: полезней раз во сто - открыть казенный госспиртовский кабак. И получится дело мак: рабочий за ханжу лишнего не переплачивает, казне доходы накачивает. Госвинскладу рабочий народ дает доход. А рядком детком - не допускал бы пьянства чрезмерного, а только пьянство примерное. Не принимал бы в залог ни пиджаков, ни сапог». Такое предложение разумное и целесообразное. Такова газета советская.

Подготовил Евгений Клименко

Ефим Зозуля

Сатириконцы

Часть 4. Окончание

Сотрудничество мое в «Новом Сатириконе» началось так.

После первой встречи, описанной в начале настоящего очерка, я принес рассказ. Через некоторое время - второй. Еще через месяц-два - третий.

Затем произошла заминка. Я чувствовал, что у меня нет подходящих для «Нового Сатирикона» вещей.

Как- то в это время я встретил Аверченко на улице. Он просил меня зайти, сказав, что имеет ко мне дело.

Я зашел. Он сказал мне, что издательство «Новый Сатирикон» будет издавать еженедельный журнал «Окно в Европу». Не соглашусь ли я быть секретарем редакции этого журнала. Я охотно согласился.

Однако этот журнал не осуществился, и через месяц Аверченко, объявив мне о том, что журнал этот издаваться не будет, - спросил, не хочу ли я, вместо этого - быть секретарем редакции «Нового Сатирикона».

- Это даже лучше, - улыбнулся он. - То новый журнал, а это уже известный. У нас был секретарем редакции Саша Черный, он ушел, - будьте им вы.

Я, конечно, согласился. Это было неслыханным успехом. Шутка ли - секретарь редакции «Нового Сатирикона»! Товарищи бесконечно поздравляли меня.

А еще через месяц - после начала моей работы - Аверченко спросил меня, почему я не даю рассказов для «Нового Сатирикона».

Это был для меня знаменательный разговор. Не всякий редактор так понимает наклонности своих сотрудников.

Я ответил, что у меня записано в записной книжке немало тем, но на эти темы как-то не хочется сочинять рассказы. Эти темы как бы сами по себе уже готовые рассказы, но какие-то недоношенные, хотя внутренне автор их вынес и считает в существе своем законченными…

- Покажите, - сказал Аверченко.

Я показал ему свою записную книжку.

Он начал читать. Лицо его сделалось серьезным, вдумчивым, удивительным, - каким оно часто бывало, когда он читал, писал или говорил о чем-нибудь, что интересовало его. Обычно в такие минуты он не острил и говорил, стараясь подобрать выражения точные, прямые, ясные, немного торжественные.

- Знаете что, - сказал он, прочитав все, что было написано в моей записной книжке - страничек пятнадцать. Читал он быстро и легко разбирал любой почерк. - Знаете что. Я предлагаю вам следующее: давайте в журнал эти записи в таком виде, в каком они здесь записаны, и мы так и назовем их: «Недоношенные рассказы». Да. А под этим постоянным заголовком мы будем печатать ваши рассказы. Мне они нравятся.

И он в том же серьезном тоне довольно долго говорил о том, что такое маленький рассказ, какие виды маленького рассказа существуют, он говорил о художественно-философских обобщениях в таких рассказах, говорил о большом разнообразии, которое допускает трудная форма маленького рассказа, и в заключение дал точную характеристику моих попыток.

Я много видел на своем веку редакторов, и должен сказать, что Аверченко был одним из самых острых и чутких.

И опять: что имеет общего - этот Аверченко с Аверченко-снобом, с Аверченко-модником, шовинистом, немцеедом и контрреволюционером?

Куда девались его вкус, опыт, самостоятельность в суждениях, когда и его рассказы и фельетоны, и весь журнал начинали без всякой меры и смысла пестреть набившими оскомину «фрицами», «функе», «Вильгельмом Гогенцоллерном», бесконечным цитированием лозунга «Дейчлянд юбер аллес» и «тевтонами»?

Куда девалась прежде всего его редакционная чуткость?

Куда девались его вдумчивость, умение делать материал новым, ярким, интересным, когда в «Новый Сатирикон» хлынул грязный поток уличной революционной мерзости и глупости?

К глубокой моей личной радости я примерно с июля 1917 года уже не работал в «Новом Сатириконе» - я редактировал двухнедельный большой иллюстрированный «Свободный журнал», но я следил за «Новым Сатириконом» и должен был с болью убеждаться, что и журнал и Аверченко попали в нечто невылазное.

Правда, я не знал еще и не мог предвидеть, что журнал будет закрыт, а Аверченко очутится в эмиграции, но смутно чувствовал, что таким, каким Аверченко был - он уже не будет.

Кроме Ре- ми и Мисс, я почти ничего не сказал об остальных сатириконских художниках.

После Ре- ми основным художником «Нового Сатирикона» был Алексей Александрович Радаков.

В тот период он отличался необычайной веселостью, смешливостью, рассеянностью и шумливостью. Он хохотал заразительно-весело по всякому, даже незначительному, поводу.

Рисунки его хорошо известны. Он довольно много печатал их и в советских изданиях, как продолжает работать в наших журналах и поныне.

В сатириконский период они мало отличались от теперешних. Даровитый и культурный художник, он никогда не менял своей манеры, раз и навсегда оставшись верным своему, на первый взгляд как будто неряшливому, нарочито детскому и шаловливо-гротескному стилю, а на самом деле являющемуся выражением его давно установившегося творческого мировоззрения.

В «Новом Сатириконе» любил он печатать целые страницы, чаще же так называемые кусковые, т. е. четыре или шесть рисунков на странице, объединенные одной темой.

Темы он часто придумывал себе сам. И сейчас еще - при воспоминании об этом - в ушах стоит его смех, сопровождавший объяснение рисунков и подписей к ним…

Он был наиболее общительным и гостеприимным из художников-хозяев «Нового Сатирикона».

Он приглашал С. Судейкина, Бориса Григорьева, других художников, которые оживляли страницы журнала.

Сам он иногда тоже как бы хотел уйти от себя, от своих «кусковых» рисунков и нарисовать что-либо на тему высокую, поэтичную, вечную…

Обычно это желание совпадало с весной, и в «Новом Сатириконе» появлялась страница странного содержания - маленькие дома, большой поэт с большой точкой вместо глаза, с поломанной широкополой шляпой и длинными волосами, и все это подписывалось стихами, принадлежащими тоже Алексею Александровичу…

Выходило это мило, непринужденно, лирично, и журнал, несомненно, становился художественнее…

В жизни редакции А. Радаков почти не принимал участия. Приходил редко. Иногда не приходил месяцами, и за рисунками его посылали.

В последнее время - два-три года - существования «Нового Сатирикона» он был как-то совсем на отлете, увлекаясь живописью и росписями театров, художественно-театральных погребков и т. д.

Но, конечно, его породистая фигура, в широком пальто, в широкополой шляпе, его веселое лицо с бакенами - нераздельно связано с «сатириконцами», без нее нельзя себе представить ни журнала, ни самой группы, которая была довольно многочисленной, но имела весьма мало таких характерных фигур, как Алексей Александрович Радаков…

Не могу точно сказать, кто именно «не пускал» в «Новый Сатирикон» молодых художников - обряд рассмотрения предлагаемых ими рисунков происходил большей частью у Ре-ми - по-видимому, он и решал их судьбу.

Я видел, как в редакции Ре-ми рассматривал рисунки художников «со стороны». Высокий, худой, - дальнозоркий, он держал рисунок в горизонтальном положении у своего живота и, нагнув маленькую голову и оттопырив нижнюю губу, со скучливой корректностью смотрел вниз.

Этот взгляд, как говорится, не предвещал ничего хорошего.

«Чужие» рисунки почти никогда не принимались им. Поэтому молодых художников было мало, они насчитывались единицами.

Благоволили к молодому художнику В. Лебедеву. Любил он в то время рисовать лошадей во всех видах. Они удавались ему… Лошадки исполняли роль заставок, концовок. Иногда Лебедеву давались темы - на треть страницы, на половину страницы…

Но что Лебедев получил страницу - этого я не помню… Страничные рисунки делали Ре-ми, Радаков - хозяева.

Долго мечтал о том, чтобы попасть на страницы «Нового Сатирикона», тогда молодой (недавно умерший) художник Б. А. Антоновский. Редко-редко его печатали - тоже полушкой страницы или «четвертинкой».

На этих же ролях работал и художник А. Юнгер.

Главным же образом в журнале работали Ре-ми, Мисс, Радаков - и редкие гости, которых приглашал по широте душевной последний.

Из таких гостей едва ли не самым талантливым был Борис Григорьев.

Рисунки Бориса Григорьева - изысканные, острые, чувственные, изображающие почти всегда женщин в ленивых, полулежачих позах - на диванах или в кафе, - но рисунки мастерские, - являлись для журнала пряной приправой, без которой журнал, конечно, не мог обходиться. Насколько мне помнится, рисунки из его цикла «Рассея» он в «Новом Сатириконе» не печатал.

Он одно время часто заходил в редакцию - высокий, приятный, светлый, чем-то похожий на людей худых, долговязых, которых он так любил изображать.

Про него рассказывали, что Николай II предложил ему написать его, Николая, портрет. Григорьев согласился и будто бы написал Николая - нисколько не отходя от своего стиля. Затем, рядом - в синих тонах - были изображены какие-то фигуры, объяснить происхождение которых он не мог и убрать которые не соглашался. Впрочем, и самый портрет Николая, по-видимому, тоже восторгов во дворце не вызвал.

Работа эта Бориса Григорьева, кажется, не была доведена до конца и света не увидела.

Где сейчас Борис Григорьев, мне неизвестно. Если жив, то, конечно, в эмиграции, ибо среди нас этого талантливого художника, к сожалению, нет.

Были, вернее, сотрудничали в «Новом Сатириконе» писатели со странной писательской судьбой. К таким прежде всего следует отнести Евграфа Дольского. Я лично никогда его не видел. Он присылал свои рассказы и фельетоны откуда-то из провинции - присылал всегда в неимоверном количестве - почти ежедневно или через день, во всяком случае, бесконечно часто. Чистенькие рукописи, написанные ровным почерком, без помарок. Четко до сих пор стоят в моей памяти конверты, по которым я узнавал присылы Евграфа Дольского, - с четким, почти рисованным адресом. Его печатали мало. Очень большой процент возвращался, и то, что печаталось, тоже шло часто «на подверстку» или тогда, когда было мало материала. Я не помню, чтобы кто-нибудь хотя бы несколько слов сказал об этом авторе. А у него все было на месте: темы приемлемые, тон - резвый, начала, концы, диалог - все как полагается, но как-то не читались его рассказы. Трудно объяснить, почему. Они не были пошлы, не были даже скучны, но не читались - по крайней мере, литературной публикой. Вот, например, его рассказ в № 16 за 1915 год - «Чемодан счастья». Высмеивается суеверие. Человек возит с собою целый чемодан амулетов. Дело происходит в вагоне. Владелец чемодана - доктор. Он едет на эпидемию и верит в амулеты. Все это выясняется из разговоров. Разговоры как разговоры. Все в порядке. И «неожиданная» концовка есть в рассказе: в вагоне воры начисто обокрали четырех пассажиров. «Чемодан счастья» был поблизости, но умные воры его не взяли.

Все на месте. Рассказ как рассказ. Но читать, несмотря на легкость изложения, - трудно, не тянет, не хочется… Нельзя сказать, что бездарно, пусто, плохо, но вот - такая судьба…

И «имя» Евграф Дольский не сделал себе. Где он сейчас - мне не известно. В печати этого имени я не встречаю.

Но - удивительное дело! - не помню, где - в печати или в рукописи - прочел я рассказ его, и не могу иначе определить его, как шедевр.

Содержание рассказа: семидесятилетняя старушка. Совершенно окончательно нищая, сирая. Убогая. Одинокая, полуголая, ютящаяся на паперти заброшенной церквушки - исповедуется у попа.

Поп, грубый, толстый, не глядя на старушку, спрашивает - по трафарету:

- В чем грешна? Прелюбодействуешь?

- Нет, батюшка, Бог с тобой, что ты говоришь такое…

- Чревоугодием занимаешься?

- Нет, батюшка, где мне там… Нет.

- Кощунствуешь?

- Нет, батюшка, не кощунствую.

- Молитвы, постов не соблюдаешь?

- Нет, батюшка, соблюдаю, соблюдаю.

Батюшка задал ей еще несколько вопросов - на все ответы были отрицательные.

Наконец он заинтересовался и взглянул на нее. В чем же она могла быть грешна?

Грязная, старая, несчастная, в чудовищных отрепьях, одинокая, всеми брошенная, нищая…

- В чем же грешна? - спросил он.

Она ответила:

- Горжусь, батюшка… Горжусь, - серьезно сказала она и глубоко вздохнула.

Лично я не знаю в мировой новеллистике рассказа, который бы так ярко показал бы, что такое могучий дух человека, великое достоинство человечьей души…

Работал в «Новом Сатириконе» и часто бывал в редакции ленинградский доктор Николай Николаевич Бренев (он подписывался: «В. Черний»), удивительный человек. Не могу - из числа многих и многих сотен моих ленинградских знакомых и товарищей - поставить рядом с ним еще кого-нибудь, столь душевно обаятельного, выдающегося по интеллекту человека. Беседовать с ним было наслаждение: ум, душевная чистота, глубокое понимание литературы, исключительное по нежности и удивительной доброжелательности отношение к людям.

Донской казак по происхождению, доктор по образованию, почему-то юморист по профессии… Его рассказы и заметки тоже прошли бесследно. О них тоже никто никогда не говорил. Почему тянуло этого способнейшего и чем-то талантливого человека обязательно в юмористику?

Он не отставал от юмористических журналов и в позднейшие годы. Имел какое-то отношение к издававшемуся в Ленинграде юмористическому журналу «Бегемот». Чем он занимается сейчас - не знаю. Жизнь разлучила нас.

«Сгорели» на этом самом «Новом Сатириконе» не только взрослые - лишались покоя и сходили с каких-то правильных путей, которые, быть может, были возможны у них, и молодые. Из таких в памяти стоит молодой поэт, студент, Сергей Михеев. Красивый, скромный. Он был донельзя перегружен лирической темой. Любовь, девушка, глаза. Жалел проституток, лирически воспевал монашек.

При чем же тут «Новый Сатирикон»?

Его тянуло на острые страницы. В каждом стихотворении был какой-то «заворот». Чистая лирика не держалась в нем, насквозь городском, воспитанном улицами Ленинграда, молодом парне. Что-то прерывало поток его лирики. Она парализовывалась стоном, криком, проклятием, горьким сомнением.

Его тянуло в «Новый Сатирикон», где умели смеяться, где понимали скорбь, недовольство жизнью, протест против нее, но и где не могли помочь, если нужно было помочь, даже сотруднику журнала…

Помню стройную фигуру Сергея Михеева, его красивое лицо. Он приносил стихотворение, робко оставлял его и уходил, - чтобы проводить время в петроградских кафе, в кабаках и притонах. Говорили, что он нюхал кокаин. Он умер в 1918 году.

Некоторых «сатириконцев» я не застал - они ушли из «Нового Сатирикона» либо уехали.

Таковы, например, Саша Черный (А. Гликберг). Известный поэт-сатирик, бывший до меня секретарем редакции. И Осип Дымов (Перельман), уехавший еще до войны в Америку и успевший составить себе довольно крупное для своего времени имя.

Осип Дымов - модное в свое время имя и беллетриста, и драматурга, и юмориста, фельетониста и пародиста, писавшего под псевдонимом «Каин».

Об Осипе Дымове много писала критика, его книги издавались, пьесы ставились. Но по писательской природе своей он был поразительным эклектиком. Все у него получалось «мило», и все было подражательно, поверхностно. К. Чуковский писал о нем: «Милый Дымов, сделайте милость, перестаньте быть таким милым». В рассказах он претендовал на тонкость и лиризм. Берег моря и клочки разорванного письма. Или поле и одинокая лошадь с печально поникшей головой и хвостом, отнесенным в сторону…

Работа его в «Новом Сатириконе» заметных следов не оставила, хотя в списке сотрудников он числился неизменно.

Как- то я прочел один из его американских рассказов. Тема была такая: в России одного бедного еврея полицейский пристав заставлял чистить сапоги. Через некоторое время еврей эмигрировал в Америку. Еще через некоторое время, после революции, этот самый еврей остановился на нью-йоркской улице перед чистильщиком обуви и просил почистить ботинки. Лицо чистильщика обуви показалось ему знакомым… Легко догадаться, что это был тот самый пристав, который заставлял еврея в России чистить сапоги ему…

До таких «рассказов», - потребных желтой американской прессе, докатился модный довоенный беллетрист и сатирик…

Не лучше, хотя и по-иному, кончил блестяще начавший и наделавший много шуму сатирический поэт Саша Черный.

Кто не помнит (из читателей старшего поколения) этого яркого «сатириконца», его едких и талантливых стихов.

Безбровая сестра в бесцветной кацавейке

Насилует простуженный рояль,

А за стеной жилица-белошвейка

Поет романс: «Пойми мою печаль…»

Как не понять…

Или это двустишие:

Кто в трамвае, как акула,

Отвратительно зевает?

То зевает друг-читатель

Над скучнейшею газетой.

Его стихи едко разоблачали ничтожество и звериную суть реакции, наступившей после 1905 года. Стихи его были широко известны и, несомненно, полезны. Он вырос в «Новом Сатириконе». «Новый Сатирикон» сделал ему большое имя.

В 1914 году он, однако, ушел из журнала. Он решил, что ему нужно печататься в более «солидном» журнале.

Действительно, от времени до времени в толстом журнале «Мир Божий» встречались его стихи, зажатые между двумя колоссальными статьями о кооперации…

В военные годы о нем как-то не говорили. После революции он очутился в эмиграции, в Париже.

Иногда, очень редко, печаталось в милюковских «Последних новостях» его бледненькое и бесцветное стихотворение о чем-либо за подписью «А. Гликберг».

Года два тому назад он умер.

Евгения Венского (Евгений Осипович Пяткин) всегда считали талантливым. О нем иначе и не говорили. Если говорили, то обязательно добавляли: «Он - талантливый».

Однако поэтическая карьера его не удалась. Погубил его, как и многих русских самородков в дореволюционное время, алкоголь.

Венский сразу вошел в самую гущу мелкой трактирной богемы, но как-то ухитрился оставаться обаятельным человеком, деликатным и чем-то располагающим к себе.

Он мог бы значительно больше сделать - со своим дарованием, с глубоким знанием русского языка, если б обладал большей культурой.

Темы его бойких стихов, как правило, сводились к улице, к трактиру. Именно - даже не к «кафе», а к трактиру. Он воспевал гармонь, жареную «картофь» «под водку», кабацкий шум, необходимый ему, чтобы «забыться», и делал все это так искренно, находил для этого столь подходящие слова и краски, что стихи его печатались в «Новом Сатириконе» на «законном» основании.

Фельетоны его и наброски на другие темы были суше. Часто внутреннюю слабость прикрывала в них бойкая частушечная форма, деревенская скороговорка, но полностью это, конечно, не спасало. И все же стихи были талантливы, и Венского считали талантливым…

После февральской революции он редактировал уличный журнал «Трепач». В советские годы скитался по разным городам, последние годы он жил в Москве, успеха как поэт не имел. Года три тому назад - умер.

В начале четырнадцатого года в «Новом Сатириконе» начал писать стихи Владимир Воинов. Для многих, кто знал его, это было несколько неожиданно.

Он писал рассказы. Был связан с группой Иванова-Разумника, издал даже большую книгу прозы и вдруг начал тесно сотрудничать в «Новом Сатириконе» в качестве поэта. Насколько мне помнится, он ни разу в «Новом Сатириконе» не выступал как прозаик.

Был он в то время замкнут, обозлен, настроения его колебались довольно резко. Стихи особым блеском не отличались, но были приемлемы. Они были в меру публицистичны, в меру риторичны и в меру фельетонно-злободневны.

«Громким сатириконцем» Воинов не стал. Сотрудничество его в «Новом Сатириконе», в общем, было средне-заурядно.

Но о нем необходимо писать, как об одном из очень немногих «сатириконцев», выросших и нашедших себя полностью в советское время.

Владимир Воинов очень много писал в ленинградской прессе.

Писал фельетоны, сатиры, лирические стихи. Судя по его выступлениям, он нашел удовлетворение в своей работе, его замечали, ценили.

К сожалению, совсем недавно В. Воинов скончался - в Ленинграде же, которого он, кажется, никогда не покидал.

В газетах были напечатаны теплые некрологи, подписанные многими ленинградскими писателями и поэтами.

Радостно, что он нашел себя и сумел проявить полностью свое дарование в советский период своей работы и заслужил сочувствие советской литературной общественности.

Смертей много… Совсем недавно (в 1938 году, как и Владимир Воинов) умер поэт, сценарист и драматург Александр Сергеевич Вознесенский, тоже много печатавшийся в «Новом Сатириконе».

Его занимала преимущественно «женская» тема, на которую он любил и привык писать трагически:

Нет горше одиночества,

Как одиночество вдвоем!

восклицал он в одном из своих стихотворений.

Писал он об изменах, о женском лукавстве и всегда в тонах прозаически осуждающих, патетически превыспренних…

Часто «грозил» женщине своего круга уходом к «Гапке», крестьянской простой девушке, у которой руки в навозе…

Кроме женщины, он усиленно занимался на страницах «Нового Сатирикона» и собой. Собой он был тоже якобы недоволен.

Долой меня!

кричал он в дни февральской революции. «Ко всем „долой“ хочу еще одно „долой“ добавить».

Он ненавидел будто бы себя «вчерашнего» и хлопотал о себе завтрашнем.

По сути это мелкая индивидуалистическая теоретика, которую не без самодовольства и самолюбования проповедовал Вознесенский в своих стихах.

Иногда же он, впадая в крайний пессимизм, писал и такие стихи:

Как я надоел себе самому

Со своими цепкими думами,

Со своим изворотом!

В леса бы, неведомые никому,

С болотами, зелено-угрюмыми,

И сделаться бегемотом!…

Но знаю, что, даже сделавшись им, я

В своей же самке

Вызвал бы отвращение…

Нет: только увидеть свое имя

В траурной рамке

Газетного объявления!

Аверченко печатал эти в меру эротические и в меру «философские» стихотворные произведения - ибо чего только не нужно было большому сатирическому журналу?

Нужен был и такой «товар».

И опять смерть…

Года три назад умер человек, имя которого тесно связано с понятием «сатириконец».

Исидор Гуревич.

Это имя не очень прогремело как имя писателя-юмориста, хотя и очень часто появлялось на страницах «Нового Сатирикона», но без него комплекты журнала представить себе даже нельзя.

Его коротенькие рассказы очень часто появлялись на страницах «Нового Сатирикона» и, собранные, вышли также и большой книгой «Бархатные когти».

Исидор Яковлевич Гуревич был на редкость чистым и честным человеком, с большим чувством достоинства и подлинной деликатностью.

Писал он рассказы какого-то особого типа. Они были явно неострые, плосковатые, нетонкие, и в то же время веяло от них чем-то чистым.

Есть такие люди: они острят неважно, но их слушаешь и улыбаешься сочувственно, а иногда смеешься от всей души, более охотно, чем когда слушаешь присяжного остроумца.

Таков был юмор Гуревича.

Он и в жизни был такой. Встретит, остановит и начнет что-то рассказывать, - уже как будто и слышанное, во всяком случае, не новое. Рассказывает с увлечением и сам смеется - большим ртом на некрасивом, худом и, все же чем-то приятном лице, и слушаешь его, поневоле, и сам начинаешь смеяться - весело и непринужденно.

Был у него брат. Не писатель - какой-то коммерческий служащий, но зажиточный, любивший литературу и писателей. Как-то он устроил у себя званый вечер и - то ли ему подсказал Исидор Яковлевич, то ли он сам захотел видеть у себя «сатириконцев», - но он послал приглашения…

Пришли только молодые сотрудники «Нового Сатирикона» - М. Пустынин, Евг. Венский и еще другие, привыкшие проводить вечера не на церемонно-званных вечерах, а в кафе и дешевых ресторанчиках…

В разгар ужина один из нас под влиянием водки вообще забыл, где он находится, и, громко рассуждая о чем-то, выразительно показал домашней работнице два пальца и громко, через весь стол, приказал:

- Два раза кофе по-венски…

Братья жутко переглянулись. Никогда не забуду бледного и милого лица Исидора Яковлевича…

С его обликом никак не вязалось неисправимо-ресторанное поведение нашего товарища…

Я упомянул Михаила Яковлевича Пустынина, здравствующего и работающего.

В годы, когда я работал в «Новом Сатириконе», он тоже работал много.

Он помещал в «Новом Сатириконе» стихи, басни, шутки, пародии.

Они были уже тогда зрелы, как его творчество теперь, шутки, эпиграммы, пародии и прочее были исполнены, как и теперь, мягкого юмора, какого-то особого беззлобного пустынинского типа.

Тогда казалось, что Пустынин разойдется, осмелеет, озлится, но прошло двадцать пять лет, и Пустынин остался таким же органически мягким, беззлобным сатириком-юмористом, который вовсе не хочет поразить объект своей насмешки насмерть, а хочет посмеяться над его слабыми сторонами без наступления, издевательства и сатирического улюлюканья…

Перечитываю список сотрудников.

Кого я забыл? Кого не упомянул?

К. Антипов. Писал под псевдонимом «Красный». Стишки как стишки.

По слухам, умер. В 1917 году, сейчас же после февральской революции, оказался вдруг… начальником какой-то петроградской тюрьмы или заместителем начальника.

Мы все бросились к нему, чтобы он помог нам видеть арестованных царских министров.

Он помог. Через кого-то нам сообщили, что арестованные министры содержатся еще в здании Государственной Думы, в Таврическом дворце.

Мы, несколько человек, поехали, нас пропустили, и мы видели арестованных министров. Они сидели у высоких окон, огороженные стульями, и их охраняли матросы.

Георгий Александрович Ландау.

Писал рассказы. В настоящее время живет в Москве. Работает в качестве инженера.

Потемкин Петр Петрович («П. П. П.»). Поэт. В одной из французских газет я прочел заметку, что он умер в Париже. Писал в «Новом Сатириконе» не очень часто, большей частью - грустные стихи.

Мне запомнилось четверостишие:

Все проходит мимо, мимо

Все у смерти на причале.

Хрупки звуки этой песни,

Как стекло в моем бокале.

Александр Рославлев. Поэт. Колоссального роста человек. Казалось, этот будет жить вечно. Но я поразился, когда встретил его в Москве, в 1919 году. Над его ростом, толщиной и огромным животом обычно шутили. На него беспрерывно рисовали шаржи.

Он говорил:

- Я в литературу животом пройду.

И вдруг - в 1920 году - умер.

В «Новом Сатириконе» печатал стихи.

Печатал иногда в «Новом Сатириконе» стихи - тоже скончавшийся (в 1938 году) - Осип Мандельштам.

Иногда присылал стихи из Николаева Владимир Винкерт.

Это был фанатик своего рода. У отца его была гостиница. В одном из номеров, чуть ли не до потолка заваленном газетами, журналами и книгами, жил поэт и с необычной энергией работал над своими стихами. Работал фантастически-страстно.

Вот образец его стихов:

Вечер. Двое. Подворотня.

У нее на щечках пудра.

У него в кармане сотня.

Ряд пустых бутылок. Утро.

У него на роже пудра.

У нее в кармане сотня.

Были у него стихи и посложнее, и глубже.

Был он чрезвычайно любезным и приятным человеком. Где он сейчас - мне неизвестно.

Печатался иногда в «Новом Сатириконе» и С. Городецкий («Сатир»).

Редактор и основатель «Нового Сатирикона», а также главный и основной его сотрудник, Аверченко, эмигрировал.

Давно смеются над некоторыми незадачливыми музейными гидами за то, что взлеты и падения - иногда даже отдельных художников - они объясняли экономическими и финансовыми сдвигами в стране. «Рост промышленного капитала… - вещали они, - отразился на творчестве такого-то художника» и т. д.

Над этим справедливо посмеялись, и подобная «социология», кажется, прекратилась.

По отношению же к Аверченко хочется сказать именно этими упрощенными выражениями, что его, выходца из бедной семьи, простого хорошего парня, погубил именно этот «рост промышленного капитала», погубил его собственный, им нажитый капитал, развивший в нем типичные черты буржуазного выскочки, но это не смогло, однако, сразу и даже в течение продолжительного времени заглушить то хорошее, чуткое, человеческое, что было у Аверченко от природы, от народа, из которого он вышел.

Все же буржуазные навыки и свойства постепенно развивались в нем. Среда буржуазных и «великосветских» прихвостней постепенно его засасывала и привела к полному буржуазному окостенению.

Великая Октябрьская революция дифференцировала общественное сознание, и Аверченко, к сожалению, полностью определился как враг социалистической родины и ее народа.

В 1921 году в «Правде» появилась статья В. И. Ленина, озаглавленная «Талантливая книжка».

В ней идет речь о книжке Аверченко, изданной в эмиграции.

В этой книжке были собраны эмигрантские писания Аверченко.

Нечего говорить, что блестящий разбор Владимиром Ильичем эмигрантских контрреволюционных рассказов Аверченко до конца показал классовое лицо разъяренного буржуа. Те черты, которые постепенно росли в Аверченко, находя сначала «невинное» выражение в буржуазном сибаритстве и снобизме, затем, после 1917 года, в контрреволюционных настроениях еще обывательского типа - развились и образовали законченный лик классового врага.

В. И. Ленин нашел, что многое в книжке изображено талантливо, предложил переиздать книжку, и закончил свою статью так: «Талант надо поощрять».

Несомненно, будущий историк, исходя из блестящей статьи В. И. Ленина, сумеет - на основании всех книг Аверченко - подробно определить: что в нем было от классового врага и эмигранта и что - в период его работы на родине - от человечности и человечно-направленного таланта, который был для него характерен в течение ряда лет.

Аверченко умер в Праге - по слухам - всеми покинутый и совершенно одинокий.

Редакция «Нового Сатирикона» находилась, как я уже упоминал в этом очерке, на Невском проспекте, 88, во дворе, налево, на третьем этаже.

Это большая квартира. В ней находились - редакция (одна комната), кабинет заведующего конторой и издательством, контора (одна комната), экспедиция (две комнаты) и, кроме того, оставались еще три комнаты, в которых жили посторонние люди.

Склад издания находился тоже в этой квартире - в одной из двух больших комнат экспедиции. В этой комнате на просторных полках лежали комплекты и множество отдельных номеров журнала.

В 1920 году после длительной отлучки из Ленинграда я приехал в этот чудесный, прекрасный, так привлекающий всякого, кто хоть немного жил в нем, город. С каким упоением я бродил по его улицам и проспектам!

Разумеется, я зашел и в помещение бывшей редакции, конторы и экспедиции «Нового Сатирикона».

В квартире жили какие-то люди. Все комнаты были заняты под жилье.

На мой вопрос, где номера журнала, оставшиеся на складе книги и прочее, мне ответили, что здесь раньше жили другие жильцы и в холодные месяцы 1919 года все вытопили.

Зашел я и на Троицкую, 15, где жил Аверченко.

Квартира Аверченко была заколочена, а человек в серой поддевке, сидевший у ворот и исполнявший обязанности дворника, долго переспрашивал меня, неправильно повторяя фамилию «Аверченко», и, наконец, ответил, что в этом доме таких нет…

Москва. 1939 год. Октябрь

* ДУМЫ *

Мариам Новикова

Любить по-черному

Водка как национальная идея

Еду в такси под «Радио Шансон» и слушаю, как бодрый мужской голос поет: «Водочку пьем, водочку льем, водочкой только живем». Водитель кивает головой в такт. Сразу после запевает Верка Сердючка: «Выпьем по чуть-чуть и будет хо-ро-шо!» И так вкусно поет, что действительно верится: от «хорошо» нас отделяет лишь полстакана водки.

Водка как русская самость и особость. Убого, так что слезы на глаза наворачиваются, но для алкогольных деградантов в десятом поколении сойдет на ура - надо же чем-то гордиться? Красоты нет, порядочности нет, здоровья нет, на улицах грязь, балет уже давно лучше в Нью-Йорке, зато наши люди умеют пить очиститель для стекол. Съели, америкосы?! И слезы при виде этой убогости, горькой этой гордости - эти убогие слезы дают даже некий катарсис, дрожит внутри струна: «Но люблю эту бедную землю оттого, что другой не видал».

На остановке у МАИ пацаны в шапочках петушком гогочут с бутылками пива, и все стоящие рядом слышат хвастливое: «Да я, да мы! Да мы с Васьком в гараже так нажрались, что там же и упали». Стариков на остановке нет, мужчины старше семидесяти для наших улиц редкость, стоят женщины средних лет, девушки в джинсах, заправленных в сапоги, пара мужиков неопределенного возраста, парни вот эти в темной немаркой одежде. Полюби их черненькими, трезвыми-то, умными, порядочными - их любой полюбит. Полюби их за убогость, за то, что жить им осталось два понедельника до среднестатистических 59 лет, и на пенсию выйти не успеют. Полюби и почувствуй, как бьется в тесной печурке огонь - в сердце, то бишь, дрожит чувство любви к Родине, где дороги расползаются, как раки, и никогда не ясно, что делать, - не потому, что действительно непонятно, а потому, что на самом деле делать никто ничего и не хочет. Розы вырастут сами, а не вырастут, так и хрен с ними. Наше дело маленькое - палец о веретено и в отруб до понедельника.

Анекдоты сочиняют: «Если в России исчезнет вся водка, но, по закону сохранения материи, появится где-то в другом месте, то там и будет Россия». Громкий одобрительный гогот. Россия! Оле-оле-оле! Мы пьем! Из предвыборных обещаний Вольфовича четырнадцатилетней давности, когда он только начинал свою громкую карьеру: «Каждому мужику - по бутылке водки, каждой бабе - по трезвому мужику!»

Когда пойдете за трезвыми мужиками, не забудьте засунуть золотую рыбку в хрустальную туфельку, чтобы два раза не вставать. Впрочем, теперь такого не обещают.

Горбачева с его антиалкогольной кампанией вспоминают не иначе, как с усмешками и ругательствами: «Он хотел отнять у нас самое дорогое - водку». «Ха-ха, не вышло». Прохожий, плюнь на его портрет.

Между тем я прекрасно помню, как в 1986-м изумлялась очередям «за водкой», в которых ломились какие-то дикие лицами люди. Водка тогда, положим, действительно пропала, зато коньяк стоял в винных отделах совершенно свободно. Дороже раза в два, не спорю, ну так выпей в два раза меньше, в чем проблема. Проблема была в том, что народ привык водку не пить, а жрать, причем каждый день, а на каждый день по бутылке коньяка не напасешься - кармана не хватит. Вот и появились через полгода после начала кампании в парфюмерных отделах скромные таблички: «Одеколоны продаются с 2 часов дня». Трогательно и заботливо. Мое правительство меня бережет, я у него придурок, готовый лакать все, что пахнет спиртом. Встанет утром юный начинающий алкоголик, а винные закрыты. Кинется в парфюмерный, а там тоже засада. Плюнет и пойдет на работу или учебу, не похмелившись.

Зверствовали коменданты в общежитии: обходили комнаты студентов, выискивая винные или пивные бутылки, и горе тем, кто попался - два однокурсника так вылетели и из общежития, и с факультета, причем нашли у них всего пару пустых пивных бутылок.

Надо сказать, что, несмотря на то, что потом с легкой руки Ельцина над горбачевскими идеалистическими программами по отрезвлению нации стали смеяться, припоминая ему и вырубленные виноградники в Крыму (сам он их, что ли, вырубал? Небось опять местные власти по привычке торопились прогнуться пониже), статистика показывает взлет продолжительности жизни и снижение числа смертей именно в эти первые горбачевские четыре года. По некоторым оценкам, 2 миллиона бедных, печальных уродцев, населяющих наши серенькие просторы, спас товарищ Горбачев, ставропольский отличник и трезвенник. Потом-то, в новые блаженные времена, они, надо думать, дорвались до заветной жидкости и все же померли, испортив статистику (добросовестно отметившую продолжающееся и сейчас сокращение продолжительности жизни, начиная с 1990 года).

И вот воют над алкоголиками, как над павшими героями. «Ах, бедные, - причитает пожилая, интеллигентная учительница, и сын ее, зашившийся алкоголик с иссохшим лицом, кивает согласно, - вот в деревнях-то, в Сибири, что же им и делать, если не пить?»

Господи, сейчас расплачусь. Может, им выйти и забор починить? Может, корову завести, свиней, детей, наконец, - тоже дело. Заняться birdwatching-ом, увлечься охотой на бабочек? Сочинять рассказы? Мастерить онучи? Изучать английский, как Ленин в ссылке? Да у них же, небось, и телевизор есть - или провода уже срезали и пропили? Нет, повадились выть на луну, словно оборотни: деревенские женщины, мол, вынуждены идти на трассу в проститутки, потому что нет другой работы (а пахать, сеять, пушных зверей разводить нам лень, у нас руки заточены только у соседа корову отравить или сарай спалить, чтоб был как все - пьяный и нищий). Мужики вынуждены пить, женщины вынуждены торговать телом. Не страна, а расплодившаяся семейка Мармеладовых, и вечно кто-то другой сбоку, трезвый и зловредный, виноват. Наливай, братан, выпьем против америкосов, чурок, китайцев, евреев и прочей инородной нечисти, чтоб им припухнуть. Замаскируемся получше, как в анекдоте: «Пей, Петька. - Василь Иваныч, так белые близко! - Пей. Теперь говори, ты меня видишь? - Н-н-нет… - Отлично, значит, замаскировались». Замаскируемся и проживем эту зиму, проживем эту жизнь. Нас не догонят, нас не поймают.

«Мир ловил меня, но не поймал», - это про них, про укротителей зеленого змия и мастеров высокого градуса. Они вроде есть, а вроде и нет. «А смерть пришла, меня дома не нашла, а я была в кабаке и бутылка у руке», как поется в частушке. Жалобы на нехватку кадров звучат все громче, потому что народонаселение мерцает: в списках значится, а дойдет до дела, так и делать некому.

Вот, помню, гостила я у знакомых в деревне под Ряжском, в трехстах километрах от Москвы, за Рязанью. Простудилась, перекупавшись в речке, заработала ангину с высокой температурой. Местная фельдшерица, деваха лет двадцати, сразу твердо сказала: из лекарств - только активированный уголь. Посоветовала ехать в Ряжск, в больницу. Кое-как, в полубреду, добрались мы до больницы в Ряжске, где врачи так же твердо сказали: «Из лекарств - только хлористый кальций или аспирин внутривенно». Выбрав аспирин, я осталась до утра в двухместной палате ждать обратного утреннего поезда. За окном стемнело. На соседней койке лежала бледная молодая женщина, которой медсестра, придя с капельницей, сказала со вздохом: «Куда ж тебя колоть, ума не приложу. У тебя даже подключичной нет». Так и не поставив, унесла свое оборудование куда-то в дебри. Мы с девушкой разговорились.

- Я тут, - сказала она, - а малая там голодная, замурзанная, босиком по дороге.

Семья их оказалась из числа чернобыльских «отселенцев», переселенных под Рязань из загрязненных при аварии на АЭС деревень, дочери три года. На вопрос, почему она думает, что «малая» бродит голодной, если дома остался муж, ответила, как о само собой разумеющемся:

- Да нужна она ему! Он глаза зальет и валяется. А она голодная, босая… только на соседей надеюсь, да тоже… они сами пьют.

Сказала, что с зимы (разговор шел в июле) сделала уже два аборта.

- Зачем я девок послушалась? Бабы меня накрутили, говорят, твой-то с Зинкой хороводится, что ты зеваешь, смотри, как идем доить, он из своей будки выходит, Зинка отстает, и они с ним там, в будке, стоя… чего ты, мол, молчишь? Накрутили меня, я ему вечером и говорю: ты, мол, с Зинкой, я, мол, знаю, не стыдно ли? Как он схватил топор, как начал меня им по голове бить!

