Русская жизнь журнал

Девяностые (июль 2008)

Русская жизнь

№30, июль 2008

Девяностые

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Футбол

Ночная Москва тяжко дышала за окном - как будто роженица. И как взорвалось, и чем разродилось! И какие были фейерверки! Волновались, кажется, все, в том числе и те, кто немедленно по окончании трансляции занялся брюзжанием в адрес распустившейся патриотической черни, нарушившей мирный трудовой сон горожан. «Ликующее быдло», говорят, вело себя миролюбиво. Хуже всех пришлось собакам, они прятались под кроватями.

Сразу после победного для нас матча Россия - Голландия петербургский писатель Александр Житинский написал в своем интернет-дневнике: «… когда-то, во времена моей молодости, эту игру низом в быстрый, ставящий в тупик защитников распас, называли „спартаковские кружева“. Так играл „Спартак“ в лучшие годы. И так играла сборная России. Это был „советский футбол“, принесший нам много побед. Хиддинк сумел нам его вернуть. Как - это загадка. Импровизация, вдохновение, смекалка - это то, что мы умеем. А технически, как оказалось, мы уже на высоте». Потом будет поражение от испанцев, очень достойно, к слову сказать, пережитое болельщиками: без ущерба для чужого имущества. Но к поражениям нам не привыкать. А вот признание этой «высоты» за своими требует отдельной отваги и известного гражданского мужества. Переживать национальный успех гораздо сложнее, нежели национальную катастрофу: во-первых - непривычно, во-вторых - боязно, сразу запишут в быдло, в-третьих - психологически непросто почувствовать себя в едином строю с этими, уличными и площадными, бухими девками, вываливающими триколорные бюсты из автомобилей, с пивными жлобами, с отмороженными подростками. Грубо говоря, с тем народом, который не «мы» и с которым наконец-то пора познакомиться. Хотя бы затем, чтобы вместе создавать культуру русского триумфа, - мы ведь хотим, чтобы этот опыт нам впредь пригодился.

Экзамен

Сенсационные результаты последнего экспериментального года ЕГЭ: около четверти выпускников получили двойки по математике, примерно столько же провалов по литературе; в неожиданно оптимистической позиции - русский язык (всего 9 %). Скандал, конфуз, сорок тысяч апелляций; под руководством приятно оживившихся общественников от образования выпускники готовят заявление в Конституционный суд о незаконности проведения ЕГЭ и заявление в прокуратуру о недопустимости «пыток», каковыми, по их убеждению, стал экзамен. Изрядно смутившийся Минобр выпускает распоряжение о возможности пересдать ЕГЭ уже в нынешнем году, депутаты, как подорванные, говорят о роли человеческого фактора, личности учителя, изначальной ущербности тестов и пагубе низкопоклонства перед Западом, откуда пришла к нам тестовая зараза; попутно мочат болонскую систему и требуют возвращения классической, традиционной экзаменационной. Главного злодея пока не назвали - у победы много авторов, у поражения - сплошь анонимы.

Вместе с тем экзамены стали торжеством высоких технологий - подлинными героями проявили себя смартфоны и коммуникаторы, а также «социальные сети» - сайты, где далекие товарищи ловили sos и выдавали решения. «Мобильники, конечно, складывали на стол, но почти у всех было по два мобильника», - рассказывает выпускница.

Всякий считывает свои выводы. Мы видим как минимум два хороших момента. Первый: разговоры о дегуманитаризации средней школы и технократической диктатуре оказались сильно преувеличенными. Знание русского языка - основополагающего предмета - не оказалось катастрофически низким, несмотря на увеличение количества учеников, для которых русский не является родным. И второй: победное шествие Единого Государственного уже не будет таким победным, безусловным и окончательным. На разработку новых контрольно-измерительных материалов будут выделены не только большие (небольших не бывает) средства, но и время. Скорее всего, игра продолжится и, прозаседавшись по самое не могу, освоив новые бюджетные мильоны с мильярдами, государственные мужи придут к соломонову решению: утвердить две формы экзаменов - ЕГЭ и «классику», на выбор. И всем наконец-то будет хорошо.

«Яблоко»

На последнем съезде «Яблока» Григорий Алексеевич Явлинский покинул пост председателя партии. Теперь будут говорить - «сохранил лицо». И еще будут говорить про «молодую сволочь», «шакалов Табаки» (физиономические особенности одного из новых лидеров прямо-таки обязывают), сожравших благородного Акелу.

При любом отношении к «Яблоку» - грустно. Было по-своему цельное, трогательно-последовательное и в неудачах образование - в большей степени феномен политической эстетики, нежели идеологии. Были - щемящая непреклонность аутсайдеров, пожилая спесь уходящей натуры, обаятельное медленное умирание, но теперь, когда легендарная трехзначная конструкция, соблазнительная для анаграммы, потеряла последнюю букву, стало почти очевидным: селекционируется какой-то совсем новый фрукт. Обновленцы обещают всяческий строительный оживляж - «свежую кровь», открытость, сотрудничество с недемократическими оппозициями, но отчего-то думаешь: «Крапиве и чертополоху украсить его предстоит…»

До свиданья, Григорий Алексеевич. Помним, любим, скорбим.

Забастовка

Итоги апрельской забастовки работников РЖД, в которой принимали участие более 400 подмосковных железнодорожников: минимальная зарплата работников РЖД повышена до 4 394 рублей, 5 человек уволены, 180 лишены премий. Жесткий, на грани репрессивного, ответ - новый тренд административного реагирования.

До сих пор забастовки на крупных предприятиях если и не заканчивались успехом, то, по крайней мере, обязывали к каким-то, пусть незначительным, социальным жестам.

К примеру, еще год назад выступления независимого профсоюза «Профсвобода» в «Сургутнефтегазе» стали фактическим поводом к пересмотру коллективного договора (был значительно утяжелен социальный пакет и увеличена базовая часть зарплаты, что, впрочем, не помешало администрации настаивать на незаконности профсоюза). Кажется, впервые за последние годы администрация пытается говорить с позиции силы - и подает пример другим руководителям. Похоже, всему забастовочному движению показали желтую карточку: сегодня обошлись выговорами, завтра - пойдут под суд.

Показательно, что забастовка москвичей не получила сколько-нибудь ощутимой поддержки, хотя бы моральной, у большинства российских железнодорожников, несмотря на то, что речь шла о важнейших правах работников - например, о восстановлении доплат за выслугу лет или настоятельной необходимости модернизации оборудования. Те 30-40 тысяч рублей, которые получают московские железнодорожники, выглядят из провинции запредельно большими деньгами, - и, естественно, вызывают раздражение у коллег («Опять они там с жиру бесятся»). По всему судя, столичное происхождение любого трудового протеста - фактор неотвратимого отторжения по всей отрасли, и эта пропасть растет день ото дня.

Жилье

В московское жилищное законодательство внесены изменения: теперь претендовать на получение социального жилья могут не только малоимущие, как было раньше, но и все семьи, где на человека приходится менее 10 кв. м жилья (такая семья должна быть не менее десяти лет прописана в столице и в течение последних пяти лет не совершать сделок, ухудшающих ее жилищные условия). Казалось бы, очередь сильно увеличится, однако дополнительные объемы социального жилья при этом не запланированы.

Ничего удивительного в этом нет: широта московской административной души прямо пропорциональна ее же необязательности. Жилищные программы для малоимущих остаются на бумаге; например, программа «Молодой семье - доступное жилье» обеспечивается на 12-15 процентов от обещанного, очереди переползают из года в год. Скорее всего, это не забота о работающих, а медленное выпихивание «малоимущих» - в последние годы эта категория москвичей все больше уподобляется (в глазах властей) люмпенизированным и маргинальным слоям, и отдавать им, экономически бесполезным, золотые квадраты Замкадья - жаба душит, как не понять.

Депутат Мосгордумы Степан Орлов даже предложил ввести специальную категорию - «Граждане, нуждающиеся в содействии города Москвы в приобретении жилых помещений в рамках городских жилищных программ». Впрочем, симуляция заботы не хуже полного безразличия. По отчетам и реляциям москвичи обжираются дармовыми квадратами, в реальности же - уже и многие представители среднего класса просто оставили надежды на улучшение жилищных условий. Ипотека способна обескровить не одно семейство, смотришь на семью - совокупный доход 3-4 тысячи долларов - а ютятся впятером в двухкомнатной хрущовке. Через десять-двадцать лет они получат просторную трешку в Мособласти (ныне социальное жилье дают только там - уже и Бутово недоступно) - стоит ли свеч такая игра?

Давно уже, ступая на московский квадратный метр, слышишь не треск паркета, а шелест купюр.

Стройка

Беспрецедентное решение - под давлением общественности вице-губернатор Санкт-Петербурга наложил запрет на строительство жилого комплекса в сквере Подводников в районе Полюстрово. Особенная прелесть ситуации в том, что в данном случае строители действовали по закону - согласно Генеральному плану развития Санкт-Петербурга, эта территория предназначалась под средне- и многоэтажную застройку; кроме того, основная часть квартир предназначалась для работников ФСБ. Уж против такого лома разве есть прием? - а вот, однако же!

Жители окрестностей митинговали и пикетировали, устраивали ночные дежурства, становились в живую цепь и даже «зашиповали деревья» - вбили в них гвозди, чтобы сделать их недоступными бензопиле. И губернские власти дрогнули - подписали запрет.

Вывод, как ни странно, совсем не оптимистический: гражданская правота срабатывает лишь в противостоянии с легитимным противником. Законопослушность может быть расценена как прямой путь к поражению, а вот наглого, облого, беспаспортного захватчика прижучить по-прежнему невозможно, за ним стоят механизмы большой иррациональной мощности, другие силы, совсем другая власть.

Пролетариат

Бывший вице-премьер и министр экономики, ныне - заместитель гендиректора «Русского алюминия» Александр Лифшиц поделился своими тревогами на радио «Эхо Москвы». Нынче у него воспалился пролетариат. Во-первых, Лифшиц выразил чрезвычайное неудовольствие ростом благосостояния рабочих: «Вот человеку добавили 100 рублей, - 33 рубля он заработал, - он стал лучше, больше работать. А остальная часть, две трети, по сути, это не зарплата, а компенсация от инфляции. Он ее не заработал, понимаете?» Во-вторых, призвал власти проявить бдительность в отношении профсоюзов - туда приходят грамотные молодые люди (якобинцы! карборнарии!). И, в-третьих, поведал, что в рабочей среде минимум каждый пятый - бывший зек. «Зачастую они живут компактно, то есть это нормальный гражданин, но он прошел эту школу, прошел лагерь. И его племянник-милиционер в этом городе, где он работает, а друг детства - прокурор. И что вы с ними сделаете, если они начнут?» Антипопулист Лифшиц озвучил два пожелания: не развращать рабочих «незаработанным» (то есть не индексировать зарплату в условиях инфляции) и, с другой стороны, ужесточать законодательство о забастовках. И несколько раз предложил властям «присмотреться» к смутьянствующим профсоюзам.

Зря знатный экономист публично предался своей страсти к арифметике. Страсть ведь заразительна. Лифшиц подсчитал, что в среде рабочих каждый пятый бывший зэк, а другой кто-нибудь в ответ возьмется считать, сколько потенциальных, будущих зэков в среде топ-менеджеров или собственников. Многие ли из них ни разу в жизни не давали отката или взятки? Уж лучше не считать. Неприятное выйдет уравнение, невыгодное для Лифшица. И вообще: стоит ли так беспокоиться из-за больших денег рабочих? Их заработки на круг по-прежнему невелики, и если в добывающих отраслях зарплата уже приближается к зарплате заурядного московского клерка, то общая средняя в промышленности должна подняться до 600 долларов только в следующем году. Протестный потенциал пролетариата тоже не назовешь высоким. Забастовки случаются нечасто, и по большей части к ним вынуждает полный беспредел со стороны администрации или собственников предприятий, нарушение всех мыслимых кодексов - от Трудового до Уголовного. Лифшиц все это знает прекрасно и без нас, гораздо интереснее понять, какие общественные моды и погоды сделали возможным возвращение к риторике социал-расистского людоедства. Если незамысловатая капиталистическая надоба - подрезать соцпакет, попридушить независимый профсоюз, подрисовать закон - будет оформляться публичными социально-антропологическими характеристиками - демоны классовой борьбы ждать себя не заставят.

Мясо

Главный санврач России Г. Онищенко запретил использовать хлор и другие дезинфектанты при охлаждении мяса - во время длительного хранения эти вещества образовывают вредные химические соединения. Домохозяйки не на шутку озадачены: то ли ждать серьезного удорожания мяса (и прежде всего куриного), то ли вообще перестать покупать расфасованные и упакованные мясопродукты, которые «нельзя понюхать». Скорее всего - второе: цены взлетают и без Онищенко, зато вторая свежесть все чаще пахнет как третья и четвертая, после изничтожения зловредного хлора никого не удивит и свежесть номер пять. Теперь только нос покупателя, его обонятельные компетенции спасают от потравы.

Церковь

Архиерейский собор Русской Православной Церкви утвердил «православную декларацию прав человека» - «Основы учения Русской Церкви о достоинстве, свободе и правах человека». Основная идея декларации - отказ от «безрелигиозного понимания прав человека», приведение основных прав и возможностей в соответствие с нормами христианской морали, недопустимость «нравственной автономии» личности. Светская концепция прав человека, по мнению митрополита Кирилла, работает против нравственных ценностей. Одним из разработчиков стал экстравагантный философ Александр Дугин, последние годы проходящий по разряду «православной политологии», - персона, вызывающая у многих пряный светский интерес.

«Слабость института прав человека - в том, что он, защищая свободу выбора, все менее и менее учитывает нравственное измерение жизни и свободу от греха», - говорится в «Основах». Права человека не могут быть «выше духовных ценностей», не могут ущемлять достоинство других людей, не могут принуждать христиан к нарушению заповедей Божиих, не могут противоречить любви к Отечеству и ближним. Церковь признает право на жизнь - но с момента зачатия; при этом, что любопытно, не считает необходимой отмену смертной казни, оставляя за собой лишь обязанности «печалования» об осужденных. Свобода слова не должна служить распространению зла, свобода творчества не может оскорблять интересы других мировоззренческих групп, а реализация гражданских и политических прав, обязана способствовать не вражде, а «соработничеству власти и общества»; реализация социально-экономических прав не может служить расслоению общества. Фактически же Церковь объявила о себе как о субъекте правозащитного движения и призвала христиан «осуществлять нравственно ориентированное социальное действие».

Вряд ли этот документ серьезно повлияет на поведение и этические воззрения большинства граждан, относящих себя к православным, - но само его появление (и дискуссии, которые, несомненно, последуют в ближайшее время) можно считать достаточно значимыми событиями. Не сказав ничего принципиально нового, православная церковь вошла в понятийное поле секулярной культуры и довольно внятно обозначила непримиримость «общечеловеческого» и «христианского», «гуманистического» и «нравственного», - причем на языке либеральной, так сказать, догматики. Эта попытка символического освоения враждебного смыслового поля - не столько модернизация, сколько откровенная интервенция (пусть и обреченная, скорее всего, на неуспех). Период лицемерного мира этического всепонимания завершился - и православствующим интеллигентам, давно и тщетно старающимся привить классическую розу веры к дичку «наднационального» и «общечеловеческого», предложено сделать серьезный выбор.

Представители иных конфессий (мусульмане, евангелисты, еврейские организации) выразили одобрение новым «Основам…», что, в общем-то, неудивительно - пагубу индивидуализма в одиночестве не одолеть. «Иные, лучшие мне дороги права; иная, лучшая потребна мне свобода», - продекламировала Церковь; сверху грянул хор - и у кого-то в руках погасла свечка.

Евгения Долгинова

Лирика

***

Еду в кисловодском такси по федеральной трассе «Кавказ» (бывшая «Ростов-Баку»). Обгоняем фуру с номерами региона 95 - Чечня.

- О, чечен поехал, - флегматично замечает таксист.

- А что к вам из Чечни везут? - спрашиваю.

Таксист, не меняя тона:

- Оружие везут, наркотики.

- Да ладно, - удивляюсь. - И все?

- Почему все? Еще фальшивые деньги иногда.

Не любят все-таки чеченцев на русском юге.

***

Очень люблю городские легенды. Некоторое время жил около храма святого Климента, папы Римского, в Замоскворечье. Само культовое учреждение занимало небольшое помещение типа предбанника, остальной храм с начала двадцатых годов был забит книгами резервного фонда Ленинской библиотеки. Наш дворник (редкое для Москвы явление - дворник-москвич, живущий в том же дворе, который подметает) рассказывал мне, что здание за восемьдесят с лишним лет обветшало настолько, что стены держатся только на книгах, и если их убрать, то храм немедленно развалится.

Книги наконец убрали. 22 июня в храме прошла первая служба, - собственно, благодарственный молебен по случаю освобождения от книг. Внутреннее убранство сохранилось в том же виде, в каком оно было в момент закрытия храма - и никакие стены, разумеется, и не думали обрушиваться.

Даже жалко, что все так вышло. Легенда-то действительно была очень красивая.

***

Среди самых сильных впечатлений той великой футбольной ночи в Москве - это пожилые (ну, как пожилые - слегка за пятьдесят, как правило) азиатские женщины - то ли таджички, то ли узбечки. Такие очень аутентичные, будто из главы «Дружба народов» советского учебника истории для четвертого класса. Цветастые халаты, платки на головах, на ногах шлепанцы какие-то. В общей толчее не участвуют, стоят на тротуарах, улыбаются, кто посмелее - те даже кричат: «Расея, Расея!» и еще что-то на своем языке.

В обычной жизни на улице их не встретишь. В обычной жизни такая женщина сидит дома и варит суп для гастарбайтеров, и никогда не выходит. Но это вообще была фантастическая ночь; что бы ни было дальше - не забывайте ее, пожалуйста.

***

Кстати, о гастарбайтерах. На днях разговорился с одним киргизом - ему, видимо, хотелось пообщаться, и он стал хвастаться, как он удачно квартиру в Москве снял. Говорит - метро «Красные ворота», полторы тысячи рублей в месяц, три комнаты.

Я, конечно, удивился и спрашиваю недоверчиво:

- И что, вот прямо один там живете?

Он смеется:

- Почему один? Двадцать четыре человека, по восемь человек в комнате.

Я думал, такое только в популярной телепередаче «Наша Раша» бывает, а оно вон как на самом деле. Все-таки мы совсем не знаем страны, в которой живем.

***

Между прочим, недавно по Первому каналу показывали пародию на «Нашу Рашу». В оригинальном шоу, если кто не знает, два среднеазиатских гастарбайтера препотешно препираются с прорабом, который нанял их квартиру ремонтировать. В пародии гастарбайтеры были из Техаса, вместо прораба был Бог, а вместо квартиры - Белый дом. Бог говорил техасским гастарбайтерам, что не нужно лезть со своей демократией в другие страны, а они ему в ответ какие-то смешные глупости говорили. Очень острая пародия, в общем. Как там в старом анекдоте было: «У нас тоже можно выйти на Красную площадь и кричать „Долой Рейгана!“»

***

В фотоателье обнаружил услугу - замена костюма, то есть натурально - за пятьдесят дополнительных рублей девушка с помощью «Фотошопа» может заменить твой свитер или футболку на пиджак с галстуком. Не успеваю мысленно посмеяться над идиотизмом затеи, как дядька, стоящий передо мной в очереди, достает полтинник и просит заменить ему костюм. Несколько манипуляций мышью - костюм готов, причем галстук дядька выбирает из десятка возможных самый дурацкий - коричневый в крапинку.

- Вам на загранпаспорт? - спрашивает девушка.

Мужик вместо ответа достает охотничий билет.

***

Тридцать пять градусов жары, окраина города Михайловска Ставропольского края, брожу один по совершенно пустому кладбищу - где-то здесь похоронен мой дед, и я ищу его могилу.

Откуда- то очень тихо звучит буквально замогильный женский голос: «За нашу и вашу свободу… Все забыли о Китае, а ведь там сидят в тюрьмах тысячи китайцев… Лера Новодворская мне рассказывала…»

Наверное, радио. Скорее всего - «Эхо». Точно не Альбац (у Евгении Марковны голос пободрее) - может, Натэлла Болтянская? Допустим, она - но откуда голос? На кладбище - ни души, и либо стоит предположить, что под каким-то из надгробий спрятан радиоприемник, либо стоит испугаться и немедленно отсюда бежать, потому что загробный либерализм - это все-таки страшно.

Склоняюсь ко второму варианту и испуганно оглядываюсь по сторонам. Не могу даже понять, откуда звук - очень тихо и очень близко. Голос тем временем произносит словосочетание «Хроника текущих событий», и я наконец понимаю - диктофон. Почему-то сам включился в кармане и заговорил голосом диссидентки Горбаневской, интервью с которой было в десятом номере «Русской жизни».

Выключаю, успокаиваюсь, продолжаю искать могилу деда. Так и не нашел в итоге.

***

Разговариваю со ставропольской приятельницей, в какой-то момент произношу слово «гопник».

- Что такое гопник? - спрашивает. Я теряюсь:

- Ну, это такой парень, который ходит в спортивном костюме и в кепке, лузгает семечки, пьет пиво на лавочке, не читает книжек, говорит «полюбасику» и «досвидос». Понимаешь?

- Не-а.

***

Очаровательное последствие новых порядков для авиакомпаний (когда при задержке рейса на час перевозчик обязан дать пассажирам воды, при задержке на два часа - накормить, при задержке еще на сколько-то часов - поселить в гостиницу) - улетаю в Минеральные Воды, по залу ожидания носится дежурная - ищет опаздывающих пассажиров, - строго в назначенный час нас сажают в самолет - и после этого самолет с пассажирами два часа стоит на полосе, не взлетая.

Формально задержки рейса нет - пассажиры-то в самолете, то есть полет как бы уже начался. Поэтому на совершенно законном основании нет ни воды, ни еды, ни гостиницы. Сатирик Задорнов назвал бы поведение авиакомпании смекалкой; я не сатирик Задорнов, выражался гораздо более экспрессивно, но потом (времени-то много, а делать нечего) думаю: ну а как иначе, ведь если бы каждый раз в такой ситуации авиакомпания следовала бы правилам, то есть тратилась бы на воду, еду и гостиницу - это же очень скоро обернулось бы банкротством, так что правильная у людей смекалка. Вероятно, остальные пассажиры рассуждают так же, как я - по крайней мере, никто не возмущается, все сидят на своих местах, ждут вылета.

Готовое наглядное пособие по загадочной русской душе: власти, принимающие невыполнимые инструкции, коммерсанты, проявляющие при невыполнении этих инструкций пресловутую смекалку, и пассажиры, готовые добровольно найти оправдание любому негодяйству коммерсантов. Так и живем, как говорится.

***

Когда берешь интервью у очень пожилого человека, потом присылаешь к нему фотографа, потом еще звонишь с какими-то вопросами, а через две недели после вашей встречи пожилой человек умирает - трудно отделаться от чувства вины.

Академик Федор Углов умер на 104-м году жизни спустя две недели после интервью нашему журналу (см. предыдущий номер).

Так вот, через сутки после смерти Углова - самого знаменитого борца с пьянством - в супермаркетах Москвы появились таблички - мол, с такого-то по такое-то распоряжением мэра Москвы продажа спиртного запрещена. Понятно, что это было связано с выпускными балами, но пускай эти десять часов сухого закона будут памятником академику Углову - он, в конце концов, заслужил.

Олег Кашин

Анекдоты

Неунывающие

Менее года довелось существовать детской площадке в центре Барнаула (двор домов 49 по проспекту Ленина и 74 по Песчаной улице), которая на деньги частной компании была смонтирована и сдана в 2007 году ко Дню города. В ночь с 23 на 24 июня с площадки украли горку и лестницу к ней. Еще воры хотели унести маленькие качели, но успели их только открутить.

Для всех родителей, которые каждый день приводили своих детей на площадку, это стало шоком. Они задаются вопросом: как можно украсть у детей?

Причем построенная площадка стала единственным местом отдыха для детей от мала до велика не только близлежащих домов, но и достаточно отдаленных. До ночного нашествия подростки сломали качели-лодочку и карусель. «Но малыши не унывали и продолжали крутить диск от карусели и качаться уже на земле на сломанных качелях. А вот взрослые пошли дальше несознательных подростков», - говорит жительница Барнаула.

На разоренной площадке остались двое качелей и песочница. Барнаульцы спрашивают: может, они еще кому-то нужны?

Об охотниках за металлом мы на сей раз говорить не будем. Хотелось бы обратить внимание на детей.

Детям сломали карусель, но они все равно продолжали с ней играть. Они крутили основание карусели. Металлическую или деревянную основу, круглую. Крутили диск. И смотрели, как он крутится.

Юра выходит во двор погулять. Никого из ребят нет. Юра сначала бродит туда-сюда, потом подходит к сломанной карусели. Юра толкает железный диск, и железный диск со скрипом начинает вращаться. Сначала медленно, потом все быстрее. Юра стоит и смотрит, как крутится диск, слушает его скрип. Потом опять толкает, и опять смотрит и слушает.

Во дворе появляется Витя. Витя подходит к Юре. Теперь они раскручивают диск вдвоем, и вдвоем молча наблюдают кружение и слушают скрип.

Потом Витя говорит: давай на каче лях покачаемся.

Юра говорит: давай.

И они производят какие-то манипуляции с валяющимися на земле качелями, это у них называется «качаться», хотя, конечно, трудно представить, как можно качаться на качелях, лежащих на земле, может быть, они просто сидят на этих поверженных качелях и представляют себе процесс качания, трудно сказать.

А потом опять раскручивают железный диск, наблюдают вращение и слушают монотонное, ритмичное поскрипывание.

По законам жанра в этом месте должен быть какой-нибудь вывод, например, о том, что дети найдут себе возможность для игры в любых условиях или еще какая-нибудь благоглупость про «детства чистые глазенки». Но мы никаких выводов делать не будем. Зачем выводы. Не надо никаких выводов. Надо просто представить себе эту картину: Юра и Витя стоят и смотрят, как крутится безобразный железный кругляк, и слушают монотонный скрип, молча стоят и слушают, а потом качаются на некачающихся кривых железных качелях, лежащих на земле. Надо просто себе это представить и почувствовать, как слезы наворачиваются.

Хармса сделать былью

Свердловский районный суд Костромы вынес приговор Андрею Чернышову, который обвинялся в совершении убийства.

Суд установил, что 26 декабря 2007 года в ночное время Чернышов, находясь в квартире на проспекте Мира совместно с Артюшихиным, Калугиным и Григорьевой, распивая спиртные напитки, спровоцировал ссору с Калугиным. Причиной конфликта стал отказ Калугина отдать взятые в долг у Чернышова 2 тысячи рублей и мобильный телефон. После того, как Калугин вышел из кухни и пошел спать в комнату, Чернышов проследовал вслед за ним. Увидев, что Калугин спит, нанес ему множественные удары руками и ногами по различным частям тела. Осознавая, что Калугин не реагирует на его удары из-за алкогольного опьянения, нанес ему 6-7 ударов металлической гантелей весом 5 кг в область головы и шеи. От нанесенных ударов Калугин скончался на месте происшествия.

Чернышов, сознавая, что своими умышленными действиями причинил смерть Калугину, в целях сокрытия следов преступления поместил труп потерпевшего в ковер, который совместно с Артюшихиным перенес из квартиры к мусорным бакам.

В ходе судебного заседания вина подсудимого нашла полное подтверждение. Суд признал Чернышова виновным в совершении преступления, предусмотренного ч.1 ст.105 УК РФ (убийство, т. е. умышленное причинение смерти другому человеку) и назначил наказание в виде 8 лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строго режима.

Я читал это все и думал: что же это мне напоминает?… Потом вспомнил - Хармс, его проза 30-х, особенно цикл «Случаи».

Алексей Алексеевич подмял под себя Андрея Карловича и, набив ему морду, отпустил его.

Андрей Карлович, бледный от бешенства, кинулся на Алексея Алексеевича и ударил его по зубам…

Эти слова так взбесили Коратыгина, что он зажал пальцем одну ноздрю, а другой ноздрей сморкнулся в Тикакеева.

Тогда Тикакеев выхватил из кошелки самый большой огурец и ударил им Коратыгина по голове.

Коратыгин схватился руками за голову, упал и умер…

Товарищ Машкин ударил кулаком по голове товарища Кошкина.

Товарищ Кошкин вскрикнул и упал на четвереньки.

Товарищ Машкин двинул товарища Кошкина ногой под живот и еще раз ударил его кулаком по затылку.

Товарищ Кошкин растянулся на полу и умер.

Машкин убил Кошкина…

Простые ситуации, простые поводы, простые слова, простые действия.

Чернышов сказал Артюшихину: «Ну-ка, сейчас же отдай две тысячи и мобильный телефон!» Артюшихин сказал: «А вот и не отдам, а вот и не отдам!» Чернышов ударил Артюшихина кулаком по морде. А Артюшихин лег спать. Чернышов ударил Артюшихина гантелей по голове. Артюшихин умер. Чернышов убил Артюшихина.

Кстати, у Хармса в нескольких тек стах встречается фамилия Калугин. Это так, к слову.

Украл, выпил. В тюрьму?

Следственный отдел при УВД Советского района Липецка передал в суд уголовное дело в отношении 28-летнего липчанина, обвиняющегося в присвоении продукции ООО «Кока-Кола Эйч Би Си Евразия». По признанию самого обвиняемого, работавшего в компании агентом по развитию рынка, часть присвоенных им прохладительных напитков он реализовал налево, а примерно 70 литров «Нести», «Фанты», «Кока-Колы» и «Спрайта» выпил лично.

Своими действиями обвиняемый совершил преступление, предусмотренное ч. 3 ст. 160 УК РФ («Растрата, то есть хищение чужого имущества, вверенного виновному, совершенное лицом с использованием своего служебного положения»). Молодому человеку вменяются несколько эпизодов преступной деятельности. В одном случае он получил от водителя отдела сбыта компании «Кока Кола Эйч Би Си Евразия» продукцию на сумму 2 226 рублей, в другом - на сумму 14 140 рублей. Присвоенную безалкогольную продукцию обвиняемый сбывал на рынке, а часть выпил сам. Пострадавшая от действий обвиняемого компания подала в суд гражданский иск на сумму 27 666 рублей.

Пополнилась наша коллекция смешных преступлений. Может быть, это преступление - самое смешное в этой рубрике за все время. Обхохочешься - взрослый человек воровал газировку и пил ее. Пить хотелось, наверное. Газировка вкусная, шипучая, холодная. А мама денег на газировку не дает. Носики-курносики сопят. От улыбки хмурый день светлей. Впал в детство. С кем не бывает.

Но этот смех, все-таки, отчасти сквозь слезы. За свое дебильное ребячество парень пойдет под суд. Его, скорее всего, не посадят, но все равно - такое пятно на репутации, судимость. И из-за чего? Из-за газировки. Тьфу.

Честь флага

В результате проверки, проведенной прокуратурой Зареченского района Тулы, установлено, что на строящемся ОАО «Строитель» здании Музея оружия, территориально расположенном в Туле, ул. Демидовская / Набережная Дрейера, работавшими там строителями 9 июня незаконно был размещен государственный флаг Российской Федерации.

Размещение Государственного флага РФ на данном объекте незавершенного строительства противоречит действующему законодательству, нарушает установленные правила использования официального государственного символа Российской Федерации, предусмотренные ст. 2, 3, 9 Федерального конституционного закона от 26.12.2000 года № 1-ФКЗ «О Государственном флаге Российской Федерации».

Прокурором Зареченского района в адрес руководителя ОАО «Строитель» внесено представление, содержащее требование о незамедлительном устранении нарушений закона. Представление прокурора удовлетворено, нарушение закона устранено.

Напрашивается такой ряд:

Прокуратура выявила нарушение: Государственный флаг РФ был размещен на здании с частично облупившейся штукатуркой.

Прокуратура выявила нарушение: Государственный флаг РФ был размещен на здании, требующем капитального ремонта.

Прокуратура выявила нарушение: Государственный флаг РФ был размещен на здании, небезупречном с архитектурной точки зрения.

Прокуратура выявила нарушение: Государственный флаг РФ был размещен на здании, расположенном на улице с неблагозвучным названием.

Прокуратура выявила нарушение: Государственный флаг РФ был размещен на здании, в котором проживают люди, ранее осужденные за различные уголовные преступления.

Прокуратура выявила нарушение: Государственный флаг РФ был размещен на здании промышленного предприятия, выпускающего продукцию низкого качества.

Прокуратура выявила нарушение: во время праздничного шествия Государственный флаг РФ нес гражданин с некрасивым, неприятным лицом, непропорционально сложенный, страдающий ожирением.

Нет, разумеется, к государственным символам нужно относиться с уважением. И все-таки…

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Андрей Мальгин

Послесловие редактора

Журнал «Столица» в свободном пространстве

I.

1 августа 1990 года в стране была отменена цензура. Может быть, это самое ценное, что сделал Горбачев в рамках перестройки. Уже через неделю тиражом 300 000 экземпляров вышел первый номер журнала «Столица».

Конечно, мы подготовили его заранее, как бы приурочили к этой дате. Мы были к этому готовы. А вот директор партийной типографии «Московская правда» товарищ Перель готов не был, он никак не мог понять, где визировать журнал перед печатью. Послал в Главлит - ему вернули, сообщив, что это теперь не их дело. Послал в горком - ответили: под вашу ответственность. Ужас, что делать? Ну а я применил административный ресурс: журнал считался органом Моссовета, то есть государственного учреждения, я сам был депутатом и угрожал товарищу директору страшными карами, вплоть до национализации типографии, так что он, тяжело вздохнув, дал добро печатникам.

Третий, московский, канал телевидения также отступил под моим депутатским натиском. Был запланирован прямой эфир с презентацией первого номера. К эфиру типография не успела изготовить даже сигнальный экземпляр, и мы сделали «куклу»: изготовили обложку с портретом Юрия Афанасьева вручную, на цветном ксероксе, и обернули в нее журнал «Новое время». Не моргнув глазом, я сообщил телезрителям, что журнал уже вышел, а в нем такие-то и такие-то антикоммунистические статьи. Наутро люди бросились к киоскам. Через пару дней журнал действительно появился в «Союзпечати». Моя редакционная заметка, которой открылся журнал, называлась «Без цензуры». Далее следовало интервью с Гавриилом Поповым, затем статья А. Минкина о памятниках Ленину под названием «Истукан» и «Приятельское письмо Ленину от Аркадия Аверченко»:

«Неуютно ты, брат, живешь, по-собачьи… Если хочешь иметь мой дружеский совет - выгони Троцкого, распусти этот идиотский ЦИК и издай свой последний декрет к русскому народу, что вот, дескать, ты ошибся, за что и приносишь извинения, что ты думал насадить социализм и коммунизм, но что для этой отсталой России „не по носу табак“, так что ты приказываешь народу вернуться к старому, буржуазно-капиталистическому строю жизни, а сам уезжаешь отдыхать на курорт…»

Замечу, что в то время партия все еще считалась «руководящей и направляющей силой нашего общества», а КГБ никто и не думал отменять. Именно КГБ и занялось «Столицей» вплотную. Они сделали ровно то, что сейчас делает ФСБ с оппозицией: стали перекрывать нам кислород в типографиях. Второй номер «Московская правда» к себе уже не взяла. Мы напечатали его в Чернигове, где нашего ответственного секретаря Володю Петрова, привезшего туда материалы для печати, жестоко избили. Следом мы переместились на Одесскую книжную фабрику, потом в город Чехов Московской области, шестой номер напечатали в типографии «Горьковской правды», и так далее. Короче, бегали как зайцы. Из-за этого до конца года мы так и не смогли перейти на еженедельный график, ведь в каждую из типографий приходилось в условиях конспирации перевозить вагоны с бумагой, а саму бумагу еще надо было где-то выбить. Свободного рынка бумаги не было, фонды на бумагу распределялись в Госплане.

Реакция на первый номер была великолепной. Журнал произвел фурор. Это действительно было первое легальное антикоммунистическое издание, не имевшее ничего общего с признанными лидерами перестройки - «Огоньком» и «Московскими новостями», главные редакторы которых ходили утверждать наиболее острые материалы к секретарю ЦК КПСС А. Н. Яковлеву. Кстати, Егор Яковлев после выхода первой «Столицы» пригласил меня к себе и отчитал за письмо Аверченко и другие антиленинские материалы. «Как вы не понимаете, - убежденно говорил он мне, - единственный выход сейчас - это возвращение к ленинским нормам. То, что в стране происходило после смерти Ленина, - это было искажение его гениального замысла. Будущее за социализмом с человеческим лицом…» И так далее. Этот разговор мне настолько запомнился, что спустя три года, когда у нас за плечами было два путча и похороненный СССР, я пришел к нему и взял для «Столицы» интервью. Точка зрения Яковлева не изменилась. Я напечатал интервью так, как оно было записано на пленке, не изменив ни слова. Яковлев обиделся из-за того, что я не принес ему текст на визу. «Теперь меня будут считать ретроградом», - сказал он мне по телефону. Но он и был ретроградом. В моем понимании, конечно. Для всех, кто тогда работал в «Столице», все это был вчерашний день. Мы легко и быстро перешли те границы, которые установили для себя Яковлев и Коротич. Не случайно к нам перешли несколько журналистов из их изданий, которых не удовлетворяла внутренняя цензура, воцарившаяся там. А уж о том, что мы охотно печатали материалы, отвергнутые в этих изданиях, и говорить нечего.

Существенным пунктом разногласий был Горбачев. Для «Огонька» и «Московских новостей» это была священная корова. Мы вытирали об него ноги в каждом номере. А после августа 1991 года, при всем уважении к Ельцину, мы напечатали о нем и его политике немало критических материалов. В 15 номере за 1992 год именно у нас появилось интервью с Джохаром Дудаевым. А в шестом номере за 1994 год большая объективная статья нашего штатного обозревателя Валерии Новодворской о Звиаде Гамсахурдии. Мы считали главной ошибкой власти после августа 1991 года то, что не было расформировано КГБ, сохранена система партийной номенклатуры и номенклатурных благ, не был осужден советский строй, и было позволено коммунистам действовать в легальном поле. То есть мы были радикалами.

Так называемые «народные депутаты», избранные на честных выборах, были той силой, которую мы поддерживали. И задолго до путча 1991 года зорко следили за тем, чтобы КПСС и КГБ не лишили их власти. Характерный случай произошел после съезда российских депутатов. 28 марта 1991 года, в день открытия съезда, планировалось арестовать депутатов, а Ельцина отстранить от власти. Когда слухи об этом просочились в печать, первый замминистра внутренних дел Шилов выступил с опровержением: мол, ничего такого не планировалось. И тогда «Столица» воспроизвела документ: справку от начальника одного из московских следственных изоляторов: «По состоянию на 28.03.91 г. в следственном изоляторе № 3 ГУВД Московского горисполкома могут содержаться экстренно арестованные в количестве 100 человек в камерах №№ 1, 2, 13, 14, 15 сборного отделения». Вышел большой скандал. Выяснилось, что подобные справки в тот день представили в ГУВД все московские тюрьмы.

II.

Разумеется, когда в 1993 году наметилось противостояние между Ельциным и российскими депутатами, журнал «Столица» встал на сторону президента. И иначе быть не могло. Такова была идеология нашего еженедельника: мы были правыми в политических вопросах и либералами в экономических. И после августа 1991 года постоянно упрекали власть в недостаточной решительности как в экономике, так и во внутренней политике. Непоследовательность ельцинских реформ нас просто бесила, мы выступали против компромиссов и старались называть вещи своими именами. Если бы Ельцин забил тюрьмы тысячами коммунистов, мы бы этому только рукоплескали. Видимо, за эту вот откровенность и бескомпромиссность нас ценили читатели. Редакционная почта была огромной, в каждом номере мы отводили определенное место читательским письмам. И, кстати, большинство писем приходило не из Москвы, журнал вовсе не был городским органом.

Как и «Независимая газета», у Моссовета мы принципиально денег не брали, чтобы они не могли упрекнуть нас в том, что мы идеологически не отрабатываем финансирование. Так что Моссовет, органом которого мы формально считались вплоть до разгона Советов в октябре 1993 года, никакого давления на нас не оказывал. Гавриил Попов и Сергей Станкевич ни разу со мной не встречались и никаких ценных указаний не давали. Станкевич, хоть и числился у нас членом редколлегии, даже дважды письменно обращался к нам с просьбой напечатать опровержение той или иной информации. Мы печатали - под рубрикой «Письмо в редакцию».

Пару раз меня приглашали в Кремль, наряду с другими главными редакторами, для «бесед». Я ни разу не воспользовался этими приглашениями. А потом и приглашать перестали. А вот на единственной встрече главных редакторов с Ельциным я был. Я хотел из первых уст услышать ответ на некоторые вопросы, которые не давали нам покоя. Встреча разочаровала. Она происходила на так называемом объекте АВС, в конце Ленинского проспекта. Это была банальная пьянка. Ельцин, как заведенный, возвращался к одному и тому же вопросу. Он приставал к Попцову: «Когда вы, наконец, избавитесь от Сорокиной?», «Это же черт знает что, эта ваша Сорокина», «Сколько можно терпеть Сорокину». Казалось, это было единственное, что занимало его мысли в тот момент. Впечатление осталось тяжелое.

В начале девяностых российским министром печати был Михаил Полторанин. Он любил приглашать в свой кабинет (в нынешнем здании Совета Федерации на Дмитровке) главных редакторов и пьянствовать с ними. Пару раз и я там был. Это был какой-то ужас: водку наливали стаканами, закуски не было, некоторые выходили блевать в туалет, а красный как рак Полторанин сидел прочно, как Будда, и разливал себе и гостям бутылку за бутылкой. Смысл в таких встречах был: главные редактора подсовывали Полторанину на подпись челобитные о выделении кредитов, и Полторанин наиболее стойким собутыльникам их подписывал. В рамках так называемой «господдержки» приватизированные к тому времени «Комсомолка», «МК», «АиФ» получили колоссальные средства. Нечего и говорить, никто из них эти кредиты и не думал возвращать. От одного ныне умершего главного редактора я узнал секрет этой полторанинской щедрости. Выяснилось, что он это делал не без пользы для себя. Замечу, что «Столица» от него не получила ни копейки, мы выкручивались самостоятельно.

К началу 1991 года мы, наконец, нашли постоянную типографию. Бесстрашный директор Чеховского полиграфкомбината Белоусов взял нас к себе. Для них и для нас это был большой риск, и дело тут было не только в ненавидевшем нас КГБ: в Чехове раньше ничего, кроме книг, не печаталось, а мы пришли туда с еженедельником, где график был расписан по часам. Однако мы - как якобы моссоветовский орган - обещали Белоусову помощь в акционировании, и сами включились в этот процесс. Было решено, что нам достанется какой-то процент акций предприятия. Мы даже ездили на учредительное собрание нового акционерного общества. Потом - не помню уже, по какой причине - мы из этого процесса вышли, и слава Богу. Вскоре власть на предприятии захватили какие-то подмосковные бандиты, а Белоусова убили. Расстреляли из автомата.

А мы с 1992 года вернулись на «Московскую правду». Их учредитель - МГК КПСС - почил в бозе, и они с удовольствием легли под Моссовет. Проблема с бумагой в те времена решалась, главным образом, путем бартера: наш коммерческий директор ехал на бумажный комбинат, интересовался, что им нужно. Допустим, была нужна партия холодильников. Потом договаривался с производителями холодильников. Хорошо, если на этом все кончалось, и мы расплачивались с заводом холодильников рекламой. Однако чаще всего цепочки были гораздо длиннее.

III.

Несколько слов о помещениях, которые занимала «Столица». Это важно. Чуть дальше я расскажу, почему «квартирный вопрос» стал для журнала роковым. Итак, летом 1990 года я подготовил распоряжение мэра, в котором было перечислено все, что было необходимо будущей редакции. В частности, Г. Х. Попов поручил разместить редакцию на улице Петровка, дом 22. Давным-давно это был 2-подъездный жилой дом, где, в частности, была квартира Мироновой и Менакера и где родился актер Андрей Миронов (сейчас там висит доска), в советское время дом расселили, и в одном подъезде разместили Свердловский райсовет, а в другом - Главмосавтотранс. Новый «демократический» Моссовет этот главк расформировал, и нам достался целый подъезд, вместе с мебелью, фикусами и даже секретаршей Ольгой Михайловной (которая и по сей день, уже 18 лет, работает со мной).

Сейчас мало кто помнит, но тогда райсоветы воевали с Моссоветом (возглавлял эту борьбу полусумасшедший председатель Краснопресненского райсовета Краснов, объявивший недра и воздушное пространство над Красной Пресней собственностью района). Свердловский райсовет после разгона Главмосавтотранса претендовал на наши квадратные метры, но получил фиг с маслом и был очень раздосадован. Они не нашли ничего лучше, как сдать одну комнату лидеру Русского национального единства Александру Баркашову, при этом показав ему на шестой этаж, который был разделен на две половины: нашу и райсоветовскую. Ему сказали: «Все, что возьмешь, будет твое». Одетые в черную форму боевики Баркашова несколько раз прорывались на нашу территорию, горстями кидая в глаза нашим сотрудникам молотый перец, которым у них были набиты карманы. Мы вызывали милицию, и они отступали. Потом все повторялось сначала.

В конце концов, мне это надоело. И когда после путча 1991 года ко мне обратился Владимир Матусевич, тогдашний директор русской службы «Радио Свобода», с просьбой подыскать им помещения, то приехал он ко мне со своим американским директором и еще аж с самим Стивом Форбсом, конгрессменом, главой наблюдательного совета «Радио Свобода - Свободная Европа». Этот небезызвестный дядька, владелец журнала «Форбс» и позже кандидат в президенты США, подарил мне зеленый галстук, где в качестве узора повторялось слово «Форбс», а я обещал ему, что поговорю с московским руководством и им отдадут весь шестой этаж: и нашу половину, и райсоветовскую. Увы, когда проект соответствующего постановления мэра согласовывался, КГБ вынесло заключение, что американцев с их аппаратурой в этом месте располагать никак нельзя, так как в соседнем здании расположено что-то секретное.

IV.

В 1993 году, когда Советы были распущены (не только районные, но и сам оплот демократии - Моссовет), у меня появилась мысль обратиться к Лужкову и попросить оставшуюся от Свердловского райсовета половину для нужд редакции. Лужков как будто прочитал мои мысли и вызвал к себе. Однако у него было другое предложение: были назначены выборы в городскую Думу, а куда ее, Думу, сажать, было непонятно. Здание Моссовета на Тверской, 13, он им отдавать не собирался, а посадить их туда, где до революции сидела городская Дума - в здание музея Ленина, - он не решился. Лужков и Толкачев предложили мне на выбор два адреса, я туда съездил, но они мне не понравились. И я выступил с ответным предложением. Поблизости от нас, на Петровке, 16, в здании какого-то НИИ мы сняли угол, метров 100, для нашего приложения - газеты «Центр Плюс». И я нагло попросил себе все здание целиком (за вычетом первого этажа, где прочно сидел магазин «Русские узоры»). К моему удивлению, за два дня институт разогнали, заодно выгнав компанию «Хопер-Инвест», которая там себе снимала офис для обмана населения. Еще месяц понадобился, чтобы за счет средств города отремонтировать для нас наши этажи. Короче, Новый, 1994 год мы встретили в новых, более просторных помещениях.

Я и тогда не мог понять, зачем городской Думе, в которой всего-то тридцать депутатов, такое громадное здание, и сейчас не могу понять, почему им и в этом здании стало тесно, и они захватили весь квартал.

Но вернемся немного назад. В 1992 году я придумал для журнала дополнительный источник заработка. Когда мы с Александром Минкиным были в Женеве, я познакомился там с издателем газеты GHI (Geneva Home Information). Парадоксальная идея этой газеты мне понравилась: она распространялась по почтовым ящикам бесплатно, а жила на поступления от рекламы. Главное, чтобы охват был как можно более широким, тогда реклама будет действенной и газета сможет существовать. Ничего подобного в Москве не было, а вот потребности в рекламе у нарождавшегося отечественного бизнеса были огромные. Я приехал в Москву, поделился идеей вначале со своим отделом рекламы, а потом с префектом Центрального округа А. И. Музыкантским. Решено было начать с центральной части города.

У Музыкантского была газетка «Центр», поэтому мы свою назвали «Центр Плюс». Официально это было приложение к журналу «Столица». На презентации первого номера в здании Моссовета на Тверской мы узнали печальную новость: оказывается, одновременно, буквально в ту же неделю, вышел первый номер газеты «Экстра М», взявшей за основу бесплатную будапештскую газету «Экстра». Так вместе, в острой конкуренции, обе газеты и существуют вот уже почти 16 лет. Правда, сейчас у них появился общий хозяин, задумавший консолидировать этот бизнес в одних руках.

К сожалению, «Столица» занимала мое внимание 24 часа в сутки, и поначалу я не контролировал должным образом происходившее в «Центре Плюс». А зря. Мой коммерческий отдел, который, как выяснилось, и до этого воровал деньги из скудных рекламных поступлений в «Столицу», когда ему в руки попала жирная рекламная газета, закусил, как говорится, удила. О масштабах воровства я узнал уже после того, как «Столица» погибла. На уведенные деньги покупались квартиры, дома и даже гостиницы в Испании. Вне всяких сомнений, если бы деньги «Центра Плюс», как задумывалось, шли на нужды «Столицы», сейчас бы журнал процветал и, в свою очередь, делился бы прибылью с «Центром Плюс».

V.

А в 1994 году журнал стал остро нуждаться в деньгах. Уже начал формироваться рынок глянцевой прессы. «Коммерсант» стал выпускать еженедельники, которые печатались в Финляндии на хорошей бумаге. На этом фоне «Столица» имела жалкий вид: тусклые обложки, шершавая газетная бумажка, черно-белая печать. Рекламодатели категорически не хотели давать рекламу в такой журнал. Такая полиграфия была уже вчерашним днем.

Я надавил на своих коллег по «Центру Плюс» и было заключено соглашение, согласно которому мы отдавали им пол-этажа в своем здании на Петровке, а газета должна была профинансировать переход «Столицы» на импортную полиграфию. И вот с 1 сентября 1994 года мы перешли к финнам. Журнал стал совсем другим - красочным, на прекрасной бумаге. Тут же заднюю обложку до конца года у нас закупил банк «Столичный», через месяц стали подтягиваться солидные рекламодатели, например, Siemens. В таком виде мы выпустили тринадцать номеров. Но тут мои коллеги по «Центру Плюс», как раз завершившие процесс переоформления этажа на себя, вероломно разорвали договор со «Столицей», деньги на типографию перестали поступать, а когда я пытался снова надавить на них своим авторитетом, мне напомнили, что я лишь один из учредителей газеты, а все остальные физические лица (кстати, бывшие сотрудники «Столицы»), почувствовав вкус легких денег, совершенно не собираются делиться прибылями не только со своей альма-матер, но и со мной. Мне выделили унизительную зарплату в две тысячи долларов и полностью отодвинули от дел.

Это было настоящее предательство. Я заметался. Вернуться обратно на газетную бумагу мы уже не могли, а на дальнейшую печать в Финляндии не хватило бы средств. К тому времени многие существовавшие на щедрые кредиты издания резко подняли уровень зарплат, а наши журналисты все еще получали деньги, соответствовавшие старым советским представлениям о зарплате работников пера. Выход был один: искать стратегического инвестора. Проще говоря: взять в долю богатого участника.

Я посетил разных крупных предпринимателей. Был у Александра Смоленского, нашего постоянного рекламодателя-спонсора. Он обещал подумать и надолго спрятался. Был у Олега Киселева. Не помню, какую структуру он тогда возглавлял, но был крупным человеком. Был у Германа Стерлигова, в его офисе, помещавшемся в съемной квартире в высотке на площади Восстания. На третьей минуте разговора я понял, что он сумасшедший. Много у кого я тогда побывал.

Разумеется, не мог пройти мимо Гусинского. В здании СЭВа встретился с его замом Зверевым, дал ему бизнес-план, обрисовал ситуацию, почувствовал с его стороны неподдельный интерес. Однако Гусинский отказался от предложения, и теперь я знаю, почему. С одной стороны, у них уже был на выходе проект журнала «Итоги» (который вплоть до изгнания Гусинского так и оставался убыточным, как, впрочем, и вся его «Империя зла»). С другой стороны, оказывается, его друг (и мой сотрудник) Минкин категорически непосоветовал ему иметь со мной дело.

Минкин, которого я, собственно, привел в политическую журналистику, - это отдельная тема, как-нибудь я уделю ему больше внимания. Сейчас ограничусь только одним воспоминанием. На первой годовщине основания НТВ, которое отмечалось в банкетном зале гостиницы «Славянская», я с бокалом шампанского подошел к мирно беседующим Александру Аронову и Александру Минкину. Минкин, который стоял ко мне спиной, моего приближения не видел. И вдруг я слышу, как он говорит Аронову: «Саша, как ты можешь общаться с Мальгиным. Он ведь кагэбэшник, я точно знаю». Я не поверил своим ушам. Мы с Минкиным не ссорились, а напротив, вроде бы даже дружили семьями. Я подошел к нему и потребовал разъяснений. Он промычал что-то невнятное. И позже мне уже многие люди передавали, что Минкин меня поливает по-черному. Причина мне до сих пор неясна. Я, правда, знаю, что Саша очень завистливый человек, всю жизнь мечтал стать главным редактором, но вот не получилось.

VI.

Как бы то ни было, остался только один человек, которому я еще не предложил «Столицу», - это Володя Яковлев, основатель и в то время главный акционер издательского дома «Коммерсант». Володя посоветовался со Смоленским, который финансировал все его начинания, тот (уже подготовленный мной) дал добро, и вот Володя предлагает мне кабальную схему. Мы организуем новое предприятие, в котором мне принадлежит 20 процентов, а ему 80. Он полностью обеспечивает финансирование журнала, но только концепция его должна измениться: в нем должно быть меньше политики, а больше городской жизни и светской хроники. Прижатый к стене финансовыми проблемами, я соглашаюсь на все его условия, даже не торгуясь. Я соглашаюсь даже с тем, что до Нового года «Столица» должна остановиться.

Надо сказать, что даже в самые тяжелые периоды мы не останавливали выпуск журнала. 52 номера в год - по числу недель - это была наша норма. Кровь из носу, но 52 номера должно было выйти. Даже после августовского путча, когда нас на неделю запретили, мы потом выпустили сдвоенный номер, в котором было ровно в два раза больше журнальных полос, чем в обычном. Всего до перехода в «Коммерсант» мы выпустили 209 номеров журнала. Кстати, у меня есть желание вывесить все это в сети, но я пока не представляю, как преодолеть технические сложности.

Итак, с первого января 1995 года стала выходить новая «Столица» - уже в коммерсантовском формате. Читатели, привыкшие к политическому журналу, встретили новшество в штыки. По всем нашим телефонам нам звонили и беспрерывно ругались. Рекламодатели тоже взяли паузу. Коммерсантовское рекламное агентство «Знак» выворачивалось наизнанку, чтобы убедить их дать рекламу. Наконец, когда весной оно их, наконец, убедило, и реклама пошла, Владимир Яковлев принял парадоксальное решение: меня из журнала выгнать, а журнал приостановить.

Позже доброхоты мне рассказали, что пока я работал в ИД «Коммерсант», там, оказывается, бушевали неслыханные страсти. Володю завалили записками о моей несостоятельности. В большинстве записок содержались подробные концепции будущего журнала. Была, например, записка, подписанная писателем А. Кабаковым. Была концепция Глеба Пьяных, ныне реализующего ее в своей программе «Максимум» на НТВ. Ну и была концепция С. Мостовщикова - журнал для городского обывателя. Володя с интересом изучал предложения, не привлекая меня к этой работе. Семена раздора упали на благодатную почву. Он привык быть у себя на фирме единоличным хозяином. Я, как тяжеловес отечественной журналистики, его совершенно не устраивал.

Так что в результате Володя пригласил меня к себе и жестко сообщил, что как владелец 80 процентов акций он принимает решение об увольнении генерального директора и главного редактора, то есть меня. Журнал не получился, инвестор (то есть Смоленский) под мою концепцию (то есть навязанную мне концепцию) давать деньги больше не желает, кредитная линия приостановлена. Он, дескать, мог бы просто выставить меня на улицу, все равно мои двадцать процентов ничего не решают, но как честный человек предлагает купить у меня эти мои жалкие проценты. И, мол, слушает предложения по сумме. Не будучи подготовленным к такому повороту событий, я назвал первую попавшуюся цифру: 250 000 долларов. Думаю, я продешевил, так как одни только помещения на Петровке явно стоили дороже. Володя мне ответил, что он ожидал меньшую цифру, но как честный человек согласен заплатить мне 250 000, как компенсацию за то, что я отдаю ему, можно сказать, дело своей жизни. Тут же принесли ворох бумаг, которые я должен был подписать. Они у меня сохранились. Одна из них - обязательство не использовать слово «Столица», которое остается за «Коммерсантом». «… Если г-н Мальгин использует название «Столица» или «Еженедельник „Столица“ в иных целях, чем цели, определенные настоящим Соглашением, г-н Мальгин выплачивает ИД штраф в размере 500 тысяч долларов США за каждый случай использования. Под использованием при этом понимается использование при выпуске любой полиграфической или иной продукции, использование в заглавиях книг или иной печатной продукции, названиях компаний, возглавляемых г-ном Мальгиным либо иных компаний, полномочия в которых г-на Мальгина позволяют приостановить или инициировать использование упомянутого названия». Вот такой шедевр юридической мысли.

Я подписал все, что мне принесли, и уехал с семьей на Канары, подальше от прессы, бурно обсуждавшей, что же происходит с журналом «Столица». Оттуда я каждый день звонил в банк на Кипр и осведомлялся, пришли ли от Володи обещанные 250 000. Спустя три с лишним недели стало ясно, что никаких денег я, видимо, не получу, и в конце июня 1995 года я вернулся в Москву. Попытки связаться с Яковлевым оказались тщетными: его секретари получили указания не соединять меня с ним ни при каких условиях. В это время четвертый этаж нашего здания на Петровке уже занял журнал «Коммерсант Weekly», а на третьем этаже, кажется, уже обживался Мостовщиков.

Я озверел. Для начала собрал журналистский коллектив и убедился, что они готовы со мной возобновлять журнал. Неважно, «Столица» он будет называться или не «Столица». Далее я выяснил, что, оказывается, по недосмотру яковлевских юристов операция по слиянию старой «Редакции журнала „Столица“», принадлежавшей трудовому коллективу, и нового АОЗТ, где у него было 80 процентов, не завершена. Более того, хотя и был заключен новый договор на аренду помещений на Петровке, где стороной являлось это АОЗТ, старый договор с «Редакцией журнала „Столица“» не был расторгнут в установленном порядке. Далее я выяснил, что «Коммерсант» не заплатил Москомимуществу по новому договору ни копейки, и сразу же внес необходимую сумму от лица старой «Столицы». Через Андрея Караулова я добился приема у тогдашнего председателя Москомимущества О. Н. Толкачева, обрисовал ему ситуацию и попросил расторгнуть договор с коммерсантовским АОЗТ как неправомочный. Что и было сделано.

Спустя несколько дней у меня раздался звонок. Володя сладким голосом пригласил меня к себе на улицу Врубеля. Тут уж я позволил себе разговаривать с ним жестко, с позиции силы. Договорились о следующем: не я, а «Коммерсант» выходит из состава АЗОТ «Столица», при этом он выплачивает все долги и обязательства журнала, а также все задолженности по зарплатам сотрудников. Все помещения делятся строго пополам, точно так же пополам делятся основные средства: мебель, компьютеры и так далее. То есть на четвертом этаже остается Weekly (позже его там сменил журнал «Молоток»), а на третьем остаюсь я и делаю что хочу. Остается единственное ограничение: я не могу выпускать «Столицу». Ее будет выпускать «Коммерсант».

Действительно, я приступил к изданию футбольного журнала «Матч», через год благополучно обанкротившегося. Яковлев начал издавать мостовщиковскую «Столицу», которая продержалась и того меньше. Насколько это был удачный проект, сказать ничего не могу, так как не держал в руках ни одного номера. Хотя мне этот журнал почему-то присылали бесплатно на дом.

Путем сложных интриг я вернул себе контроль над «Центром Плюс», где обосновался на долгие последующие годы.

VII.

Не знаю, есть ли полные комплекты «Столицы» в библиотеках, но у меня такой комплект есть. Даже два. Я сейчас листаю старые номера, и поражаюсь, насколько сильный у нас тогда подобрался коллектив. Мы работали весело, сплоченно, писали все что хотели, ни на кого не оглядываясь и не считаясь с мнением власть предержащих. Замечательное, конечно, было время. Сейчас о таком можно только мечтать.

Особенно славились наши обложки. Наши художники делали коллажи из фотографий известных лиц. Это всегда были актуальные темы. Хотя «Столица» считалась журналом Моссовета, на обложках мы высмеивали даже Г. Х. Попова и Ю. М. Лужкова. Некоторые обложки оказались пророческими. Например, в 28-м номере «Столицы» за 1991 год мы изобразили Язова, Крючкова, Пуго, с воинственным видом взгромоздившихся на танк, - а спустя два месяца произошел путч, организованный этими товарищами, действительно введшими в Москву танки. На наши обложки реагировали даже более болезненно, чем на статьи. Помню, в Москву приехал из Лондона Зиновий Зиник, в Библиотеке иностранной литературы устроили фуршет по этому поводу. Там ко мне подошел возбужденный Эдуард Лимонов и горячо стал говорить: «Зачем вы изобразили Анпилова в виде обезьяны! Это же кристально чистый человек! Честнейший идейный человек!» Меня это поразило, я не знал о политических взглядах Лимонова, который сам тоже только что вернулся в страну, а НБП еще не существовала. В самолете Москва - Рим я столкнулся нос к носу с режиссером Станиславом Говорухиным, а мы как раз поместили его на обложке: взяли известную фотографию облаченного в черную форму Дмитрия Васильева из «Памяти» и заменили его лицо на говорухинское (это после нескольких неосторожных высказываний Говорухина по еврейскому вопросу). В самолете мы с ним сначала поссорились, а потом помирились, и позже «Столица» сумела загладить свою вину. А Жириновский даже подал в суд и выиграл его. Тогда суды о защите чести и достоинства были редкостью, и в нашу бухгалтерию пришло извещение о взыскании алиментов (!) в пользу Жириновского. Это уникальный документ: в графе «муж» написано «Мальгин», в графе «жена» - «Жириновский»!

Короче, есть о чем вспомнить. Например, о том, как в первый день путча 1991 года мы готовились перейти на нелегальное положение: перевезли печатное оборудование на квартиру к моей теще, договорились о способах связи и о том, кто кого замещает в случае арестов. Или о том, как на «Центр Плюс» пытались наехать бандиты, а меня прямо из кабинета главного редактора «Столицы» братки вывозили в Пирогово на дачу вора в законе Паши Цыруля… Но рамки небольшой статьи не позволяют этого сделать. Так что как-нибудь в другой раз.

Остывший жар

«Столица». Первая пятилетка. Фрагменты публикаций

1990, № 3. Не надо бояться Антихриста

Диалог ведут Сергей КУРЕХИН, композитор, руководитель группы «Поп-механика», и Сергей ШОЛОХОВ, кинокритик, комментатор телепрограммы «Пятое колесо».

Курехин: Сергей, давай сразу определим проблематику нашей беседы, чтобы она не была пустопорожней болтовней ни о чем. Давай говорить о том, что волнует меня, надеюсь, тебя, и не только тебя, но и все наше общество.

Шолохов: Я - «за» и «против». (Не буду уточнять.) Еще пять лет назад я был твердо уверен, что общество у нас было и будет и, я бы даже сказал, «есть», но «есть» я сказать не могу из-за согласования времен. По традиции, идущей от Минина и Пожарского, обществом считалось что-то, объединенное чем-то. Например, группа людей, объединенных верой. А что объединяет всех нас?

К.: Раньше меня объединяла (не буду уточнять, с кем) любовь к Ленину, вера в светлые идеалы коммунизма, в то, что мы перегоним Америку. Америку мы, конечно, перегнали (не буду уточнять, в чем). Но мою любовь к Ленину и веру в светлые идеалы у меня безжалостно отняли, объявив это «псевдолюбовью» и предложив взамен этого любовь к Западу.

Ш.: Я должен тебя решительно одернуть. Не будем Плехановыми и перестанем путать термины. На Западе была, есть и будет свобода.

К.: Запад хотел быть свободным при Джеке Лондоне. Вместе с последним ковбоем свобода на Западе умерла. Если там что и есть, так это псевдосвобода с небольшими островками свободы. Например, Куба.

Ш.: Кажется, мы что-то ухватили в проблематике, Теперь есть о чем поговорить. Например, для меня всегда были островки любви в нашем Отечестве. Это Русская православная церковь и съезд Российской компартии.

К.: Насчет партии Полозкова мне возразить нечего, но Русская православная церковь напоминает мне Ивана Сусанина, оказавшегося в роли Колобка. Ты помнишь, что из этого получилось.

Ш.: Ты имеешь в виду Кувейт?

К.: Я имею в виду миф о мертвой и живой воде. Героя убивают, а потом пытаются оживить. Для этого нужна сперва мертвая, а потом живая вода. Почему такая очередность? Почему сразу не начать с живой воды? Видимость жизни еще не есть жизнь. Воцерковленность еще не есть спасение. Воля еще не есть свобода. Какой смысл в правовом государстве, если одна половина нашего населения в процессе его строительства перережет другую, а остальных посадят в тюрьму за нарушение норм правового государства? Сперва нужна вода мертвая. Прежде чем отказаться от власти во имя любви, нужно обладать ею.

Ш.: Мне кажется, что здесь есть аналогия с Горбачевым. Я его очень люблю, надеюсь, и ты, и не только ты, и все наше, да и не только наше, общество (ты понимаешь, что я имею в виду). Я вообще думаю, что он - Минин и Пожарский нашего времени. Я боюсь только одного (может быть, я не прав): он начал с живой воды, а не с мертвой. А это не по-русски.

К.: Может быть, мы с тобой недооцениваем его как политика? Я уверен, что он пользуется и живой, и мертвой водой, То есть поступает по-русски. Иначе зачем ему реанимация церкви? Церковь всегда была хранительницей консервативных устоев, а Горбачев весь в творческом полете. Там, где церковь, там замирает творчество. Церковь, по-моему, и есть та мертвая вода, которая разрубленного на куски Иванушку-дурачка (Ивана-царевича) восстанавливает в теле, но не в духе. Миссия Горбачева - духовна.

Ш.: Вернемся, однако, к любви. Чем мы обладали при Брежневе? Временем. Мы могли им распоряжаться по собственному усмотрению: читать книги, крутить романы, «пить шампанское». Были привязанности! Была - Любовь. А теперь вместо любви нам предложили как бы свободу. Но она возможна только тогда, когда ты освободился от привязанностей. Для того чтобы это называлось Свободой, надо быть обладателем того, от чего отказываешься.

К.: А нужна ли нам вообще свобода? Еще перед беседой, если ты помнишь, мы договорились, что свобода и искусство - как гений и злодейство - две вещи несовместные. Так что пусть свободой занимаются члены региональных депутатских групп. Они сделают это профессионально. Наше же дело - искусство.

Ш.: Лучше бы ты не вспоминал о гении и злодействе. Если свобода - от гения, тогда искусство - это злодейство. Или наоборот. Искусство - от гения, но тогда свобода - это злодейство. Последнее мне больше импонирует. Прививка свободы к здоровому дичку нашего общества, основанного на псевдолюбви, может обернуться злодейством в любой момент (см. обстановку в Закавказье и Приамурье). Но ты, похоже, рассуждаешь об этом с высоты моцартианской. Что ж, имеешь на это полное право. Я же убежден, что гений и злодейство очень даже совместимы. Для покойного Пушкина оба эти качества сочетали в себе, например, и Борис Годунов, и Петр Первый. Пусть, конечно, профессионалы занимаются свободой в Верховном Совете. Но чем они профессиональнее, чем талантливее, не дай Бог, гениальнее, тем скорее возможен союз со злодейством. Другое дело, что искусство от этого действительно не зависит. Бог награждает талантом независимо от степени демократии в том или ином обществе.

К.: Все так, пока в дело не вмешается телевидение. Из Откровения Иоанна Богослова следует, что кризис искусства - первый признак приближающегося конца света. Телевидение стремится усилить кризис искусства, потому что выхватывает его из контекста, лишает целостности. Все становится фрагментарно. Немного политики, через минуту - немного пресловутой рок-музыки, потом кто-нибудь станцует, потом фрагмент фильма и - снова политика. Образец - программа «Взгляд». И при этом телевидение претендует на то, чтобы зрители весь мир воспринимали через экран. Чтобы в театр, кино, на выставки, концерты больше не ходили, а ждали дома, когда им все это преподнесут во фрагментах.

Ш.: Ты прав. Целостное восприятие мира возможно только тогда, когда произведение искусства воспринимается непосредственно и не во фрагментах. Но наше телевидение может способствовать этой целостности, если, конечно, оно от Бога, а не от дьявола. Что я имею в виду? Трансляцию заседаний Верховного Совета. Среди народных депутатов есть артисты, поэты, кинорежиссеры, даже спортсмены. Если они будут готовить свои выступления по законам того вида искусства или спорта, который принес им славу, тогда никакой фрагментарности, разорванности не будет.

К.: Ты хочешь сказать, что Кобзон должен свое выступление спеть, а Махмуд Эсамбаев сплясать?

Ш.: Именно! Если большинство нашего народа окажется за подобную реорганизацию Верховного Совета, то смотри, что получится. Открывается заседание. Уже все включили ТВ. Начинается с политики, а потом - в зависимости от регламента - немного музыки. Ласковый Разин, например (который баллотировался в народные депутаты), споет что-нибудь. Потом кто-нибудь поговорит, потом кто-нибудь станцует. В общем, получится большая «Поп-механика» - действо, принцип которого изобрел ты, я только развиваю мысль дальше.

К.: То есть ты считаешь, что моя «Поп-механика» должна стать телевизионной?

Ш.: Да! А телевидение - поп-механическим.

1991, № 6. Юрий Афанасьев. Ultima Ratio НОБЕЛЕВСКОГО ЛАУРЕАТА

В ночь на 13 января в Вильнюсе Советская Армия убивала литовцев.

В «эру Горбачева» кровь в столкновениях народов последней мировой империи течет ручьями, а порой - рекой. Кремль пытается приучить нас к тому, что межнациональная резня - дело обычное и неизбежное. «…»

Понятны предпосылки «литовского кризиса». Уже давно представители демократических кругов говорили о необходимости радикального пересмотра сталинско-брежневской Конституции Союза ССР, о косметическом характере ее «модернизации» в интересах «реформистов» от партократии. Имперская суть этого документа оставлена Горбачевым без изменений и, таким образом, нынешние карательные акции новоявленного диктатора имеют квазиюридические основания. При сомнительной законности своего президентства (Горбачев получил лишь 52 % голосов Съезда народных депутатов, по крайней мере на треть составленного из делегатов от КПСС и подконтрольных ей «общественных организации») Президент поспешил узурпировать максимум полномочий, с помощью указов закрепить социалистические институты и заявить об отмене ряда принципиальных решений республиканских Верховных Советов. За годы «перестройки» ничуть не изменилось положение армейской бюрократии и КГБ - опоры власти ЦК КПСС, - зато мировому общественному мнению польстили отменой одиозной 6-й статьи Конституции, формально закреплявшей власть КПСС. «…»

Народы Литвы, Латвии и Эстонии используют в своей борьбе только цивилизованные методы, отказываясь от тех ее зверских форм, которые присущи внутримусульманским и мусульмано-христианским конфликтам, затрудняя тем самым открыто репрессивные действия Кремля. Национализму стран Балтии безусловно сочувствует мировое общественное мнение, что делает угрозу обретения ими независимости тем более реальной и нестерпимой для Горбачева. Дополнительную сложность для Президента СССР создает и то, что пример борьбы Балтийских республик против коммунизма с опорой на идею национального возрождения особенно понятен для остальных «национальных меньшинств» империи. Хотя, с другой стороны, национально-освободительный характер народных движений Балтии позволяет необольшевикам использовать привычный для межнациональных распрей жупел сохранения тоталитаризма.

Утро 17 января 1991 года.

1991, № 15. Гагик Карапетян

БЕССОННИЦА ПРЕЗИДЕНТА ДУДАЕВА

«…»

- На страницах одной московской газеты прочитал заголовок: «У Гамсахурдиа и Дудаева, видно, одна судьба». Как бы вы прокомментировали это грустное пророчество?

- Ну, в общем-то, судьба у нас и не такая уж дурная. Мы оба показали стойкость в защите интересов своих народов, в построении нового подхода к государственному устройству обеих республик. Что в этом трагичного? Дай, Всевышний, всем подобную судьбу, достойную Гражданина. Да, Гамсахурдиа временно находится… ну, вынужден покинуть Грузию. Но он своим народом не отвергнут, что делает ему только честь. По данным ряда последних опросов, до 97 процентов населения Грузии за президента, избранного демократическим путем. А тот, кто прибыл туда с «миротворческой» целью, просто Иуда. Его миссия на Кавказе - спрогнозированный нашей «командой» шаг Центра, и мы сейчас принимаем контрмеры. Шеварднадзе появился в Тбилиси именно в те дни, когда Россия потеряла своих сторонников в Баку, то есть Муталибова и Кафарову, подыгрывавших Москве и затягивавших кровопролитный клубок в Карабахе с одной целью - удержаться у власти, пугая Россию и остальных иранским фундаментализмом, крахом в случае прихода к власти Народного фронта. А Россия очень хорошо использовала данный момент: следуя имперским традициям, скандально известный 366-й полк или иные воинские части СНГ поддавали огня то с армянской, то с азербайджанской стороны, и тут же эти республики по очереди обращались за помощью к «старшему брату» в Москву.

Что касается вариантов свержения законных властей в Чечне, то здесь, в отличие от Грузии, обкатываются иные сценарии. Так, один из них, с привлечением сил «российского оплота», готовился 23 февраля. Между прочим, это день нашего национального траура - день депортации чеченского народа в годы сталинской диктатуры. И вместо того чтобы прислать соболезнования, Россия готовила новую акцию против нас с помощью наших соотечественников. Того же Хасбулатова, депутата ВС России Аслаханова, генерала Ибрагимова, которого сюда из Москвы пихали министром внутренних дел Чечни, но народ его не принял. Пихали министром также Даудова, Завгаева, который был здесь вожаком местного отряда КПСС. И все они сейчас пригреты российскими властными структурами, всех устроили на высокие посты, которые оказались «отработанными» на родном народе. Подобная ситуация - трагедия больше России, чем наша, чеченская.

Мы смогли разгадать механизм неудавшегося февральского переворота, немного опередив авторов сценария, режиссеров и действующих лиц: им должны были подыграть военные из местного гарнизона. Они сами уже сняли охрану городков, сговорившись с реакционными гэбистами, набрав за плату зэков, досрочно выпущенных и направленных сюда для изображения нападений на военных. И тут московская пропаганда затрубила бы вовсю. Причем она стала вещать досрочно. Мы разоблачили провокацию, опередив на 9 часов начало операции, затеянной в конвойном полку МВД. «…»

- Могли бы вы перечислить свои удачи и промахи за первые месяцы на посту президента Чечни?

- Недавно в Грозном побывала группа эстонских друзей, подготовивших экспертную оценку проделанной нами работы. Доктора экономических наук прямо заявили: поражены тем, что мы сделали за минувшее время. Мол, Эстония решала бы все эти проблемы года три с половиной. Но есть и серьезные упущения: увлекаясь внутренними проблемами, куда нас загоняют искусственно, я чуть не упустил несколько моментов во внешних проблемах, грозящих Чечне серьезной опасностью. Я самоуспокоился, и, признаюсь, эти несколько дней могли обойтись для ЧР чересчур дорого. «…»

- Какие проблемы сегодня чаще всего не дают заснуть?

- Их много. Самая главная - противостояние агрессии и провокации со стороны российского руководства. Надо быть бдительным ежедневно, ежечасно… Они пока никак не поймут сути демократии. «…»

- К вам совершенно невозможно дозвониться. Насколько мне известно, у вас даже телефон ВЧ отключен. Есть ли вместо него нечто вроде «горячей линии» на случай ЧП?

- Когда руководителям России выгодно, аппарат правительственной связи немедленно включается гэбэшниками. Но лично я как-то научился обходиться без ВЧ, поэтому вообще не поднимаю трубку этого злополучного аппарата.

- Вы верите в приметы?

- Я верю исключительно в силы, неподвластные разуму человека. Там, где кончаются его возможности, начинаются догадки, интуиция, домыслы - в подобную игру ума верю глубоко. Но всегда понимаю, что силы природы непреодолимы.

- Таким образом, если перед вашим служебным «Вольво» перебегает дорогу черная кошка…

- Я не обращаю никакого внимания. Психологически отвергаю мысль о том, что по этому поводу необходимо сильно отвлекаться.

1991, № 46-47. Александр Тимофеевский

ПУЗЫРИ ЗЕМЛИ. Заметки о газете «Коммерсант»

Земля, как и вода, содержит газы,

И это были пузыри земли.

Шекспир, «Макбет».

Влияние коммерсантских заголовков на «Московский комсомолец» или на «Независимую газету», трогательно зависимую от стилистических оборотов «Ъ», столь же неоспоримо, сколь неплодотворно. Потому, что воспроизводятся одни обороты, а не мышление, их породившее. Воспроизводится введенный «Коммерсантом» тип повествовательного ироничного заголовка, например, «Попов велел мясу дешеветь. Мясо не хочет». Освоив это поприще, можно достигнуть немалых успехов, и та же «Независимая», и тот же «Комсомолец» их, несомненно, достигли - одна по части повествовательности, другой по части иронии. Но и только.

Мышление какое было, такое и осталось. Согласно этому мышлению, «…» заголовок есть нечто непременно обобщающее, место, где сводится воедино все, в статье сказанное и даже не сказанное, оставшееся за скобками. Факт, или сумма обстоятельств, или даже соображение не существуют для нас, взятые в отдельности. Они обязательно имеют следствия, и обязательно - глобальные. Отсюда вечный апокалиптический тон нашей печати, как бы все время плачущей, причитающей даже в иронии, даже в простом изложении. «…»

Отношение к факту в «Коммерсанте» заведомо двойственное. С одной стороны, он освобождается от всякой случайной эмоциональной окраски, становясь самодостаточным и самодовлеющим. С другой - самодостаточность эта довлеет весьма умеренно, зная отведенное себе место, очень, в сущности, скромное. Словно ничто не в состоянии изменить мира, благословенного в своем спокойствии. Словно мы живем не в мутном 1991-м, а в безмятежном 1911 году. Так что, случись и впрямь конец света, «Ъ» по привычке будет столь же сдержан в своих суждениях, все взвесит, все разделит и вынесет в заголовок: «Конец света. Воду и газ, кажется, тоже выключат». «…»

«Коммерсантъ» начал выходить с января 1990 года, когда московских интеллектуалов «левые» уже раздражали почти так же, как и «правые». «Мне нравятся очень обои», - говорил всеми своими комментариями Максим Соколов, и это было и внове, и кстати. В прогрессивных наших изданиях тогда не принято было писать без вытаращенных глаз и высунутого языка, без всей той велеречивой патетики, которая неизбежно сопутствует Говорению Правды. Максим Соколов стал первым политическим обозревателем, манкировавшим этой обязанностью. Из номера в номер он безучастно излагал и комментировал события. «…»

Набор используемых им цитат - А. К. Толстой, опера Глинки, латинские, французские, немецкие афоризмы, Пушкин, расхожие места из Шекспира - все один к одному из старорежимной интеллигентской детской. А. К. Толстой, совсем не случайно чаще других поминаемый, тут фигура во всех отношениях ключевая, так что и Глинка, и Пушкин, и даже Шекспир звучат совершенно на манер А. К.

Для понимающего читателя А. К. сегодня фигура почти назывная и нарицательная. За мифологемой А. К. стоит здравый смысл, он же хороший вкус, если угодно, заговор интеллигентской детской против безумного и безвкусного настоящего. Заговор тем более убежденный, что в России, где гражданское общество традиционно отсутствовало, здравый смысл всегда искал опору в хорошем вкусе и, соединяясь с ним, сказывался преимущественно в стихах, а не в политических программах. Шуточная «История государства Российского» А. К. совсем не такая шуточная и к тому же не очень история. Это дневник современника, стилизованный под летопись, вылазка, набег, атака здравого смысла на отечественную традицию.

Беря черновик А. К., Максим Соколов, в сущности, делает то же самое - и в виде колонки, и в виде обзора - дневник, стилизованный под летопись. И, как у А. К., здесь нет ни выверенной идеологии, ни тем более политической программы. В отличие от других парламентских обозревателей Соколов, кажется, менее всего озабочен тем, чтобы влиять на парламент и общественное умонастроение, решать какие бы то ни было политические задачи и делать верные прогнозы. Его прогнозы, как правило, и не сбываются, к вящему злорадству завистливых коллег. Праздному, я бы сказал, злорадству. Потому, что они и не рассчитаны на то, чтобы сбыться, - их «спереди и сзади, читая во все дни, исправи правды ради, писанья ж не кляни».

Как у того же А. К., это атака здравого смысла на современную политику, и не вина Максима Соколова, что она никакой атаки не выдерживает, сплошь и рядом оказываясь еще глупее и непредсказуемее. Смысл соколовских прогнозов не в том, чтобы угадать, а в том, чтобы совершить атаку. Это не одна из политических позиций сегодняшнего дня, а стилистическая оппозиция времени как таковому - то, что в конечном счете определяет весь облик «Ъ».

Безукоризненный автоматизм письма Максима Соколова сродни дневниково-эпистолярному старорежимному автоматизму. То, что некогда было общим местом, сегодня выглядит товаром подчеркнуто штучным, «Коммерсантъ» снимает эту штучность и нивелирует ее, распространив невозмутимую манеру Соколова на всю газету в целом. Это, собственно, самая грандиозная идея «Ъ». Возникает иллюзия, что все в «Коммерсанте» Максимы Соколовы. Возникает иллюзия, что только тема - лизинги-клиринги - не позволяет им быть столь же литературными, столь же мило старорежимно образованными. Возникает иллюзия не просто общего тона, а чего-то бесконечно большего - другой жизни, которую двести лет поливали и стригли, жизни, где есть настоящие биржи и банки, солидные презентации и всамделишные ликвидации, где, углубившись в кресло, хочется углубиться в газету и отыскать привычное известие в привычном месте, где вообще есть место привычке и время ей потакать. «…»

Надо полагать, «Коммерсантъ» создавался для проснувшейся буржуазии, тщетно и страстно желающей «спокойствия и света». Отныне она могла этого желать столь же страстно, но уже совсем не тщетно. «Спокойствием и светом» были залиты все страницы «Коммерсанта», газеты, исполненной самого бодрящего оптимизма. От материала к материалу здесь разворачивалась «другая жизнь», пленительная и вожделенная. Исходя из этого, не имеет никакого значения распространенный упрек «Коммерсанту», что он, мол, много врет. Неважно, если и так - важно, что врет уверенно и красиво. Неважно, сколько неточностей сказано про лизинги-клиринги, важно, что все читается как стихи, как захватывающая и сладкая культурная мистификация.

Но «это были пузыри земли». «…»

1992, № 16. Александр Тимофеевский

Лукреция без Тарквиния. Сажи Умалатова как депутат и как женщина

«…»

ЛУКРЕЦИЯ В АФИНАХ

Бригадир комплексной бригады Грозненского машиностроительного завода «Красный молот» Умалатова Сажи Зайндиновна 15 марта 1989 года на выборах народных депутатов СССР от КПСС получила 641 голос «за» и ни одного «против». Как все помнят, свои «против» имели и Яковлев, и Лигачев, и Горбачев. Избранная с повальным единодушием Сажи - бригадир и красавица - по всем законам старой советской сцены была обречена на повальный успех. Но он не состоялся. Для объяснения этого провала надобно сделать небольшое отступление.

С недавних пор по телевизору идет чудная передачка «Любовь с первого взгляда». Участники, незнакомые между собой молодые люди, рассаживаются и отвечают на вопросы ведущих. По ответам они должны составить впечатление друг о друге и впоследствии найти себе пару. Если пара совпадает и девушка выбирает юношу, который выбрал ее, налицо любовь с первого взгляда, дарующая пропуск во второй тур, а там и шанс выиграть приз. Увлекательнейшие коллизии второго тура нас сейчас не интересуют, а интересует то, что происходит в середине первого. В какой-то момент молодые люди исчезают со сцены, и ведущие просят болельщиков составить из них идеальную пару. Поучительно, что составленная залом пара всегда находит друг друга, Кажется, всего лишь раз идеальный молодой человек «обдернулся» и выбрал чужую девушку. Такая же печальная история произошла с Сажи Умалатовой на съезде. Ее идеальные юноши «обдернулись», причем оба.

Сразу после того, как участники съезда расселись, картина стала более чем ясной. Если исключить Горбачева с Лукьяновым, которых и полагается исключить как ведущих, очевидно, что идеальными юношами на новом политическом театре были Ельцин и Собчак. Но ни тот ни другой не выбрал Сажи Умалатову. Впору было всерьез обидеться. Не вина Сажи, что старая советская сцена вдруг вздумала поменять наклон и перестроиться на манер афинской. И ее драгоценные качества, все, что она старательно растила и щедро хотела подарить, оказалось враз никому не нужным. Победило новое мышление. И внушительный партийно-хозяйственный афинянин Ельцин выбрал рассудительную Диотиму-Старовойтову, а задорный комсомольско-правовой афинянин Собчак пал под напором разговорчивой Аспазии-Курковой. Сажи осталась без пары. В сущности, это был не только сценический, но и политический просчет. Если б афиняне-демократы хоть раз взглянули в сторону Сажи, она бы всю свою страсть поставила им на службу. И те же самые гневные слова, брошенные в лицо Горбачеву, бросила бы Лигачеву. Или опять-таки Горбачеву, но по другому поводу и в другой момент, не «справа», а «слева». А так Афины своею волей толкнули Сажи к патриотам - в Спарту.

ЛУКРЕЦИЯ В СПАРТЕ

Между патриотическим и державным принято ставить знак равенства. Это справедливо лишь отчасти. Патриоты пользуются имперской демагогией, а империя пользуется услугами патриотов. Но только до поры до времени. В гипотетической империи будущего наши патриоты, если им - не дай Бог - удастся ее воссоздать, займут место штурмовиков в Третьем рейхе. Как и штурмовики, они протопчут дорогу тем, кто впоследствии их уничтожит. Ночь длинных ножей, во время которой были расстреляны штурмовики Рема, эти германские патриоты, - на самом деле закономерный венец всей их предшествущей деятельности. В случае победы наших патриотов ожидает такой же финал. И расстреляны они будут аккурат за то же самое. «…»

Я не утверждаю, что полковник Алкснис вожделеет полковника Петрушенко, а беллетрист Проханов - критика Бондаренко. Речь о том, как они строят свой имидж. Мир полковников - это мир настоящих брутальных мужчин, «мущщщин» через три «щ», мир Жана Жене в экранизации Фасбиндера, мир крепких чувств и крепких мускулов, мир почвы и крови, мир кожи, металла и бодибилдинга, мир Спарты, если говорить образно, мир гей-клуба, если называть вещи своими именами. И там между коричневыми Рема, чернорубашечниками Васильева и кожаным Невзоровым, никто бы не заметил никакой разницы.

В потной мужской Спарте, с ее культом армии, где в военных потехах соревнуются любящий с возлюбленным, женственной Сажи Умалатовой нет места. Прельщенная имперским декором патриотов, она готова посещать их мальчишники и блистать сахарной головой среди ядерных боеголовок. Но со своей органичной женской державностью она тут инородна. В основе державы не воинство, а дом, очаг, атриум. В основе державы быт, а не безбытность мужского братства. В основе державы - халат и домашние тапочки, а не кожанка и бодибилдинг. В основе державы - менее всего ценности Спарты. Неприкаянная Сажи не нашла и не могла найти здесь своей идеальной пары. Из насквозь педерастической Спарты она бесповоротно выпадает. Но самое парадоксальное, что из нее выпадает и Лимонов.

ЛУКРЕЦИЯ В РИМЕ

Лимонов похож на Сажи, как ложный белый на гриб-боровик. Это сказано не в обиду писателю, а, скорее, в усладу, потому что влечет за собой комплимент лимоновскому творчеству. Любой писатель и любое писание проигрывает своему прообразу по части цельности, но зато выигрывает по части осознанности. Лимонов - это не вполне Лукреция, но зато осознанная Сажи Умалатова. То, что у него не выходит в жизни, он достраивает в литературе. И, закрыв глаза на разницу между реальностью и мифотворчеством, попробуем определить черты сходства.

Оба они верили, что империя, великая и могучая, будет существовать вечно. Для обоих крушение коммунизма стало личной трагедией. В случае с Лимоновым это отчасти удивительно, потому что коммунистом он никогда не был, а, напротив, был эмигрантом. Удивляться, однако, долго не стоит. Идеология для Лимонова - момент глубоко второстепенный, как, впрочем, и для Сажи. И хотя одна в прошлой жизни была королевой, а другой - парией, конец ее они переживают одинаково. Для обоих рухнула совсем не идеология - рухнул мир, рухнул Рим, в котором был дом, быт и атриум.

Слова Умалатовой, брошенные на съезде Горбачеву: «Вы несете разруху, развал, голод, холод, кровь, слезы, гибель невинных людей» - подсказаны Спартой, но лишь наполовину. Наполовину они выстраданы. Ибо, только страдая, можно запутаться в трех словах, обвинив президента еще и в холоде, в котором он явно не повинен. В этой проговорке - подлинное ощущение утраты того вещного, осязаемого, живого и теплого мира, что был обустроен на века и вдруг весь вышел. «…»

Сажи Умалатова не случайно не нашла своей идеальной пары, и не случайно Афины ее отвергли. Она - маркирована. Она - мечена. Она - часть мира, канувшего навсегда, без всяких злых козней и даже без насилия со стороны отсутствующего Тарквиния. Мира, в котором бригадир и красавица, ясная, звонкая, статная, могла быть избрана на съезд от КПСС и - что не менее важно - сесть в поезд в родном городе и с шутками, с курицей, с солью, крутыми яйцами и крутым же запахом давно не стиранных носков случайных попутчиков по купе сладко-уютно добраться до Москвы. А там кормить привезенными из дома мандаринами и товарок по депутатскому корпусу, и подружек по заочному факультету, и соседку в Большом театре, где им спляшут «Лебединое озеро» всего за 3.50 с каждой.

И никогда больше не будет этой бросовой роскоши последней империи, ни этого поезда, ни этих мандаринов, ни чая в мельхиоровом подстаканнике, ни балета, что впереди планеты всей, ни груды золота на Олимпиадах, ни Аллы Пугачевой к Пасхальной заутрене, ни пирожка с мясом за девять копеек.

1992, № 25. Леонид Баткин

Гол в собственные ворота

Проходят дни, насыщенные куда более, казалось бы, существенными событиями, а у меня не идет из головы впечатление 2 мая. «…» Вечером нам показали по телевизору беспрецедентное шоу. Высшие руководители России и Москвы, облачившись в трусы и футболки, гоняли мяч на стадионе. В перерыве и после матча давали блиц-интервью. Президент Ельцин и столичный мэр Попов изображали «тренеров», государственный секретарь Бурбулис взял на себя, если я правильно запомнил, роль «капитана» российской государственной сборной, в которой творцы отечественного экономического чуда, прочие министры, также генерал Грачев. Вице-мэр Лужков, игрок таранного типа, на удивление прытко передвигал свой мощный корпус к воротам президентского правительства, и я не позавидовал бы тем, кто попадался ему на пути. Красивый шеф московского КГБ, известный демократ Е. Савостьянов, сообщил, что, будучи одновременно заместителем министра этого ведомства (разумеется, переименованного, как и все), колебался, в какой команде ему надлежит участвовать по чину, но выбрал все-таки «Москву». И правильно! - ведь должность он получил из рук Попова. Толстые и тонкие, старые и молодые высокопоставленные чиновники бегали и пыхтели, иногда сталкиваясь и сшибая друг друга. Особенную убедительность происходящему придали травмы: министра юстиции даже унесли с поля на носилках. (То ли еще впереди!) Политики обливались потом, показывая стране и миру, что вообще это весьма изнурительная профессия. Большая политика! Большой футбол. «…»

Конечно, на поле не хватало Хасбулатова, который наверняка сумел бы внести в игру особый колорит. Но мы, впрочем, и так недавно видели его в марафонском забеге мнимого «парламента» в соответствующем (спортивном) исподнем, когда он делал на глазах всего населения быстрые финты (которые люди, ни черта не смыслящие в политике и спорте, нехорошо называют ложью), прибегал к силовым приемам, но, впрочем, вынужден был кончить ничьей по договоренности. Ах, на сей раз было весело и без Руслана Имрановича, притом совершенно в его же вкусе.

… Интересно, кто тот умник, который подал эту роскошную футбольную идею, наглядевшись на кадры американской хроники, запечатлевшие Рейгана или Буша играющими в гольф и делающими утренние пробежки. Все дело, однако, в том, что тамошние политики (сплошь поджарые) занимаются этим, не только когда приглашают тележурналистов…

«…» Я испытываю разлитие желчи, но не злобу. Я прежде всего в очередной раз удручен и встревожен. Можно ли полагаться на то, что политики, которым настолько недостает социального такта, вытянут нас из ямы? Т. е. помогут нам самим (только так! только самим, «снизу»!) вылезти из непросыхающей постперестроечной трясины? Спустя скоро год после августа-1991 поверить в это все трудней и трудней.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТДЕЛА ПОЛИТИКИ

Мы почувствовали необходимость дистанцироваться от нашего автора: играет себе власть в футбол - и Бот с ней! Мы не против. Мы вполне можем представить себе, что президент или какой другой умный человек в правительстве сообразил: «Хватит пессимизма, давайте покажем, что у нас все в порядке, что мы не боимся спадов и кризисов, что мы - живые, реально существующие люди, что мы… футболисты, черт возьми!» Это показуха? Да. Но и американская администрация грешит точно такой же показухой. «…»

Если власть вдруг начинает выступать в роли бодрячка - рекламного агента, это ее дело и, если хотите, обязанность, но нам прежде всего хотелось бы знать, что нам собираются в очередной раз всучить.

1992, № 41. Владимир Вигилянский

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ЧЛЕНАМ ТРУДОВОГО КОЛЛЕКТИВА ЖУРНАЛА «ОГОНЕК»

Год назад, когда вы оказали мне доверие, избрав председателем Совета трудового коллектива, я обещал отстаивать ваши интересы. Вы знаете о роли СТК в борьбе за независимость журнала, о всех перипетиях, связанных с учреждением его, о тех усилиях, которые были потрачены на выработку демократического устава. Однако все наши надежды на свободный, демократичный, независимый журнал оказались тщетными. С ответственностью утверждаю - трудовой коллектив в качестве учредителя оказался лишь прикрытием, ширмой для авторитарной администрации. Трудовой коллектив фактически отстранен от обсуждения вопросов, имеющих основополагающее значение для жизни и работы журнала. Как и прежде, все важные решения принимаются исключительно в кабинетах главного редактора и его заместителя. Всякие попытки председателя СТК назначить собрание и обсудить насущные проблемы журнала - результаты ревизии, контрактную форму взаимоотношения администрации и сотрудников и т. д. - натыкаются на преграду, на категорический запрет любых собраний до середины января. Отсутствие гласности в стенах редакции привело к дезориентации коллектива, поставило его на грань нравственного и организационного банкротства. Я имею в виду поведение тех сотрудников, которые были вовлечены в кампанию по дискредитации одного из членов ревизионной комиссии, человека в журнале нового, вместо того, чтобы привлечь к ответу истинных виновников.

Кстати о ревизии. Проверка финансово-экономической деятельности всех структурных подразделений журнала была поручена ревизионной комиссии главным редактором (согласно приказу от 23 августа и 6 ноября). Однако выполнить этот приказ комиссия в полной мере не смогла. Ответственность за срыв проверки комиссия возлагает на Л. Н. Гущина, систематически блокировавшего ее работу. И тем не менее та минимальная информация о деятельности рекламного отдела, советско-британской ассоциации, ТПП «Вариант», «Огонька-видео», о внешнеэкономической деятельности журнала и т. д. свидетельствует о том, что редакция и трудовой коллектив, мягко говоря, обобраны. По самым приблизительным и заниженным подсчетам, денег в рублях и в валюте на нашем счету в десять раз меньше, чем должно было быть. Речь идет о тех суммах, которые уже давно могли бы кардинально изменить материальное положение каждого из наших сотрудников, как это давно уже сделали многие редакции куда менее популярных и маломощных изданий. «…»

Странную позицию занял главный редактор В. А. Коротич, который, на словах осуждая это клеветническое письмо, на деле вывел из редколлегии Айрапетяна, добросовестно выполнившего его же собственный приказ о проведении финансовой проверки. Неужели жизнь не научила наших сотрудников тому, что неправедным путем никогда не достичь согласия, что все тайное когда-нибудь становится явным и что лицемерие и ложь рано или поздно, но обречены на общественное презрение?