Я переспросила, не веря: «По голове топором?» Она не расслышала и продолжала, глядя в белый больничный потолок:

- У меня аж звезды из глаз! Бегу и думаю, зачем полезла? Мне же еще и лучше! Пусть Зинка от него аборты делает. А теперь я тут, он там, а малая босиком, по улице, голодная, плачет…

В той же деревне, когда у знакомых разбился на машине глава семьи, сосед, кривоногий Васька-тракторист, сказал доверительно сыну покойного:

- Это ему за то, что когда деньги были, он на них гараж построил, вместо того, чтобы пропить с нами по-соседски.

Утром я вернулась назад. От ангины с перепугу не осталось и следа, впереди была еще неделя каникул. Вокруг деревни расстилались поля с ромашками и лютиками, в километре текла узенькая и чистая речка с плакучими, как положено, ивами. И цветы, и шмели, и лазурь, и что там еще у Бунина, - и трава, и полуденный зной. Ушла в поля и лежала на берегу речки с книжкой. Вечером, когда хозяева уселись на диван смотреть очередную серию «Марьяны», как называли там сериал «Богатые тоже плачут», на улице раздались душераздирающие вопли, и кто-то стал ломиться в дверь и стучать в окно. Бабка Наталья, бойкая, несмотря на свои 82 года, вылетела на улицу и вернулась с оханьем: горит сарай с сеном у соседей через два дома. «Марьяну» бросили, побежали на улицу. Сарай полыхал уже так, что к нему невозможно было подойти. Мужики подносили ведра с водой, лили на землю, на рядом стоящее дерево. Пожарная машина была вызвана из Ряжска, но доехала только спустя сорок минут. Рядом с огнем билась в истерике женщина в халате, рыдала: «Это Лешка! Он баловался со спичками, ой Господи-и-и-и!» Ее утешали, что ребенок, может быть, где-нибудь играет. «Да нет его нигде-е-е, - рыдала она, - ой, Лешечка-а-а». «Они пьюшшие, - сказала бабка Наталья, подобравшись ко мне сбоку, - у них пятеро детей, Лешка этот младший. Старший в прошлом году на мотоцикле разбился…» Она смотрела на женщину с тем выражением равнодушной скорби, с которой очень старые деревенские женщины смотрят на все вокруг. «Господи, - крестилась, - спаси младенца, четыре года ему, такой шустрай».

Приехали пожарники, залили остатки сарая водой. Местные остались разбирать обгоревшие завалы, я пошла домой, боясь, что они правда что-нибудь найдут. Бабка Наталья осталась, пришла часа через два, утирая морщинистой рукой мелкие слезы.

Нашли. Вечером слышала, как она перед сном, помолясь и расплетая седую косу, поет сама себе на мотив колыбельной:

- Это как же он горел, такой ма-аленькяй…

Нашел ребенка тот же кривоногий Васька-тракторист, добрая душа. Сидел вечером на лавке у своего дома, жаловался всем: «Не могу, как вспомню, даже водка внутрь не лезет». Через день были похороны. По улице медленно несли маленький гроб, дети, братья и сестры погибшего мальчика разбрасывали перед ним цветы. Мать, рыдавшую так, что валилась с ног, поддерживали соседки. Бабка Наталья смотрела на процессию с порога.

«У них ведь он один раз уже поджигал вясной-то. Слядить надо было. Дак они ж пьють, не слядять», - заплакала и ушла в дом. На следующий день я уехала, поняв, что впечатлений от деревенских каникул уже хватает. Местные знакомцы провожали до электрички. По дороге, на отшибе деревни, стоял заброшенный дом, заросший по уши крапивой и лопухами, с проломленной крышей.

- Видишь этот дом? - сказали они. - Тут такая интересная история с ним. Здесь Михаил Федорович жил, пасечник, такой, знаешь, трезвый, деловой мужик. Жена у него была и двое детей, Маринка и Ваня, мы с ними играли, когда маленькие были. Они такие были ухоженные всегда, толстомордые, дома у них было чисто и интересно. Книги по пчеловодству, соты… Михаил Федорович на пасеку брал, учил с пчелами обращаться. Жена у него была красивая, молодая тетка.

- И что случилось?

- Он ее старше был, умер скоропостижно, то ли от инсульта, то ли от инфаркта. А она как-то быстро спилась и пропала без вести. Детей забрали в детский дом, мы их больше и не видели.

На заседании Торгово-промышленной палаты в прошлом году долго обсуждали, как предотвратить отравление народа водкой. Беседовали о паленых водках, о бутиловом спирте в средстве для мытья ванн (раньше был этиловый, и алкоголики привыкли употреблять это средство, а потом рецептуру поменяли, не отразив на этикетке, народ и слег с массовыми токсическими поражениями печени).

- Да что мы обсуждаем, - сказал кто-то с места, - не бывает неядовитой водки.

Все задумались: не бывает, точно. Но пить-то ее все равно НАДО.

Цирроз печени, деградация, нищета и ранняя смерть как патентованный русский метод ускользания от мира. На остановку трамвая выйдешь, вглядишься в глаза и ахнешь.

Не живете вы водочкой, охламоны, вы водочкой умираете. Убогие, родные дураки.

Василий Жарков

Властный обычай

Русский разгул глазами друзей и недругов

Ты везде в Москве увидишь

Церкви, образа, кресты,

Купола с колоколами,

Женщин, крашеных как кукол,

Бл… ей, водку и чеснок.

Адам Олеарий. Путешествие в Московию. 1656 г.

Когда речь заходит об истории производства и потребления крепких напитков на Руси, как правило, острые споры возникают по двум вопросам. Коммерсантов прежде всего волнует, кто первым придумал и начал использовать бренд «водка». И здесь вроде бы России пока удалось отстоять первенство у своих извечных соперников поляков - главным образом благодаря легендарному Вильяму Похлебкину и его «Истории водки».

Интеллигентов, особенно почвенных, начиная как минимум со времен первых хождений в народ, интересовал гражданственно-лирический и в чем-то даже мазохистский вопрос: всегда ли так много пил русский мужик или это после отмены крепостного права его споили либералы-западники вкупе с алчными шинкарями? Поиск «оптимистического» ответа, впрочем, имеет столько же смысла, как и новейшие рассуждения о сравнительной статистике потребления алкоголя в разных странах, якобы доказывающие природную воздержанность нашего народа в отношениях с «зеленым змием» - любой российский человек дееспособного состояния обладает достаточным эмпирическим опытом, чтобы оценить все возможные рассуждения и умопостроения подобного рода.

Меж тем в истории русского пития есть еще одно, куда более интересное и важное обстоятельство. Такой интимный, казалось бы, семейно-дружеский, в крайнем случае, корпоративный процесс, как употребление веселящих напитков, у нас почему-то всегда приобретает особое общественное звучание. Даже мифическая фраза князя Владимира о том, что есть «веселье на Руси», содержит лишь один неоспоримый факт - с ранних времен своего существования государство российское использовало «фактор водки» в собственной политике. Для начала как аргумент при выборе веры.

Государево дело

Было бы очень просто заявить вслед за некоторыми авторами, что русский народ спаивало собственное государство. На самом деле история взаимоотношений в треугольнике «власть - водка - народ», скорее, соответствует духу гегелевского закона единства и борьбы противоположностей. Так повелось с самого начала: государство первым делом пыталось ограничить или даже запретить алкоголь, чтобы потом получать доходы от его производства и продажи. Уже в XVI-XVII столетиях Россия, пережив как минимум две антиалкогольных кампании, сделала винную монополию одной из базовых основ государственной политики. Причем не только в области финансов. Характерно, что и первый государев кабак, открывшийся в середине XVI века на Балчуге в Москве, согласно задумке Ивана Грозного должен был служить средством ограничения народного пьянства. Процветавшая доселе частная торговля спиртным запрещалась полностью, а пить в царевом кабаке могли только царевы слуги. Впрочем, чтобы обеспечить управляемость страной, Ивану в скором времени пришлось прибегнуть к массовому террору. Нет, причиной тому, конечно же, был не «сухой закон». Однако, видимо, уже с тех пор народу хорошо известно: если водки нет - виновато государство.

Тем временем водка благополучно пережила опричнину. При «демократически избранном» на Земском соборе Борисе Годунове государевы кабаки были уже в каждом городе. Пользовались ими уже не опричники, а простой народ, городские низы. Содержание питейных заведений государство доверило откупщикам, или, как их называли, целовальникам - от крестного целования, которое производилось в момент заключения откупного договора. Целовальники и кабацкие головы, как правило, из крупных купцов, обеспечивали поступление «пьяных денег» в казну государства. Выплаты производились ежегодно по ставке, определявшейся для каждого конкретного города и в условиях денежного дефицита постоянно увеличивавшейся «в наддачу». Если желающих заняться подобным франчайзингом не находилось, кабацкие сборы поручались как государственная повинность комулибо из крупных предпринимателей; правда, в таком случае прибыль от питейного заведения определялась уже «на веру». Как писали иностранные наблюдатели в XVII веке, «по всей Московии один лишь царь продает с громаднейшим барышом для себя мед, водку и пиво».

Водка, которую в русских документах XVI-XVII веков называли вином, пиво, импортные «романея» и «ренское» составляли особый стратегический запас, хранившийся и постоянно пополнявшийся в царском дворце. Как сообщает посольский дьяк Григорий Котошихин, кремлевский штат винокуров, пивоваров и бочкарей, которые «вина курят и пива варят, и меды ставят… и ходят за погребом,… и роздают питье», составлял около 200 человек. Ежедневно винное жалование из царских погребов раздавалось придворным слугам, послам, духовенству. Поденное жалование вином и пивом получали приезжавшие на службу в Москву казаки. По приказным росписям середины XVII века, дневная казачья норма составляла не менее ведра пива. В итоге, в обычные дни только на нужды двора, не считая самого царя и его семьи, уходило около 100 ведер водки и порядка 400-500 ведер пива и меда. В праздничные дни, когда «стрельцов и иных чинов людей жалует царь, велит поить на погребе питьем», эти цифры увеличивались, как минимум, в пять раз.

Пока питейное дело процветало государевым именем, народ оставлял в кабаках последнюю рубашку. «Если на улицах видишь лежащих там и валяющихся в грязи пьяных, то не обращаешь внимания: до того все это обыденно», - писал о повседневности Московии иностранный путешественник середины XVII века. В городах возчики подрабатывали тем, что развозили бесчувственные тела пьяных по домам. Православные кабацкие целовальники порой раздевали своих неумеренных в питии посетителей буквально догола. Известно описание случая в Новгороде, когда один человек ушел из заведения, пропив свой кафтан, но по дороге домой встретил друга - снова пошел в кабак, а через несколько часов вышел оттуда уже в одних подштанниках и без сорочки. Но и этого оказалось мало - в третий раз он вышел, прикрывая свою наготу пучком полевых цветов. Это, впрочем, не мешало веселому расположению духа мужичка, весело матерившегося и напевавшего себе что-то под нос.

Получая многочисленные подобного рода «сигналы с мест», столетие спустя после Ивана Грозного власти снова решили ограничить потребление алкоголя. И поступили довольно странным образом. Указом 11 августа 1652 года царевы распивочные кабаки были ликвидированы. Вместо них создавались кружечные дворы: водка здесь отпускалась исключительно крупными порциями (кружками, кувшинами и ведрами) и только на вынос. Появилась и первая фиксированная, указная, цена на вино - оптом было дешевле, чем в розницу. При этом категорически запрещалось продавать спиртное в долг. Так власть заменила кабак «магазином», в который теперь нужно было «сбегать». Возможно, именно тогда русскому человеку впервые пришла идея «сообразить на троих». По крайней мере, иностранный путешественник пишет, что после Указа «несколько соседей складываются, посылают за кувшином или более и расходятся не раньше, как выпьют все до дна». Не добившись желаемых общественных результатов и понеся финансовые потери, государство было вынуждено отказаться от кружечных дворов. Уже через десять лет вернулся старый откупной кабацкий порядок.

Итак, за два столетия два ноль - в пользу водки.

Водка, секс, похмелье

Адам Олеарий рассказывает рецепт приготовления, видимо, особо понравившегося ему «малинного меда»: «Спелая малина кладется в бочку, на нее наливают воды и оставляют в таком состоянии день или два, пока вкус и краска не перейдут с малины на воду; затем эту воду сливают с малины и примешивают к ней чистого… пчелиного меду, считая на кувшин пчелиного меду два или три кувшина воды, смотря по тому, предпочитают ли сладкий или крепкий мед. Затем бросают сюда кусочек прожаренного хлеба, на который намазано немного… дрожжей; когда начнется брожение, хлеб вынимают, чтобы мед не получил его вкуса, а затем дают бродить еще четыре или пять дней». Но это был легкий напиток. Как замечает другой его иностранный современник, напиваться до беспамятства в праздничные дни не считалось зазорным ни для простолюдина, ни для знатного боярина, ни для монаха.

Любое застолье начиналось с поднесения чарки-другой вина «простого», «двойного» или «тройного» (так называли водку разной степени крепости). Кто был «послабее», пил в кубках иностранные немецкие, итальянские и греческие вина. У Котошихина есть занимательное описание обряда, который совершался в начале званой трапезы в богатых домах. Перед самым обедом жена хозяина дома выходила и кланялась гостям. Хозяин, в свою очередь, в знак особого расположения просил гостей по очереди целовать его жену. После чего жена подносила каждому гостю по чарке с водкой. По просьбе гостя она могла попробовать «вино» первой. Простолюдинам по большим праздникам чарку мог подносить сам знатный боярин. Отказаться при этом было невозможно, и случалось, что ради забавы «сильного человека» чарки подносились одна за одной - пока опьяневший от такого «жалования» боярский холоп не валился с ног.

«Они чрезмерно сладострастны и очень склонны к пьянству; я стыжусь вспоминать примеры того и другого как у женщин, так и у мужчин», - сообщал голландский дипломат Николас Витсен. Олеарий в своих описаниях стесняется гораздо меньше. Так, он приводит рассказ, как на одной свадьбе двое мужиков без всякой причины отколотили своих жен, а потом вместе с ними и напились. Дело завершилось тем, что «женщины, сидя на своих заснувших мужьях, так долго еще угощались одна перед другою, что, в конце концов, свалились рядом с мужчинами и вместе заснули». Однако сам иностранец стал очевидцем вполне сорокинской сцены. Во время большого церковного праздника в Новгороде пьяная женщина упала на улице полуголой и заснула. Не более трезвый прохожий мужчина, увидев это, «распалился распутною страстью и прилег к ней». Как пишет иностранец, «много молодежи собралось в кружок у этой пары животных и долгое время смеялись и забавлялись по поводу их, пока не подошел старик, накинувший на них кафтан и прикрывших их этот срам». Что ж, нашему ли мужику не знать, что некрасивых женщин не бывает…

Возможно, приведенные примеры - преувеличение, плод богатого воображения автора, не слишком симпатизирующего стране, в которой оказался. Однако и в других дошедших до нас свидетельствах современников Московии XVI-XVII веков трудно найти примеры трезвого и целомудренного образа жизни православных россиян. Увы, всеобщее пьянство уже в те времена становится частью общего стереотипного представления о русских и русской жизни. Вряд ли совсем уж безосновательно. На Западе хорошо помнили и надеялись повторить успех польского короля Стефана Батория, во время Ливонской войны пославшего бочку водки «в подарок» русскому гарнизону, удерживавшему крепость Динабург. После этого штурм был уже не нужен. Другой яркий пример - смерть от перепоя русского посла в Швеции в 1608 году.

Культура «большого пития» меж тем предполагала и особую культуру похмелья. (К слову сказать, в современном словаре иврита одно из заимствований из русского языка - глагол «ле похмел», обозначающий соответствующее состояние.) Однако уже в Московском царстве были известны и средства от этого недуга. Остывшую жареную баранину разрезали на мелкие ломтики и смешивали с мелко нарезанными огурцами и перцем, после чего заливали смесью огуречного рассола и уксуса в равных долях и ели ложками. А за обедом можно было уже снова накатить по чарочке…

Кабак и русский бунт

Не исключено, что во второй половине XVII столетия правительство решило запретить кабаки не из-за стремления бороться с пьянством, но из опасения, что там, где собираются и вместе пьют простые люди, всегда найдется место вольнодумным речам. Известно, ничто не делает русского человека свободным так, как это делает водка. Документальные хроники Московского царства - тому лишнее свидетельство.

Так, в ноябре 1645 года у Никольских ворот Китай-города был задержан сильно пьяный слуга дворянина Михаила Пушкина, Ивашка Ушаков. Воспользовавшись болезнью хозяина, он решил немного погулять. Доставленный стражей в Стрелецкий приказ, холоп донес, будто бы его барин говорил, что царь Алексей Михайлович взошел на престол «не по их выбору». Но вскоре выяснилось, что слова Ушакова были наветом - он сам боялся наказания за нарушение порядка. Пушкины пользовались покровительством со стороны Морозова и не собирались переходить в оппозицию молодому царю. За лжесвидетельство Ивашку приговорили к битью батогами.

Другой случай «тираноборства» произошел несколькими месяцами ранее, во время присяги войска новому государю. Служилый человек Дмитрий Гололобов, будучи явно с похмелья, «у крестного целования, против целовальной записи не говорил, а шептал неведомо какие слова». Присягу заставили повторить, но Гололобов «стал выговаривать немногие слова, а иных многих слов… не выговаривал». Лишь с третьего раза он сподобился совершить обряд по всем правилам, да и то «говорил насилу». Выяснив, что раньше с Гололобовым ничего подобного не случалось, начальство от греха подальше решило посадить его в тюрьму за небрежение к особе монарха.

События произошедшего вскоре московского восстания 2 июня 1648 года (известного как «Соляной бунт») выглядели уже не столь комично. Едва ли не в первую очередь восставшие подвергли разгрому государев кабак, находившийся в то время на Никольской улице в Китай-городе. Как пишет Олеарий, «из бочек, которые были слишком велики для вытаскивания, они выбивали донья, черпали водку шляпами, шапками, сапогами и рукавицами, и напились при этом так, что улицы почернели, покрывшись лежащими здесь пьяными». Кто-то тонул прямо в залитых вином подвалах, многие задохнулись во время начавшегося вскоре пожара. Всего за сутки беспорядков в столице тогда погибло около двух тысяч человек.

Удивительным образом описанная картина захвата царева кабака в XVII веке совпадает с многочисленными описаниями очевидцев погромов винных складов, прокатившихся по России осенью 1917 года, незадолго до Октябрьской революции. Те же винные моря в погребах, тот же тонущий в них народ-богоносец. Да и власти снова намудрили с очередным сухим безуспешным законом. Зато, в отличие от последнего Романова, его прадед Николай I знал, что делать с водкой, когда стране грозит политический кризис, - во время известных событий 14 декабря 1825 года на Сенатской площади винные склады Петербурга были взяты под усиленную охрану властей. По странному совпадению, революция тогда не состоялась.

Борис Кагарлицкий

Пьяный термидор

Конец истории

Эта история произошла в середине семидесятых годов - задолго до того, как Михаил Горбачев провозгласил борьбу с пьянством общегосударственной задачей. В разгар другой - менее знаменитой - антиалкогольной кампании комсомольский функционер обнаружил в горячем цеху металлургического завода двух рабочих, откупоривавших бутылку водки. Не долго думая, он выхватил бутыль у них из рук и выбросил в мартеновскую печь. «Ее туда, и сам туда!» - мрачно сказал старший сталевар и бросил функционера вслед за бутылкой.

Несмотря на то, что преступление было крайне жестоким, и к тому же могло быть представлено как политическое, суд отнесся к убийце удивительно снисходительно, констатировав, что он действовал в состоянии аффекта. Как ни парадоксально, смягчающим обстоятельством оказалось и то, что сталевары еще не успели приступить в выпивке. Если бы убийство было совершено в состоянии алкогольного опьянения, это сочли бы отягчающим обстоятельством.

На протяжении нескольких столетий водка была своего рода магическим элементом русской народной жизни, ее употребление обрастало многочисленными фольклорными историями, мифами и анекдотами. Лично я не уверен, что русские пьют больше других народов Европы. Во всяком случае, по количеству алкоголя, ежегодно выпиваемого на душу населения, Россия всегда уступала Франции или Италии, а по потреблению крепких напитков не сильно опережала Польшу или скандинавские страны, где властям приходилось принимать специальные запретительные меры, чтобы остановить повальное пьянство. Беспошлинный паром, курсирующий между Стокгольмом и Хельсинки, вызывает зависть и восхищение даже у видавших виды русских туристов - к двум часам ночи там не удастся найти ни одного трезвого пассажира. «Как они героически пьют! - восхищался мой знакомый, посетивший Финляндию. - И цены им нипочем!»

Нет, дело не в том, что мы пьем больше. Просто мы пьем интереснее! Мы не просто пьем, а постоянно обсуждаем этот процесс, превращая простое употребление спиртных напитков в культурный акт, имеющий прямое отношение к нашей культурной идентичности.

Между тем проблема водки не сводима к количеству употребляемого народом алкоголя и бесконечному обсуждению этого процесса и его последствий. Это проблема, не в последнюю очередь, политическая, имеющая большую и драматичную историю.

Убежденные трезвенники в Российской империи считались людьми не совсем благонадежными. Но не из-за того, что по каким-то культурным, моральным или метафизическим причинам пьянство тесно связано с русской идентичностью, а из-за обстоятельства куда более прозаического и конкретного: продажа водки была казенной монополией.

Династия Романовых правила в стране, где одним из важнейших источников бюджетных средств была торговля спиртным. Зависимость государственной казны от торговли водкой становится важным политическим фактором в середине XVII века: после Смутного времени цари из новой династии были ограничены почти парламентским режимом Земских соборов, да и просто боялись собственного населения, прекрасно помня, как сбрасывали с кремлевских стен их предшественников. Введение новых налогов и манипуляции с финансами заканчивались впечатляющими народными восстаниями - достаточно вспомнить медный и соляной бунты в Москве. Торговля спиртным в казенных кабаках была в этом плане наиболее безопасной альтернативой. Эта сторона правительственной деятельности у населения протеста не вызвала. Государственная алкогольная монополия сохранялась столетиями, хотя в XVIII веке изрядная часть доходов оседала в руках откупщиков.

На протяжении двух с половиной столетий царский кабак являлся не менее важным элементом государственного хозяйства, чем выплавлявшие пушки уральские казенные заводы, судоверфи или поместья императорской фамилии. Надо сказать, что финансовая эффективность государственного сектора в царской России была куда выше, чем обычно принято думать, но даже на фоне относительно успешных казенных заводов кабаки были предприятием фантастически прибыльным. К тому же они приносили живые деньги.

К несчастью, по мере распространения просвещения увеличивалось и число людей, считающих пьянство не только большим грехом, но и препятствием для умственного и духовного развития. И если церковные проповеди о пользе воздержания на протяжении столетий оставались не более чем фоном для привычного поклонения русскому Бахусу, то новые просветительские идеи явственно предполагали необходимость конкретных действий, активной борьбы против алкогольного дурмана.

Власть, со своей стороны, оказывалась в двойственном положении. С одной стороны, ни одно правительство не заинтересовано в спаивании собственного населения. Как бы ни были прибыльны кабаки, есть в стране еще много других мест, где требуется трезвость. Полицейские чины и бюрократы должны быть трезвыми, по крайней мере, - при исполнении своих служебных обязанностей, а мастеровые не должны засыпать на рельсах во время ремонта железной дороги. Солдатам можно дать водки для храбрости, но если командный состав лыка не вяжет, это может закончиться трагически.

Кроме того, массовый перегон зерна в спирт создавал и экономическую проблему, поскольку именно зерно было основой экономики, важнейшей статьей экспорта. Хорошо известен лозунг «Недоедим, но вывезем!» Проблема усугублялась тем, что оставшиеся в стране излишки зерна немедленно перегонялись на спирт, в то время как в неурожайных губерниях могло элементарно не хватать продовольствия. Иными словами, пьянство в одной губернии грозило обернуться голодом в другой.

Но как бороться с пьянством, не сокращая одновременно доходов казны? Каждый раз, когда вопрос этот ставился всерьез, обсуждение практических мер захлебывалось в бюрократических согласованиях и бесконечных дискуссиях. Короче, борьба с пьянством правительством велась, но как-то непоследовательно.

Напротив, просвещенная общественность не только выступала с проповедями среди масс народа, но в нарастающей степени испытывала досаду и раздражение по поводу политики власти. Мысль о том, что царское правительство сознательно или бессознательно спаивает народ, превратилась в общее место интеллигентского сознания. Первыми тему подняли либеральные авторы. Они писали скучно и академично, перегружая свои тексты банальными обобщениями и ни о чем не говорящей статистикой. Однако вскоре в официальном российском обществе трезвости господствующее положение захватили народники, к которым затем присоединились социал-демократы. В их устах призывы к трезвому образу жизни быстро дополнились анализом, указывающим на социальные и культурные причины пьянства, а потом и обличением существующего общественно-политического порядка.

Впрочем, успехи борцов за трезвость были до поры весьма скромными, а жандармское ведомство больше интересовалось нелегалами, вооруженными бомбами. Публичная критика со стороны трезвенников власти была неприятна, но не слишком опасна. Надо сказать, что политические расколы, происходившие в среде передовой интеллигенции, не обошли и антиалкогольное движение. Идеологические противоречия между правыми и левыми трезвенниками были никак не меньшими, чем между большевиками и меньшевиками, либералами и марксистами.

Неожиданно для всех, ситуация резко изменилась с началом Первой мировой войны, когда правительство, сознавая остроту ситуации, ввело сухой закон. Царская власть, веками не находившая решения проблемы, неожиданно пришла к выводу о необходимости радикальных перемен. Отказ империи от «алкогольной зависимости» был грозным экономическим симптомом, свидетельствовавшим не только о тяжелом положении на фронтах, но и о том, что начинался постепенный распад рыночной экономики. Паралич рынка, про который много говорят в связи с Гражданской войной, вовсе не был следствием политики «военного коммунизма». Напротив, экономический крах являлся ее главной причиной. Этот процесс начался задолго до прихода большевиков и оказался важнейшим условием, сделавшим этот приход возможным и необходимым.

Задолго до Октября и даже Февраля 1917 года власти в Петрограде поняли, что деньги теряют цену. Куда важнее было производство снарядов, снабжение войск боеприпасами и подвоз продовольствия в крупные города, которые уже не могли за это продовольствие платить. С этой последней задачей царский режим не справился, за что и поплатился Февральской революцией. Временное правительство оказалось в данном отношении не намного более успешным, и последовало за царским режимом. Настал черед большевистской диктатуры.

Можно сказать, что большевистская революция была единственной в русской истории серьезной попыткой покончить с пьянством в масштабе всего государства. Ни в какое сравнение с антиалкогольной кампанией Михаила Горбачева события того времени не идут, хотя бы потому, что в данном случае перед нами не кампания, провалившаяся за несколько месяцев, а длительная и упорная борьба, продолжавшаяся около десятилетия.

Пьянство воспринималось большевиками как своего рода идеологический вызов, а водка оказывалась единственной силой, способной препятствовать распространению среди пролетариата классового сознания. Это была борьба эпического масштаба. Американская исследовательница Кэйт Трэншел поместила на обложке своей книги о советском алкоголизме плакат времен сталинской индустриализации, на котором сознательный рабочий огромной кувалдой собирается разбить гигантских размеров бутыль с мутной жидкостью. На этикетке написано: «Алкоголь», а сама бутыль, стоящая на первом плане, расположена таким образом, что заслоняет собой многометровые дымящие трубы заводов. В верхнем правом углу плаката начертан выразительный призыв: «Долбанем!»

Бутыль самогона на плакате замещает мифического дракона, поверженного святым Георгием. Воплощение зла и тьмы, которые должны быть уничтожены.

Конечно, большевистская борьба с пьянством была облегчена в моральном и материальном плане, - придя к власти, лидеры коммунистической революции не только не несли ответственности за поощрение пьянства при прежнем режиме, но и не имели - в отличие от старого режима - никакой материальной заинтересованности в продаже алкоголя.

Другое дело, что Первая мировая война, как и последовавшая за ней гражданская, отнюдь не положили конец пьянству. Просто казенная водка была заменена деревенским самогоном. Производство самогона до Первой мировой войны не носило массового характера, тем более что во многих деревнях просто не знали способов его приготовления. Однако после введения сухого закона самогоноварение стало распространяться, как лесной пожар, - вместе с сопутствующими технологическими знаниями. Городское население, спасавшееся в сельской местности от голода, принесло с собой и эти знания, необходимые для изготовления самогонных аппаратов, налаживания их работы. Самогон - порождение индустриальной культуры.

Одновременно с распространением самогона зародилась и типичная для советского времени привычка употреблять внутрь одеколон и другие виды содержащей алкоголь парфюмерии. Что касается высших классов, то они накопили огромные запасы иностранных вин в своих погребах. Эти винные погреба стали большой проблемой сразу же после Октябрьской революции, когда в условиях крайнего ослабления государства массы ушедших с фронта солдат принялись просто грабить винные склады. В свою очередь верные большевикам части не только подавляли винные бунты, не останавливаясь перед применением пулеметов, но и систематически уничтожали содержимое складов. В своих воспоминаниях Троцкий с восхищением пишет о сознательных пролетариях, которые ходили по колено в мутной красной жиже, разбивая не дрогнувшей рукой бутылки с французскими элитными винами 50-летней выдержки.

Справиться с самогоном оказалось куда сложнее, чем уничтожить импортные марочные вина. Советская пропаганда 1920-х годов создала образ отвратительного самогонщика, кулака, классового врага, не просто наживающегося на пьянстве, но и сознательно стремящегося подорвать новую власть и препятствовать распространению просвещения. В менее зловещем, но не менее гротескном виде этот образ был воспроизведен великолепной троицей Никулина, Вицина и Моргунова в фильме «Самогонщики».

Увы, подобные образы не имели ничего общего с действительностью. Поскольку же сами большевики искренне в эту пропаганду верили, принимаемые ими меры результатов не давали. На деле подавляющее большинство самогонщиков оказывались женщинами из беднейших слоев сельского населения, зачастую - вдовами, лишенными иных средств к существованию. Изрядная часть задержанных оказывалась членами комсомола или партии; в любом случае они отнюдь не принадлежали к числу противников большевистского режима. Власти вынуждены были смягчать наказания и уменьшать суммы штрафов, которые, впрочем, все равно потом не выплачивались.

Борьба с самогоном оказалась безнадежным делом. Ни аресты, ни штрафы, ни пропаганда не помогали. А тем временем внутри самой большевистской партийной интеллигенции усиливались разногласия. Точно так же, как не было единства по вопросу о темпах индустриализации и о том, кто будет ее оплачивать, так не совпадали и мнения о том, что делать с алкоголем. И различия мнений по этому вопросу точно совпадают с общим разделением партии на левую и правую фракции.

На протяжении 1920-х годов по мере перехода страны от «военного коммунизма» к новой экономической политике смягчался и сухой закон. Из-под его действия выводили сперва вина и пиво, потом спиртные напитки крепостью до 20 %, а в 1925 году разрешена была и сорокаградусная водка.

По мере того, как спиртное возвращалось на прилавки официальных магазинов, восстанавливалась и традиция пополнять государственный бюджет за счет продажи алкоголя. В 1930 году, несмотря на сопротивление ряда идеологических работников, Сталин принимает решение о резком увеличении производства водки. Стране были нужны деньги для подъема экономики!

Борьба с самогоноварением, разумеется, продолжалась, но ее социальный и экономический смысл постепенно менялся. Из заботы пролетарской власти о трезвости населения она превращалась в заботу о сохранении правительственной монополии на алкоголь. Государство устраняло конкурента.

Антиалкогольный плакат сталинской эпохи уже изображает не эпического рабочего с кувалдой, а опрятного функционера в галстуке, закрывающего рукой рюмку при попытке налить ему очередную порцию спиртного - очевидно, уже не первую. Вывод напрашивается очевидный: пей, но знай меру.

По- своему закономерно, что отступление советской власти от первоначально жесткой антиалкогольной политики совпадает с изменением самой власти, которая постепенно отходит от собственных революционных принципов, заменяя их прагматическими решениями. То, что Лев Троцкий называл «советским термидором», проявлялось и в алкогольной торговле!

В новой ситуации государство столкнулось с теми же противоречиями, что и при царском режиме. По мере того, как разворачивалась советская индустриализация, увеличивались и производственные мощности ликеро-водочной промышленности, реорганизовывалось и управление отраслью. Противовесом материальной тенденции по наращиванию водочного производства должна была стать просветительская и идеологическая деятельность «Общества борьбы с алкоголизмом» (ОБСА), но его радикальные лидеры, требовавшие возвращения если не к практике, то, по крайней мере, к принципам «военного коммунизма» и постепенного искоренения алкоголя из экономики, были осуждены. Сначала - политически. К началу 1930-х годов ОБСА прекратило свое существование. А наиболее рьяные трезвенники составили компанию троцкистам и зиновьевцам в застенках ГУЛАГа.

Разумеется, антиалкогольные кампании со стороны государства повторялись еще не один раз, заканчиваясь неизменными неудачами и печальными эксцессами, вроде описанного в начале данной статьи. Последняя и наиболее бестолковая из них была предпринята Михаилом Горбачевым уже на самом закате советской истории. С победой новой, рыночной идеологии страна окончательно была залита водкой, ставшей беспрецедентно доступной по цене и опасной для жизни из-за полного отсутствия контроля качества. Паленая водка и всевозможные технические суррогаты достигли такой дешевизны и доступности, что потеснили даже знаменитый деревенский самогон. То, чего не добились ни большевистские комиссары, ни сотрудники сталинского НКВД, было достигнуто за счет рыночной конкуренции. Результатом победы паленой водки и суррогатов над самогоном стал бурный рост смертности. Количество жертв алкогольной либерализации сопоставимо с потерями от небольшой войны. И войну эту никак не назовешь победоносной.

Однако, в соответствии с новыми общественными принципами, доходы от продажи алкоголя пополняли теперь уже не казну государства, а карманы частных предпринимателей. Правительство, наконец, освободилось от алкогольной зависимости, как, впрочем, и от многочисленных социальных обязательств, на которые у него давно уже нет денег.

Еще раньше подошла к концу история борьбы за трезвость. На уровне власти антиалкогольный дискурс сменился рассуждениями о наркотической угрозе. А просвещенное общество давно обнаружило всю тщетность попыток борьбы с пьянством. В пьянстве видят теперь культурную традицию и национальную доблесть, которой можно любоваться, гордиться или удивляться. И нет ни смысла, ни причины с этим бороться.

В преддверии последних новогодних праздников все основные телевизионные каналы проводили подробную разъяснительную кампанию по поводу того, как сохранить здоровье, несмотря на праздничный перепой, и как наиболее эффективно выходить из похмелья. По счастью зима 2007-2008 года выдалась теплой. Число людей, замерзших на улицах после праздника, оказалось не слишком высоким. Гораздо меньше, во всяком случае, чем потери от неправильного применения китайских петард и фейерверков.

Андрей Громов

Погубленные и спасенные

Антиалкогольные кампании в цифрах и фактах

Дважды в своей истории российское государство предпринимало попытки радикальной борьбы с пьянством: в 1914 году и в 1985-м, и оба раза эта борьба заканчивалась крушением этого самого государства. Или можно наоборот. В истории России дважды происходило крушение государства, и оба раза ему предшествовали антиалкогольные кампании. Для большей выразительности картины можно прибавить, что в США, где обошлось без крушения государства, главная национальная катастрофа прошлого века - Великая депрессия 1929 года пришлась аккурат на времена сухого закона (18-я поправка к Конституции США, устанавливающая запрет на продажу спиртного, вступила в силу 19 января 1920 года). А можно и не прибавлять - наш отечественный опыт и без того красноречив. Борьба с пьянством - бессмысленная и крайне опасная затея, идеальное свидетельство антинародной сущности режима и его кричащей неадекватности.

Сухой остаток сухого закона

Однако если кто столкнется с историческими материалами 1914-17 годов, то будет немало удивлен. Во-первых, свидетельств ожидаемого общественного недовольства по поводу резкого ограничения продажи алкоголя (водку было разрешено продавать только в ресторанах и в строго отмеренных количествах) нет нигде. Даже те, кто готов был возражать царскому правительству по любому поводу, к сухому закону отнеслись без всякой ажитации. Еще удивительнее сообщения с мест (дневники, исследования, частная переписка) - идет война, люди недовольны многим, но по поводу сухого закона - никаких печалей и никакого раздражения. Трудно сказать, насколько можно доверять тогдашним социологическим опросам, но большинство из них говорят - 85 % населения высказались за продление сухого закона «не только на время войны, но и на веки вечные».

А вот и статистика. Торговля алкогольными изделиями была прекращена с 19 июля 1914 года на время мобилизации, а в конце августа продлена на все время войны. Уже к 1915 году производительность труда выросла на 13-15 %, количество увольнений по дисциплинарным причинам среди рабочих сократилось более чем на 70 %, количество самоубийств в городах уменьшилось на 20 %. Но самые впечатляющие цифры касаются роста благосостояния населения. С 1914 по 1916 год денежные вклады выросли на 2,14 млрд руб. (до того общий годовой прирост был на два порядка ниже). Все эти деньги было бы неправильно считать спасенными от пропития - в стране началась военная инфляция (деньги печатались уже без золотого и товарного обеспечения). Однако, даже по самым скромным подсчетам, треть этих накоплений - результат сухого закона.

Но самое, пожалуй, убедительное свидетельство в пользу эффективности сухого закона - это то, что пришедшие к власти большевики, готовые на любые популистские меры, даже и не подумали алкогольные ограничения отменить. Более того, в декабре 1919 года, когда власть большевиков укрепилась, Совет народных комиссаров издал за подписью Ленина декрет «О воспрещении на территории страны изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ».

Даже учитывая самогон, денатураты и знаменитую «ханжу» (разбавленный спирт с различными добавками), реальное потребление алкоголя в 1914 году упало не в разы, а на порядок. В среднем - с 10-11 литров чистого алкоголя на человека в год до чуть более одного (максимум полутора). Даже после того как уже во время НЭПа, 26 августа 1923 года, сухой закон был отменен, уровень потребления алкоголя оставался на минимальном уровне вплоть до 1925 года. А потом еще почти 30 лет держался на низком уровне - 2-4 литра на человека. Для сравнения на тот же период в Германии - 3, Англии - 6, Италии - 13, Франции - 16 (в странах с преимущественным потреблением вина нормальный уровень алкоголизации значительно выше, чем в «водочных», но все же не в 3-4 раза). Резкий рост начался в 50-х и к 1984 году достиг уровня 14 литров чистого алкоголя на человека в год.

Последний бой Егора Лигачева

Про горбаческую антиалкогольную кампанию мы сами все знаем, и в этом знании никакая статистика ничего изменить не сможет. Идиотская затея впавшего в маразм режима. Сколько страданий, сколько человеческих драм. А сколько людей погибло от денатуратов, стеклоочистителей и прочей химии?

А действительно - сколько? И если вопрос влияния антиалкогольной политики на смертность во время сухого закона 1914 года, мягко говоря, не совсем корректен - все же шли мировая и гражданская войны, - алкогольную смертность на их фоне оценить трудно. Но тут-то, в конце восьмидесятых, что называется, сам Бог велел.

Итак, от алкогольных отравлений в 1984 году умерло около 27 тысяч человек (примерно столько же, сколько умирает сейчас). В 1985-м - 15 тысяч, а в 1987-м и 1988-м примерно по 12 тысяч. То есть вместо погубленных душ ежегодно антиалкогольная кампания уберегала от смерти как минимум по 10 тысяч человек. Когда я впервые увидел эти цифры, то не поверил своим глазам. А как же денатураты, как же одеколон «Ландыш», антифриз, которыми упивались сограждане? Оказывается, все очень просто. Дело в том, что большинство опойных смертей происходит не от химикатов или напитков низкого качества: народ травится самым обычным, качественным алкоголем - водкой, которая сама по себе в больших количествах - смертельный яд.

Но десятки тысяч спасенных от отравления - это ведь далеко не все. Только взглянув на график, нельзя не заметить удивительную вещь - начиная с 1985 года неуклонный рост смертности, начавшийся в середине 60-х, вдруг стремительно обрывается и достигает абсолютного минимума в 1987 году - то есть в год пика антиалкогольной кампании. А как только антиалкогольная кампания пошла на спад - смертность начала неуклонно расти, и когда в начале 90-х водка перестала быть дефицитом, а стала едва ли не самым доступным, в том числе и по цене, товаром, - кривая смертности стремительно пошла вверх, отмечая невиданные рекорды.