Дальнейшее замалчивание наших язв и противоречий грозит крахом журналу, который и так вступает в новый год без четкой политической, социальной и культурной ориентации. Уже сейчас ясно, что все высокие идеалы, провозглашаемые на его страницах, попраны самой практикой редакционной жизни. Борьба за права человека обернулась ущемлением прав членов трудового коллектива. Борьба за гласность в обществе никаким образом не согласуется с закулисной возней в стенах редакции. Разоблачение коррупции и теневой экономики в стране идет параллельно с подпольными делишками. Требование деполитизации общественных и государственных институтов противоречит тому, что три четверти редколлегии, как и вся административная верхушка, состоят из членов компартии…

На мой взгляд, спасти журнал может немедленное обсуждение затронутых мною проблем. Нужно срочно провести комплексную ревизию. Все деньги должны быть возвращены в кассу трудового коллектива, а виновники наказаны. Никакие высшие интересы (судьба демократического движения, единство трудового коллектива, сохранение былой славы «Огонька» и т. д.) не могут уже послужить поводом для покрывательства финансово-хозяйственных злоупотреблений.

Иначе - это будет зачтено нам как соучастие в них.

28/ХII-90 Г.

1995, № 11. Денис Горелов

У нас нет больше человека, которого вся страна может звать по имени.

Листьев ненадолго пережил свое время. Он длил его изо всех сил, но золотая пора прошла. Прочие перестройкины дети давно сошли с круга, и на дежурный вопрос, кто же теперь займет место человека и парохода, остался единственный, уместный только на поминках ответ: «Некому».

Любимцы нации бывают лишь там, где есть нация. Влад успел. Звезда его взошла в тот момент, когда вся страна шла через буераки к свету, и была заодно, и держалась за руки. Всем до чертиков надоели красные, все пели частушки и включали телевизор в пятницу вечером. Не было на улицах народу в пятницу вечером, в принципе, политбюро - и то спросонок пялилось в экран. Стояла сплошная апрель-капель, и три веселых гуся, отряхивая перышки, врывались в студию и делали умное лицо, то и дело порываясь прыснуть. На сладкое патлатые пели куплеты про комендантский час, и люди смеялись, потому что еще не знали, что такое на самом деле комендантский час. За свободу еще не платили настоящую цену, цвела сирень-черемуха гражданского мира, ретроградов звали в круг, а не гнали поганою метлой. Потери еще не озлобили противные стороны, нация была едина и упоенно слепа, как все единые нации. «…»

Способность нации к поклонению была и будет первым условием зажигания звезд. Семь лет назад ей нужны были герои, даже Тальков попал в кумиры. Сегодня ей не нужен никто. Капитализм развел людей по разные стороны улицы, и каждая стая выбрала себе отдельного атамана. Рожденные перестройкой знаменитые капитаны разбрелись по своим фан-клубам, и стало до слез ясно, что короли хип-хоп-новостей никогда не угодят аудитории «Итогов», а массовка «Ъ-клуба» в жизни не наложится на электорат «Матадора». К середине девяностых Чапаевым, Чкаловым, Гагариным телеэкрана, златоустом и бестией остался единственный Владислав Листьев. Одному ему достало таланта и деликатности исполнить главное назначение голубого ящика - быть антидепрессантом, великим утешителем электронной эры, сглаживающим углы, противоречия и классовую борьбу.

В дни, когда любое утверждение - большевистское ли, буржуазное, национальное или метропольное - оказалось безнадежно скомпрометированным, он с потрохами купил народ вопросительной интонацией - не на козетке, как Молчанов, не за следовательским столом, как Караулов, не за ломберным, как Ганапольский. По прихоти судьбы, разносчицы даров, ему выпало умение разговаривать, а не вещать, слушать, а не ждать паузы. «…»

Схоронили его на высоком кургане меж могилами Высоцкого и братьев Квантришвили. Пройдут пионеры - и предстанет их взору вся современная Россия: поэт, великий утешитель, и рядом два разбойника.

Ряженые

Политический паноптикум Новой России в зеркале неформальной прессы

Девяностые проходят вроде бы «в открытую». Никаких тебе архивных тайн, действия актеров политической сцены - как на ладони. А вот поди ж ты! Столько парадоксов не оставило после себя ни одно десятилетие.

Детсадовский гэкачепистский «реванш» - а вслед за ним быстрая, без сучка и задоринки, смена правительства и государства. Без всяких там выборов и референдумов. 1993-й приносит новые декорации. Бутафорская «дубина народной войны», пародия на народное ополчение, псевдо-Минин и псевдо-Пожарский. А потом серьезный, методичный расстрел Белого дома из башенных орудий Т-92. «И дым Отечества нам сладок и приятен!» - писал по этому поводу вслед за классиком певец эпохи Виктор Пелевин. Кто он, этот певец, как его величать? «Девяностик»? «Девяностник»? К бестелесным сущностям даже поколенческий ярлык не прилепляется… То был расцвет игровой культуры.

Наконец, 1998-й. Карфаген виртуальной экономики разрушен.

Подборка неформальной прессы прекрасно передает дух этого мрачного маскарада.

ЛИБЕРАЛ, № 8-9, 1992

Нам пишут

Тень

Вновь ловкачи народ загнали в сети,

При изобилии постыдно пуст наш стол.

Вновь повторен кошмарный тридцать третий,

И нет ответчиков за страшный произвол.

Как и тогда, полны товаров базы.

Но нищ и гол работающий класс.

Как и тогда, негласные приказы

Хоронят все в хранилищах от нас.

А у властителей, у тех, кто с нами рядом,

В среде которых есть и мудрецы,

Зашиты рты умноженным окладом.

Молчат они. Молчат, как мертвецы.

У нас удел - постылая работа;

Гни горб за грош, униженно молчи,

Чтоб КТО- ТО жил, чтоб радовался кто-то,

Чтоб суд неправедный вершили палачи.

Как долго нам терпеть эксперименты?

В чем провинился бедный мой народ?

Над нами реют траурные ленты.

Над нами - тенью - тридцатьтретий год.

М. Медведев

Обмолвился…

По телевидению Санкт-Петербурга выступил адмирал и сказал буквально следующее:

«… Мы всегда служили Родине, для нас не было разницы между Родиной и государством, как бы оно не называлось. Правда, сейчас оно стало немного (?!) меньше, но мы верой и правдой будем ему служить…»

Что дальше говорил адмирал, не имеет значения, так как этим «НЕМНОГО» он заглушил все остальное. Если для него изъятие территории большей, чем вся Западная Европа, - «немного», - то, за что погибло 20 миллионов на войне, - значит, завтра, если некие политиканы решат, что нашего государства вообще не было, то какой Родине и кому будешь служить, адмирал?

В. В. Кузнецов

МОНАРХИСТ, № 3-4, 1993

Наша почта

Крик души

Русский народ издавна чтит мучеников и страдальцев за Землю Русскую, за народ, за Державу Российскую. Чтит героев, боровшихся, страдавших и павших за честь, славу и могущество нашей Родины. Но, господа красные, демократы, перекрашенные и недокрашенные! Что вы творите, политиканы? Когда кончите свои грязные игры?

Если верить публикациям газеты «Воля России» № 8, 1993 «Убить Зверя» и «Слово Национального Диктатора», вы разыгрываете очередную грязную интрижку. Жириновский выдыхается, и ему в провокации уже не играть. Теперь вы готовите нового шута - Н. Воробьева, «мученика застенков КГБ», чтобы спровоцировать в нужное время побоище, чтобы в удобный момент разыграть свою темную лошадку.

Как же так? Н. Воробьев, провозгласив себя «национальным диктатором России», не побеспокоился о своей безопасности, себя и свою газету от ареста не уберег, а Россию спасти собирается?! Диктатор диктатором, а как же он думает Державу Российскую в какие-то 55 областей впихнуть, а про остальные народы нашей страны забыть? Столетиями складывалась Держава, народы друг к другу привыкли, сживались, роднились между собой, а вы одним росчерком пера разделяете их и провоцируете междоусобную резню.

76 лет нет на Руси Законной власти. Одни проходимцы. Чему мы научились за это время? Судьбы людей похабить. Души человеческие калечить. Власть свою на провокациях, на крови людской держать. На чужом горе, на чужой нищете самолюбие свое тешить.

Господа политиканы - коммунисты, демократы и прочая нечисть! Вернитесь к реальности! Оглянитесь вокруг себя! Править страной вы не можете, не умеете править по-людски. Когда вам надоест глумиться над землей, на которой живете? Когда вам надоест издеваться над народами, которые вас кормят? Чего вы хотите, сами-то хоть знаете? Отдайте власть тем, кому она принадлежит по закону с 1613 г., тем, кому присягал Народ Русский до скончания веков! Уйдите и не путайтесь под ногами!

А. Рыболовлев

Томск, 23 марта 1993 г.

Искупить грех

Возможно, я не написала бы Вам, если бы не этот грустный день, 15 марта.

300 лет под Скипетром Романовых Россия богатела и процветала, а за 75 лет безбожной власти пошла по миру с протянутой рукой.

Одни - на крови невинно убиенных детей Николая II пытались что-то построить, другие - кинулись на Запад, смотреть там всем в рот, распродавая остатки былого величия. Но злой рок того мартовского дня 1917 г. тяготеет над Россией. Вижу озлобленные лица, перекошенные в ненависти и непримиримости, упадок нравственности и духа. Словно в нашей крови с того времени находится какой-то вирус, передающийся из поколения в поколение. Вылечиться можно, лишь связав разорванную нить, искупив великий грех нарушения присяги Русского Народа на верность Романовым. Лишь эта идея может объединить всех, потушить огонь взаимной ненависти и грядущей гражданской войны. 300 лет значат больше, чем 75.

Силы народа, подорванные в то трагическое время, восстановить можно, лишь протянув руку из сегодняшнего дня в черный семнадцатый год, вернув на Российский Престол ту Династию, что взошла на него после Смутного времени, объединила народ, подняла его на Возрождение. Я глубоко верю в это!

Богоматерь, взявшая покровительство над Россией в тот горький день, учит нас и придаст силы для искупления!

И. Репина

С.- Петербург, 15 марта 1993 г.

Молния.

Специальный выпуск.

Октябрь 1993

Остановить фашизм Ельцина! На баррикады!

Товарищ! Просьбами слезными

Буржуя с толку не сбить.

Хочешь добиться серьезного -

Надо буржуя бить!

Хватит словесные кружева

Из страха и лжи плести!

Только святое мужество

Может страну спасти!

Вновь Александра Матросова

Родина в бой зовет!

Преданный, проданный, брошенный

Жукова ждет народ!

Встань же, родная Армия!

Горнист, подавай сигнал,

Тот, кто сидит в казармах,

Родину- мать предал!

Все, кто душою молоды,

Хватит лежать на боку.

Слава Серпу и Молоту,

Но первое слово штыку!

Нам ли бояться Гада?

Нам ли позор терпеть?

Товарищи!

На бар-ри-ка-ды!

Родина

или

смерть!

Б. Гунько

Товарищи!

Присоединяйтесь к акциям гражданского неповиновения наступающему фашизму!

Бастуйте!

Перекрывайте движение!

Вступайте в народное ополчение!

Все к Дому Советов на защиту

Конституции!

СВОБОДНОЕ СЛОВО, № 4, 1993

За и против

Кирилл Подрабинек

Очередная победа советской власти

Да, да, именно таков итог октябрьских событий.

«Вы шутите! - воскликнет иной. - Советы разогнаны, коммунисты потерпели поражение!» Но, право, после трагедии вовсе не до шуток. Чем больше читаешь прессу и смотришь телевидение, тем более убеждаешься - советская власть победила. Для знакомого с отечественными традициями ничего странного здесь нет. Уж мы-то знаем, что чем старательнее пытаются нас власти в чем-то убедить, тем менее приходится верить. Если говорят о развитии социалистической демократии - значит, больше сажают. Если уверяют, что денежной реформы не будет, - значит, готовьте кошельки и нервы. Если клянутся в случае повышения цен положить голову на рельсы - успокойтесь за головы, но не за цены.

Обещают соблюдать законы? Следовательно, их будут нарушать. И, уж простите за банальность, чем больше говорят о реформах и демократии, тем меньше на деле будет того и другого. Надо заметить, что советская власть всегда обладала незаурядным актерским талантом, мастерством перевоплощения, удивительной способностью менять вывески, оставаясь неизменной по сути. Ведь всегда можно, например, объявить агрессию - интернациональной помощью, коммунистов - демократами, грабеж - рыночными отношениями.

«…» Надо заметить, что кампанию президент подготовил хорошо: провел разведку боем в декабре, сделал вылазку в апреле, заручился поддержкой союзника на Западе. И саму битву разыграл прекрасно. Правда, с несколько устаревшим сценарием 91 года. Частенько звучат наивные вопросы: «Куда, мол, смотрел президент? Чем занималось Министерство безопасности? Где были войска во всей этой заварухе?» Можно с уверенностью сказать, что все смотрели, занимались и пребывали именно так, как и было предусмотрено. Спровоцировать врага, заманить его, выявить противников и сторонников, заполучить индульгенцию на разгром, поработать на «Да здравствует Ельцин!» возле никому не нужного Моссовета - все это удалось. Ну, а пролитие крови виновных и невиновных никогда настоящего коммуниста не смущало. С кровью даже выгоднее - порука крепче.

Но вот одержана очередная победа советской власти. Что же она имеет? Международный валютный фонд выплату кредитов ей продолжил. Все под ее контролем: пресса, телевидение, законы и беззаконие. Избиркомы назначены ими. Как и куда выбирать, установили они. Результаты выборов объявят тоже они.

«…» Воистину, только нации бледнолицые способны неоднократно наступать на одни и те же грабли. Все им кажется, что главное, кто будет избран, а не как. Впрочем, в природе не бывает неприлично выбранных приличных парламентов. Как и президентов.

Разумеется, очередной раскол и воспроизведение недавней ситуации вполне вероятны. Как и последствия. Говорят, убивать только в первый раз трудно, потом все легче и легче.

Беспредел: анализ и оценка

Антон Краев

Итоги «кровавого понедельника»

Странные вещи происходили в Москве. Все власть предержащие, независимо от «ветвей», вели себя, на первый взгляд, совершенно алогично. Ельцин на протяжении года старательно противопоставлял себе Верховный Совет. Руцкой, имея массу соблазнительных шансов предстать в роли Ельцина пятилетней давности, не уходит со своего поста и ждет, пока его выгонят взашей. После этого ему, естественно, на преобладание в рейтинге рассчитывать не приходится.

Чем дальше - тем глупее…

Хасбулатов почему-то решает, что все готово к бою, и демонстрирует известным жестом ладони у воротника все свои мысли о Ельцине. Тот - в ответ, естественно. Издается указ № 1400, несмотря на то, что в русском языке есть достаточно достойных выражений, достойных употребления в ответ.

Кому нужно третье октября?

Судя по тому, что путь к Крымскому мосту был с самого начала открыт, третье октября было нужно Ельцину, чтобы заманить оппозиционную толпу в ловушку Белого дома. Но эта ловушка могла стать не ловушкой, а рубежом обороны, и тем местом, где разрешалась бы ситуация, была бы достигнута необходимая ничья. Требовалось для этого лишь одно - не отдавать приказ штурмовать мэрию, телецентр «Останкино» и т. п. (Несмотря на выстрелы из здания мэрии по демонстрантам! - Ред.) Руцкой отдал приказ…

«…» Кто постоянно дезинформировал защитников Белого дома? Откуда, в частности, взялась сплетня о том, что в Питере оппозиция (которой там отродясь не было) захватила Смольный? Откуда шли сведения о поддержке воинских частей? Кто конкретно обещал помощь? Кто пригласил г-на Баркашова и его бойцов, ныне почти поголовно пострелянных? Кому понадобилось одновременно дискредитировать парламент и отстрелять потенциальный источник роста националистической оппозиции? Кто надоумил Руцкого приказать идти на штурм? И откуда взялось, между прочим, сообщение (3 октября, 14:00) о том, что Ельцин только что отдал приказ о штурме Белого дома?

Это далеко не все вопросы. Многое неясно. Но пока не разберемся с вышеперечисленными «КТО?», мы ничему не научимся и вечно будем втягиваться в провокации власть имущих и втягивать за собой других.

Теперь о том, что более или менее ясно.

Ясно, что в силовых столкновениях на улицах Москвы (как и 23 февраля прошлого года, и 1 мая нынешнего), в первую очередь, была заинтересована московская мэрия. Причины заинтересованности окончательно прояснились после роспуска представительной власти в городе. Советы, в 1990 году объявленные «демократическими», послужили удобной ступенькой для перехода отдельно взятых «демократов» в исполнительную власть. После перехода эти отдельно взятые «демократы» с такой интенсивностью принялись распоряжаться открывшейся «золотой жилой» - московской недвижимостью, что тщетно пытавшиеся их контролировать Советы волей-неволей были вытеснены в оппозицию. Теперь настала пора приклеить к Советам ярлык «КОММУНИСТИЧЕСКИЕ» и довершить давно задуманный Г. Х. Поповым план их ликвидации. И открыть чиновникам Эльдорадо личного обогащения, благо, как известно теперь каждому школьнику: «Московская недвижимость всегда в цене!»

«…» Стоит ли в итоге спорить о том, был ли налет на мэрию и «Останкино» провокацией? Очевидно, что вся ныне разгромленная оппозиция была заранее создана для этого разгрома, для избавления власти от «лишней», «ненужной» ветви - «коммунистических» Советов. Весь процесс искусственного разделения политизированной части общества на «демократов» и «оппозицию» был провокацией от начала и до конца. Эта провокация стоила стране многопартийной системы, поскольку все партии были поделены на «сторонников реформ» и «противников Президента». Победа первых была предопределена, поскольку они сделали свой ход первыми и быстрее приблизились к заветной цели всей игры - новой, невиданной прежде монополии на власть и собственность.

«…» Независимо от того, что планируют конкурирующие, равно замаранные кровью властные группировки, Гайдар-Полторанин-Чубайс и Черномырдин-Лужков-Шахрай, на саморазвитие по типу американских суперпартий они не способны, поскольку их лидеры не обременены ни осознанием национальных интересов России, ни ответственностью перед народом. Обливая дерьмом друг друга в попытках урвать монополию на имущество и финансы, полагая, что всех и вся можно купить, они, в конечном счете, утонут. Далее вопрос в том, кто произнесет: «Довольно!» - еще один генерал или успевшие чудом самоорганизоваться представители гражданского общества.

АНАРХИСТ, № 12, 1994

Наши за рубежом

«Бог - есть истина!» - говорил

Махатма Ганди в начале жизни,

«Истина - есть Бог!» - в конце.

В Индии, на родине «мирного анархиста» Ганди, тоже есть анархисты. Если вы хотите с ними познакомиться поближе, то пишите по адресу: INDIEN: Anumikti, с/о Surendra Gadekar, Sampooma Krant, Vidualaya, Vedchi, Dist. Surat 394641.

Это адрес феминисток.

***

26 мая в Туле сотрудниками УВД задержан лидер тульской партии «Возрождение Отечества» Новиков Николай Алексеевич. До сих пор он содержится под стражей. Поводом для задержания послужил третий номер газеты «Возрождение отечества» с разоблачительными материалами о тульской областной госвласти.

В условиях оформившегося в России полицейского государства анархистам желательно научиться адекватно и оперативно противодействовать произволу властей.

Наиболее эффективным в случае задержания действием может быть рассылка информации (например, о задержании анархиста) за границу дублерами активиста анархического движения.

Дублер - это человек, который ежедневно сталкивается дома, на работе и в других местах с тем, кому должен в случае опасности помочь. Дублерами нежелательно делать родственников и близких друзей, так как в случае ареста их будут «шерстить» в первую очередь. У дублеров должны быть в наличии адреса, телефоны и факсы отечественных и зарубежных анархических центров, куда можно оперативно передать информацию о задержании (ее лучше передавать из других городов).

Информацию можно передать:

В России - Инициатива революционных анархистов, в Швеции - SYNDIKALISTERNA, в Испании - CNT, в Италии - F. A. I., во Франции - FEDERATION ANARCHISTE FRANCAISE.

ЛЕВАЯ ГАЗЕТА, № 31, 1995

Я, Исаев (письмо демократам и либералам)

Я, Исаев Павел Михайлович, 1950 года рождения, в настоящее время БОМЖ вместе с женой. В связи с тем, что меня не прописывают, я не могу устроиться работать и не имею средств на существование. Живу за счет общественной свалки, которая находится в Солнечногорском районе Московской области у деревни Хметьево. Мои друзья - Сергей и покойный Вячеслав, проживали в лесу в землянке. 21 марта я пришел на свалку и встретил Сергея, который сообщил, что Вячеслава нету. Накануне они нашли на свалке бутылку с жидкостью на спирту и выпили ее. Когда Сергей проснулся, Вячеслав был уже холодный. Мы с Сергеем пошли в землянку и проверили у Вячеслава пульс, его не оказалось (у покойников пульса не бывает). Я обложил Вячеслава газетами и зажег две свечи. На свалке много БОМЖей, и они часто замерзают или травятся. А так как у них обычно документов нет, то когда приезжают сотрудники (милиции? - Ред.), они заставляют рабочих и трактористов трупы засыпать мусором. Фамилию Вячеслава я не знаю.

Павел Исаев

24 марта 1995 года

Угадайка

Взрослая игра - загадка

Как много дум наводит он,

Российский ваучерный ЗВОН!

В домах рязанских, вятских, курских

Визжит реклама «новых русских»,

И слышно: «Старый рус, сдавайс», -

Кричит нам господин…

***

Огромный, колоссальный шиш

Нам показал Мальчиш-Плохиш.

Жуя заморское варенье

И заграничное печенье,

Нанес серьезнейший удар

По экономике…

Вопросы рабочего

Как противодействовать капитализации предприятий?

В наше время, насыщенное яркими и трагическими событиями, политическими убийствами и войнами, вопросы рабочего самоуправления и производственной демократии практически исчезли со страниц газет и телевизионных экранов. И это при том, что капитализация российской экономики с каждым днем все более расширяется.

В 1990 году мой завод стал арендным предприятием. В 1992 году, выкупив у государства арендованное имущество, завод преобразовался в акционерное общество закрытого типа и, наконец, в марте текущего года контрольный пакет акций перешел в руки администрации (20-30 человек). Одновременно резко сократилось количество работающих на заводе акционеров: с 1700 человек в 1992 году до 500 в настоящее время. И это при том, что прибыли и оборотные средства предприятия исчисляются миллиардами рублей.

Рабочие практически даром отдали лакомый кусок новым хозяевам. Конечно, доля вины самих рабочих в этом есть. Но что теперь толку искать виноватых. Гораздо важнее определить, что делать дальше. Как отстоять право быть хозяевами своих фабрик и заводов? Даже если к власти придут левые силы, ЧТО делать тогда? Агитировать отдать рабочим право управлять предприятием и распоряжаться прибылью? Агитировать этих 20 человек, уже набивших себе карманы, настроивших особняков, почувствовавших, что такое власть денег? Бесполезно.

Как вывести людей из депрессии, вдохнуть в них силы для борьбы за свои права?

«…» В наш цех поступает политическая литература двух направлений: наша «Левая газета» и «Правда Жириновского». «Левую газету» читает небольшая группа наиболее подготовленных, «Правду Жириновского» - все, для подобных опусов никакой подготовки не надо. Ни буржуазия, ни околобуржуазная интеллигенция за нас голосовать не пойдет никогда. А вот ИТР и рабочие рано или поздно пойдут, если только мы сможем разъяснить им свои цели простым и понятным языком.

МОЛНИЯ, № 16, 1996

Детям Арбата закон не писан

В свое время Сталин отправил на передовую в штрафбат сына Хрущева, который застрелил (случайно) своего товарища. А потом и своего сына Якова, попавшего в плен к фашистам, отказался обменять на плененного немецкого фельдмаршала.

Сегодня за окном - демократия, выросли дети Арбата. Совсем недавно многие газеты сообщили о том, что сын начальника ГУВД Московской области, сам офицер милиции, возглавил банду налетчиков-рэкетиров. Генеральского сынка задержали и… отпустили. Уголовное дело замялось само собой.

А вот еще цветочек. «МК» сообщил: Кирилл Красавченко, сынок Сергея Красавченко, первого заместителя руководителя Администрации Президента, ныне советника Президента, зарезал насмерть школьника Диму Зубова. Насколько известно, Кириллу штрафной батальон в Чечне не угрожает. Прокуратура чтит сынков челяди, близкой к Президенту.

В. Плотник

Пресс-клуб

Головогрызы

Если верить Чингизу Айтматову, в Азии рабам надевали на головы шерстью внутрь шкуру свежеосвежеванного верблюда. Шкура каменела, волосы животного прорастали внутрь мозга несчастного, убивая там память. Раб превращался в манкурта, не требующего от хозяина даже пищи, не помнящего ни своего языка, ни имени своей матери.

Сегодня, в конце XX века, шкура не нужна. Для этого есть телевидение, радио, пресса. 14 августа «Российская газета» на первой странице публикует письмо бывших золотодобытчиков комбината «Куларзолото», что в Республике Саха (Якутия). Положение - хуже не бывает. Комбинат обанкротился. Люди разбегаются. Из пяти поселков комбината с населением в 12 тысяч человек сейчас остался один, где проживает 2,5 тысячи человек. На очередной зимний сезон по реке Яре не завезли уголь, нефтепродукты. Оставшиеся в живых ветераны смотрят в глаза смерти. И что же? Авторы письма требуют привлечь к уголовной ответственности тех, кто навязал им проклятые реформы? Нет! Они начинают свое письмо с дифирамбов газете, занявшей «непримиримую позицию к любым проявлениям бездушия к гражданам в строящейся новой демократической России». Сразу видно: голосовали за Ельцина. А что же сама редакция «Российской газеты»? Она предоставляет слово замминистра труда РФ Владимиру Варову: «Если копать глубже, искать первопричины, - заявил Варов, - то, что мы сегодня имеем, было заложено давно, когда, в отличие от других стран, экономическая политика в нашей стране ориентировалась на „героическое“ освоение северных территорий. Сегодня из-за этих ошибок страдают сотни тысяч, миллионы людей».

Можно понять ветеранов, которые под страхом смерти заискивают перед «Российской газетой», но как понять чиновника из министерства труда? Вот уж манкурт! Телевидением совсем мозги отшибло, но за Ельцина, за систему готов кому угодно голову отгрызть.

Ольга Иванова

Теледебаты

«В чечении этого часа эти и другие новости погробно», - такие акценты расставляют ведущие радиостанции демократической России.

***

Первые успехи ФСБ в борьбе с терроризмом: выявлена и разгромлена в ходе спецоперации подпольная фабрика по производству черных спортивно-хозяйственных сумок; из московского ломбарда выкуплены два взрывных устройства, заложенные там более года назад…

***

При инаугурации Бориса Николаевича ему были вручены специально изготовленные символы свободы и процветания России - толстенная цепь и крест - точная копия фашистского железного креста.

Гражданская поэзия

Акварельные дали рисовала страна.

Мы за Родину пали, а она не нужна.

За Победу, за Правду, за российские сны.

Мы погибли, и ладно, мы уже не нужны.

Наши звезды ломают, душат наши цветы,

Словно после Мамая, в душах даль пустоты.

И улыбок не видно вдоль салютных минут,

Даже нету напитка, чтобы нас помянуть.

Феликс Чуев

Трудовая Россия знамен не меняет

«Знаете ли вы, бездарные, многие,

Думающие, нажраться лучше как, -

может быть, сейчас бомбой ноги

выдрало у Петрова поручика?»

В. Маяковский, «Вам!», 1915 г.

9 августа 1996 года бомбы выдирали в Грозном ноги у сержанта Петрова, глаза - у чеченских детей, а в Кремле в это же самое время собирались любители пожрать и выпить на президентскую халяву. Президент, снасильничавший, а затем и расстрелявший одну Конституцию, клялся быть гарантом прав граждан России на другой, Чубайс стоял рядом и глотал слюну умиления, Черномырдин изображал казенную статую. Краснел от волнения Геннадий Андреевич. В Кремле был большой праздник. В России у ветеранов войны и труда отнимали бывшие при социализме бесплатными лекарства, миллионам рабочих и крестьян задерживали заработную плату, а их детей перемалывали в адской мясорубке войны на Кавказе… В Кремле пили шампанское и сетовали на нехватку бутербродов с черной икрой. Даже видавшие виды тележурналисты сравнивали инаугурацию Ельцина с кровавой оргией.

Прелюдией к апофеозу трусости, пошлости, гадости стал, как это ни покажется странным, съезд народно-патриотического союза России 7 августа. В который раз, несмотря на сверхчеловеческие усилия И. П. Осадчего, Р. И. Косолапова, Т. Г. Авалиани и некоторых других членов КПРФ, маньяки рыночных реформ свернули съезд на антисоветские рельсы. Неприязнь организаторов съезда ко всему советскому буквально бросалась в глаза.

Впервые за всю историю постгорбачевского Сопротивления в зале не было ни одного красного флага с серпом и молотом. Это по форме. Содержание еще более убедительно. Из «Обращения к народу» съезда НПСР: «Нас посыпают костями ГУЛАГа, пеплом гражданской войны, изображают душителями свобод и религий. Но это - от страха перед нами. Ибо не в наших, а в их рядах потомки палачей, расстреливавших царских офицеров, раскулачивавших русских крестьян, топивших баржи с архимандритами и священниками. В их рядах - идеологические лжецы, еще недавно принуждавшие нас верить в омертвелые и смехотворные догмы».

Что это, как не злобная клевета на Советскую власть?! Как же ВЫ, называющие себя коммунистами, двумя омертвелыми ярлыками открестились от научных идей марксизма-ленинизма и не разглядели в своем тугодумии всю ту же антисоветскую блевотину Солженицына?! Значит, ВЫ не помните, как белогвардейцы Колчака запарывали шомполами каждого десятого рабочего тех сибирских городов, которые сопротивлялись офицерикам? ВЫ не помните, как кулаки вспарывали и набивали зерном животы детям своих вчерашних батраков, осмелившихся вступить в колхоз? ВЫ не расстреливали, не топили, не раскулачивали и не навязывали народу «омертвелые, смехотворные догмы»… А кто топил, кто расстреливал? Опять матросня, солдатня и прочее рабочее быдло?… Это мы уже слышали от недобитой контры после гражданской войны.

Коготок увяз - всей птичке пропасть! Идейно съезд НПСР сомкнулся с апологетами частной собственности и рыночных реформ. Разумеется, все это прикрывалось словесами о необходимости «укреплять российскую государственность», «защитить коммерческий русский банк от иноземного «Чейз-Манхэттена». 10 августа все те же участники съезда НПСР из числа депутатов Госдумы дружно проголосовали за назначение Черномырдина премьер-министром России. И никто из «коммунистов» не воспользовался моментом, не выразил публичный протест против бойни в Чечне, против унижения десятков миллионов людей невыплатами зарплаты, голодом и нищетой.

В отличие от перевертышей, «Трудовая Россия» знамен и целей не меняет. Рыночные реформы, капитализация страны, начатые Горбачевым под диктовку самого главного иностранного банка - МВФ, были изначально преступны. Результат этих реформ - налицо: экономика разрушена, население вымирает, идет война. Россия стала полуколониальной страной. Укреплять такое «государство» - значит крепить ярмо на шее собственного народа, значит поощрять произвол грабителей и цинизм поджигателей войны. Вот почему «Трудовая Россия» не вошла в НПСР.

Псевдопатриотической риторике государственников-соглашателей мы противопоставляем борьбу за возрождение государства трудящихся. Вот почему мы призываем тульских шахтеров выступить с инициативой «Похода на Москву» с лозунгами возрождения Советской власти, отмены президентства, передачи всей полноты экономической и политической власти в руки трудящихся. Уродливая государственная система грабежа, насилия, коррупции должна быть разрушена. Трудящиеся России должны сами восстановить свою власть, вернуть народу собственность, восстановить независимость Родины от капитала США, Германии, Израиля, Японии, Англии…

Исполком «Трудовой России» еще раз обращается к трудовым коллективам, профсоюзам, общественным организациям, всем, кто готов встать под Красное знамя: незамедлительно избирайте делегатов на съезд нашего Движения, который состоится 5-6 октября в Москве. Пособников, соглашателей режима Ельцина просим не беспокоиться: нам нужна Советская, социалистическая Россия. Вместе победим!

Подготовил Евгений Клименко

Мария Бахарева

Ходя-ходя

Московские китайцы двадцатых

Тугими полушубками шурша,

Запрятавшись в овчину с головою,

Прохожие по улице спешат

Морозной вечереющей Москвою.

А на резиновый, усталый тротуар

Бьет из подвала, клубом застывая,

Еще горячий, беловатый пар,

Из прачечной китайца Сан-Тун-Вая.

Амир Саргиджан, «Китайская прачечная»

На Пятницком кладбище Москвы есть могила с удивительным надгробием. Надпись на нем гласит: «Здесь погребена голова инженера путей сообщения Бориса Алексеевича Верховского, казненного китайцами-боксерами в Маньчжурии в городе Ляо-Ян в июле 1900 г.». Этот памятник - единственное, что напоминает сегодняшним москвичам об ихэтуаньском восстании, которое вспыхнуло в Китае в 1899 году и продолжалось до 1901 года. А ведь именно в результате этого восстания в Россию (и, в частности, в Москву) хлынул поток китайских мигрантов. Потом было еще две крупных волны миграции: после Русско-японской войны и во время Первой мировой войны. В результате к 1920-м годам в России образовалась вполне заметная китайская община (по результатам переписи населения 1926 года в России насчитывалось 100 000 китайцев).

Чайна- таун в Москве сформироваться не успел -слишком недолог был век существования китайской диаспоры. Но где бы он мог быть, сомнений нет: в районе нынешней станции метро «Бауманская». Там, на улице Энгельса, работала контора правления общества «Возрождение Китая», неподалеку находилась китайская гостиница, при которой работал ресторан. Были здесь и лавки с китайскими товарами - специями, одеждой и всякими мелочами. В домах по соседству снимали комнаты китайцы. Впрочем, некоторые предпочитали селиться поближе к работе - и это еще одна причина того, почему в Москве так и не получилось создать чайна-таун. У московских китайцев было всего три профессии: мелочный торговец (ходя), бродячий фокусник и прачка. Лишь последнее из этих занятий предполагало оседлый образ жизни. Но китайские прачечные тоже не были сконцентрированы в одном месте, их можно было найти едва ли не в каждом квартале города. В Скатертном переулке работала «Шанхайская» прачечная, на Огарева (Газетный переулок) принимала белье «Первая китайская артель». Китайские прачечные имелись на Покровке и на Мещанской, в Гагаринском, Большом Левшинском, Печатниковом, Нижнем Кисельном, Спасо-Песковском и еще по доброму десятку адресов: «Нанкинская прачечная» и «Харбинская прачечная», «Хуши» и «Жан-Ли-Чин», «Пекинский труженик» и «Гоминьданский пролетарий». Москвичка Вера Петровна Яцкова родилась в 1919 году и успела застать недолгий расцвет жизни китайской общины.

- Мы в двадцатые годы жили в Столешниковом переулке, этот дом потом снесли, - рассказывает Вера Петровна, - а неподалеку, на углу Дмитровки и Салтыковского, как раз была китайская прачечная. Называлась она, если мне не изменяет память, «Ван-Зун-Хин». Вообще мама всегда отдавала белье частной прачке, тогда таких много было, они сами по себе работали, на дом стирку брали, это дешевле было. А китайцам только папины рубашки отдавали и фасонное белье, то, что гладить труднее. Они большие мастера считались. Я до сих пор помню метки, которые они оставляли на белье, красные иероглифы, они казались мне удивительно красивыми, и я каждый раз расстраивалась, что мама их спарывает. Белье разносил сам хозяин прачечной, у него такая большая корзина на спине была, а в ней все аккуратно сложено, чтобы не помялось. По-русски он говорил хорошо, только с сильным акцентом.

Работали у «Ван-Зун-Хина», по словам Веры Петровны, одни мужчины - в китайских прачечных тех лет это было нормой. Китаянок в Москве было довольно мало - как правило, мигранты оставляли свою семью дома, надеясь когда-нибудь заработать денег и вернуться на родину.

- Женщин их я только на улице встречала. К нам во двор они почему-то не заходили. Они обычно игрушки продавали, я помню переводные картинки, прекрасные. Но мне их редко покупали.

Похожее свидетельство оставил в своих воспоминаниях и москвич Анатолий Гуревич: «Можно было видеть и китаянок в национальной одежде с туго забинтованными крошечными ступнями. В то время для китайских женщин маленькие ноги считались признаком изящества, и достигалось это тугим бинтованием ног с раннего детства. Эти китаянки продавали на улицах бумажные разноцветные веера, менявшие свою форму при встряхивании, или маленькие, цилиндрической формы, глиняные коробочки с бумажным дном-мембраной, привязанным на конском волосе к маленькой палочке с восковой головкой. При вращении палочки коробочка вращалась вокруг нее, натягивая волос и издавая резкий, жужжащий звук. Они продавали маленькие, свернутые из бумаги цветные мячики на резинке, всегда возвращавшиеся после броска к своему владельцу». Мужчины торговали более крупным товаром: «По дворам ходили китайцы-торговцы, с большими тяжелыми, завернутыми в белые простыни тюками на спине и с железным аршином в руке. В тюках находились сатин, китайская „че-су-ча“ и другие дешевые текстильные материи. Им удавалось иногда находить покупателей, соблазнившихся доставкой товара прямо на дом». «Кроме евреев, в Москву понаехало много китайцев, - подтверждает С. М. Голицын в „Записках уцелевшего“. - Они… держали мелкую галантерейную торговлю на тех же рынках и возле памятника Первопечатнику под Китайгородской стеной. Там они стояли рядами с самодельными пуговицами, расческами, ремешками для часов и разной мелочью».

Московские китайцы, по свидетельству современников, хранили свои национальные обычаи. Их внешний облик был традиционен: гладко выбритый лоб, прикрытый маленькой шапочкой, длинная коса на затылке; темный синий или красный халат. Фокусники и бродячие артисты одевались ярче, иногда даже вешали на себя бубенчики, чтобы привлекать внимание - кричать и кривляться им не позволяли строгие правила китайского цирка. Снова дадим слово Анатолию Гуревичу: «Молча, с хорошей мимикой и жестами они глотали крупные шарики, показывали и другие фокусы. Некоторые китайцы расставляли на легких складных козлах лоток с хитроумной постройкой вроде какого-то замка и пускали в него разноцветных мышей - серых, коричневых, белых и пегих, проделывавших сложные путешествия по замку, попадавших в тюрьму с деревянной колодкой на шее и т. п».

Очень часто вся эта мирная деятельность - торговля, стирка белья и развлечения для московских детей - была всего лишь прикрытием для других, куда более опасных и прибыльных занятий. До отмены сухого закона китайцы торговали контрабандным рисовым спиртом, позже ему на смену пришли опиум, кокаин и морфий. Эту сторону жизни китайской общины описал Михаил Булгаков. В пьесе «Зойкина квартира» как раз идет речь о «прачечной», сотрудники которой поставляли наркотики для подпольного притона. Зойкина квартира (а точнее, ее прообраз, салон Зои Шатовой), кстати, сохранилась, она находится в доме № 15 по Никитскому бульвару. Ее завсегдатай Анатолий Мариенгоф утверждал, что у Шатовой всегда «найдешь не только что николаевскую белую головку, „Перцовку“ и „Зубровку“ Петра Смирнова, но и старое бургундское, и черный английский ром». Про опиум - ни слова, но вполне возможно, что он все-таки был.

Другой частью китайской общины Москвы были работники Коминтерна, деятели коммунистической партии Китая и их дети. В советской столице они учились делать революцию - сначала в Московском коммунистическом университете трудящихся Востока, а потом еще и в отделившемся от него Университете китайских трудящихся имени Сунь Ятсена. В Москве, например, учился сын Чан Кайши Цзян Цзинго (Николай Елизаров), который позже стал президентом Тайваня, и будущий многолетний правитель Китая Дэн Сяопин (из характеристики: «Дэн Сисянь. Русское имя - Дроздов. Парторг группы. Отношения с товарищами тесные. К учебе относится с большим интересом. Наиболее пригоден к организационной работе»). Эти китайцы одевались по-европейски, у всех были одинаковые темно-синие костюмы, полученные по ордеру. Они частенько встречались на Тверском бульваре - студенты университета имени Сунь Ятсена шли на занятия в здание бывших Высших женских курсов на Волхонке. Студенты КУТВ отдыхали на бульваре после занятий - университет трудящихся Востока находился в несуществующем сегодня «доме Фамусова» на Страстной площади. Общежитие для обоих учебных заведений было одно - в Страстном монастыре. Судьба у всех китайских студентов оказалась бурной - кто-то кончил свои дни в сибирских лагерях, кто-то погиб на родине в Китае, кто-то был там же похоронен со всеми почестями. Могила одного из бывших студентов, Ван Мина, оказалась и в Москве, на Новодевичьем кладбище (рядом с ним лежат его жена Мэн Циншу и дочь Ван Фан).

С военного конфликта началось зарождение московской китайской диаспоры, военный же конфликт привел к ее закату. Когда в 1929 году китайские военные захватили КВЖД, из Москвы начали высылать китайцев. По мере того, как нарастало напряжение между СССР и Китаем, репрессий становилось все больше. А к концу тридцатых годов от китайской диаспоры не осталось ничего, кроме воспоминаний, потрепанных вееров и неспоротых меток с давным-давно постиранного белья.

* ДУМЫ *

Дмитрий Ольшанский

Две столицы

Разные девяностые годы

Те, кто сейчас в России смешивают 1990-е с грязью, - они, считай, вытирают ноги о свадебное платье своей мамы. Конечно, платье это уже обветшало, и мама уже умерла, но все-таки не надо, наверное, использовать его в качестве коврика или тряпки в ванной. Ведь это было время, когда мама была молодая и не знала, чем это все закончится, что отец начнет пить и бить, а потом его вообще убьют. И ведь кто это делает - как раз те люди, которые в 1990-е поднялись.

Владимир «Адольфыч» Нестеренко

I.

Идеальная Москва - конечно же, образца 1992 года. Недолговечный, неприбранный, беспокойный, финансово несостоятельный и давно уже принадлежащий скорее воображению, нежели быту, город Гавриила Попова и поныне остается лучшим местом для интеллигентского проживания, этакой сердитой утопией для тех, кому не по пути с опрометчивым прогрессом и нарумяненным процветанием. Москва начала девяностых, словно бы очнувшаяся после многолетнего «порядка», погрузилась во временный беспорядок, и те мгновения, что были отпущены свободному и ветреному существованию столицы, запомнились ее обитателю навсегда, хотя тогда, в революционном дурмане, и мысли не могло быть о том, что прочно водворившийся хаос - это всего лишь случайное волшебство, шальное блаженство, исчезающее прямо у вас на глазах.

На Тишинском рынке торговали вещичками, на Палашевском помидорами, у Музея Ленина - газетами «К топору!» и «Пульс Тушина», и даже в «Лужниках» вместо футбола был сплошной рынок; демократы атаковали красно-коричневую реакцию, а реакция махала портретами Генералиссимуса и старца Григория, шумно призывая рыночников к ответу; в темных подъездах нетронутых пожилых домов не было ни домофонов, ни элитной недвижимости, зато в кооперативном киоске можно было купить напиток «Оригинальный», из лучших сортов винограда, разумеется; на улице изредка затевалась перестрелка, но чаще мирно обменивали СКВ; чучело Евтушенко горело весело и патриотично; «Бесплатный сыр - в мышеловке», - изъясняли министры-капиталисты свое передовое учение, а реклама, туманная, загадочная реклама биржи с вентиляторным заводом адресовалась кому угодно, но только не телезрителю, зевающему в кресле рядом с жигулевским пивом, газетой «Куранты» и чайным грибом.

И, разумеется, всех ждало ужасное будущее. В будущем были то хунта, то заговор, то погром, то возвращение коммунизма, то Сталин, то Пиночет, то истребление всех интеллигентных и близоруких, вовремя не добравшихся до аэропорта, а что до гражданской войны, то она присутствовала на страницах, в эфире и в разговорах так же буднично и неоспоримо, как ликер «Амаретто» на дне рождения у первокурсницы. - И вы еще сомневаетесь, что «эти», дай им волю, нас всех перережут? - спрашивал один пошедший по миру, но не утративший веры в частную собственность кандидат наук другого, пока дочки глушили ликер. Но его собеседник отказывался верить в то, что «нам нужен новый Корнилов», потому что «народ не готов». Да, пусть мы погибнем, но свобода превыше, свобода дороже, свобода главней. Девочки неуклонно напивались в соседней комнате, за окном улыбались «Продукты» и «Металлоремонт», принципиальных размеров пропасть между Гайдаром и Явлинским все никак не сокращалась, в то время как «эти» знай точили свои топоры где-то между Музеем Ленина и нехорошим Союзом писателей на Комсомольском проспекте, а страшный финал и всеобщая гибель все приближались.

Но никто не мог отгадать, с какой стороны они явятся.

II.

Журнал «Столица» тех лет - боевое издание Моссовета, отменный символ эпохи - выглядит сегодня воплощенной древностью, разновидностью таких же боевых изданий 1917 года, хотя большинство авторов его и героев живы и действуют в следующем веке. И дело вовсе не в количестве утекших годов, не в том, что обложка, картинка или макет кажутся архаичными до умиления. И даже не в том, что многие мелочи, избежавшие официальных мифов, режут глаз и намекают на изрядное историческое расстояние - так, бабушка русской революции Новодворская ругмя ругает новую власть, уже к 1992 году оказавшуюся тиранической и фашистской, а черный полковник Алкснис, совершенно потерявшийся под бдительным взором либерального корреспондента, бормочет что-то о правах человека и расставании с тоталитарным прошлым. Весь вообще этот ворох причудливых, ветхих манифестов сиюминутности, казавшейся тогда такой важной, а теперь почти дотянувшей до «Случаев» Хармса, удивляет, смешит, поучает, но отделяет нас от него все-таки не сюжет, не конфликт, не абсурд. Начало девяностых - это прежде всего пропавшая интонация.

Торжественная, в основе своей романтически-шестидесятническая, но уже простившаяся со всяким молодежным задором и неуклюже-почтенная, как запоздавший триумф седого и грузного человека, драматическая интонация революционного журнала ворочается и скрипит забытыми публицистическими приемами буквально на каждой странице. Выглядит это примерно вот как:

Горбачев медлит. Горбачев ждет. На свою беду, на беду всех порядочных, демократически мыслящих людей в СССР, первый Президент не спешит освободиться от команды тех, кто олицетворяет поворот к нашему самому мрачному прошлому, к тем 70 годам, что мы провели под гнетом административно-командной системы. Ежов и Абакумов, Пуго и Крючков: система не видит иного, несоветского завтра, завтра без лагерей и железного занавеса. И Президент, спящий заколдованным сном в Кремле, дает возможность партократам мечтать о возвращении к сталинизму. И даже Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, честнейший и достойнейший представитель старой номенклатуры, оказался бессилен повлиять на Горбачева и ушел в отставку. Да, время уходит. Но надежда все-таки остается. Проснитесь, Михаил Сергеевич! Проснитесь. Вы же слышите нас, мы с вами. Пока еще с вами. Мы ждем, мы поможем.