Здесь речь идет о гибели от несчастных случаев, сердечно-сосудистых заболеваний (а это около трети всех смертей), о жертвах бытовых убийств - по всем этим показателям в период с 1985 по 1987 год не просто очевидное, но беспрецедентное падение. По разным подсчетам демографов (сопоставление динамики роста смертности до антиалкогольной кампании с реальным ее уровнем 1985-1991 годов) выходит, что в результате антиалкогольной кампании от 900 тысяч до 1,2 миллионов человек просто остались в живых.

Эти данные нельзя проигнорировать. Можно сколько угодно смеяться над фанатизмом Егора Кузьмича Лигачева (он вместе с М. С. Соломенцевым был одним из главных идеологов антиалкогольной компании и наиболее последовательным ее проводником), вспоминать шутки про «минерального секретаря» и «лимонадного Джо». Но миллион человеческих жизней - это все же весомый аргумент. Ужасные картины многочасовых очередей за спиртным, уроки старших товарищей на тему «как напиться со ста грамм» (лучше всего не есть с утра, пить на жаре, очень маленькими глотками, но без перерывов), - а что поделаешь, бутылка на пятерых. Все это было. Как были и бытовая химия, и самогон, который мы с друзьями делали с помощью детской ванночки и лыжной палки. Однако именно в эти годы мой отец стал хотя бы иногда приходить домой трезвый, а средняя продолжительность жизни мужчин увеличилась за два года с 62 лет (именно столько было моему отцу, когда он умер в 1999 году) до 65 лет.

Врач сказал: «В морг!»

Однако в памяти закрепились «выживший из ума фанатик» и «минеральный секретарь». История антиалкогольной кампании - и вправду одно из самых убедительных свидетельств того, что Советский Союз был обречен.

Что, собственно, произошло. 7 мая 1985 года было принято постановление ЦК КПСС «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма», а сразу за ним 16 мая 1985 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом». Соответствующие указы были приняты одновременно во всех союзных республиках. Радикально сократили производство спиртного и время его продажи. В итоге за два года производство и продажа алкоголя сократились в два с половиной раза, а если брать самый ходовой и вредоносный товар - водку, так и вовсе более чем в три. Винно-водочные отделы спешно переоборудовали в отделы соков.

Идея благородная: заменить вредные алкогольные напитки напитками полезными - минеральными водами, соками, чаем; а вредное времяпрепровождение с «распитием» полезным досугом - театрами, кино, концертами.

Однако как раз ответственного, гуманного отношения к людям советская экономика выдержать и не могла. Для тогдашнего бюджета антиалкогольная кампания означала, что товар, приносящий доход (а водка к 1985 году приносила в казну более 12 %) был повсеместно заменен на товары дотационные. Доходы резко упали, а расходы так же резко выросли. Вместе с падением цен на нефть это оказалось смертельным ударом по экономике.

К тому же антиалкогольная кампания подхлестнула и без того угрожавший советской экономической системе рост благосостояния. Сама водка подорожала (на 20 %), однако реальное потребление ее упало в три раза. На руках населения стали оседать значительные средства, которые раньше пропивались. Но тратить их было некуда, а значит, резко усилилось и без того критически высокое давление денег на плановую экономику.

При этом значимого увеличения производительности труда антиалкогольная кампания не дала, этому помешала структура производства и существовавшие тогда механизмы стимулирования работников. На многих производствах трезвым работникам в таком количестве просто нечего было делать, на других - для самих работников не было смысла трудиться больше, а потому то время, которое раньше они тратили на пьянство, теперь начали тратить на поиски спиртного или просто на безделье.

Кроме того, был нарушен баланс сил внутри элиты второго эшелона. Влиятельные директора винных заводов и винодельческих хозяйств лишились своих крайне выгодных производств и в итоге пополнили ряды фронды. Стенания о вырубке ценнейших виноградников до сих пор являются основой общественной мифологии антиалкогольной кампании. Кроме того, кампания создала серьезные проблемы и руководителям, не связанным прямо с винно-водочными доходами. Быть проводниками непопулярных мер многим представителям элиты совсем не хотелось, тем более что водка была той едва ли не последней их связью с населением, без которой все буквально начало рассыпаться.

Еще одно следствие антиалкогольной кампании - резкое усиление теневого сектора экономики. Цеховики, бывшие до того все-таки глубоко маргинальным явлением, за счет водочных доходов укрепились настолько, что их деньги стали значимой силой, которая начала влиять на ситуацию в стране. Параллельно кампания оказала сильное деморализующее влияние на правоохранительные органы - милиция просто не знала, как ей реагировать на всякие массовые нарушения, вызванные дефицитом спиртного.

Окончательное решение алкогольного вопроса

Ну и, наконец, сама кампания была выстроена так, что окончательно подорвала доверие к власти. Люди привыкли к фальши и лжи, вполне мирно с ними уживались. Однако пропаганда с безалкогольными свадьбами и прочей лабудой была уж слишком вызывающей. То есть была перейдена грань.

Вообще, главной ошибкой всей акции была ставка на искоренение алкоголизма. На окончательное решение алкогольного вопроса. При этом сама задача такого подхода вовсе не требовала. Как статистические данные, так и опыт зарубежных стран, успешно преодолевших критическую алкоголизацию, говорят именно о том, что пиво (если это не столь распространенный у нас «ерш») и вино (не крепленое) - не враги, а союзники в этой борьбе. Если, конечно, целью является снижение смертности и общее улучшение ситуации, а не построение светлого безалкогольного будущего. Дело в том, что само по себе общее количество спиртного в пересчете на чистый алкоголь не является определяющим фактором для уровня смертности. Ключевым является употребление именно крепкого алкоголя. Именно он оказывается ключевым показателем для роста как непосредственно смертности от отравлений и болезней, так и смертности от несчастных случаев и бытовых убийств.

Однако Советский Союз был государством патерналистским и тоталитарным (в данном случае - это не ругательство, а простое обозначение того факта, что государство имело решающее и единоличное влияние на все сферы жизни и экономики), а потому и борьба с пьянством просто не могла проходить в иных формах. Потому и устроена она была так, что в борьбе этой была задействована вся вертикаль власти - то есть буквально вся страна. Потому и в регионах, где алкогольная проблема была менее острой (винный Кавказ, мусульманские республики), - борьба велась с тем же ожесточением, что и в самых проблемных. Либо все, либо ничего, либо везде, либо нигде.

Тут, наверное, самое время прервать исторический экскурс и перейти к некоторым сопоставлениям. Во-первых, в нашем нынешнем российском бюджете доля водочных доходов настолько незначительна, что ими можно пренебречь. Наш сегодняшний бюджет совсем не похож на советский по структуре. Если совсем упрощенно, то он основан не на доходных и дотационных товарах, а на налогах и сборах. Доходы с водки поступают через акцизы, доходы с йогуртов и конфет - через налоги. И если будут меньше пить водки, но есть больше конфет и йогуртов, то заметного влияния на бюджет это не окажет.

Во- вторых, проблема теневого сектора в условиях рыночной экономики не выглядит сколько-нибудь критичной. С элитой тоже, в общем, не должно быть никаких проблем -в стране есть много финансовых потоков поинтереснее водочных.

Что же касается доверия населения, лжи и фальши, а также способности государства адекватно решать ключевые вопросы выживания людей из страны - то тут, конечно, могут быть и проблемы. Но может и не быть. Что бы кто ни думал про нынешнюю власть и созданную ею систему - это даже и близко не советская система.

Так что на данный момент главная проблема видится как раз в отсутствии воли и готовности решать задачи уровня борьбы с алкоголизацией. Типа и так всем хорошо.

Максим Семеляк

Разонравилась она мне, что ли

Раздумья на баркасе

Недавно я плавал на потертом баркасе от одного Галапагосского острова к другому. Соседом по каюте оказался юный индус. На берегу он обычно резвился согласно возрасту и недоданному образованию, но оказавшись в океане, заскучал. «Я, пожалуй, стану пить!», - сказал он, едва мы отчалили. Я был удивлен - на суше он не выказывал ни малейшего желания тревожить рассудок и внутренние органы. «Не могу, когда нечего делать в замкнутом пространстве», - пояснил он. Поскольку на корабельный бар тратиться ни ему, ни мне не хотелось, было решено приобрести алкоголь в ближайшем порту. Индус, как более юный, вызвался сбегать. «Возьми чего-нибудь крепкого», - говорю. Через минуту он вернулся и с вороватой торжественностью вынул из-за пазухи литровую бутылку «Абсолюта».

Я протянул руку. Худшие опасения подтвердились - бутыль была горячей, как январская батарея. Холодильника у нас, понятно, не было. «Ты что, совсем, что ли, дурак, - простонал я, - какого черта ты купил именно водку?» - «Но ты же русский, - возразил он, - а русские должны пить водку». «Водку такой температуры не пьет никто», - заметил я ему в состоянии крайнего раздражения. «А мне, - с достоинством сказал индус, - настолько омерзителен сам процесс питья, что чем хуже, тем лучше». «Тогда, - говорю, - сам ее и пей». Качка заметно усиливалась, жара - тоже. Индус забился в угол каюты и действительно стал терпеливо глотать теплую горькую жидкость.

Глядя на него, я вдруг подумал, что водки в моей жизни с годами становится существенно меньше - даже и самой что ни на есть ледяной. То есть, может быть, в пересчете на граммы ее количество сократилось не слишком - ушло скорее это ощущение питья как процесса. Как мы все пили водку в девяностые годы? Ну просто сидели и пили (по крайней мере, сейчас мне так это видится). Никто никуда не торопился. Никто не предлагал перейти на виски или вообще уйти в смежные области одурения. Это были такие комические радения - сидели в квартирах (общежитиях, дворницких, ресторанах etc.), по размеру больше похожих на каюты, болтали, буйствовали и по мере сил прислушивались к ощущениям и друг к другу. Сейчас картина несколько иная. Пить водки стали не то чтобы меньше (какой-то год назад Алена Долецкая довольно убедительно доказывала мне, что водка нынче самый модный напиток), но как-то впроброс, что ли. Это как с поп-музыкой - ее больше, она на каждом углу, и она, в общем, наверное, даже стала лучше, но число людей, воспринимающих ее всерьез, заметно поубавилось. Сейчас пьют, как айпод слушают, - поспешно и бесхребетно. Я поймал себя на том, что в последнее время мешаю напитки, совершенно как школьник, чего раньше со мной не случалось, - просто потому, что иду на поводу у московской алкогольной полиритмии. Чистоту водочного эксперимента мало кто вокруг соблюдает. Собутыльникам не сидится на месте - после трехсот грамм продолжение если и следует, то непременно в другом месте. Разнообразие порождает неизбежную суету и общий расфокус. Причин тому может быть несколько, но главная, как водится, экономическая - для того, чтобы выпить, более не нужны денежные вложения двух и более людей. Пьянство стало более, что ли, дискретным, - а водка, будучи расхожим общинным пойлом, с индивидуализмом сочетается не лучшим образом.

(Не худо бы сделать небольшую оговорку, - во-первых, здесь рассматривается совершенно частный случай, поскольку сетовать в изрядно спившейся стране на какое-то ослабление водочных позиций по меньшей мере непристойно. Во-вторых, речь идет о некоем утопическом алкоголизме - том, который проистекает исключительно от избытка сил и чувств, об алкоголизме с цветуще-сливочной рожей Дина Мартина и совершенно фарисейским честертоновским девизом: «Пейте, когда вам и без того хорошо, и вы уподобитесь веселым крестьянам Италии». Знаем мы это уподобление веселым крестьянам Италии… )

Нехитрая, в общем, суть употребления водки заключается в двусмысленности, - выпивая, трудно понять, что, собственно, происходит: то ли ты от чего-то бежишь, то ли пытаешься нечто догнать. Водка - это движение, поэтому ей по контрасту нужны замкнутые пространства. С ней, как с пьесой, хорошо соблюдать единство времени и места. Ее трудно пить на бегу, в отличие от виски, например. Виски, напротив, допускает известную свободу перемещений, поэтому его так хорошо пить, например, в самолете. Будучи самой аскетичной и простецкой биодобавкой, водка тем не менее максимально ритуализирована - все эти грубые закуски, резкие жесты, топорные тосты истово подчеркивают серьезность происходящего. Будучи совершенным, в сущности, зеро (вкус, цвет, запах - все в ней так или иначе стремится к нулю, а все, что ей свойственно - это «качество», этот скучнейший, если разобраться, из параметров), водка как никакой другой напиток обрастает огромным количеством схоластических условностей - от запивок до драк. Вокруг нее происходит черт знает что, но саму ее при этом описать довольно затруднительно - в отличие от, скажем, портвейна, которому Пруст, например, посвятил не одну убедительную страницу. На мой вкус, лучшее описание водки и всего, что с ней связано, кроется в уникальном монологе-фантазме великого артиста Прокоповича в кинофильме «Неисправимый лгун» (сцена феерии в комнате с красными стенами). Ну еще, может быть, «Волшебная страна» Максима Белозора. Остальное - уже более-менее домыслы, как в «Москве-Петушках».

Смешно, что у нее тысячи имен, причем есть ощущение, что это не сорта, не марки и уж, разумеется, не купажи, но просто бесконечные и преимущественно идиотские наименования одного и того же. Все эти «Топазы», «Распутины», «Богородские», «Ха-ха-ха», «Дяди Вани», «Гжелки», «Ржаные», «Мягковы», «Хортицы», «Гражданские обороны» как будто призваны разрушить тавтологичность, которая заложена в саму природу этого напитка. Впрочем, лучшим эпитетом наградил водку один мой друг-музыкант. В свое время он говорил так: «У нас на рынке в Коньково продается „хорошая“ водка. Но она стоит пятьдесят рублей, и мы ее пьем редко - обычно ее кто-то из гостей приносит. На том же рынке у нас продается нормальная водка - мы еще называем ее „приличной“. Она стоит тридцать рублей. Но мы тоже пьем ее нечасто. А вот есть еще водка по пятнадцать рублей - мы называем ее „неплохая“. Вот ее мы сейчас и будем пить».

Меж тем мы подплывали к острову Флореана. За бортом плескались огромные черепахи, похожие на ожившие каски. Индус выхватил фотоаппарат и ушел на палубу.

Я посмотрел на початую бутылку, взял, повертел в руках, и неожиданно для самого себя сделал первый глубокий глоток.

Лидия Маслова

Братья-близнецы

Секс и допинг

В принципе, без водки можно спокойно прожить - почти все на разных этапах жизни это так или иначе пробовали, и у некоторых даже получалось. Другое дело, что смысл этого самоистязания не всегда очевиден. Человек, отказывающийся от алкоголя по каким-то иным основаниям, нежели медицинские, вызывает примерно такие же подозрения, как и человек, ни при каких обстоятельствах от алкоголя не отказывающийся. Отказ от выпивания стоит в одном ассоциативном ряду на соседней позиции с отказом от секса - две эти вещи связаны какой-то неуловимой, но в то же время совершенно неразрывной связью, о природе которой установилось два взаимоисключающих мнения.

Несовместимость секса и алкоголя, точнее, их полная взаимозаменяемость и избыточность их сочетания, зафиксирована в народной поговорке: «Кто с бутылкой дружит, тому х… й не нужен», прекрасно приложимой и к женскому, и к мужскому способу существования в обществе. Тот же самый, впрочем, русский народ, склонный к крайностям и неразрешимым логическим противоречиям, является автором циничных пословиц типа: «Пьяная баба п… де не хозяйка», отражающих тот факт, что прием алкоголя заметно снижает избыточную разборчивость, препятствующую установлению сексуальных контактов. Существует к тому же и обширный пласт анекдотов, подчеркивающих зависимость между степенью привлекательности женщины и объемом принятого мужчиной спиртного: «Не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки». Водки, однако ж, бывает и настолько достаточно, что и самая неотразимая красавица рискует заработать себе комплекс неполноценности, мучаясь раздумьями, почему ее кавалер в решительную секунду тривиальным образом заснул или скрылся в ванной, тщетно пытаясь подавить рвотные позывы. Казалось бы, успешный секс и алкоголь желательно как-то развести в пространстве и времени, но на практике разлучить близнецов-братьев никак не получается: мы говорим «алкоголь», подразумеваем «секс», и наоборот - слишком уж много между ними общего и в психологическом, и в физиологическом смысле.

Алкоголь в плане амбивалентности, противоречивости его восприятия общественным сознанием выглядит так же двусмысленно, как и секс: эти два занятия социально одобряемы и социально порицаемы примерно в одинаковой мере - считаться трезвенником и девственником после какого-то возраста так же неловко, как и слыть непросыхающим или общедоступной. А выработать для себя какой-то элегантный и естественный баланс между воздержанием и разнузданностью мало у кого получается самостоятельно, без помощи сдерживающих социальных институтов, которые, например, запрещают употребление алкоголя на рабочем месте или продажу его до и после определенного времени, а также ограничивают сексуальную активность за пределами брака. То, что социальные институты в России не отваживаются полностью пресечь употребление алкоголя, все-таки свидетельствует о присутствии в их организации хотя бы минимального рационального начала и понимания, что есть вещи, с которыми бессмысленно бороться.

В смысле непреодолимости тяга к алкоголю похожа на инстинкт продолжения рода - хотя, конечно, человек, заваливающий по пьяни на кровать малознакомую особь противоположного пола, меньше всего думает о размножении, но руководит им автоматический инстинктивный механизм, так же, как рукой, тянущейся к стакану, руководит инстинктивная потребность освободить нервную систему от накопившегося напряжения. Измученный социальной и умственной активностью мозг просит на некоторое время вырубить его алкоголем, дать ему передышку и своего рода анестезию, так же, как простаивающие половые органы требуют занять их работой, без которой они приходят в упадок.

Психофизический механизм воздействия алкоголя и секса на человеческий организм тоже примерно одинаков. И то, и другое имеет свойство поначалу служить катализатором в реакциях межличностного взаимодействия, лубрикантом, сглаживающим трение между человеческими существами, которым зачастую нужен допинг, чтобы почувствовать друг к другу взаимное расположение, а не привычное недоверие и чувство соперничества за вечно дефицитные места под солнцем. Так тяга к алкоголю может родиться не из эскапизма, желания заслониться от мира и не видеть его, а напротив, - из понимания, что смотреть на окружающий мир и населяющих его людей ты можешь только сквозь спиртовой фильтр, примиряющий тебя с его уродством, которое в состоянии алкогольного опьянения не так режет глаз. Аналогичным образом и половой инстинкт ненадолго примиряет тебя с существованием других людей и их несовершенствами, отступающими на второй план, когда включается биологическая тяга к совокуплению, заложенная где-то на генетическом уровне, так же, как и обусловленная биохимией тяга к алкоголю.

К сожалению, биология, базирующаяся на чистом принципе удовольствия, в случае и с сексом, и с алкоголем неизбежно вступает в конфликт с ломающей кайф психологией. Возникающий между двумя (или более) людьми сексуальный интерес на некоторое время сплачивает и объединяет их почти так же, как желание выпить, - и точно так же чреват обратной реакцией, накрывающим поутру похмельем и сожалением, что выпито было слишком много и не в тех пропорциях, а секс получился, как это нередко случается, гораздо менее захватывающим, чем представлялось в алкогольной эйфории.

В этой своей способности обольщать человека обещанием выхода на какие-то новые, еще не изведанные уровни удовольствия, а потом разочаровывать и обманывать ожидания, секс и алкоголь тоже похожи: мысленное, теоретическое желание «нажраться» и «потрахаться», гусарское предвкушение того, как лихо и весело все это будет происходить, довольно часто бывает сильнее и приятнее, чем само чувство опьянения или с таким трудом достигнутый оргазм. Сами собой напрашиваются и параллели между чисто внешними признаками алкогольного опьянения и сексуального возбуждения: человек становится развязен, говорлив, самоуверен и в общем-то довольно смешон на взгляд трезвого наблюдателя, в присутствии которого одинаково неприятно и абсурдно как принимать алкоголь, так и удовлетворять половой инстинкт.

И тем не менее, несмотря на то, что повышенная привлекательность секса и алкоголя существует только в инфантильном сознании подростков, которым и то, и другое до поры до времени запрещается, огромное количество взрослых, солидных и неглупых людей упорно продолжает заполнять свой досуг именно алкоголем и сексом, а не собиранием марок и вышиванием крестиком. Думается, что не в последнюю очередь популярность этих двух изнурительных, иногда вредных для здоровья и финансово обременительных развлечений заключается именно в их сочетании. По отдельности секс и алкоголь так же скучны и обыденны, как просмотр телесериалов или воскресный шоппинг с семьей, - упоительное (пусть даже и иллюзорное) ощущение повышенной насыщенности жизни событиями и эмоциями возникает из совмещения, из взаимодействия плещущегося в крови спирта и клубящихся в надпочечниках гормонов - только вместе эти две субстанции оказываются достаточно сильны, чтобы одержать краткую победу над системой социальных сдержек и противовесов, контролирующих сидящее в каждом из нас животное.

* ОБРАЗЫ *

Захар Прилепин

Герой рок-н-ролла

Трезвые мысли из пьяного лета до пьяной зимы

Это было очень пьяное лето.

У меня бывало так: однажды случилось целое лето путешествий; чуть раньше лето музыки было. Всегда нежно помнится лето страсти; и другое лето не забывается - лето разлуки и совести. Они очень легко разделяются, летние месяцы разных лет: если помнить их главный вкус и ведущую мелодию, которой подпевал.

А еще ведь осень бывает, и зима, и весна.

Была зима смертей. Потом зима лености и пустоты. Следом зима предчувствий. (Первая промозглая, вторую не заметил, третья - теплая, без шапки.)

Осень ученья случалась, осень броженья, осень разочарованья.

Впрочем, темы могут повторяться в разных временах года. Случалось и лето смертей, и осень лености бывала.

А весну я никогда не любил.

Совпало так, что на те летние месяцы пришлось много алкоголя.

Им замечательно легко было пользоваться тогда: алкоголь приходил кстати, потреблялся весело и неприметно покидал тело во время крепкого сна, почти не одаривая утренней ломкой и дурнотой.

Утром было приятно просыпаться и видеть много света. Казался вкусным дым бессчетных вчерашних сигарет: мы снова все вместе курили в той комнате, где я замертво пал восемь часов назад.

Я люблю запах вчерашнего молодого пьянства; я даже нахожу это эстетичным: когда из-под простыни встает вполне себе свежий человек и бежит под душ, внутренне ухмыляясь над собой, вчерашним, но без презренья, без уничиженья.

Силы сердца казались в то лето бесконечными, сердце брало любую высоту, не садилось в черном болоте, не зарывалось в жирной колее. Выбиралось отовсюду, только брызги из-под колеса, и снова бодро гудит.

Было правило: не пить до двух часов дня. Иногда, в качестве исключения, позволял себе не пить только до полудня. Проснувшись утром, я всегда с легкостью определял, когда начну свое путешествие. Но в любом случае слово держал неукоснительно: либо с двух, либо с двенадцати, но не минутой раньше.

Помню эти попытки отвлечь себя, когда на часовой стрелке без четверти двенадцать, без двадцати минут… без семнадцати… черт. Как долго.

Похмеляться нужно в кафе. Если у вас нет денег на то, чтобы похмелиться в чистом кафе - не пейте вообще, вы конченый человек. Кафе хорошо тем, что позволяет уйти; из квартиры, похмелившись, выйти сложнее; а если выйдешь - то пойдешь во все стороны сразу, дурак дураком.

Без трех минут двенадцать я, свежий и с чистыми глазами, заходил в кафе, заказывал себе пятьдесят грамм водки и пятьсот грамм светлого пива.

Я садился всегда на высокий табурет напротив бармена; лучше, если бармен - женщина, но и мужчина приемлем. Нельзя пить с пустой стеной и тем более в тишине, это еще одно правило, даже два правила, которые нельзя нарушать.

(А водку с пивом пить можно, в этом нет ничего дурного.)

Бармен передвигался на быстрых ногах, никому не улыбаясь, - в России бармены не улыбаются, они уже с утра уставшие.

Я смотрел на него иронично: он работает, а я еще нет. Я ждал, когда мозг мой получит животворящий солнечный удар и все начнется снова, еще лучше, чем вчера.

Выход из похмелья - чудо, которое можно повторять и повторять, и оно всегда удивляет; ощущения совсем не притупляются. Это, наверное, подобно выходу из пике. Гул в голове нарастает, тупая земля все ближе, настигает дурнота, и вдруг - рывок, глаза на секунду смежаются, голова запрокидывается, в горло проникает жидкость, и вот уже небо перед тобой, просторы и голубизна.

Я вышел из пике и двинул на вокзал встречать героя рок-н-ролла.

Мы не были знакомы раньше, но изображение его курчавой башки украшало мою подростковую комнату в давние времена, половину моей жизни назад.

Как водится, подростком я и представить не мог себя рядом с ним и подобными ему: к чему героям рок-н-ролла нелепый юноша из провинции. Впрочем, и мне они незачем были: музыки вполне хватало для общения.

Тот самый, кого я встречал сегодня, с курчавой башкой, был одним из, пожалуй, трех самых буйных, самых славных в свои времена рок-н-рольных героев. В те годы злое лицо его отливало черной бронзой, а в голосе возможно было различить железный гул несущегося на тебя поезда метро; причем голос звучал настолько мрачно, что казалось: поезд идет в полной темноте и света больше не будет. С ужасом в подростковых скулах я чувствовал, что вот-вот сейчас, всего через мгновенье меня настигнет стремительная железная морда и раздавит всмятку. Мне едва удавалось спастись до конца песни, но тут начиналась следующая, и вновь было так же радостно и жутко.

Поезд так и не настиг меня, он унесся в свои гулкие, позабытые тоннели и затерялся на долгие времена. Изредка, по уже совсем другим делам проходя по земле, я вдруг слышал этот железный, подземный гул, и сердце ненадолго откликалось нежностью и подростковым эхом: ты все поешь еще, мой обожаемый некогда, мой черный, курчавый, растерявший, как мне мнилось, звонкую бронзу…

Слава его больше не клокотала в глотке у поперхнувшейся и сплюнувшей под ноги страны.

Два иных его певчих собрата избрали иные пути. Первый въехал под «Икарус», отчего умер честным и замечательно молодым, а второй, долгое время блуждавший по тонким белым дорожкам, неведомой теплой звездой был приведен в Гефсиманский сад, переночевал там и остался жить, уверовавший в нечто несравненно большее, чем героин. В обмен за жизнь у него отобрали дар, но он того не заметил.

Я не держал на них зла за то, что они оставили меня: слыша их голоса, я прожил несколько нервных, но полных сладостными надеждами лет, - с кем еще было жить подростку, как не с героями рок-н-ролла. Распечатав красивые рты, они почти десятилетие смотрели на меня со стен, а потом сотни их фотографий вместе с обоями были оборваны со стен моей мамой, пока сын ее бродил неведомо где.

Нелепо испытывать обиду на то, что юность не подтверждает надежд. Все должно быть как раз наоборот: юность обязана самочинно пожирать свои надежды - оттого, что продливший веру в них никогда не исполнит судьбы своей.

У меня отличные отношения с моей юностью: мы не помним друг друга и не вспоминаем никогда; то же самое случилось бы и с героями рок-н-ролла, если б один из них не вернулся ко мне, обретший, наконец, плоть и даже место в поезде, прибывавшем к вокзалу того города, где неизменно счастливый, а в то лето еще и пьяный обитал я. Прозвание ему было Михаил.

Он оказался высок и улыбчив - пожав его руку, я смотрел на него внимательно и задумчиво: вряд ли можно привыкнуть к тому, что призраки оживают.

Михаил был один, команду свою он не привез - это оказалось бы слишком дорого.

Едва перевалило за полдень и солнце уже расходилось, накручивая жар.

- Куда пойдем? - спросил он, поглядывая то на меня, то на небо, то на проводника.

Вид у него был под стать жаре: словно он не бледнолицый герой рок-н-ролла, а гость с юга, породистая помесь казачины и персиянки, презирающий, впрочем, всякое кровное родство.

- Нас ждет машина, - наконец ответил я, улыбаясь.

Оказывается, с призраками можно даже разговаривать.

В здании вокзала его встретили пять подростков в майках с изображениями курчавой головы. Меня умилил их прием; хотя пятнадцать лет назад таких подростков было бы пять тысяч, и среди них - я, конечно.

Концерт Михаила устраивал мой друг, и на время до начала выступления мы определили героя рок-н-ролла ко мне домой, чтоб не тратиться на гостиницы. Я жил один тогда, и спал один: иначе какое может быть пьяное лето. Обремененные женщиной пить не умеют: они не пьют, а мучают женщину. Это очень разные занятия.

Мы ловко прошуршали по городу на красивой черной машине, вползли во дворик, похлопали дверьми авто, и вот уже топтались в моей прихожей.

Михаил сбросил сумку, порылся в ней и, разыскав нужный пакет, попросил убрать его в холодильник:

- Там котлеты у меня, - сказал он.

- Может быть, выпьем? - предложил я.

- Перед концертом… нет… - ответил Михаил и посетовал на то, что сорвет голос.

Он вел себя скромно, передвигался, огромный, под потолок, по квартире, несколько рассеянно оглядываясь, осматриваясь, ничего не касаясь руками. В моей квартире есть картины на стенах и многие пыльные тысячи книг - но звезда рок-н-ролла, с почтением пройдя мимо всего этого ласкающего мое сердце роскошества, не зацепился взглядом ни за единый корешок, ни за один рисунок.

Мы сели за стол и выпили чаю; конечно же, я еще раз предложил водки, или спирта, или коньяка, - но все отказались, и я выпил спирта один. И еще раз, разбавив немного теплой водой, - холодной и кипяченой не было.

Михаил искоса проследил движенья моих рук и кадыка.

Мы поговорили о дороге, музыке, погоде и немного о политике; собрались и отправились смотреть город, подкрепиться в кафе, проветривать головы - его, недавно снятую с верхней полки купейного вагона, и мою, получившую семидесятиградусный ожог.

Сделали круг по горячим асфальтам; церкви и стелы оставили Михаила равнодушным; было безветренно; потом, нежданный, посыпался кислый дождик, и мы забежали в кафе.

Меня все время не покидало одно странное ощущение, которое я не умел сформулировать тогда и не могу сейчас: как он здесь оказался, Михаил, отчего я сижу рядом, зачем он ест салат и огурцы в нем, и пьет кофе затем.

«А что ему еще делать?» - спрашивал себя.

Я расплатился за всех, и мы двинули в большой кабак, где застолбили концерт.

По кабаку бродили нетрезвые хозяева, и в их желтых плывущих лицах непоправимо просматривались порочные половые наклонности. Они курили повсюду, я сразу принялся делать это вместе с ними, прикуривая одну сигарету от второй; хозяева пододвигали пепельницы и громко хохотали своим борзым шуткам. Отчего-то они были приветливы со мной.

Звезда рок-н-ролла стоял на сцене и, проверяя звук, изредка начинал петь те песни, что построили мою физиологию: хрипло произносил несколько строк и стеснительно просил немного пьяных людей за пультом править звук.

Находившиеся у пульта делали свое дело раздраженно, и мне хотелось их убить, всю эту клубную шваль. Они будто бы мстили Михаилу за то, что один его солнечный корейский братик стал жертвой ДТП, второй, по совести сказать, сошел с ума, при жизни познакомившись с ангелами, а этот стоял тут и настраивал звук, чтобы все еще петь.

Я поднялся в бар и выпил сто грамм водки, закусив лимоном.

В фойе уже бродили от стены к стене редкие люди, решившие посетить концерт.

Михаил казался встревоженным, и это снова удивило: я же помнил его давние фотографии, сделанные со сцены, - спина и жестко выбритый затылок звезды рок-н-ролла, а впереди, пред и под ним - несколько тысяч людей, смотрящих вверх, в кричащий рот; и у каждого подняты руки со взорванными пальцами. Он так долго питался этими бесноватыми душами, насквозь бы мог пропитаться их страстью и вожделением: кто его теперь может напугать - вот эти полста вялых людей, половина из которых пришли посмотреть на человека, чью фамилию слышали черт знает когда и даже успели забыть ее.

До начала концерта мы еще успели посидеть за столиком - Михаил был приветлив со мной, а куда деваться, он же вообще тут никого не знал, - хоть какой-то человек, известный ему около суток, оказался поблизости. Пред выходом на сцену ему нужно было запастись самым малым теплом, тем более что тепла во мне становилось все больше: я успел выпить еще темного, со вкусом сеновала, пива, и теперь с удовольствием бы обнял по-дружески звезду рок-н-ролла: всякое быдло склонно как можно скорее наверстать разницу между собой и объектом восхищения - будь то сладкая женщина или сердечно почитаемый человек. Мы уже разговаривали с ним запросто; он цепко, скорым взглядом оглядывал зал, который был далеко не полон, полупуст, рассеян, и звезду рок-н-ролла едва ли кто признавал в лицо. Лишь некоторые косились, сомневаясь: «Вроде, он…»

Вбежали, будто опаздывая, те, что встречали Михаила на вокзале: потные, в потных майках, юные, белолобые ребята - они сразу двинулись к Михаилу здороваться за руку, и это, конечно, привело меня в некоторое раздражение - ладно я, мне-то уже можно, - а они кто такие? Им надо стоять в отдалении и не дышать, пошмыгивая носами, ловя каждое движение своего кумира и смертельно завидуя мне, как я сижу тут с ним и перешучиваюсь.

Впрочем, поздоровавшись, ребята дальше все сделали, как я и хотел: встали неподалеку и начали смотреть на нас пристально, словно мы были два поплавка, и вот-вот должен был пойти бешеный клев.

Понемногу люди собрались, и в зале возникла та самая, вроде бы расслабленная, но уже готовая к началу предстоящего действа, чуть искрящаяся атмосфера. Люди еще разговаривали меж собой, но в любое мгновение готовы были легко, хоть и без подобострастия, замолчать. Но вот того остро сосущего чувства, когда пустота на сцене становится совершенно невыносимой и всякий желает, чтоб она была немедленно заполнена, - его не возникало.

К тому моменту, как Михаил образовался на сцене, я успел принести себе еще пару тяжелых и холодных, как гири, бокалов пива. Несколько десятков людей несколько раз ударили ладонью о ладонь, приветствуя большого черноволосого человека, который выставил на стойку слева от клавиш белые листы с текстами песен.

Тяжелые пальцы звезды рок-н-ролла, который, конечно же, давно забыл быть звездой и почти никем так не воспринимался, - его, говорю, тяжелые пальцы деревянно коснулись клавиш. Раздался пока еще не распевшийся, напряженный голос, который проводил прямые линии в воздухе.

Отпивая из бокала пиво, уже невкусное - оно всегда невкусно, когда чрезмерно, - я ревниво оглядывал зал: как они реагируют на моего гостя, все эти люди, сидевшие вокруг за столиками, - и медленно пьянел, отчего ревность моя становилась не очень искренней, но гораздо более агрессивной.

Не в силах усидеть, я сделал несколько кругов по залу, заглядывая людям в лица, но ничего так и не умея определить.

Голос Михаила набирал крепость, и линии, пересекавшие зал, становились все более резкими и сложными.

Мое пиво никто не тронул, зато за столик подсели две девушки, по всему было видно - сестры, хотя одна светлая, а другая наоборот. Я немного посмотрел на них, сверяя скулы и разрез глаз, все более доверяя своей догадке.

- Сестры? - спросил я, когда голос Михаила смолк на минуту.

Они кивнули головой, словно бы отразившись друг в друге, светлая в темной, темная в светлой.

И я кивнул им в ответ. Сестры озирались по сторонам, явно далекие от произносимого высоким человеком на сцене. Отчего-то их поведение вовсе не смущало: порой девочкам положено быть рассеянными, неумными, невнимательными.

Но Михаил снова запел, и, допивая второй бокал с пивом, отдававшим странным кислым вкусом - словно жуешь рукав джинсовой куртки, - ну вот, дожевывая рукав, я заметил, как сестры, очарованные чем-то еще не ясным для них самих, обернулись к сцене, забыв обо мне.

Вместе с тем, на площадке в центре зала по одному, как заблудившиеся, стали собираться люди. Они стояли, подняв вверх удивленные головы, и в плечах их будто таилась готовая ожить судорога.

Этот двухметровый зверь медленно возвращал себе власть - сегодня, сейчас, у меня на глазах, - и власть эта все более казалась абсолютной и непоправимой. Сестры медленно встали и тоже пошли к сцене, мне очень понравились их джинсы, они были замечательно заполнены. Встав напротив Михаила, сестры делали бедрами плавные, почти неприметные движения, словно рисуя два мягких, плывущих круга - белый и черный.

Неожиданно пришалевший от выпитого, равнодушно оставив без вниманья круг черный и круг белый, кривя губы, я, по пьяному обыкновению, начал разговаривать с собой, в каком-то полубреду произнося: «Это опять звезда рок-н-ролла, вы же видите, слепцы… это опять звезда… вот он превращается из никчемного козыря в черного кобеля, которого не отмоешь до бела… ни бесславием, ни забвением, ни презрением не отмоешь его…»

Михаил действительно был похож на огромного, курчавого, умного пса, спасателя, и вот он взрывал лапами черные липкие почвы - за шиворот, крепкими зубами, вытаскивая одного за другим слабых людей в белый круг.

В белом кругу возле сцены толпилось уже жаркое множество, и общая, из плеча в плечо, судорога, наконец, надорвалась, вырвалась, раскрыла рты и грудные клетки, и после очередного вскрика звезды все закричали в ответ, требовательные и влюбленные.

Михаил впервые улыбнулся - наверное, в очередной раз поняв, что - он еще в силе, еще в голосе, и снова овладел тем, на что издавна имел все основанья.

Мальчики возле сцены, слушая требовательный голос, напрягали мышцы и жаждали сломать кому-нибудь голову.

Сестры рисовали круги один за другим, и движения их становились несдержанней и сложнее, - теперь, в каждом кругу, они изящно выводили крест, или некий иероглиф, требующий разгадки.

Даже порочные хозяева кабака начали дергать щеками, словно из них выходил бес, погоняемый черным псом.

- Сыт по горло! - выкрикивал свой древний боевик человек на сцене. Он, казалось, стал вдвое больше, и ненасытное его горло затягивало всех будто в черную воронку. Собравшиеся пред ним кружились все быстрее и быстрее - сумбурные, растерявшиеся, набирая сумасшедшую скорость, сшибаясь и расшибаясь. И когда глотка заглотила всех, собравшиеся словно вышли разом в иной свет, где глаза развернуты настежь, и хочется кричать так, чтоб легкие вместили и выместили всю ярость сердца и всю радость плоти.

Звезда рок-н-ролла, вернувший за сто минут свое званье, стоял на сцене, потный яростным потом землепашца, искателя и трудяги.

Всякий бушующий у сцены, срывая голос, требовал, чтоб он не уходил и не оставлял нас теперь, когда мы вновь признали его. Сестры прекратили рисовать круги и застыли, оледенев.

- Я устал, ребят, - сказал Михаил, и, переступая провода, сдувая чуб с лица, пошел в сторону гримерки.

- Правда, устал, - повторил он хриплым голосом, взмахнул рукой и шагнул за сцену.

Вслед ему раздался топот, свист и вой.

Кричали долго и требовательно, - но теперь уже звезда была в своем праве - ему приходилось слышать и не такой свист, и не такой гай.

- Упроси! - кинулись ко мне неожиданно несколько человек, я стоял на сцене, слева, смотря за тем, чтоб никто не кинулся без спросу к моему гостю.

Я кивнул, отчего-то уверенный в том, что все будет правильно.

Заглянул в гримерку, Михаил пил воду и явно никуда не собирался идти.

- Спой еще одну, - сказал я просто.

Михаил посмотрел на меня внимательно, ни слова не говоря, встал и вернулся на сцену.

«… Если бы здесь было десять тысяч человек, их вопли взорвали бы сердца нескольких ангелов, рискнувших пролетать неподалеку», - думал я, глядя на раскрытые рты людей, когда музыка закончилась.

Дождавшись, пока возбужденная и удивляющаяся сама себе публика разойдется, мы вылезли из гримерки, загрузились в машину и приготовились двинуть в магазин, где хранилось много разнообразного спиртного.