Не надо поспешных ха-ха и гы-гы. Русский мир начала девяностых, хоть бы и тысячу раз велеречивый и пошлый, был велик тем, что все-таки поддавался влиянию слова. Пусть и такого, ничтожного и сто раз до того слышанного, напечатанного на дрянной бумаге, рядом с развернутыми остротами по адресу Егора Кузьмича, но все-таки слова, которое таинственным образом что-то меняло, что-то рушило и снова нагромождало в синтаксической путанице революции. Седые и грузные люди, которым открыл глаза Двадцатый съезд, которые фрондировали спецкорами в «Правде» в 65-м, которых не устраивала номенклатура, которые исписывали целые папирусы, ожидая, что Михаил Сергеевич проснется, а Борис Николаевич образумится, - эти люди делали все-таки очень важное, несмотря на всю свою мнимую бессмысленность, дело. Они создавали реальность, которой управляет слово, а не простейший условный рефлекс - и получилось так, что когда их собственные, смешные и глупые слова за ненадобностью объявили лишними и отменили, то вместе с ними из жизни общественной исчезли и все остальные, хорошие.

III.

Пять лет, которые имеет смысл отсчитать от XIX партконференции 1988 года, зачавшей будущий Съезд народных депутатов, до первых утренних часов 4 октября 1993 года на Пресне, были временем, которое стоило бы, как в условном научно-фантастическом романе, бесконечно проживать заново, раз за разом, даже и зная, что изменить и поправить что-либо - уже не в твоей власти. Что-то подобное, что-то сравнимое по одновременной концентрации заблуждений и чудес уже случалось в русском двадцатом веке: в 1917-1927-м, а затем, в сильно ослабленном варианте, где-то между 1956-м и 1964-м. Но в чем же величие ранних девяностых, почему от их пейзажей, идолов, злодеев и потрясений, как и в случае с 1920-ми и 1960-ми, исходит странный исторический свет, в то время как иные эпохи - это попросту кровь, хлеб, колбаса, телевизор, ностальгия по ним же. Отчего Москву Гавриила Попова так томительно приятно припоминать, отчего интересен журнал «Столица», по нынешним меркам, прежде всего, наивный?

Уж конечно, не потому, что митинги, танки, стреляйте, нет, не стреляйте, в отставку, позор, не дадим, победим, партократы, наследие сталинизма, честнейшие люди, отец Глеб Якунин, «Саюдис», Тельман Гдлян, проснитесь, Михаил Сергеевич, мы все вас просим, проснитесь. Весь этот пафос непоправимо ветшает на следующий день, ну а лет через двадцать он интересен только как букинистический казус, архивная новость для тех, кто уж очень не любит сегодняшних новостей - эффективныхмаркетинговых, прости Господи, инновационных.

Но и все рынки, прилавки, чудо-товары прямо с пола и из рукава, биржи, банки, заводы (вентиляторные), винные напитки, перестрелки, портреты святого старца Григория, тишинские побрякушки и палашевские помидоры, кухонные разногласия насчет Корнилова и Пиночета, ларьки, министры-капиталисты (молодые и откровенные) и ножи-топоры, которые нехороший Союз Писателей, отрываясь от сожжения чучела Евтушенко, точил против первокурсниц и их принципиальных родителей, - все эти мелочи исчезнувшей жизни интересны сами по себе, как любые умершие подробности, но эпоху украсили все-таки не они.

Ранние девяностые годы были прежде всего временем, когда не было обывателя. Временем, когда благоразумная, жадноватая, самодовольная, насквозь материалистическая, и потому разрушительная, и главное, несомненно антихристианская в основе своей житейская «норма» получила полную и решительную отставку. Мы их тогда победили - иначе не скажешь. «Их» в данном случае значит вовсе не машущую портретами у Музея Ленина «реакцию» - она и сама тогда была насквозь безумной, взбалмошной, шебутной, ничем, на самом-то деле, не отличаясь от прогрессивных депутатов, на которых тогдашние монархисты и коммунисты ходили в атаку.

Главнейшей особенностью лучших моментов в истории - что 1917-го, что 1991-го - является то, что в каждой такой революции правы решительно все и прекрасны все абсолютно, потому что все обаятельны и все по-своему проиграют. А вот если кто подлинно неправ, подлинно отвратителен, так это бывший и будущий победитель, «нормальный и здравомыслящий», на минуту оказавшийся за дверями, в макулатуре, в загоне. Нет, формально обыватель существовал и в те дни. Он сидел, например, в кресле рядом с чайным грибом и ругал коммунистов тире демократов. Но в то же самое время его и не было - так как реальность, явленная нам в политике, на улице, на письме и в быту, совершенно не предполагала для него, такого «уважаемого и солидного», центрального места в природе. Никто - ни празднично разряженные казаки, ни откровенничающие министры, ни площадные агитаторы, ни авторы велеречивых статей, ни даже выдумщики загадочных биржевых реклам - никто из них не гонялся за обывателем, не подлизывался к нему, не плясал нечто зазывное пред его дремлющим оком, никто не подлаживал жизнь и картинку, Москву и Россию под усредненное, общее место подлого человека, не тряс перед его носом флагами, народными гуляниями, бестселлерами, молодежью, драйвом, ритмом и скоростью, спортом, патриотизмом и прочей массовидной пакостью. Наоборот, это ему, подлецу, приходилось пыхтеть и терпеть ту действительность, в которой вдруг победили слова, а не рефлексы, усложнение, а не мычание, журналы и съезды, а не футбол и олимпиада.

Да, он вскорости выбрался из загона и радостно заполонил собой все. Да, ранние девяностые проиграли, как проиграли до того 1960-е и 1920-е. От волшебного разноголосия, от цветущей сложности той атмосферы не осталось почти ничего. Оказалось, что слова были лишними, а вот рефлексы живучи. Так значит ли это, что нужно было все сделать иначе, коль скоро выпал бы научно-фантастический шанс прожить эти пять лет еще раз? Юлить и подлизываться к здравому смыслу и общему месту, сокращать, ужимать, делать глянцевый лист из прожектора перестройки, не давать повода к, осторожничать, не подставляться, кокетничать с чайным грибом, наконец?

Одинокий голос, звучащий сейчас, но словно бы из 1992 года, формулирует все очень точно:

- Принцип «Один человек - один голос» является не лучшей идеей. При такой идее никакой интеллигенции в органах власти не будет. Голосовать должны интеллектуально грамотные люди. Пока голосовать будет слой, требующий силовых методов, мы эти методы и получаем. Значит, надо отстранить этот слой, - сказал Гавриил Попов.

Или, как говорил латышский стрелок, старый большевик Берзин молодому патриотическому вохровцу 1930-х в дивном сериале «Завещание Ленина» - дядю твоего, контру, я расстрелял, и жалею только о том, что и тебя, гада, с ним вместе не шлепнул.

IV.

Скучна и гнусна была Москва конца девяностых. Еще неуверенно, робко, иногда спотыкаясь и падая, как в кризисе августа 1998-го, превращалась она в город значительных возможностей для самой незначительной публики. Танцоры, строители, политтехнологи, насельники офисов, домохозяйки, бывшие убийцы, сделавшиеся господами средней и большой руки, начисто вытеснили седых публицистов, митинговых истериков и принципиальных кандидатов наук из всякой видимой глазу жизни. «Убили негра», - пели на той же площади, где до этого клеймили реакцию и партократа. Зачем тебе митинг, купи телефон и в него обличай кого хочешь.

И, конечно, восстановленный во всех правах обыватель запел свои песни о главном, заурчал и захрюкал. Уже тогда, пусть и не в полный пока еще голос, были исполнены и все прочие песни следующего десятилетия - эффективный менеджмент, спорт, патриотизм, скромное и суровое достоинство наших ребят со двора, пейджеры, телефоны, и еще телефоны, но уже легонько улучшенные, и трусы, и пиджак, и вся жизнь в пиджаке у нас будет такая цветная, веселая, бодрая, современная, динамичная и молодая. Эта клюква, хорошо известная всем и поныне, уже разливалась и пузырилась тогда, во второй и гнилой половине как будто бы продолжавшихся, но совсем других девяностых. Собственно, все те энцефалитные клещи и жуки-бородавочники, что лет через несколько возглавили гневно-идейную борьбу с «проклятым временем вседозволенности», сами были ой как полны той самой вседозволенности, будь они по молодости уже чиновниками, или еще только плясунами в телевизоре или «менеджерами по маркетингу и пиару». Полны - но мучительно медленно, как теперь выясняется, ее избывали.

Пробное московское офисное преуспеяние заимело и свой журнал, свою собственную «Столицу». Там, вестимо, не было торжественных и драматических папирусов, не было заклинаний - мол, проснись, Михаил наш Сергеевич. Никого уже не потрясал Двадцатый съезд, не ужасал тоталитаризм, не сердила реакция и номенклатура, не повергала в мечтания перспектива восстановления монархии, частной собственности, свободы, земства, суда присяжных и всех мыслимых на свете парламентов одновременно. Клещ в офисе должен работать и отдыхать, разевать рот, чтобы смеяться и шевелить конечностями, дабы как следует поразвлекаться. Поэтому в образцовом журнале поздних девяностых все время шутили. Шутили примерно вот так:

Квартира - уникальное творение рук человеческих. Это небольшое и трагически ограниченное четырьмя стенами пространство дает возможность прямоходящему человеку принимать горизонтальное положение на отдельном диване, употреблять продукты, взятые из низенького квадратного холодильника, сочинять заметки или же запросто играть на барабане, тромбоне и лютне.

Но ничего этого к 20 часам 36 минутам 10 секундам вчерашнего вечера я сделать не успел, так как именно тогда ко мне со строгим видом подошел мой законный сложносочиненный общегражданский отпрыск двух с половиной лет и спросил: «Скажи мне, о мой одухотворенный отец, почему ты такой непоправимо остроумный человек?»

Тот журнал быстро умер, как и само благополучие, первобогатство 1994-1998-го. Но вскоре, заново появившись, золотая цепочка «офис-веселье-идиотизм» уже никуда не терялась. Однажды придуманная дурашливая интонация, смешинка, живинка и веселинка, сплошной, уж придется сказать, хохотунчик расползся с тех пор повсюду, и уже неважно, откуда он полз и куда.

Но беда была вовсе не в шутках - шутки, как стремление хоть чем-то заштриховать пустоту, со всей неизбежностью следовали за новым передовым учением девяностых, образовавшимся на месте растаявшей революции. А суть учения была проста: лишнее, все это лишнее, что вы все говорили, писали, думали, делали. Лишнее - все, о чем вы глупо и многословно страдали. И мы вас сократим. Вместо вас будет все новое, нужное, простое и деловое. А дальше это учение себя не развивало, так как обещало не разглагольствовать. Так и осталось в незыблемости, вот уж пятнадцать лет как стоит, не качнувшись.

И с тех пор в Москве процветание и порядок. И Тишинский, и Палашевский рынок снесли. Пожилые дома, точнее, то, что поставили на их место, - насильственно озолотили. Столица, уже без всяких журналов, лежит перед нами неимоверно веселая, неестественно молодая. Нет ни Корнилова, ни свободы, ни гражданской войны, ни торжества конституционной монархии над проклятым тоталитаризмом. Если что и осталось из проклятий ненужному прошлому, так это реклама, идущая в телефон: звонит и искусственным голосом обличает предыдущие, признанные неудобными свои тарифы. В унисон с ней по телевизору бывший адепт вседозволенности, сурово шевеля лапками и усами, разоблачает время развала, распада, хаоса, безвластия и беспорядка. Исполать ему, он стрекочет себе и стрекочет. Его мир пока что силен и непобедим. Хаос, что твой Михаил Сергеевич, спит. Хаос долго еще не проснется.

Правда, можно попробовать тихо, чуть слышно, пошептать в этот сон: просыпайтесь, проснитесь. Мы ждем, мы поможем.

Борис Кагарлицкий

От кошмара к стабильности

Россия в 1990-е и 2000-е

В официальных российских кругах не принято вспоминать прошлое десятилетие. Рассказывать о нем - это примерно то же самое, что вспоминать подробности позавчерашнего пьяного дебоша. Проще сразу признаться, что, мол, перепил, потерял контроль, а что было - не помню…

Если уж заходит речь (история есть история, из песни слова не выкинешь), то произошедшее с нами объясняется тем, что на первых порах руководство страны досталось дилетантам, некомпетентным людям, в лучшем случае - наивным идеалистам-западникам, которые то ли по безответственности, то ли по глупости, то ли из-за отсутствия патриотизма или еще по какой-то субъективной причине ввергли страну в катастрофу. После чего, на рубеже 2000-х, за дело взялись серьезные люди, которые все исправили, привели страну в порядок, «подняли с колен». И теперь все хорошо. Happy end.

Что делали «серьезные люди» 2000-х в течение «лихих 90-х», нам сегодня предпочитают не рассказывать. О чем см. выше. Никто ничего не помнит, а если и помнит, то нам не скажет. Потому что по-настоящему значимые политики в современной России не имеют биографии. Если на Западе (и в любом другом мало-мальски устоявшемся обществе) политическая биография является залогом доверия к политику, основой его авторитета, то у нас наоборот: для того, чтобы к представителю власти относились с доверием, он не должен иметь биографии. Государственные лидеры обречены возникать перед нами сразу и ниоткуда, как черти из коробочек.

Между тем история 1990-х годов контрастирует с нынешним периодом скорее по форме, нежели по сути. Точно так же, как политические и бюрократические лидеры сегодняшнего дня являются на самом деле выходцами из той эпохи, так и весь российский капитализм является порождением того самого недоброй памяти переходного периода. Ничего иного и быть не могло.

Советская система была в глубоком кризисе, не только потому, что массы интеллигенции хотели перемен, но в первую очередь потому, что этих перемен еще больше хотела бюрократическая элита. То, что она дала выразить подобные настроения интеллигенции вместо того, чтобы объявлять о них самой, свидетельствует лишь о мудрости и дальновидности советских чиновников. В конце концов, те, кто формулировал политику, не несли за нее даже моральной ответственности - для этого были добровольные помощники из числа писателей, интеллектуалов, артистов и просто массовых представителей «демократической общественности», которые кричали тем громче, чем меньше понимали происходящее. К ним и все претензии.

Уже в 1970-е годы, когда брежневское руководство СССР предпочло внутренним реформам курс на стимулирование потребления за счет продажи нефти, общая траектория движения стала более или менее очевидной. Советский Союз вернулся на мировой капиталистический рынок в качестве поставщика сырья и топлива, добровольно взяв на себя роль, которую обычно играли колониальные территории. Интеграция страны в капитализм, сопровождавшаяся нарастающей коррупцией и деморализацией элиты, готовила перемены на внутреннем фронте. Естественный кризис сверхцентрализованной машины бюрократического управления, раскол единой командной системы на многочисленные ведомства (централизованные и недемократические, но все менее способные к координации между собой) структурно готовил приватизацию. Падающие темпы роста, убогое потребление и постоянные жалобы интеллигенции на отсутствие творческой свободы создавали соответствующий фон снизу.

Низы действительно не хотели жить по-старому, а верхи действительно не могли по-старому управлять. Но низы не имели ни малейшего представления о том, как можно жить по-новому, более того, никто никого свергать не собирался. Не только начальная инициатива перемен исходила сверху (так бывает во время любых значительных общественных преобразований), но на протяжении всего периода перестройки и реставрации капитализма в России низы неизменно играли роль статистов, а верхи, хоть и не без трудностей, вели страну в запланированном направлении. Вопреки видимости хаоса и смуты, события 90-х являются редким в истории примером того, как, несмотря на все управленческие, политические и хозяйственные проблемы, элита сумела эффективно сохранить контроль над ситуацией. Этот контроль ни на минуту не был потерян, хотя случались и кризисы. В 1993 году потребовалось расстрелять парламент, который вздумал принимать самостоятельные решения, в 1996 году пришлось прибегнуть к шантажу, запугивая коммунистическую оппозицию, которая, впрочем, быстро поняла свое место и фактически стала играть в одной команде с властью.

Исходная проблема состояла в том, что приватизация, которая была в основном подготовлена структурно уже к середине 80-х годов, оставалась не подготовленной идеологически и не обеспеченной финансово. В начале 1990 года экономисты подсчитали, что для выкупа собственности по рыночным ценам российское население, включая мафию, теневых миллионеров и честно заработавших свои деньги представителей советской элиты, сможет выделить средства, которых будет достаточно, чтобы приобрести 1,5 % выставленной на приватизацию собственности. Можно было, разумеется, придумать различные хитроумные схемы вроде «ваучеров», но в рыночном плане они ничего не меняли, даже запутывали дело, осложняя процесс раздела собственности.

Отдать все иностранцам российские чиновники не решились, поскольку в таком случае оказались бы в собственной стране в лучшем случае в положении управляющих. Миф о компрадорской буржуазии, которая якобы правила бал в 90-е годы, не имеет ничего общего с действительностью. Российская бюрократия и выросшая из нее буржуазия были глубоко национальными, оберегая для себя все лакомые кусочки экономики, от нефти до банковского сектора, куда при Борисе Ельцине старательно не допускали иностранцев (западные финансовые институты укоренились на российском рынке лишь в годы «укрепления патриотизма», да и то не в полной мере). Впрочем, даже массовое привлечение иностранных капиталов к приватизации не решило бы проблему качественно. Ведь в 90-е все страны конкурировали между собой, выставляя на продажу все, что у них имелось в общественном секторе. Приватизация охватила планету от Англии до Зимбабве и от Аргентины до Казахстана. Вся Восточная Европа предлагала себя по бросовым ценам. Так что стремление не допустить иностранных инвесторов к приватизационным сделкам было вполне рациональным. Средств все равно привлекли бы очень мало, но зато упустили бы контроль и собственность.

В подобной ситуации оставался только один экономически обоснованный и разумный путь - распределить собственность между «своими людьми». Ясное дело, такой путь предполагал широкомасштабную коррупцию, но на практике коррупция оставалась единственным рациональным методом организации процесса, который в противном случае либо застопорился бы, либо привел бы к хаосу, куда худшему, чем то, что мы имели на практике.

Задним числом «отец российской приватизации» Анатолий Чубайс объяснял, что никакой рыночной стоимости отечественные предприятия вообще не имели, поскольку не было еще в России рынка, а стоит каждый товар ровно столько, сколько за него готовы дать. Раз дали около 1 % от суммы, начисленной специалистами, значит, он столько и стоил.

Чубайс кривит душой: ему, как профессиональному экономисту, должно быть известно, что существовал мировой рынок, на котором такие же товары (средства производства) продавались по определенной цене, многократно превышавшей российскую. Товарные остатки приватизированных предприятий успешно реализовывались на иностранных рынках. Достаточно типичны были случаи, когда новые хозяева, оформив приватизацию завода, тут же продавали все его оборудование на металлолом, благодаря чему получали суммы, в десятки раз превышавшие то, что они заплатили государству за приобретение собственности. После этого у них еще и оставались свободные здания, которые можно было превратить в торговые площади, склады или офисные помещения - тоже по ценам вполне удовлетворительным.

Аргумент Чубайса, анекдотический с точки зрения экономики, имеет, однако, прямое отношение к идеологии. Для того чтобы обосновать передачу предприятий за бесценок, надо было убедить и себя и общество в том, что не только все эти предприятия, но и породившая их история, весь связанный с ними социальный и культурный опыт не имеют никакой ценности. В лучшем случае. А в худшем случае являются бременем, от которого надо поскорее избавиться. Так, один милейший интеллектуал (мой сосед по даче) в пространной книге доказывал, что если кто-то забрал большой завод за 5 копеек, то его еще надо благодарить за это - героический человек, филантроп и подвижник помог нам освободиться от советского наследия. А если рабочих и инженеров он потом выкинул на улицу, то они тоже должны быть признательны своему благодетелю: тем самым им дали возможность начать новую жизнь.

На уровне личных воспоминаний большинства граждан России 90-е годы выглядят временем какого-то перманентного кошмара, сопровождавшегося у многих ощущением, что завтра они все-таки смогут проснуться в привычной советской реальности. Но это был не кошмар. Это была практика общественного переустройства. А катастрофическое восприятие происходящего предопределено было пассивной ролью большинства в разворачивавшихся событиях. История знает немало примеров того, как общества переживали и куда худшие потрясения, причем в борьбе со стихией, в ходе отражения вражеского нашествия или на революционных баррикадах люди чувствовали себя свободными и счастливыми, несмотря на любые опасности и лишения. В 90-е не было ощущения счастья потому, что не было свободы. Выбор для большинства был между ролями статистов и марионеток и положением пассивного наблюдателя. После некоторых колебаний большая часть общества правильно выбрала последнее, что и предопределило нарастающую деполитизацию российских граждан.

Пропаганда «западничества» и «огульное очернение советского прошлого», от которых впоследствии правящие круги отмежевались, имели самое практическое значение, будучи тесно связаны с идеологическим обоснованием приватизации. Беда лишь в том, что некоторые интеллигенты, как и свойственно идеологам, восприняли собственные речи всерьез, а потому не смогли вовремя перестроиться, когда «концепция изменилась». Им, беднягам, приходится сегодня участвовать в «маршах несогласных» или выступать в двух-трех оставленных нам по милости властей либеральных изданиях.

Демонтаж советских институтов и создание новых структур власти, как и любая разрушительно-строительная деятельность, сопровождались изрядным хаосом, создававшим у посторонних наблюдателей (а к их числу относилось 90 % населения) ощущение жуткого бардака. Однако за внешними признаками хаоса скрывалась целенаправленная деятельность. Да, на стройке пыльно, грязно. Да, на стройке воруют. Да, изрядное количество труда и материалов пропадает впустую. А что вы хотите, мы же не Швейцария! Но площадку все же расчистили. И здание построили.

То, что здание в итоге получилось неказистое, вопрос совершенно иного рода. Как могли, так и работали. По типовому, глобальному, между прочим, проекту. И если кому-то российский капитализм не нравится, пусть посмотрит на Индию, Африку, Латинскую Америку или на новый, динамично развивающийся буржуазный Китай. Все те же проблемы, все те же противоречия. То, что не получился капитализм, как в Швеции, совершенно естественно. Мы принадлежим не к числу стран привилегированного западного центра, а составляем вместе с большинством человечества часть периферии. И для того, чтобы Россия заняла в мировой экономике место Швеции или хотя бы Португалии, надо сначала разрушить эти самые Швецию и Португалию, вкупе с еще половиной стран Европы. Кому как, а мне будет жалко.

Россия стала, как и обещали реформаторы, «нормальной страной», объединившись с подавляющим большинством человечества в составе периферии капиталистического мира. Хотя на фоне других периферийных стран мы смотримся как раз вполне хорошо. У нас все-таки пока нет голодных бунтов и массовой смертности от голода. Что бы ни говорили про период 90-х годов, а это именно история успеха во всех отношениях.

Хотя этот успех оказался чреват новыми проблемами. К концу 90-х годов Россия оказалась страной, которая по уровню заработной платы и по своему месту в глобальном разделении труда находилась в одной категории с Алжиром или (в лучшем случае) Мексикой, но по уровню образования населения, обеспеченности жильем и медицинским обслуживанием и т. д. - ближе к западноевропейским странам. Иными словами, слишком развитое общество для имеющейся экономики. Неудивительно, что в правящих кругах раздались к концу 90-х голоса о том, что мы «живем не по средствам». Предстояло либо разрушить общество, дабы закрепить торжество новой экономики, либо радикально преобразовать экономику, чтобы спасти общество.

В наиболее острой форме это противоречие проявилось в период, запомнившийся нам как время грандиозного финансового кризиса, «дефолт 1998 года». Однако последующий подъем мирового хозяйства, сопровождавшийся ростом цен на нефть и сырье, дал России десятилетнюю передышку. Структурные проблемы остались неразрешенными, но их острота снизилась. Выбор можно было отложить. За счет избыточных ресурсов можно было, например, повышать зарплату, не меняя радикально структуры хозяйства и отношений собственности.

Экономика 2000-х стала закономерным и естественным продолжением перемен 1990-х. Точно так же закономерно и новая идеология должна была прийти на смену старой. Частные хозяева предприятий, акционеры могучих корпораций стремились повысить капитализацию своего бизнеса, завоевать в стране и за рубежом признание своих брэндов. Тут уже требовалось не обличать советское прошлое, а гордиться великими традициями. Точно так же и правительству нужны были легитимность и порядок, которые гарантировались преемственностью власти. И чем меньше было собственных великих достижений (не считая, конечно, замирения крошечной Чечни и растущей цены за баррель), тем больше нужда была в достижениях прошлого, связь с которыми могла быть закреплена на символическом уровне.

Парады победы становятся все более торжественными и масштабными по мере того, как сама победа 1945 года все более удаляется в прошлое, превращаясь в абстрактное коллективное воспоминание, лишенное черт индивидуального опыта. Государство всегда живет на проценты с нравственного капитала коллективного опыта - до тех пор, пока не начинает разрушаться или преобразовываться под напором новой коллективной практики.

Страну охватила повальная мода на историю. Заводы и фабрики стали превращать свои прежние советские названия в торговые марки. А оппозиционеры-националисты растерянно взирали на то, как власть уверенно присваивает их лозунги и идеи, не думая даже расплатиться с авторами. Унижение и растерянность националистической интеллигенции могут быть сравнимы только с такими же чувствами интеллигенции либеральной, которую выкинули за борт, не объяснив толком почему. Справедливости ради надо признать, что с последними, по крайней мере, добросовестно расплатились.

Опираясь на ставшее аполитичным, но усвоившее экономические уроки капитализма общество, российская власть смогла, наконец, почувствовать себя уверенно, понимая, что страна не только материально удовлетворена (положение-то улучшается!), но и в моральном плане успокоена. Безликая власть соответствовала ожиданиям населения, уставшего от гримас переходного периода.

Дефолт 1998 года знаменовал собой конец этого переходного периода и нормализацию российского капитализма. Эпоха нормализации и стабилизации оказалась связана с именем Путина так же, как переходная эпоха - с именем Ельцина. Монархический по сути тип государственного самосознания делает иной способ идентификации исторического времени невозможным. Хотя, с другой стороны, так даже удобнее. Школьникам проще заучивать исторические периоды, связывая их с определенными персонажами.

90- е годы ушли в миф и историю, оставив за собой шлейф подчеркнуто неприятных воспоминаний у всех, кроме тех, кто в те годы стоял у руля государства или возглавлял средства массовой информации. Последние вспоминают о тех временах с ностальгией -свобода печати ограничивалась только их собственным правом затыкать рот противникам, а либеральные идеи торжествовали, поддержанные всей мощью тоталитарной пропагандистской машины государства, унаследованной от советских времен.

Кто- то из грандов журналистики произнес в 1996 году замечательную фразу: на время выборов совесть надо запереть в шкаф. Ключик, к сожалению, потеряли. Может быть, за ненадобностью. В тот шкаф теперь никто и не пытается заглянуть.

Новое поколение идеологов уже и не знает о существовании этого шкафа.

И запирать им нечего.

Захар Прилепин

Достало

Как сильно я ненавижу либералов

Нет, мы вас предупреждали. Мы пытались договориться.

Мы склоняли повинные (на самом деле, ни в чем, в отличие от ваших, не повинные) головы и пытались протянуть теплые пальцы навстречу вашей руке: «Да, это была страшная эпоха, вся эта советская власть. Эпоха ужаса и трагедий. Давайте вообще не будем об этом больше. Давайте думать о завтрашнем дне, о будущем. У нас так много забот».

Слова получались неловкие, деревянные, клацали боками, как поленья. Клац-клац.

Мне очень не хотелось спорить с либералами. Пока я клацал боками, либералы смотрели на меня насмешливо. Ну-ну, продолжайте, молодой человек. Продолжайте-продолжайте. Что вы там сказали: давайте забудем? Семьдесят лет кровавого режима забудем? Черную дыру, засосавшую Россию? Две трети столетия, потраченные впустую? Всю эту бездарную, неустанную, бессмысленную бойню? Растоптанные понятия о справедливости, милосердии и чести?

Я пожимал плечами: ну, что мы можем, в конце концов, со всем этим сделать? - вопрошал я.

«Вы тоже, - опрометчиво, но еще миролюбиво говорил я, - совершили немало ошибок…»

Ну, конечно, ага. Российские либералы - совершили немало ошибок? Ну, конечно.

Вообще не совершили, как выясняется, ни одной.

Все эти ошибки, да-да-да, были заложены еще тогда, в мрачные годы проклятой советской власти. Кризис географии и демографии государства. Гибель деревни. Упрощение культуры. Экономический коллапс. Падение нравов. Распад оборонки. Чечня. Буденновск. Немыслимые взрывы домов в столице нашей Родины. Подлодка «Курск». Битцевский маньяк. Квачков. Женя Родионов. Торговля детскими органами. Торговля курсантами в военных училищах. Беспризорность. Пахучие стада бомжей. Шприцы в подъездах. Гастарбайтеры. Таджикская девочка. Русский мальчик. Цветущие публичные дома, расположенные в частных квартирах ровно напротив зданий внутренних органов. Очень длинный список ошибок. Огромный, беспощадный состав, накативший на нас из небытия семи десятилетий, - и если бы не мужественные либеральные деятели, стоявшие плечом к плечу на путях, состав обрушил бы нас в кромешную бездну.

Но не обрушил. Нас спасли. До сих пор спасители носят на лицах розовые маски благодетелей.

Когда я слушаю непобедимо надменных либералов, когда я вижу, как, скажем, раскудрявый нижегородский реформатор одергивает зарвавшихся «левых», объясняя, что их место на свалке, в который раз снисходительно бросая: «… мы знаем, чем все это закончилось», меня немного ломает, и где-то в подсердечье бьется раздражительная жилка, которая вот-вот лопнет.

Мы зарвались только в том, что зовем их, вместе с нами, наряду с нами, не оставляя друг друга и не предавая, разрешить несколько насущных проблем.

Но разве с нами можно иметь дело - им, белоснежным, с яркими глазами, с яркими губами.

Послушайте, я, человек безусловно левых взглядов, готов принести вам вины за то, что я не совершал. Готов простить вам вины, которые вы совершили. Уже простил, потому что вы во многом правы (только не пытайтесь сейчас же откусить мне всю руку, и еще часть туловища, если я только что ненароком подал вам палец). Я готов вообще жить вне идеологий и забыть о своей, если вы не будете с утра до вечера попрекать меня ею, подсовывая вашу, единственно верную, точку зрения.

Но только уберите эту вашу невыносимую самоуверенность с лиц. Но только станьте в конце концов либералами, хоть ненадолго. Я тоже буду либералом вместе с вами. Останемся каждый при своем касательно истории прошлого столетия, в нашем либеральном благодушии и равноправии.

Так я просил. Так просили мы. Искренне и доверчиво глядя честными глазами.

В ответ смотрели лица, похожие на яблоки. Глаз на них разыскать было совершенно невозможно. Смотрелись эти лица красиво и розово, но неизменно возникало ощущение, что у яблока повсюду сплошной затылок.

Может, я чего-нибудь не заметил, но я вообще не помню, чтобы нам хоть кто-нибудь ответил.

Если только так, сквозь зубы: флаг перекрасили? Сталина прокляли? Ленина признали земляным червяком? Не-ет? И даже с тем, что война велась бездарно и погибло на ней 27 миллионов человек, тоже не согласны? Зачем вы тогда вообще сюда пришли?

Б… дь, я не пришел. Я тут стоял. Идите сами откуда пришли.

В разговоре с либералами все время нужно выбирать выражения. Только они выражений не выбирают.

Знаете что? Я свободу люблю не меньше вас. Идите к черту.

Идите к черту вместе с вашими девяностыми годами, когда вы, ну, или ваши, так и не оставленные вами вожди, раз за разом предали все: и само понятие свободы, и само понятие мужества, и само понятие либерализма, и само понятие чести.

Больше не люблю их, эти годы, хотя уже готов был полюбить. Но вы мне не дали. Больше не терплю их, и терпеть не буду. Больше девяностых годов я не люблю только нулевые, но только вы не делайте вид, что нулевые вас не касаются. Вы их и породили, и по сей день стремитесь в них разместиться.

В детстве, засыпая, я мечтал стать стремительным, на черных крыльях, ангелом и иногда обрушиваться на голову всяким дурным людям. Мечты об этом по-мальчишески забавляли меня, и в мечтаниях своих я засыпал.

Сейчас, вдохновленный вами, снова мечтаю о том же, только заснуть больше не умею.

Глядя на вас, я по-мальчишески хочу обвалиться куда-нибудь в Беловежскую пущу и бить их, всех собравшихся там, голова о голову, до полного остервенения.

Глядя на вас, я мечтаю ворваться за стекло голубого экрана, и эдак по-булгаковски, по-мастер-маргаритовски, в прямом эфире оторвать Сванидзе голову. Живой Николай Карлович пусть живет, а экранному голова не нужна, пусть она под столом валяется и шевелит активными губами.

Глядя на вас, я хочу, чтоб вы прожили тысячу жизней, накапливая рубль за рублем, и чтобы вас ограбили дважды подряд, на все эти рубли. И чтоб еще тысячу лет прожили вы в Приднестровье, а следующую тысячу - в Абхазии, и далее везде, особенно в Чечне, и не важно, какая у вас там будет национальность, русская, чеченская или еврейская.

Ай, как дрогнул зрачок, ну-ка, перечитайте еще раз абзац выше, вдруг там что не так, нет ли там чего такого.

И главное, чтоб после всех этих ограблений вы так и остались жить в стране пустой, бессмысленной, нищей и ничтожной, лишенной и космоса над головой, и твердой почвы под ногами, и гордости за то, что вы, ее дети, здесь родились, а не на другой щеке земного шара.

Потому что сколько ни грабили и ни мучили отцов моих и дедов, - вот это чувство - радости и гордости - их не покидало.

Я, впрочем, о своих отцах и дедах говорю, а не о ваших. Ваши не знаю, что чувствовали, я за них не ответчик.

Глядя на вас, я хочу устроить над вами самый честный, самый пронзительный, самый независимый человеческий суд, потому что грехов у вас хватит на десять тысяч пожизненных сроков. Не у всех, не у всех, конечно, - но у тех, кого вы до сих пор носите на своих иконах, - у них хватит, зуб даю. Осудить их, доказать их бесконечную, чудовищную вину, а потом простить, конечно, - когда все эти сроки впаяют. Простить и отпустить с миром.

Чтоб вы, наконец, сняли с себя эти белые одежды и презрительные лица, чтоб заткнулись говорить на тему покаяния моего народа за весь двадцатый век, за все его муки, и страдания, и Победы - и Победы, черт возьми. Какие вам и не снились, каких вы и не видели, каких вам, при вашей нынешней остервенелости, и не достичь никогда.

А мы хотим быть наследниками Побед. Так.

Потому что наша Победа вмещает всех. И даже вас там примут, и приютят, и пожалеют.

Потому что она и ваша тоже, эта Победа. Она выше всех, надо только научиться быть ее достойным.

* ОБРАЗЫ *

Наталья Толстая

С нежностью и теплотой

Судьба студента из Новгорода

В «Авроре» рядом со мной села женщина, и как только поезд отошел от Питера, уткнулась в книгу. Когда едешь шесть часов из Петербурга в Москву, то выбираешь: или молчать всю дорогу, или проболтать с попутчиком до московских предместий. «Вы в Москве живете или в Питере?» - спросила я. «Живу и работаю в Новгороде». Я проговорила с Мариной Николаевной, сотрудницей новгородского исторического музея, до самой Москвы.

- Между прочим, в Великом Новгороде живет мой бывший ученик Игорь Иваницкий. Не знаете такого?

- Кто же не знает Игоря? Только его уже десять лет нет на свете.

Когда я начала преподавать в ЛГУ, мне было двадцать три года. В моей первой группе были одни мальчики, причем старше меня. Все они были со стажем, многие после службы в армии. На меня смотрели снисходительно: «Знаем, профессорская дочка. Все, небось, легко досталось». Мои первые студенты были иногородние, жили в общаге, пили, не просыхая. Один - красавец, глаз не оторвать, до пятого курса не дожил - помер от белой горячки. Трое молчаливых, с Украины, подались после окончания университета в КГБ, и больше о них никто не слыхал: нигде не всплыли. Один мальчик, стоик, выучил наизусть большой англо-русский словарь, но двух слов связать ни на каком языке не мог и был отчислен за профнепригодность. Я всегда видела, когда студенты списывали, но шпаргалки не отнимала: сама недавно была на их месте. Жалела их, убогих и малоимущих. Они были добрые ребята, хотя кто-то из них наверняка стучал на своих товарищей, да и на меня тоже. Не без того.

Игорь Иваницкий отличался от своих малокультурных однокурсников. До поступления в ЛГУ он снимался в кино, но вспоминать об этом почему-то не любил. Потом работал ночным сторожем на какой-то базе и в тиши ночей читал книги. Базу ограбили, и Игорь был под следствием, но до суда дело не дошло. Он носил длинные волосы (неслыханно для студента 60-х годов), не пил, ходил в церковь, вступал в спор с преподавателями. Во время комсомольского рейда по общежитию у него под подушкой нашли Библию. Был, конечно, выгнан из университета и уехал домой, в Новгород. Но через год восстановился и больше на рожон не лез. Очень любил литературу и хорошо ее знал.

Игорь часто лежал в больнице, но товарищи его не навещали: чужой. Честно говоря, и педагоги были не лучше, тоже не навещали. Не было принято. Я как-то спросила его, что с ним. «Почки, Наталия Никитична. Я ведь хроник». Хоть он и окончил курс с красным дипломом, в аспирантуру его не взяли. Таким, как он, в те времена хода не было.

На гуманитарных факультетах мальчики высоко ценятся, ни один не обойден вниманием. Я видела, как одна девица с болгарского отделения не давала проходу нашему Игорю. Вцепилась намертво. Девчонка была вульгарная, но деловая. В перерывах между лекциями я регулярно встречала ее в туалете, где она начесывала перед зеркалом свои локоны. Игорь был одинок и не сопротивлялся. Дело кончилось тем, что она поставила его перед фактом: «Жду ребенка. Женись. А не женишься - пойду в комсомольский комитет, в партком. Диплома тебе не видать». И он женился, возненавидев не только ее, но заодно и остальных женщин. Через несколько месяцев они развелись, и он платил алименты на девочку, которую никогда не видел. Не захотел.

В Новгороде не было работы для филолога, кроме как в средней школе, и Игорь пошел преподавать немецкий язык в старшие классы. Школьники немецкий язык учить не хотели, а Игоря полюбили. Плакали, когда его уволили: не сработался с директоршей. Потом устроился экскурсоводом в новгородский Кремль, но и здесь не задержался - ему хотелось заниматься научной работой, и он, как никто, имел на это право. Сколько таких, нереализовавшихся, прошло передо мной.

Потом, когда мы подружились, я узнала, что живет он с мамой на окраине Новгорода, в коммуналке. Мама уже двадцать лет не выходит из дома: отморозила ноги. Когда немцы подходили к городу, народ побежал в лес. Анна Васильевна, мама Игоря, была на седьмом месяце беременности, а отец, молодой лейтенант, ушел на фронт и пропал без вести. Анна Васильевна вырыла в лесу яму, там и родила Игоря в ноябре сорок первого. В этой яме она прожила вместе с другими женами младших командиров два года. Когда немцев прогнали, вернулась в Новгород. Ни жилья, ни пенсии за погибшего мужа, на руках ребенок, а сама инвалид: ноги не ходят. Через пятьдесят лет вдова узнала, что муж попал в окружение в районе Мясного Бора под самым Новгородом и лежит там, непохороненный, вместе с тысячами других, брошенных и забытых.

Много лет я ничего не слыхала об Игоре, а студентов из Новгорода у нас больше не было. Вдруг в середине восьмидесятых мне на университет пришло письмо от Игоря Иваницкого. Он просил достать книгу одного малоизвестного поэта. Книгу я не нашла, но на письмо ответила. Так началась наша переписка. Он мне писал, и я отвечала. «На днях ехал в автобусе с рабочими завода „Электрон“. В салоне пахло французскими духами - советские духи давно распроданы и выпиты. Мои студенты-вечерники жалуются, что раньше огуречный лосьон был в свободной продаже - крепкий, дешевый. А теперь что придумали? Лосьон этот продают только в наборе „Банный“: с мочалкой и двумя кусками земляничного мыла. Если Горбачев сунется к нам, ему не поздоровится».

К агонии советской торговли Игорь относился с юмором. «Заглянул вчера на авось в магазин женского белья: год не могу достать маме чулки большого размера. Смотрю: есть чулки! Шерстяные, всех размеров. Я - в кассу. „Дайте пять пар!“ Кассирша: „Молодой человек, во-первых, продаем только по одной паре, а во-вторых, по справке из ЗАГСа. Что вы на меня уставились? Вчера родились? Нужна справка о смерти, чулки - только для обряжания покойниц“. У нас пеленки купить - справку из ЗАГСа, свадебное платье - то же самое. А теперь и чулки, потому что хоронить без чулков неприлично».

«Я опять в больнице, в той же палате. В прошлый раз давали полотенце и белье, а сейчас мне полагается только матрац, остальное несите из дома. Зато появились строгости. На дверях палаты висит инструкция: „1. За несданные в приемном покое ордена и медали администрация больницы ответственности не несет. 2. Тяжелым больным ходить по палате запрещено. При хождении по палате тяжелые больные подлежат немедленной выписке. 3. При отсутствии на мешке ФИО больного пищевые продукты удаляются из холодильника и выбрасываются“. Приходится, Наталия Никитична, быть начеку».

«Вчера поехал в деревню навестить приятеля, одноклассника. Он устал от цивилизации, живет без электричества и телефона. Мы погуляли, наловили рыбы, я собрался в обратный путь. Билетная касса закрыта на амбарный замок: нерентабельно. Кассирша сидит в лопухах на перевернутом ведре, на груди - катушка с билетами. Я спросил приятеля: „Тебе тут не скучно?“ Кассирша из лопухов подала голос: „Что вы ерунду говорите! Я сорок лет тут живу и ни разу не скучала“».

В конце восьмидесятых Игорь приехал в Ленинград защищать диссертацию. Выглядел он плохо, но не унывал. Начались перестроечные реформы, плотину прорвало: Игоря впервые выпустили за границу и стали печатать его статьи. И главное, им с мамой на двоих дали отдельную квартиру, общей площадью восемнадцать квадратных метров. В это время я уехала на работу в Европу, и наша переписка оборвалась. Меня захватила новая работа и новая жизнь. Когда я вернулась домой, то не решилась возобновить переписку. И вот, оказывается, Игоря давно нет в живых.

Поезд подходил к Москве. «Знаете, какая самая частая болезнь у новгородских пенсионеров? - спросила моя попутчица. - Не онкология и не инсульты, а растяжение связок на запястьях. Ведь в СССР не было сумок на колесиках: все из Ленинграда в руках таскали». «Ну и что они сегодня говорят про советские времена?» - «Что говорят? Вспоминают с нежностью и теплотой».

Михаил Харитонов

Сам себе раб

Мое вхождение в рынок

- Тут ничего такого. Примерно как книжки, - пер Андрей, пел Андрей. - Впаривать особо ничего не надо, у нас интеллектуальный продукт. Если подойдут всякие люди, - я понял, я хорошо знал этих самых «всяких людей», выкатывающихся из мерсов соответствующего вида и окраса, говорящих на своем орочьем языке, часто с кавказским акцентом, - так если подойдут и начнут грузить, ничего не делай, ничего не объясняй, сразу зови Сашу, он эти вопросы решает. Не ссать, не зевать, покупателю смотри в лицо, общайся вежливо, у меня постоянный контингент. Новые фильмы в бумажке перечислены, предлагай их всем. Стоим до закрытия. Кофе там, - он показал лицом и глазами на павильончик.

Я кивнул, рассеянно проглядывая кассеты с самодельными наклейками.

Надписывала и клеила их андреева любимая женщина, молодая, запуганная, именем Людмила, родом откуда-то из Мукачево или около того: губы, скулы, толстый хвост волосяной, добротная круглая грудь, какую в Москве уж и не сыщешь, не делают больше таких. Еще она умела сырный салат с чесночком, который нельзя было есть, потому что потом работать с людьми, и не есть тоже было нельзя, потому что нямка вкуснючая, особенно на голодное пузо, а к нему еще кофе из турки: Людмила умела как-то так смолоть даже пережаренные зерна из лавки под домом, что кофе получался во!

Она же контролировала андреево средство производства, то есть стойку.

В стойке было десять видаков, и они гудели и шуршали двадцать четыре часа в сутки, переписывая Бергмана, Гринуэя, Тинто Брасса, Райнера Вернера Фассбиндера, «Звездные войны», а также сериал о Шерлоке Холмсе, купленный прямо в студии, за нехилое, прямо скажем, бабло. Шерлок Холмс пользовался популярностью - его брали лучше, чем Райнера Вернера Фассбиндера. Это коробило Андрея как интеллектуала, но он умел отделять бизнес от увлечения, по крайней мере, в некоторых местах. На самом деле, конечно, полного отделения еще не произошло, хотя на дворе уже вовсю стоял рынок, густой и вонький, как ворвань.

Постоять с кассетами Андрей предложил мне по дружбе. Вообще-то я занимался книжками, а кассеты у него покупал. Но в тот момент у меня образовался временный простой в бизнесе: я отдал Иньяну почти все стратегические запасы Щербатского, а время равнялось деньгам с неумолимостью падающего домкрата. Простаивать я не хотел.

Хотя Иньян меня, конечно, выручил сильно - я мог бы отдохнуть денька два.

Не помню, как его на самом деле звали. Мелкий пронырыш в зеленом, он специализировался по духовке. Любимой идеей, усвоенной из дурно переведенных с английского книжек про чань твою дзен и тайцзы тую маму, была та, что нужно все время как бы перекидываться: «то Инь, то Ян». Потому он имел любовницу и любовника - по тем временам это было еще довольно смело, - а также странную ориентацию по отношению к алкоголю: то пил, то не пил. В трезвом состоянии он был рационален и тяжел в деле. Навариться на нем было практически невозможно. Но алкоголь на него действовал странно: он переставал думать о деньгах как продавец и начинал думать как обычный человек. На чем его можно было немножечко пощипать, поманив дешевизной.

Разница тут такая. Обычно человек оценивает вещь по ее номинальной стоимости. Если вещь стоит сто рублей, это лучше, чем если она стоит двести. Человек думает, что продавец рассуждает так же, только со своей стороны: он хочет отдать вещь за двести, а не за сто. На самом деле с продавцом все сложнее. Его интересует не то, почем он отдаст вещь, а еще и сколько времени у него на это уйдет. Если он продаст вещь за сто рублей за один день, он получит сто рублей в день, после чего положит на прилавок другую вещь. Если он продаст ее же за двести, но через двадцать дней лежания вещи на прилавке, он получит по десять рублей в день. Впрочем, это в том случае, если есть маза положить на это место другую вещь, а если такой мазы нет, свободное же место есть - он ее подержит… Но в целом время конвертируется в деньги напрямую.

Так вот, пьяный Иньян выпадал из этой логики. Он велся на дешевку, как поп из пушкинской сказки. Ему можно было втюхать куда больше товара, чем он реально мог продать за разумные сроки. Потом, разумеется, он спохватывался, посему все надо было делать быстро.

Мне повезло. Иньян был слегка подогрет посиделками с коньячиной и потому взял у меня сто пятьдесят комплектов - то есть книжек, но промеж собой мы называли продажную единицу «комплектом», даже если она состояла из одной книжки - избранных сочинений великого буддолога Ф. И. Щербатского. М., Наука, 1988, двадцать тысяч тираж, оранжевый переплет, тетрадки, офсет, состояние практически идеальное.

Не знаю, на каких складах пролежал этот Щербатской до середины девяностых, и кому он был нужен. Мутный вал интереса к «эзотерике» схлынул года четыре назад, но некий запрос еще оставался, особенно в провинции. Иньян работал с регионами, возил книги в страшных, промерзших до железных потрошков, машинах, куда-то в глушь, в эпический Саратов, где еще водилась интеллигенция, жаждущая духовности. Продать книжку в Саратове было тогда проще, чем в Москве. Некоторые особо ушлые имели точки в местных библиотеках, защищенных от приватизации какими-то местными законами. Не знаю, было ли такое у Иньяна. Так или иначе, он заплатил за «Избранные труды по буддизму» - так называлась книжка - сразу и полностью, что меня чрезвычайно радовало.

Теперь тяжкая задача втюхивания лежала на нем. А я был свободен, легок - и, разумеется, искал способа как-нибудь порабствовать. Например, постоять у Андрея на лотке с кассетами. Не худший вариант для мелкого торгашонка, птички божией, которая по зернышку клюет.

В советское время это называлось спекуляцией.

Советский книжный спекуль, впрочем, был человеком иного разряда. Поскольку начинал я - сначала как клиент, потом как пацан на подхвате - еще в советское время, то еще застал эту породу людей в пору их заката.

О, эти львы. Они все величались «букинистами», хотя по большей части занимались отнюдь не антиквариатом, а дефицитным свежаком. Конечно, тянулись и к прекрасному: кто из них не мечтал хоть раз в жизни перепродать собрание сочинений Достоевского - то самое «издание вдовы»? Или рвануть из рук какой-нибудь наивной бабушки, принесшей в скупку кошелку книжек из дедушкиного шкафа, собрание сочинения Буренина? Или найти на пыльной полке провинциального бука издание былин, собранное и подготовленное к печати Павлом Симони? Или хотя бы поиметь редкий литпамятник в девственном супере?

Увы, основные деньги делались на банальном Булгакове, Стругацких, зеленой протестантской Библии, в крайнем случае - на каком-нибудь ксерокопированном набоковском «Возвращении Чорба».

Все это было скучно, мелко. И все желали, разумеется, сдохнуть проклятой советской власти, которая не давала торговать легально.

Помню, как я гулял с одним таким деятелем - у меня были с ним дела - мимо булгаковской нехорошей квартиры на Патриарших. И как он жирными от тоски очами обвел загаженный поклонниками подъезд и сказал: «А вот здесь я бы палатку поставил, чтобы круглые сутки Булгаковым торговала. Я бы миллионером сделался за полгода максимум».

И тут же - быстро, на пальчиках, - сосчитал с точностью до рубля, почем бы он брал и почем отдавал, и миллионер в самом деле получался: где-то через полгода.

Сейчас, конечно, над этими расчетами можно только скорбно поржать. И даже не по причине не учтенных в те времена расходов. Товарищ не учел банальнейшего: не один он такой умный. Сейчас Булгакова трудно продать - даже по цене бумаги. Недавно я видел маленький зеленый томик в продуктовом универмаге для среднего класса. Рядом лежал журнал «Elle», который всем своим видом крыл Булгакова, как бык овцу. Жалестное зрелище, ей-Богу, жалестное.

Это, впрочем, было еще что. Куда более стойкими оказались иные иллюзии, свойственные советским мечтателям о рыночных свободах.

Самой стойкой была, пожалуй, идея «работы на себя».

Я имею в виду такую картинку, которую обожал рисовать своим читателям журнал «Огонек» околодевяностых времен выпуска, когда уже стало можно гулюкать за «частную собственность» и «рынок, как в Америке». Тогда тщательно вылепливался сусальный образ «хозяйчика» - мелкого производителя, приторговывающего своей колбаской или своим шитьем; «фермера», который поутру на мини-тракторе рассекает свое собственное поле; тетки-лоточницы, с пылу с жару продающей пирожки горячие, и с того имеющей честный приварок; владельца крохотного ресторанчика, самого стоящего за стойкой и доброжелательно улыбающегося постоянной клиентуре, приваженной несуетностью и отменным десертом; длинноногого мальчишки-торговца «чего изволите», копящего медяки на выход в большую жизнь. И все такое, прекрасное в своей невозможности.

Все эти сусальные картинки неизменно подкрашивались комментариями типа: «Да, это тяжелая жизнь: нужно много работать, мало отдыхать, думать об интересах клиента. Но зато - это и есть Свобода! Вы, сидящие в казенных учреждениях - рабы, рабы, рабы, ибо занимаетесь не тем, к чему лежит ваша свободная душа. А фермер и лоточница - они Сами Себе Хозяева. У них есть Свое Дело, которое они Ведут Как Хотят. Ибо это Свободные Люди. И эта Свобода… о, это чувство Свободы»… Дальше шли рулады и переборы каэспешного свойства - «счастлив, кому знакомо шипящее чувство дороги, где ветер рвет горизонты и раздувает рассвет».

Сейчас, конечно, над такой картинкой обычно издеваются все кому не лень. Но издеваются с позиций «не бывает». Да, дескать, мелкий бизнесмен в России - тварь дрожащая, которую обижает всякий кому не лень, которого безжалостно стригут те-то и те-то (дальше идет длиннющий список нахлебников, и все с преогромными ложками), который месяцами ходит за какой-нибудь поганой справкой - в общем, пыль на дороге. Но в глубине души сохраняется еще надежда, что это только в России так. Потому что такая проклятая страна. А есть Нормальные Человеческие Свободные Страны, где раздолье и простор: купил себе за два гроша патент на предпринимательскую деятельность, взял короб с товаром, и - «счастлив, кому знакомо», дрынь, дрынь, зато я сам себе хозяин, я сам себе хозяин, я сам себе, я сам себе, я сам себе большой.

Уж думал, что эта зараза повыветрилась из голов - но увы, все время натыкаюсь на липкие кучки. Хотя «вроде уж лет двадцать прошло как».

Так вот. Пользуясь моментом, напомню, что в России был короткий промежуток времени, когда оная свобода предпринимательства таки наличествовала - по крайней мере, мелкого и незаметного.

В те времена укромные, теперь почти былинные, бабки на Тверской торговали самовязными носками и укропом. У людей покруче дома стояли стойки видаков, как у Андрея, и наматывали милями на ленты какого-нибудь Хичкока, записывая в хвост ядреную немецкую порнуху. Еще более крутые дистрибутировали спирт «Роял», перепродавали друг другу «вагон сахара» или брали невозвратные кредиты.

Понятно, что в то же самое время Совсем Серьезные Пацаны делили настоящие активы, и когда делилово вчерне было завершено, на мелочь обратили внимание и прихлопнули ее, как стайку мух.

Но я рассказываю о том времени, когда мухи еще жужжали.

Так вот. Я был, как можно догадаться по предыдущему, одной из таких мух.

Я торговал сначала книжками, потом газовыми пистолетами. Последнее было незаконно, но законы тогда воспринимались как явление временное и малоинтересное. Всякие серьезные ребята, которые стригли и брили, тоже до поры до времени не обращали внимания на трепыхания частнопрактикующих лохов. Существующая система поборов - та самая братва на мерсах, - была, в общем, терпимой. С ней можно было даже не соприкасаться. Договариваться надо было в основном с соседями по рыночной нише - то есть с такими же книгоношами и сбытчиками дрянных итальянских пукалок.

Но в случае чего и этого можно было избежать: мир был большой, и места хватало всем.

В общем, это была химически чистая ситуация «свободного рынка». И надо мной, в силу моей мелкости и незаметности, никого не было, только дырявое серое небо.

Вот тут- то я и понюхал ту самую портянку: «Ты работаешь только на себя». А заодно оценил такую штуку, как диалектика.

Что означает фраза «Ты сам себе хозяин»? Сообщаю для любопытствующих: на практике она означает ровно одно: ты сам себе раб.

Да, раб. Причем раб очень хороший - в том смысле, в котором рабы бывают хорошими.

Все очень просто, господа рыночные мечтатели. Человек, работающий на дядю, может ставить дяде какие-то условия, торговаться, иногда дядю кинуть. Дядя, правда, чаще кидает его, если это умный и успешный дядя. Дядя может его кинуть, не заплатив, дядя вообще может с ним сделать много чего. Но могу сказать по личному опыту - никто и никогда не сможет закабалить человека настолько быстро и успешно, как он сам. Достаточно сделать его «хозяином самого себя».

Помню, как я это восчувствовал всем существом своим, сидя в пятом часу ледяного зимнего утра на двух рюкзаках с разномастными книжками, греясь в подсобке на рабочем месте у приятеля (он работал там ночным сторожем, имея приварок с таких, как я, горемык, которым нужно было с рассвета «занять хорошее место») и думая о том, что мне не на что сегодня пожрать горячего (от чая меня уже тошнило).

При этом во внутреннем кармане куртки у меня лежала стопка денег толщиной в два пальца - рублями, которые нужно было частично озеленить, частично рассчитаться ими с людьми. Это были мои деньги, да. Но мне и в голову не могло прийти взять оттуда хотя бы бумажку - ведь это были не те деньги, на которые кушают.

Четкое разделение денег на два несообщающихся сосуда, на кассу и карман - это самое первое, чему учится мелкий «рыночный агент». И в свою кассу он, будьте уверены, никогда не залезет: у него там «все рассчитано до копеечки», и за копеечку эту он удавится.

Еще один характерный признак «рыночного мышления»: быстро пропадает желание «тратить на себя». Даже маленькие деньги, потраченные на «поддержание себя в рабочем состоянии» (гнусный пирожок с собакой, стаканчик дымящейся бурды «типа кофе» на чугунном морозе, водка вечером и т. п.), человек мысленно вписывает в графу «расходы».

Очень часто тяготы свободного плавания в рыночном море оправдывают дурацким: «Но зато ты можешь делать что хочешь». Не верьте, граждане, рекламе! На свободном рынке люди занимаются не тем, чем хотят, а тем, что они знают и умеют лучше всего. Да-да, именно так. Правда, в некоторых случаях это совпадает с каким-нибудь хобби, в которое человек «много вложился». Однако, начав использовать полученные во времена счастливых и бескорыстных восторгов знания в целях извлечения прибыли, человек обычно сильно меняется - в том числе и в отношении к этому самому хобби. Я знал многих отчаянных библиофилов, ставших книжными спекулянтами. И не знаю ни одного, который не снял бы самую любимую книжку с полки «за нормальную цену». Это и неудивительно. Рабство у самого себя захватывает тебя целиком: у тебя уже нет ничего подлинно своего.

О трудолюбии. Никто и никогда не заставит человека работать в таких жутких условиях, в которые человек может загнать себя сам. Ты будешь корячиться как папа Карло, как галерный раб, потому что твой надсмотрщик сидит у тебя промеж ушей.

И еще немного на ту же тему. Сознание «свободного рыночного агента» не просто несвободно - нет, оно маниакально зависимо, завязано на улавливание чужой воли, на ловлю ветра и т. п.

Человек, сталкивающийся напрямую с безличной стихией спроса, особенно если этот спрос неустойчив и прихотлив, рано или поздно теряет способность думать о чем-то другом.

Опять же: я-то прекрасно помню, какая огромная база данных «по книжкам» лежала у меня в голове и как я пытался вычислить, за какое время я продам то или иное издание. В голове непрерывно крутилась мельница, перемалывающая информацию из разных источников. На гниющие остатки этой инфы я натыкаюсь до сих пор: очень многие книги для меня классифицированы не столько по «содержательным признакам», сколько по годам издания, цвету переплета, относительной редкости, спросу и т. п.

Отдельная тема - общение с покупателем.

Продавцов обычно не любят за навязчивость и подозревают в желании «обмануть». На самом деле «обман» - в тупом смысле обвеса, обмера, прямой лжи и бездарного нахрапа - это орудия заработка наемного работника, который - мышка, который ищет утащить крошечку-денежку у покупателя. За счет репутации хозяина заведения.

А вот совсем частный человек себя обкрадывать не будет. Во-первых, мало кто так ценит постоянных клиентов, как мелкий лавочник. Они приносят ему те самые «рубли в день», постоянный приток которых составляет основу его существования. Во-вторых, именно в момент впаривания товара обнажаются, как голая кость при переломе, остатки первичного к нему отношения, то есть того самого интереса к продаваемому продукту.

Что это значит на практике. Хороший продавец книг не станет пытаться выдавать книжку по алгебре за детектив Агаты Кристи, даже если у него будет такая возможность. Он скорее попробует увлечь покупателя алгеброй, рассказать ему о том, как безумно интересны теоремы, передать собственную увлеченность. У хорошего продавца это получится, да. Тот же Иньян умел зажечь эзотерическими идеалами пожилых провинциальных теток, а Андрей ненавязчиво подсаживал на Феллини и Пазолини простецов, ищущих «фильмы со Шварцем» или «что-нибудь наше доброе». Я тоже это умел - продать, не обманывая, а сообщая покупателю собственный интерес к изданию. Познакомить и увлечь, ага-ага.

Да, кстати. Поясню ситуацию для граждан, которые интересуются практическими результатами. В своей книжной деятельности я был вполне себе успешен, пожалуй - поболее многих прочих.

Я специализировался по относительно редким гуманитарным книжкам, иногда заглядывая в антиквар и игнорируя ширпотреб: в этих секторах шли свои игры, а я не имел ни денег, ни охоты в них участвовать. Но в своей сфере у меня было мало проблем. Я знал рынок, умел продавать (чего уж там, впаривать) без риска для репутации, не связывался с идиотами (кто занимался хоть каким-нибудь бизнесом, тот знает, насколько это важно) и не попадал по-крупному. Моя скромная библиотека была собрана именно тогда. «Жаловаться не на что».

Но. При всем том я постоянно чувствовал себя даже не белкой в колесе - это было бы отлично, чувствовать себя белкой в колесе! - а белкой в колесе, катящемся по натянутой проволоке, причем натянутой очень хреново.

Опять же не могу промолчать. В советские времена многие верили, что менеесы и всякие там инженерья в своих НИИ или писатели в своем союзе писов, дескать, «рабствовали системе», которая «сковывала их свободу».

Так вот, это банальное вранье. Вот уж где никакого «рабствования» не было и в помине. Сознание советского менееса было ближе всего к сознанию небогатого, но гордого дворянчика, желающего «указ о вольности», чтоб не служить и получать. Эти дурные головы и в самом деле хотели именно этого, чтобы Политбюро подписало «Указ о вольности интеллигенции». Горбачева же они воспринимали, как Екатерину, которая должна же, наконец, подмахнуть бумажку, «чтобы не служить коммунякам, а оклады те же оставить, и продуктовые наборы в сто раз больше», ага-ага. То, что идиотиков вместо этого подписали под «рынок», свидетельствует лишь об их безграничной наивности.

Потом- то те несчастные менеесы, задыхаясь под тяжестью баулов с китайским товарцем, стоя на морозе перед прилавком с польской косметикой, собирая в грязном подвале системные блоки компов, или еще каким-нибудь способом работая на себя, на собственной шкурке оценили прелести той экономики, которую они призвали себе на голову… но поздно, поздно!…

И немного философии.

Существует множество определений свободы. Они возвышенны и духоподъемны, но, как правило, неприменимы на практике (разве что с их помощью обманывать дурачков). Я не буду давать определения свободы, зато расскажу, в чем ее меряют. Мера - дело серьезное, тут уже начинается «твердое знание».

Так вот, запомните, граждане. Свобода - это расстояние от тебя до ближайшего начальника. В физическом или символическом пространстве, но лучше в физическом - так надежнее. Когда начальство далеко - ты свободен. Когда близко - ну, сами знаете. А когда ты «сам себе хозяин», твоя свобода равна нулю.

… Я как раз пришел к этому весьма интересному выводу, когда к лотку подошел первый покупатель. Это был старикашка необыкновенно неопрятного вида, с хитрыми юлючими глазками.

- Это у вас интеллектуальное кино-о? - поинтересовался он, робко протягивая лапку к кассете. - А где Андре-е-ей? Такой интеллиге-е-ентный молодой челаэ-эк…

- Работает, - сказал я, мучительно подавляя в себе желание ответить в рифму и включая внимание.

- У вас новенькое йе-есть? - старик тонкими паучьими пальцами зацепил и потащил к себе редкую кассету Фассбиндера.

Я зыркнул в бумажку, выданную мне Андреем.

- Нам Тарковского записали, - начал я лисью песенку, - очень хорошего качества «Жертвоприношение», потом еще у нас появились старые фильмы, коллекция с Одри Хепберн, классика, черно-белые, практически полная подборка, если вы интересуетесь…

- Не-е-ет, - старичок все вертел кассету, - это все э-эрунда. А вот есть такой режиссер, Тинто… - старичок как-то хитренько прижмурился, - Брасс, у него очень хорошие фильмы…

- Есть «Калигула», полная версия, - сообщил я, ибо уже знал, кто такой Тинто Брасс и за что его любят.

- Полная версия, с о-оргией? - старичок на звуке «о» придыхнул от волнения, как будто увидел, скажем, розу.

- Полная, - подтвердил я, выуживая товар.

- Н-н-ну, - засмущался старикашка, - я еще подумаю… А вот у Тинто Брасса недавно вышел такой замечательный фильм… называется - «Подгля-я-ядывающий»… - сладко-сладко пропел старый хомяк и даже потер ручки - то ли от холода, то ли от удовольствия выговорить такое вкусное слово.

Я просканировал взглядом кассеты. «Подглядывающего» не было.

Я уже было растерялся, но вовремя зацепился глазом за белый корешок, на котором было выведено: «Брасс. Вуайерист».

Старичок посмотрел и замахал руками.

- Не-е-ет, - обиженно пропел он. - Мне нужен «Подгля-я-ядывающий», а это «Вуаэри-и-ист»…

- Это тот самый фильм, - уверенно сказал я. - Просто перевод названия разный. Хорошая озвучка, - добавил я от себя. Я не смотрел этого кино, но знал, что Брасса особенно озвучивать не нужно, и поэтому смело похвалил усилия неведомого переводчика.

- Ну-у-у… если озву-у-учка… но мне вообще важен визуальный ря-ад, - похабный старикашка отложил кассету. - А вот еще есть кино-о, где огромный - он опять прижмурился - зве-эрь… и такая де-евушка…

Он облизнул тощие губы, и мне стало стыдно. То, что ему было на самом деле нужно, продавалось практически рядом и стоило дешевле, чем наша продукция. Но я не мог развернуть его и показать на лоток с порнухой. Да и не хотел. Это был мой покупатель. Какой есть.

Я напряг все свои киноведческие познания - и сообразил, о каком фильме речь.

- Вот, - сказал я.

И протянул ему кассету Валериана Боровчика - как камень в протянутую руку.

Дмитрий Данилов

Спроси меня как

Искушение гербалайфом

- Ты пойми, это же воз-мож-ность! Великая возможность!

Эти патетические слова были произнесены поздним весенним вечером 1996 года на автобусной остановке около станции метро «Тушинская». Говоривший - небольшого роста, худенький молодой человек, одетый в черный костюм и белую рубашку, в красном галстуке. В руке у него был объемистый кейс - как обычный «дипломат», только гораздо толще. На лацкане пиджака - большой круглый белый значок с надписью: «Хочешь похудеть - спроси меня как». Его собеседник - долговязый парень в джинсах и джинсовой куртке. Я стоял рядом в небольшой толпе, ожидавшей автобуса до Митино, и стал невольным свидетелем этого разговора. Надо сказать, чем дальше, тем с большим вниманием и интересом я в него вслушивался.

- Я знаешь почему сегодня так много говорю?

- Вообще-то, ты всегда много говоришь…

- Да, я люблю говорить с людьми, и я говорю с людьми. Это да. Я всегда готов говорить с людьми о возможности бизнеса будущего. Но сегодня - ты заметил, я вообще просто без устали говорю? Знаешь, почему? Потому что у нас сегодня была «школа». Я давно заметил - после каждой «школы» энергия меня прямо распирает! Я получил новые знания, и вот возникла потребность ими поделиться! Это такой принцип, закон мироздания: знаниями надо делиться, надо их передавать. Если ты получил знания и не передал их - ты тем самым перегородил приток новых знаний к себе. А если ты полученные знания отдал другим, то в тебе освобождается место для новых знаний! И ты их получаешь! Есть такая притча дзенская. Я точно не помню, там про чай и чашку, в общем, если из чашки не вылить, то в нее и не нальешь. Чтобы налить, надо вылить, да. Так и тут. Знаний - просто море. Сегодня нам про работу с возражениями рассказывали. Вот скажи: что такое возражение?

- В смысле?

- Ну, в прямом. Что такое, по-твоему, возражение?

- Блин. Ну как что такое? Возражение - оно и есть возражение. Ты говоришь, тебе возражают.

- Вот, не знаешь. И почти никто не знает. Все думают, что возражение - это что-то плохое, негативное. Вообще, у большинства людей - негативное мышление. Совки потому что. Если хочешь добиться успеха, надо совковое из себя выдавливать по капле, каленым железом выжигать. Совок никогда не будет успешным. Да, я о возражении говорил. На самом деле, возражение - это возможность! Понимаешь, возможность! Нам сегодня как раз об этом на «школе» говорили. Вот знаешь, как умелый мореход может плыть против ветра, может использовать встречный ветер для продвижения вперед. Так и с возражениями. Когда твой потенциальный клиент не принимает твое предложение - это не значит, что ты проиграл. Наоборот! Из его возражений ты можешь понять, как тебе в следующий раз скорректировать свое предложение. И рано или поздно он примет твое предложение!

- Вообще-то, если ты своего клиента будешь доставать своими предложениями, можно и по харе схлопотать. Отказали тебе - ну и успокойся. Значит, человеку не надо. За это вас, гербалайфщиков, и не любят.

- Нас не любят только совки. Потому что мы позитивные и успешные, а совки все негативные и неудачники. Они сами не знают, чего им надо! Вот ты говоришь - «человеку не надо». А ему надо! Гербалайф нужен абсолютно всем! Просто многие этого не понимают. И задача дистрибьютора - объяснить человеку, что ему на самом деле надо. Понимаешь? Чувствую, не понимаешь, но поймешь. Я тоже еще недавно типичным совком был, все ныл, ныл.

- Да ладно - «абсолютно всем». Вот мне - нафиг мне твой гербалайф? Худеть мне не надо, я и так худой.

- Худой-то ты худой, но в остальном? Тебе еще тридцати нет, а на кого ты похож? Нездоровый цвет лица, мешки под глазами, вечно уставший, недовольный чем-то все время, все бурчишь что-то, все тебе не так. Тебе гербалайф нужен в первую очередь! Посмотри на меня - ты видишь, какая от меня исходит энергия?

- Как-то ее даже слишком много, твоей энергии. Смотри, народ уже оборачивается.

- Энергии много не бывает! А народ - пусть оборачивается. У них совковое мышление, понимаешь. Пусть видят, насколько я энергичен! И это мне дал гербалайф. И ты, я уверен, еще убедишься в его необходимости для изменения жизни. Ты тоже можешь быть таким же энергичным и успешным.

- Да куда уж нам. Со свиным-то рылом.

- У тебя просто цели нет. Цель - это самое главное! Цель - лучший менеджер! Нам на предыдущей «школе» как раз про цель рассказывали. Про постановку цели. Ты не представляешь! Приезжал Изя Кляйн из Израиля - легендарный Изя Кляйн, он один из первых, кто привез гербалайф в Россию. Потрясающий человек! От него такой заряд энергии исходит! Настоящий лидер! Супер-успешный! Он такие вещи рассказывал! Представляешь, он рассказывал про одного человека в Израиле. Этот человек начал заниматься гербалайфом и поставил себе цель - стать миллионером. А он был вообще полный ноль - ни денег, ни работы, ничего. Только пособие какое-то жалкое. Недавно из совка приехал. У него дома даже телефона не было. И вот он что сделал. Он дал в газету объявление для потенциальных дистрибьюторов и дал там номер телефона уличной телефонной будки - у них там можно на телефон-автомат звонить - и время для звонков. И вот он каждый день дежурил у телефонной будки и принимал звонки! Представляешь! У будки дежурил! И под него стали подписываться люди, он быстро построил огромную организацию и стал миллионером! Потому что у него цель была! Вот скажи: у тебя есть цель?

- Слушай, ну какая у меня цель… Я обычный обыватель.

- Ну и какая у тебя, обычного обывателя, цель? Чего ты хочешь от жизни?

- Да чего и все. Чтобы все мои здоровы были. Чтобы в семье все хорошо было. Чтобы детей нормальными людьми вырастить. Чтобы работа хорошая, интересная была. Чтобы деньги были…

- Стоп! Что значит - чтобы были? Сколько ты хочешь денег?

- Сколько, сколько… Да чтобы хватало на все! На жратву, шмотки, ремонт сделать. Тебе что, точную цифру назвать, как Шура Балаганов?

- Вот! Именно - точную цифру! У тебя точной, конкретной цели нет. Все у тебя приблизительно, расплывчато. Я ж говорю - совковое мышление. Сам не знаешь, чего хочешь. Цель должна быть конкретной. Вот я точно знаю, чего хочу. Я хочу стать миллионером…

- А я уже миллионер. Вчера зарплату получил - полтора лимона, аж двести пятьдесят баксов! «Ни в чем себе не отказывай».

- У меня цель - стать долларовым миллионером. Ты смейся, смейся. А я, между прочим, знаю, что мне для этого надо сделать, и когда я этой цели достигну. Да, я знаю, когда у меня будет миллион баксов! Все рассчитано, все этапы пути! Мы с моим спонсором все рассчитали.

- Что за спонсор? Он тебя спонсирует, деньги дает?

- Нет, деньги он не дает. Спонсор - это… Ну, в общем, это тот, под которым я подписан. Это американцы так придумали - спонсорами называть. Имеется в виду, что спонсор приводит человека в бизнес, дает ему необходимые знания, обучает его. Информационный спонсор это называется. Так вот, мы со спонсором все подсчитали. План работы на день, месяц, год. Сколько звонков сделать, сколько людей привести на презентацию, сколько подписать. У меня много целей. Знаешь, как надо делать? Надо, чтобы цели были конкретными, зримыми. У меня дома на стене висит лист ватмана, «Карта мечты» называется. И у меня там наклеены картинки, изображающие мои мечты. Например, кейс с пачками баксов - мой будущий лимон. Еще у меня цель - купить тачку, как у моего спонсора. У меня очень крутой спонсор - могу познакомить. Я специально попросил его сфотать меня рядом с его тачкой и приклеил эту фотку на «Карту мечты» - я и моя будущая тачка. Дом хочу, двухэтажный, с бассейном, с гаражом, со всеми делами. Из журнала «Домовой» вырезал картинку, вот ровно такой дом, как я хочу, - и тоже на этот лист. Еще у меня мечта - свой остров в Тихом океане. Чтоб мой собственный, личный остров был. Как у президента «Гербалайфа». Наклеил на лист фотку - остров с пальмами в голубом океане. Красота! Я каждый день вижу свои мечты, вижу свои цели. Вижу миллион баксов, вижу тачку, как у спонсора, вижу остров, как у президента. И это приближает меня к моим целям! Я не просто так, абстрактно мечтаю о чем-то там, как вот ты. Я вижу цель!

- Слушай, ты серьезно, что ли… Серьезно в это веришь?

- Я не верю, я знаю! Это работает! Это американская технология такая, американские психологи разработали. У всех американцев есть «Карта мечты». Для них это нормально. А если американцы это делают, значит, это так и надо. Американцы - они знают, что делают. Вон они как живут. Потому что умеют ставить цели и идти к ним. Знают, чего хотят. А мы тут сидим в нищете, в говне этом нашем совковом, с нашим этим совковым мышлением негативным. Не знаем, чего хотим, не умеем мечтать. Не учили нас мечтать! Семьдесят лет сидели в грязи, не знали про «Карту мечты». Надо, надо учиться! Учиться у американцев. У меня знаешь еще какая цель есть? Хочу вести бизнес за границей. Помнишь, я тебе рассказывал - у нас такой бизнес, что его можно вести по всему миру! Это реально! Вот, например, сейчас в Японии «Гербалайф» очень успешно развивается. Индия еще очень перспективный регион, Бразилия. Я уже себе запланировал: в следующем году начинаю строить бизнес в Японии. Спонсор обещал взять с собой в поездку.

- Мама дорогая… Ты долги-то раздал, японский бизнесмен?

- Уже отдаю. Уже пятьсот баксов отдал. Осталось четыре штуки. Отдаю, все идет по плану. Это только так кажется, что четыре штуки - это до фига. Знаешь, я когда смотрю на свой будущий лимон баксов, на остров в Тихом океане, понимаю, что эти четыре штуки - это вообще - тьфу. Так, мелочь. Маленькое, незначительное препятствие на пути. Помню, мне эти быки недавно позвонили, говорят, на счетчик тебя поставим, я сижу, слушаю эти их наезды, а сам смотрю на свою будущую тачку, на дом свой с бассейном - и как-то мне эти их угрозы, эта их распальцовка вся совершенно пофиг. Вот она, сила мечты!…

Так получилось, что года через полтора после описываемого разговора у меня появилась возможность познакомиться с этим специфическим бизнесом (MLM, от multi-level marketing, многоуровневый маркетинг, он же - сетевой маркетинг) поближе. Я в то время искал какую-нибудь журналистскую или редакторскую работу и почти каждый день ходил на собеседования. Придя на встречу с очередным потенциальным работодателем, я обнаружил на стене офиса огромный логотип одной очень крупной и известной MLM-компании (правда, не «Гербалайфа»). Возмущению моему не было предела. Опять, гады, пытаются заманить обманным путем в свой этот сетевой маркетинг! Я буквально набросился на молодого человека, который вышел меня встречать. Какого, говорю, хрена вы меня не предупредили, что это MLM?! Я же говорил, что меня интересует работа редактора! В мои планы не входит распространять эти ваши биодобавки! Зачем я ехал через весь город и терял время?! Молодой человек замахал руками: что вы, что вы, мы вовсе не предлагаем вам быть дистрибьютором, нам нужен редактор журнала о сетевом маркетинге. Ну, если редактор, тогда ладно. Выяснилось, что зарплата и условия работы более чем приемлемые, я им тоже подошел. В общем, договорились. Начал работать и вникать.

Выяснилось, что ничего особо страшного в сетевом маркетинге нет. То есть, вообще ничего страшного нет. Бизнес как бизнес, не лучше и не хуже других. Не мошеннический (хотя под видом MLM-компаний частенько действуют мошенники, строители «пирамид»). Если не вдаваться в детали (а их довольно много), общая идея такова: человек (дистрибьютор) потребляет те или иные продукты, распространяемые MLM-компанией (чаще всего - биодобавки и косметика) и привлекает к потреблению этих же продуктов других людей, любых, на свое усмотрение. С общей суммы закупок, сделанных группой привлеченных участников, дистрибьютор получает определенный процент. Для участия в системе необходимо каждый месяц закупать продукцию на определенную сумму (для начинающего - обычно небольшую, иногда граничащую с символической). Когда общая сумма закупок группы достигает заранее оговоренного уровня, дистрибьютор, возглавляющий группу, получает следующий ранг, а его процент увеличивается. Привлеченные участники, в свою очередь, могут привлекать других людей. Еще можно, при желании и способностях, торговать продукцией компании (для этого требуется соответствующее юридическое оформление). Вот, собственно, и все. Повторюсь, ничего страшного. Ну, разве что для преуспеяния в этом деле требуются некоторые специфические качества - повышенная общительность, пониженная стеснительность, готовность постоянно делать окружающим коммерческие предложения. Иногда конкретное воплощение этих качеств бывает не особенно приятным. Но, с другой стороны, большой вопрос, являются ли слишком приятными качества, необходимые, допустим, обычному менеджеру. Или риэлтору.

Однако российскому сетевому маркетингу с самого начала не повезло с первооткрывателем. Так получилось, что «Гербалайф» (компания Herbalife International) оказалась первой MLM-компанией, появившейся в России. Это было в самом начале 90-х. Вернее, сама компания поначалу была как бы и ни при чем: у нее не было здесь никаких официальных структур, привезти сетевой маркетинг в Россию было личной инициативой нескольких израильских дистрибьюторов «Гербалайфа» из числа советских эмигрантов. Гербалайфщики моментально опустили имидж MLM не то что ниже плинтуса, а до отрицательных величин. Методы работы были на грани варварских: шумные, с оттенком истеричности, презентации в больших залах, рассказы со сцены об «историях успеха», призывы типа «используй свой шанс здесь и сейчас»… Большинство гостей этих презентаций плевались и уходили, но многие не уходили и не плевались, а, наоборот, подписывали дистрибьюторские соглашения. Всех вновь вступивших сразу начинали склонять к закупке продукции (смеси для похудения) на несколько тысяч долларов с тем, чтобы сразу получить ранг «супервайзера». Отбить вложенные деньги предлагалось через привлечение других легковерных, готовых принести свои тысячи. Люди покупали горы коробок с «чудесным препаратом», потом эти горы годами пылились на антресолях или в гаражах… Некоторым удалось отбить, выйти в прибыль, а кое-кому - серьезно разбогатеть. Большинство же свои деньги потеряло. Многие брали тысячи долларов в долг под дикие проценты, закладывали квартиры, теряли их. Известны случаи самоубийств на почве провала гербалайфовских карьер…

В последефолтную эпоху все это сошло на нет. MLM-бизнес относительно цивилизовался, на рынке появилось множество компаний, и наших, и иностранных, которые работали сугубо законными методами. Но репутация у сетевого бизнеса по-прежнему, мягко говоря, не блестящая - сказывается гербалайфовское прошлое. Так сказать, родовая травма. Не забыл еще народ круглые белые значки «Хочешь похудеть…» и, наверное, не скоро забудет…

Наконец появился автобус.

- Ну, Коля, давай, счастливо. Ты, в общем, думай, думай. Кумекай. Мое предложение в силе.

- Ну ты опять за свое… Я же говорил тебе уже сто раз.

- Ничего, ничего. Созреешь, никуда не денешься. Я тебе в понедельник позвоню. Буду обзванивать список знакомых, и тебе в первую очередь звякну. А ты думай. И особенно подумай о том, что я тебе сегодня говорил про цель. Цель - это главное! Цель - великий менеджер!

Николай махнул рукой и направился к автобусу. Мне тоже надо было на этот автобус, и я пошел за ним. А человек со значком и толстым кейсом остался на остановке.

Автобус вырулил на почти пустую Волоколамку. Николай покосился на меня и пробормотал:

- Он сумасшедший…

И матерно выругался.

Дмитрий Быков

Два пе

Петрушевская и Пелевин: певцы конца века

I.

В девяностые годы русская литература вместо предполагаемого расцвета пережила серьезный упадок. Это было связано со многими обстоятельствами, в том числе с необходимостью выживать, - однако такая необходимость не помешала в двадцатые ни Платонову, ни Булгакову, ни Пильняку, не говоря уж про Бабеля с Зощенко. Несмотря на всю типологическую близость постреволюционных двадцатых и постперестроечных девяностых, между ними было существенное различие: великую прозу двадцатых (лучшие поэты после 1923 года почти одновременно замолчали либо зафальшивили) писали люди, воспитанные Серебряным веком. Их стартовый уровень был выше, представления о добре и зле - тверже; цинизм никогда не способствовал появлению качественных текстов, хотя бывает хорош при их раскрутке. Литературу девяностых создавали люди, растленные опытом конформизма и двоемыслия, а иногда - котельного подполья. Все это не способствует свежести красок и размывает авторскую позицию. Наконец, к услугам писателей двадцатых годов была куда более увлекательная реальность, способная иногда вытянуть на уровень шедевра и такую посредственную в литературном отношении вещь, как «Чапаев». На серых страницах этого романа лежит отблеск мирового пожара, герои его - полубоги. О девяностых не напишешь ничего подобного: Гражданская война остается «той единственной гражданской», формой самоистребления нации в припадке послереволюционного разочарования (Omnia animalia post revolutio opressus est), но одно дело - самоистребляться за идеи, и совсем другое - за бабло. Можно, конечно, романтизировать и блатных - тем более, что у них свои комиссары и психические атаки, - но один из героев этой статьи был прав: из Пустоты Чапаева не сделаешь. От русской прозы девяностых уцелело очень немногое. Честь русской литературы в это время по-настоящему поддерживали всего два писателя, чьи фамилии начинаются одинаково.

Когда- то герой Стругацких предупреждал: «Разрушить старый мир, на его костях построить новый -это очень старая идея. Ни разу пока она не привела к желаемым результатам. То самое, что в старом мире вызывает особенное желание беспощадно разрушать, особенно легко приспосабливается к процессу разрушения, к жестокости и беспощадности, становится необходимым в этом процессе и непременно сохраняется, становится хозяином в новом мире и в конечном счете убивает смелых разрушителей. Ворон ворону глаз не выклюет, жестокостью жестокость не уничтожить. Ирония и жалость, ребята! Ирония и жалость!» Это действительно самый верный рецепт - по крайней мере в таком разлезающемся по швам мире, который описан в «Гадких лебедях» и в котором жила Россия накануне перемен. Для двадцатых годились и более радикальные рецепты: «И ныне, гордые, составить два правила велели впредь: раз - победителей не славить, два - побежденных не жалеть». Эта позиция Ходасевича - не скажу, чтобы стопроцентно плодотворная, но цельная, - могла еще сработать в России послереволюционной; но в России постперестроечной ее надо было скорректировать. Жалеть побежденных, поскольку в их число автоматически попала вся страна, причем жалеть страстно, надрывно, до слез, чтобы хоть до кого-то достучаться. Что касается победителей - «не славить» их теперь уже мало. Их надо уничтожать, размазывать тонким слоем; ирония и жалость трансформировались в сардоническую насмешку и слезную сентиментальность. Поскольку совместить такие крайности в одном лице крайне сложно (удавалось, пожалуй, Гоголю да Зощенко, и оба заплатили за это душевным здоровьем), - в девяностые эта необходимая писательская ниша поделилась на две. Роли исполняли Виктор Пелевин и Людмила Петрушевская.

II.

У них много общего на внешнем, бытовом уровне: полный отказ от интервью и общения с поклонниками (Пелевин сделал несколько исключений после перехода в «Эксмо», Петрушевская один раз сходила на ток-шоу Шендеровича на «Свободе» и периодически выступает с творческими вечерами). Несомненный артистизм (вышедшее на пластинке авторское чтение Пелевина тому порукой, а как читает свои рэпы Петрушевская - слышали многие). Оба начинали со стихов (Петрушевская пишет их и сейчас, называя «строчками разной длины») - но это примета почти всех серьезных прозаиков. Оба известны замкнутостью, экстравагантностью и амбивалентным отношением к советскому прошлому, что выдает глубокие и незажившие детские травмы. Впрочем, «амбивалентность» - не совсем то слово. В общих чертах их реакция на девяностые годы выражается простой фразой: было плохо, а стало хуже. Или, как заметил Пелевин: «Главное ощущение от перемен одно: отчаяние вызывает не смена законов, по которым приходится жить, а то, что исчезает само психическое пространство, где раньше протекала жизнь. Люди, которые годами мечтали о глотке свежего воздуха, вдруг почувствовали себя золотыми рыбками из разбитого аквариума. Так же как Миранду в романе Фаулза тупая и непонятная сила вырвала их из мира, где были сосредоточены все ценности и смысл, и бросила в холодную пустоту. Выяснилось, что чеховский вишневый сад мутировал, но все-таки выжил за гулаговским забором, а его пересаженные в кухонные горшки ветви каждую весну давали по нескольку бледных цветов. А сейчас меняется сам климат. Вишня в России, похоже, больше не будет расти».

Неважно, хороша или плоха эта ситуация (неизбежное вообще вряд ли подлежит моральным оценкам). Важно для начала ее отрефлексировать, отбросив ничего не значащие термины вроде «гласности» или «капитализма». Два лучших писателя девяностых (не сбавившие оборотов и в нулевых) четко поделили обязанности: всякому литератору никуда не деться от роли врача для социума, сколько бы мы ни повторяли сомнительную фразу Герцена: «Мы не врачи, мы боль». Боли и без нас хватает. Пелевин виртуозно ставил диагнозы. Петрушевская лечила то, что еще можно вылечить.

Они удивительно сходятся в своей исходной констатации - сходятся настолько, что Петрушевская в наиболее изобретательном (и наиболее пелевинском) своем сочинении «Номер один, или В садах других возможностей» сослалась на младшего коллегу: «Обычная архаика. Каменный век прет изо всех подворотен с каждым новым поколением детей. Наиболее приспособленные к этой жизни так и сохраняют инфантильность, уходят потом в бандиты и в охрану, иногда одновременно. 15 % мужского населения в охране (данные Козихиной), 28 % в бандитах. Цивилизация, образование, взросление их не касается. Правополушарная, неразвивающаяся цивилизация. Не способная к прогрессу. Скоро они вымрут. Не будет ни этой культуры, ни этих поэм. Наши дети стихов не слагают, бессловесны и в подавляющем большинстве бессовестны, маленькие первобытные, хотя свой стыд у них есть, какие-то свои запреты, табу, приметы, на трещины не ступать, стучать ровно столько-то раз или ровно десять шагов сделать до угла… Излюбленные числа, нумерология. В такой-то день падаем на дно, не шевелимся (тринадцатое). Ананкастический синдром, вторая система метаболизма. То есть в первой системе метаболизма, в древности, человек бежит от опасности или, наоборот, за добычей. Вторая система метаболизма - когда эти непосредственные связи уже не существуют. Бегство не поможет. Тогда надо постучать по дереву точное число раз, плюнуть через плечо, на определенную цифру запрет (синдром в ДПП), посчитать сколько трещин в асфальте, сколько окон на противоположном доме (диагноз Надежды Тэффи, без этого она не могла стронуться от двери), вернувшись посмотреться в зеркало, произнести заклинание. Уехать (распр. способ). Уйти пешком. Не наступать на крышку канализационного люка. Возникает система оберегов. Свод нелогичных жестов и поступков. Все дети, однако, через это проходят. Почти религиозные понятия, оттуда недалеко до ритуала, молитвы. Пошептать три раза. Если эти правила не соблюдать, то будет великое горе с мамой. Начала всех религиозных обрядов - куда ступить, сколько шагов до поворота, как переставить предметы (ритуалы новых религий см. обряды рамакришнаитов, под бормотание молитв с определенной скоростью переставляются инсигнии, да и порядок поворотов процессий и восклицаний в старых конфессиях, равно как если не постучать пять раз, то мама умрет. Этого они боятся больше всего. Матриархальные дети). Надо бы заняться сбором материала, уходит же и это. Вырождаются, новые уже не знают стыда и правил. Вырастают психопаты совсем страшные».

Высшие духовные практики уничтожены, срезаны, как верхний слой почвы. Социум проваливается в архаические, этажом ниже. А поскольку процесс этот в России происходит регулярно - примерно каждые сто лет, с разной степенью интенсивности, - и возрождение надстройки всегда идет медленней, чем ее разрушение, то главным законом жизни социума становится стадиальная деградация, что и было предсказано Пелевиным во фрагменте «Зомбификации», отлично дополняющем отрывок из романа Петрушевской. Они сошлись в главном исходном диагнозе: в семнадцатом, разрушив христианство, общество провалилось в магию. В восемьдесят пятом оно разрушило еще и магию, провалившись в первобытные страхи, в детство, в синдром навязчивых состояний, описанный у обоих многажды, но особенно наглядно - у Пелевина в «Числах». Причина этого падения в «Зомбификации» объяснена так: «Теперь представим себе бульдозериста, который, начитавшись каких-то брошюр, решил смести всю эту отсталость и построить новый поселок на совершенно гладком месте. И вот, когда бульдозер крутится в грязи, разравнивая будущую стройплощадку, происходит нечто совершенно неожиданное: бульдозер вдруг проваливается в подземную пустоту - вокруг оказываются какие-то полусгнившие бревна, человеческие и лошадиные скелеты, черепки и куски ржавчины. Бульдозер оказался в могиле. Ни бульдозерист, ни авторы вдохновивших его брошюр не учли, что, когда они сметут все, что, по их мнению, устарело, обнажится то, что было под этим, то есть нечто куда более древнее.

Психика человека точно так же имеет множество культурных слоев. Если срезать верхний слой психической культуры, объявив его набором предрассудков, заблуждений и классово чуждых точек зрения, обнажится темное бессознательное с остатками существовавших раньше психических образований. Психический котлован, вырытый в душах с целью строительства „нового человека“ на месте неподходящего старого, привел к оживлению огромного числа архаичных психоформ и их остатков, относящихся к разным способам виденья мира и эпохам; эти древности, чуть припудренные смесью политэкономии, убогой философии и прошлого утопизма, и заняли место разрушенной картины мира».

III.

Но когда Пелевин, очень рано все понявший, в 1991 году писал «Зомбификацию», - было еще не совсем понятно, что в 1985 году случился очередной провал бульдозера, только-только успевшего подняться до уровня советской культуры семидесятых (мировоззренчески и философски это была культура довольно убогая: даже у лучших ее представителей - Тарковского, Высоцкого, Шукшина, - вместо мировоззрения был эклектический набор абстракций, тот же Тарковский всерьез штудировал д-ра Штайнера, а многие творцы так и остановились на концепции социализма с человеческим лицом, и ничего - творили). Глубина нового низвержения стала очевидна в середине девяностых. Многие интеллигенты и даже интеллектуалы в это время дали себя загипнотизировать, потому что рады были обманываться (этот процесс в исчерпывающей и несколько даже избыточной полноте описан в романе Максима Кантора «Учебник рисования»). Они искренне желали видеть в новой архаике социальный прогресс, а в бандитизме - гуманизм, повторяя заклинание «Зато колбаса» (или, для аудитории побогаче, «Зато заграница»). Некоторая часть литераторов тоже повелась, в ответ на любые недоумения по поводу современности повторяя: «Вы просто забыли совок». Именно этим заблуждением (иногда сознательным, чаще же искренним) объясняется почти поголовное ничтожество русской литературы, предавшей свои традиционные задачи.

После этого очередного провала надо было спасать тех, кого еще можно спасти, - неправильных мыслящих существ, успевших вырасти в советской теплице в ее последние годы и не готовых к немедленной мутации. Обязанности и здесь оказались поделены: Пелевин стал любимым писателем своих ровесников, сохранивших некие представления о добре и зле, по-советски ограниченные, но все-таки отличные от блатных. У блатных никакого кодекса нет, кроме «Умри ты сегодня, а я завтра». Петрушевская, в соответствии с характером и темпераментом, занялась стариками и детьми.

Для спасения двадцати- и тридцатилетних оказалось достаточно с предельной наглядностью, иногда принимаемой за цинизм, изобразить иллюзорность новейших ценностных установок, терминологических наворотов и экономических прогнозов. Пелевин начал цитировать Ильина гораздо раньше бывшего генпрокурора Устинова и не только ради шутки сослался на его мысль о том, что в конечном своем развитии русская философия обречена прийти к стихийному буддизму. Пелевин - непревзойденный исследователь пустотности. Было бы грубой ошибкой утверждать, что он видит ее везде. Но там, где она есть, он разоблачает ее мгновенно. На что бы ни направлялся глиняный пулемет из «Чапаева и Пустоты» - после небольшой вспышки перед нами оказывается абсолютное ничто, и Пелевин мастерски произвел эту операцию со всеми постсоветскими идеологемами, сшитыми на живую нитку. Идея карьеры и личного преуспеяния подверглась метафорическому разоблачению еще в «Принце Госплана», философия постиндустриального общества - в «Generation П» и «Македонской критике французской мысли», гламур - в «Empire V», оборотническая державность новейшего образца - в «Священной книге оборотня», а идея личного одинокого спасения, стихийный эскапизм, который многие в девяностые годы исповедовали за отсутствием других ценностей, был прицельно изничтожен в «Жизни насекомых». Любопытно, что появление этого последнего сочинения хронологически совпало с «Дикими животными сказками» Петрушевской, очень похожими на пелевинские притчи, но с одной существенной разницей. Пелевин, очеловечивая муху Марину или таракана Сережу, почти не скрывает брезгливости, переполняющей его. Это нормально, у него другая работа; Петрушевская же страстно жалеет своих мух и тараканов, потому что брезгливость у нее составной частью входит в понятие любви - и больше того, любовь без брезгливости невозможна. Петрушевская не умеет любить здоровое, сытое, толстое: сила для нее - сигнал опасности, здоровье - наглый вызов. Как смеет кто-то быть здоров в мире, где возможно… (следует перечень диагнозов из ее прозы; Набоков писал, что в уголке каждого стихотворения Саши Черного сидит симпатичное животное, в потайной комнате каждого рассказа Петрушевской лежит больной, который давно не ходит, то есть ходит постоянно, но исключительно под себя). Как некоторые особо продвинутые ценители любят сыр исключительно с плесенью, так Петрушевская любит только того, кем можно немного брезговать; от всех ее любимых персонажей непременно пованивает, но это потому, что в нынешнее время не пованивает только от тех, кто давно уже сгнил окончательно, и гнить в них больше нечему. Все остальные - с обязательной трещинкой, гнильцой, врожденной патологией, выражающейся прежде всего в том, что они согласились в этом времени жить, тогда как самое правильное было не родиться.

Замечание в скобках. Герои Пелевина не болеют никогда. То ли потому, что слишком абстрактны для этого, то ли потому, что он - в силу своей настройки зрения - этого элементарно не видит. Потому что Петрушевская видит ТОЛЬКО это, и ему можно расслабиться.