Неподалеку от кабака все еще стояли сестры, переступая на плавных ногах, словно выстукивая четырьмя каблуками очень медленную мелодию ожидания.

- Какие… - сказал Михаил хрипло, усаживаясь на переднем сиденье, и не находя подходящего определения.

Я на секунду задумался и решил для себя, что нам они не пригодятся.

«Прощайте, овцы тонкорунные», - подумал я нежно, и, мягко взвыв, машина оставила их, наглядно опечаленных.

Я не люблю устраивать дома разврат. Пить можно какой угодно непристойной толпой. Но если у меня дома, в разных углах, будут совокупляться посторонние люди, пусть даже хорошие, это глубоко оскорбит мои эстетические чувства.

После первого же светофора я забыл о них, и Михаил тоже. И они, думаю, нашли, как себя развлечь, кого запустить рассматривать иероглиф в круге черном и в круге белом.

Бодрые, мы высыпали из авто, прошли внутрь магазина и шли какое-то время вдоль полок, касаясь чувствительными ладонями прилавка. Когда я, наконец, остановился, разглядывая товар, Михаил полез за деньгами с предложением вложиться. Пришлось сказать, что он у меня в гостях, и… Ну, в общем, я сам всего купил, - естественно, мне было радостно его угостить. К тому же, большую часть алкоголя я собирался выпить сам.

Мы ввалились в квартиру, вспоминая о концерте, и я очень искренне в который уже раз говорил Михаилу, как все было хорошо. Он внимательно улыбался.

С нами было несколько моих друзей мужеского пола. Я быстро наварил креветок, насыпал маслин, порезал сыр, порезал хлеб, распечатал всевозможные водки и вина, вскрыл глотку десятку пивных бутылок, и через полчаса мы были уже шумны и радостны. Радостны и шумны. И потом только шумны, шумны, шумны.

Он лег спать не раздеваясь и поднялся, едва встал я: мы проспали хорошо если пять часов.

Михаил выглянул из комнатки, где в иные времена обитал мой маленький сын; вчера вечером Михаил отчего-то улегся именно на его кроватку, удивительным образом подобрав и перегнув ноги, - хотя рядом была нормальная постель; так и проспал.

С утра мне было весело и привычно, ему несколько хуже. Он вышел мне навстречу с бутылкой пива, на полусогнутых ногах - они явно разучились за ночь разгибаться.

- Ты как? - спросил я.

- О-о-ой, - ответил он.

- А у тебя что, нет похмелья? - поинтересовался он, вглядевшись в меня спустя минуту.

- Почему нет? Есть.

Быстренько собрал столик с яишенкой и позвал звезду рок-н-ролла, всполоснувшую лицо, завтракать. Две хрупкие, напуганные рюмки выставил меж нами.

- Нет-нет, - запротестовал Михаил, - чаю.

Чаю так чаю. Я выпил спирта один. Ради такого прекрасного случая решил позабыть о своих правилах. Не каждый день неподалеку от меня спит звезда рок-н-ролла. Начнем раньше, к черту этот день, пропьем его, какой с него толк.

Михаил старательно уселся за стол, поставил рядом так и недопитую, едва початую бутылку с пивом, которую он унес в ванную и принес оттуда на кухню. Дуя на чай, зацепился за бутылку ненавидящим взглядом и переставил пиво на подоконник, чтоб не видеть.

- Ничего, что я выпью еще? - спросил я с искренней бодростью.

Михаил только головой покачал.

Понемногу проснувшись, мы обрадовались бурному возвращению наших вчерашних ночных друзей. Они пришли забрать нас и вывезти на обильный воздух.

Загрузили все, что могли, в их машину и отправились к реке, на рыжие берега, потреблять жареное мясо.

Глядя там на нас, щедро и часто запрокидывающих головы, Михаил не сдержался и присоединился к принятию новых порций спиртного.

День, начинавшийся так медленно и закостенело, вскоре нежданно, словно взмыв вверх перед самыми глазами, разом потерял формы и очертания; взлетая, мы умудрились несколько раз провалиться в странные ямы, где подолгу хохотали, грубо толкали друг друга веселыми руками - и время тем временем не двигалось вовсе.

Где- то к полудню мы были так первозданно и нежно пьяны, словно никогда не знали иных состояний, и это было органичным донельзя, настолько органичным, что сердце кувыркалось от счастья, а мозг мягко пылал.

День можно было скомкать небрежно, а можно вновь развернуть, как скатерть, и любовно расставить в приятной последовательности чаши и стаканы, разложить пахучие мяса.

Не помню, как все остальные, а я твердо впал в то редкое и замечательное состояние, когда от каждой новой рюмки трезвеешь, поэтому пьешь, не останавливаясь, насмешливо ожидая, когда же тебя, пьяную рогатину, прибьет, наконец.

… Миша ты мой Миша, чему же ты научил меня, ничему хорошему…

С рыжего берега мы скатились к реке, чтобы омыть холодной водой горячие лица.

И здесь я не удержался и спросил:

- Миш, почему? Отчего? Как так? Почему ты, заслуживший свою славу, все ее радостное тело державший в руках, - отчего ты теперь бухаешь здесь со мной, на глупом летнем бережку, - а не где-нибудь, не знаю, на прозрачных небесах с вечно молодым корейцем или в просторных номерах, брезгливый и наглый, накануне вечернего выхода не в блеклый танцзал, а на взвывающее при виде тебя неистовое воинство, тысячеглазо заполнившее будто бы воронку лунного кратера.

Михаил сделал вид, что не понимает, о чем я говорю. В своей басовитой манере посмеялся и не ответил. Мы пошли вдоль берега, в руке у меня боязливо вытягивала горло бутылка водки, наполовину, ну, может, почти наполовину полная.

- Будешь? - произнес я одно из самых важных слов, определяющих судьбы русской цивилизации.

- Не буду, - ответил он.

- А я буду, - сказал я и в дурацком хулиганстве залил в горло сразу добрые двести грамм.

Выдохнул и поставил пустую бутылку на асфальт. Она звякнула благодарно - вообще-то после случившегося только что между мной и ей бутылку обязаны были жахнуть о землю.

- Интересно, сколько ты проживешь? - спросил Михаил задумчиво и спокойно, измеряя меня глазами.

Я не ответил и пошел дальше, внутри меня все было внятно, на местах, без изменений.

- «Мы дети, которых послали за смертью и больше не ждут назад», - спустя минуту ответил я звезде рок-н-ролла строчкой его же песни.

- Нравится? - спросил он, имея в виду сложенные им слова.

- Нет, конечно, - ответил я, и мы оба захохотали.

«Когда я умру, а, - думал я, кривясь, - когда же я умру. А никогда…»

Зимой я заехал к нему в его дальний, сырой, просторный город, где он, бродя по ледяным улицам, сочинял свои великолепные злые песни, которые по-прежнему почти никто не слушал.

В дороге долго смотрел в потолок поезда: я лежал на верхней полке. Потолок ничего не сообщал мне, и взгляд соскальзывал.

Меня давно забавляет механика славы, и думал я именно об этом. Все, что желалось мне самому, я неизменно получал с легкостью, словно за так. Вряд ли теперь я пугался потерять ухваченное за хвост, однако всерьез размышлял, как себя надо повести, чтоб, подобно звезде рок-н-ролла, тебя обобрали и оставили чуть ли не наедине со своими желаниями.

Мне стало казаться, что не столько дар определяет успех и наделяет трепетным возбуждением всех любующихся тобой, а последовательность твоих, самых обычных человеческих решений и реакций. Только каких, когда…

Устав думать, я отправился в ресторан и последовательно напился, так что на обратном пути потерял свой вагон и напряженно вспоминал, в каком именно месте я свернул не туда.

На следующее утро мы сидели со звездой рок-н-ролла за квадратным столиком, улицы были преисполнены предновогодним возбуждением, и даже в нашем кафе люди отдыхали несколько нервно, как будто опасаясь, что вот-вот ударят куранты, и собравшиеся здесь не успеют вскрыть шампанское.

«Где же ты свернул не туда? - размышлял я, с нежностью глядя в лицо звезды рок-н-ролла. - В какой тупик ты зашел? Или это я в тупике, а ты вовсе нет?»

Он уехал из нашего города, и, был уверен я, все полюбившие его на другой день - вновь забыли о нем. И в городе, куда он вернулся, никто его особенно не ждал.

Звезда рок-н-ролла, мой спокойный и вовсе не пьющий сегодня собеседник, никем в кафе не узнаваемый, рассказал под чашку кофе, что ненавидел отца, который бил его и заставлял петь про черного ворона. Впрочем, отец вскоре сам шагнул с балкона, в попытке нагнать свою белочку.

«При чем тут отец? - думал я. - Отец тут - при чем?»

Я догонялся, каждые полчаса заказывая себе ледяную посудку с белой жидкостью, и пытался зацепиться хоть за что-то, понять его хоть как-то.

Он ненавидел мобильные телефоны, и его номер не знал никто, кроме матери. Но мать ему не звонила. Он жил один и на вопрос о детях ответил: «Бог миловал…» Хотя и в богов он не верил, ни в каких.

Быть может, он слишком сильно хотел быть один - и вот остался, наконец. Но, быть может, и нет.

Ни в чем не уверенный, я снова радостно пьянел, потому что иные состояния уже давно не были мне достаточными для простого человеческого отдохновенья, - но вот он, сидевший напротив меня, казалось, был способен бесконечно терпеть мир, видя его трезвыми очами.

А я любил мир - пьяными.

В углу кафе загорелся синий экран, и вскоре там ожили тени, выкрикивающие цепкие, как семена дурных растений, слова.

- Миша, - снова не сдержался я, - а ты не хочешь снова стать… как они?

Он чуть повернул голову, заглядывая в экран, и тут же насмешливо воззрился на меня.

- Как они, я уже умею. Это просто.

Я помолчал, пережевывая сказанное, и не поверил.

Мы вышли на улицу, оба без шапок, шагнули в потемневшую улицу, едва не потерявшись сразу средь прохожих. Перешли дорогу, глубоко вбирая в себя воздух, немного растерявшиеся от его обилия после прокуренного, многочасового сумрака.

Шел легкий снежок, чистыми линиями, почти горизонтальными.

На ступенях возле магазина сидел мальчик, совсем почти еще малыш, на корточках. Его раздраженно обходили, постоянно задевая, взрослые люди.

- Эй, парень, - спросил я, присаживаясь рядом, - ты чего тут копошишь?

Он поднял на меня серьезные глаза, сухие и чистые.

- Снег собираю.

В руке у него действительно был бумажный кулек, и он ссыпал туда что-то.

- Какой… снег? Зачем?

- Как зачем? - удивился мальчик. - Для праздника.

- Но он же растает, парень! - сказал я растерянно.

- Не растает, - ответили мне твердо.

Звезда рок-н-ролла стоял над нами, высокий и строгий.

- Это искусственный снег, - объяснил он мне, подумав. - Сейчас такой продают.

- Ты его рассыпал, да? - быстро спросил я, обращаясь к ребенку.

Тот молча кивнул головой, черпая ладонью маленькие пригоршни снега, где быстро оттаивал снег настоящий и оставались колючие пластмассовые крупинки.

- Ты пойдешь дальше? - спросил Михаил.

- Не… здесь буду… парню вот помогу… - ответил я и зачерпнул снега.

Я только сейчас понял, что наступила зима, и мне еще предстояло уловить ее главную мелодию, которая не отпустит, ни за что не отпустит, пока не иссякнет.

Дмитрий Быков

Love Story

С Ней и без Нее

Недавно Максим Курочкин написал пьесу «Водка, Е… я, Телевизор» - о том, как герой, едва ему исполняется тридцать, перестает выдерживать общество всех троих и вынужден отказаться от кого-то одного. Напрашивающийся ответ - Телевизор, но он, как выясняется, требует от потребителя наименьших усилий. Дальше, казалось бы, настает очередь Водки, - но в смысле трансформации реальности она гораздо эффективней телевизора. Настает очередь Е… и, и от нее, оказывается, не так трудно отказаться, поскольку удовольствие кратковременное, а проблем не оберешься, но она, в отличие от Водки и Телевизора, позволяет хоть иногда почувствовать себя человеком. В конце концов, герой отчаивается выбрать и решает, что пусть он лучше сдохнет, но продолжит двигаться по жизни в обществе всех троих.

Что касается меня, то телевизор меня никогда особенно не волновал, а е… я доставляла в основном приятные эмоции - возможно, потому, что я никогда не занимался этим для самоутверждения. А вот с третьей сущностью был настоящий любовный роман, тяжелый, многолетний, куда более бурный, чем с женщинами или идеями. Мы были вместе больше двадцати лет - реально долго, ни с одной женщиной не выдерживали столько. В конце концов я Ее бросил. Или Она меня - это уж как посмотреть.

Началось у нас, как тогда полагалось, в шестнадцать лет: это сегодня молодежь совокупляется с Нею по подъездам в двенадцатилетнем возрасте, а я до шестнадцати ни-ни. Была свадьба подруги - я ходил в одно московское литобъединение, и там молодая поэтесса выскочила замуж. Отмечалось событие в кафе, называвшемся, что ли, «Дельфин», мокрым февральским вечером накануне весны, да и во всем, в силу еще тинейджерского моего возраста, чувствовалась какая-то наканунность. Разумеется, как тогда велось на всех свадьбах, питье было обставлено сложными ритуалами - было много бутылок вина, из них одна с надорванной этикеткой, и под этой надорванной этикеткой таилась, значит, Она, родимая. Дело в том, что заказывать Ее в кафе было дорого, поэтому приносили свою. Это было запрещено, конечно. Поэтому прибегали к такому вот нехитрому способу, и официанты, конечно, обо всем догадывались, но терпели.

Какие- то были танцы, какая-то музыка, я довольно быстро захорошел -надо сказать, что вино на меня в те времена почти не действовало, и интересно было, как пойдет с Ней. С Ней пошло - Она всегда умеет обольстить с первого раза. Очень скоро я сосредоточился на подруге невесты, девушке несколько постарше меня, и увлек ее под лестницу целоваться. От нее пахло духами «Клима», которые до сих пор действуют на меня неотразимо. Но на самом-то деле, граждане, я целовался не с девушкой, а с Ней, и это было совершенно упоительно. Причем для первого раза Она даже не мучила меня похмельем - тогда как в гениальном фильме В. Тодоровского «Любовь» герой утром даже не может толком вспомнить, с кем это таким хорошим (хорошей) он вчера познакомился.

Тогда, в первом, цветочном периоде нашей любви Она еще усиливала только хорошее, как это всегда и бывает. С любовью ведь как? Поначалу она стирает, нейтрализует все плохое и усиливает все лучшее - вечерние дворы, фонари, запахи (хотя какие там запахи были у нашего детства? - асфальт, свежескошенный газон, снег). Потом начинает растравлять и плохое, придавая ему дополнительный романтический ореол, чуть ли не святость. Вот, помню, одно время было постоянно негде, отовсюду выгоняли - из кафе, из редакции, где я засиживался допоздна… Мы были затравленные и перманентно гонимые. Это помнится отнюдь не как счастье, Боже упаси, напротив, как сплошное горькое и едкое несчастье, но какое-то возвышенное, какое-то, я не знаю, красивое. И вот так же было с Ней: Она всему придавала привкус падения, литературный, шикарный. Как Леонид Андреев, который однажды где-то под Петербургом напился и не хотел идти на станцию, ложился в снег и декламировал блоковское: «И матрос, на борт не принятый, идет, шатаясь, сквозь буран… Все потеряно, все выпито - довольно, больше не могу». И это не смешно, а трагично и поэтично.

Одна умная девушка сказала мне как-то, что водка - универсальная смазка на трущихся частях жизни, смазка между тобой и миром, если угодно, - это точно, много раз убеждался. С Ней как-то легче проходит то, что без Нее: так иногда надо взять с собой любимую, чтобы преодолеть какое-то решительное испытание. И поскольку в девяностые годы на всех нас без посредничества, впрямую обрушился мир, каков он есть, - со всеми его ледяными ветрами, бесприютностью, бессмысленностью, - я проводил с Ней очень много времени. У меня была тогда любимая критикесса и собеседница, ровесница, но никакого эроса, - чистый взаимный интерес, полемика, ну и Она, конечно. Мы оба по этой части ставили беспрерывные бессмысленные рекорды. Я помню, Она оказалась идеальной собеседницей: мы говорили косноязычно, но Она все понимала и даже нам переводила. Она придавала разговору смысл, страсть, напор, второе метафизическое измерение, каждое слово начинало мерцать аурой новых смыслов и даже становилось цветным. Многие вопросы казались разрешимыми. Никогда не забуду, как однажды, на дне рождения общего друга, мы заспорили: будущее есть или будущего нет? Не помню уже сейчас, с чего этот спор начался и к чему пришел, но так или иначе мы вернулись с балкона в комнату, разбудили третьего друга, спящего лицом в салате, подняли его за кучерявую шевелюру и спросили: будущее есть или будущего нет? Он поморгал близорукими глазами и спросил: в онтологическом смысле или в гносеологическом? Прекрасное было время. Вот это молодость и есть.

Постепенно я начал расплачиваться за наши с Ней прекрасные отношения. Организм еще был, конечно, дай Бог каждому, но по утрам уже было это отвратительное чувство вины, столь знакомое и по сексу. Она теперь просыпалась рядом со мной, но Боже, что с Ней происходило за ночь. Если ложился я с красавицей и умницей, всепонимающей девчонкой с дождинками в волосах, то просыпалась рядом со мной желтозубая, зловонная, дряблая старуха, и я понимал, что такой теперь будет вся моя жизнь. Я от нее отворачивался, пытался заснуть снова - вдруг обратная метаморфоза? - но на улице уже начинались постылые, устыжающие меня звуки жизни: встает купец, идет разносчик, на биржу тянется извозчик… Троллейбус поет, дети идут в школу, бурилка бурит (говорят, в девяностые никто не работал: еще как работали!). Ты понимаешь всю иллюзорность своих занятий, всю ненужность жизни, все свое неистребимое одиночество, от которого Она спасала тебя вечером, чтобы утром возвести его в квадрат… нет, немыслимо. Тогда продавалось в черных банках крепкое пиво «Белый медведь», и оно как-то умудрялось вернуть жизнь - правда, ненадолго.

Я никогда не чувствовал зависимости от Нее, нет. Я и курить бросил легко, потому что не понимаю, что такое никотиновое рабство. Я завишу от очень немногих вещей, которые, в свою очередь, почти всегда зависят от меня - но как бы это сказать? В чем вообще принцип Ее действия? С любовью примерно так же: вдруг вы понимаете, что вы - не одни. И все. Есть некто, кто о вас думает, заботится, понимает, кому вы нужны, кто вас хочет видеть - ни за что, просто так. Это сильное, острое чувство. И вот с Ней вы тоже не одни: я только не совсем понимаю, какая сущность является через Ее посредство. Известно, что при потреблении ЛСД к вам обращается некто из трансцендентного мира, а при жевании пейотля к вам обращается внутреннее я (так мне, по крайней мере, рассказывали). А Она вызывает не трансцендентную, а вторую, вполне человеческую сущность - идеальную женщину, готовую вас понять. Женщинам, наверное, является идеальный мужик, не знаю. Может быть, именно поэтому под Ее действием все так склонны к сексу, так легко уговариваются; правда, есть поверье (на себе не испытал, но рассказывали многие), будто желание возрастает, а возможности под Ее действием как раз убывают. Может быть. Объясняется это тем, что часть сил уходит на общение с Ней, а может, Она просто ревнует. Отсюда же пресловутый сухостой, который знаком любому, да: Ей обидно, и Она мешает кончить. Могу понять.

Кстати, применительно к Ней все эти эротические параллели тоже имеют место: Она может дать или не дать. Многим не дает. Когда Она дает - это вам любой скажет, - опьянение приобретает характер радостный, благостный, вы все можете и все понимаете, и люди к вам тянутся, потому что от вас исходят флюиды теплого веселья. Вы румяны, бодры, и настроение ваше выражается известной песней - «Сейчас я только полупьяный, я часто вспоминаю вас, и по щеке моей румяной слеза катится с пьяных глаз». Мир мил. Но иногда Она не дает - и тогда все отвратительные ощущения налицо, прежде всего головная боль, начинающаяся почти сразу, а благостные так и не наступают и не наступят, сколько бы вы с Ней ни мучались. Она не хочет. Ей с вами неинтересно. В таких случаях лучше изменить Ей с чем-нибудь, - но не с другим спиртным, а, например, с работой. Работа выправляет любое настроение, надо только перетерпеть первые пять минут.

Отношения наши, однако, осложнялись. Она мешала работать. Тогда в редакциях пили очень много - не то что сейчас; затрудняюсь объяснить этот феномен. Может быть, меньше было всех этих кафе на каждом углу, поэтому пили на рабочих местах. А может, денег не было на кафе. А может, работа наша была такого свойства, что без Нее никак, - писать-то приходилось, сами понимаете, всякую чернуху. Но редкий вечер в газете обходился без застолья, и Она, усевшись на мой стол и вольготно на нем расположившись, отвлекала меня от электрической пишмашинки - сначала «Ятрань», а потом «Оливетти». С 1994 года появился комп, но с Ней не мог конкурировать и он, со всеми своими примитивными играми. Когда я отворачивался от Нее, мне немедленно казалось, что я трус, ботаник и предатель. Вот же все вокруг - с Ней, и Она их любит, и дает им, а я чем хуже? В результате я бросал работу и присоединялся к ним, но очень скоро меня начало от Нее тошнить. Она была дешевая, плохая и становилась все хуже. Понимающие люди помнят разноцветные ликеры в киосках и спирт «Ройял». Она начала устраивать мне сцены. Она вела себя, как последняя истеричка, - и я тоже, потому что мы бессознательно копируем тех, с кем спим. По вечерам Она доводила меня до слез, драк, ссор с возлюбленными, потому что с Ней мне начинало казаться, что все они меня недостойны. Или недостаточно любят, что еще ужасней. Вдобавок, как большинство возлюбленных, Она очень не нравилась моей семье. В особенности матери. Мать Ее невзлюбила с самого начала, но с годами начала беситься даже при одном Ее запахе. Хоть у друзей ночуй, честное слово. До скандалов типа: «Или я, или Она!» у нас, слава Богу, не доходило, но по утрам становилось все тошней.

И тут я понял, что Она умеет не кончать.

Это особая, сложная материя - я и о сексе-то боюсь говорить достаточно откровенно, а тут процесс куда более интимный; но возможны ситуации, при которых Она вроде бы и дает, и все вроде благополучно, и некоторое даже взаимопонимание, - но потом вступает смутное беспокойство: а для чего все это? Вы вместе уже довольно долго, вы общаетесь третий час, вокруг веселые друзья, кто-то уже хорош и звонит всем девушкам, чьи телефоны еще помнит, - а ты все чувствуешь досаду, странную неполноту: тебе хорошо, да, но ты как бы не можешь угодить неведомому божеству, которое пристально за тобой наблюдает. Раньше, когда ты был с Ней, тебе казалось, что ты прикасаешься к тонкой ткани мира, что через Нее соединяешься с истиной, теперь же для этого соединения чего-то не хватает, ты говоришь не то и думаешь не так, тобою недовольны, тебя не допускают. Примерно так же в постели: если ты кончил, а она нет, - половина удовольствия теряется, верно ведь? Ты был недостаточно хорош. С тобой было неинтересно. И чем больше я с Ней проводил времени - тем горше сознавал свое несовершенство: как всякая женщина, с которой вы успели прожить достаточно долго, Она едко и горько выявляла вашу неполноту, недостаточность, незаконченность облика. Ты столько сулил, столько обещал - и вот! Жалкое зрелище. Теперь это были отношения двух опытных, старых любовников, которые не ждут друг от друга ничего особенного; братство неудачников, которым только и осталось утыкаться друг в друга… Она не сумела добиться от меня откровений, я не сумел сказать Ей что-то самое важное, - оба мы неудачники и тем утешаемся. Вдобавок и общественная русская жизнь подошла к тупику второй половины девяностых, и я понял, что пора заниматься собой всерьез.

Я Ее бросил.

Потому что понял, что с Ней у меня не получится.

Это оказалось удивительно легко. В принципе, как известно, против любви бессильна даже ненависть - любовь убивается только страхом. А страх включился - и не метафизический, а самый что ни на есть реальный: дед выучил меня водить машину, я стал на ней регулярно ездить, однажды был задержал в пьяном виде и жестоко оштрафован (теперь бы, конечно, пришлось раскошеливаться куда серьезней, - но теперь я себе такого не позволяю). В общем, мне стало понятно, что либо пить, либо водить. А водить мне тогда очень нравилось - в Москве еще не было такого количества пробок, и новые возможности меня пленили. Она, конечно, устраивала сцены, друзья мне пеняли - они привыкли видеть меня с Ней, Она им нравилась, а новая избранница вообще почти разогнала всех друзей, потому что ей с ними было неинтересно (не подумайте, это была не марихуана, нормальная девушка, в скором будущем - жена). Но меня все это уже не трогало. Без Нее стало лучше. Прекратились истерики, сцены, слезы, утренние мысли о том, что я неправильно живу, - а с людьми мне, как ни странно, стало проще, и я уже не так в Ней нуждался. Может, я нашел, наконец, какую-то опору в себе, сколь бы пафосно это ни звучало, - ведь и любовь, если честно, особенно нужна молодому человеку. Или, напротив, старому. А в зрелости обнаруживаются другие радости.

Она пыталась еще появляться, подстерегала меня в гостях, у общих знакомых… И я шел у Нее на поводу, по слабости характера: попросту казалось неблагодарным обижать ту, которая, в конце концов, столько раз меня выручала из тоски и одиночества, была со мной в горькие минуты (мне еще не приходило в голову, что Она-то и делала их особенно горькими, насыщая своим едким, перехватывающим дыхание вкусом). Иногда Она доходила до прямого шантажа: ты не сможешь без меня, не сможешь! Я одна давала тебе это сладкое чувство гениальности, неповторимости, вспомни, как ты стоял со мной на балконе, смотрел на троллейбусы внизу, на окна напротив, на то, как фонтанчиком искр рассыпается внизу сигарета, и мир казался тебе полным милосердной, мягкой гармонии, и ты что-то такое даже сочинял, что оказывалось наутро полной дрянью… но какие были минуты! Да, говорил я, да, все было, но пойми, мы оба уже не те… Бред, кричала Она, время нереально! Не смей быть скучным стариком! Докажи себе и мне, что ты еще можешь! И я доказывал, и утреннее отчаяние перечеркивало всю вечернюю радость, а жена уходила спать в другую комнату. Примерно в это же время я брал интервью у Искандера, и он сказал мне то, о чем я позже прочитал в одной из его прозаических миниатюр: я, сказал он, тоже много пил в молодости, и даже в зрелости. Но похмелье вызывало такие муки совести, что я перешел на Баха. Вино Баха прошло более высокую возгонку, в нем совсем нет сивухи.

И я перешел не то чтобы на Баха, но на кино, на Шостаковича, на некоторых французских авторов-исполнителей, мало здесь известных, - в сочетании с определенными погодными условиями это действовало даже сильней, чем Она в молодости.

Не то чтобы я к Ней охладел теоретически: я понимаю, что здесь без Нее не выжить, что в таком жестоком мире, как русский, обязательно должна быть отдушина, позволяющая воспринимать его не таким, каков он есть. Я понимаю, что в стране, где решительно все направлено на унижение, на жажду детерминирования, где за тобой следит тысяча недоброжелательных глаз, потому что в отсутствие общей цели все только и делают, что самоутверждаются, - человеку нужны подпорки, костыли, и далеко не всегда он может выточить их из того, что у него под рукой. Жизнь вообще сурова, а в России у человека часто нет ни религиозных, ни идеологических утешений - именно здесь она такова, какова она есть. Не отвлечься, не увлечься коллективным созиданием, не пойти в кружок, вообще, не успокоиться созерцанием высокой и чистой человеческой природы, потому что у нас тут не очень верят в абстракции и не очень умеют верить вообще. Так мне кажется. Может быть, это компенсация святой и чистой веры, доступной немногим: большинство совершенно равнодушно к метафизике и холодно к окружающим. Нигде не чувствуешь себя настолько чужим всему человечеству - это особенно чувствуется в русском плацкартном вагоне, где почти невозможно поймать понимающий или просто доброжелательный взгляд. Поэтому в этих вагонах так много пьют. Пьют и в гостиницах, в командировках, в чужих городах, где никто тебе не рад, - вообще везде, где так тошно и страшно без понимающего собеседника. Она и есть такой понимающий собеседник, пусть не очень высокого разбора, пусть льстящий, поддакивающий, не сообщающий тебе ничего нового, - вроде проститутки в той же провинциальной гостинице, готовой тебя по-бабьи пожалеть (и потом так же просто ограбить). Она ничего не подскажет, не откроет, не создаст - но на короткое время сделает мир чуть более выносимым. Иногда к Ней приходится прибегать, как к последнему средству. Я только не люблю, когда Ее называют национальной идеей. Ибо тогда получается, что наша национальная идея - сначала сделать мир абсолютно невыносимым для жизни, а потом залить в себя вредное химическое вещество, чтобы оно хоть на секунду согрело тебя среди ледяной пустыни.

Сегодня я пытаюсь растапливать эту пустыню другими средствами. А когда это мне не удается, нахожу утешение в объятиях другой суровой подруги - мрачной, угрюмой, неразговорчивой Трезвости с прозрачными глазами и холодным носом. Не скажу, чтобы с ней мне было веселей. Но она по крайней мере не мешает писать, да и по утрам не так страшно слышать, как просыпаются первые троллейбусы.

Михаил Харитонов

В завязке

Почему я бросил пить

Когда ты - нет, не говоришь, не сообщаешь, а признаешься в этом, - первый вопрос обычно бывает о здоровье.

Спрашивают с надеждой - что, рак? печень, да? не стоит, ага-ага?

Это сопровождается легким движением корпуса назад - так отстраняются не от чего-то страшного или гадкого, а, скорее, от проблемного, могущего навязаться. Боятся именно этого: потенциально открывшейся навязчивости. Так относятся к новообращенным сектантам из разряда не очень опасных - кришнаитам или нетрадиционным баптистам. Вроде ничего плохого, но неловко - вот сейчас твой старый друг начнет убеждать, тащить, вкручивать тебе что-то, чего ты не хочешь слушать.

В твоем случае это особенно уныло, потому что известно ведь, что будут вкручивать, куда тащить. Лучше уж пусть у чувака будет со здоровьем. Жаль его, конечно, но пусть лучше у него печень не встанет, чем я буду слушать муйню.

Отвечать можно по-разному, я отвечал так: «Нет, со мной все в порядке, не надейтесь, и тут в порядке, и там в порядке, просто мне сейчас так удобнее. Так надо. Мне надо. Всякие обстоятельства, долго рассказывать. Нет, ты че, ничего плохого в этом не вижу. При мне - пожалуйста, меня это ничем. То есть мне это никак. И вообще, что это мы обсуждаем. Я чайку, пожалуй, возьму? Или кофе? Кофе тут хороший? Я в последнее время заценил, отличная вещь».

Расслабившись, они начинают интересоваться.

И долго ты так? И что, ни разу? Совсем ни-ни, не срывался? А отдыхать как? А с друзьями посидеть? А вообще чем тогда заниматься? Ну да, ты у нас книжки читаешь, и еще интернет, это такая зараза, сам часами сижу, вот где зависимость.

А ты точно не хочешь? Тут отличное, помнишь, в прошлом году? Ну, как сам знаешь, а я возьму. Бум здоровы.

***

Я перестал употреблять - вообще, начисто - в позапрошлую новогоднюю ночь. Отставленный тогда бокал шампанского я пригубил через год, на посиделках у главного редактора журнала, который вы читаете.

Ощущения были странноватые - как будто спробовал чего-то слегка подгнившего. Это естественная реакция на спирт в небольших концентрациях - продукт брожения, он образуется в природе именно когда яблочко какое-нибудь «подгнивает-подпревает». С отвычки этот старый смысл и вспомнился - не умом, а языком. Внутренняя оценка прошла такая - «что-то несвежее, но с голодухи есть можно». Потом сверху накрыло культуркой - «это же вино, это вкусно, давай-давай». Я прямо-таки почувствовал, как вкус изменился во рту - с естественного на выученный.

Учился этому делу я лет с пяти - кажется, именно на этот мой день рождения мама дала мне попробовать советского шампанского, ровно столько, чтобы «действия не было». Я попробовал и решил, - как и всякий ребенок на моем месте, - что это такой не очень вкусный лимонад, «Буратино» лучше. Потом, с возрастом, мне очень осторожно давали хорошие сладкие вина - чтобы приучить именно ко вкусному.

И - да, это работает, товарищи родители. Если ребеночек измладу поймет, что алкоголь бывает сладким, его куда сложнее подсадить на горькую. Сладенькое же в слишком изрядных количествах просто не пьется, ну вот не получается. Человек, способный на рывок выхлестать поллитра беленькой, может спокойно, капелюшечками, тянуть какой-нибудь ликерчик. «Разница».

Я впервые попробовал классический сушняк на втором курсе института, а водку впервые смог проглотить без отвращения уже после получения второго образования.

Другим везло меньше. Мама соученика, недолюбленная обстоятельствами истеричка, помню, кричала на родительском собрании, что лично отрывала бы руки родителям, которые нальют своему чаду на полпальца рислинга. Сын начал жрать родимую еще в школе - надо полагать, из чувства внутреннего протеста. С другой стороны, знавал я нескольких выходцев из семей пьющих, которые смотрели на любую тару лютым зраком - слишком помнили, что такое «у папы получка» и «мама устала»… У большинства же все было серединка на половинку: родаки, пока могли, не давали своему цветочку и понюхать «этой гадости», но очень быстро, после двух-трех скандалов, смирялись, когда подросшее чадо начинало употреблять. Это вообще беда русско-советских семей: сначала детям не разрешают «ничего и совсем», пока дети слушаются, и капитулируют, как только они слушаться перестают - «чего уж теперь-то».

Я же, повторяю, был школен правильно. Спиртное было для меня праздничным напитком, к которому я относился с некоторой опаской: выпьешь много - будешь пьян, а ведь пьешь ты не для того, а для вкуса и для аппетита. Собственно опьянение воспринималось мной как не очень желательный побочный эффект.

После десятого класса, поступив в институт, я ехал в деревню с бутылкой шампанского и бутылкой крымского - отметить с дедом. Трясясь в автобусе, полном бухих колхозников, я рассеянно думал: «Ну зачем же себя доводить до такого состояния». Дед встретил меня неласково, бутылки отобрал и спрятал, меня погнал на огород. Он был не злой, он считал, что так правильно. Вечером я стал искать бутылки, и нашел приспособление, в котором без труда опознал самогонный аппарат. Дед у меня был конструктор, и аппарат отличался оригинальностью - особенно хорош был плоский змеевик с остроумно установленным кожухом охлаждения. «Сразу и не поймешь».

Гнала и моя первая теща. Она это делала профессионально - благо, закончила Пищевой по соответствующему факультету. У нее аппарата не было - просто набор химпосуды. Спирт она очищала какими-то хитроумными способами, полируя продукт до евроуровня. Помню спиртометры, которыми она промеряла плотность раствора. На спирту она делала вишневую наливку - вишни собирались в собственном саду, - и липовую настойку. Я мало думаю о той семье, «то была другая планета», но вот настоечку помню до сих пор.

Но даже настойка - семьдесят семь оборотов, выпивал я рюмочку, для аппетита, - не приучила меня к классическому набору «нашенского», к триаде из водки, пива и портвешка.

Водка была отвратной на вкус - химия какая-то, из опасных, типа ацетона. Портвешок выворачивал внутренности.

Первым «настоящим увлечением» у меня стало пиво.

В советские времена я почти не пользовал его - а фигли. Один раз друг завлек меня в автопоильню возле метро «Автозаводская». Место пропахло ссаками и стиральным порошком (его добавляли в разбавленное, чтоб пенилось), в кружки лилалсь какая-то кислая вода, контингент был упадочный. Получше пиво давали в чебуречной на Каширке, где я столовался во время учебы в МИФИ. Но все-таки по-настоящему я его распробовал только в лихие девяностые.

Когда мне сейчас вешают цветы на уши по поводу того, что пивасик лучше водки, и хорошо, что наши ребятишки пивасиком жмуктуются, я скорбно ржу. Потому что пиво - дрянь хуже всякой водяры. Водка, условно говоря, бьет по «кумполу», но бьет сверху, по «высшим функциям», - а пивасик размывает фундамент сознания, пригашивая базовые инстинкты. То есть от водки у человека отключаются мозги, косеет глаз и вылазит наружу древнее, крокодилье нутро. Зато от пива вроде бы ничего не отключается, вроде и язык не очень заплетается, а так, только тормозит, и в глазах не туманит. Но вот инстинкты самосохранения, продолжения рода, защиты родного гнезда и так далее - это все как-то съеживается и меркнет.

Алкоголик на водке может быть умен и опасен. Пивасичник-пузлан, потливый, толстомясый - это либо глуповато набычившийся былдяк из гопы, либо, наоборот, лошара-терпила, идиотически улыбающийся, когда надо «бежать или драться». Водку дают воинам перед атакой. Пиво же неизменно входит в рацион рабов всех времен и народов, еще с египетских времен - для смирности.

Потому- то в девяностые пиво было главным социальным наркотиком, буквально опиумом для народа. Униженные и оскорбленные люди остро нуждались хотя бы в том, чтобы базовые инстинкты не орали так громко. Это было как зубная боль -да знаю, знаю я, что там у меня гниет, ну нет у меня денег на стоматолога… ой, болит-болит, вот сейчас аспирин на десну положу, хоть минуточку отдохну от боли. Так же и пиво: выпив бутылочек шесть, ты чувствовал, как внутри что-то умолкает, перестает орать голый нерв: «Вот он - передых».

Я тогда нуждался в этом самом социальном наркотике в особо крупных дозах, так как дела у меня шли плохо. Отчасти спасало то, что пиво было дрянным - уж в этом-то я понимал. Но потом появилось хорошее, а потом и разливное - разное, чудесное. Явление «Гиннеса» народу составило эпоху, но для меня лично большим откровением стало нефильтрованное пшеничное, мутное. Когда ж в Москву завезли бельгийское пиво - о, ешечки, какое это было деньрожденье и хеппиньюйеар в одном флаконе.

Водку я распробовал благодаря дружеской помощи - внимание, не ирония! - одного славного человека, мы с ним и сейчас в прекрасных отношениях, если че. И он не хотел мне вреда, он не хотел мне сделать ничего плохого - он пытался меня познакомить с тем, что он сам искренне считал прекрасным. У него это получилось.

Для того чтобы подсадить человека на что-то, нужны условия. В частности, первый опыт потребления должен быть максимально позитивным. Это надо уметь устроить, разыграть. Для каждого нового удовольствия нужны свои декорации.

Тут они были такими. В холодный, серый, дождливый день мы с другом сидели в хорошем московском кабаке. Я пил пиво, которое ну совсем не шло под погоду. К тому же - это сыграло роль - я легковато оделся, а откуда-то дуло. Мой приятель пил, разумеется, водку, под горячее. Водку он, по случаю внезапной финансовой состоятельности, взял не хорошую, а прямо всю такую ну очень хорошую, хотя и дорогую, как три собаки. Водка была правильно подморожена, в запотевшем графинчике - то есть «смотрелась». В качестве посудинок нам принесли не вульгарные стопари, а лафитнички. Пил мой приятель, что называется, художественно - то есть излучая довольство. Ну и так далее - все условия как-то сложились, все подходило одно к другому. Так что, когда мне принесли мясо, я решил все-таки попробовать капелюшечку - вдруг да понравится.

Я до сих пор помню этот момент - когда зацепило. То, что я всю жизнь считал вонючей химией, вдруг показалось какой-то другой стороной. Не то чтобы я нашел вкус - но совокупность ощущений во рту, в желудке и в голове этот самый вкус с успехом заменяла. Я понял идею.

Через некоторое время беленькая плотно вошла в рацион. За ней паровозиком последовали еще всякие крепкие напитки - от граппы до коньяка. Кстати, любимый моими родителями коньяк, напиток советских «благородных», я так и не понял. Хотя понимание коньяка, - как и многих других хороших вещей, - вообще приходит с возрастом: как говорил мне один очень понимающий в этом вопросе дядька, до сорока за него лучше и не браться, не переводить продукт. Если это, конечно, воистину коньяк, а не бурая спиртоносная жидкость, так называемая, цур и пек ее производителям.

Короче, я пил. А поскольку комплекция и биохимия позволяли делать это без особых последствий - хмелел я медленно, набравшийся был безопасен себе и окружающим, «просто засыпал», в похмельной реанимации, как правило, не нуждался, - то пил я много, часто и с удовольствием.

***

Я пропускаю ту часть, которую обычно не любят слушать - «почему завязал». Будем считать, что это неважно. Потому что всякое приведение резонов в такой ситуации будет выглядеть впариванием и агитацией, а я этого не хочу. Мне не интересно агитировать за здоровый образ жизни, даже если я сам его веду. Вот уж что не ко мне.

Впрочем, советы как раз-таки будут. Для тех, кто по любым каким-то своим причинам считает нужным завязать на достаточно долгое время.

Это на моей же родной шкуре проверено, имею право, да и интересно же, небось, как эти уроды доходят до такой жизни. Впрочем, не только на моей - как раз в этот период жизни несколько моих знакомых по разным причинам тоже завязывали с этим делом, так что есть возможность сравнить.

Ну что ж. Слушайте, как оно бывает.

Первое. Если вы решили завязать, ни в коем случае не нужно делать двух вещей. Во-первых, пытаться это сделать «сразу, как решили». Типа взяли последнюю водку из холодильника и вылили ее в раковину, «мешая со слезами». То есть сделать-то так можете, но толку никакого от этого не образуется.

С другой стороны, бесконечно переносить время начала процесса тоже нельзя. Потому что оно будет переноситься именно что бесконечно.

А надо так. В зависимости от того, насколько алкоголен ваш образ жизни, нужно назначить точную, но далеко отстоящую дату. Лучше всего - дней через тридцать. Дата должна быть, повторяю, точной. За это время можно и нужно подготовиться.

Подготовка состоит в следующем. Нужно свыкнуться с мыслью, что «все, шабаш». И что с каждым днем вы все ближе к тому моменту, когда рюмочки придется убрать на антресоли, ага. Лучше всего вести дневник, отмечая даты - ну как обычно ведут его, ожидая чего-то хорошего. Правда, это не тот случай, но все-таки.

Хорошо, если дата отказа придется на какой-нибудь праздник, традиционно алкогольный. Когда «есть привычная схема» - ее особенно удобно ломать. У меня это был Новый год - оказалось очень удобно.

Как согласно утверждают все бросавшие, и я тоже, первые дни обычно проходят легко - и даже, я бы сказал, светло. Ну да, ты не пьешь, и даже не чувствуешь особой тяги. Да, иногда вспоминается что-то, но не более того. Гуляешь себе как птичка - и кажется, «а чего».

Херовато становится где-то через неделю.

У разных людей это проявляется «с разными нюансами». Что касается меня, то больше всего это было похоже на постепенное выкручивание ручки, отвечающей за интенсивность красок-звуков-настроения. В какой-то момент начинаешь замечать, что мир вокруг потихоньку сиротеет, сереет, как-то сдает позиции. Все становится скучным, пресным, неинтересным - и при этом почему-то очень раздражает. Да, раздражает буквально все, любая мелочь цепляет, а сил почему-то нет ни на что. Ничего не хочется делать. «Ничего не хочу, ничего не желаю». И все ищешь, ищешь себе какое-то занятие, чтобы себя развлечь, чтобы отвлечься… и вдруг внезапно осознаешь, что все это время тебе просто хотелось выпить. «Вот так вот прямо и банально», ага-ага.

Тут есть выбор. Например, выпить и забить на тверезый образ жизни. Потому что водочка мстит за попытку изменить ей - и мстит изобретательно. Не знаю насчет статистики, но по личным впечатлениям могу сказать - именно у бросивших и не выдержавших вдруг начинаются всякие проблемы на «этой почве», даже если раньше их не было. Человек, всю жизнь спокойно добиравшийся к себе домой даже на бровях, после неудачной попытки соскочить с бутылки возвращается к себе, даже не очень набравшийся, «так, по-детски», - и вляпывается в драку, где ему ломают шею. Или другой, безобидный выпивоха, тоже попытался слезть, не смог - и вдруг во вспышке слепой ярости бросает камень в чужую машину, потом бежит, чудом избегает поимки и кары, и потом долго пытается понять, да что ж на него такое нашло. Или… тут разные бывали варианты. Так или иначе, водочка мстит.

Если же все-таки нет, то это «нет» нужно сказать себе очень ответственно. Нужно понять: тебе скверно, и будет еще хуже. Да, вот так надо себе и сказать. Не обманываясь. Да, скверно. Да, лучше не станет. Будет только хуже. «И я сам все это с собой проделываю». Напоминаю - я не касался ваших резонов, будем считать, что они серьезные. Такие, чтобы быть готовым посидеть заради них в неуютной вселенской заднице.

На самом деле сидеть в ней слишком долго не придется. Где-то недели через две я - к тому моменту уже столкнувшийся с абстиненцией и решивший, что «ну и черт бы с ней», - начал с удивлением замечать, что мне, в общем-то, совсем не так херово, как показалось сначала. В нависших тучах вдруг возникают какие-то просветы.

Эта ситуация мне запомнилась ну очень хорошо. Я, сгорбленный и угрюмый, шел по улице, привычно сознавая, чего мне не хватает для счастья - и столь же привычно убеждая себя, что такого счастья мне даром не надо. Потом зазвонил мобильник и выяснилось, что меня срочно ждут в одном месте. К собственному удивлению, я оказался там довольно быстро. Все дела тоже происходили с какой-то подозрительной легкостью. Мне сделали комплимент из серии «хорошо выглядишь» - не совсем дежурный. Когда я вышел на улицу, то с крайним удивлением понял, что я себя хорошо чувствую. Нет, не так - хар-ра-шо. Правда, как только я это понял, абстиненция навалилась с удвоенной силой.

Если это случилось, то это добрый знак. Дальше таких просветов будет больше, а потом возникнет интересное явление - ровный фон беспричинно хорошего самочувствия, которое, оказывается, свойственно человеческой природе, вы просто успели об этом забыть. Правда, желание дерябнуть маленькую никуда при этом не исчезнет. Соловьиные песни в груди будут мешаться с требовательным позвякиванием - да, хорошо, отлично, а вот бы еще стопочку сейчас… И даже физиологическое почти ощущение полной несовместимости этой самой легкости со «стопочкой» вам не поможет.

Если вы все еще продолжите упорствовать в тех же заблуждениях, вас ждут новые сюрпризы.

Во-первых, вы станете меньше есть, а привычки и пристрастия по части жратвы изменятся. Это имеет простое физиологическое объяснение: спиртное разжигает аппетит, воздействуя на мозг напрямую, и оно же, особенно ежели крепкое, меняет вкусовые ощущения. Под водку, например, можно сожрать любую дрянь, так она отбивает язык - остаются только самые простые и грубые вкусовые восприятия, на уровне «сладко - солено - горько». Другие напитки в этом смысле поделикатнее, они могут и подчеркнуть вкус, и выправить его. Но все они вкус меняют. Если есть без пришпоривания себя стопариком, выясняется - жрать-то такую гору любимых блинчиков или пельмешек, которую вы раньше уминали на раз, теперь уже не хочется. А хочется, скажем, каких-нибудь овощей, которых вы раньше терпеть не могли. Я вот полюбил баклажаны под разными соусами, всякую зелень и прочие штуки, от которых меня когда-то просто воротило. Хлеб я теперь почти не ем, а мясо - не могу без овощного гарнира. Не факт, что с вами произойдет то же самое, но это весьма вероятно.

Вторая штука - более тонкая. В какой-то момент вы почувствуете, что вам буквально не сидится на месте. Потом мышцы начнут тихонько ныть. И наконец вы обнаружите - оказывается, вам все это время отчаянно не хватало физической нагрузки.

Это вторая тайна алкоголя. Он снимает неприятные ощущения, происходящие от напряженной неподвижности тела. Поскольку мы все крайне мало двигаемся - да и откуда много, наша работа очень часто состоит в том, чтобы горбатиться перед экраном, в крайнем случае, ходить вдоль прилавка, - все эти напряжения накапливаются. И от них тоже хочется отдохнуть, сбросить этот груз на время… спирт помогает. На время, как и было сказано.

Тут все просто. Тушка просит движения и нагрузки. Купите гантельки потяжелее, но не очень чтоб - ваша цель не качать мышцы, а просто время от времени разминаться. Возьмите себе какую-нибудь простенькую программку упражнений и делайте ее.

Побочным результатом может стать похудение и заметное улучшение фигуры - ну, это можно пережить, не так ли?

Это физические изменения. Перейдем к более тонким, психологическим.

Во- первых, после какого-то периода воздержания вы войдете в тонус. То есть время от времени у вас будет беспричинно повышаться настроение, захочется бежать в гору, петь, смяться и влюбляться. Один мой знакомый, несколько раньше меня завязавший по уважительной печеночной причине, умудрился приземлиться в постели подруги дочери, от чего поимел страшнейшие неприятности по семейной и деловой части.

Это, конечно, нехорошо весьма. Вы уж как-нибудь совесть знайте, граждане.

Во- вторых. У вас откуда-то возьмется свободное время. Не много, но заметно. Оказывается, выпивон требует еще и времени. Более того, естественное торможение ума и деятельного начала, вызываемое алкоголем, съедает время дополнительно. Его нужно будет куда-то девать. Мне было просто -я люблю читать книжки, да и интернет недалече. Но вы - подумайте, это может стать проблемой.

И третье. У вас могут начаться проблемы с нервишками. Вы перестанете анестезироваться алкоголем, и многое из того, что вы раньше «видели, но не ощущали», теперь начнет ощущаться очень живо. Всерьез советую - введите в меню успокаивающие лекарства. Валерьянку попейте или там пустырник. На край - какую-нибудь химию, только не очень сильную. У меня до этого не доходило, но один мой знакомый, офисный раб по профессии и призванию, реально был вынужден глотать какие-то хитрые колеса. С работы он, впрочем, ушел, - сейчас он занимается художественной фотографией, зарабатывает сильно меньше, чем раньше было, но выглядит существенно лучше.

Так что последнее. Не делайте культа из своего образа жизни. Вы не станете лучше, мудрее и духовно богаче, если перестанете пить, и не сделаетесь хуже, если снова начнете, - я сам «снова начал» отчасти затем, чтобы проверить последнее утверждение. Вы просто обменяете одни удовольствия (и проблемы) на другие. Выгоден ли такой обмен - решайте сами.

И последнее. Выберите себе тот стимулятор и утешение жизни, которое отныне будет составлять вашу радость. Отнеситесь к этому серьезно.

Чай. Или кофе?

Евгения Пищикова

Филины

Три застольных разговора

Некоторое время тому назад я увлеклась идеей документального театра и сделала записи нескольких пьяненьких бесед. В окраинной распивочной, в «Елках-палках» и в кафе «Пушкин»; втайне я надеялась, что разговоры получатся совершенно одинаковыми - независимо от суммы счета.

Мне казалось, что хотя бы атмосфера разговоров должна быть схожей, печальной и нежной, как у Леото: «… крик этого филина в ночи! Какое блаженство, блаженство грусти, тайны, одиночества, жалости к бытию».

Однако все получилось по-другому. Мои филины, я бы сказала, кричали довольно жизнерадостно. Общая же тема вышла такая: одно из главных удовольствий жизни, это удовольствие «побухать и по… здеть». Причем второе - чуть ли не важнее. Главное - поговорить! Разница обнаружилась лишь в том, что если посетители рюмочной склонны были говорить обо всех как о себе, то величественные виверы из дорогого заведения - о себе как обо всех. Вместо свидетельств тайной власти водки получились свидетельства тайной и мощной власти бесцельного, бесконечного, беспомощного, беспощадного ВРП (великого русского пи… жа).

Стоячка

Первая запись сделана в летнем кафе возле одной из автобусных остановок в окраинном районе. Перед нами - несколько высоких стоячих столиков возле павильона, тент и заборчик. На заборчике и в дождь и в ведро сидит с пьянешенькими подругами Сивая Лена - позор микрорайона, шленда и крикунья. Но как ни странно, не эта компания никудышек (излюбленное местное определение) задает в заведении тон. Местечко славится особой атмосферой - постоянные клиенты распивочной организовали нечто вроде семьи, живущей коллективной беспечностью, но и коллективным порядком. Так получилось, что женщин среди завсегдатаев больше, чем мужчин. Заведение облюбовали продавщицы двух торговых рядов, расположенных поблизости. Продавщицы составляют большинство верхнего, благополучного «семейного» круга и патронируют неприкасаемый, скандальный женский кружок.

Наконец, в «семью» входят и дамы старшего поколения - в былом старушки-бутылочницы. В последние два-три года, когда собирательство перестало приносить существенный доход, пожилые дамы просто «встречаются» в кафе, придавая собранию домашнюю, респектабельную атмосферу. Место стало поистине знаменитым. Очевидно, все завсегдатаи дорожат заведением - оно им необходимо для диалога с жизнью.

Продавщицы утешаются сравнениями с жизнью «неприкасаемого» кружка, и эта редкая снисходительность позволяет всмотреться в жизнь спившихся дам.

У никудышек есть свои корпоративные настроения - они гордятся тем, что могут себе позволить жить как «хотят», а не так, как «нужно». Что жизнь их «отпустила». Опьянение так же трудно описать, как боль или эротический катарсис. Очевидно, это ускорение. От ускорения мышления до ускорения старения. Никудышки - люди уже нездешние. Местность, откуда они приносят к равнодушному прилавку распивочной свои пустые бутылки и банки - страшная страна абсолютной бешеной свободы, в которой можно прожить год или два.

Беседы в стоячке строятся особым образом. Сначала идет вступление в разговор. Только что кончился рабочий день, продавщицы медленно возвращаются с войны. Они воевали с покупательницами. И воевали самым тяжелым образом - держали глухую оборону, редко-редко позволяя себе перейти в наступление. Они тяжело опираются на свои столики, готовясь расслабиться. Нужно уже приступать к беседе. И сразу же начинать с задушевных тем, как бы отодвигая день и переводя «еще не праздник» в «уже праздник». Сначала поспешает эпическая часть беседы, во время которой каждая из собеседниц как бы наново завоевывает свое место в застольной иерархии. Эпическая часть - это борьба за лидерство. В кружке мужчин вечер начинается с армейских баек, в женском кругу дамы быстренько освежают воспоминания о двух главных героических днях - свадьбе и деторождении.

Разговор еще неровный, нервный, а тема героико-задушевная, так что столкновения неизбежны.

Могучая река вечернего разговора берет свое начало с малой капли, из чистого «Истока» или «Путинки», глотка очаковского «Джин-тоника». Влага не покрывает еще дна. Дно жизни еще открыто, обнажено.

- Мне, например, прокалывали пузырь!

- Какой, мочевой?

- Да ты что, дура? Ну этот, детский, ну какой там?

«Да ты что, дура?» - обязательное для начала разговора присловье. Потом машина общения пойдет ровнее.

- А у меня на свадьбе платье было такое нежненькое, сливочное. И сама я была такая девочка…

- Так ты что, замуж девочкой выходила?

- Да ты что? Ты что - дура?

А вот за столиком дамы постарше. Хотя темы у них другие, работа притирки идет тем же самым чередом:

- В четырех стенах сижу. Только в сберкассу хожу и вот сюда. А так хоть с рассадой начинай разговаривать.

- А зачем тебе рассада?

- Привыкла. Как без рассады-то?

- А куда ты ее высаживаешь?

- Никуда.

- Ты хоть под окнами сажай.

- Кому? Соседям?

- Себе!

- Себе я в ящик сажаю. А так совсем бы дома скучно.

- У меня три метра кухня… вот там можно с ума сойти…

Три метра пола и четыре стены.

- А ванна есть?

- У кого?… У меня?…

- У меня!

- А, ну да, это обязательно…

- Лежачая?

- Кто?

- Ванна - лежачая?

- Не, она на ножках таких стоит, как у всех. У всех же на ножках.

- Ну, ты совсем дура. Ты в ванну лечь можешь?

- Не могу. Спина не сгибается.

- Тьфу, ебты. Ванна сидячая у тебя или лечь можно?

- Чего ты, б… ь, привязалась? Тебе помыться, что ли, негде?

- Ну, ты дура совсем. У меня смеситель японский!

Чуть позже главной темой разговоров становится великое судилище (судятся люди, судится жизнь) - и беседа приобретает вкус, живость, интерес.

- А ты в окно смотри, все повеселее, - советует семейная пожилая дама одинокой пожилой даме.

- Я смотрю. Все вокруг ремонты делают, выносят коробками. Прям не стесняются перед людьми свои вещи выворачивать. Соседи палас вынесли - ну такой загаженный! Как же они с ним жили? И ведь не с пола сняли. Со стены.

- А откуда знаешь, что со стены?

- Знаю. Там такой темный квадрат от чеканки. Чеканка у них на ковре висела, я видела.

А от главного столика доносится чистый голос самой Авторитетной Продавщицы - она разговаривает со своей подругой. И уже приступила к судилищу.

- Она насквозь фальшивая, лживая вся. Напоказ живет. Поехала в марте с дочкой в Египет - триста долларов путевка на двоих. Там разве за триста долларов нагуляешься? Лучше уж дома сидеть, не позориться. Самолет без мест у них был - кто первый влез, тот и сел. Они на обратном пути сидели на полу в самолете. От гостиницы ходили до моря три километра. Все в пыли на обед приходили. Это мне дочка ее рассказала. А она - ничего не рассказывает. У нее все прекрасно. Сует под нос фотографии, такая с понтом под зонтом - «мы с дочей под пальмой», «я в купальнике возле бассейна».

- Загорели?

- На солнце-то, конечно, солнце-то некупленное.

- Ну, это ж главное. Что с собой привез, то и твое.

- Да я ничего не говорю. Врать не надо, вот что я говорю. Или купила себе шубейку из хомячьих жопок. Смотреть не на что - одни нитки. Из хвостиков и жопок шуба, кусочки такусенькие, даже не лапки. А на мамином безднике к богатой братиной родне приставала: «Вы, мол-де, не подскажете, как летом за натуральными шубами ухаживать? Боюсь, мою шубу моль поест!» Тьфу! Я ей говорю: мажь свою шубу вазелином! Ты что, не знаешь, как за жопами надо ухаживать? А вообще-то нитки не портятся, не расстраивайся. А она мне что?

- Что?

- Ты, говорит, Тамара, пьешь, потому у тебя ничего и нету. А чего у меня нету? В квартире чистота, всегда обед с супом. Одета хорошо, дочь одеваю хорошо.

- А она сама-то выпивает?

- Нету. Не пьет. У нее родители пили, так она гнилая насквозь. Короче, меня аж трясти начало. Я говорю: у меня побольше твоего есть, у меня друзья-подруги есть, а тебе обновку показать иной раз некому. Зачем она нужна тогда - если не для кого? Веришь, зимой у нее напарница заболела (они в смену уборщицами на Госзнаке работают), ей и поговорить больше не с кем! А похвалиться-то охота. Так она по соседям ходила. Звонит в дверь, ей открывают. А она врет: «Газом, - говорит, - что ли, в подъезде пахнет? Вам газом не пахнет?» И крутится перед дверью в этой шубе своей.

- Да, друзья - это главное.

- На людях жить надо, вот что. Вот мы постояли, мне и хорошо.

- А где та подружка твоя, веселая такая? Как она, помнишь, пела: «Та-та-та, ыыыыыыыыы… Да-да… ыыыыыыыыы, хоп-хирьеп, динь-динь, и там еще блин-блин-блин». Я аж плакала, прям аэропорт Тушино потек. Как хорошо пела!

- Отпела она свое-то. Зашилась она.

- Ох ты! Был друг, да и пропал. А чего?

- Да вот сынишка у нее как раз пропал. У нее сынишка же маленький. Полгода ему было тогда, сейчас, значит, год. Полгода назад она пошла с ним гулять и с девчонками за гаражами выпили они. Самое большее часа три простояли. Начали, еще утро было, и вроде постояли так нормально, выпили, и все. А потом она просыпается, темно за окном. Смотрит - она дома, в кровати, а ребенка-то и нет. Ни коляски, ни ребенка.

- А муж?

- Часов семь было вечера. Муж еще с работы не пришел. Она на улицу, бегает, плачет. А там мороз, темно, все с работы возвращаются. А в милицию идти страшно, такой выхлоп у нее.

Позвонила матери, плачет: «Мама, я Ваню потеряла!» А мама ей говорит: «Вот скажи мне сейчас, что зашьешься, дура сраная, а то чует мое сердце - никогда больше сына не увидишь. Так и знай: материнское сердце - вещун. Зачем, - говорит, - я тебя только рожала, пять килограммов ты была, всю меня наизнанку вывернула, лучше б я вместо тебя пять литровок водки родила, все равно в тебе кроме водки ничего нет. Мы б с отцом те литровки давно бы выпили, и забыли бы, а так уже тридцать лет ты нам нервы рвешь».

Ну, она орет, конечно, в ответ: «Зашьюсь, зашьюсь!»

Слушай, а я только сейчас сообразила - ребенок же три с половиной весит обычный, ну ребенок, когда рожаешь, - значит, мы что, по семь поллитровок в себе таскаем? Без стекла? Не, мужикам это не понять…

- Да погоди ты, что с мальчиком-то? Нашли?

- Он же у матери ее был. Мать-то в полдень где-то звонила ей по телефону. Слышит, что она на улице и уже никакая. Мяучит чего-то. Тогда мать-то приехала и внука увезла. А она уже дома была к ее приезду, спала уже. До квартиры, ничего не скажу, сама дошла. А как и чего - не помнила, конечно. А так она очень хорошая, и Ваню своего очень любит. И муж у нее почти непьющий. И семья хорошая. Машина у них с мужем, ремонт. Вот она полгода уже не пьет.

- И чего делает?

- Чего делает? Живет. В лес они ходят, я видела.

- Сколько сил у нее, наверное, новых.

- Вот тут ты, подруга, не права. Когда бросаешь пить - силы уходят. Им же неоткуда приходить. Пока из пряников энергию нажжешь - зае… ся. А тут от одного стакана прям выхлоп из жопы. Прям летишь.

Возле стола появляется Сивая Лена, уважительно говорит Авторитетной Продавщице:

- Извиняюсь, что не попрощалась.

- Так ты ж здесь. Чего тебе прощаться?

- Я ссать уходила.

- А…

Авторитетная Продавщица смотрит на Лену с доброжелательным интересом: не будет ли сегодня скандала, зрелища? Но Лена отворачивается и бредет к своему заборчику.

- Так мы что говорили-то?

- Про бросить пить.

- А ты слышала про женщину из Подольска? Мне рассказывали - ей приснилось какое-то слово, одно слово. И она на следующий день ни капельки не смогла ничего выпить. Организм не принимает, изо рта выливается. В газете писали, что она вспомнить это слово не может, а если вспомнит, то всю Россию спасет.

Подруга Авторитетной Продавщицы вздыхает:

- А что это может быть за слово? Разве что - «пи… ец».

- Нет, она говорит - слово хорошее.

Ровное место

А сейчас декорации другие - самое обычное московское заведение. Как сказали бы наши герои - «кормушечко». Относительное уединение. Обычный счет - в тысячу, самое большее в тысячу двести рублей на человека. Это если - с водкой. За столом - старинные, школьные еще друзья - Серега и Бор, Инна, жена Бора, и безымянная девушка, подруга Сереги. Все члены компании принадлежат к одному кругу - офисной интеллигенции.

Серега: О, потолстел!

Бор: Поправился. Лицо поправилось.

Серега: Бароны стареют, бароны тучнеют…

- Постарел. Пока ехали, два раза нас какой-то чмонстр из 34-го региона подрезал. Так что ты думаешь, даже не подумал догнать его или там отомстить.

- Медом им здесь намазано? И так уже ползаем по центру, как насекомые.

Голоса мешаются, слышен ровный праздничный гул начинающегося застолья, выкрики бражников, предвкушающих удовольствие.

- О, кушаньки подано!

- Кто первый тост?

- Да ладно тебе…

- Мы не якуты, что бы пить молча!

Девичий недовольный голос: Девушка, я просила половинку супа…

Кто- то из друзей кричит: Молодости хочется! Жизни! Давайте пьянку устроим! Затопим по-черному!

Инна, супруга Бора: Охолонись, дружок!

Бор: Серега, я хочу самку человека!

Слышны шлепки, натянутый дамский смех:

- А я тебе кто?

- Ты самка сверхчеловека!

Серега: Что поделать, если я больше всего на свете люблю бухать и пи… деть. Вот отними у меня это - что от меня останется?

Бор: А вот скажи, если бы так случилось, что нам бы не на что было пивка выпить, вискарика, водочки там - ты бы технический спирт пил?

Серега: Разговоры тогда были бы другие. Технический спирт - это сила. Его выпить, как на родную землю сесть. Но вообще - вопрос. Помнишь Вольского, который в Нью-Йорке сейчас. Мне про него Сима такую историю рассказала… Короче, на что мы способны, чтобы накатить. Приехали к нему погостить мама с папой. И возникла у Вольского проблема: где выпивать ежедневную дозу. Пьет он граммов триста в день, по вечерам.

Бор: Ничего страшного, кстати.

Серега: Нормальный парень, кто говорит. Но вокруг же Манхеттен, вот в чем проблема. Дома, значит, родители не одобряют, а в местных барах тоже не особенно накатишь. Там один раз нальют, второй плеснут, а на третий раз бармен тут как тут: итс о кей, да итс о кей. Остограммиться не дадут спокойно, а триста - вообще никак. Так он знаешь чего придумал? После первого же дринька клал голову на руки и сидел так минуту-другую. Бармен тут же: все в порядке? «Нет, - говорит, - ничего у меня не в порядке. У меня сегодня папа умер». Бармен тут же заводит свой кленовый сироп: «Держись, дружище, возьми себя в руки, твой старый бизон глядит на тебя сквозь дырочку в облаках, бла-бла». Сто грамм обеспечены. И вот он выпьет, высморкается, молча покивает головой: мол, спасибо, мудрый черный гондон, ты мне очень помог в трудную минуту, и - в следующий бар. Тут главное - не позабыть, где уже был. Так весь Нью-Йорк и обошел за тот месяц, что родители у него гостили.

Бор: Да… У Стогоффа, помнишь: «Кто не дрочил в день смерти дедушки, пусть кинет в меня камень»?

Девичий голос: Ф-Ф-Фууу

Серега: А помнишь, Бор? «Водка лишь открывает врата внутрь, но не обеспечивает безопасности пути и не гарантирует достижения цели. Путь водки заказан для женщин. Mannerbund, „мужской союз“, „пьяное братство“ должны существовать в тайне от жен и девиц, в оппозиции им».

Серега: А как же? «Пить с женщиной - это низость. Лишь те, кто спят с мужчинами, пьют с женщинами, а те, кто спят с женщинами, пьют с мужчинами».

Девушки (с шутливым негодованием): Чего ж вы с нами выпиваете?

Серега: Бор, мы разве выпиваем? Вот этот жалкий графин называется - выпивка?

Бор: Добавки?

Инна: Боря!

(Через час.)

Серега: Да я за тридцатку в месяц ложусь на работе, на! Я лежу там, нах… Ладно, ладно, уваливайте. Чтоб тебе, Бор, на дороге ни гвоздя, ни палки.

Бор (кивает на Инну): Да это ей чтобы ни палки. Машину-то она поведет.

Серега: А знаешь, что я сегодня сделаю? Приеду домой, напьюсь и позвоню в три часа ночи другу! Для чего еще друзья существуют?

Бор: Это кому?

Серега: Тебе, нах…

Высота

Дорогое место. Два вивера сидят за столиком. На столе - ноутбук, бумаги; алмазные огни бродят в водочном графине. Наши бульвардье (Иван и Филипп) - рекламщики из приличного агентства. Иван - начальник группы.

Филипп: «После пятидесяти жизнь только начинается» - как, нравится?

Иван: Ничего. А я не мог это где-то слышать?

Филипп: Не знаю. Идеи носятся в воздухе. Но на баню это никто не вешал. И в наружке не использовал. Я еще думал насчет широты и долготы. «Сорок градусов русской широты».

Иван: Нет, широту уже «Славянская» использовала. У них было - «Широту русской души измерить нельзя».

Филипп: Ах, да. Слушай, я тут нашел прикольную афганскую пословицу: «День для сильных, а ночь - для слабых».

Иван: Хорошая. Только не в духе времени. Я бы сказал - очень не в духе. А вот тебе индонезийская, вполне, кстати, описывающая, что с нами случится, если мы не сделаем работу: «Когда обезьяны объедаются, страдают белки на нижних ветках».

Филипп радостно смеется.

Иван: Ладно. Нашел что-нибудь про женские водки?

Филипп: Времени почти не было. Навскидку пока. Так… Российская винно-водочная компания считает неверным стереотип, согласно которому женщины предпочитают водку пониженной градусности с ароматическими добавками… Вот что они говорили: «Это то же самое, что предлагать женщине автомобиль, который не может набрать скорость более 30-40 км/ч, да еще и должен пахнуть цветочками». Мило. «Дейрос» запустил новый бренд - водку «Дамская». Рецептура традиционная, зато бутылки с бабочками. Так… проводили исследования… выяснили, что женщины - это 35 % покупателей водки в России. Бла, бла, идеальный напиток для девичника, целевая аудитория - женщины от 25 до 45 лет со средним уровнем достатка. В Березняках Пермской области 8 марта проходила акция: «Для женщин шестой литр водки - бесплатно!» Прелестно, на мой взгляд… Новосибирский ликеро-водочный завод «Каолви» выпустил водку «Бабий бунт», часть зонтичного бренда «Загадки русской души». В зонтик еще входит водка для молодежи «Русские горки» и для зрелых людей «Дело чести».

Иван: Креативщики.

Филипп: Ага. Ну и еще к относительно женским причисляются водки с названиями, имеющими статус неформальности, близости и, в ряде случаев, родственности. Как то: «Долгожданная», «Зятек», «Катюша», «Крестница», «Лебедушка».

Иван: Не густо.

Филипп: Так времени же не было!

Иван: А ты сам чего придумал? Учти, нужно лучшее название женской водки. Нужно найти слово, одно слово, - но что бы ее захотелось пить. Хочется выпить, я хочу это выпить. Ты хочешь это выпить?

Филипп: Я всегда хочу это выпить. Ну, я придумал «Разводка» и «А ну-ка, отними!» Шаловливо, по-моему.

- Исключено. Водка - это не смешно.

- Не смешно?

- Над водкой нельзя смеяться. Клиент не поймет. Он зашитый. Потом водка - это в любом случае серьезно. Так… Давай просто говорить, говорить о чем угодно… трендеть. Водка - это тренд? Сама по себе? Это покупка чего? Покупка свободного времени. Выпил, и свободен.

Филипп: Выпила и свободна.

Иван: Выпила и свободна. Кому ты нужна, когда выпила? Выпила, и иди себе, поболтай с подружками. Сейчас главный тренд не любовь, а дружба. Водка «Одноклассница». М-да.

- Может быть, «Вдохновение»? Что-то с балетом?

- «Что-то с балетом» к женской дружбе не имеет никакого отношения. Найди-ка мне, дружок, синонимический ряд на «подружку»

Филипп: Секундочку… Читать?

Иван: Не томи.

Филипп: Наперсница, приятельница, метресса, названая сестра, однокашница, побратимка, приятелка, товарка, компаньонка, шерочка, машерочка… баба, бабец, бабешка, бабища, жена, женщина, п… да (с ушами).

Иван: Какое хорошее название!

Филипп: Спутница, кобыла, посконщица, мужичка, разбаба, маруха, фефела, предмет, дульсинея, обоже, присуха, закадычка…

Уж дело близится к утру, и диктофон давно отключился, и время идти на работу, а в «Пушкине» все слышится гогот неутомимых бражников.

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Крепкое рукопожатие

Сухой закон Федора Углова

I.

Протягивает руку и представляется:

- Углов.

Рукопожатие оказывается неожиданно крепким, я невольно отдергиваю руку, и бородатый мужчина в черной рубашке, который вывел ко мне старика под руки, замечает мое смущение и, когда мы здороваемся за руку уже с ним, преувеличенно ахает:

- Вот по рукопожатию сразу видно - наш, русский человек.

Мне бы, дураку, по рубашке и словам сразу понять, кто это, но я совершенно искренне, - в конце концов, это он привел Углова в комнату, - интересуюсь:

- Вы врач?

- Да практически, - хохочет мужик. - Друг семьи, - и через паузу: - Ну и соратник, конечно.

Достает откуда-то напечатанную в две краски (черную и оранжевую - цвета «имперки», имперского знамени) газету «Славянская община» и показывает опубликованное на последней странице стихотворение: «Юноше и девушке, обдумывающим житье: что бы сделать для Родины хорошего такого?! Скажу, не задумываясь: Дите! Поезжай в Комарово, на улицу Отдыха, найди там нашего самого дорогого, бескорыстно доброго, мудрого и простого с лучистыми глазами Учителя, поклонись, познакомься… И делай ее - Жизнь - с Федора Григорьевича Углова!»

- Это я сам написал, - бородатый отбирает у меня газету, чтобы поставить на ней автограф, а я тем временем читаю подпись под стихотворением: от информагентства «Слава России!» А. М. Ковалев.

- Прилечь бы, - просит академик Углов. А. М. Ковалев укладывает старика на диван. Обычно Федор Углов действительно проводит свои дни на даче в Комарове, но сейчас в больницу на обследование легла Эмилия Викторовна, третья его жена, и Федор Григорьевич - в городской квартире на Петроградской стороне, вместе с сыновьями Владимиром и Григорием и вот этим А. М. Ковалевым. Григорий (он закончил консерваторию по специальности «дирижер-хоровик», но сейчас зарабатывает тем, что пишет музыку для рекламных роликов) работает в другой комнате, а Владимир вместе с поэтом-патриотом помогают мне разговаривать со стариком: я задаю вопрос, Владимир повторяет его криком отцу в ухо (слуховой аппарат остался на даче), Углов отвечает, а Ковалев потом объясняет, что он имел в виду.

Я так подробно описываю эту процедуру не из, упаси Боже, желания поиронизировать над старостью, а прежде всего для того, чтобы самому запомнить эту встречу вплоть до последней детали. Просто мой собеседник - самый старый человек, с которым я когда-либо разговаривал. Ему 104 года.

II.

Академик, всемирно знаменитый хирург, самый старый практикующий хирург в мире (последнюю операцию он сделал в 99-летнем возрасте - расширял аорту восьмилетней девочке) лет тридцать назад был и заметным общественным деятелем. С его книги «Из плена иллюзий» (советский бестселлер о вреде даже шампанского за новогодним столом и об истории спаивания русского народа евреями-шинкарями давно не переиздавался, а жаль - книга действительно интересная) задолго до горбачевско-лигачевских антиалкогольных инициатив началось всесоюзное движение борцов за трезвость. Углов - может быть, самый бескомпромиссный во всей русской истории противник алкоголя, поэтому первый мой вопрос: с чего началась его антиалкогольная интифада. Внимательно выслушав вопрос, Углов отвечает:

- У меня отец пил. А мама всегда его ругала, и мы, дети, ей сочувствовали. Еще в молодости, лет в сорок, зародилась мысль что-нибудь сделать против пьянства. И я делал.

Отец Углова работал слесарем в сибирском городке Киренске близ Бодайбо - много пил и много дрался, был первым драчуном в своей слободе. Драчливость передалась и Федору Углову - уже отпраздновав столетие, он лежал в больнице после очередной операции на почках, и когда ему хотелось выйти прогуляться в коридор, даже две медсестры не могли его удержать - он раскидывал их и шел гулять.

Та операция вообще-то и послужила причиной последнего микроинсульта. Пять лет назад, незадолго до столетия, лег удалять камни из почек в родную клинику (при Первом мединституте), положили в отдельную палату с телефоном - ночью зачем-то вскочил (потом говорил: «Думал, утро, надо вставать на работу»), запутался в телефонном шнуре и упал, сломал шейку бедра. Вместо операции на почках пришлось делать операцию на бедре - думали, не встанет, а он потом и палочку отбросил, стал ходить самостоятельно - а почечная операция задержалась на три года, и когда ее все-таки сделали, нелюбовь к алкоголю сыграла с Угловым злую шутку - к наркозу он оказался менее приспособлен, чем тот, кто всю жизнь выпивал. Тяжело отходил от наркоза, не узнавал родных, потом инсульт, потом серия микроинсультов.

- Я сидел у него в палате, - рассказывает сын Владимир, - на мне был больничный халат, и он, когда очнулся, не узнал меня, решил, что я врач. Говорит: «Доктор, скажите, как прошла операция?» А я вообще филолог, но я к тому времени уже неплохо разбирался в медицинской терминологии. Стал ему рассказывать про его операцию. Он на меня так смотрит и говорит: «Вы не доктор». То есть, представляете - родных не узнает, но доктора от самозванца отличить может даже в таком состоянии!

Еще Федор Углов до сих пор играет с сыновьями в шахматы. Чаще всего проигрывает, но некоторые партии сыновья даже записывают - защита Углова, как говорит Владимир, не имеет аналогов в шахматной практике. «Очень необычная картина на доске получается, движение от хаоса к порядку. Вы разбираетесь в шахматах? Нет? Ну тогда просто поверьте».

III.

Спиртного Федор Углов действительно никогда не пил, но в доме часто бывали гости, и им до какого-то момента наливали - до тех пор пока маленький Гриша не спросил отца: мол, папа, если ты говоришь, что это яд, тогда почему этот яд стоит у нас на столе? Доводы ребенка показались академику убедительными, и с тех пор даже пьющие гости вроде народного артиста Игоря Горбачева, часто бывавшего у Угловых, не могли рассчитывать на алкогольное угощение - на стол ставили только соки собственного приготовления и разведенное водой из комаровского колодца ягодное варенье.

- Сухой закон мы начали с семьи, потом он распространился по кругу знакомых, а потом приобрел всероссийские масштабы.

Всероссийская борьба за трезвость (общество «Оптималист», с годами выросшее во Всероссийское общество трезвости) началась с сильно пьющего питерского журналиста Юрия Соколова, с которым Углов познакомился в то время, когда он «погряз в пьянстве и просто погибал». Углов познакомил Соколова с биологом Геннадием Шичко, разработавшим собственный метод антиалкогольного кодирования, Соколов по этому методу вылечился и сделался одержимым пропагандистом трезвого образа жизни. Углов пережил и Соколова, и Шичко, теперь обоих соратников вспоминает с нежностью, прежде всего потому, что они разделяли главное убеждение Федора Григорьевича - русские никогда не были пьющей нацией.

- У него есть теория, - рассказывает Владимир, - что последний виток алкогольного геноцида начался со Сталина, который привнес в русскую культуру несвойственную ей практику кавказских застолий. Это же в самом деле неестественно - собираются за столом умные люди, ведут умные разговоры, потом выпивают по рюмке, голоса делаются громче, речь эмоциональнее, потом еще рюмка - начинаются глупые шутки, потом еще - и люди становятся идиотами. Зачем человеку добровольно становиться идиотом? Совершенно незачем.

IV.

Я спросил Углова, какие события своей биографии он считает самыми главными. Таких оказалось три, и первым - финская война, которую он прошел в должности начальника полевого госпиталя.

- Потери, огромные потери. Врачам работы - ого-го. Впервые в моей жизни столько трупов. Крепко врезалось в память.

На второе место Углов поставил собственное столетие, которое отмечали в 2004 году и на котором случился конфуз - представитель городского правительства в своем выступлении сказал, что власти Петербурга, к сожалению, не успели присвоить Углову звание почетного гражданина города, но обязательно исправят это упущение. Собравшиеся на празднование друзья Углова освистали чиновника и, вероятно, поэтому Углов до сих пор - всего лишь почетный гражданин Петроградского района.

Третье главное событие в жизни - это последняя операция. По расширению аорты.

- Несчастная женщина, - вздыхает старик. - Ради дочки была готова на все, она жила ребенком этим, очень самоотверженная, дом в банк заложила, но мы ее дочку бесплатно оперировали.