Таким образом Гоголь (реинкарнировавшийся потом в виде Зощенко и написавший даже свои «Выбранные места», на которые вместо Белинского с негодованием откликнулся Жданов) в новой своей инкарнации распался на две составляющие: социальная сатира и обобщения достались Пелевину, а линия «Старосветских помещиков» и «Шинели» - Петрушевской. И немудрено, что именно Петрушевская написала сценарий «Шинели», величайшего мультфильма всех времен и народов, который вряд ли будет когда-нибудь закончен Норштейном: «Ибо у беззащитного есть целая куча всяких мелких уловок: нет шинели - тогда не пить чаю, не обедать, не жечь свечки по вечерам, стараться не изнашивать белья и по сему поводу сидеть дома нагишом в одном демикотоновом халате, во тьме, глядя сквозь замерзшее окно с узкой железной койки, шевеля губами и прищуривши глаза…» Это - не хуже Гоголя: это - Гоголь, прошедший советский и постсоветский опыт.

IV.

И Пелевину, и Петрушевской присуще явное и демонстративное однообразие. Андрей Архангельский заметил как-то, что применительно к Пелевину (и отчасти Сорокину) нельзя говорить «написал новую книгу». Правильнее сказать - «еще одну книгу». О том же писал и Володихин, замечая, что если хочешь разрушить нечто прочное (а нет ничего прочней чужих иллюзий), надо упорно бить в одну точку. Однообразие Петрушевской вошло в пословицу, ее необычайно легко и приятно пародировать, а иногда, что поделаешь, она вызывает настоящую злобу, потому что нельзя бесконечно давить коленом на слезные железы читателя. Это уж получается не сентиментальность, а жестокость, мстительность, сведение счетов с Богом, природой и со всеми, кто еще смеет существовать. Однако, поостыв, находишь для Петрушевской сразу два оправдания (хотя вот уж кто в оправданиях не нуждается). Во-первых, последние свои, вовсе уж бесстыдно-жестокие вещи она пишет не для нас с вами, а для тех, кто ее вряд ли читает, и все-таки вдруг, мало ли. Это люди со страшно завышенным болевым порогом, и чтобы их (его) пробить - надо бить под дых, с маху, ногой, без жалости. Арсенал традиционной литературы здесь не годится. И Петрушевская лупит, шарахает, сечет и сверху присаливает - в каждом рассказе парализованная мама, увольнение, нищета, бомжи, изнасилование несовершеннолетней; при этом тот факт, что у ее героев могут быть свои ухищрения и радости, ее опять-таки не останавливает. Она их вчистую не видит: такое зрение, прикованное только к язве. Любопытно, что почти все герои Пелевина много разговаривают об умном - последние романы все больше похожи на трактаты, а у персонажей Петрушевской мозг словно отрублен вообще. Потому что если бы они его включили, они бы, может, начали жить по-человечески: ум ведь дан человеку не только для абстрактных философствований, но еще и для адаптации к условиям, для приспособления, что ли… Ум подсказал бы одинокой незамужней больной безработной бездомной интеллигентной женщине, что не надо бы ей пока заводить детей, а лучше как-то устроиться и тогда подумать о потомстве; ум может намекнуть больной несчастной молодой интеллигентной девушке, что ее коварный соблазнитель - вовсе не прекрасный спаситель, а гадкий эксплуататор… ум вообще всегда подсовывает утешения и рецепты спасения, ищет компромиссы, а Петрушевская - крупный художник и компромиссов не признает. Если бы Акакий Акакиевич мог включить ум, он не был бы последним из последних; диким животным мозги вообще не положены. Если подсунуть герою выход, хотя бы иллюзорный, - нынешнего читателя не пробьешь. И Петрушевская, мне кажется, права, упирая на сентиментальность, пережимая, обрушивая планку - и все-таки добиваясь своего. Дело в том, что в долгих попытках вычислить, чем все-таки отличается человек от нелюдя, я так и не нащупал внятного критерия: ни ум, ни социализированность, ни даже ирония не обеспечивают разницы. Бывают умные, ироничные, социализированные нелюди. Человека делает человеком только сентиментальность, вечно всеми проклинаемая, приписываемая то инквизиторам, то немецким офицерам; однако тот, кому присуща слезная жалость к живому, редко становится злодеем. Это надо уж очень сильно довести. Так что Петрушевская жмет, может быть, на последний рычаг, который вообще остался.

Ну а во- вторых, если брать нормального читателя с низким болевым порогом, можно это все читать как юмор. Описала же она сама этот феномен в «Брате Алеше», мемуаре про Арбузова: «И вот чтение. Тянутся сумасшедшие, врачи, смерти, гробы, болезни, о господи! Все, оцепенев, смотрят, дышит ли Он. Он же лежит, закрывши глаза. И вдруг при словах „Снова вносят гроб“ народ начинает давиться от хохота. За окном апрель, свистят птички, Арбузов брезгливо садится, накрывает пледом больную ногу. Ему жить еще два года. Автор пьесы остается единственным скорбящим в этой компании. Справились. Одолели. Арбузов, кажется, отказался даже обсуждать это дело. Говорили о том, что, как ни странно, перебор смешного рождает пустую голову, а перебор страшного -хохот».

Так что никто не обижен, каждому свое.

V.

Остается понять, на что они опираются. С Петрушевской все понятнее - ее утешает феномен человеческой взаимопомощи. Два человека, не нужных больше никому, нужны друг другу с такой силой, с такой гиперкомпенсацией, что растащить их не могут все силы природы: это как с магдебургскими полушариями - мир на них давит так, что они слиплись навеки. Есть у нее прекрасный рассказ «Сила воды» - о двух стариках, сумевших победить грабителей и спасти внука (они не закрыли воду в ванне, и пока их грабили - вода протекла, и соседи вызвали милицию; метафора очевидна, расшифровки не требует). Всегда есть эта подспудная, подпочвенная сила воды, тайных связей, круговой поруки, в крайнем случае срабатывает самая архаичная связь - родственная, и тогда добрая фея в конце одной из сказок («Часы») резюмирует: «Ну что ж, на этот раз мир остался цел». То есть чем герои униженней, тем их связи надежней; сказав однажды (в «Смотровой площадке»), что жизнь истребима, Петрушевская всеми последующими сочинениями опровергает этот тезис. Большинство ее страшных сказок кое-как выруливают к счастливому концу. Это линия «Старосветских помещиков», к которым так явно отсылает «Сила воды»; в такие идиллии - убогие с виду, но непобедимые, - она верит.

С Пелевиным сложней - и, может быть, именно надежда на то, что он выдаст наконец эту свою тайную опору, подогревает интерес к каждой его следующей книге, хотя заранее ясно, что - несмотря на любые периоды молчания - это всегда будет «еще одна книга» (и слава Богу! Покупая хлеб, не ждешь, чтобы внутри оказались устрицы. Нужен ведь именно хлеб). Гоголь спасался христианством (и не спасся), Зощенко - психоанализом (и тоже не помогло), а Пелевин старательно прячет свой идеал, проговариваясь о нем то в нескольких строчках «Generation» (где ивы плачут), то в «Госте на празднике Бон». Некоторые думают, что его опора и стимул - буддизм, другие (как Ирина Роднянская) - что христианство, а есть и такие, кто валит на наркотики. Но, скорее всего, главным мотором и спасением для него является радость от называния вещей своими именами и понимания того, как все устроено… хотя и эта радость, в общем, скоротечна: надо же еще чем-то жить. И если я догадываюсь, в чем черпает силы Петрушевская, - то предположить, откуда их берет и чем утешается Пелевин, мне крайне сложно. Может быть, срабатывает тщеславие - один из гоголевских моторов, кстати, - но думаю, что он слишком умен для этого. Сам о себе он сказал гениально: «Богомол-агностик».

Несомненно одно: именно два этих писателя определяли и спасали русскую литературу в очередном ее кризисе. Суть их творческого метода лучше всего определил тот же Пелевин - в «Вестях из Непала»: «Наиболее распространенным в Катманду культом является секта „Стремящихся Убедиться“. Цель их духовной практики - путем усиленных размышлений и подвижничества осознать человеческую жизнь такой, какова она на самом деле. Некоторым из подвижников это удается, такие называются „убедившимися“. Их легко узнать по постоянно издаваемому ими дикому крику. „Убедившегося“ адепта немедленно доставляют на специальном автомобиле в особый монастырь-изолятор, называющийся „Гнездо Убедившихся“. Там они и проводят остаток дней, прекращая кричать только на время приема пищи».

Как говаривал Ленин: «Не знаю, как насчет Непала, товарищи, а насчет России это совершенно верно».

Максим Семеляк

Все это рейв

«Птюч» и «Ом»

В 95- м году в стране было всего два живых журнала, и названия их действительно больше походили на то, что теперь называют словом «юзернейм» -«Ом» да «Птюч». Был, впрочем, еще «Матадор» - но он в силу некоторой идеологической парцелляции больше напоминал приложение к бог знает чему; в нем не было цельного пробивного взгляда на вещи; не зря же практически все его участники-временщики от Эрнста до Ценципера прославились несколько иными проектами. «Ом» и «Птюч» при общей субтильности собственно идеологии отличала монолитность подачи, чему весьма способствовали узнаваемые и постоянные лидеры (Игорь Шулинский стоял до конца, а с уходом Игоря Григорьева «Ом», хотя и жил еще долго, но был уже, увы, лишен всякого смысла).

«Ом» и «Птюч» были самыми что ни на есть независимыми журналами - я не имею в виду тот факт, что тамошние работники не имели и не могли рассчитывать на медицинскую страховку (в те годы она никому еще особенно не была нужна). Они были независимы в первую очередь от процесса актуальной журналистики. Они не ориентировались ни на художества газеты «Сегодня» (что-то я не припоминаю среди авторов ни Макса Андреева, ни Дэна Горелова), ни на политику «Коммерсанта» - только ворованный воздух европейского глянца пополам с самодеятельностью «Забриски-Rider». Особенно в деле художественной самостоятельности преуспел «Птюч» - с его архаровским дизайном и бледно-серыми текстами на черном фоне. Он стал реально независимым журналом в эпоху, когда и зависимых-то не было.

В негласном противостоянии «Птюча» и «Ома» так или иначе отразилась назойливая романтика тех времен.

Уже одна внешность и повадки тезок-главредов так и напрашивались на единственно правильное сравнение - то есть такое сравнение, из которого невозможно извлечь выводы. Жовиальный столичный умница-плут Шулинский против витязя провинциального инферно Григорьева - кто кого сборет?

«Птюч» появился пораньше (еще в конце 94-го), но «Ом», конечно, был поуспешнее.

«Ом» выходил аккуратно в месяц, «Птюч» печатался как получится.

В «Птюче» тексты принципиально не подписывались, «Ом» не без оснований аттестировал своих участников - в нем, в самом деле, кто только не отметился, от покойного Добротворского до Кузьминского, от Дорожкина до покойной же Медведевой.

«Птюч» был не в пример радикальнее. На обложке красовались люди типа Сергея Шутова и Монро - это в лучшем случае. В худшем - на ней взасос целовались какие-то девки, или же пропавший без вести Иван Салмаксов протягивал пластинку, залепленную подозрительной белой дрянью (в похолодевших руках Игоря Лагера, который в лютый мороз торговал «Омом» и «Птючем» у пушкинского Макдональдса, эта пластинка выглядела точно как недвусмысленная тарелка со столь же недвусмысленным порошком).

«Птюч» печатал на полосу писающих мальчиков с недетских размеров членами, охотно использовал матерщину - я отчетливо помню вынос «ИДИТЕ НА Х…» (как видите, сейчас я не могу процитировать его без купюр, а ведь были времена). Я уж не говорю про то, что девушка с обложки могла спокойно объявить: «Наркотики - это такая вещь, которая будет всегда присутствовать в моей жизни». Вопрос про наркотики был практически в каждом интервью и по обыкновению не вызывал ничего, кроме одобрения. С другой стороны, тогда и в журнале Playboy Макаревич на всю страну признавался, что под ЛСД он очень остро чувствует фальшь. «Птюч» выдавал малочитабельные, но все же статьи про группы Coil и SPK, брал интервью у Паука, гулял силами Пьера Доза по Нью-Йорку с группой Suicide и славил Тарантино устами Игоря Мальцева.

В год, когда все заходились в восторгах на тему трип-хопа, Шулинский мог на голубом глазу объявить: «Цель этой музыки одна - загнать опять молодого человека в сеть вопросов, сожалений, сомнений, псевдогрусти, псевдотоски. Все это молодому человеку не нужно. Скажи, зачем молодому человеку грусть?»

Журнал «Ом» с его устойчивым гомоэротическим флером, напротив, вполне допускал, что молодой человек иногда грустит.

«Ом» был более читабельным, угодливым и фешенебельным. «Ом» с его обложками «Ногу свело», Линды, «Пепси», Лагутенко и Земфиры был в некотором смысле предтечей двухтысячных - все то, что не доделал Григорьев, странным образом довел до конца валовой продукт какой-нибудь «Девятой роты». Это, в общем, то, за что боролись. «Ом» по ощущениям жаждал красных ковровых дорожек, аляповатых наград, фестиваля «Максидром», понимающих ухмылок и абонементов в World Class - и только цена на нефть помешала ему это проделать в свое время. «Ом» был предтечей наступившего времени, тогда как «Птюч» не был предтечей вообще ничего.

Именно поэтому героев у «Ома» как таковых не оказалось - то есть они, конечно, были, но пошли сильно дальше своих первооткрывателей. Кроме мимолетного земфириного откровения насчет того, что у нее «в тумбочке „Ом“», других реверансов не последовало. У «Птюча» герои как раз были - другое дело, что они так и остались героями «Птюча», более они никому не пригодились. «Птюч» пошел на дно вместе со своими героями. «Ом» вывел своих героев в мейнстрим, но сам этому мейнстриму не пригодился.

Я тоже успел поучаствовать в этих по-своему удивительных изданиях. В «Ом» я написал несколько совсем уже глупых текстов (достаточно сказать, что мой дебют был посвящен почему-то героину - безошибочный, что и говорить, выбор эксперта). В «Птюч» я поставлял тексты чуть поосмысленнее, возможно, поэтому к этому изданию я до сих пор питаю чуть более нежные чувства. А может быть, и потому, что в «Птюче» была значительно более развита оплата труда. По крайней мере, когда я приходил в редакцию на Соколе и смущенно задирал брови примерно так, как это теперь делает Колин Фаррелл в ролях совестливых душегубов, главный редактор немедленно открывал черный чемоданчик и доставал оттуда как минимум пару стодолларовых ассигнаций.

Они жили, в сущности, очень недолго. 95-96 годы - вот их пик, лучшая форма и высший смысл. «Птюч» вскоре съежился - форматно и сущностно, потом присобачил к имени стыдную добавку connection, потом прекратился. «Ом» цеплялся за жизнь до последнего, следить за его агонией было как-то даже неловко. И хотя «Ом» судорожно ставил на обложку Шнурова, а «Птюч» - Depeche Mode, это их не спасло.

И тут вдруг выяснилось, что спустя десять с лишним лет маргинальный, междусобойный «Птюч» обставил своего некогда более успешного и внятного коллегу. «Птюч» нынче приятно перелистывать, а «Ом» - нет. Это все потому, что «Ом» устарел, а «Птюч» просто умер - нужно ли говорить, какое из этих житейских мероприятий по обыкновению вызывает нежную печаль, а какое - саркастическое недоумение. «Птюч» в его первом широкоформатном изводе обладает вполне исторической ценностью - можно себе представить человека, который покупает на аукционе небольшую стопку этих цветастых лопухов, в то время как человек, позарившийся на подшивку «Ома», у меня в голове не укладывается. «Птюч» стал предметом антиквариата вместе с нежными синяками под глазами у музы той эпохи Янки Солдатенковой, вместе с нелепой модой братьев Полушкиных, вместе со временем, когда люди еще делились не на бедных и богатых, но на модных и немодных.

О тех временах хорошо как-то выразился в разговоре Игорь Виленович Шулинский: «Мы тогда думали, что вот-вот - и повидаем небо в алмазах.

Оказалось - х…».

Аркадий Ипполитов

Погуляли

Алые паруса как феерия

Есть в Петербурге один вид, который многие считают самым важным в городе. Этот удивительный вид, быть может, сильнее всего дает возможность прочувствовать дух города, его genius loci. Это - вид с Троицкого моста, с середины реки, открывающий взгляду безбрежную панораму воды и неба, готовых слиться друг с другом в единое целое, в общее, неразделенное пространство. Размах пространства столь завораживающе широк, что дворцы на набережной, Адмиралтейская игла, купол Исаакия, фабричные трубы, мосты, приземистое здание Биржи между двумя ростральными колоннами, портовые краны, церкви Васильевского острова, низкие стены и шпиль Петропавловки, - все это превращается в легкий, неровный и нервный узор, каллиграфически выписанную строчку. Город сведен к узкой полоске зданий, определяющей границы безбрежности. Памятники, нагруженные многочисленными смыслами, величественные, огромные, пышные и блестящие, отсюда кажутся уменьшенными до размеров знака или буквы, так что весь город как будто сведен к одной фразе, вписанной в середину плоскости широкого листа шелковистой бумаги драгоценного серебристого цвета. Фразе емкой и выразительной, что-то вроде «мы любим все…», «нам внятно все…», «мы помним все…» За итальянскостью Мраморного дворца торчат цветные чалмы Спаса на Крови, барокко Зимнего перекликается с дорической строгостью Биржи, купол Исаакия напоминает о великих куполах европейских соборов, от римского Петра до лондонского Павла, очертания крепостных стен - о цитаделях, красный силуэт, маячащий в конце широкого поля, - о замках, рыцарстве и отцеубийствах, а вот башни и изразцы мечети, маньчжурские ши-дза уставились на лучшую в мире ограду, скрывающую за собой весь античный Олимп.

Эта панорама отражалась в глазах девочки, не отпечатываясь. У девочки замерз животик, еще недавно так соблазнительно торчавший между двумя широкими оборками, составляющими ее воздушное платье цвета чайной розы, над которым она долго колдовала. Оборки поникли, завяли, девочка устала, воздух был зябким, а положение - безнадежным: один из пролетов Троицкого моста был разведен, и целый час придется еще слоняться и пялиться непонятно на что. Глазенки у девочки были мутными из-за джин-тоника из трех голубых банок, что она высосала за вечер, не считая шампанского, выпитого в баре, снятом родителями для выпускного вечера. В мути ее усталого взгляда, залитого серостью облачной петербургской белой ночи, бултыхались какие-то красные пятна, паруса шхуны, покачивающейся на воде. Девочка понимала, что эта шхуна имеет отношение к празднику, к которому шилось ее платье цвета чайной розы, но какое именно, не знала. Ни о Грине, ни о Грее, ни об Ассоль она не имела ни малейшего понятия, помнила, конечно, что Алые паруса - это праздник окончания, ну и там, юности, молодости, надежды, ожидания, возможности, что-то там говорили все какую-то белиберду. Ожидания, возможности и надежды у девочки сливались в рыхлый образ Ксюши Собчак, ждущей нефтяного принца из Америки на красном альфа-ромео в серой будничности дома-2, поэтому красные пятна как-то бередили ее сознание, но очень неопределенно, невнятно.

Девочка родилась в октябре девяносто первого года, в ФРГ, Фешенебельном Районе Гражданки, но про эти первые годы жизни ничего не помнила, так как родители тогда поменялись, переехав в центр, на Шпалерную, в довольно большую расселенную коммуналку, использовав жилплощадь бабушки, вскоре умершей. Не помнила девочка и тетеньку в сиреневом тюрбане, склонявшуюся с экрана телевизора над ее колыбелью и шептавшую, что она не верит в то, что население вверенного ее мужу города не жирует. Тетенька сыграла в жизни девочки роль феи Сирени; то, что она нашептала, стало правдой, город зажировал, так что рассказы родителей о том, как было трудно, когда она родилась, казались девочке какими-то сказочками. Тетенька к тому же была мамой девочкиного идеала, такой классной Ксюши, на которую здорово быть похожей. Но трудно очень, Ксюша так недосягаема, она такая крутая, что и представить себе, что у нее мама с папой были, никак невозможно. Так, Ксюша из воздуха материализовалась, мечта, мираж и наваждение, как эти алые паруса, качающиеся на серой реке напротив зеленого дворца. Девочка ни про какую маму Ксюши не помнила.

Воспоминания о детстве, падающие на девяностые, были светлые, хотя и пустые. И в квартире все время шел ремонт.

Прошлое мы отмечаем, фиксируя даты смерти и рождения, определяющие физиономию времени. В 1900 умерли Ницше с Уайльдом, а в 1901 году умерли королева Виктория и Джузеппе Верди. Девятнадцатый век закончился, начались девятисотые. Тут же родились Бунюэль, Марлен Дитрих, Хирохито, Армстронг, Дисней, Гэллоп и Андре Мальро. Затем родились Дали, Оруэлл, Жан-Поль Сартр и Михаил Шолохов, начался двадцатый век. Гитлер, Сталин и Черчилль родились несколько ранее.

Настоящее же мы судим только по смертям. Хирохито умер в 1989-м, еще в этом году умерли Хомейни, Лоуренс Оливье и Самюэль Беккет. В 1990-м умерли Грета Гарбо с Альберто Моравиа и Леонардом Бернстайном, потом Марго Фонтэн, Грэм Грин и Густав Гусак, и начались девяностые. Потом умерли Марлен Дитрих, Вилли Брандт, Федерико Феллини, папа Ксюши, Ингмар Бергман, Борис Ельцин и Лени Рифеншталь, и еще очень много всякого народу. Началось третье тысячелетие. В хронологической таблице, в графе рождений пошли сплошные пропуски. Девочка, правда, родилась, но в хронологическую таблицу не попала.

Двадцатый век очень удобно разбивается на десятилетия. Каждое имеет свой дух, свой стиль, свой почерк. Девятисотые, с бельэпошными вуалями и шляпами, длящиеся от Парижской Всемирной выставки и смерти Виктории до смерти Толстого и первой абстрактной акварели Кандинского. Десятые, жадно ждущие разрушения мира в своем начале, в середине разрушение получающие и к концу своему доползающие обессиленными, истощенными войной, испанкой и революциями. Двадцатые, время от конца гражданской до «черного четверга» на Уолл-Стрит, французское «безумное десятилетие», немецкие «золотые двадцатые», русский НЭП, легкий выдох после дикого ужаса мировой войны. Тридцатые, десятилетие нарастающего сюрреального ужаса фантазий тоталитаризма, заканчивающееся объявлением войны. Сороковые, превзошедшие любые, самые страшные прогнозы, закончившиеся победой коммунистов в Китае и созданием НАТО. Пятидесятые, мрачное десятилетие, отравленное ожиданием третьей мировой войны, полное старческого мракобесия, простирающееся от начала Корейской войны и охоты на ведьм до возведения Берлинской стены. Шестидесятые, годы последней авангардной революции, ознаменовавшие свое начало первым полетом в космос, мини-юбкой и триумфом «Битлз», а конец - поражением «Парижской весны» и вводом танков в Прагу. Семидесятые, разгул модернистского эклектизма, молодежь свободы добилась, но оказалось, что ничегошеньки она не хочет, кроме права трахаться во все дырки да травку курить; диско, психоделика, ранние компьютерные игры, терроризм и первый теленок, выращенный из замороженного зародыша. Восьмидесятые, время от образования «Солидарности» до падения Берлинской стены, неоклассика входит в моду, гламур обтягивает мозги, как презерватив обтягивает члены, акт, ассоциировавшийся с оплодотворением, все больше ассоциируется со смертью, аукционные цены на классиков модернизма (оксюморон, рожденный именно восьмидесятыми) достигают астрономических размеров, все набухает, надувается…

Чудные образы двадцатого столетия. Убитые отпечатки десятилетий накапливались и накапливались, и вот уже отличнейшая книга Дугласа Коупленда «Generation X», самое, быть может, выразительное, что написано о самоощущении 90-х, открывается следующим пассажем:

«Прическа у нее - точь-в-точь продавщица парфюмерного отдела магазина „Вулворт“ штата Индиана в пятидесятых. Знаешь, такая миленькая, но глуповатая, которая вскоре выйдет замуж и выберется из этого болота. А платье у нее - как у стюардессы „Аэрофлота“ начала шестидесятых - такого синего цвета, который был у русских до того, как им всем захотелось иметь „Сони“ или шапку от „Ги Лярош“. А какой макияж! Семидесятые, ни дать ни взять - Мэри Квонт; и такие маленькие ПХВ-сережки-клипсы с цветочками-аппликациями, напоминающие наклейки, которыми голливудские геи украшали свои ванны году в 1956-м. Ей удалось передать это уныние - она была там самой клевой. Никто рядом не стоял…» И все лопается. Где же девяностые? Дыра. Распухнув от ретроспекции, стиль вообще оказался отмененным. Девяностые стерлись до нулей.

Девочке по фигу были все эти «… ые», дурацкое старческое шамканье. У нее было платье цвета чайной розы. В Коупленде она ничего не поняла бы, если бы и взялась его читать, ничего не поняла бы даже и в Пелевине, что они там трендят. Не потому что дура, а просто не хотела. Девочка, конечно, в школе учила что-то там про Льва Толстого, Наташу Ростову и Солженицына, экзамены сдала хорошо, правильно, но и Наташу, и Толстого, и Солженицына все время заслонял Розовый Мобильник со Стразами. И Ксюша Собчак. В своем гигантизме они, Ксюша Собчак и Розовый Мобильник со Стразами были равновелики и равно прекрасны. Учебу девочка воспринимала как способ приближения к ним, и Алые паруса в этом приближении были большим рывком, и платье цвета чайной розы тоже. Теперь же в платье цвета чайной розы, состоящем из двух оборок, было зябко.

А так все весело начиналось. Девочка такая была легкая, светлая, когда аттестат получала. Грубенько нарисованное личико поверх ее собственного лица, девочку не удовлетворявшего, очень значительно смотрелось в зеркале школьного туалета. Потом все в бар пошли, мальчишки, такие дураки в своих костюмах, все, как щенки, жались по углам, потом все пошли на праздник, мы с Дианкой от них откололись, Дианка классная, с ней здорово, у нее в девятом взрослый мужик был, двадцатидвухлетний, за ней в школу на тачке приезжал, Дианка все намекает, что у них все было, я не знаю, она что-то не договаривает, но все равно здорово.

Невский был запружен людьми. Отсутствие транспорта и гудящая толпа, неорганизованная, бредущая без особой цели и направления, несла в себе странную угрозу обреченности, напоминая старые фотографии - расстрела июльской демонстрации 1917 года. Девочке это ничего не напоминало, гудящая толпа, сплошь молодая, наоборот, давала взрывной энергетический заряд, хотелось лететь, хохотать, подмигивать. Парней было очень много, причем взрослых, и все пили пиво, и в воздухе висел тяжелый запах табака. Они с Дианкой прошли три кордона милиции, гордо демонстрируя билеты, и смешно было смотреть, как одна грудастая корова, старая, лет двадцати пяти, все на мента грудью напирала, почти из кофты вываливающейся, и говорила ему, что ей надо пройти в соседний дом, тоже на Алые паруса пробиться хотела, хотя школу закончила, поди, в прошлом тысячелетии.

Когда они пришли, на площади толпа была даже поменьше, чем перед кордонами. Вниз, на площадь, смотрел целый сонм черных богов и богинь, толпящихся на крыше зеленого здания, и черные кони на арке - желтого, и черный ангел, топчущий змею, на высокой гранитной колонне. Боги, ангелы и кони видели множество разноцветных, беспорядочно двигающихся точек, собирающихся к большому шатру, состоящему из алых полотнищ, с высокой дощатой сценой, и из этого шатра кто-то говорил громко «раз-раз-раз», и звук раскатывался по площади, стекла в зеленом здании слегка подрагивали, темные, недоуменно ничего не отражающие. Точек становилось все больше и больше, они сливались в бесформенную разноцветную массу, заполняющую плоское пространство внизу, а наверху, над богами и ангелом, разворачивалось серое светлое небо с розовыми полосами на западе.

У девочки с Дианкой в сумочках еще было по банке джин-тоника, поэтому толкаться среди прибывающей толпы было ничуть не скучно, их задевали случайно и преднамеренно разные парни, они хихикали, беспричинно, но все было так весело, гул нарастал, под ногами весело хрупали осколки пивных бутылок, становилось все теснее и веселее, и уж не раз доносились из шатра с Алыми парусами обрывки разных звуков, и повторялось «раз-раз-раз», ожидание росло, росло, росло, и вот, наконец, вот он, появляется, они с Дианкой вытягиваются, чтобы увидеть, на сцене он маленький такой, мешают головы, неудобно, надо подпрыгивать, на цыпочках не устоишь, со всех сторон напирают, но хорошо, весело так, он так замечательно двигается, туда-сюда, и одуряющие, божественные звуки вдруг вырываются из шатра, заполняют площадь, сотрясают воздух, зеленое здание, колонну, толпу, здоровски, все тоже начинают трястись, и

Belive me belive me belive me belive me

несется ввысь, к сонму черных богов на крыше зеленого здания, к черному ангелу с крестом, попирающему змея, и выше, к серому светлому небу, к облакам, в бездонную высь, и с вышины площадь, запруженная разноцветной массой, становится все меньше, уже и боги и ангел меньше черных точек, и уже видна река, стремительно сужающаяся, и точки зданий все меньше, меньше, Алые паруса, колеблемые волнами реки, сливаются в крошечную красную точку, и

Belive me belive me belive me belive me

весь город становится маленьким-маленьким, и оказывается со всех сторон сдавленным огромными громадами голубых прекрасных небоскребов, они растут ввысь, вместе со звуками, справа, слева, с запада, с востока, площадь с зеленым и желтым зданием такая игрушечная, и синеватая башня в облаках играет праздничной иллюминацией, и Алые паруса полощутся в небе, огромные, мечта, юность, надежда, они на небоскребах, на башне, везде, все так весело, замечательно, обильно, свободно, и

Belive me belive me belive me belive me

два взрослых парня-охламона предложили девочке и Дианке взять подсадить их на плечи, чтобы лучше было видно. Хихикая, они согласились, девочке льстило, что парням года двадцать два - двадцать три, приятно было чувствовать их теплые шеи между ляжек и руки на своих икрах, парни были нормальные, потом фейерверк озарил площадь, ракеты взрывались в воздухе, осыпая все драгоценными искрами, вместе с шеями парней девочка с Дианкой раскачивались в воздухе, все опьяняло, счастье захлестывало

Belive me belive me belive me belive me

потом девочка и Дианка согласились пойти с парнями на Петроградку, у парней закончилось пиво, они долго стояли в очереди в ночной магазин, все так смешно ругались матом, и Дианка тоже ругалась, смешно, парни все пили пиво, и ходили ссать, прямо у стен домов, смешно так из-под их расставленных ног вытекали пенные широкие лужи, девочка с Дианкой тоже бегали ссать под кустики около желтого собора, присели там вдвоем и хихикали в ответ на смешную матерщину проходивших мимо других, не своих, парней, свои стояли в стороне, а потом лазали по чердакам, парни знали ход, смотрели на город сверху, парни стали их с Дианкой лапать и все время пили пиво, Дианка довольна была, девочка тоже, но потом девочке как-то это надоело, парень совсем на ногах не держался, от него противно пахло пивом, он все тыкался в нее своим слюнявым ртом, шатаясь, девочка его оттолкнула, захотела домой, убежала, а он пошатнулся, махнул рукой и что-то пробормотал вслед

Belive me belive me belive me belive me

Вот девочка и стояла на Троицком мосту. Мост свели в пять часов, и как только девочка перешла его, «… разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились;

И лился на землю дождь»…

И потоки воды уносили пластиковые бутылки, и грязь, бумажки сбивались к краю тротуара, намокали алые полотнища по бокам высокой дощатой сцены, подростки с осоловевшими глазами, сидевшие прямо на краях тротуаров, бросились искать убежища под навесами подворотен, а подворотни все были забраны решетками с кодовыми замками народившейся буржуазии, осколки пивных бутылок дрожали под струями, и девочка пришла домой вся, ну абсолютно вся мокрая.

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Замечательная толпа

Кто начинал перемены

I.

Этот день формально до сих пор остается государственным праздником - Днем российского флага, но его уже почти никто не отмечает, только активисты СПС и близких этой партии движений выходят на Новый Арбат. А больше никаких торжеств не происходит.

А тогда казалось, что праздник - на века, и все было впервые. Впервые площадка у Дома Советов РСФСР (сегодня он называется Домом правительства, а вокруг площадки - массивная чугунная ограда, за которую никого не пускает ФСО) называлась площадью Свободной России, впервые (решение о смене флага парламент принял именно в то утро) над Домом Советов развевалось бело-сине-красное полотнище - маленькое, а тридцатью метрами ниже, на фасаде цокольного этажа, был растянут такой же флаг, только гигантский, - тот самый, знаменитый, который утром 19 августа принес к зданию парламента Константин Боровой, по какому-то недоразумению считавшийся тогда живым символом возрождающегося русского капитализма.

Было 22 августа 1991 года.

II.

На крыше цокольного этажа (демократическая версия трибуны Мавзолея) стояли вожди - Борис Ельцин, Руслан Хасбулатов, Гавриил Попов, Иван Силаев, Александр Руцкой. Под ними колыхалось людское море. Такие митинги в тогдашней Москве происходили достаточно часто, но впервые митинг в прямом эфире транслировали по центральным телеканалам. Время от времени на экране возникал титр - «Митинг победителей». Вожди говорили какие-то подобающие случаю вещи, людское море скандировало в ответ «Россия!» и «Ельцин!», а потом вожди скрылись в своих кабинетах (годы спустя Александр Коржаков расскажет в мемуарах, что в этих кабинетах происходило), а людское море, поколыхавшись еще с полчаса, содрало с фасада гигантский флаг и потекло переулками к центру Москвы.

III.

«Это была замечательная толпа», - ностальгически вздыхает мужчина в сандалиях, с которым мы разговариваем, сидя на лавочке в бетонном дворе на юго-западе Москвы; домой к нему нельзя - там гости. Мужчину зовут Михаил Шнейдер - в августе 1991 года он был помощником мэра Москвы и ответственным секретарем (то есть начальником аппарата) «Демократической России» - фигурой совсем не публичной и не слишком влиятельной, но тогда, 22 августа, вышло так, что именно он и его коллега по аппарату Александр Осовцов оказались практически единственными (то есть были еще какие-то видные деятели - Александр Музыкантский, Евгений Савостьянов, московские и российские депутаты, но они растворились где-то в хвосте, а Шнейдер с Осовцовым оказались во главе колонн) нерядовыми деятелями в той толпе. А толпа была замечательная.

«Это была очень адекватная толпа, толпа радостных трезвых людей, которые были счастливы от того, что путч провалился и начинается свободная жизнь», - вспоминает Шнейдер сейчас, а тогда, очевидно, ему было не до размышлений о качественном составе толпы, потому что толпа напирала, и «нужно было выбрать конечную точку, чтобы было понятно, куда идем». Кто-то предложил идти на Красную площадь - и все пошли на Красную площадь. «Я не помню, - говорит Шнейдер, - можно ли тогда на ней было устраивать демонстрации, но это были революционные дни, когда все было можно. И мы ломанулись на Красную площадь».

IV.

Что делать на Красной площади, никто не знал, и тогда Шнейдер сказал Осовцову: «Алик, пойдем на Лубянку». Шедшие рядом демонстранты эту идею поддержали, толпа хлынула по Никольской, и уже через минуту Шнейдер пожалел о своем предложении. «Люди рвались брать здание КГБ, а мне шестое чувство подсказывало, что не надо этого делать, - мы жутко боялись провокаций, а гэбэшники вполне могли быть готовы к обороне, и потом действительно выяснилось, что на крышах по периметру площади сидели снайперы, которые начали бы стрелять в толпу, если бы она приблизилась к зданию».

Дальнейшее помнят все - каким-то чудом агрессию толпы (Шнейдер поправляет: «Не агрессию, а положительную энергию») удалось переключить на памятник Феликсу Дзержинскому, демонтаж которого и стал завершением народных гуляний, но при сносе монумента Шнейдер уже не присутствовал - ему, как он говорит, «надо было линять» - на Тверской у Моссовета его уже ждала машина в аэропорт, нужно было лететь в Токио на Всемирный конгресс городов - посланцев мира. Оставил Осовцова на Лубянке, сам побежал на Тверскую. По дороге зашел в ЦК КПСС на Старой площади и, предъявив мандат, объявил, что здание будет опечатано. Через несколько часов коллега Шнейдера по «Демроссии» Владимир Боксер действительно наклеил на двери будущей Администрации Президента Российской Федерации бумажки с моссоветовскими печатями. Революция, что тут еще скажешь.

V.

Вообще- то, Михаил Шнейдер был физиком, работал в ИЗМИРАНе (спрашиваю, кем работал -«Как все, мэнээсом»), но потом закрутилось - митинги на Манежной, выборы в Моссовет. Два раза занимал первое место по округу, но оба раза не было необходимой явки, и депутатом Шнейдер так и не стал - говорит, что не жалеет, нашел себя в аппаратной работе. Под всеми обращениями «Демроссии» - рядом с подписями Ельцина, Попова и Станкевича - его, Шнейдера, подпись. Организовывал митинги («Был у нас митинг на Зубовской площади - так мы треть Садового заняли, люди стояли от парка Горького до Маяковки, представляете?»), проводил заседания («Кто у нас только не был - и Дима Рогозин, и Фима Островский, и Андрей Исаев») - золотое было время.

Листовки тех лет читаются вполне захватывающе: «Консервативные силы ради сохранения власти готовы сейчас на многое. Не удивимся, если в предвыборной борьбе они в очередной раз попытаются применить нечистоплотные методы, прибегнуть к дезинформации и даже фальсификации результатов голосования. Мы обращаемся к тем, кто не пришел голосовать. Именно о вашей неявке на участки мечтала номенклатура», - читаешь и удивляешься, почему на листовке не написано: «Ющенко - так!» или что-то в этом роде.

«Демократическая Россия», между прочим, формально существует до сих пор, круглая печать и учредительные документы хранятся у Льва Пономарева, только кому это теперь интересно.

VI.

«Кризис в движении начался после того, как Демроссия решила свои задачи - мы же и создавались, чтобы свалить власть КПСС, и нам это удалось, причем гораздо быстрее, чем планировали, - я, например, рассчитывал лет на 10-15 напряженной работы. А потом - реформы, рост цен, народ быстро понял, что недостаточно свалить коммунистов, чтобы сразу началась жизнь, как на Западе. Появилась фракция, которую я бы назвал „Ребята, нас предали!“ - в нее вошли будущие защитники Руцкого и Хасбулатова - Миша Астафьев, Ребриков, еще люди. Мы с ними согласны не были, мы с самого начала были за Гайдара. Вот в этом была причина раскола».

«С самого начала» - это с сентября 1991 года, когда Ельцин отдыхал в Сочи, а Лев Пономарев с Глебом Якуниным летали к нему (тогда еще тех, кого теперь называют демшизой и маргиналами, пускали к президенту) и уговаривали назначить в правительство Гайдара и его команду. «Мы всегда были за Гайдара, - повторяет Шнейдер, - потому что мы верили в него и понимали, чего нужно ждать от отпуска цен. У многих из нас было хорошее экономическое образование, они объясняли нам, что такое шоковая терапия. Я вообще считаю, что шока-то как раз тогда не было, - Гайдар действовал очень мягко».

VII.

Сам Шнейдер и после начала реформ оставался помощником московского мэра - даже когда Гавриил Попов уступил свою должность Юрию Лужкову, на аппаратной позиции Шнейдера это никак не отразилось. Он проработал помощником мэра по связям с общественными организациями и избирателями десять лет, до 2002 года, пережив на этой должности и конфликт Лужкова с Коржаковым, и предвыборную кампанию 1999 года, и реформы первых путинских лет. «Специфика работы не менялась - люди в мэрию всегда ходили с какими-то конкретными делами, и нужно было в этих делах разбираться», - страшно представить, какими глазами смотрели чиновники лужковской мэрии на затерявшегося среди них демократа первой волны. Когда я спросил, почему Шнейдеру не удалось конвертировать свой аппаратный вес во что-то материальное (даже квартиру на юго-западе он купил по ипотеке, продав свое прежнее жилище и до сих пор не вернув долги всем знакомым), он без каких-либо эмоций ответил: «А из ближайшего окружения Попова никто ничего не конвертировал. Через меня десятки будущих олигархов прошли, а мне ни разу никто даже взятку не предложил, к сожалению. То есть не к сожалению, конечно, но не было взяток».

Через секунду, впрочем, он вспомнит один случай и (честный все-таки человек) расскажет - пришел какой-то кооператор проситься на прием к Попову, вывалил из большой спортивной сумки на стол сотню или даже больше китайских калькуляторов - мол, это вам. «Я ему говорю: если через минуту ваши калькуляторы с моего стола не исчезнут, я ментов позову. Он все понял, забрал свои подарки».

Попал ли тот мужик на прием к мэру, Шнейдер не помнит.

VIII.

Я спрашиваю, как же так получилось, что на смену сумке с калькуляторами и той единственной пачке с долларами (десять тысяч за концерт на Красной площади), за которую чуть не посадили Сергея Станкевича, пришла такая коррупция. Шнейдер трогательно разводит руками: «Ну что вы, я же не специалист, я не знаю. Может быть, все началось с олигархов?»

«С олигархов, не с Лужкова?» - может быть, я спрашиваю слишком в лоб; Шнейдер смущается и говорит, что «коррупция не зависит от какой-то конкретной личности. Просто однажды люди понимают, что можно воровать, и уже не могут остановиться. Черт его знает».

IX.

Единственное, о чем Шнейдер жалеет сегодня, - это о том, что демократам в свое время не удалось организовать пропагандистскую работу с населением, не удалось объяснить обществу смысл реформ. «Мы и Ельцина об этом просили, и Гайдара, и Чубайса, но у них и так было столько дел, что о разъяснительной работе никто не думал, сфера объяснялова была запущена, вначале ее захватил Полторанин, потом - Гусинский с Березовским, которые вообще стали мочить демократов, - как потом оказалось, на свою голову».

Больше Михаил Шнейдер ни о чем не жалеет.

X.

Уйдя из мэрии, Шнейдер сосредоточился на работе в аппарате СПС - до сих пор каждый день ездит на работу, налаживает контакты с регионами после очередного поражения партии на выборах. Вначале возглавлял региональный отдел, сейчас - отдел методологии и внешних связей. К нынешнему имиджу СПС относится спокойно, и даже прошлогоднюю акцию с участием Бориса Немцова в магазине «Седьмой континент», когда Немцов скандировал лозунг: «Бабушкам и дедушкам не хватает хлебушка», считает вполне нормальным явлением. «Мы просто говорили о либерализме бабушкам и дедушкам на их языке. Это вы смотрите на все как журналист, изнутри, и все понимаете, а если со стороны смотреть, то все правильно - во всех учебниках написано, что надо расширять электорат, а в нашей стране его можно расширять только за счет пенсионеров». Риторику СПС 2007 года Шнейдер не считает левой - «просто в условиях ограниченной свободы слова иногда нужно переходить на птичий язык, не теряя самоидентификации и, конечно, следя за базаром».

В его речи часто проскакивают такие жаргонизмы, но феня звучит совсем не так, как если бы на ней разговаривал какой-нибудь гопник - нет, Шнейдер - это классическое «интеллигенция поет блатные песни». Наверное, если бы не было «Демроссии», он стал бы КСП-шником.

XI.

В том, что демократы когда-нибудь снова придут к власти, Шнейдер, конечно, не сомневается, его прогноз - лет через пять, а может, и через двадцать, смотря сколько будет стоить баррель. Михаил Яковлевич даже готов поименно перечислить тех, кто придет к власти - Владимир Милов, Никита Белых, Илья Яшин, Мария Гайдар. У Шнейдера даже есть аккаунт в Живом журнале, поэтому он постоянно в курсе всех оппозиционных дел. Участвует в подготовке очередной объединительной конференции демократов, говорит, что возрождение «Демократической России» обязательно состоится. Всерьез верит во все это или по привычке - непонятно. Может, и всерьез.

Когда революция - из гуманизма ли, по невнимательности ли, - в нарушение известного правила не пожирает своих детей, дети вырастают в очень трогательных и симпатичных чудаков - вот как Михаил Яковлевич Шнейдер, например. Опечатывал ЦК КПСС, вел замечательную толпу к Лубянке, митинговал, выдвигался - а теперь сидит в своих сандалиях на лавочке в бетонном дворе и рассказывает мне про Машу Гайдар. Жалко, что он не сказал, какой у него аккаунт в ЖЖ, - я бы его зафрендил.

Добрые люди помогли

Беженцы времен Ельцина

Дмитрий Афонин, выехал из Ташкента

В 1991 году я вернулся из Минска, где служил в армии, домой в Ташкент. У нас был дом на краю города, свое хозяйство. Мне в Минске предлагали остаться после срочной, но я решил - нет, домой. Жителям Средней Азии европейская Россия казалась не самым сытым краем - у нас-то хлопок выращивали, и жизнь-то была побогаче. Разное говорят про советский строй - но если кому при нем хорошо жилось, так это нам.

А портиться все стало в начале 90-х. Откуда-то с гор начали спускаться ваххабиты. Это так считается, что они какие-то шибко религиозные мусульмане, - а на самом деле это конченые наркоманы, которые тупо вдалбливали узбекскому населению одну мысль: Узбекистан должен быть очищен от неверных. Узбеки их, к сожалению, слушали, развесив уши. И вот, едва до нас долетела весть о том, что в Москве произошел путч (никто ничего тогда не понял - кто свергал, кого), начались удивительные события.

Начали пустеть улицы - греки, немцы, крымские татары и представители других народов стали продавать дома. Идешь по улице - и на каждом доме объявление о продаже. Уже неуютно, так? Потом постепенно стали как-то отмирать контакты с коренными - у меня, например, был дружок-узбек, еще со школы. И вдруг он перестает со мной здороваться. Я ему: ты че, сдурел, что ли, подменили тебя? А он мне: а чего тебе надо-то? Дальше - больше. Выхожу как-то в сад, вижу, его дочка шестилетняя сидит у меня на черешне и обрывает ее. Я ей: тебя не учили, что в чужом саду разрешения надо спрашивать, прежде чем черешню рвать? А она мне знаешь чего в ответ? «А это наша махаля (микрорайон то есть), и наша черешня, а тебе в Россию пора ехать». И еще прибавляет «акулак» - белые уши, это они так русских называли. Я, значит, понимаю, кто ее научил таким речам, вытаскиваю его на улицу - а он мне: «А что тебе не нравится, акулак?»

Если бы это было единственное событие такого рода, я бы, может, не задумывался бы, - но это часто повторялось. Люди, узбеки, которые раньше здоровались, теперь делали вид, что меня не видят. Люди других национальностей массово продавали дома. Мне бы тогда еще в толк взять, что происходит нечто неприятное, но я все искал себе применения. Поступил в Ташкенсткий политех, но вскоре понял, что опоздал. Я когда до армии прицеливался к нему, там профессора были супер, очень сильная школа. Пришел после - уже преподаватели одни узбеки, и студенты одни узбеки. И многие таблицы умножения не знают. Заходишь на лекцию и слышишь: «А сейчас, товарищи студенты, повторим школьный курс…» Вот тебе и высшее образование. Посмотрел я на это дело, плюнул и пошел в узбекскую армию - в Минске-то мне хорошо служилось, вот я и решил снова в казармы вернуться.

Сначала меня послали миротворцем в Таджикистан, на афганскую границу. Вот там начался жесткач настоящий - если у нас резали только турок-месхетинцев, а с русскими просто не разговаривали, то там одна часть населения, «вовчики» так называмые, убивала другую, «юрчиков», а вместе они убивали все некоренное население. Это был ужас - на скотобойнях вешали людей на крюки и оставляли умирать! Представители некоренных народов оттуда на крышах вагонов эвакуировались; какое там дом продать, самим бы выжить! И вот нас, значит, в самое пекло и бросили. А там был район, где одни узбеки живут. То есть меня они послали, а сами не поехали своих выручать. У меня в роте были самаркандские иранцы, киргизы, таджики - только узбеков не было. Вот такое миротворчество.

Там я понял, что надо мне из Азии проваливать. Могу даже точно вспомнить день. Я как-то пошел на рыбалку, на горную речку там в Таджикистане. Выхожу на бережок и вижу - стоят двое рядовых и овца. И у одного штаны спущены. Надо объяснять, что дальше было? После этого я написал рапорт об увольнении в связи с принятием российского гражданства. Вернулся в Ташкент и стал собираться.