На той операции Углову ассистировали двое его учеников - профессора Первого мединститута. В случае непредвиденных обстоятельств они готовы были заменить учителя у операционного стола, но ничего не случилось - Углов сам успешно закончил операцию.

V.

Как у всякого крупного деятеля, у Федора Углова были враги, и первый из них - министр здравоохранения СССР Борис Петровский.

- Тот, который зарезал Сергея Павловича Королева, вы, наверное, знаете, - поясняет Владимир. - Сам взялся оперировать Королева, потом что-то не так сделал, испугался, вызвал Вишневского, тот приехал и произнес свою знаменитую фразу: «Покойников я не оперирую». Так вот, Петровский очень завидовал Федору Григорьевичу, когда приезжал в Ленинград, прямо зеленый ходил по клинике - видел, что у Углова все хорошо и хотел все испортить.

Когда в клинике Углова проворовался завхоз, именно Петровский отстранил Федора Григорьевича от работы, - правда, сам Углов за это отстранение министру только благодарен - его перевели в пульмонологическую клинику того же института, в которой бюрократической работы было меньше, а простора для творчества больше. Именно в этой (ее называют нобелевской, потому что здание клиники построила фирма братьев Нобель) клинике Углов оперировал собственную сестру Татьяну, когда у той обнаружили онкологическое заболевание.

А Петровский еще, между прочим, зарубил награждение Углова звездой Героя социалистического труда - и к семидесятилетию, и к восьмидесятилетию. Звезда Героя, впрочем, у Углова теперь есть - Сажи Умалатова вручила к столетию.

VI.

На стене в комнате Федора Углова висит портрет митрополита Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычева), с которым Федор Григорьевич очень дружил и который часто бывал у Угловых дома.

- Он и умер у нас на Петроградской, здесь, рядом, - говорит Владимир. - Очень глупо и нелепо ушел из жизни. Федор Григорьевич постоянно предлагал ему сделать операцию, поставить искусственный клапан, а он все отказывался - мол, Бог рассудит. Бог и рассудил, причем всех. Открывали у нас на соседней улице гостиницу, турки ее построили, была презентация, позвали митрополита. Он приехал, навстречу Нарусова выходит: «Владыка, благословите». Он ее благословил, она говорит: «Подождите, мужа позову». И ушла за Собчаком. Владыка стоит на улице, холодно уже. А Собчак там на презентации задерживался. Через сорок минут выходит, уже навеселе - и к владыке: «Благословите». А владыка упал. Увезли в больницу, но спасти не удалось. И представляете - Собчак потом тоже умер в гостинице, да еще при каких обстоятельствах. А что из его дочки выросло? Да и гостиница та турецкая так и не открылась, до сих пор пустая стоит. Вот так Бог всех и рассудил.

VII.

Что Углов дружил с митрополитом Иоанном - в этом нет ничего удивительного, по взглядам они были очень близки. Митрополит считался идеологом радикального националистического крыла православной общественности, а Углова до сих пор называют антисемитом. Он на такие упреки обижается, на своем столетии сказал:

- Антисемитизм - это ненависть. У русских ненависти к евреям нет и не будет. Если бы мы ненавидели евреев, мы бы не дали им захватить всю власть и все богатства в нашей стране. Да и оперировал я евреев так же, как русских.

- И друг его, профессор Дебейки, - тоже еврей, - добавляет Владимир.

VIII.

Книгу «Из плена иллюзий» Углов писал на заседаниях институтского парткома - коммунистом он был и из партии до сих пор не вышел, но на заседаниях было скучно, и он, делая вид, что ведет конспект, сочинял свой бестселлер. В 1988 году, когда антиалкогольная кампания уже захлебывалась, книгу переиздали в последний раз - многомиллионным тиражом в «Роман-газете». Я спрашиваю, были ли в этот период у Углова какие-нибудь разговоры, например, с Егором Лигачевым, для которого книга Углова могла стать теоретическим обоснованием вырубки виноградников. Углов не отвечает.

- У него со всеми были разговоры, - поясняет сын, - но он об этом вспоминать не любит.

Чтобы попрощаться со мной, Углов встает с дивана и снова пожимает руку. Крепко, очень.

Дело житейское

Любящие женщины о пьющих мужчинах

Юлия Меднякова, разведена

Впервые я насторожилась за полгода до свадьбы - в какой-то момент я поняла, что не было ни дня, когда на столе не было бы бутылки пива, коктейля или стопарика. Но выпивал мой жених по чуть-чуть, и поэтому мне как-то в голову не приходило, что мы имеем дело с алкоголизмом. А примерно через год после того, как мы поженились, он ушел в запой. У меня был шок: в моем представлении «запойный» - это деклассированный элемент, нарезающий круги вокруг пивного ларька. А тут передо мной был совершенно нормальный, любимый человек, да еще и обремененный высшим образованием.

После этого случая его как отпустило - он уходил каждые пять недель. Я в панике стала звонить его родственникам - и тут выяснилось, что эта проблема была у него и до знакомства со мной. А наш роман и свадьба вызвали у него такую эйфорию, что он просто очень надолго прекратил пить. Родственники его, разумеется, очень этому обрадовались. И не сочли нужным меня предупредить, что я могу столкнуться с такой неожиданностью. Но к тому времени, когда все вскрылось, у нас с ним уже был ребенок.

Сначала я пыталась убедить его в том, что этот образ жизни - не его, и не для него. Ответы разнились в зависимости от стадии, в которой он находился. В начале запоя говорил: «Ты все придумываешь». В середине и ближе к концу во всем со мной соглашался, но говорил, что ничего не может с собой поделать. После третьего запоя он сказал, что хочет пойти к наркологу. Я нашла врача, позвонила ему и стала рассказывать. Он меня перебил: «У вас все развивается по классическому сценарию, я могу вам сам рассказать, какие слова он произносит и какие действия предпринимает». Но делать-то что - спрашиваю. Врач мне отвечает: «Если он три дня не будет пить, его можно закодировать или зашить.» Я стала бороться за эти три дня.

Муж обещал держаться, потом исчезал и напивался. Затем у нас в квартире появились тайники - у него с выпивкой, у меня с деньгами (зарабатывала в основном я). Время от времени мы с ним перерывали весь дом: он в поисках денег, я - в поисках бутылок. Однажды, обнаружив целую батарею, не выдержала и сказала: собирай манатки. Он клялся и божился, я сдавалась… Началось новое - ближе к полуночи он шел проветриться, демонстративно вывернув карманы, показывая, что денег у него нет. Возвращался под утро мертвецки пьяным - алкоголик ведь и без денег обойдется, понятное дело.

У меня было ощущение, что в нем живут две натуры - не истинная и ложная, а просто два разных человека. И если первая его натура меня любила, то вторая - ненавидела.

Мы, конечно, развелись.

Интересно, что через полгода после развода он-таки зашился - просто потому, что организм стал отказывать. Зашили его на три месяца, по окончании которых все началось снова.

Арина Антонова, не замужем

Мы познакомились на первом курсе - он был такой очаровательный хулиган, длинноволосый говорун с вечной улыбкой на лице. Учиться он, кажется, не мог - я его чаще встречала на «сачке» и в коридоре, чем на лекциях. Поначалу я ничего такого за ним не замечала - ну, бывало, я встречала его под мухой или с похмелья. Не часто, совсем не часто. Я точно знаю, что он меня любил.

У нас был какой-то совершенно потрясающий роман: я несколько месяцев словно над землей летала. И он тоже. Мне бы, конечно, тогда увидеть, чем дело пахнет, - потому что он месяца через два после начала наших отношений стал являться пьяный. Я его так нестрого спрашивала, чего напился, мол, а он мне отвечал, что столько радости, сколько у него теперь есть, в него не вмещается. То есть не с горя пил, а от радости.

Со временем он стал жить у меня. Когда я его с мамой и папой познакомила, они спросили, не наркоман ли он. Я подумала - чего это им показалось? Нет, говорю, у него просто глаза такие. Родители к нему нормально отнеслись - видели, что со мной происходит, не мешали. Потом стали деньги пропадать у мамы и папы, из кошельков и карманов, а потом и из заначек, которые они делали. Тогда меня родители еще раз спросили, не наркоман ли он.

Потом я познакомилась с его родителями. Причем он меня приводил к себе домой исключительно днем. Я про себя отметила, что папа у него какой-то вечно хмурый, а у мамы лицо опухшее, - ну, подумала, люди немолодые, болеют уже. А однажды по стечению обстоятельств я к ним вечером поехала. Приехала - мне никто не открывает. В дверь колотила, как сумасшедшая, - соседка их вышла и говорит: чего колотишь, они там пьяные лежат уже. Я в ответ: ну чего брешете, мы поссорились с ней даже. А потом, когда дверь открыли, я там застала такое…

И я так понимаю, что он в этом с детства рос, то есть пути другого у него не было. И вот как-то он меня ударил. Я ему сказала, что если это повторится, я уйду. Это повторилось, и еще раз повторилось, и еще раз. Родителям я ничего не рассказывала, но мы чуть не каждую неделю ссорились и дрались…

Я видела, что он скатывается. Ему было всего 19 лет, и я понимала, что он съезжает в пьянку, причем катится очень быстро. Приходил под вечер и уже просто не вязал лыка. И так одна неделя, другая, третья. Я все это время рыдала. А потом у меня внутри что-то переломилось. Родители мои уже как родного его воспринимали, нашли ему нарколога. Тот его осмотрел и сказал мне, что парень безнадежен, у него нет даже зачатков воли. Конечно, просто заниматься им не хотел, - но это была правда. Никакой надежды не было.

Он перестал приходить домой, но иногда я обнаруживала его спящим на лестнице в непотребном виде. Я, может, плохая русская баба, но у меня уже не было к нему ни любви, ни жалости. Я подумала, что мне всего 19, и я хочу, чтобы у меня было в жизни еще что-то, кроме блевотины.

Он до сих пор жив, что удивительно, из универа его исключили, что неудивительно совсем. С родителями мы тогда поссорились - они считали, что я должна была за него бороться. Я так не считаю. Я вот одного не могу понять только. Когда по телевизору рассказывают, что какие-то народные мстители замочили торговца героином, все втихую радуются. Для борьбы с продавцами наркоты есть целая служба. При этом самая страшная отрава продается свободно на каждом углу. А я бы не возражала, если бы тех, кто производит спирт и торгует им, постигла бы та же участь, что и драгдилеров.

Надежда Макарова, замужем вторым браком

У меня в семье алкоголиков было три: мать, муж и свекор. В живых сейчас - одна мама.

Конечно, я не выходила замуж за алкоголика. Пил, как все, что называется. В компаниях, по праздникам, на днях рождения. Потом иногда по выходным, потом иногда в будни, потом всегда по выходным, а потом всегда и в будни.

Это развивалось долго. Странное дело - когда погружаешься в это потихоньку, постепенно, сам не замечаешь ту грань, за которой твой близкий человек становится алкоголиком. Диагноз мне стал понятен уже после развода, который - я в этом смысле нетипичная жена - произошел не по моей инициативе. А пока ты живешь, думаешь про себя: ну вот сейчас он выпивает, а захочет - и не будет. Он же не алкаш.

Мне много раз приходилось слышать, что он был наследственно предрасположен - у него отец пил запоем, но сейчас мне кажется, что это не аргумент. В России алкоголики были в семье практически у каждого, и если бы это играло столь важную роль, мы все были бы давно пациентами наркологов. Зато у нас есть кое-что другое - алкоголизм (в отличие, скажем, от наркомании) не считается тяжелым заболеванием. Реакций на чужое пьянство две: «Ну, выпивает человек» либо «Ах, бедненький, спился».

Мой муж алкоголиком себя не считал. Говорил: вот мой отец, когда выпьет - злой, а я, когда выпью, - добрый. Поэтому отец алкоголик, а я - нет. Муж пытался не пить, но становился злым, мрачным и агрессивным, и было уже непонятно, что хуже. Наш развод пришелся на кризис среднего возраста - он ушел, заявив, что ему надо менять в жизни все. Нашел женщину, полюбил ее и вскоре умер от алкогольного панкреатита. Ему было сорок лет.

Для того чтобы пойти лечиться, у нашего мужика должно случиться серьезное попадалово: уволили с работы, ушла жена. А если человек «просто выпивает», то для него пойти к наркологу - это добровольно унизить себя в собственных глазах. Только в нашей стране проводят разницу между «алкоголиком» и «пьяницей» - в то время как желание выпить вечером уже есть алкоголизм. Пока у нас не будут приняты жесткие меры, пока спиртное не будет исключено из продажи, из рекламы, из культуры - ничего не изменится. Страна будет спиваться.

Уже после развода я как-то в конце трудного дня вдруг поймала себя на том, что хочу выпить пива - более того, я уже оделась, чтобы за ним идти. И вдруг так испугалась, что полгода после этого вообще не прикасалась к спиртному.

Если вы задумались, нет ли такой проблемы - значит, проблема уже здесь.

Записал Алексей Крижевский

* ГРАЖДАНСТВО *

Евгения Долгинова

Танцы кривых

Помощь или борьба?

Народ загноился от пьянства и не может уже отстать от него.

Старец Зосима, «Братья Карамазовы».

I.

… На другом конце города растет девочка, внучка - вся точь-в-точь, бровки и волосики белые. «Я ей цигейковую шубку сшила из шапок, они так посмотрели и говорят: не надо. Денег бы, говорят. Откуда у меня, он давно все вынес, за двести рублей отдал сервант». Она не плачет, но всхлипывает, смотрит в асфальт сухими глазами. «А скажи - он был добрый, хороший? Помнишь, всем чинил велосипеды? Помнишь, „Новый мир“ тебе принес, а ты потеряла на субботнике? А песню у тебя переписывал, как же группа называлась - Смоки, Смоуки? Я раньше интересовалась современной музыкой, теперь слушаю Чайковского одного».

Не помню. Всякий раз, приезжая на родину, я видела его на лавке, летом - в трениках и с голым торсом, зимой - в ушанке и плащике. Он был частью ландшафта, и не сказать, чтобы совсем неосмысленной, он воплощал высокую вечную праздность, несуетность, непричастность к нашим идиотским передвижениям; мы уезжали в другие города, растили детей, возвращались, разводились, тосковали и радовались, - а друг детства, кажется, не сходил с места, чесал грудную шерсть да целовал пивное горло. Иногда узнавал меня: «Дай десяточку» - не больше. «Когда же он сидел?» - думаю я. Добрый парень получил первый срок сразу после армии, за участие в групповом изнасиловании - а он не участвовал, подставили, он пьяный спал на полу, я даже верю, что он спал, именно на полу, а второй - за то, что разбил стекло в ночной палатке, когда горели трубы, а третий еще за что-то - она уже и не говорит, за несущественное, - и загнулся в тюремной больничке от почечной недостаточности. Никто не виноват; мы дали ему все что могли; а как его хвалила учительница химии! Провинциальная итээровская семья - благопристойнейшая: БВЛ, портрет Высоцкого, абонементы в бассейн и филармонию, дача с гладиолусами. Ей, Анне Васильевне, всего 60 лет, последние пятнадцать она провела в преисподней. Рука плохо двигается, плохо зарастает ключица («Ну, бил, случалось»), от улыбки остались три передних зуба.

«Помню, конечно», - угрюмо бормочу я.

Он был добрый.

Он был замечательный.

Самая рядовая, дежурная, мучительно обыкновенная участь. Глухой российский стандарт.

Мы, родившиеся во второй половине шестидесятых, продолжаем хоронить ровесников.

II.

Демографический «русский крест» похож на свастику со свободно развевающимися концами. Из левого верхнего угла падает кривая рождаемости, из нижнего левого - взлетает кривая смертности. Встретившись в точке 1992 года, они идут дальше, своей дорогой; победительная линия смерти первый раз спотыкается и падает в 1998-м, но уже немедленно подбирается и достигает пика (16 % на тысячу человек) к 2005 году; за 1999-2005 годы прирост смертности составил 315 тысяч человек, но в последние годы осторожно нисходит.

Линия жизни падала стремительно, почти вертикально. За постсоветское время рождаемость снизилась более чем вдвое, и лишь в последние два года родовые сертификаты приподнимают ее - тоже робко и неуверенно, но, кажется, вполне устойчиво.

Социологи называют это состояние феноменом сверхсмертности в России - и пытаются дать свои объяснения. В большом докладе «Алкогольная катастрофа: как остановить вымирание России?» ( Д. Халтурина, В. Коротаев, Российская академия госслужбы при президенте РФ) рассматриваются две основных гипотезы сверхсмертности - экономические последствия реформ и злоупотребления алкоголем, никотином и наркотиками. Авторы отдают безусловное предпочтение второй версии.

Экономические факторы, утверждают они, ссылаясь на отечественные и зарубежные социологические исследования, не стоит переоценивать - в странах с гораздо более низким уровнем жизни не наблюдается такой смертности. И, кстати, наибольшая продолжительность жизни в России - именно в беднейших и нестабильных регионах (Ингушетия и Дагестан). Экологический фактор тоже нельзя отнести к первостепенным - уровень химизации сельского хозяйства резко снизился («поля отдыхали») в середине 90-х (впрочем, экологическая безопасность не исчерпывается аграрными загрязнениями). Катастрофическое падение здравоохранения социологи тоже считают недостаточным для объяснения сверхсмертности - в странах Закавказья и Средней Азии состояние медицины много хуже российского, а живут дольше, катастрофы нет. Психологический мотив, неудовлетворенность жизнью, духовное неблагополучие? Но именно в те годы, когда, согласно соцопросам, уровень пессимизма российских мужчин 25-64 лет существенно снизился (1998-2001 гг.), прирост смертности составил 300 тысяч дополнительных смертей и превысил полтора процента от уровня страны.

Главная причина - рост потребления крепкого алкоголя; среднестатистический россиянин, включая младенцев, старух и беременных, выпивает 10 литров чистого спирта в год, а если считать вместе с суррогатами (паленая водка, парфюмерные, медицинские, технические жидкости) - от 12 до 14. В развитых странах среднедушевая норма - 2-3 литра. Специфика демографической ситуации - повышение смертности мужчин трудоспособного возраста. В самом деле - это бытовая эмпирика: мужики в расцвете лет помирают гораздо чаще, чем старики из аптечных очередей. Всякий, кто был на кладбище, может подтвердить: из земли сплошным частоколом выходят памятники 30-40-летним. Помним, любим, скорбим.

В исследовании из того же сборника («Смертность трудоспособного населения, алкоголь и продолжительность жизни в России») говорится об изменении «возрастного профиля смертности». Если за последнее советское двадцатилетие максимум увеличения смертности пришелся на возрастную группу 45-54 года, то в первые пятнадцать постсоветских лет смертность наиболее интенсивно росла в группе от 25 до 34 лет. Конечно, причиной тому не только алкоголь, но и насильственные смерти, и ДТП, но отравление алкоголем и смертность от связанных с ним болезней (болезни кровообращения) занимает лидирующие позиции. Например, в Ижевске - не самом пьющем регионе - доля умерших мужчин в состоянии алкогольного опьянения составила 62 процента от общего количества умерших.

При этом среднестатистический россиянин выпивает не намного больше, чем португалец, немец, австриец, ирландец или чех. По утверждениям Халтуриной-Коротаева, все дело в крепости напитка. Европейцы «растягивают удовольствие» - получают те же дозы этанола в долгоиграющем растворе - винах, коктейлях - и в совсем другой временной протяженности. Россияне пьют слишком быстро и большими дозами, поэтому отравление алкоголем у нас - это чаще всего не отравление суррогатом, а просто перебор водки (северные страны не производят вино - и не согреваются им), чрезмерная доза единовременно поступившего в кровь этанола. Международные стандарты предлагают считать binge drinking (максимумом безопасного потребления) - от 70 до 79 г этанола за вечер, норма для женщин - 55, 3 г. Сравним: 79 г - это 200 мл водки, 1 литр красного вина или 2 литра 4-х процентного пива. Нашему гражданину на один час хорошо если хватит. Поэтому самая питейная часть общества - мужчины трудоспособного возраста - и обеспечивают адские показатели смертности, пусть и пошедшей на убыль, но не переставшей быть «сверх». Снижение смертности в 2006 году (продолжительность мужской жизни выросла до 60,4 лет, женской - до 73 лет) в значительной степени связывают с реальным наступлением на рынок дешевого и крепкого алкоголя в России - 171-м законом «О государственном регулировании производства и оборота этилового спирта, алкогольной и спиртосодержащей продукции».

Предлагаемые меры - ограничительные, проще говоря - репрессивные. Ссылаясь на успешный опыт североевропейских стран, авторы докладов настаивают на уменьшении доступности алкоголя, в первую очередь крепкого, в сочетании с жесткой борьбой с суррогатами. Говорят о необходимости серьезного повышения цен на крепкий алкоголь (северным странам необходима как минимум 10-кратная разница между стоимостью одного и того же объема высокоградусных напитков и пива) и об увеличении акцизов на водку в 2-3 раза. Предлагают ввести госмонополию на производство непищевого спирта и госмонополию на розничную продажу спиртного. Утверждают, что смертность будет снижаться, если запретить реализацию спиртного в выходные (8-11 % смертности дают выходные дни), а водка будет продаваться только в специализированных магазинах, количество которых, опять-таки, должно быть ограничено (для примера: в Подмосковье сейчас одна точка, торгующая крепким алкоголем, приходится на 400 человек, а в Исландии - на 15, 9 тысяч человек - почувствуйте разницу).

Кроме того, авторы пишут о готовности населения к ограничительным мерам. Опросы ВЦИОМ 2005-2006 гг. подтверждают: 58 процентов населения заявили, что поддержали бы антиалкогольную кампанию, подобную кампании 1985 года, а почти треть населения готова поддержать сухой закон - полный запрет на производство и торговлю алкоголем. Рубить поэтические виноградники, как предполагается, больше не будут - иные вырублены, а иные далече, за госграницами.

Сам факт появления такого сборника симптоматичен: идет медленная и дальняя пристрелка к «сухому закону», апробация вариантов и подходов. Скорее всего, эти предложения, при всей их разумности, не будут восприняты в правительстве: их «антиводочная» тенденциозность выглядит слишком очевидной, и авторам будет довольно-таки трудно отбиться от обвинений в лоббировании экономических интересов виноделов. Но проблема, по всему судя, не в этом. Даже если бы, сугубо гипотетически, водке была бы объявлена священная война - это было бы очень серьезное, драматическое, а может быть, и трагическое противостояние с отечественной интеллигенцией. Посерьезнее, чем в горбачевскую кампанию.

III.

И дело не только в том, что водка для русского человека будто бы сакральна, символична, мифологична и до последнего градуса набита квазикультурными смыслами. И даже не в водочных сверхприбылях, пусть об этом думают производители. Все гораздо хуже: образ алкоголизма как смертельно опасной болезни, как ситуации отчаяния, вытесняется из общественного сознания. Алкоголизм - это не очень страшно; вот наркотики, вот армия - это да. Часть общества, обладающая ресурсами влияния (медийным, экономическим, финансовым), предпочитает считать алкоголизм люмпенским пороком. На одном полюсе - социальная Хиросима, «слезы жен и матерей», мертвые, сломанные судьбы целых династий (алкоголик почти всегда ломает жизнь ближнему кругу), на другом - уже сформировавшаяся традиция «культурного потребления», то здоровое питие, от которого исходит на Руси настоящее веселие, и жертвовать воскресными радостями - ради кого, чего? Слишком много хороших ресторанов в Москве, слишком вкусна водка под шашлыки на свежеотстроенной даче. Слишком холодно зимой, в конце концов.

Социальное расслоение чувствуется и в отношении к порокам. К алкоголикам относятся еще брезгливо, но уже, в общем-то, толерантно. Родители боятся героина - уж лучше, конечно, водка (наркологи рассказывали про одну мамашу, которая ежедневно осматривала локтевые сгибы у ребенка и не замечала, что от инфанты попахивает пивом). Кроме того, коммерческая наркология не допустит потери клиентуры - вакансии персональных, домашних наркологов не должны пустовать.

И, конечно, репрессии против водки должны вызвать настоящую гуманитарную истерику у российской пишущей и говорящей интеллигенции. За вонючее «Киндзмараули», помнится, как рвали грудь, - нешто за водку не поднимутся? Оруэлл, прайвеси, свобода выбора, частная жизнь, регресс, мое здоровье принадлежит мне, нас возвращают в совок, - риторика, знакомая до боли. Конечно, риторики бояться - в лес не ходить, но можно почти не сомневаться: пьющие и непьющие сольются в едином водочном строю.

IV.

Если запрет маловероятен, то что же делать? Может быть, у нас научились массово лечить алкоголизм? Осталась ли в России некоммерческая, бюджетная наркология? Спрашиваю об этом у Сергея Полятыкина, главного нарколога Юго-Западного округа Москвы.

- Осталась, - говорит Полятыкин, впрочем, без особой радости. - Пусть обращаются. Есть Закон о психиатрической помощи. Правовая база, правда, частично устарела, например, документ, который регулирует учет, - он 85-го года. Есть стандарты оказания наркологической помощи, есть стандарты реабилитации. Есть схема оказания помощи, закрепленная в приказе по Москве. Выглядит она примерно так: первый этап - контакт наркологического центра с пациентом. Есть телефоны специальные, могут обратиться и родственники, записаться на первичную анонимную бесплатную консультацию. Мы, по крайней мере, у них снимем невроз, потому что все родные алкоголика тоже больны, это называется «созависимость», дальше начинаются амбулаторные виды помощи - например, в больницу можем положить для прерывания запоя.

- Лекарства дорогие?

- Лекарства - нет, не очень дорогие, вообще лечение - это не проблема денег, это исключительно проблема мотивации. Все зависит от мотивации, если она есть - человек готов к системе мероприятий, к постоянной работе над собой. Потом тоже лечение бесплатное, участвуют психолог, психотерапевт. Можем направить в группу анонимных алкоголиков.

- Районный диспансер перегружен, должно быть?

- Я бы так не сказал. Примерно на 85 процентов он загружен. Не очень-то идут люди…

- Почему?

- Да потому что, - взрывается Полятыкин, - сохранилась система учета! И его, учета этого, боятся как огня, как клейма на всю жизнь. В психиатрии ровно то же самое. Ведь посмотрите - если что, то милиция там, суды, смотрят не на поступок, а на сам факт учета. Стоит на учете у нарколога - все, достаточно. Страхи у людей - они справедливые. Вот как это преодолеть, пока непонятно.

Но это Москва - и один из самых богатых округов. Полятыкин, впрочем, уверяет меня, что так по всей столице. Все зависит от энтузиазма и желания главврача: при желании можно найти любые ресурсы. Рассказываю ему банальную немосковскую историю: человек долго мучился, падал-вставал, прошел через десяток кодирований, собрался с духом, пошел в областную нарколечебницу. Положили, три дня кололи лекарства, на четвертый день кто-то принес литр - и все. Всю палату выгнали за нарушение режима. На этом опыт общения пациента с государственной наркологией завершился, больше он к нему не возвращается.

Полятыкин соглашается - есть такая проблема, что в стационаре у наркоманов можно найти наркотики, и у алкоголиков - алкоголь. Но это зависит от больницы.

- Проблем много, - говорит он. - И финансовые, и учетные… Но тем не менее - система сохранилась, она существует, работает, и к ней надо обращаться.

Другого мнения придерживается Олег Владимирович Зыков, член Общественной палаты и руководитель всероссийского Фонда НАН («Нет алкоголизму и наркомании»). На вопрос о бюджетной наркологии он отвечает с большим энтузиазмом:

- Умерла! И труп ее смердит!

Речь у Олега Владимировича красивая, образная:

- Чтобы разбить эту философию, нужна мучительная работа по выстраиванию внутренней архитектоники себя. Государство может быть эффективным в этом вопросе? Государство ни в чем не может быть эффективным, это инструмент по подавлению наших реализаций. Мы должны сделать так, чтобы стало оно инструментом обслуживания наших инициатив. Государство в принципе неспособно что-то сделать!

Дальше Олег Владимирович рассказывает про социальные технологии Фонда НАН, «лечебные субкультуры» (АА, «12 шагов») - вещи, в общем-то, широко известные. Это голос «третьего сектора», НКО, активно выступающих против «репрессивных подходов» в лечении социальных болезней, и, как утверждают специалисты по борьбе с наркооборотом, повлиявших на знаменитое Постановление правительства № 231 о «средней разовой дозе», развязавшей руки наркодилерам. Право, не знаю, что же хуже - тоталитарно-запретительный подход, отрицающий всенародно любимую водку, или общественно-гуманистический, отрицающий государственное участие в лечении одной из самых распространенных социальных болезней? Сейчас Олег Владимирович руководит Рабочей группой Общественной палаты РФ по разработке проекта «мотивационной наркологии» для последующего представления в Минсоцздрав. Посмотрим.

V.

… Выхожу с конференции наркологов, в спину шелестит выступающий: «Я, кстати, работал с офицерами из ГРУ, которые из Германии, работали сами понимаете с кем, тридцать человек в группе… Три генерала скончались от алкоголизма…»

Мария Бахарева

Неупиваемая чаша

Утешение в Серпухове

Помогает от пьяного недуга «Упиваемая Чаша». Смотрят потерявшие человеческий образ на неописуемый лик обезумевшими глазами, не понимая, и кто Эта, светло взирающая с Золотой Чашей, радостная и влекущая за собой, - и затихают. А когда несут Ее тихие девушки, в белых платочках, следуя за «престольной», и поют радостными голосами: «Радуйся, Чаше Неупиваемая!» - падают под нее на грязную землю тысячи изболевшихся душою, ищущих радостного утешения.

Иван Шмелев, Неупиваемая чаша

I.

Было это в 1878 году. Пришел в серпуховский Владычний женский монастырь какой-то забулдыга, отставной солдат из крестьян.

- Желаю, - говорит, - отслужить молебен иконе Божией Матери «Неупиваемая чаша», которая у вас в Георгиевском храме хранится.

- Да мы бы с радостью, дедушка, - отвечали сестры, - только нет у нас такой иконы.

Сел тогда солдат и стал рассказывать свою историю. Рассказал он, что пристрастился на военной службе к вину, а уж как вышел в отставку, так и вовсе дал себе волю: жены нет, детей нет, пенсия кое-какая положена. Чего ж не выпить? Так постепенно и пропил сначала всю пенсию, потом все добро из дома. Стал было поденничать, чтобы на бутылку заработать, да ноги отнялись. И вот в один прекрасный день приснился ему какой-то строгий старик. «Иди, - сказал старик, - в Серпухов, во Владычний монастырь, там в Георгиевском храме есть икона Божией Матери „Неупиваемая Чаша“, отслужи перед ней молебен и будешь здоров и душою и телом». Проснулся солдат, крякнул удивленно, да никуда не поехал. Мало ли что приснится. Да и опять же, если только денег нет, так хоть можно пешком дойти, куда надо. А если и ног нет - куда пойдешь?

Прошло какое-то время, и снова приснился солдату строгий старик. Неизвестно, что он на этот раз ему сказал, только тут уж солдат не выдержал и отправился в дорогу ползком. По дороге христарадничал, ночевал по деревням, если кто в дом пустит. Вот одна старушка сердобольная пустила, напоила, накормила, ноги больные растерла, да спать на печь уложила. А утром - вот тебе и на! - в ноги сила вернулась. И пошел он дальше уже пешком, с палочкой. И дошел.

- Так что вы уж помогите, матушки, надо молебен отслужить, сами видите.

Стали сестры думать, что им делать. Тут одна из них вспомнила, что в коридоре, как из храма в ризницу идти, висит одна старая икона Богоматери, на которой, вроде бы, изображена чаша. Пошли проверить - и в самом деле, висит. Сняли ее, а на обороте так и написано: «Неупиваемая чаша». Перенесли ее в храм, отслужили молебен, и вернулся солдат к себе в деревню трезвым и здоровым.

А о чудотворной иконе после того пошла слава по всей Тульской губернии. Многие приезжали к ней помолиться, и каждому воздавалось по вере его.

II.

«Три года назад я был алкоголиком. В Бога не верил. Выпивал ежедневно по 1-1,5 бутылки водки. Возили меня к „бабкам“, кодировался у Довженко - ничего не помогало. Последний раз меня повели к „народной целительнице“. Она направила в Высоцкий монастырь к иконе „Неупиваемая Чаша“. Приехал, даже перекреститься не умел. Отстоял молебен, купил иконочку, взял святой воды. Ничего не почувствовал. „Целительница“ сказала, что мне 1 год пить нельзя. Я не пил. Сейчас понимаю, что помогла мне не „целительница“, а Матерь Божия».

«24 августа 2000 г. мы с мужем были у иконы Божией Матери „Неупиваемая Чаша“. Приехали к Божией Матери просить помощи, так как муж пил запойно. Был некрещеный. Незадолго до поездки в монастырь крестился. Но запои продолжались с еще большей силой. Здесь, в монастыре, были на службе и на молебне иконе „Неупиваемая Чаша“. И вот по приезде домой мы увидели, что произошло чудо. Муж не только не пьет водку, но даже пиво».

«6 лет назад меня посетило большое горе - запил муж. После того как я с ним посетила монастырь, (это было 4 года назад), муж исцелился, перестал пить».

«Впервые я приехал во Владычний Введенский женский монастырь в 2000 году, после этого не пил год. Потом в это время я изменял жене. У любовницы был какой-то юбилей, и мне трудно было ей отказать, чтобы не выпить. После того как я попробовал кагор, стал со временем увеличивать дозы и вернулся к прежним запоям. Хоть никто и не знал, что я пью, кроме жены. Я понимал, что способствует моему возврату к прошлой жизни: причина - прелюбодеяние. Разорвал все отношения с любовницей, перестал изменять жене и в 2002 году еще раз приехал в ваш монастырь. Был на акафисте „Неупиваемой Чаше“, и с этого времени у меня пропала тяга к алкоголю и, не знаю что хуже, куреву, потому что от курева я страдал больше 20 лет».

Таких историй во Владычнем и находящемся на другом берегу речки Нары Высоцком мужском монастыре за пятнадцать лет накопилось немало. За последние пятнадцать - потому что в 1919 году тот, старый Владычний монастырь закрыли. Самые ценные иконы, в том числе и «Неупиваемую Чашу», перенесли в Никольский храм Серпухова. Но спустя еще десять лет закрыли и его, а все хранившиеся в нем святыни бесследно исчезли. Старожилы говорят, что их сожгли. И только много лет спустя, в 1993 году, в восстановленном Высоцком монастыре появился новый список «Неупиваемой Чаши». Еще через несколько лет снова заработал и Владычний монастырь - и в нем, конечно, тоже был свой список.

До революции «Неупиваемая Чаша» была, в общем-то, почти исключительно местночтимой иконой. В наши дни паломники приезжают в Серпухов уже со всей страны. Алкоголизм и раньше был не чужд русскому народу, а уж за последние сто лет и вовсе стал главным «профессиональным» заболеванием. «Он русский, это многое объясняет». Газеты пишут о спивающихся деревнях и жутких убийствах «по пьяной лавочке», перемежая эти заметки с рекламными блоками «Вывод из запоя на дому» и «Потомственная колдунья Лилиана вылечит от алкоголизма по фотографии». Иногда, словно нехотя, газеты пишут и о «Неупиваемой Чаше»: «Мы, конечно, культурные люди, и понимаем, что это дикость, - слышится между строк ироничный голос просвещенного журналиста, - но для народа это вроде гипноза, так что пусть будет». И совсем уж слабо читается: «Мало ли, вдруг там что-то все-таки есть?»

III.

На серпуховской привокзальной площади взгляд сразу же падает на прикрученные к столбам броские указатели: «Серпуховский Владычний женский монастырь, автобус № 4», «Высоцкий мужской монастырь, автобусы № 3, 8, 20». К остановке как раз подруливает «пазик», едущий по третьему маршруту. В салон заходит интеллигентная женщина средних лет, протягивает кондукторше семнадцать рублей и просит: «Извините, вы не подскажете мне, где выйти? Мне надо в монастырь попасть».

- Царице нашей Небесной, матушке, поклониться едете? - уточняет та, отрывая билетик. - Подскажу, подскажу! Садитесь вот тут, спереди.

По дороге из женщины вытягивают подробности поездки: «Cын как в институт поступил, совсем от рук отбился, у него там друзья, пьянки-гулянки чуть не каждый день». В общем, после зимней сессии у парня остались «хвосты», дело стало пахнуть кирзовыми сапогами, а соседка посоветовала поехать в Серпухов и помолиться у чудотворной иконы, чтобы наставила Матерь Божия непутевого оболтуса на путь праведный. Пассажирки (а мужчин в автобусе почти нет) понимающе кивают и пускаются в воспоминания.

- Вы, женщина, не расстраивайтесь, все у вас хорошо будет. Вот у меня знаете, как было? Муж, как пенсию получит, так все! В запой уходит, и пока все не пропьет, не остановится. А я пошла в монастырь, сорокоуст заказала, так как рукой сняло!

- А я ходила, свечки ставила, а моему хоть бы хны, как пил, так и пьет.

- Ну, значит, вам Господь такое испытание шлет. Или молиться усерднее надо, мало ли. Там лучше знают.

- Тьфу на вас, - не выдерживает толстая женщина, бережно держащая на коленях пакет с какой-то рассадой. - Как сороки разгалделись: «Молиться, молиться!» Лечить алкашей надо, а не по монастырям ездить, деньги просаживать. Горбачев дурак был, и то понимал, что пока водку не запретишь, так и будут пить. Молитесь-молитесь, пускай попы на вашей дури наживаются, вон как разжирели, монастырь отреставрировали, все в золоте у них. Что-то у нас в Серпухове от этих икон алкашей не убавляется. На паперти посмотрите, какие рожи у них стоят. Синие все, еле на ногах держатся, а вы им еще милостыню подаете. Все бомжи туда специально ходят, чтоб побыстрее на бутылку собрать.

Автобус останавливается.

- Ваша остановка, женщина, - говорит кондукторша, - вон монастырь!

IV.

Покровский храм Высоцкого монастыря набит до отказа. Литургия давно закончилась, сейчас высокий монах с усталыми глазами служит панихиду, скороговоркой читая длинный список имен из помянника. После панихиды будет молебен «Неупиваемой Чаше», все собравшиеся как раз ждут его. Икона висит прямо напротив входа, к ней тянется длинная очередь желающих приложиться. Бабушка в черном платке помогает трехлетнему малышу поставить свечку. За стеклом киота висят тяжелые гроздья золотых колец, браслетов, цепочек и крестиков - это благодарственные подношения. Те, кто уже приложился к иконе, стоят в стороне и перешептываются о чем-то своем. Три мужичка с испитыми лицами, забывшись, заговаривают во весь голос.

- Выйдите из храма и там болтайте! - неожиданно прерывает панихиду монах и в наступившей тишине спокойно продолжает:

- Со святыми упокой!

Основная масса народа, впрочем, и так толпится на лестничной площадке, у иконной лавки. В помощи от пьянства нуждаются не все, многие просто хотят поклониться известным святыням. Только что подъехали два автобуса с паломниками, один из Йошкар-Олы, второй еще из какого-то дальнего города. Паломники покупают сувениры: иконки, ладанки, освященные сухарики, открытки с видами монастыря. Некоторые подходят к двери и украдкой фотографируют интерьер храма на мобильный телефон, не смущаясь тем, что здесь же висят два плаката: «Фото- и видеосъемка на территории монастыря запрещена» и «Выключите мобильные телефоны». Те, кому нужны молитвы, торопятся до начала молебна подать записки «о здравии». Многие покупают маленькие бумажные «Неупиваемые чаши» и несут приложить их к большой иконе.

Женщину, стоящую за прилавком, со всех сторон забрасывают вопросами: «А кому молиться, чтобы квартиру не ограбили?», «А колечки на иконе настоящие?», «А если я не помню, крещеный человек или нет, за него можно записочку подать?», «А эти свечки точно на негасимой лампаде обжигали?», «А детские молитвословы у вас есть?», «А это настоящая икона или копия? А где настоящая?» На все вопросы служительница отвечает, успевая почти непрерывно принимать записочки, считать деньги и заворачивать покупки.

Я хожу и внимательно вслушиваюсь в чужие разговоры.

- У него астма, а он никак курить бросить не может, - говорит своей соседке по очереди ярко накрашенная женщина лет сорока в повязанном поверх джинсов длинном платке и «вьетнамках» со стразами. - Алана Карра я ему уже подсовывала, не помогло, теперь вот сюда приехали. Я в душе-то в Бога верю, но в церковь редко хожу, конечно. Теперь, может, чаще буду. Надо, конечно, ходить-то.

- А Леха новый человек стал. Он же слесарь, у него руки золотые, нарасхват всегда. Только все пропивал. А теперь уже второй год не пьет, машину купил подержанную, - это довольно молодой (лет 30, не больше) парень, с характерно одутловатым лицом рассказывает согласно кивающему коренастому мужичку лет пятидесяти.

- Нет, на кодирование мы не ездили, - говорит беременная молодая женщина, сжимая в руках листовку «Помощь страдающим от пьянства». - Да шарлатанство это все. У меня отец, Царствие ему небесное, и кодировался, и зашивался, ничего не помогало. Так что на это у меня надежды никакой.

V.

После молебна иконная лавка снова наполняется людьми.

- Йошкар-Ола! - кричит руководитель паломнической группы, - не расходитесь, ждите экскурсовода на Соборной площади!

- Слышала? Сейчас на экскурсию пойдем, - молодая девушка в белом платочке и цветастом платье дергает листающую книги подругу за рукав.

- Ага, - мрачно отзывается та. - Уж лучше бы трапеза поскорей. Я думала, хоть просфорку после молебна скушаю, а тут просфорки не дают.

- Я сухарики освященные купила, хочешь?

Пожилой мужчина внимательно переписывает расписание богослужений.

Я выхожу из монастыря, фотографирую открывающийся от крепостной стены чудесный вид на Нару, присаживаюсь на скамейку и наблюдаю за суетой у монастырских ворот. Там просит милостыню сгорбленная старуха. Вокруг нее бегает маленькая девочка. Четверо бомжей, перед молебном тоже побиравшихся у входа в монастырь, на сегодня, видимо, работу уже закончили. Они отошли в сторону, к автобусной парковке и сели на травку. Один, ухмыляясь, достает из кармана пластиковую бутылку с прозрачной жидкостью. «Ну, наверное, вода. Жарко, люди захотели пить», - уговариваю я сама себя, вспомнив тетку с рассадой. Бродяга в красной шапочке залихватски отхлебывает из горла, с удовольствием крякает и передает бутылку по кругу.

Я решительно встаю, но прежде чем зашагать в сторону остановки, обращаю внимание на худую женщину с изможденным лицом, только что вышедшую из монастыря. Ее догоняет удивительно красивая девочка лет десяти с двумя толстыми косами до пояса.

- Мама, мама, я знаешь, что сейчас видела? Там вот такая вот малюсенькая икона продается и стоит знаешь сколько? Сорок тысяч рублей! Это как?

- У нее оклад золотой, наверное, доча. Или серебряный, не знаю. Ну, пойдем.

Она берет дочку за руку, оборачивается лицом к воротам, крестится и вдруг начинает плакать навзрыд. Девочка смущенно прижимается к матери. Я останавливаюсь.

- Вам помочь?

Женщина отрицательно качает головой.

- Я от счастья. У вас муж не пьет? Вы сами не знаете, какая вы счастливая. Я теперь тоже счастливая, наконец, слава Богу! Какое счастье, Господи!

Олег Кашин

Порядочный арестант

Владимир Квачков и правовой нигилизм

I.

Иван Александрович Найденов познакомился с Надеждой Михайловной Квачковой у окошка для передач в СИЗО «Матросская тишина», и потом, когда сторонники Владимира Квачкова собирали для его семьи деньги, Надежда Квачкова («Общак я держала», - говорит она) часть денег забирала себе, а остальное делила между Яшиными и Найденовыми. Вот Роберт Яшин - тот кум Надежды Михайловны (она - крестная мать дочери Роберта), близкий человек, а с сыном Ивана Найденова Александром Квачковы прежде знакомы не были, и сейчас Александр шутит: меня, мол, посадили за то, что я однажды пил водку на даче у Квачкова. Однажды - это 16 марта 2005 года, за сутки до покушения на Анатолия Чубайса. На 18 марта полковник пригласил на дачу гостей («Сабантуй по случаю выхода моего секретного двухтомника», - это не фигура речи, на двухтомной монографии о теории спецопераций действительно стоит гриф «секретно»), к этому дню нужно было отремонтировать электропроводку, на электрика не было денег, поэтому Квачков позвал Роберта, «пятнадцатилетнего капитана» (в смысле - 15 лет назад уволился из ВДВ в капитанском звании), а Роберт пришел со своим приятелем сержантом запаса Найденовым, с которым Квачков, по его словам, лично познакомится уже во время следствия, но теперь все они - Квачковы, Найденовы и Яшины - чувствуют себя близкими родственниками. «Им следователи открытым текстом говорили: дайте показания против Квачкова, пойдете свидетелями. Они не дали», - говорит Найденов-старший. Квачков подхватывает: «А мне следователь говорил: готовьтесь к пожизненному заключению, как будто меня этим можно испугать. Я же православный человек. Если Господь послал мне это испытание - значит, так тому и быть, я на земле должен делать то, что мне положено, и верой своей поступаться не могу. Беса называю бесом, антихриста - антихристом, негодяя - негодяем».

II.

Соседи Квачковых по даче (это не Жаворонки, близ которых произошло нападение на кортеж Чубайса, а чуть дальше по Минскому шоссе, 30 километров от МКАДа) - венгерско-русская семья, и мальчик Шандор двенадцати лет, когда родители ему сказали, что Квачков сидит в тюрьме, написал в «Матросскую тишину» письмо: «Дядя Вова, я не знаю, кто такой Чубайс, но работы он меня лишил». Работа - это мытье автомобиля: Шандор мыл Квачкову машину, а тот ему за это покупал лимонад. «Об этом письме нам соседи уже потом рассказали, а до меня оно не дошло, - рассказывает Квачков. - Многие письма изымали, не доходили до меня, а со свиданиями вообще кошмар был - последний раз жену я видел во время восемнадцатидневной голодовки, когда ее попросили ко мне прийти и уговорить меня начать есть. Это был февраль 2006 года, а до того - два свидания было. У Найденовых - вообще одно во время предварительного следствия. Представьте - сидят убийцы и насильники, которым исправно дается по два свидания в месяц, как и положено. И сидят офицеры, к которым родных не пускают совсем. Что тут можно сказать? Все как раньше - социально близкие - они, и мы - враги народа».

О тюрьме (это не только «Матросская тишина», за три года содержания под стражей Квачков побывал, кажется, во всех СИЗО Москвы и области) полковник Квачков отзывается, однако, настолько тепло, насколько вообще можно тепло вспоминать о тюрьме. «Отношение ко мне было доброжелательным и со стороны администрации, и со стороны сокамерников. Ходорковского (в „Матросской тишине“, как известно, они сидели вместе. - О. К.) прессовали гораздо сильнее, чем меня. На тюремном жаргоне я был - „порядочный арестант“ или „мужик“, и хотя каждый раз, когда меня вызывали на выход с вещами, я не знал, куда меня ведут и что со мной будет, все равно в тюрьме безопасности было больше, эксцессы были маловероятны, а здесь - здесь я допускаю, что меня могут убить».

В одной из тюрем вместе с Квачковым сидел израильский полковник Яир Кляйн, арестованный в России по запросу Интерпола и ожидавший экстрадиции в Колумбию. Они подружились, и Квачков однажды сказал ему: «Вот смотри, ты иудей, израильский полковник. Я православный, русский полковник. Мы очень разные, но враг у нас общий - ЦРУ». Кляйн, которого обвиняют в пособничестве наркомафии, при том, что он уверен, что все дело в том, что он, работая в Колумбии, как-то помешал американской разведке, с Квачковым согласился. Хорошо, когда есть общий враг.

III.

Главный вопрос, который задают Квачкову все его оппоненты, - это вопрос о противоречии между его (ныне признанной судом присяжных) невиновностью и его отношением к Чубайсу. Если «молодец, правильно он этого Чубайса» - то Квачков, получается, все-таки виновен, а если он невиновен, то и античубайсовская риторика в его устах выглядит странно. Раз уж не покушался - то чего кулаками махать? «Я не вижу здесь противоречия, - говорит Квачков. - Если это действительно было покушение на Чубайса, то я не считаю его преступлением. Это так. Но я здесь - комментатор, эксперт, я просто даю свою оценку этому событию, а сам я, поскольку не имею к этому происшествию отношения, могу сказать твердо: я невиновен. Запишите большими буквами».

Об аргументах обвинения Квачков рассказывает с удовольствием и явно не впервые. Знаменитые куски поролона, на которых, по версии следователя, лежали в придорожном овраге участники покушения и которые были обнаружены на даче у Квачкова, по его словам, являются разными кусками. «У меня действительно был поролон, - говорит он. - Собачий поролон такой, пес на нем спал, чтобы полы на даче не портить. Семь кусков, все размеры зафиксированы в деле. Но те куски поролона, которые нам предъявляли - во-первых, их не семь, а шесть, а во-вторых, у них совсем другие размеры: на десять сантиметров шире, чем у меня. В чем здесь дело? Как будто вы не представляете, как работает наша правоохранительная система. Позвали ментов, сказали им - купите поролона, чтоб как у Квачкова. А менты же - они люди не очень умные. Купили меньше, чем надо, разрезали неправильно, остаток денег пропили - и так сойдет. А прокуратура не обратила на это внимания. Знаете, как я людей, которые работают в прокуратуре, называю? СМС-маугли. Эсэмэску они отправить в состоянии, а что-то большее - это уже не для них, мозгов не хватает».

IV.

Сам Квачков склонен думать, что покушение на Чубайса было подстроено специально и именно для того, чтобы посадить его, Квачкова, в тюрьму. Зачем? «Все очень просто. История началась еще в 1996 году, когда мы с Павлом Поповских (мы с ним учились вместе) начали пробивать идею создания на базе ВДВ войск специального назначения. Шпак, тогдашний командующий, идею поддержал, собрали представительную научно-практическую конференцию под эгидой Батурина, который тогда был помощником президента по национальной безопасности. Лева Рохлин, с которым мы в Афганистане служили, привел на конференцию многих серьезных людей и из Госдумы, и из правительства, но сам не пришел, потому что в опале тогда уже находился, и решил, что его присутствие мне может помешать. Я был основным докладчиком, говорил о теории спецопераций и о войсках спецназначения, все меня поддержали, а потом об этом узнали американцы - узнали и пришли в ужас, потому что если русские вернутся к спецоперациям, то ничем хорошим для США это не закончится. После этого с интервалом в несколько недель - Батурина отправили в космос (помощник президента РФ Юрий Батурин в 1998 году действительно летал в космос. - О. К.), Пашу Поповских - в тюрьму по делу Холодова, а меня - уволили из Вооруженных сил, но Юрий Балуевский, который тогда возглавлял Главное оперативное управление Генштаба, помог мне устроиться в Центр военно-стратегических исследований Генштаба. И пять лет в своем кабинете в Генштабе окнами на памятник Гоголю я разрабатывал теорию спецопераций. 18 марта 2005 года был запланирован выход монографии, а 17-го меня вытащили на Минское шоссе».

V.

Строго говоря, на Минское шоссе вытащили не самого Квачкова, а его старшего сына Александра, который работал охранником в одном из московских ЧОПов и занимался «спектром серых услуг» - то есть на неофициальных условиях участвовал в рейдерских захватах и нелегальной оперативно-розыскной деятельности (Квачков почему-то рассказывает об этом совершенно спокойно). По одному из таких дел неизвестный контрагент назначил Александру встречу - вначале в Краснознаменске (закрытый городок близ Голицыно на том же Минском шоссе), а потом перенес ее прямо на дорогу. Встретились; потом этот эпизод станет дополнительным аргументом следствия в пользу того, что Квачков во время покушения был в районе поворота на Жаворонки. Когда Квачкова арестовали и мобильный телефон у него уже был изъят, в 20 часов 57 минут 17 марта с изъятого мобильника (у Квачкова есть распечатка с данными по звонкам за тот день) кто-то позвонил Александру - и с тех пор его больше никто не видел. Александр Квачков до сих пор находится в розыске, и отец говорит, что уверен - как только станет ясно, что его оправдали не понарошку, сын обязательно появится. Я выключил диктофон и, дав Квачкову слово в случае чего молчать, спросил, в самом ли деле он не знает, где находится сын. Квачков перекрестился и сказал, что не знает.

VI.

Насчет того, понарошку оправдали или нет - тут и у Квачкова особых восторгов нет; он говорит, что прекрасно понимает, что как только оправдательный приговор вступит в силу, найдется какая-нибудь процедурная зацепка, которая позволит посадить его заново (прогремевшую беседу с Сергеем Пархоменко на «Эхе Москвы», когда Квачков сказал, что страной правит еврейская мафия, а ведущий в ответ стал раскручивать его на продолжение антисемитской эскапады, Квачков считает спланированной попыткой подвести его под 282-ю «экстремистскую» статью УК). Он еще раз благодарит присяжных, говорит, что «если в России отменят суд присяжных, то правосудие окончательно умрет». Я спрашиваю его, не хочет ли он, пока есть возможность, скрыться где-нибудь на Украине, это сейчас модно, но он отвечает, что «это пускай Чубайс скрывается, а я в своей стране».

Года два назад, между прочим, Чубайс в интервью газете «Завтра» сказал, что, в принципе, представляет ситуацию, когда он и Квачков окажутся по одну сторону баррикад - например, в случае внешней агрессии. «Лукавство, - говорит Квачков. - Внешняя агрессия уже идет, и среди агрессоров - Чубайс».

VII.

Если же случится так, что оправдательный приговор окажется окончательным, и никакого повторного рассмотрения дела новой коллегией присяжных не будет, Квачков, конечно, займется политикой. «Если уж я стал известен, то это нужно использовать. Бороться за восстановление Вооруженных сил, за избавление их от нынешнего мебельштурмбанфюрера, вести страну к православному социализму. Я считаю, что духовная жизнь государства должна определяться религиозными ценностями, и государство должно быть не правовым, а православным. В социально-экономической сфере я близок к коммунистам - необходима национализация предприятий ВПК, природных ресурсов, банков, а без национально-освободительной борьбы это невозможно». Как должна выглядеть нацонально-освободительная борьба, Квачков не говорит, но газеты много раз, пугая либеральную интеллигенцию, цитировали его выступление перед школьниками в 2002 году: «Вы все, наше любимое подрастающее поколение, должны в любую секунду быть готовыми стать калеками. Или даже не просто калеками физическими, а еще и умереть. И чувство готовности стать калекой надо в себе культивировать. Это первая составляющая подвига. Оружие в ваших руках - это очищающая сила. И она - в вашем праве убить человека напротив. Ты знаешь, что можешь прихлопнуть врага, и очищаешься. Очищение оружием - второй элемент подвига».

VIII.

Выйдя из тюрьмы, Владимир Квачков позвонил в исследовательский центр Генштаба - если сидел зря, обязаны восстановить на работе. Начальник спросил: когда можешь выйти? Квачков сказал, что готов хоть завтра, начальник посмеялся - завтра праздники, отдохни день-два и приходи. На самом деле, пока на руках нет решения суда, основанного на вердикте присяжных, ни на какую работу Квачков выйти не может - но коллеги ждут, и сам он хочет. Хотя никто ему, конечно, не даст выйти на работу, и памятника Гоголю из окна рабочего кабинета он больше не увидит.

IX.

Я разговариваю с Владимиром Квачковым и очень хочу поверить ему - и в то, что он не покушался на Чубайса, и в то, что все выпавшие на его голову злоключения - результат противодействия загадочной теории спецопераций, которую он разрабатывал у себя в Генштабе. Логическая конструкция «он действительно хотел убить Чубайса, но присяжные, которые тоже ненавидят Чубайса, оправдали его, невзирая на убедительные доказательства его вины» - конечно, очень проста и удобна для всех, но поскольку прокуратура, предъявляющая суду убедительные доказательства, - это скорее несмешной анекдот, чем характерный признак сегодняшней России, то грош цена и всей этой антиквачковской логике. Пока не доказана его вина - он невиновен, а вина его действительно не доказана, более того - он уже признан невиновным. А если так, то спорить о его невиновности, искать способы повторной его посадки в тюрьму и более успешного с точки зрения прокурорской отчетности приговора - это и есть тот самый правовой нигилизм, который сегодня в нашей стране справедливо провозглашен одним из ключевых зол. Квачков оправдан, успокойтесь, не трогайте его больше.

А если вдруг он когда-нибудь придет к власти, казнит Чубайса и прочих, по его терминологии, оккупантов, начнет применять свою теорию спецопераций на практике и строить свой православный социализм - историки будущего назовут это издержками демократии. Грустно, конечно, но ведь так и будет.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Бутылка в небесах

Алкогольные напитки как тайное оружие советской армии

В 1944 году США и СССР договорились о том, что американская стратегическая авиация будет ради повышения радиуса своего действия совершать челночные рейсы с британских аэродромов на советский аэродром под Полтавой. Возможность не возвращаться назад в Англию, а лететь вперед, в СССР обеспечивала досягаемость любой точки Рейха. На обратном пути из Полтавы американцы работали по целям в интересах Советской армии. Полтавская эпопея заслуживает отдельного описания, сейчас речь не о ней.

Однажды летом 1944 года над аэродромом под Ковелем, где базировался один из истребительных полков советских ВВС, появились два самолета с незнакомыми силуэтами и непонятными сине-белыми опознавательными знаками. Наши еще не успели объявить тревогу, как самолеты сели. Они оказались американскими истребителями Р-51 «Мустанг». Это были истребители дальнего радиуса действия, способные сопровождать «Летающие крепости» во время их стратегических рейдов на Германию. Они, в частности, сопровождали В-17 до Полтавы. Данная пара «Мустангов» просто заблудилась, сев не на тот советский аэродром.

Внезапная для обеих сторон встреча союзников практически не была омрачена наличием языкового барьера. Желание веселых американских парней to drink vodka with Russian pilots for friendship and victory было прекрасно понято без перевода и возражений не вызвало. Russian pilots это и так делали. Правда, они пили не vodka, а разбавленный спирт. Или не разбавленный, в зависимости от наклонностей каждого конкретного пилота.

Союзники были не вполне готовы к встрече с мощным русским напитком. Тем более что for friendship and victory его пили больше обычного. На утро Russian pilots, как обычно, пошли на боевые вылеты. Американцы еще помнили, что им надо в Полтаву. И даже попытались пойти к самолетам. Но новые русские друзья их остановили. И объяснили, что значит «похмеляться». Языковой барьер к этому времени не играл уже совсем никакой роли. Вечером вчерашняя ситуация повторилась. И следующим утром тоже.

Американцы уже не очень хотели в Полтаву, они теперь рвались воевать в одном строю с этими удивительными Russian pilots. Однако те удерживали их от непродуманного героизма. Было совершенно очевидно, что янки разобьются прямо на взлете.

Эпопея «Мустангов» затянулась на неделю. Тем временем в штабе своего авиакрыла они числились missing in action (пропавшими без вести). При этом агентурная разведка ничего не сообщала о гибели или пленении в Германии этих летчиков. Аэрофотосъемка не показывала нигде обломков разбившихся истребителей. В конце концов, у американского командования появилась мысль, что пилоты и самолеты находятся у русских. Течение запросов по инстанциям вскоре подтвердило правильность этой мысли.

И на аэродроме под Ковелем раздался телефонный звонок. И голос на ломаном русском попросил к телефону ведущего американской пары. Ведущий подошел к телефону, после чего разговор пошел на английском.

Американская армия отличается очень жесткой формальной дисциплиной и неформальной офицерской этикой. А зависшие в Ковеле летчики оказались фактически дезертирами, поскольку они не удосужились хотя бы поставить командование в известность о месте своего пребывания и за неделю, находясь на союзной территории, будучи совершенно здоровыми и имея исправные самолеты, не сделали ни одного боевого вылета. Голос в трубке из далекой Британии напомнил пилоту о содержании статьи «дезертирство» и о наказании за него в военное время.

Ведущий сразу стал очень трезвым и печальным. И пошел к ведомому. Тот тоже стал трезвым и печальным. Печаль от напоминания о содержании статьи «дезертирство» усугублялась совершенно очевидным нежеланием покидать такой гостеприимный русский аэродром и его замечательных обитателей. Но они были все-таки дисциплинированными американскими офицерами. И попрощались они с Russian pilots, и пошли к своим «Мустангам».

И долетели-таки до Полтавы. А что было с ними дальше, - никто из тех Russian pilots не знает.

В 70-е годы ХХ века капитан зенитно-ракетных войск М. проходил службу в Сибирском военном округе. И однажды был направлен в местную командировку. Местную -в смысле в пределах округа. Округ, однако, отличался довольно значительными размерами. Расстояние между местом службы капитана М. и той точкой, куда его направили, составляло около трех тысяч километров. Такие уж там местные командировки.

С целью экономии средств капитан был отправлен в командировку на попутке. В этой роли выступил военно-транспортный самолет Ан-12, который вез какой-то груз с ближайшего к месту службы М. аэродрома на аэродром, ближайший к месту его командировки. Поскольку Ан-12 никоим образом не приспособлен для перевозки пассажиров, то капитан летел прямо в пилотской кабине.

Впрочем, Ан-12 не был приспособлен и для перевозки экипажа. По крайней мере, кабина не отапливалась. Поэтому совершенно естественно, что сразу после взлета пилоты предложили своему попутчику водки. Капитан опрометчиво отказался. Он, во-первых, не знал, что кабина не отапливается, во-вторых, вообще не любил водку. Пилоты не настаивали. И начали пить сами. К концу более чем трехчасового полета на каждого из четырех членов экипажа приходилось по литру водки. Причем без особой закуски. Капитан М. к этому моменту уже практически успокоился. Он уже перестал жалеть, что не начал пить сразу. И уже смирился с тем, что жизнь его заканчивается так неожиданно и нелепо.

Под крылом самолета на всем протяжении полета о чем-то пело зеленое море тайги. Именно его капитан М. и считал теперь своей могилой. Однако, вопреки его ожиданиям, самолет точно вышел к аэродрому назначения. Как можно было в таком состоянии в этом безориентирном пространстве его так легко найти - капитан не понял. Однако дальше стало еще интереснее.

Самолет не стал делать традиционной для нашей авиации «коробочки», он сразу зашел на полосу. И он не промахнулся мимо полосы. И не пошел поперек нее. Он сел с такой точностью, что носовое колесо шасси встало на осевую линию ВПП. И вертикальная скорость была нормальная, удар о бетон был нисколько не сильнее обычного.

Ан-12 прокатился по полосе и свернул на рулежку. В конце рулежки была стоянка. На ней стояли другие Ан-12. Их было много. Они стояли ровным, красивым строем. Носами по одной линии. Крыло к крылу, расстояние между концами крыльев соседних самолетов на глаз не превышало двух метров. Учитывая, что машины имели длину больше 30 метров и размах крыльев почти 40 метров, достичь такой четкости построения явно было непросто.

В шеренге «Анов» был промежуток, рассчитанный на одну машину. Именно туда и начал заруливать прибывший самолет. «Ну, это-то зачем?! - про себя вскричал капитан М., еще не до конца поверивший в свое чудесное спасение. - Ведь буксировщики же есть! Ведь врежемся же сейчас!»

Ан-12 зарулил на отведенное место и остановился. Нос его находился на той же линии, что и носы остальных машин, с точностью, видимо, до сантиметров. Расстояние между концами его крыльев и крыльев соседних «Анов» было совершенно одинаковым. На глаз оно не превышало двух метров.

После этого в кабину вошли 8 человек - по двое на каждого из членов экипажа. Их никто не вызывал. Они пришли потому, что так было всегда. Они взяли пилотов и вынесли их из самолета. Те могли самостоятельно только отстегнуть ремни. О том, чтобы встать и, тем более, идти, не было и речи.

Вошедшие вопросительно посмотрели на капитана М. Он отрицательно махнул рукой. Хотя ему, не выпившему ни капли, хотелось попросить, чтобы его тоже вынесли.

В 1975 году пал один из последних оплотов колониализма в мире: Португалия отпустила на волю Анголу. Из нескольких ангольских партизанских группировок, воевавших как против португальцев, так и между собой, к власти в столице страны Луанде волей случая пришла коммунистическая МПЛА. И Ангола сразу стала «страной социалистической ориентации». После того, как две другие группировки - ФНЛА и УНИТА, поддержанные Заиром и ЮАР, начали войну против МПЛА, на помощь ей просто не могли не прийти старшие братья - СССР и Куба. Именно их военнослужащие, а не ангольские воины, и стали, почему-то, главными борцами за свободу и независимость ангольского народа.

В начале 1976 года кубинские войска, высадившиеся в Луанде в конце 1975 года, резво гнали на юг юаровцев и унитовцев. Они с ходу захватили крупнейший на юге страны порт Лобиту. На причалах порта была в целости и сохранности захвачена только что разгруженная юаровская техника прямо в транспортировочной упаковке. Радостные кубинцы решили подарить пару трофейных бронеавтомобилей советским друзьям.

Нельзя сказать, что эти машинки, сделанные по французской лицензии по технологии начала 60-х, представляли для советской стороны сколько-нибудь значительный интерес. Но отказать кубинцам было невозможно. Поэтому подарки запихнули в попутный Ил-76, который перед этим привез в Анголу гораздо большее количество техники гораздо лучшего качества, и отправили прямо на аэродром в Кубинке, рядом с которым находится знаменитый бронетанковый музей. Трофеям предстояло стать его экспонатами.

Перед переправкой экспонатов в музей необходимо было оприходовать содержимое машин. На это задание были отправлены прапорщик и двое рядовых, служивших на Кубинке. Один из рядовых залез в первый бронеавтомобиль и начал передавать товарищам через люк разные мелочи типа боекомплекта и бортпайка.

А потом вдруг перестал передавать и только говорил: «Сейчас. Сейчас, подождите». «Да чего у тебя там?» - спрашивали боевые товарищи. «Сейчас», - отвечал боец изнутри. Причем чем дальше, тем невнятнее. А потом перестал отвечать. Встревоженные товарищи полезли в люк, решив, что бойцу плохо.

А ему было хорошо. В бортпаек машины входила фляжка с французским коньяком. Она была рассчитана на весь экипаж (3 человека). Молодой советский воин потребил ее целиком в одиночку. И ничего плохого (в смысле состояния здоровья) с ним не случилось, только два товарища очень обиделись, ведь делиться же надо.

Второй бронеавтомобиль оприходовали уже не прапор с рядовыми, а старшие офицеры. Внутрь машины отправили майора.

В самой же Анголе с французским коньяком было не очень хорошо. Точнее, с ним было очень плохо. Его заменял пальмовый самогон, мощный напиток даже для мощных организмов военнослужащих несокрушимой и легендарной.

На юге Анголы дислоцировался отряд спецназа ГРУ Генштаба ВС СССР. Однажды группа офицеров из его состава пошла в гости к соседям-зенитчикам (тоже, естественно, нашим). Те, разумеется, проявили положенное в таких случаях гостеприимство. После двух часов встречи боевых товарищей, сопровождавшейся активным потреблением пальмового самогона, капитан, командовавший зенитчиками, решил дать в честь гостей салют из «Шилок». Эти 23-миллиметровые 4-ствольные самоходные установки имели исключительно высокую скорострельность - 850 выстр./мин. на ствол, то есть 3400 на установку. Даже несколько секунд их стрельбы были очень эффектны.

По команде капитана четыре «Шилки» задрали стволы вверх и дали короткий залп. Именно в эту секунду из-за верхушек деревьев вылетел юаровский транспортный самолет «Дакота», везший унитовцам очередную порцию боеприпасов. Весь салют пришелся ему в брюхо. Для него это было более чем достаточно. А груз самолета обеспечил салюту эффект, превзошедший самые смелые ожидания. С оглушительным грохотом и ослепительной вспышкой «Дакота» разлетелась на атомы.

Советские воины мгновенно стали трезвыми как стеклышки. И зенитный капитан полез за пистолетом, чтобы застрелиться. Он решил, что сбил своего.

Старший ГРУшник (тоже капитан) пальмовки потребил не меньше коллеги, но, благодаря спецподготовке, соображал лучше. Он понял, что с юга свой прилететь не мог. Более того, по силе взрыва он понял, кого сбили зенитчики. Еще более того, он понял, что если бы не салют, «Дакота», шедшая на малой высоте, за несколько секунд проскочила бы над головами и затерялась в небе. За это время бойцы не то что прицелиться и выстрелить - добежать до установок не успели бы.

Поэтому ГРУшный капитан вырвал пистолет у зенитного капитана со словами: «Дурак, дырку для ордена коли». И не ошибся - зенитчики за этот боевой успех получили ордена, причем и наши, и ангольские. А про ГРУшников никто и не вспомнил.

* МЕЩАНСТВО *

Эдуард Дорожкин

Белоснежная Мэри

Горькая для высшего света

Сейчас, на излете ресторанного и продуктового бума, стало понятно: за страшные годы соблазнов водка не только сохранила статус главного национального напитка, но и укрепила свои позиции. Она - настоящая царица «Налей!»

Этому, как ни странно, во многом способствовал крупный бизнес, превративший водку в такой же заслуженный источник добычи, как нефть, редкоземельные металлы или газ. Производить и экспортировать водку - занятие безоговорочно достойное, и попробуй кто только фыркнуть. Для многих, вовлеченных в водочный бизнес, водка стала дополнительным способом подчеркнуть свою невероятную мужчинистость. Она стоит в одном ряду с бесконечными блондинками за углом, Bentley и сигарами, с которыми никто так и не научился обращаться. Забавно, что маркетинг новых «элитных» водок обычно навешивают на женщин: даме, предлагающей выпить, сложнее отказать. Это они не мытьем, так катаньем заставляют несчастных европейских отельеров брать в «винные карты» все новые и новые наши «платинум», «премиум», «экстра лайтс» и так далее.

Было бы и в самом деле странно, если бы рядом с такими феноменами, как «элитный дом в Большом Свинорье», «элитный автосервис» или «элитный парень из провинции для вас» не появилась бы элитная водка. Что это означает в практическом смысле? Элитная водка пьянит больше или меньше? Ее можно не закусывать? Печень не прирастает соединительной тканью, когда сосешь этот нектар? От нее не болит голова? Но тогда зачем пить? И каков вообще смысл водкопития? С точки зрения производителей элитных сортов? И с нашей?

Ответа на этот вопрос мы, впрочем, не найдем - как не нашли его и наши великие предшественники. Думается, даже кинокритик Лидия Маслова не знает его. Другое дело - в какой момент, почему мы обращаемся к водке? Вот замечательный актер Виктор Сухоруков рассказывает о работе над ролью императора Павла Первого. Роль была настолько сложной и настолько мучительно прекрасной, что он запил - «на съемки привозили из-под капельницы». Пьют те, кто может сказать своему времени больше, чем оно готово услышать, - так считает актер. Но это не единственная точка зрения на питие. И. А. Бунин вспоминал, как некий начинающий писатель жаловался Чехову на то, что его «тоска заела». «А вы водки меньше пейте», - отвечал непреклонный доктор.

Больше- меньше -зависит от темперамента, здоровья и привычки. Я помню свою первую встречу с Ней. «Дорожкин, ну что же вы ее во рту-то мусолите», - говорил мой вождь и учитель. И показывал, как надо. В его блестящем исполнении водка пролетала вообще мимо вкусовых рецепторов: из рюмки сразу ложилась в желудок. Алексей Толстой осуждающе писал о миллиардере Роллинге - тот, видите ли, тварь буржуазная, «оглушил водкой вкусовые пупырышки». Это, конечно, совсем не дело - так распоряжаться национальной гордостью.

Но вот, однако, новые времена. Рейс «Аэрофлота» из Гонконга. Бизнес-класс заполнен людьми, на две трети состоящими из хамона, рукколы и сибасса от Аркадия Новикова. Оставшаяся треть - вода, кровь, необходимая жидкость. И что же? Еще задолго до застегивания привязных ремней на каждом столике образуется один и тот же натюрморт - водка, томатный сок и черный хлеб. Разумеется, «Кровавая Мэри» - международный специалитет. Но кто из нас, уж если положить руку на сердце, неровно дышит к этой Мэри? Нет-нет, «горько плачет Мэри», когда на подиум выходит классический дуэт ледяной водки и чуть теплого, припорошенного солью крупного помола томатного сока.

Несколько лет тому назад было модно употреблять водку как бы в противовес богаческому, новорусскому винопитию. Тогда «господа с видимым удовольствием пили вино, единственное достоинство которого заключалось в его цене» - и самым простым способом как-то дистанцироваться от мрачного ада было, действительно, хранить верность корням. Некоторые настолько заигрались в эту анти-новорусскость, что не замечают, как изменилось все вокруг. А изменилось все радикально: водка вернулась на банкеты, фуршеты, ее подают на званых вечерах, лучшие вечеринки, о которых не пишут журналы OK и Hello, проходят при ее нежном и дружественном участии. Вместе с водкой в наш быт вернулся и традиционный русский стол, на годы испарившийся с прилавков, - нарез рыбный, нарез мясной, свежие овощи, малосольный огурец, заливное из судака, борщ с пампушкой, сельдь вымоченная, лучок, бастурмичка, хренок и черемшица. В течение довольно продолжительного времени этот пантеон можно было отведать в заведениях, которые раньше назвали бы «маргинальными», - типа ресторана Дома кино или какого-нибудь грузино-армянско-азербайджанского шалмана. Удивительное - рядом: именно безбрежно волосатые дети гор, многими воспринимаемые как враги рода человеческого, показали себя самыми стойкими хранителями русских народных традиций. Могу со всей ответственностью заявить: в каких-нибудь «Московских зорях», словно в силу божественного Провидения соседствующих с офисом Н. С. Михалкова, водка и отварной язык не заканчивались ни на секунду.

Важно, однако, заметить, что подчас водочное возвращение принимает неприемлемые формы. Взять хотя бы попытки некоторых особо спешащих за прибылью производителей, этих дельцов из мира чистогана, навязать нам культуру водочных коктейлей. С чем только не смешивают сейчас чистую как слеза! В ход идет даже лед: водка со льдом считается «корректным» напитком у клубной молодежи (кажется, именно о них сказал Венедикт Ерофеев: «А эта молодость, идущая нам на смену, как будто и не замечает тайн бытия»; люблю его за одну эту фразу). В меню бара в городе Сочи я обнаружил «Чебурашку» - водку с пепси. Казалось бы, хуже некуда. Но нет: в водку добавляют приторные ликеры, игристые вина, бокалы украшают ягодой малиной, клубникой и ежевикой. В общем, черт-те что и сбоку бантик.

А меж тем водка ведь - это история не про балаган, а про величие. Вот Анна Ахматова получает мантию почетного доктора наук в Римском университете. Банкет. Итальянцы предлагают неприступной поэтессе вина. «От вина откажусь, - в воздухе повисает пауза. - Но подайте-ка мне рюмку водки». Ваше здоровье, Анна Андреевна! За наше!

* ПАЛОМНИЧЕСТВО *

Карен Газарян

Венская композиция

Для штруделя с оркестром

Я помнил, как он выглядит: большой, в луже пузырящихся сливок, с шариком мороженого. Таким он был в Москве, в Берлине, в Нью-Йорке, в Барселоне, в Стамбуле, в Санкт-Петербурге. И еще где-то. В Вене мне принесли суховатый пирожок с яблоком, слегка присыпанный сахарной пудрой. Маленькое блюдце, сбоку тоненькая неудобная вилочка. Я вооружился ею и отделил от штруделя кусок. Яблочное пюре оставило на блюдце некрасивый густой след.

Любой десерт - излишество, причем не только с точки зрения диетологов. Кто ест сладкое? В основном малые дети и старики. Посередине находятся поедающие фруктовый салат обезжиренные дамы и господа. Ну или здоровый образ жизни со свежевыжатым сельдереевым соком. Каждый получает удовольствие по-своему. В сладостях есть что-то сибаритское, неподвижное, бесконечно эгоистичное и бесконечно одинокое. Не зря в мусульманской культуре женщина не имеет почти никаких прав, кроме права на сладости. Султанский гарем - десятки бессловесных ртов, жующих рахат-лукум. Не зря бодрая советская детская литература и не менее бодрая киностудия детских и юношеских фильмов им. Горького так измывались над злоупотребляющими шоколадом школьниками, наказывая их диатезом, зубной болью и кишечными коликами. В поедании сладостей было столько гедонизма, что этот пир следовало заслужить, будто дачу или машину. Венские специалитеты никоим образом не вписывались в советское гастрономическое сознание, но все же проникли в него через страны СЭВ. Яблочный штрудель явился в образе спартанской шарлотки, а Sacher Torte получил благонадежное название «Прага» и решительно отринул взбитые сливки. В таком виде им был разрешен въезд в пресную советскую действительность. Как в этой действительности существовал темный горький и очень неплохой шоколад фабрики «Красный Октябрь», может и впрямь показаться загадкой, если не помнить о крепкой дружбе советского режима с африканскими странами, щедро снабжавшими СССР какао-бобами. Ну да ладно, дело прошлое, хоть и показателен тот факт, что после крушения советской власти при помощи шоколада обреталась национальная идентичность: его сравнивали с молочным швейцарским, и сравнение было не в пользу швейцарского.

Словом, я удивился тому, что венский штрудель - это не шарик мороженого, не жирные сливки и не сироп. Что вместо всего этого на тарелке лежит какой-то минимализм. Народу в кафе было мало, а те несколько человек, что сидели за столиками, были как скульптуры: почти не двигались, бесшумно попивая свой кофе и поедая свое сладкое. Кто-то еле слышно шуршал газетой. Это было знаменитое Cafe Museum, неподалеку от Secession, как сказали бы в Москве, «одно из культовых мест». Тут можно было читать газеты и сидеть с собаками. Прекрасный образец модерновой архитектуры, модернового интерьера. Все оставлено как было, а главное, привычки. Три официанта, один характернее другого. Первый - пузатый, огромного роста, в очках, изгибающийся с подобострастной улыбкой. У него гигантские ручищи, он ловко держит ими маленький карандаш и крохотный блокнот, в котором молниеносно делает пометы, принимая заказ. Потом еще шире улыбается желтоватыми крупными, как у лошади, зубами, и, ловко повернувшись своим громоздким телом, исчезает за ширмой. Второй - в черной двойке, белой крахмальной рубашке и черной бабочке. Неправильной формы голова, похожая на диетическое яйцо первого сорта, шарообразный живот и пухлые сардельки вместо пальцев. В журнале «Крокодил» так изображали капиталистов. Он двигается по залу сценически, играет роль в серьезном фильме, разговаривая, делает паузы, и улыбается будто в воображаемую камеру. И, наконец, третий. Семидесятилетний старик, порхающей походкой перемещающийся по залу. Дряблый зоб, серая кожа, волосы ежиком. Что-то щемящее чувствуется в том высоком профессионализме, с которым он принимает заказ, в мгновенности его улыбки и почти снисходительном наклоне головы. На лице его колеблется смесь из двух выражений - подобострастия и высокомерия.

- Apfelstrudel, bitte, - говорю я ему.

Он кивает и в несколько шагов преодолевает расстояние до двери. А через пару мгновений выпархивает из нее, держа на вытянутой руке тарелку. Он несет ее, мечтательно заведя глаза под лоб и счастливо и тонко мыча: «M-m-m-m-m-m!… M-m-m-m-m-m!» Он ставит передо мною эту тарелку, и вместо сливок, мороженого и сиропа я вижу суховатый пирожок, слегка присыпанный сахарной пудрой.