А российское гражданство мы получали так. Гигантская очередь стояла в одну маленькую дверь российского посольства. Все орут, дерутся и в дверь эту ломятся. И те, кто стоит на входе, взяток не берут. Мы успели в последний момент - в 1996 году. Через несколько месяцев Россия прекратила выдавать русским паспорта. Это было сознательное предательство своего народа своим же государством - по-другому я это назвать не могу.

Но и русский паспорт не был решением проблемы - мало того, что его надо было получить, еще надо было сохранить. Там происходило все так - останавливает тебя узбекский мент и спрашивает документы. Если ты дал ему паспорт - все, привет, придешь на следующий день за синим, узбекским, где вместо двуглавного орла птица Симург. И все, прощай Россия. А им премии давали за каждый изъятый российский паспорт. А Россия за своих граждан не вступалась, выжидала. А нам каждый день говорили и писали на заборах: турок вырезали, русские следующие.

В общем, вырвали мы наконец российское гражданство, продали за бесценок дом, отправили в Москву вещи и уехали. Вышли на Казанском вокзале с двумя чемоданами - здравствуй, Родина! Сначала в Тверь отправились. Там мне мордатый такой чиновник рассказал, что я понаехавший, что я лишний рот, который приехал в нищую Россию; я послушал-послушал - и в Москву подался. Кручу вот баранку уже который год - говорят, устраиваться надо, а куда я без прописки устроюсь? Сейчас вот может хату куплю в Железнодорожном, может, пропишусь…

Да, забыл рассказать - я же несколько лет назад ездил к себе в родные края: работал тогда на НТВ. Денег не хватило на самолет, поехал на поезде. Знаете, что первое со мной случилось на казахско-узбекской границе? Заходит ко мне погранец, всех нерусских из вагона выставляет, тычет мне в декларацию, где у меня обозначено 700 долларов и говорит - половину ты мне отдаешь. Я ему по узбекски отвечаю - ты оборзел, родной? А он мне кладет на столик пару патронов и шмат гашиша, и говорит - да нет, это ты оборзел. Сейчас я все у тебя заберу, а не дашь, так у меня за дверью понятые стоят… Сторговались мы, в общем, потому что за патроны в Узбекистане дают семь лет, за гашиш десять, а тюрьма в Узбекистане - это колодец, накрытый решеткой, на которой скорпионы сидят… Съездил я домой, в общем.

Я вам так скажу - у нас в Узбекистане все были уверены, что еще немного, и коммунисты вернутся. Ваххабитов этих перестреляют, турок-месхетинцев вернут, и снова заживем - будем ягодами торговать, фруктами и хлопком на весь мир, как при Советах. А по-другому вышло - мы ж не знали, насколько все продано-то было.

Елизавета Осмалянина, выехала из Грозного

В 1994 году наша семья бежала из Чечни. Мне тогда было 9 лет, но я очень хорошо все помню.

Началось все, конечно, с распада Союза. Отношения русских и коренных никогда не были особо теплыми, но район, в котором мы жили, был в этом смысле благополучным. Я помню, что мы играли с чеченскими детьми, и я не делала большой разницы между соседом Петей и соседом Ахмадом, Машей или Асет. Но я хорошо помню, как мой отец однажды пришел домой в крови - какой-то ублюдок пырнул его ножом в ногу среди бела дня, прямо около дома, со словами, мол, это я только пугаю, а скоро мы вас резать будем по-настоящему. Поднялась суматоха, близкие как-то старались, чтобы я этого всего не увидела, мне тогда было семь лет. У меня был шок - и с этого началась вся моя чеченская история.

Я не очень понимаю, чего мои родители ждали - многие наши соседи стали уезжать еще до начала войны и нам говорили: вы чего, мол, вас здесь скоро резать будут, как баранов. Впрочем, отец и мама имели в Грозном хорошую работу - и, как позже они мне признавались, даже представить себе не могли, что придется уезжать из родного города. Отец говорил - пусть они уезжают, если хотят. Потом отец приходил и говорил, что Москве стало не до нас и скоро тейпы возьмут власть. Потом, когда к власти пришел Дудаев, говорил, что армия ушла, нарочно оставив генералу целые арсеналы с оружием.

Чечня всегда делилась на горную и равнинную - это были разные страны. Веками, при любой власти - царской, советской, российской - в горах сидели непримиримые, многие из которых не владеют русским языком. А на равнине жили нормальные люди, крестьяне, мирные жители, которым не было никакого дела ни до какой войны. Хочешь воевать - уходишь в горы. Не хочешь - живешь себе спокойно бок о бок с другими.

И вот было такое ощущение, что эта самая зараза сползла с гор, как лавина. Отец это связывал с падением Союза, «идеологическим вакуумом», как он выражался. Я не очень в курсе, что там в 90-е писали московские газеты, но у нас происходили настоящие этнические чистки. Сначала до нас только доходили слухи, что нечеченцев начали выкидывать из домов. Мы как-то не верили - в голове не укладывалось. Но потом двоюродного брата моей подруги, а у них еврейская семья, выкинули из окна его собственной квартиры - разбился насмерть. Я помню это выражение полной беспомощности в глазах, с которым отец слушал меня, когда я ему пересказывала эту историю; идти жаловаться было некуда, как вы понимаете. А потом просто вокруг стало происходить такое, о чем я рассказывать не буду - головы отрезали даже детям, выпускали кишки, убивали беременных… В общем, мы досиделись до того, что земля загорелась под ногами. Учреждение, в котором работали отец и мать, перестало существовать, и у нас вообще не стало никаких денег. После провального штурма Грозного в Новый 1994 год родители уже твердо решили выезжать, и пробовали продать дом знакомым местным, но что-то каждый раз срывалось. А когда стало ясно, что вот-вот начнется война, к нам пришли и сказали - мы милосердно вам даем последний шанс убраться из этого дома, потому что по-хорошему мы должны бы вас всех зарезать. И мы в чем были, с какими-то личными вещами, месяца за два до войны вышли из квартиры и поехали.

Мы приехали к бабушке, маминой маме, в Орел, - больше мы никого в России толком не знали. Статуса беженцев у нас не было. Работы у родителей не было никакой. Поначалу все жили в бабушкиной однокомнатной квартире, потом отец стал куда-то ходить, просить. Ему предложили отправиться в сельскую местность, в бывший санаторий, разнорабочим. Там же и жить. Меня определили в местную школу. Одноклассники меня чеченкой дразнили сначала, потом я им рассказала пару историй из нашей жизни в Грозном, они примолкли. Уважение появилось. Но тоже было не сахар - все пили: дети, подростки, старики… Я думала, честно говоря, что нас тут жалеть будут, - ага, как же. «Приехали тут на нашу голову» - это самое ласковое, что мы слышали.

Помогли нам добрые люди, устроили отца на работу в Белгороде - пусть не по специальности, но хоть квартиру дали служебную. Я когда в город переехала и в школу пошла, половину года своих новых одноклассников догоняла, потому что на орловщине нас не учили ничему.

Знаете, что лично я из всей этой истории вынесла? Как нашей дорогой Родине было на нас всегда наплевать, так и мне наплевать на нее теперь. Помогали нам все через губу и за взятки. Моя родина - папа и мама, а всего остального я здесь добилась сама. Сама с трудом поступила в московский ВУЗ, сама его бросила, когда родители стали болеть и надо было деньги зарабатывать, сама нашла себе хорошую работу и сделала карьеру даже без высшего образования. Самой страшно, какой сильной стала. Только вот от кавказцев шарахаюсь на улице. Знаю, что нехорошо это, что не бывает плохих наций - а ничего с собой поделать не могу.

Иннокентий Рындин, выехал из Риги

Когда к нам в позднесоветские годы долго не могли собраться друзья из Москвы, мы шутили - давайте скорее, пока визы не ввели. Произнося это, мы в любом случае предполагали, что если это фантастическое событие когда-то и произойдет, то очень нескоро. Да, вокруг начал чаще звучать латышский язык, но никто не придавал этому большого значения. Когда параллельно с местными партийными комитетами начал функционировать Сейм, а газеты стали публиковать воспоминания стариков о довоенных годах, напряжения между русскими и латышами стало чуть больше - но, опять же, не настолько, чтобы чувствовать, что дело идет к полному отделению.

Русские в Латвии делились на две неравные части. Военные, их семьи и потомки были настроены определенно за коммунистов. Но была еще русская интеллигенция, которая не имела никакого отношения к стоявшим на территории Советской Латвии гарнизонам - они поддерживали Народный фронт и право республики на самоопределение. Я относился ко вторым - мой отец был преподавателем философии, а я, еще не закончив школу, был активным участником акций НФ. Мой выбор в их пользу был вполне очевиден - в пусть и советской, но все-таки западной Европе был слишком хорошо виден контраст между коммунистами и антикоммунистами. Замшелые, абсолютно дремучие люди - и сторонники независимости, казавшиеся людьми из другого времени и даже с другой планеты. И, конечно, в шестнадцать-то лет страсть как хотелось быть прогрессивным сепаратистом, а не замшелым коммунистом. Мой мудрый отец еще тогда не одобрял моей активности - но ни эпоха, ни возраст не дали мне его услышать.

Я, наверное, не имею права жаловаться. В 1992 году мой любимый Народный фронт, обещавший всем жителям Латвии гражданство, от своих обещаний отказался. Тремя годами позже Сейм принял закон о гражданстве, по которому на латвийский паспорт мог претендовать только тот, чьи предки жили в Латвии до советской оккупации. Нищая, ободранная страна махом отказалась даже от тех, кто поддерживал ее борьбу за свободу. Отца стали травить на работе - он всю жизнь преподавал на русском, теперь стали требовать, чтобы он преподавал на латышском, а ввиду большой численности русских в Латвии никто из папиных коллег не учил язык настолько глубоко, чтобы на нем читать лекции. Ввели ограничения для неграждан на работу. В течение первых лет независимости меня били более десяти раз, а однажды - прямо во дворе моего дома в старой части города - избили так, что сломали нос, и, если бы не подъехавшая полиция, могли бы и убить. И каждый раз нападению предшествовали недолгие выяснения того, почему же это я так плохо говорю на латышском. И почти никогда не забирали денег.

Примерно в такой обстановке мы дожили до середины 90-х, когда я поехал на работу в Данию, где провел около полугода. Самый главный сюрприз ждал меня по возвращении. Отец, не желавший меня волновать, сообщил мне, что за время моего отсутствия довоенные владельцы нашей квартиры подали в суд, чтобы добиться реституции своей бывшей собственности. Мы обратились к юристу, который сообщил нам, что существует целый ряд препятствий, которые не позволят лишить нас квартиры. Мы на несколько месяцев успокоились - пока однажды к нам не пришли какие-то странные люди в сопровождении человека в форме, не показали некую бумажку и по-латышски не потребовали, чтобы мы убирались из нашей квартиры вон. Выяснилось, что суд, на который нас не вызывали, успел принять решение в пользу прежних владельцев и, более того, срок обжалования этого решения уже вышел. Мы, естественно, указали всей этой компании, куда она должна идти со своей филькиной грамотой. Через три дня к нам пришли судебные приставы, схожие с мордатыми ОМОНовцами. Мы забаррикадировались в квартире. Продержались полчаса, после чего сводный отряд судебных приставов и владельцев выломал дверь, вошел в нашу квартиру и начал выкидывать из окон все, что попадалось под руку.

Внизу нас, помимо обломков мелкой мебели и валяющихся в грязи книг, ждал автобус, с помощью которого нам предлагалось проехать к месту нашего временного проживания и в течение трех суток перевезти прочее имущество. Местом временного проживания оказалась улучшенного типа бытовка, запаркованная на окраине Риги. Через неделю нас обещали переселить в гостиницу, через месяц - в так называемую социальную, то есть государственную квартиру (без права получения ее в собственность). Но мы, неграждане республики Латвия, приняли другое решение: позвонили дальним родственникам в России, оказавшимся необычайно отзывчивыми людьми, очень быстро продали все, что можно было продать, и с двумя чемоданами высадились на перрон Рижского вокзала в Москве.

Я должен сделать одно признание. В 1998 году, после принятия Закона о натурализации, я очень захотел латышский паспорт. Не знаю почему - наверное, хотелось урвать с малой родины хоть шерсти клок. Если раньше гражданство получить было нельзя никак, то после этого закона можно было сдать экзамен по языку и истории, и присягнуть на верность Латвии.

Я приехал в Ригу, остановился у друзей, записался на экзамен. Меня очень быстро срезали на языке, который я, повторюсь, знаю до сих пор неплохо, зарабатываю переводами с него и на него. Мне стало ясно, что ничего не изменилось, и я уехал, переживая острое чувство стыда за свое шкурничество.

Во всей этой истории меня больше всего поражает одна вещь. Латвия считается цивилизованным государством - большинство стран ЕС отменило визы для латышей еще тогда, когда россиян трясли на всех границах будто африканцев. Сейчас у этой страны так и подавно все есть - Шенген, европаспорта, НАТО на границах, живи не хочу. А есть моя семья с ее частной историей, которая больше походит на летопись каких-нибудь палестинских беженцев - и еще много, очень много таких семей, которым не повезло с национальностью, местом и обстоятельствами рождения. И пусть сидящие в Страсбурге или Брюсселе люди дадут себе труд… даже не задуматься, а просто сопоставить рассказанное мною с тем образом маленькой тихой европейской страны, который возникает у них в голове при слове «Латвия».

Записал Алексей Крижевский

Людмила Сырникова

ВВЖ

Настоящий либерал, истинный демократ

Дефолт. Правительство Кириенко отправлено в отставку. Ельцин рекомендует Черномырдина. Коммунисты дважды голосуют против, телекамеры фиксируют думское табло: «Решение не принято» - и Черномырдина, постукивающего, как в театре, пальцами по перилам правительственной ложи. На лице Черномырдина - контролируемое отчаяние. Явлинский предлагает кандидатуру Примакова. Против голосует единственная фракция - ЛДПР. «Решение принято», - загорается на табло. Примаков выходит на трибуну говорить речь: «Я фокусы… Я не фокусник…» Говорят, что после заседания министр печати Лесин встретил главу ЛДПР Жириновского в длинном коридоре бывшего Госплана. «Что же вы голосовали не как все?» - спросил флегматичный Лесин. Жириновский собрал пальцы правой руки в щепоть, поднес к лицу Лесина, мелко пошевелил пальцами. «Меня не проинструктировали», - сказал он и удалился по коридору.

Говорили, что он не расстается с мобильным телефоном даже на трибуне. Чтобы в последний момент перед выступлением прочесть эсэмэску о том, занесли или нет. От этого будет зависеть пафос его выступления и, соответственно, исход голосования фракции. Якобы он лично в годы эмбарго распределял квоты на иракскую нефть, летал договариваться с Саддамом Хусейном. Когда в 2005-м «Эхо Москвы» поинтересовалось у Жириновского, что он думает о слухах про иракские взятки, он, можно сказать, вспылил: «Я в глаза этих денег не видел! Ни одного цента! Те, кто говорят, что я брал взятки, пусть покажут доказательства, пусть покажут расписки!» Можно сказать, вспылил - потому что не вспылил: это было сказано в обычной для него взвинченной тональности. Примаков олицетворял дружбу с иракским режимом академически авторитетную, основанную на традиции и неторопливой основательности, Жириновский играл в благородную народную ненависть. Примаков не любил публики, Жириновский повсюду искал ее. Примаков играл в А. И. Микояна и Карибский кризис, Жириновский создал доселе не существовавший в природе тип бесноватого диктора советского телевидения, произносящего постмодернистские тексты. Он начал произносить их в самом начале 90-х, над ним сначала смеялись, потом его боялись и ненавидели. Итоги думских выборов 1993 года интеллигентные люди обсуждали даже в метро - настолько страшно им было. Всерьез ждали четвертой волны эмиграции, арестов и расстрелов, которые последуют сразу же после въезда Жириновского в Кремль. В телевизоре круглосуточно сидели политические аналитики, которые, наподобие срочно созванного консилиума врачей, придумывали, как хотя бы отсрочить верную гибель демократии. Жириновский тем временем орал на депутатов Европарламента: «Вот вы все здесь сидите! Вы бы в Бухенвальде сидели, если б не мы!» И никто не вытащил из телевизионных запасников старые, кажется, конца 80-х годов, кадры, на которых Жириновский говорит журналистке: «Ругайте меня, ругайте! Называйте меня Гитлером, Пиночетом. Если вы будете меня ругать, вы мне очень поможете. Только не хвалите, пожалуйста!»

Так Владимир Вольфович сделался санитаром леса. Зажигательными своими речами он оттягивал на себя косматый протестный электорат и топил все его чаяния в деятельном продуктивном красноречии.

Бескорыстные российские публицисты окрестили это модным тогда словом «постмодернизм».

Впрочем, к постмодернизму двигалась сама страна, без всякой помощи Жириновского, своим особым путем, о котором так любят говорить. Процесс пошел. Речи Владимира Вольфовича все меньше внушали страх и ненависть, из них пропало зловещее содержание, осталась лишь гротескная оболочка. Вынужденный как-то поддерживать наличие тока в электрических проводах, Жириновский пытался укрепить эту оболочку, но становилось смешно, а быть слишком смешным он себе позволить не мог. Он старался быть серьезным. В середине 90-х он запел, выпустил диск. Это было всерьез. Публично выражал недовольство собственной куклой из программы «Куклы»: «Я не выгляжу так, это во-первых. И во-вторых, я так не говорю». Все смеялись, а он был серьезен - он действительно так не говорил, репризу «Однозначно!» придумал актер во время записи одной из программ, и эта реприза прилипла к кукле, а потом и к самому Жириновскому.

Когда Жириновский говорил о кукле, в голосе его чувствовалась обида. Похоже, он относился к этой программе серьезнее, чем она того заслуживала. Совсем иначе вел себя все тот же Черномырдин, который со своей куклой охотно фотографировался. Черномырдин проявил себя прямо-таки политиком западного образца, тогда как Жириновский давил в русской традиции на жалость. В одном из интервью в начале 90-х он, кажется, признался, что в его жизни не было ни одного счастливого дня. Эта фраза мгновенно сократила расстояние между ним и его униженным властью электоратом. Жириновский вообще мастерски жал на важнейшие клавиши загадочной русской души, извлекая самые длинные ноты и самые пронзительные аккорды: чего стоит его заявление о том, что выходцев из СНГ нельзя не только временно регистрировать в Москве, но и пропускать через паспортный контроль, ибо они способны совершить преступление даже в здании аэропорта, после чего улететь обратно к себе домой.

Слухи о его еврействе отскакивали от Жириновского, как от стенки. Сами. Для этого не требовалось никаких специальных заявлений с его стороны. «Мама русская, отец юрист» - едва ли не единственная его крылатая фраза черномырдинского масштаба - очень веселила электорат, в ней было столько милого русскому уху пренебрежительно-ленивого антисемитизма, крайне уместного в эпоху, когда антисемитизм государственный уже приказал долго жить. Слухи то ли о безотцовщине Жириновского, то ли о предательстве отца прекрасно укладывались в этот дискурс. Много лет спустя, в 2007-м, Жириновский найдет отцовскую могилу в Израиле. Отец окажется не юристом, а депортированным в Варшаву (вследствие чего и распалась семья) польским евреем. Находясь в Израиле, Жириновский плакал. Правда, потом не преминул посетовать, что в израильском обществе нет единства: «Все время делите: ашкеназы, сефарды…». Даже в этот момент Жириновский думал о российском избирателе.

В последние годы стали все чаще поговаривать, что он устал и уже совсем не тот. И усталость эта, дескать, наступила как нельзя вовремя: в стране и политики-то нет, а кому нужен театр без пьесы, даже если это театр одного актера? Задачи, поставленные перед партией (ЛДПР), выполнены: коммунисты нейтрализованы, патриоты под контролем, время постмодернистских шоу закончилось, пришло время настоящего постмодернизма: «ЕдРо» вместо КПСС, нацпроекты вместо «Сельского часа», Маккейн вместо американской военщины. Не для кого наряжаться в красный френч или мундир с эполетами, некого окатывать соком перед оком телекамеры, а угрожать сапогами в Индийском океане - это сегодня едва ли не стало прерогативой официального внешнеполитического ведомства. Девяностые закончились по-настоящему, когда замолчал Жириновский. Последний его выход на сцену случился в день утверждения кандидатуры Путина в премьеры. После речи Зюганова, исполненной вялого гнева в адрес очередного антинародного правительства, взявший слово Жириновский демонстративно отказался от чашки чая, оставшейся на трибуне от лидера коммунистов. Путин в президиуме рассмеялся. Телеспектакль разыгрывался уже не для народа, не для телеаудитории, а для одного-единственного зрителя, он же - режиссер, художественный руководитель, главный художник, главный балетмейстер, мастер по свету и даже режиссер монтажа.

Апокрифом начали, апокрифом и закончим. Рассказывают, что несколько лет назад, перед тем как передать управление фракцией своему сыну Андрею Лебедеву, Жириновский вдруг без видимого повода обрушился на соратников: «Дармоеды, - якобы кричал он. - Научитесь делать что-нибудь сами! Пятнадцать лет на мне выезжаете!» Это я к тому, что даже если репертуарную политику театра диктует идеологический отдел, этого еще мало, чтобы добиться убедительной игры. Чтобы играть, нужен зритель. Он был.

* ГРАЖДАНСТВО *

Наталья Толстая

Послушники

Как шведы русских учили

На днях в Питере произойдет знаменательное событие: в торжественной обстановке закрывается Программа помощи России. Помогало правительство Швеции. В течение пятнадцати лет. Помогали Новгороду, Вологде, Пскову, ну и, конечно, Северной столице. Помогали не деньгами: запрещено, - а лекциями, семинарами, добрыми советами. Присылали инструкторов и специалистов, им платили неплохую зарплату, иностранные консультанты были довольны, но особенно довольны были наши чиновники, вволю накатавшиеся по Скандинавии «в рамках проекта». Я видела первоначальные списки приглашенных: медсестры, нянечки, социальные работники, инспекторы детской комнаты милиции… Ездило начальство, и ничего с этим нельзя было поделать. Знай, сверчок, свой шесток.

В середине 90-х началась Программа помощи питерским безработным. Помните, что тогда творилось? Биржа труда раздробилась на районные центры занятости, куда занимали очередь с пяти утра. Надо отдать должное шведскому правительству: убогие, мрачные конторы превратились со временем в красивые офисы, с отдельной комнатой для психолога, с кухней, где сотрудники могли приготовить себе обед. В центрах занятости есть теперь особое помещение для релаксации: каждый инспектор должен ежедневно снимать усталость и раздражение - послушать записанный на пленку шум моря. Даже душ установили! В коридорах - мягкие кресла для посетителей.

Пятнадцать лет назад большинство безработных были женщины за сорок, бывшие сотрудницы научно-исследовательских институтов. Их институты - НИИ крупяных культур, НИИ монголоведения, НИИ фанеры - закрыты, по-видимому, навсегда. А что им предлагали взамен? Вакансий было немного: ночная уборщица в метро, сортировщица белья в больничной прачечной, школьная гардеробщица. Вы бы пошли сортировать туберкулезное белье, если двадцать пять лет проработали завсектором института Докембрия? Вот и доктора наук не хотели, предпочитали сесть на пособие по безработице, до лучших времен…

Шведские специалисты сказали: все делаете неправильно! Надо забыть слово «безработный», оно ранит человека, подавляет волю. Отныне будете говорить - «ищущий работу». Ликвидировать очереди, они унизительны. Пришел посетитель в первый раз в центр занятости, а вы ему тотчас же выдаете номерок: какого числа прийти, к какому часу. Чтобы не было неразберихи, надо сотрудникам носить на шее платочки разного цвета: инспектору, принимающей новичков, - голубенький, а инспектору, работающей с повторными посетителями, - розовый.

Необходимо немедленно организовать курсы переобучения! Куда девать уволенных c военной службы офицеров и инженеров с закрытых заводов? В школу их, в среднюю. Один год послушают лекции по педагогике и станут преподавать физику или черчение. А отставники могут и физкультуру. Жизнь показала, что переобученные долго в школе не задержались. Остались немногие, у кого свои дети в этой школе учились. Остальные бежали, не оглядываясь.

И всех работников Службы занятости поголовно надо учить азам демократии. Потому что тут шведы попали в каменный век. В поселке Комарово - час ехать на электричке - арендовали бывший пионерлагерь и по пятьдесят человек ежемесячно гоняли слушать лекции по шведской, образцовой демократии. Представьте: после рабочего дня, с кошелками (в обеденный перерыв бегали по магазинам в поисках съестного) переться на Финляндский вокзал, ехать в холодной темной электричке, чтобы два часа слушать никому не нужную лабуду! Целый месяц. А ведь некоторые жили в Кронштадте, в Гатчине. Кто-нибудь о них подумал? Эти возвращались домой в полночь, в слезах. Деваться некуда, начальство приказало учиться шведской демократии, иначе - вплоть до увольнения. Сидели на этих лекциях и дремали. Просыпались, когда шла перекличка: не сбежал ли кто…

Чему учили в Комарово? Главное: активно работать в профсоюзах, отстаивать свои права. Не проходить мимо, если заметили непорядок. Увидели сор на улице - обратитесь в уличный комитет, заявите о загрязнении окружающей среды. Если уличный комитет не принимает меры, станьте членом этого комитета, возглавьте его, наконец! Добивайтесь изменения законодательства в здравоохранении, берите пример со Швеции. Если гражданин неважно себя чувствует, он звонит в страховую компанию и может три дня не ходить на работу, получая деньги по больничному листу. Достаточно заявить по телефону. Более того. Если заболел ваш четвероногий друг, вы же не оставите его в беспомощном состоянии? Звонок в страховую кассу - и три дня вы имеете право остаться дома и окружать заботой вашего любимца. Про шведские порядки народ, как водится, начал рассказывать чудеса: у одного чудака домашний питон чихнул, а у другого любимая пиранья скуксилась, - оба сидели неделю дома, а зарплату им начислили полностью. Год продолжалось обучение наших людей демократии, ничего не получилось, и шведы отступили. Аминь.

Январь. Восемь утра. В клубе МВД сидят тридцать женщин и пятеро мужчин, сейчас начнутся лекции, а потом и семинары по основам психологии при работе с временно незанятыми. Все инспекторы окончили в свое время кто что: курсы бухгалтеров, педвузы, областной сельхозинститут. Не дураки. Делятся друг с другом новостями, ждут шведских специалистов.

Идут! В зал входят два моложавых шведа, переводчик и начальник из городской администрации. Начальник приветствует участников семинара и напоминает иностранцам: «В час - обед в „Астории“. За вами заедет мой водитель. Айн момент! Вечером идем в ресторан с цыганами». Шведы радостно кивают, предвкушают.

«Итак, друзья, начинаем занятия. Неделя будет трудная, но, надеюсь, принесет вам пользу». Лектор включил проектор и вынул из портфеля удивительную указку с лампочкой на конце. «Расскажу о себе. Мы с семьей живем в своем доме за городом. Вот, смотрите: это наша гостиная, это - столовая, в доме четыре спальни, две ванные. Тут вы видите гараж. У нас три машины: у меня, у жены и у старшей дочери, младшая еще мала, но уже мечтает о своей машине. С нами живут кошка и собака, они полноправные члены семьи».

Указку взял второй лектор. «А я живу в центре Стокгольма, квартиры там очень дороги, и я могу позволить себе только трехкомнатную, хотя нам с женой тесновато. Своих детей у нас нет, но мы усыновили мальчика из Нигерии. Купили домик в шхерах, малышу нужен свежий воздух. Вы знаете, что такое „шхеры“? Кто знает, поднимите руку!» Слушатели заворожено слушали: три машины у них, собака - член семьи, черных детей усыновляют… Так до обеда и смотрели слайды о сказочной жизни наши инспекторы.

Лекторов увезли на обед в «Асторию», а остальным поставили в углу самовар, коробку с чаем в пакетиках и вазу с крекером «Нежный». После обеда повеселевшие лекторы велели слушателям рассказать о себе. Народ заволновался. Чего говорить-то? Не надо, не интересно, время теряем! Шведы растерялись. «Расскажите хотя бы, как вы пообедали». В зале засмеялись. «Хорошо пообедали! Обед из трех блюд, с десертом и коньяком. С гаванскими сигарами».

По отзывам судя, особого толка от лекций не было, но они все-таки внесли разнообразие в монотонную жизнь. Иногда в конце занятий шведы выдавали каждому то ручку, то резинку, то разноцветные скрепки. Смотришь, и сувенир домой принесешь. К концу недели слушателям сообщили: надо собрать деньги на подарки лекторам. И женам их надо купить по пестрой павлово-посадской шали. Деньги собрали, никто не отказался.

В последний день занятий, в пятницу, семинаристам раздали анкеты. Пункты: что нового вы узнали за прошедшую неделю, насколько повысилась ваша квалификация, как собираетесь применить полученные знания. Последний вопрос звучал так: «С каким животным вы могли бы себя сравнить? Если не хотите отвечать, не отвечайте». Одна женщина сравнила себя с горной козочкой, другая с ланью, но большинство женщин середины 90-х ощущало себя динозаврами. А мужчины - все пятеро - микробами.

Евгения Долгинова

Некуда бежать

Семейное дело

I.

Допустим - Мария. Я назову ее так - следователь просил поменять имена. Заплаканные глаза на загорелом лице кажутся очень светлыми - и очень голубыми. Аккуратная блузка с отложным воротничком, внятная, логичная речь, попытка выглядеть достойно. Муж привозит ее на зеленом 408-м «Москвиче» со светлыми меховыми сиденьями.

Десять дней назад эта 56-летняя женщина задушила своего 26-летнего зятя. Прыгнула, навалилась и голыми руками задушила, опомнилась - когда у него кровь пошла из ушей; она побежала огородами к соседу и сказала: вызови милицию; руки дрожали так, что не могла набрать 02. «Я убила его, - сказала она удивленно, - я убила его, он там мертвый лежит».

- Мы, знаете, раньше держали коров, все у нас было, - она извиняется за то, что больше не держит коров. - Но сил нет на покос ходить, а покупать корма очень дорого теперь - да еще как обманывают! Плотишь за тридцать центнеров - привозят двадцать шесть, к весне корова без корма…

Смотрю на ее руки - ничего особенного. Маленькие, худые, смуглые, с голубыми венами. Просто руки.

Просто Мария.

II.

В райцентре Саргатское идиллически тихо; под окном гостиницы - лежачий полицейский, лиственницы и деревянная новодельная часовенка с большим замком; библиотекарши возятся в палисаднике, пляжные девушки; ночью случился небольшой пожар - тихо приехали, без воплей погасили. Неожиданный привкус какой-то даже европейскости низкорослому, рыхлому поселку придают велосипеды с белыми корзинами - все на велосипедах, почтенные матроны так ездят на рынок, крутят педали каблуками. Долго мучилась, гадая, что же такое «рак РОДИНА» - большие буквы на панельном кубе, и только подойдя совсем близко, увидела, что «а» в «раке» на самом деле «д» - районный дом культуры. В гостиничном сортире («удобства на этаже», унисекс) вместо туалетной бумаги лежит разодранная книжка - Николай Полевой, «Блаженство безумия», и, судя по полной корзине, молодые МЧС-вцы незадумчиво подтираются Полевым. Они несут казан и мангалы, их ждет микроавтобус, костры и рыбалка на Иртыше, брутальные радости open air; погоды стоят отличные, и юноши, почесывая торсы, добродушно матерятся в небо - просто так, от молодости и полноты жизни.

Помощнику районного прокурора Андрею Светличному, тонкому интеллигентному юноше, в Саргатском тоже нравится: здесь спокойно, не очень далеко от города (так называют Омск), и, что важно, здесь сухие песчаные почвы, а в соседних районах - болота и слякоть, по весне вообще кошмар. Он рассказывает, что в прошлом году было всего одно убийство. В этом же году растет женская преступность. Например, одна женщина побила соседку за то, что та делала ей замечания, а на суде возьми да скажи, что она была в это время в Омске, предавалась культурному досугу в развлекательном центре, и сразу трое человек, омичей, подтвердили ее алиби; теперь лжесвидетели отбывают наказание в виде обязательных работ, подметают улицы; хорошо. А другая женщина отрезала ухо инвалиду-собутыльнику - у него и так нет ноги и пальцев на руке («утонул в сугробе, отморозив руку»), теперь вот не будет уха.

Как ни странно, дело Марии Ш. не взбудоражило поселок, никого особенно не потрясло - в Саргатском, как и по всей России, большинство бытовых преступлений совершаются на почве «этого дела», а что летальный исход - ну так что ж, бывает. Об убиенном плачут его родители и сама Мария - ему бы жить и жить, говорит она, совсем молодой. Она изо всех сил пытается сказать о нем что-то хорошее - «тихий, вежливый», - но выходит плохо, вымученно, и, почувствовав это, она переходит к рассказу о собственном детстве, о том, как ее отец до последнего дня лютым боем бил мать, унижал, глумился, гонял по морозу - и как плакал, когда она умерла, как горько плакал, стыдился и каялся.

III.

Мария по образованию швея, до самой пенсии работала лаборантом в ветлаборатории; муж стоял на бирже несколько месяцев, теперь работает охранником - ему до пенсии совсем ничего. Общий доход на семью, пенсия и зарплата - 5,5 тысяч; из них часть уходит на внука. «Мальчик, который недавно лишился отца», - представила его мне Мария. Очень хорошенький мальчик.

У нее четверо дочерей, а у родителей убиенного Дмитрия - трое сыновей, и так вышло, что все дети, в общем-то, справные, домовитые, семейственные, а вот Катя и Дима - какие получились. Кате 33; первый раз она вышла замуж в 91-м за хорошего местного парня и родила мальчика, совсем больного. Мария говорит, все оттого, что его отец служил на атомной подлодке и участвовал в тушении пожара на «Комсомольске»; диагноз был сложный, Мария не может вспомнить. Мальчик умер в девять месяцев, муж ушел, и врач-гинеколог «прямо в лицо ей сказала: бесплодие у тебя третьей степени, детей больше не будет никогда, ну разве так можно?» - и Катя люто запила. На работах она особенно не удерживалась, да и нраву была грубого, жесткого даже, хотя мужчины, конечно, случались все равно. Мария с мужем натужно работали, растили младших, держали хозяйство, Катя пьянствовала, жизнь шла своим чередом.

Мария совсем не оправдывает дочь - да она и себя-то не очень оправдывает.

IV.

И вот, пожалуйста - три года назад «привела в дом мужчину». Ну, какого там мужчину - мальчика, юношу, на семь лет моложе. Деревенское семейство купило домишко напротив, чуть наискосок, - и с новым соседом Катя сошлась сразу, по каким-то соответствиям опознали друг друга, по какому-то несложному равенству маргиналов. Потом Мария узнает, что у него в диагнозе легкая умственная отсталость и 5 классов образования, братьев учили, а он пас коров, все детство деревенское пас коров, ненавидит их, в грязи, под дождем, - и про три судимости, все почему-то условные, две мелких кражи и «хулиганка», наверное, диагноз помог. Неизвестно, чем бы закончилась любовь с соседом, но тут Катя, сияя, сообщила, что она, вот чудеса, всем гинекологам вопреки - беременна!

Счастье, праздник, мир-дружба, честным пирком да за свадебку.

Родился Дениска.

V.

Пастушок Дима деградировал стремительно - словно долг исполнил. Пошел работать в коммунальное управление, ежедневно возвращался навеселе. Катя сказала: «Мама, он точно сопьется, там все пьют» (сама она тогда кормила, особенно не усердствовала). Уволили. Снова устроился. Уволили. Стандартный цикл. И вот началась эта жизнь: и драки, и слезы, и уговоры, и стыд - и две вполне себе работящие семьи, живущие через дорогу, сходились по-родственному и жаловались. «Они говорят: что нам делать с ним, мы не знаем. И мы говорим: что нам делать с ней, мы не знаем. Что же они такие выросли? Но ведь другие-то у нас нормальные. И у нас нормальные. А почему так?»

Хроника молодого семейства - это глаголы, глаголы: напал, избил, разбил, ворвался, душил. Дима относился к тем алкоголикам, которые мужают и расцветают от стакана и идут на разборку с миром, исполненные небывалых сил и энергии. «Жаркой розой глоток алкоголя разворачивается внутри» - и все, застенчивый парень идет крушить окрестность, хотя на окрестность все-таки куража не хватало - глумился над женой и тещей, этого достаточно. Вот Федор, муж Марии, если выпьет, сразу и спать, это дело, это можно жить, а тут? Утром Дима тихий-виноватый, а что, а как, неужели я, нехорошо-то как.

Катя пошла работать на почту, задерживалась в вечернюю смену, он ревновал и скрипел зубами, но встретить ее с работы - и в голову не приходило (а я представляю, как она шла ночью домой по бесконечно длинной Тарской улице). Первый погром с рукоприкладством случился в 2006-м, младенцу было семь месяцев, тогда Дима бил Марию и прижимал палкой к забору, разбил этой же палкой окно, за которыми спал младенец, ловил Катю, они прятались, дрожали, звали на помощь. Но только три раза - когда речь шла о жизни и смерти - через соседей вызывали милицию (в доме нет телефона, и мобильного тоже нет) и писали заяву. Утром - забирали обратно. Три отказных дела так и остались в милиции - избитые, окровавленные тетки не стали давать делу ход, потому что домашний ад - это домашний ад, но сажать парня-то за что, мужа родного (так ведут себя почти все члены семей алкоголиков). Через пару дней Диму отпускали, случался небольшой перерыв, просвет, имело место быть искреннее покаяние, и у них, как опять-таки у всех российских жен, матерей и тещ алкоголиков, вспыхивала робкая надежда, и все ходили на цыпочках, боялись нарушить душевный покой своего драгоценного, боялись спугнуть. Все как у всех, глухая классика. Через несколько дней драгоценный, утомившись безмятежностью, делал глоток - и поднимал кулак.

Как и все алкоголики, он пробовал лечиться. Сходили к бабке, она дала травок, наговорила. «Долго не пил, месяца полтора», - говорит Мария, и я понимаю, что это были счастливейшие дни за последние три года. Но вот на прошлый Новый год, само собой, развязал, и пока Мария отлучалась - как-то тихо-тихо, от стола с остатками праздничной еды, - успел повеситься на шланге от водообогревателя. Тогда она, подняв переполох и перерезав шланг, спасла ему жизнь; Дима долго приходил в себя в больнице, ничего не помнил - амнезия, ему говорили: «Поскользнулся - упал», потом все-таки всплыло, он был потрясен, плакал. Потом все возобновилось, и совсем маленький Дениска, показывая на черные мамины синяки, улыбался и говорил: «Папа?» - он так ассоциировал папу, это была папина примета. Денег не было, Ш-ны носили им еду, помогали и Димины родители. Катя, еще до развода, подавала на алименты, так что ж, мертвому припарки. Диму никуда не брали - да он и не очень-то хотел.

На какое- то время, после очередного кровавого побоища, они таки разошлись, и Дима немедленно и демонстративно привел к родителям девицу, показать, что он по-мужски востребован (да ведь на всякую же горизонтальную особь мужеска полу у нас найдется какая-никакая девица!), и Катя не отстала -она тоже востребованная, «привела в дом мужчину», вдовца с двумя детьми, имени которого, впрочем, Мария не может вспомнить, называет просто - Расторгуев. (Жену Расторгуева убили по дороге с работы - она, уборщица на автовокзале, нагрубила какому-то уголовнику, и он догнал ее в лесочке и так просто, незамысловато несколько раз ударил ножом. «А чтобы не возникала». Убийца отсидел семь лет и вернулся в костюме с иголочки, потом завербовался на север, жизнь хороша.) Расторгуев тоже пил. В этой черной дурной бесконечности как-то рос ребенок (Денис и сейчас плохо говорит, знает к трем годам несколько слов).

Потом семья воссоединилась. Семья Димы распродала остатки деревенской недвижимости, взяли кредит на строительство нового дома (и хороший же дом, я видела) - и домик напротив освободился. Какое счастье - своя жилплощадь, две комнатки да кухня, какой простор! Молодые, так сказать, отделились.

Мария, однако, успокоения не нашла. «Я обманывала начальство, сбегала с работы - она рядом тут, - чтобы посмотреть, как Денисочка. Жив ли, накормлен ли, не обижают ли. Так, подойду, взгляну в окошко. А иногда и войду - дверь нараспашку, они пьяные лежат, мальчик голодный весь, описанный, ревет, а они и не слышат». Тогда она забирала мальчика, и все начиналось вновь. Побои, угрозы, погромы.

В 2007- м Катя подала на развод. Дима на суд не явился, их развели без него. Он долго не верил, что развели, потому что Катя никак не могла получить свидетельство -ни у нее, ни у матери не было никогда свободных этих двухсот рублей, чтобы заплатить за корочку. Они - уже разведенные - снова стали жить, и только в мае этого года Катя решила уйти окончательно. Вместе с Марией они тихо-тихо, контрабандой забрали ее вещи - одежду, телевизор - и заперли в сарайчике. Катя окончательно вернулась домой. Все-таки у нее были работа, сын, заботливые родители, какие-то остатки воли к жизни. У Димы остались только бешенство, злость, только смертельная обида.

VI.

В аккуратно побеленном домике Ш-ных выбиты стекла.

«В этот роковой день», - говорит Мария и - впервые за несколько часов разговора - начинает плакать по-настоящему. До того - только всхлипывала.

12 июня он ударил Марию под челюсть, сбоку, - она показывает и морщится. От удара раскрошились три задних зуба. Надо ставить мост, это нечеловеческие деньги. Вызывали милицию, есть административный акт. На лице шрам - царапал лицо.

А в роковой день 14 июня, говорит она, он пришел снова, пообещал взорвать газ и ударил старика по почкам - сильно, ногами, от души.

Катя с Дениской спали. Старик лежал на полу, корчился.

- И я поняла, что сейчас он будет убивать моего мужа, что он уже не остановится.

Мария прыгнула на Диму, сбила с ног, навалилась сверху и сжала горло руками.

И когда из ушей у него брызнула кровь - опомнилась.

VII.

- Сто пятая, часть первая, - объясняет следователь Саргатской районной прокуратуры Илья Лесовский, молодой человек в приталенной рубашке и с модной стрижкой. - Умышленное. От шести до пятнадцати.

- Разве это не было самообороной? Чужой дом. Чужая семья. Нападение на хозяина… Три судимости у погибшего…

- Ну конечно, еще будут экспертизы, не исключен аффект… бывает и переквалификация. Но прошло некоторое время с нанесения телесных повреждений, то есть он ударил ее в челюсть не в этот день. Они сами пустили его в дом.

- Они тоже алкоголики?

- Нет, но они выпивающие… Не привлекались, судимостей нет. Да, спонтанно, без приготовлений, но все же… По-человечески я могу ее понять, но если мы будем считать все такие случаи самообороной…

- Тогда что?

- Наступит беспредел.

Не наше дело что-то советовать прокуратуре, но я думаю, что беспредел давно уже наступил. Беспредел - это когда при ребенке отец бьет его мать, бабушку и деда, не обращая внимания на его пронзительный рев; когда не самая дурная семья в поселке живет в постоянном терроре и ужасе, когда все - жизнь, здоровье, имущество - зависит от настроения алкоголика, от движения его бровей. Беспредел - это когда некуда бежать, потому что бессмысленная пьяная стихия настигает тебя в собственном доме, когда нет границ. Сто раз он мог бы убить ее - но вышло наоборот.

И еще. Омская область входит, вместе с Бурятией и Башкирией, в тройку самых «бьющих» регионов страны (И. Горшкова, И. Шурыгина. «Насилие над женами в современных российских семьях», М., 2003); женщины в сельских районах чаще всего подвергаются физическому насилию; ежегодно в результате домашнего насилия - так называемых квартирных убийств - погибает от 12 до 14 тысяч женщин (это данные правозащитных организаций - возможно, преувеличенные, но явно не на порядок). Можно и дальше делать вид, что этой проблемы не существует, что это извечная и непреодолимая российская чернуха, пьяная люмпенская бытовуха, власть тьмы и тьма земли. «Думать не надо, плакать нельзя». Можно, конечно, и не думать.

… В сейфе у Ш-х лежит охотничье ружье - все как положено, регистрация, патроны, замок. Ружье не выстрелило - сработали руки лаборантки ветстанции, привычные к обращению с животными.

Олег Кашин

Доброе имя

История ставропольского снайпера

I.

Первого мая в обед Владимир Ильич Белов, пенсионер шестидесяти восьми лет, поссорился с женой Нелли Ивановной.

С утра Нелли Ивановна ходила на рынок за продуктами к праздничному столу, принесла курицу, молодой картошки, помидоров, а Владимир Ильич вдруг на нее наорал, потом слово за слово, Нелли Ивановна спросила: «Может, мне вообще уйти?» - а Владимир Ильич распахнул перед женой дверь: «А вот и уходи!» - выставил Нелли Ивановну на лестницу и заперся в квартире.

Из- за чего поссорились -ни Нелли Ивановна, ни дети Беловых, ни соседи вспомнить не могут. Друзья Владимира Ивановича по гаражу (сами себя они называют «кенты» - не потому, что подражают тинейджерам, а потому, что называли так друг друга, еще когда сами были тинейджерами; все - ставропольчане, все ровесники, все дружат с детства, и гаражи у всех в одном месте - в кооперативе «Радуга»; свою «Ниву» Владимир Иванович продал три года назад, но в гараже продолжал тусоваться - там веселее, чем дома) рассуждают философски. «В наши годы, - говорит друг Белова Владимир Князев, - если с женой не поругаешься, это уже не жизнь. Только она откроет рот - а ты уже заранее знаешь, что она тебе скажет. Как тут на нее не наорать?»

Скорее всего, Нелли Ивановна к ссорам с мужем относилась так же: по крайней мере, не она, а ее подруга, в квартиру которой на одиннадцатый этаж она ушла, когда муж выгнал ее из дома, - именно эта подруга вызвала милицию, сообщив дежурному, что психически неуравновешенный (а что, нормальный, что ли - вон, жену выгнал; на учете в психдиспансере Белов, однако, не состоял) мужчина заперся в квартире и не дает жене, которая не хочет с ним жить, забрать вещи.

Через полчаса приехал участковый, позвонил в дверь, Белов ответил, что мусора - гады, и дверь не открыл. Тогда участковый начал бить в дверь ногой, а Белов выстрелил в дверь из охотничьего ружья.

Стрелял снизу вверх, участкового не задел, но испугал, - тот связался с дежурной частью краевого ГУВД и сообщил, что на Комсомольской - ЧП: вооруженный псих стреляет через дверь. Еще через полчаса на место прибыли наряд ППС, бойцы ОМОНа, бригада скорой помощи, муниципальная служба спасения и пожарные.

II.

«Первой шум услышала моя кошечка, - дверь квартиры пенсионерки Веры Ивановны Куксовой - строго напротив двери Беловых. - Прибежала и дрожит, скребется. Я открыла - мамочки мои, сколько народу. Я им говорю: ребята, вы бы зашли, покушали, чего стоять просто так. А они отвечают: подожди, мамаша, тут такое происходит».

Вера Ивановна, как и полагается настоящей соседке, особенно пожилой, много лет внимательно наблюдала за семейной жизнью Беловых и прекрасно знает, что ссорились они часто. «Он ужасно ревнивый был. Пойдет она с утра в поликлинику, например, вернется, - а он на нее орет: „Ты блядовала где-то!“ Иногда и кулаком по голове бил, иногда просто говорил, что убьет ее. А еще время от времени жаловался: „Ты слышишь? - говорил мне. - За мной следят!“».

Сумасшедшим, впрочем, своего соседа Вера Ивановна не считает. Проработав всю жизнь на мясокомбинате, Белов заработал профессиональную болезнь мясников - бруцеллез, постоянно мучился суставами и имел инвалидность второй группы. Постоянные боли сделали характер Владимира Ивановича исключительно скверным, но соседка, даже рассказывая о том, как Белов бил жену, утверждает, что человек он все-таки хороший.

III.

Прежде чем позвонить в дверь квартиры Беловых еще раз, милиция оцепила двенадцатиэтажку по периметру, пожарные перекрыли подачу газа по стояку, ведущему в квартиру, отключив при этом еще пятнадцать квартир, а потом подъехало несколько патрульных машин ГАИ, которые перекрыли движение автомобилей по улицам Комсомольской и Голенева (дом стоит на перекрестке). Все приготовления заняли примерно около полутора часов. Белов наблюдал за происходящим через окно и с балкона (на балкон он тоже выходил с ружьем, отсюда - сообщения информагентств о стрельбе по прохожим, хотя никакой стрельбы на самом деле не было, как и прохожих у оцепленного дома) и, очевидно, здорово испугался, потому что когда в дверь снова позвонили - уже не участковый, а омоновец в бронежилете, пенсионер сказал: «Не вздумайте ломать дверь, я подложил взрывчатку. Хоть и жалко мне людей, я все равно взорву дом».