В окно видна залитая солнцем площадь и угол Secession? a. Габсбургам он явно казался уродливым и стыдным, как, впрочем, и вся модерновая архитектура. Ей они пытались противопоставить кондитерскую пышность Хофбурга, Бельведера и Шенбрунна. Но власть их художественного вкуса не распространялась за пределы Ring? a, а вскоре и вовсе закончилась: империя, застывшая в конных памятниках и колоннадах, пала. Огромный город в стиле модерн, выстроенный за Ring? ом, уже возник к тому времени и, что любопытно, вопреки вкусу Франца-Иосифа, которому и в голову не приходило навязывать свой вкус. Потому-то, возможно, австро-венгерская монархия и кажется такой инфантильной. Дворцы - как большие детские: чего стоит один Бельведер принца Евгения Савойского с садомазохистcкими скульптурами в фонтане. В Kunsthistorisches Museum Франц-Иосиф поместил коллекцию живописи, а в его точной копии, Naturhistorisches Museum, - коллекцию минералов, чучел и скелетов. Огромный учебник природоведения. Дети приходят в восторг. Есть что-то детски-непосредственное и в этом абсолютно равном делении мира на историю искусств и естественную историю - таком ясном и таком наивном, таком заведомо проигрышном. Хотя бы потому, что есть еще политическая история. На том же, что и фауна, этаже в Naturhistorisches Museum - зал, демонстрирующий внутреннее устройство человека: распиленные пополам пластиковые тела, подробно выписанные жилы, отвратительный серый кишечник, печень. На специальном экране - мозг, 3D-изображение, такое Францу-Иосифу и не снилось, наверное, ему было бы интересно взглянуть. А может, и не очень интересно: последний австрийский монарх со страшным скрипом согласился провести в Хофбург электричество, а телефон так и не провел - не любил прогресса, уважал, как бы сейчас сказали, вечные ценности. Собственная империя, такая всесильная при Марии Терезии, тоже, видать, казалась ему вечной.

В Национальной библиотеке - бюст барона Герарда ван Свитена, личного врача Марии Терезии. Его сын Готфрид, по легенде, умертвил Моцарта слишком большой дозой ртути, модного в те годы лекарства от сифилиса, изобретенного его отцом. Легенда не столь романтическая, как про Сальери, но столь же неправдоподобная: по весьма приблизительным, но многочисленным свидетельствам врачей (а Моцарта лечили лучшие венские врачи), скорее всего, композитор умер от инфекционного эндокардита с осложнением на мозг. Французский нейропсихолог и органист Бернар Шевалье написал книгу «Мозг Моцарта», в которой пытался доказать уникальные способности этого композиторского органа - фотографическую память, привычку к быстрой систематизации информации. Интеллектуалы тоже имеют право на свою желтую прессу и свою бульварную литературу. Смерть от сифилиса, отравление завистливым Сальери, заговор жены Констанцы и жениного любовника (по совместительству собственного ученика) Зюсмайера - пожалуй, недурственно, а? Якобы Зюсмайер с Констанцей подмешивали Моцарту в еду ртуть, покуда у него не развилась почечная недостаточность. Тем более что фамилия Зюсмайер переводится как «очень сладкий», а при такой фамилии приятно и правильно быть отравителем. Конспирология тащит за собой страшную и опять же претендующую на правдивость историю тяжелого, трудного безденежья: великий композитор жил впроголодь, умер в нищете. Но и это не так: квартира Моцарта находилась в тридцати секундах ходьбы от Stefansdom, за каждый концерт он брал не меньше 1000 гульденов (для сравнения: его служанка получала 12 гульденов в год). В пересчете на сегодняшние деньги Моцарт получал не менее четверти миллиона долларов в год. Причиной похорон по третьему разряду и колоссальных долгов, оставшихся после покойного, была не жадность венской аристократии, эксплуатировавшей почем зря великий гений своего современника, а пристрастие Моцарта к бильярду и картам, а также его масонство. Несмотря на то, что все эти факты широко известны, туристам представлен образ куда более пошлый. В музее-квартире Моцарта на первом этаже огромный портрет пятилетнего композитора - толстощекого розового пупса в раззолоченном камзоле. Видать, так проще: приехавший в Вену уже в куда более зрелом возрасте Моцарт должен целиком уместиться в этой квартире, как он целиком умещается на CD «The best of Mozart». Второй и третий этажи Mozartwohnung обильно украшены анимацией: на одном из экранов Тамино, борясь со змеем, поет: «Zu Hilfe! Zu Hilfe!», что, конечно же, должно натолкнуть толпы японцев на мысль, будто композитор, страдающий от заговоров, сифилиса и безденежья, имел в виду самого себя, но его просьбы о помощи так и не были услышаны, а когда он умер, даже от тела предпочли поскорее избавиться, спихнув его в общую могилу. Единственный по-настоящему заслуживающий внимания музейный экспонат - копия посмертной маски Моцарта: маленькое лицо с тонкими чертами, вовсе не такое длинноносое, каким его малюют («Он лежал, вытянув красивые руки с тонкими пальцами вдоль тела. Лицо его, при жизни столь живое, наконец, успокоилось. Нос вытянулся, заострился».) Рядом под стеклом - медицинский инструмент того времени, которым отворяли кровь в надежде облегчить страдания. С точки зрения сегодняшней медицины, Моцарт потерял около двух литров крови, что было в его положении совершенно губительно. Моцарта убили врачи.

Но жить с этим некрасиво. Неловко. Это примерно как столкнуться впервые с настоящим венским штруделем - простым и суховатым. Невозможно с мыслями об инфекционном эндокардите, почечной недостаточности и несовершенстве медицины XVIII века выйти из Mozartwohnung и оказаться в кафе Mozart, и сесть на один из венских стульев под портретом композитора (в профиль) с нескончаемым носом и глупыми куриными глазами, глядя на литографию на противоположной стене, изображающую Папагено и Папагену с идиотически открытыми ртами, и заказать себе кофе по-венски, и заметить, как за соседним столом сидит компания пенсионерок, фотографирующих заказанные ими десерты, и пить кофе, слушая несущуюся из динамиков «Eine kleine Nachtmьsik». Нет уж, думает турист, пусть лучше Моцарт остается таким, каким мы его знаем: нищим, маленьким, длинноносым сифилитиком (!), отравленным алчной супругой и ее любовником, итальянским жиголо Антонио Сальери, который и нот-то толком не знал, а мы спокойно поедим, выйдем и пойдем по улице, дойдем до сувенирной лавки и купим магнитик на холодильник.

Странно, однако, что этот марципановый, слащавый, не имеющий ничего общего с действительностью образ растиражирован в Вене с куда большим усердием, чем образ, казалось бы, куда более для того подходящий. Все так, ни один новогодний концерт Венского филармонического оркестра не обходится без вальсов Штрауса, более того, из них он состоит процентов на девяносто. Всякий раз одно и то же, меняются лишь дирижеры - Карлос Кляйбер, Клаудио Аббадо, Сайджи Озава, Марис Янсонс. А программа не меняется: полька, вальс, полька, «На прекрасном голубом Дунае», «На охоте», «Сказки венского леса», «Радецки-марш». Зал рукоплещет всегда одинаково, с удовлетворением, как всегда с удовлетворением едят десерт. Памятник Штраусу в Вене сделан будто из конфетной фольги золотого цвета: он блестит, как игрушка, с игрушечной скрипочкой в игрушечных руках. Топорщатся золотые усы. Он похож на официанта, а его скрипка - на Apfelstrudel, каким мы привыкли его видеть в Москве, в Берлине, в Нью-Йорке, в Барселоне, в Стамбуле, в Санкт-Петербурге. И еще где-то.

Вот что должно было нравиться Францу-Иосифу. Эти плоские, повторяющиеся, роскошные и бессмысленные, как цветы на обоях, музыкальные фразы. Это катание в коляске с бубенчиками по дорожкам Burggarten, мимо, мимо пошлейшего памятника Моцарту - белого, как молочный шоколад, с инфантильно разведенными руками. Кондитерские излишества Штрауса не требовали дополнений, не нуждались в легендах и конспирологических версиях: Штраус умер в возрасте сорока пяти лет, через год после вступления Франца-Иосифа на престол, но смерть его не вызвала ни кривотолков, ни слухов, мало того - на месте одного Штрауса сразу выросло еще три, как это бывает с бородавками после неудачной попытки вытравить их жидким азотом. И эти трое целый век были символом музыкальной культуры Вены и всей Австрии. Их господство было столь же подавляющим, сколь подавляющим стал стиль историзм в Хофбурге: от старого, XVIII века, дворца Габсбургов, воздушного и летящего, осталось одно жалкое крыло, все прочее место заняли колонны, скульптуры и тяжеловесные арки, которые, как ни зажмуривайся, не навевают мыслей ни о вальсах, ни о мазурках, ни о польках, ни даже о маршах. Они вообще были поставлены не для полек и мазурок, а для вечности - в вечной империи.

Шофер повернул на улицу Франца-Иосифа. Ему объяснили, что он едет неправильно. Он начал медленно разворачивать машину. В этот момент машину заметил Гаврило Принцип, покупавший в соседнем магазине бутерброд. Он подбежал к машине и выстрелил беременной Софи в живот, а затем Францу-Фердинанду в шею. Он попытался отравиться, и его вырвало. Затем он попробовал застрелиться, но набежавшие люди отобрали у него пистолет.

Когда за четверть века до этого единственный сын Франца-Иосифа кронпринц Рудольф застрелился в замке Майерлинг, император написал всем европейским монархам, что причиной гибели стал случайный выстрел на охоте. Последние десятилетия царствования династии Габсбургов служили обильной пищей для разнообразных конспирологических теорий, сплетен и даже детективных романов. Но убийство Франца-Фердинанда не оставляло для этого ни места, ни времени. Оно было простым, пошлым, оглушительно примитивным, без флера и прочих красивостей, как яблочный штрудель без сливок и мороженого. Так и должна была завершиться пышная, витиеватая, бесконечно подробная история - кратко, четко, сухим, как кашель, выстрелом.

Екатерина Шерга

Заколдованный источник

Чужие здесь не ходят

Выпивали с французом. Веселый толстый человек из Оверни, он позвал нас в московский дорогой ресторан, стилизованный под простенькое парижское бистро. Овернь славится отменной крестьянской едой - такую наш гость себе заказал и нам посоветовал. Ассорти твердых колбас, паштет по-деревенски, баранья нога с зеленой фасолью. К этому - красное кот-дю-рон удачного 2001 года. Камамбер. Черный кофе - чашечку, потом еще одну. И на десерт, по рекомендации хозяина ресторана, - пласт темного шоколадного мусса.

А когда и с этим было покончено, он обвел всех веселым взглядом и сказал: «Поскольку мы в России, предлагаю завершить обед по-русски. Думаю, сейчас нам надо выпить водки».

Тишина наступила после этих слов. Мысль о водке (без закуски! после обеда! после кофе и мусса на шоколаде и сливках!) показалась неправдоподобно ужасной. Но из вежливости кто-то обязан был составить компанию безумному иностранцу. Положение спас один из нас, известный как талантливый переговорщик, способный любой конфликт свести к удачному компромиссу. Он заказал шарик лимонного мороженного, вылил на него свои 50 граммов и аккуратно съел с помощью ложечки, объяснив, что и такая есть традиция после обеда употреблять водку, исконная, чуть ли не со времен Добрыни.

А овернец так и выпил свою порцию неторопливыми глотками, дегустируя, словно это был двадцатилетний арманьяк. Естественно, он был уверен, что поступает очень по-русски.

Водка на Западе популярна. Впервые ее распробовали, понятное дело, лет девяносто назад, после появления в европейских городах тысяч беженцев из погибшей Российской империи. Вторая волна интереса датирована 1962 годом, когда в фильме «Доктор Но» Джеймс Бонд - Шон О? Коннери потребовал «смешать, но не взбалтывать». Тогда на долгие годы вперед был определен статус водки - удачного ингредиента для коктейлей. В последние десять лет в мире продажи ее растут стремительно, нет напитка, который так набирал бы популярность. В самом деле, водка - идеальный товар эпохи глобализации. Она чистая, прозрачная, безвкусная, ее можно с чем угодно смешивать, с чем хочешь взбалтывать. Иногда ее делают клюквенной или же лимонной, что опять-таки хорошо для коктейлей. Она пригодится на любом конце земли, в любом национальном или якобы национальном рецепте, будь то «Колорадский бульдог», «Граф Парижский», «Финский завтрак» или же «Белый русский», так любимый мистером Лебовски. Сейчас успеху способствует еще и агрессивная рекламная политика российских производителей. В ночных клубах Парижа или Берлина не спастись от роликов «Русского стандарта». Если же водку заказать, то в соответствии с обычаями тех краев бесплатно приносят целый поднос необходимых дополнений: чипсы, фисташки, швепс, соки в ассортименте и ужасное порождение кризиса капиталистической системы под названием «Ред Булл». Если же водка не допита (потому что какая же компания одолеет целую бутылку?), то на нее наклеивают этикетку с фамилией заказчика, чтобы остаток драгоценного напитка его дожидался.

Флориан Зиммер, бренд-менеджер водки «Алтай», голландец по происхождению объясняет мне: «На Западе нет традиции пить залпом крепкий алкоголь, это не социально». - «Однако же научился весь мир пить залпом текилу. Потрудился освоить экзотический обряд с лаймом и солью». - «Да, но это - туристический fun, забава. Думаю, что сами мексиканцы не всегда соль на руку насыпают. Когда в России начнет сильно развиваться туризм, наверное, тоже будет придуман какой-нибудь аттракцион… Соленый огурец, черный хлеб».

И мы замолкаем, подавленные сложностью задачи. Ведь еще и черный хлеб придется пропагандировать, и соленые огурцы.

Впрочем, наша страна уже сейчас насыщена веселыми и отважными иностранцами. Они бестрепетно лезут в абсолютные медвежьи углы. Россия интересна им. Она экономически перспективна, как Китай, только народ здесь не такой узкоглазый и таинственный. Они готовы к тому, что все здесь сложно, все - особенное, отличное от того, к чему они привыкли. Я была свидетелем, как один из таких пришельцев недавно вернулся из деловой поездки на далекий остров Zakolin. Что-то он там развивал, связанное с торговлей моторными маслами. Растолковывал, какое это перспективное место - Zakolin и как он всем рекомендует туда отправиться. Его русские друзья, менеджеры из московских офисов, выслушивали эти рассказы с энтузиазмом Мушкетона из романа Дюма: «Монсеньор показывает мне далекие земли и моря; мы обещаемся никогда не ездить туда».

Разговор этот, естественно, происходил за столом. И была заказана бутылка водки. «А надо тебе сказать, Этьенн, - начали мы осторожно и ласково, - что в нашей стране есть свои традиции употребления этого напитка, и они слегка отличаются от европейских».

«Да, я знаю, - ответил наш храбрый путешественник. - По-русски не надо пить водка с соком. По-русски надо ее пить с кока-кола».

Нет, может быть, на Zakolin действительно так и поступают. Наверняка там живет некто, посмотревший слишком много фильмов про Флориду и Майами-бич. Но почему именно этот рецепт надо было ухитриться вывезти с края земли?

Конечно же, проблема в том, что не только к водке это относится. Тягостная и удивительная вещь - трудности перевода. Особенно - когда они касаются вещей, для нас элементарных. Мы объясняем: «Смотрите, вот два плюс два. Сколько получается?» И нам с мягким, почти неуловимым акцентом человека, старательно учившего местный язык, отвечают: «Дважды два - стеариновая свечка».

Эти люди смотрят внимательным взглядом, однако видят что-то совершенно свое. Честные попытки понять, что здесь происходит, и все - мимо кассы. Вот, например, недавно приехавшая в Москву дама, директор Московского центра Карнеги, публикует в Herald Tribune статью, которую так и называет: «Ловушка ошибочного восприятия». Желая преодолеть ловушки, она покупает билет в московский театр, на спектакль «Юнона и Авось» и идет понимать чужую культуру. И ей становится ясно, почему на это шоу до сих пор не достать билета - потому что здесь подняты проблемы секса и женской эмансипации. «Неудивительно, что в 1983-м спектакль имел бешеный успех: есть сцена соблазнения». В самом деле?

Нас не за то, что нужно, хвалят и не за то ругают. Аналитик почтенного журнала «Time», рассказывая о найденных недавно под Екатеринбургом останках предположительно царевича Алексея, растолковывает читателям, что история с нахождением костей - не что иное, как проект Кремля, специально подгаданный к выборам президента, «для борьбы с левацкими настроениями, расцветающими в богатой нефтью стране».

А еще корреспондент «The Washington Times» пытается понять, с какой целью хлещут себя вениками в бане, и делает логический вывод - это необходимое приуготовление к тяготам окружающей жизни. Вот еще один специалист (не помню уже, из какого издания) посмотрел старые мульты про Масяню и пришел к выводу: перед нами остросоциальное кино, в доступной форме рассказывающее о проблемах безработной молодежи.

Но после того как отсмеешься, прослеживаешь железную логику. В самом деле - Масяня не бегает по утрам в офис. Масяня - представительница молодежи. О молодежи полагается снимать остросоциальное кино. Следовательно…

И с водкой все происходит по такой же схеме. Виски или, допустим, кальвадос - крепкие напитки. Виски и кальвадос употребляют как аперитив, дижестив или ингредиент для коктейлей. Водка - крепкий напиток. Следовательно, ее полагается смешать с «Ред Буллом» или еще какой-нибудь дрянью или же медленно дегустировать после обеда…

Как с этим можно бороться? С помощью кроткого увещевания и просветительской работы. И тогда обязательно будет результат. Какой-нибудь результат будет.

Так и мы объясняли Этьенну, что кола - не лучший партнер для водки, что это не очень вкусно, и есть другие, более разумные решения.

- А, - сказал он, просияв. - Я понял, водка нужно пить с квасом.

* ХУДОЖЕСТВО *

Аркадий Ипполитов

Натюрморт с бутылками

Золотая осень крепостного права

Это был не воздух, а сырость. Воздух был настолько пропитан ею, что казалось, будто при каждом вздохе в легкие проникает множество противных мелких влажных частичек, присоединяющихся к омерзительной зеленоватой массе, накопившейся внутри и слипшейся в большой мучительный комок, от которого нет избавления. Он внятно представлял себе зеленый цвет этой липкой массы, забившей легкие, по отдельным его кускам, выскакивающим время от времени вместе с кашлем откуда-то из глубины груди. Кашель приносил короткое облегчение, комок становился меньше, но вскоре опять сырость, забившая воздух, увеличивала его тяжесть, и он противной щекоткой скребся о воспаленные внутренности багрового больного цвета; такой цвет он видел на макетах из папье-маше, демонстрирующих внутреннее устройство человека, на занятиях по анатомии. Эти занятия проводились на самом верху, в небольших классах со сводчатыми потолками, под самой крышей, где всегда было сумрачно и серо, в маленьких и пустых неудобных комнатках. Анатомический учитель, в очках на маленьком личике, говорил медленно и бессмысленно, связывая фразы между собой только продолжительным блеянием, да и связать их было невозможно, призрак смысла был лишь в латинских названиях, но сами внутренности, бесстыдно выставленные на обозрение, были гадливо привлекательны. Некоторые манекены были полностью освежеваны и сплошь состояли из красных и синих мышц и сухожилий, некоторые же лишь частями приоткрывали свое нутро, обнажая для постороннего взгляда легкие, мозг, желудок сквозь отверстия, вырезанные в груди, голове или животе. Эти отверстия, окруженные условной оболочкой, изображающей плоть, выглядели страшно и красиво. Оболочка, гладкая, безволосая, унылая, на плоть нисколько не была похожа, скорее, на гипс слепков. На месте половых признаков у всех манекенов были деликатно закругленные опухлости, чем-то напоминающие безглазость копий с антиков. Обозначения тел, обозначения жизни, обозначения красоты. Учителю было скучно, ученикам всем тоже было скучно, скука витала в маленьких и пустых классах под самой крышей, с окнами во двор, на серые стены. Макеты человечьих кишок были холодные, отлакированные, безжизненные, но они были самым ярким пятном во всем окружающем. Остальное было совсем уж бесцветным: бледно-серые гипсы, натурщики с бледно-серой кожей, похожей на грязноватый гипс, бледно-серые стены коридоров и аудиторий, бледно-серый свет из окон.

У Антиноев и Аполлонов лица были болезненными, несчастными. Общая безглазость делала их одинаково печальными. Иногда их хотелось представить с большими прорехами в животах и головах, с отлакированными и разно-цветными внутренностями, прорывающимися через симметрию сосков и пупков. Это, возможно, придало бы им хоть какую-нибудь жизнь. Однако у младшего сына Лаокоона были отбиты пальцы, и из ладони вздернутой ввысь правой руки вылезали короткие прутья, как будто он специально показывал всем вокруг, что внутри у него ничего, кроме железного каркаса и пустоты, нет. Двигающиеся были столь же болезненны и сумрачны, как и неподвижные гипсовые слепки. Соученики, усевшись с листами бумаги вокруг антиноев и аполлонов, столь старательно скрябали грифелями и мелками, что невыносимый скрип наполнял серое пространство класса. В усердном скрипе аполлоны и антинои множились, и на рисунках учеников выходили еще более болезненно-недовольными, бледно-серыми, еще более несчастными, чем их гипсовые прообразы. Одежда и кожа скрывала багровые внутренности рисующих, и, может быть, они были столь же полыми, как и младший сын Лаокоона. Но скорее их внутренности напоминали по цвету куски говядины из лавки, залежавшейся, затхлой. Не плоть, а убоина.

Быстро темнело. Прошлой ночью выпал снег, и утром он белой дорожкой лежал на улицах, с редкими еще дырами от чьих-то сапог и колес, и улицы производили впечатление больного, но хотя бы свежеперебинтованного. Но за день снег растаял, превратился в серую жидкую кашу, хлюпающую под ногами, и быстро сливающуюся с черными домами и чернеющим воздухом. Жил он на острове, на одной из дальних линий. Темнота быстро съедала пространство нелепо прямых улиц с приземистыми домами, выделяя редкие бледные освещенные окна. Было тихо, так тихо, что слышалось хлюпанье грязи под быстро промокающими сапогами, и тишина только подчеркивалась лаем собак во дворах, кажущимся очень далеким и придававшим сгущающейся городской тьме привкус деревенской заброшенности. Единственный на улице, вечно умирающий фонарь еще не был зажжен. Дома, заборы, низ, верх, - все становилось неразличимым, но ему было все равно - свою линию он знал так хорошо, каждую выбоину, каждую рытвину, каждую прогнившую доску деревянного тротуара, что мог пройти ее с закрытыми глазами. Он направлялся к трактиру, вход в который был отмечен смутно белеющей вверху вывеской с черными корявыми буквами.

В зале было сумрачно и пусто, но тепло. Душное тепло после уличной промозглости заставило съежиться, и как-то особенно противен стал зеленый ком внутри, живущий уже своей собственной, независимой слизистой жизнью, урчащий время от времени и недовольно раздвигающий его внутренности багрового, больного цвета, чтобы устроиться поудобнее, поуютнее внутри носящей его в себе человечины.

Он согрелся, и кожа ощутила влажную, теплую неопрятность белья. От горячих щей и водки по желудку разлилось гнилостное блаженство, все как-то удалилось, расплылось в полутьме, за спиной слышались чавкающие звуки втягиваемых в себя сквозь бороды щей и беседы какой-то компании, усевшейся за столик сзади, тени и мысли были вялые, липкие, но не злые и не агрессивные, как сонные мухи. Трактирная зала стала казаться отъединенной от всего: от времени, от пространства, таких неуютных, мучительных, враждебных, но оставшихся за стенами; здесь же все было создано только для него, для него одного, со своим теплом и сытостью, с мерным чавканьем беседующих, со скудным светом свечных огарков и деловитой занятостью полового. Даже комок внутри успокоился, перестал шевелиться и мучить, напоминая о себе только посторонней тяжестью. Мясо в щах, бледное, вываренное, жилистое, напоминало тела натурщиков в рисовальных классах, но оно было теплее, полезнее и ближе. Он заказал себе чайник чаю, и очень долго пил его, горячий, сладкий, стараясь изо всех сил как можно дольше оттянуть тот момент, когда придется встать и снова выйти на улицу, покинуть ставшую родной замкнутость трактира, снова оказаться во времени и пространстве, злобных, чуждых, противных. Наконец собрался, быстро расплатился и вышел.

Идти ему было недалеко. Он жил на той же линии, в двухэтажном доме с мезонином, в комнате под самой крышей, большой, но темной и холодной. Обогревалась она небольшой железной печкой, установленной прямо посередине комнаты, быстро нагревающейся, жаркой, но столь же быстро и остывающей. Сняв пальто, он скоро разжег огонь, подвинул к печке низкое шаткое кресло и, закутавшись в клетчатый плед, устроился около печки. Отблески от огня пробегали по окружающему убогому беспорядку, придавая ему даже некоторую живописность. В комнате было сумрачно, она освящалась только одной свечкой, стоящей на столе в старомодном бронзовом подсвечнике с черным сфинксом с высокой короной на голове и ожерельем, положенным на тяжелые груди. Позолота с короны и ожерелья облезла, и у сфинкса был усталый вид. Было совсем тихо, делать было нечего, да и не хотелось ничего делать, жар от печки был такой, что он снял сапоги, придвинув их к огню, от них повалил пар. Он уставился на огонь, ему опять было хорошо, так хорошо, что удавалось совсем и не думать, от огня шло тепло, комната превратилась в уютный остров в безбрежности окружающего времени и пространства, свой, обжитой, близкий, ни от кого не зависящий. Тепло и не больно. Трактирное блаженство снова вернулось, все было хорошо.

Комната была в одно и то же время забитая и пустая. Разные предметы, папки, бумаги, растрепанные книги были свалены по углам, на столе, стульях, прямо на полу. Ценные, хотя и потертые переплеты мешались с откровенной рванью. Мебель в комнате тоже была беспорядочной и непонятной: колченогая тахта, например, представляла бесформенный и неопрятный хаос из потертых одеял и нечистого белья, а стол, придвинутый к стене, с подсвечником-сфинксом на нем, был очень хорошего полированного красного дерева. Дрожащий светлый круг, образованный единственной горящей свечой, выхватывал из сумрака очертания висящей над столом картины в простой, но добротной раме, покрытой тусклой позолотой. Картина была удивительна.

Она тоже была очень проста. Это был натюрморт: центр композиции составляли большая темная бутылка, графин и штоф, а вокруг них группировались две рюмки и граненый стакан из прозрачного стекла, белая фаянсовая тарелка с кусочками колбасы и сыра, лежащая поверх тарелки трезубая вилка, коробок спичек. Фон был гладким, одноцветным, вневременным, подчеркивающим объемную осязательность предметов. Три главных предмета, три бутыли, организовывали идеально уравновешенный классический треугольник, чем-то напоминающий луврскую леонардовскую св. Анну втроем, но продуманно разбегающаяся вокруг них мелочь придавала построению картины интимную приближенность к некоему конкретному моменту. Одна рюмка была наполнена на треть, коробок спичек полуоткрыт, вилка балансировала на краю тарелки. В этом рассчитанном противоречии заключалась какая-то тайна, подчеркнутая контрастом между ничего не говорящим, вечным, нейтральным фоном и очень конкретным обличием вещей, с красивым дизайном шрифтов на обеих бутылях, внятно обозначающим, подобно современному штрих-коду, место производства и место продажи. Но лишь обозначающим, так как, несмотря на внятность, прочитать ничего не удавалось, кроме ХЕРЕ на темной бутыли, все же остальное сплеталось в декоративную вязь, чем-то напоминающую модернистскую любовь к промышленному дизайну, но без ее четкости.

В этом натюрморте таилось нечто символическое, всеобщее, что-то, отсылающее к самым ранним европейским натюрмортам XVI - начала XVII веков, когда каждый плод и каждый цветок внятно говорили о великих истинах, к плоду или цветку впрямую вроде бы и не относящихся: о грехопадении, спасении, искуплении, сладости и скоротечности земной жизни. Значительность прозрачности стекла, белизны тарелки, остроты вилочных зубьев и красноты спичечных головок тоже свидетельствовала о чем-то непреходящем, онтологическом, одновременно будучи очень обыденной: закусь собрана, к водке и хересу, этакий русский тапас. Картина, впечатывающая конкретный момент постоянно меняющегося времени в вечность, была столь же маняще притягательна, как кусок золотистой смолы, залившей несчастную юркую ящерицу тысячи лет тому назад и сохранившей ее навсегда во всей красе последних ее мучений.

Манили и отсветы на стекле, таинственно и странно намекающие на огромное пространство, окружающее замкнутый мирок натюрморта с его дырочками в сыре, кусочками сала в лоснящейся колбасе, с выписанностью каждой спичечной головки. В зеленоватых гранях графина отражалось окно, причем несколько раз, напоминая о какой-то гофманианской перверсии большого и малого, о целом мире, заключенном в толстые стеклянные стены, как в тюрьму. Окно, в романтизме означающее прорыв в бесконечность, оказывалось заключенным в гладкие грани тесного графина и бултыхалось в водке, увязая в ней, как несчастная муха с намокшими крыльями. И в то же время больное и обреченное окно свидетельствовало с пафосом пророка в своем отечестве, что мир вокруг есть, точно есть, существует, оно чуть ли не кричало об этом, как Кассандра на берегу моря, и тонуло в зеленоватой водочной жиже, захлебывалось, снова всплывало, и, в конце концов, шло ко дну?

Я этого не знаю. Я даже не знаю, мой ли герой написал этот натюрморт или он случайно оказался у него на стене. Я вообще ничего не знаю про эту картину, и никто ничего не знает. Знаю только, что это лучший натюрморт в русской живописи XIX века, а, может быть, и русской живописи вообще. Знаю, что написан он был кем-то по фамилии Волков, судя по подписи, выведенной красной краской в нижнем правом углу, но связать с каким-нибудь конкретным Волковым эту картину пока не удалось, хотя русских художников с такой фамилией множество. Еще знаю, что написан он был где-то в середине девятнадцатого века. А быть может, и позже, как добавляют знающие люди, рассматривая форму граненого стакана.

Мне, однако, кажется, что позже Крымской войны он никак не мог появиться. Для меня этот натюрморт - замечательное свидетельство конца золотой осени крепостного права, чудесная повесть об умирании николаевской эпохи, о настроении этого времени, тягучем, пасмурном, невнятном. Он напоминает мне наброски сумасшедшего Федотова, смятые листы несвязного бреда вперемежку с непристойностями, страницы гоголевских «Записок сумасшедшего», петербургскую унылость мартобря, заброшенность конца мира, Васильевского острова, обветшалую желтизну разорившейся усадьбы, заросшей сиренью, уже отцветшей, под мелким дождем, и разночинца в мокрых сапогах в гостиной стареющей пушкинской красавицы, смотрящей на него с неприязнью обветшалой гордыни, вынужденной считаться с неизбежностью. Он напоминает мне еще натюрморты француза XVII века Любена Божена, столь же загадочного художника, как и наш Волков, известного лишь по подписям на своих натюрмортах; его натюрморту, «Плетеной бутыли с вином и блюду вафель», Паскаль Киньяр посвятил целый роман «Все утра мира», очень хороший, где есть замечательная фраза:

«Все утра мира уходят безвозвратно».

Денис Горелов

Бывает, что и баран летает

«Игра» Александра Рогожкина

В Антарктиде забил гейзер. В России перестали пить и воровать.

У летчика Мересьева отросли ноги - одна запасная.

А русская футбольная сборная отымела неназванную страну в финале мирового первенства в Лужниках.

В общем, «прилетел волшебник в голубом вертолете - ну, все как в жизни!» - как любил повторять на летучках Леонид Парфенов.

«Мяч круглый», - загадочно отвечают футбольные идеалисты на все земные турнирные прогнозы. Кто знает, куда залетит, да как звезды встанут. Авось, будет и на нашей стороне солнышко.

Рухнут льды, вырастут чужие ворота, и свобода встретит радостно у входа.

Гуляй, страна.

Самый наглый в футбольных обещаниях Первый канал при поддержке самого никчемного Российского футбольного союза, отчаявшись подыграть, подколдовать, подсудить нашим на поле, снял утопию, безнадежно скучную, как и все позитивные построения вроде кибуцев, снов Веры Павловны и кампанеллиного Города Солнца. Утопиям свойственно начисто игнорировать тот факт, что человек по своей природе дрянь и бездарь, на дядю без палки работать не хочет, а до звезд не дотягивается. Все города солнца (в том числе рогожкинскую Москву) населяют всемогущие великосердные святые, абсолютно чуждые духу соревновательности. Вдвойне странно, что эта волшебная, сказочная благодать применена к миру футбола, в котором миллионы людей готовы за кругляш, протолкнутый между двух столбов, рушить обитаемую вселенную и даже бить друг друга до смерти.

Понятно, что ставить эту великую быль надлежало кому-нибудь блаженному из города на Неве - скажем, зодчему национальных мифологем Рогожкину или склонному к исторической мультипликации Сергею Овчарову. Рогожкин уже создал свой объемный образ ведущих национальных приоритетов - армии, милиции и водки, ему и свисток в зубы. «Менты», «Блокпост», «Кукушка» и особенности национального всего, сваяв ирреальный фундамент русского духа, помогли автору выиграть тендер. Он умел сочинить патриотическое трехцветное баловство с химерами и кулябрами, напустить благотворительных галлюцинаций, восславить охотников в стране дикого зверья и выдать убойный национальный наркотик за нектар богов.

Он был народный, но и у него было больное место, за которое не трожь.

Рогожкин тоже оказался болельщиком.

Дикая картина победы русской сборной в финале, сравнимая с яблонями на Марсе и городом-садом в Западной Сибири, оказывается, грела его в глубине нестойкого сердца и постоянно сбивала жанр с безумного лубка (с непременным участием марсианских крокозябр об руку с инспекторами дорожно-патрульной службы) на кондовый добрый реализм под лозунгом: «Все у вас получится».

В итоге «Игра» стала гербарием радужных мечтаний лоха. Сборная поперла и дала. Билеты на финал плыли в руки всем заинтересованным лицам и заменялись на аккредитации, т. к. «с кромки смотреть удобнее». Все поженились и родили удачных детей, названных в честь победы Витями. Из каморки папы Карло вывалилась груда дензнаков современной России, которые, чтоб закатать губу лоху, были объявлены в той будущей России футбольных триумфов недействительными.

На Таити изобрели коктейль бело-сине-красного цвета с апельсинкой.

Город весь стал, как площадь метро «Павелецкая»: высотки окружили обливные небоскребы-болиды с патриотическими баннерами. Пелевин торжественно постригся в реалисты.

Тему усугубила прогрессирующая с возрастом режиссерская доброта.

Татьяна Москвина уже писала, что предпоследний фильм Рогожкина «Перегон» сгубила человечность: все до одного герои были до того замечательными, что не из чего стало лепить конфликт. Чукчи, курсанты, американские летуньи и русские ссыльнопоселенцы горячо и неумело любили друг друга, псих-комендант рвался на фронт, поросенок Тарасик летел на ПМЖ в Америку, а немецких гадов-супостатов вынесли за дальние скобки линии фронта на другую сторону земного шара, который, как известно, столь же кругл, как и мяч. Доброта накрыла и похоронила сюжет мягким одеялом со звездочками. Позитив подкреплялся твердым знанием, что в тот раз в конце наши - чукчи, особисты, американки и поросенки - действительно победили.

То ли дело футбол.

Давно пора признать, что:

Русская Нация Никогда Не Умела И Никогда Не Будет Уметь Играть В Футбол. Страна давно уступила былые приоритеты, давно смирилась со своим шестнадцатым местом в кино, авиации, науке и доброте, но любимую, потертую и колченогую игрушку - футбол она не отдаст никому. Звонкие победы в Кубке УЕФА не меняют картины: клубный футбол - забава интернациональная и средь истошных воплей: «Мы - лучшие!» как-то не принято оценивать вклад голландских тренеров, украинских форвардов и негритянской полузащиты в то, что комментаторы называют «общей копилкой». К чему растравлять комплексы?

Россия не виновата. У нее неподходящий для футбола климат. Всякий, кому доводилось катать мяч, знает, что можно играть в дождь, ветер и лютую жару, но по достижении нулевой отметки температуры игра встает: на льду футбол становится профанацией. Минусовая температура держится в нашей стране в среднем полгода. В тот момент, когда у перспективного молодняка приморья и субтропиков мяч залипает к ноге в пять лет и не отстает от нее круглый год до совершеннолетия, потенциальные русские суперстары каждые полгода переходят на мини-футбол в школьных спортзалах, потому что крытых полей на всех марадон не напасешься. Великий культуролог Макс Андреев однажды написал блестящую камикадзевскую статью о том, что его любимый «Спартак» - типичная дворовая команда: там никто не умеет делать подкат, потому что дворы асфальтированные, бегать, потому что дворы куцые, и бить по воротам, потому что вокруг стекла, - но все мы любим «Спартак», потому что выросли в том же дворе. Увы, конструкция сколь красива, столь и несовершенна: русские футболисты не умеют бить, бегать и делать подкат, а умеют только проталкивать мячик в толчее у ворот, потому что полжизни играют в суррогатную игру на деревянном полу. В этом виде программы мы и впрямь лучшие (не шутка! в неофициальных юниорских турнирах по мини-футболу у русских команд очень сильные позиции), но на поле этого мало. Единственный игрок, которому никакая погода не мешает круглый год быть в деле, - вратарь; больше того - талантливый русский вратарь всегда на виду, всегда на пределе сил именно потому, что защита и полузащита у него нулевые. Тем и объясняется очевидный факт, что легендарными, всемирно признанными русскими футболистами всегда были только вратари: Яшин, Хомич, Дасаев и мифологический Шаляпин русского футбола Антон Кандидов. Не случайно предматчевый гимн страны Советов обращался именно к вратарю, в нем - последняя надежа. Кстати, редкие и половинчатые успехи советской сборной тоже не набавляют нам очков; законная привычка русского сознания наследовать общесоветскую славу в этом случае безосновательна: всякий бывалый болельщик помнит, что сборная СССР состояла преимущественно из «динамовцев» Киева, Тбилиси и нападающих днепропетровского «Днепра», т. е. имперских окраин с гораздо более мягким климатом. Да и тренировали ее десятилетиями то киевлянин Лобановский, то днепровец Малофеев.

Русские - не футбольная нация по естественным причинам, таким же, по каким низкорослая вьетнамская сборная никогда не выиграет мировой чемпионат по баскетболу. Разница в том, что вьетнамцы и не стремятся к баскетбольной славе. Финнам, шведам и норвежцам глубоко безразлично плачевное положение их футбольных сборных в таблице мировых первенств. И только дерзновенный русский гений будет годами биться в запертые дубовые ворота, крушить витрины и ставить фильмы в жанре командной речевки-вопилки. Когда в финале «Игры» в толпе торжествующих русских футболистов появляется игрок с надписью «Rogozhkin», становится окончательно ясно, что боление за футбол - род мазохистского национального умопомрачения, превращающего взрослых почтенных джентльменов в дефективных пионеров, поклонников культа вуду, Маниту и Эдуарда Стрельцова (отличная фамилия для оккультных наук!).

Судью - на мыло.

Сапожников - с поля.

Хоттабыча - в президенты.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Водка (июнь 2008)

Русская жизнь №29, июнь 2008 Водка * НАСУЩНОЕ * Драмы Поджигатель

Квачков

Госкомрыболовство

Радио

Несогласные

Драка

Орден

Романов

Фаллоимитаторы

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Бесконечное наказание

Миллион алых роз

Угнал пушку

* БЫЛОЕ * Веселие пити

Ефим Зозуля Сатириконцы

* ДУМЫ * Мариам Новикова Любить по-черному

Василий Жарков Властный обычай

Государево дело

Водка, секс, похмелье

Кабак и русский бунт

Борис Кагарлицкий Пьяный термидор

Андрей Громов Погубленные и спасенные

Сухой остаток сухого закона

Последний бой Егора Лигачева

Врач сказал: «В морг!»

Окончательное решение алкогольного вопроса

Максим Семеляк Разонравилась она мне, что ли

Лидия Маслова Братья-близнецы

* ОБРАЗЫ * Захар Прилепин Герой рок-н-ролла

Дмитрий Быков Love Story

Михаил Харитонов В завязке

***

***

Евгения Пищикова Филины

Стоячка

Ровное место

Высота

* ЛИЦА * Олег Кашин Крепкое рукопожатие

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

Дело житейское

* ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова Танцы кривых

I.

II.

III.

IV.

V.

Мария Бахарева Неупиваемая чаша

I.

II.

III.

IV.

V.

Олег Кашин Порядочный арестант

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Бутылка в небесах

* МЕЩАНСТВО * Эдуард Дорожкин Белоснежная Мэри

* ПАЛОМНИЧЕСТВО * Карен Газарян Венская композиция

Екатерина Шерга Заколдованный источник

* ХУДОЖЕСТВО * Аркадий Ипполитов Натюрморт с бутылками

Денис Горелов Бывает, что и баран летает