IV.

К вечеру на место происшествия подъехали сыновья Белова, оба (даром, что отец ментов ненавидит) - силовики: старший Дима - офицер ФСБ из краевого управления, младший Славик - замначальника ГАИ в Невинномысске (час езды от Ставрополя). Поговорили с отцом через дверь, а потом по телефону и попросили коллег-силовиков ничего не предпринимать - отец и раньше часто скандалил, но каждый раз все решалось миром. За старшего на месте был начальник Ленинского РОВД подполковник Евгений Нуйкин, который сказал мужчинам, что никто ничего и не собирался предпринимать - главное, чтоб не стрелял. Сыновья сказали, что гарантируют - отец стрелять не будет.

С наступлением ночи оцепление ГАИ с перекрестка было снято, врачи, спасатели и омоновцы уехали, у дома осталась одна милицейская машина, на лестничной площадке милиционеров не было. Вера Ивановна Куксова рассказывает, что утром следующего дня, 2 мая, Белов выходил на лестницу - правда, с ружьем, - и говорил, что жена у него все-таки молодец - оставила ему курицу, которую он сварил, ест сам и кормит собаку Куколку (она действительно очень маленькая, хоть и не породистая). Поговорив с соседкой, Белов снова заперся в квартире и больше не выходил.

V.

Во второй половине дня ему позвонила Марина - психолог из службы спасения. Потом, в записке на имя начальника службы по итогам разговора с Беловым Марина напишет, что он произвел на нее впечатление адекватного человека - охотно пошел на контакт, стал рассказывать, что у него проблемы с женой, которая его не понимает, зато прекрасные сыновья, - когда рассказывал о них, даже расплакался. Потом сказал: «Прошу, уберите милицию, я ни в кого больше стрелять не буду». Марина пообещала передать эту просьбу подполковнику Нуйкину, а Белов ответил: «Марина, а ведь ты мне годишься в дочки. Я тебе желаю всего хорошего, будь счастлива, живи и радуйся жизни» - и бросил трубку.

В течение дня Владимир Ильич несколько раз разговаривал с сыновьями по телефону, просил привести к нему друзей по гаражу - друзья приходили, он впускал их в квартиру и спрашивал, что ему теперь делать. «Я говорю ему: Вовка, елки-палки, на хера ты стрелял? - вспоминает Григорий Максимович (фамилию он просил не называть), просидевший у Белова полтора часа. - А он отвечает: а на хера они дверь ломали? Я с ответом не нашелся, а он, видимо, заподозрил, что я по заданию милиции пришел, и он мне говорит: Гриша, ты, блин, к ним не пишись, они же все твари! Я даже обиделся. Вова, говорю, хоть я твоих сыновей и уважаю, к ментам я сам знаешь, как отношусь. Он обнял меня и говорит: ладно, придумаем что-нибудь».

В квартире Беловых, кроме охотничьего ружья в большом сейфе (сейчас Нелли Ивановна собирается его продавать, и сейф выставлен на лестницу), хранилось два нарезных ружья и пистолет Макарова - происхождение этого оружия туманно; скорее всего, его оставил у отца кто-то из сыновей - об этом косвенно свидетельствует и то, что в протоколах изъятия фигурирует только ружье, а по поводу остальных стволов никто ничего не знает - ни откуда взялись, ни куда делись. Друзья Владимира Ильича рассказывают об этом арсенале, считая его доказательством того, что Белов, если бы хотел, отстреливался бы гораздо дольше, но по людям он, по мнению друзей, стрелять бы не стал никогда - он и на охоте-то, когда они всем кооперативом ездили на озеро Маныч, гуся почти не бил, и, когда заканчивалась водка, начинал проситься домой. «Ему больше общаться нравилось, чем гуся бить», - говорит Владимир Князев.

VI.

В разговорах прошел второй день осады. Ночь прошла спокойно, утром Владимир Ильич позвонил своему другу Князеву (его в гаражах называют «ваше высочество»), почти дословно повторив вчерашний разговор с Григорием Максимовичем. После обеда позвонил в Невинномысск младшему сыну и сказал: «Славик, привези мне цитрамону, отдышусь и буду сдаваться». Сын зашел в аптеку, купил лекарство и около восьми часов вечера приехал к отцу, но к квартире его уже не пустили - на площадке толпились спецназовцы в касках и врачи скорой помощи, там же суетился Нуйкин. Людей в подъезде было еще больше, чем в первый день.

Дело в том, что в вечерних новостях - вначале на питерском «Пятом канале», а потом на НТВ - рассказали о ставропольском происшествии, и кто-то из федеральных начальников позвонил в Ставрополь и долго ругался: что, мол, там у вас происходит, немедленно заканчивайте, - и к квартире Белова снова стянули все экстренные службы.

VII.

Врач скорой помощи Кобзева, действуя по инструкции, вызвала на место происшествия спасателей - вызов от нее поступил в половине десятого вечера. «На лестнице за старшего формально был Нуйкин, но у него был такой вид, что ему только памперса не хватало, постоянно говорил: „Предполагаем труп, предполагаем труп“, - вспоминает один из спасателей. - Он районный милиционер, а спецназовцы все краевые, им на него всем плевать. То есть старшего на самом деле не было, решений никто не принимал, действовали наобум». Руководил спецназовцами двухметрового роста мужчина в штатском, который говорил, что надо штурмовать квартиру. Вначале у кого-то возникла идея пустить под дверь нервно-паралитический газ, и за газовыми гранатами даже послали милиционера, но оказалось, что они хранятся на складе за городом, а чтобы их получить по акту, нужно дожидаться начала рабочего дня, потому что на складе нет никого из материально ответственных сотрудников.

VIII.

Потоптавшись у двери еще с полчаса, двое спецназовцев стали бить в дверь прикладами автоматов. Белов выстрелил в дверь еще раз, потом попытался задвинуть дверь шкафом и стиральной машиной, но не успел; бойцы уже ворвались в квартиру, и пенсионер, отстреливаясь, убежал в комнату. Что было дальше - неизвестно, но секунд через десять один спецназовец выбежал на лестницу с простреленным бедром - он кричал: «Мать вашу, что же вы стоите, он же сейчас уйдет!», - потом из квартиры прозвучало еще несколько выстрелов, а потом вышел второй боец. «Все?» - спросил у него Нуйкин. «Нет, сердце у него еще бьется», - ответил спецназовец, и остальные бойцы, оставив Нуйкина и спасателей на лестнице, вместе с врачом вошли в квартиру.

В шесть часов утра из квартиры вынесли труп Владимира Белова. Утром 4 мая пресс-служба краевого ГУВД объявила, что пенсионер покончил с собой.

IX.

В тот же день Нелли Ивановна Белова вернулась домой. К сороковинам сыновья заменили выбитую дверь, а дочь Веры Ивановны Куксовой побелила заново потолок на лестнице, зашпаклевав входные отверстия от пуль. Нелли Ивановна до сих пор носит траур, постоянно плачет и часто вспоминает мужа. О последней ссоре старается не думать, говорит только: «Не надо наши раны тормошить, родненький. Большое горе у нас случилось, и я во всем виновата». Но друзья Владимира Ильича зла на нее не держат, звонят ей, успокаивают. И, конечно, матерят милицию.

«Им же хочется в Рэмбо поиграть, - говорит Григорий Максимович, - а с настоящими террористами бороться - кишка тонка. Что ночью по городу страшно ходить - их не интересует, а пенсионера брать штурмом - это пожалуйста. Даже не извинились, что человека убили. А ведь еще бы день он просидел, элементарно еда бы закончилась - сам бы тихо и спокойно вышел. Он же сразу остыл, это и по разговору с ним было понятно», - и Григорий Максимович рассказывает анекдот про зайца, который спасается бегством от комиссии, кастрирующей тех, у кого три яйца: «они сначала отрезают, а потом считают». «Так и у нас: вначале хоронят, а потом разбираются», - комментирует Князев. «Знаешь что, корреспондент, - добавляет старик. - Мы очень тебя просим - верни Вовке доброе имя. А то его по телеку уже „ставропольским снайпером“ называют, по типу американских маньяков. А мы его с детства знаем, он не маньяк».

Я киваю - не из соображений политеса, а вполне искренне. Ну да, доброе имя. А какое, злое, что ли?

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Принуждение к миру

Миссия российской армии за рубежом

Международные миротворческие операции начали проводиться с 1948 г., сразу после образования ООН. После окончания холодной войны они превратились в своеобразный военный мейнстрим. Начала пропагандироваться мысль, что теперь армии вообще для того и существуют, чтобы «творить мир». Настойчивость, с которой эта мысль внедряется в сознание общественности, камуфлирует как ее сущностную абсурдность, так и провалы попыток ее практического воплощения.

За 60 лет миротворцы ООН успехов не достигли. Видимо, порочным является сам принцип, при котором на осуществление миротворческой операции должно быть получено согласие конфликтующих сторон, причем они должны заявить о готовности оказывать содействие проведению операции. Установленная схема означает, что операция проводится только в том случае, когда участники конфликта сами уже не способны продолжать войну и ищут «приличный» выход из ситуации. Таковым оказывается привлечение войск ООН. Если у сторон вновь возникает желание воевать, то контингент ООН ни в коем случае не является препятствием для этого. Так, миссия «по наблюдению за соблюдением прекращения огня на Ближнем Востоке», размещенная в Ливане, на Синайском полуострове и Голанских высотах после первой арабо-израильской войны, не предотвратила ни одну из последующих войн (1956, 1967, 1973, 1982 годов), дополнительная миссия в Ливане не помешала продолжению гражданской войны в этой стране и многочисленным вторжениям войск Сирии и Израиля на ее территорию. Миссия в Кашмире не помешала Индии и Пакистану вести крупномасштабные войны в 1965 и 1971 гг. и перманентные столкновения в течение всего периода с 1947 г. Миссия ООН на Кипре не предотвратила войну 1974 г. и фактический распад страны. Миссия в Анголе, проводившаяся с 1991 г., была выведена из страны в 1998 г. в связи с возобновлением гражданской войны, которую миссия была призвана предотвратить. Эта война закончилась победой правительственных войск, но «мировое сообщество» тут оказалось совершенно ни при чем.

Неэффективность такого рода операций достаточно очевидна. Реальную пользу, теоретически, могут принести операции по принуждению к миру, т. е. силовое вмешательство в конфликт с целью его прекращения. Первым опытом такой операции формально стала Корейская война 1950-53 годов, когда силы ООН отражали нападение КНДР на Республику Корея. В то время СССР и Китай бойкотировали заседания Совбеза ООН (т. е. Китай ничего не бойкотировал, его место занимал Тайвань, а СССР бойкотировал в поддержку Китая), поэтому США и их союзники провели операцию под флагом ООН. Правда, называть Корейскую войну «миротворческой операцией» как-то не принято. Тем более что она мгновенно стала именно войной, в которой «миротворцы» стремились уже не к установлению мира, а к достижению своих политических целей силовыми методами.

Затем (после осознания советским руководством бессмысленности бойкота) такие операции стали принципиально невозможны из-за непримиримых разногласий между постоянными членами Совбеза. Поэтому следующее «принуждение к миру» случилось только по окончании холодной войны. Под флагом ООН были проведены операция «Буря в пустыне» по освобождению Кувейта от иракской оккупации (успешно) и операция «Возрождение надежды» по прекращению гражданской войны в Сомали (неудачно, контингент втянулся в войну, понес серьезные потери и вынужден был эвакуироваться).

«Миротворческие» операции в бывшей Югославии проводились уже практически исключительно силами НАТО, которые слегка «разбавлялись» контингентами из других стран, в первую очередь - России. Так, силами IFOR в Боснии и Герцеговине вполне официально руководит командование ОВС НАТО на Южно-Европейском ТВД. После 13 лет «мира» в этой стране по прежнему три правительства и три армии. Миротворческая миссия, начавшаяся в 1995 г., была рассчитана на полтора года, однако продлевалась уже несколько раз. Совершенно очевидно, что если войска уйдут, война немедленно возобновится, причем воевать будут даже мусульмане с хорватами, тем более и те и другие - с сербами. Еще хуже получилось в Косово. Если в Боснии и Герцеговине войска НАТО хотя и преследовали свои интересы, но при этом действительно несли миротворческую функцию, то в случае с Косово имела место откровенная агрессия (никакого согласия ООН на операцию получено не было). При этом совершенно очевидно, что собственные политические интересы для стран НАТО полностью доминируют над задачей установления мира.

В итоге на сегодняшний день единственным эффективным миротворцем является Россия. В этом качестве она себя проявила в «ужасные 90-е», из-за чего ее подвиг остался почти никем не замеченным. Не только «цивилизованным миром», для которого признание российской эффективности означало бы признание провальности его собственного «миротворчества», но и внутренним общественным мнением, для которого все, что происходило в 90-е, стало сплошным провалом, особенно если речь идет о внешнеполитических и военных проблемах.

Россия занималась миротворчеством на территории бывшего СССР (хотя ее подразделения входили и в состав нескольких контингентов ООН в «дальнем зарубежье»). Здесь были проведены четыре миротворческие операции - в Абхазии, Южной Осетии, Приднестровье и Таджикистане. Во всех случаях это делалось вне рамок ООН, хотя потом эта организация формально подключилась к операциям в Абхазии и Таджикистане. Во всех случаях имело место принуждение к миру, т. е. применялся тот единственный способ, который может дать реальный эффект, а статус «миротворческих сил СНГ» получали российские войска, уже дислоцированные в данных регионах.

Абхазия де-факто вышла из состава Грузии в момент развала СССР осенью 1991 г. В августе 1992 г. грузинская армия начала операцию по восстановлению территориальной целостности государства. Поначалу Абхазия практически не имела вооруженных сил, поэтому грузинские войска, используя вооружения бывшей 10-й мотострелковой дивизии Советской армии, заняли большую часть республики. Однако в целом грузины действовали чрезвычайно неэффективно, абхазам удалось захватить часть их вооружения и техники, еще некоторое ее количество было получено из России и даже из Приднестровья. Уже в октябре 1992 г. абхазы перешли в наступление.

Российские части оказались в обеих частях Абхазии. Например, истребительный авиаполк, оснащенный Су-27, находился на территории, контролируемой абхазами, а воздушно-десантный батальон - в грузинской части республики. После начала абхазского наступления грузинское руководство объявило, что российские войска поддерживают агрессию против Грузии (что было, на самом деле, мягко говоря, неочевидно), после чего российские войска стали подвергаться обстрелам с грузинской стороны. Министерство обороны России отдало приказ в ответ на обстрелы вести огонь на поражение. Вплоть до лета 1993 г. российские и грузинские войска регулярно обменивались артиллерийскими и авиационными ударами, причем российские удары были, конечно, гораздо эффективнее и внесли немалый вклад в поражение Грузии.

Гражданские войны в России и Грузии завершились в один день, 4 октября 1993 г. В Москве президент одержал победу над мятежным Фронтом национального спасения, а в Абхазии грузинские войска были полностью выбиты с территории республики. После этого в Западной Грузии начался мятеж звиадистов, однако он был подавлен к середине декабря при прямой военной поддержке России, высадившей в этом регионе десант морской пехоты Черноморского флота.

Роль России в данном конфликте была весьма неоднозначной. С одной стороны, она помогала абхазам вплоть до прямого участия в боевых действиях. С Северного Кавказа в Абхазию отправились тысячи добровольцев (впрочем, они обошлись без санкции Москвы). С другой стороны, именно Россия обеспечила приход Шеварднадзе к власти в Тбилиси, спасла его в сентябре 1993 г. из осажденного Сухуми и помогла разгромить звиадистов. При этом нельзя не отметить того факта, что реальную помощь абхазам российские войска начали оказывать не до, а после того, как начали подвергаться обстрелам со стороны грузинских войск.

В конечном счете, 23 июня 1994 г. на территории Абхазии появились «миротворческие силы СНГ», т. е. те российские войска, которые и так там находились, - 345-й воздушно-десантный полк. Численность войск составляла около 1,7 тыс. человек, на вооружении имелось около 10 танков, до 130 БМП и БТР, около 20 артиллерийских орудий, 4 вертолета.

Конфликт в другой части Грузии, Южной Осетии, начался в конце 1990 г. К моменту развала СССР здесь уже шла полномасштабная война, в которой осетины получали активную поддержку из Северной Осетии (республики в составе России). Договор о прекращении огня был достигнут в июне 1992 г., при этом были созданы совместные российско-грузино-осетинские миротворческие формирования. В июле 1992 г. на территорию республики был введен парашютно-десантный полк ВДВ РФ, который очень быстро добился прекращения конфликта.

Развал СССР привел и к войне в Приднестровье. Поводом к войне послужило нежелание жителей левого берега Днестра (эта часть Молдавии входила в состав СССР с 1922 г., а не с 1940-го, как остальная республика) объединяться с Румынией (реально никакого объединения, как известно, не произошло). Активные и кровопролитные боевые действия велись с весны 1992 г. и были прекращены уже в июле после прямого вмешательства в конфликт российской 14-й Армии, дислоцированной в Приднестровье. Были созданы трехсторонние российско-молдавско-приднестровские миротворческие силы (по образцу Южной Осетии). К настоящему времени миротворческие силы России здесь составляют два мотострелковых батальона и несколько отдельных подразделений общей численностью примерно 500 человек без тяжелого вооружения. За прошедшие 10 лет отношения между российскими войсками и приднестровскими властями ухудшились (причем этот процесс начался еще в 1993 г. в связи с вмешательством приднестровских «гвардейцев» во внутрироссийский конфликт на стороне антипрезидентских сил). Сейчас основной целью России в Приднестровье является вывод вооружения и техники с огромных складов бывшей Советской армии. Приднестровцы активно сопротивляются этому процессу, рассчитывая захватить хотя бы часть вооружений, что еще больше обостряет их отношения с российской стороной.

Гражданская война в Таджикистане также началась после развала СССР. Толчком к ней послужила «война площадей» (постоянно действующих проправительственного и антиправительственного митингов) в Душанбе весной 1992 г. и быстро привела к расколу страны на более развитый Север и отсталый Юг. С сентября 1993 г. в Таджикистане начали действовать «коалиционные миротворческие силы СНГ», т. е. уже находившаяся в стране 201-я мотострелковая дивизия ВС РФ, которой формально были приданы формирования из Казахстана, Киргизии и Узбекистана (никакого участия в боевых действиях они не принимали и быстро вывели из Таджикистана свои чисто символические контингенты). Прямое вмешательство в конфликт 201-й дивизии позволило добиться прекращения огня, несмотря на крайнюю сложность операции, когда часто было неясно - кого с кем нужно разъединять, с кем и почему бороться. В 1994 г. начались переговоры между правительством Таджикистана и оппозицией, которые завершились подписанием в Москве 27 июня 1997 г. соглашения об установлении в стране мира и национального согласия. Вооруженные формирования и политические структуры оппозиции интегрировались с официальными. При этом клановая и территориальная разобщенность в стране сохраняется.

Миротворческая операция России в Таджикистане была максимально последовательным воплощением принципа принуждения к миру и оказалась наиболее эффективной, так как привела к прекращению самой кровопролитной из войн на территории бывшего СССР. В настоящее время 201-я мотострелковая дивизия, формально входящая в состав Приволжско-Уральского военного округа и усиленная 323-м штурмовым авиаполком, является гарантом внутреннего мира в стране и обеспечивает его внешнюю безопасность, будучи в несколько раз сильнее ВС Таджикистана. Всего российский контингент в Таджикистане насчитывает примерно 12 тыс. человек, около 200 танков Т-72, более 300 БМП и БТР, более 200 орудий, минометов и РСЗО, несколько штурмовиков Су-25, не менее 20 вертолетов. Значительную часть рядового состава 201-й МСД составляют местные жители, служащие по контракту (зарплата российского контрактника, достаточно ничтожная по нашим меркам, является почти баснословным богатством для граждан Таджикистана). Кроме собственно миротворческих функций российскому контингенту долгое время приходилось решать задачу по охране внешних границ Таджикистана от афганского наркотрафика, а затем и агрессии талибов. По сути, это была защита границ не только собственно Таджикистана, но и всей Центральной Азии, да и самой России, «открытой настежь» с этого направления.

Внешняя угроза для Таджикистана значительно снизилась после начала американской операции в Афганистане в 2001 г. Однако сегодня судьба этой операции в высшей степени неочевидна, поскольку у американцев силы отнимает Ирак, европейцы в принципе не готовы воевать, а талибы живут и здравствуют. Поэтому если судьба российского миротворческого контингента в Грузии представляется достаточно неясной, то в Таджикистане он продержится еще очень долго.

Российские миротворческие контингенты в странах СНГ состояли почти исключительно из десантников, наиболее подготовленной и боеспособной части ВС РФ. Наши миротворцы принципиально отличались от своих ооновских коллег готовностью убивать и умирать. Задачу «принуждения к миру» они понимали вполне буквально, поэтому выполняли ее быстро и успешно. В отличие от них, подавляющее большинство ооновских миротворцев никогда и ни при каких обстоятельствах не проявляло готовности умирать. Это касается даже и воинов из развивающихся стран, а уж про европейцев нечего и говорить. Классическим примером здесь является поведение голландских военнослужащих в Боснии, которые в 1995 г. не сделали ничего для того, чтобы предотвратить резню, устроенную сербами против мусульман в городе Сребренице. Капитан Хенрик ван дер Ваах, служивший в этом голландском батальоне, позже сказал следующее: «Долг офицера заключается в том, чтобы отказаться от неоправданного риска и сохранить жизни подчиненных. У нас не было такого приказа - умирать, спасая мусульман или кого бы то ни было». Вот и все миротворчество.

Можно отметить, что все указанные операции Россия провела в начале 90-х, когда в ней самой внутренняя экономическая и политическая ситуация была исключительно сложной. Статус Российской армии был не вполне понятен не только за пределами, но и внутри собственной страны. Тем не менее армия решила сложнейшую боевую задачу, - предотвратила уничтожение абхазского и южно-осетинского народов, самоуничтожение таджикского народов. Успех миротворческих операций сыграл очень значительную роль в том, что, несмотря на сложнейшие внутренние проблемы, Россия в 90-е сохранила абсолютное доминирование в СНГ, возможность оказывать решающее влияние на внутриполитические процессы в этих странах.

Сейчас, когда Россия «встает с колен», это решающее влияние почему-то утрачено практически полностью, страны СНГ все более уверенно идут своим путем, не оглядываясь на Москву. А наши миротворческие контингенты вроде бы продолжают выполнять свои задачи, но все больше начинают походить на контингенты НАТО в бывшей Югославии. В том смысле, что начинают обслуживать интересы руководства своих стран, на фоне которых задача сохранения мира как-то теряется.

* МЕЩАНСТВО *

Евгения Пищикова

Ширпотреб

Три эпохи накопления

В 89-м году Евгений Гонтмахер, ведущий научный работник Госплана, участвовал в газетной дискуссии «Стыдно ли быть богатым?» Во время спора молодой ученый озвучил Большой Вещевой Набор благополучного советского обывателя -как всем известный, давно сложившийся, не требующий пояснений: «На фоне нашей всеобщей бедности для того, чтобы выделиться, многого и не нужно: достаточно обладать коврами, хрусталем, отдельной квартирой, импортной стенкой, дачей, машиной с гаражом и кое-какой престижной радио- и видеотехникой» («Собеседник», 28 июля 1989 г.). Так оно и было - набор был общеизвестен, давно обсужден, обдуман, оправдан, освистан, принят как данность.

За прошедшие двадцать лет этот список довольства и изменился, и не изменился. Мне показалось важным понять, что поменялось в списке за эти годы, и как именно он менялся. Принято считать, что быт наиболее успешно противостоит любым новым идеям и любым революционным изменениям, потому что по своей природе приватная жизнь бесконечно консервативна.

И, однако, именно быт, налаженный советский быт, в девяностые годы разлетелся в пыль, в прах - потому что мы пережили не столько революцию идей, сколько революцию вещей и отношения к этим вещам.

Предметы в списке, возможно, остались прежними (за исключением мелочей, вещевых предлогов и междометий - хрусталя, видеотехники, стенки), но теперь они, стоя в ровном своем ряду, составляют совсем другое высказывание. Их выпотрошили и набили новым смыслом.

Восьмидесятые

Относительная вещевая стабильность длилась всего-навсего двадцать пять лет - с 60-го по 85-й год. Но то были мирные, ленивые, обывательские годы, и тянулись они неспешно. Не сразу, конечно, сложился набор Гонтмахера, далеко не всем зажиточным советским семьям он достался в полном объеме, и далеко не сразу утвердилось идеологическое обеспечение относительного довольства. До публичного обсуждения уместности честной любви к автомобилю дело, кажется, так и не дошло - так долго спорили о штанах и полированной мебели. Ведь грех какой - сервант с комодом!

В дилогии Любови Воронковой «Старшая сестра» и «Личное счастье», изданной в 1958 году (прекрасное чтение, полное документальных деталей), мы можем застать младенчество будущего общественного спора - иметь или не иметь? Перед нами разворачивается трогательная история комсомолки Зины Стрешневой, столкнувшейся с имущественным искушением.

Зина растет в рабочей семье: «Коврик, вычищенный снегом, ярко пестреет голубыми и красными цветами. Полотняные чехлы на диванных подушках, выстиранные и проглаженные, сияют свежестью. Большая полотняная скатерть, с тугими складками на сгибах, лежит на столе, словно впервые выпавший снег. Зелены и свежи цветы на окнах. В комнате тепло. Из-под большого желтого абажура лампы проливается на стол широкий круг света. Зина взглянула на стол и сразу увидела, кто чем был занят. На одном краю лежат тетради и букварь - Антон делает уроки. Чуть подальше - красный клубок шерсти с начатым вязаньем: мама вязала теплые носки Изюмке. На другом краю стола - раскрытая книга, общая тетрадь и в ней карандаш: папа готовился к политзанятиям». Это добрый, хороший, теплый мир. Зина, «вальцовщикина дочка», любит свою комнату, приучена уважать соседей, встает в школу по заводскому гудку. Но есть и другой мир - с ним она сталкивается, зайдя за нерадивой подружкой, дочерью инженера Белокурова (красота фамилии сразу настораживает): «Зина незаметно приглядывалась к окружающему. Какие богатые вещи! Ковер, на круглом столике бархатная скатерть, на резной полочке хрустальная ваза, в ней цветущая вишня, сделанная из розового шелка… На окне, среди цветов, аквариум с одиноко плавающей золотой рыбкой».

Супруга инженера Антонина Андроновна гордится достигнутым (она, разумеется, отрицательный персонаж, советская мещанка): «Кто такая я была? Простой диспетчер. Жила бедно, в какой-то комнатушке. А теперь? Отдельная квартира, ковры, машина, домашняя работница. Есть чему поучиться?»

Учиться, конечно, нечему. Красота - красотой, но богатая вещь несет в себе грех, опасность. Зина борется с собой и побеждает себя.

Ближе к добродетельному финалу дилогии она посещает ГУМ и, радуясь изобилию и красоте увиденного («Из-за широких витрин разливались сияющими потоками шелка, манили пестротой свежих красок ситцы, штапели, маркизеты, кокетливо выставляли узкие носы светлые туфельки, облаками нейлона и капрона дымилось розовое и голубое дамское белье»), все же решает, что эти вещи ей ни к чему. «Разве я могла бы одеть эту пышную прозрачную ночную рубашку? А занавески у нас еще хорошие, к тому же их сшила из полотна мама. Неужели же она, Зина, снимет мамины скромные красивые полотняные шторы и повесит какой-то дрянной тюль?»

Нет, никогда! В вещевой иерархии 1958 года одно из первейших мест занимает мануфактура. То же самое, между прочим, происходит и нынче - огромное, знаете ли, значение в убранстве квартир приобрели разнообразные воланы, оборки и складки. Мануфактура вернулась! Занавески, они же шторы, они же гардины, они же портьеры (вернее, их возвращенная ценность) - одна из главных вещевых новинок двухтысячных. Что бы это значило на языке вещей? Мы хотим занавеситься, скрыться? Спрятаться? Ну, это скорее бы подошло к нашим девяностым, и пришли бы преуютнейшие занавеси вместе с железной дверью. Нет, тут другое. В Москве (да, собственно, и в любом российском городе) нет такого товарного понятия - вид из окна. Купить «вид из окна» не всегда могут даже богатеюшки, потому как и дорогие дома строятся Бог знает где - и у Третьего кольца, и возле транспортных развязок, и на пустырях, и на заводских задах. И покупают эти квартиры люди, для которых Москва - поле боя, а вовсе не милое обжитое местечко. В квартире - полноценная сказка, блестящий пол, сверкающие анфиладные дали, а за окном нелюбые, страшные дома, машины гудят, холодом несет от МКАДа. Занавесить вид! Не спрятаться самим, а спрятать постылый город. Но это мы как-то перескочили через тридцать лет, и тянет вернуться обратно, в милое, теплое, ханжеское время. Итак, если в 58-м к «богатым» вещам следует однозначно относиться с опаской, то в семидесятые годы речь идет уже не об абсолютной греховности домашней красоты, а о вкусе. Мещанство не в обладании, а в неправильном обладании!

Сборник газетных статей «Мир в доме» («Известия», 1972 год) открывается репортажем. Журналист и художник-дизайнер (преподаватель художественно-промышленного училища им. Строганова) провели акцию - прошли по квартирам целого подъезда в новостройке. Цель - посмотреть, как обставлены квартиры. Нашелся материал для некоторого морализаторства. Мебель во всех квартирах слишком уж одинаковая, вся - полированная. Комнаты, заставленные «гарнитурами», предназначены для вещей, а не для детей и людей. Нехорошо расставлять безделушки на книжных полках - книги сами по себе значительная и важная часть интерьера. Ковры на стенах - немного старомодно… Ведь счастливым обладателям нового жилья с центральным отоплением не надо думать о сбережении тепла! А одна хозяйка повесила парчовые занавески на кухне. Позор ей! Вывод - есть еще недоработки по части эстетического воспитания советского человека. И есть недоработки у нашей легкой промышленности! Самое интересное - журналистов во время их адского набега на приватное пространство не пустили только в одну квартиру. И то хозяйка долго извинялась и в итоге объяснилась: «Бедно у нас… Даже холодильника нет…»

Как не понять печаль застенчивой женщины. Самыми главными предметами в любой добропорядочной квартире многие годы были Телевизор и Холодильник. Это отец и мать всех вещей в доме, и они находились между собой в некотором идеологическом споре. Сначала в соревновании важным было первенство («Вот встанут на ноги наши молодожены, купят сперва телевизор, а потом и холодильник…»), затем, уже в восьмидесятые, основное значение приобрели количественные показатели. Согласитесь, если в одной семье три телевизора и один холодильник, а в другой - три холодильника и один телевизор, то семьи эти имеют прямо-таки полярные жизненные философии. Телевизор - символ светскости, но и общинности; готовности семьи к новой информации и новым впечатлениям, но и согласия строить свой уклад и домашние ритуалы вслед за Программой. А холодильник - символ замкнутости, закрытости. Абсолютное вещевое воплощение отгородившейся от государства семьи - это закрытый холодильник, набитый «закрытыми» на зиму банками с собственными продуктовыми запасами.

Положение этих великих вещей в доме тоже показательно. Телевизор стоит на видном месте - и это обстоятельство даром для него пройти не могло. В течение тридцати лет всякий уходящий из семьи муж оставлял ключи на телевизоре - как бы передоверяя ему свои функции руководства домочадцами. Оставлял на видном месте! Рядом со всеми прочими домашними сокровищами, стоящими на телевизорной крышке - шкатулкой с «золотом», вазой, часами.

А вот русский холодильник - всегда был гол как сокол. Снаружи, разумеется. Обратите внимание, насколько печальна прокатная судьба большинства сериалов, снимающихся по западным лицензиям - в силу некоторых обязательств перед владельцами копирайта, телевизионщики вынуждены выстраивать домашние интерьеры будто бы типичной российской семьи в атлантическом стиле. Диван посреди комнаты, на холодильнике - ворох записок, пришпиленных магнитами. Маленькое несовпадение с житейской правдой, бывает, рушит всю задушевную атмосферу ситкома. Русский обыватель диван на юру не ставит и ерунды на холодильнике не пишет. Он любит, чтобы все было по правилам. Если в банке лежат шпроты, то на банке и написано - «Шпроты». А если в холодильнике лежит колбаса и огурцы, то почему на нем должна висеть записка: «Доброе утро, любимая»? Никакой любимой там пока что нет.

Так год за годом складывались отношения главных вещей дома, и складывался статусный набор благополучного обывателя. Основу его составляли вечные вещи.

Советский человек верил в долгую жизнь вещи, в то, что она долговечнее хозяина и предназначена хранить память о нем. Срок жизни советского статусного предмета - 25-30 лет. Качество предмета при этом не обсуждалось. Об этом много писали, и мне не хочется повторять давно обдуманное - действительно, машина была просто машиной (не важно какой), телевизор - просто телевизором. Это высшая степень телесно-духовного обладания вещью - с таким безусловным доверием, с такой верностью относятся к сокровищу, драгоценности, реликвии.

И вот такими-то расслабленными, с ленивыми улыбками на устах, мы вывалились в девяностые годы.

Девяностые

«Меняю комнату в перспективной (!) двухкомнатной квартире и новый автомобиль ВАЗ-21063 на отдельную квартиру или дом в ближайшем Подмосковье».

«Трехкомнатную квартиру (станция м. Сокольники) плюс автомобиль ВАЗ-21093 меняю на трех-четырехкомнатную в Центре».

«Представительский автомобиль „Татра-613“, в отличном состоянии, цвет серый металлик, пробег 60 тыс. км. На однокомнатную квартиру».

«Новый автомобиль ВАЗ -21043 (экспортный вариант) меняю на квартиру в районе Юго-Запад».

«Спальню Д-10, жилую „Хеда“ (Румыния), кухню „Елена“ (ЧСР) в упаковке и двухкомнатную квартиру меняю на четырехкомнатную квартиру, желательно в районе метро „Курская“, „Таганская“».

Это обыкновенные частные объявления, типичные объявления, размещенные в 1992 году в газетах «Ва-банкъ» и «Обо всем». То были последние годы, когда люди знали свою мебель по именам, и первые годы потребительского ученичества - искаженная ценность вещей-сокровищ сыграла с нами премилую шутку.

Неожиданно выяснилось, что продуктовые запасы, в истерике сделанные многими и многими семьями, стоят больше, чем совокупная стоимость всех крупных «вечных» предметов в доме. А мы-то прожили всю юность в уверенности, что импортные сапоги могут и даже должны доставаться нам за сто двадцать рублей (т. е. за месячную зарплату), и, следственно, одна пара сапог стоит шестьдесят килограммов говядины.

Потом мы сообразили, что самая дешевая кормежка в мире - это бананы и куриные окорочка… А ведь думали, что курица - самая праздничная, самая торжественная еда. Что уж там о бананах-то…

Машина была несбыточной мечтой, а квартиры доставались бесплатно. Чего ж не поменять-то? Тем более что начало девяностых годов было время всесоюзной мены: меняли «кухню на две кровати или телевизор», «автомобиль „тойоту“ на дачу. Дом в ближнем Подмосковье (до 50-ти км)»; «недостроенный двухэтажный дом в Сочи на автомобиль ВАЗ 2109», «новый арабский холл (четыре предмета, велюр, дерево), арабскую кушетку, телевизор „Голд Стар“ на автомобиль ВАЗ».

И у каждого интеллигента был свой вагон сахара, обещанный деловым, «поднявшимся» другом в жарком кухонном разговоре, за то или иное благое дело. Да, да - по бартеру. Вагон сахара. Он вот-вот должен был прийти, он просто где-то затерялся на просторах страны, возле станции, скажем, Лабытнанги, случайно не туда перевели стрелку, но документы все в порядке, вот даже путевой лист мне недавно показывали. И когда он придет, начнется другая жизнь - вагон сахара можно поменять на трехлетнюю «девятку». Возможно, даже и вишневую.

А потом стали волнами наплывать другие объявления - куплю. Куплю - все! Живое, дышащее бабло выбросилось на рекламные страницы, легкое дыхание бабла кружило голову.

«Куплю часы „Ролекс“, новую автомашину, гараж, дачу, квартиру, мебель, видеотехнику». Куплю весь набор сразу. Давайте скорей, что там у вас есть?

«Куплю новые японские - видео, телевизор, двухкассетник, музыкальный центр, микрокассетник; импортные - холодильник, стиральную машину, кухонный комбайн, кассеты, печь СВЧ, тостер, женский трикотаж (52-й размер), мебель, кухню, спальню, столовую, бензопилу, прибор ночного видения, рецепт изготовления обливных дубленок, рог носорога, бомбоубежище или подвальное помещение (в Красногвардейском, Пролетарском, Советском районах)». Объявление, между прочим, подлинное. Настоящий маленький памятник времени.

Кроме того, газеты рекламных объявлений 92-го года дышат напряженным ожиданием нового чудесного товара - мобильного телефона. Телефонов в России еще нет (разве только в совершенно заоблачных сферах), нет даже и пейджеров, но видно, что в воздухе уже клубится идея телефона.

«Куплю рации».

«Продам электронный спутник делового человека - миниатюрный радиопередатчик с контролем на УКВ-приемнике и электронные отпугиватели комаров».

«Конверсируемое предприятие заключает договора на 1992-й год на изготовление портативных приемо-передающих радиостанций для личного пользования, диапазон частот 26970-27000 кГц, дальность устойчивой связи в прямой видимости 3 км, питание от аккумулятора».

«Возьму в аренду телефонный номер в районе ж/д станции Калитники».

«Воспользуюсь услугами мастера, способного увеличить радиус действия радиотелефона (900 МГц) до 2 км, или усилить мощность специальной выносной комнатной антенны к нему».

Понемногу проявляются главные предметы времени - сосредоточия всеобщего желания. Все ждут грядущих телефонов, все требуют от телевизоров наличие волшебной функции ПАЛ/СЕКАМ, все хотят новую автомашину «девятку» (ВАЗ-2109), цвет вишневый или мокрый асфальт. Все спрашивают видеотехнику «Санье» («пульт в целлофане»).

А в 95- м году в элегантном журнале мне заказали материал о молодых авантюристах, стремящихся половчее и побыстрее пройти свой «путь наверх», и оттого старающихся показаться значительнее и богаче, чем есть на самом деле.

Я познакомилась не то чтобы с новыми людьми (тип вполне известный и понятный, тип молодого Растиньяка), а с новыми вещами. Вернее, с новым способом их использовать. Впервые увидела вещи-понты, вещи «на вынос», для парада, иллюзорные вещи. Поддельные телефоны Vertu, ботинки, покрашенные лаком для ногтей «под крокодила», костюмы и платья, купленные в знаменитых в те годы стоковых комиссионках «Второе дыхание» и «Вторая жизнь», автомобили, которые молодые гаеры брали на день или на ночь в автомобильных ломбардах - по дружбе и под залог единственных дорогих часов, имеющихся в этой блестящей компании. То было нежное беззащитное брюшко богатенькой Москвы.

Новые ломбарды и новые комиссионки поразили меня. В 1995 году в частном ломбарде можно было заложить машину, офисную мебель, зажим для галстука, сам галстук, если он стоит более ста долларов, обстановку гостиной, вечерние платья жены, сотовый телефон. Эти заведения были грамотными и мобильными инструментами оглушительного разорения, стремительного жизненного краха. Всякая вещь, сданная в ломбард, как-то теряет лоск, выглядит сиротливо - так, по крайней мере, мне всегда казалось в старом, традиционном, советском ломбарде. Обручальные кольца, серебряные ложки… Вещи-сироты, вещи с прошлым. Не то в новом, частном - удивительно, но все эти тряпки, все эти декорации богатства гляделись победительно. Сиротой был разоренный скоробогач, это он казался человеком с печальным прошлым. А его имущество - игрушки, тряпье - не теряло бравого вида. Оно победило слабого хозяина, не далось в руки неудачнику. Наши старые, вечные, советские вещи, за которыми мы гонялись, за которыми охотились, которые завоевывали, платили нам нерушимой верностью. А теперь вещи завоевывают нас - с азиатским коварством. И требуют верности.

Двухтысячные

В последние пять-шесть лет появились новые имущественные привычки и новый набор атрибутов домашнего достоинства. Что теперь-то нужно иметь, чтобы тебя считали приличным, состоявшимся потребителем? Я, конечно, описываю самый средний уровень. Самый стандартный набор - в него не входят корабли и самолеты. Просто - несущий фон обладания.

Этот наш набор украшают новые фетиши - возвращенная мануфактура, встроенная кухня со встроенной техникой, «фотки» (как наглядное подтверждение частого и правильного отдыха), машина стоимостью в годовой доход. И обязательно - что-нибудь плоское.

При покупке домашней бытовой техники раньше использовали два определения - «большой» и «маленький». Телевизор должен быть большим, а телефон - маленьким. Последнее время вошло в моду третье измерение и тотчас отменило прежние два. Все должно быть плоским. Теперь, если в доме нет ничего плоского, приличные люди друзей в гости не зовут.

Телевизор хорошо бы, чтоб висел на стене в зале, а второй пусть будет встроен в холодильник. Так вот и примирим антагонистов. Самая модная покупка 2008 года - холодильник с жидкокристаллической телевизионной панелью на дверце. И вся эта красота тоже должна быть встроена - в кухню.

Ничего не стоит домашний уклад, если в квартире нет Великой Кухонной Стены. Первый раз в отечественной вещевой истории и холодильник, и телевизор, и младшие их сестры - стиральная и посудомоечная машины - стали одноразовыми предметами. Теперь их нельзя перевезти на другую квартиру, передать по наследству и даже сослать на дачу, где они могли бы на покое дожить свой век. Они перестали быть семейными сокровищами и стали частью декорации. Потому что Кухонная Стена строится как декорация - с грубым фанерным задником, молотками и пилами, вбиваемыми в хлипкую межкомнатную перегородку, и со сверкающим лукавым фасадом. Иной раз кухню украшают никелированным стрип-шестом, на который крепится неудобный высокий столик-стойка. Сверху прикручивают крошечные галогенные лампочки, которые ни к чему не нужны. Зато все сияет и искрится, как в журнале «Идеи для дома». Подмостки готовы. Осталось только купить стеклянный стол, а на полочке расставить фотки. Проходите, дорогие гости, осторожнее, стол не заденьте. Давайте-ка мы вам покажем наши последние фотографии из Египта. Потом? Ну, как скажете… Прошли те времена, когда можно было полакомить ближний круг парой-тройкой десятков отпускных фотографий. По нынешним временам сотню-другую снимков из отпуска отказываются добровольно смотреть даже лучшие подруги, любящие матери и забитые дети. Фотография начиналась как способ сгущения жизни, а стала использоваться для ее разжижения. Ужасное чудо цифрового фотоаппарата состоит в том, что запечатленных мгновений сделалось так много, что они стали менее ценными, чем не запечатленные. Недавно я была в гостях. Молодые энергичные хозяева (спорт, путешествия, морковный сок, двое прелестных ребятишек) с гордостью признались, что их фототека достигла размеров удивительных - пять часов непрерывного просмотра. И еще у них девятьсот часов домашнего видео. Я была раздавлена. Два месяца по шестнадцать часов в день нужно провести у телевизора, чтобы просмотреть эту жизненную свалку полностью. Проглядывает новая концепция старости - будет чем заняться долгими вечерами. Кто не мечтал вернуться в молодость? Пожалуйте, вот она - прекрасная, обычная, занудная, ежедневная. И ничего-то не приукрасишь, ничего не додумаешь, ничего не домечтаешь. «В юности, внучек, я была красавицей!» - «Что ты, бабушка, врешь - вот у тебя прыщ под носом и маникюр облупился»; «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли!» - «А чего в этой чуши прекрасного-то? Все как у всех - действительно, чушь».

Меня заинтересовало - отчего все бытовые прозвища фотоаппаратов связаны, так скажем, с водной стихией?

Лейка, мыльница…

Медленно текут воды времени, и кто там прыгает то с лейкой, то с мыльницей? Это наш фотолюбитель время останавливает, вооружившись подсобными предметами. И все больше, больше старается, оптом останавливает. Ну, время и отомстило, конечно. Уловленное, стоячее, отразило все, что смогло: героя и пустоту. Так-то оно так. Но все «фоткаются». Это важная часть принятого образа жизни. Я знаю даму, у которой на сайте «Одноклассники» размещено двести тридцать фотографий.

Каковы же итоги прошедших двадцати лет товарного изобилия? Наши вечные вещи стали одноразовыми. Они достают нас, а не мы их.

Главное высказывание, главный смысл большого советского вещевого набора дышал утешением. Квартира есть? Дача есть? Стенка, хрусталь, ковер имеются? Ну все, отдохни.

А высказывание сегодняшнего набора совсем-совсем другое. Трехкомнатная квартира? Машина какая? Уже пять лет машине-то. Кухня, Египет? И это все? Ты что, старик, какой отдых? Давай-ка на работу. Ты ведь верный покупатель, ты должен поклясться в верности своим прекрасным имущественным идеалам. Поклянись жить не хуже соседей. Поклянись завидовать, завидовать и завидовать; и до конца своей жизни не уставать удивляться, откуда только люди деньги берут! Поклянись пропадать поодиночке, и никогда не хватать друзей за руки - а вдруг в этот момент они приметят нужную им вещь? А руки-то заняты! А если ты дрогнешь и нарушишь эту клятву, пусть лопнут твои новые пластиковые окна.

Эдуард Дорожкин

Дом для дядюшки Тыквы

О днях рождения риэлторов

Девяностые годы - время формирования, в общих чертах, наших новых потребительских привычек. Особенно завораживающими казались две из вновь открывшихся возможностей - ездить за границу и свободно покупать и продавать квартиры.

Деньгам, таким образом, вернули право быть платежным средством в широком смысле слова - а не бумажками, на которые, в случае удачи, можно получить колбасы или утреннюю «Иоланту» в Большом. Тотальная бесплатная приватизация квартир, в отличие от ваучерной, оказалась хоть и прямым, если не сказать хуже, но весьма эффективным механизмом насаждения рынка. Отсутствие интереса со стороны населения к судьбе ваучера, по большому счету, объясняется одним - нам предлагалось приватизировать абстрактный кусок абстрактной Родины. Квартира, в которой каждый угол имеет свой смысл, свое назначение, свое прошлое, настоящее и будущее, - совсем другое дело. И я до сих пор с большим чувством смотрю на крохотный, по сравнению с нынешними Свидетельствами о праве собственности, розовый клочок Свидетельства о собственности на жилище, подписанный, по тогдашним правилам, Ю. М. Лужковым. «Жилище» - в этом есть что-то невероятно казенное, но и очень трогательное.

Казалось бы, еще вчера для того, чтобы замыслить свой побег - ну, например, из «однушки» переехать в двухкомнатную, нужно было быть человеком невероятной выдержки. Выстаивать очереди в Банном переулке, где, если кто забыл, располагалось Бюро по обмену жилой площади; покупать соответствующий бюллетень и еженедельное приложение к «Вечерке»; проходить унизительные процедуры выписки и прописки - не отмененные, кстати говоря, по сей день. В общем, муки адовы.

Новое время предлагало облегченную программу. Заработал (украл, принял в дар) - купи. То было время очередного массового отъезда на историческую родину и в другие понимающие капстраны, и имущество, нажитое непосильным трудом, активно распродавалось. Цены, в нынешнем понимании, были совсем бросовыми. 34 сотки в ДСК «НИР Отдых» тетя Софа отдала за 20 тысяч долларов - с домом, с мебелью, с абажуром, с плакатом Совэкспортфильма к киноленте «Влюблен по собственному желанию». Со всем. Однокомнатную на Тверской, 17, тетя Беба продала какому-то кооперативщику вообще за 15. Тогда ни у кого не было сомнений в валюте платежа - доллар твердой хваткой правил страной. Самые разумные предпочли сохранить российские активы - и теперь, конечно, празднуют победу над поторопившимися соседями. Но, как справедливо заметил один англичанин, «есть две вещи, которые всегда происходят не вовремя - это покупка недвижимости и ее продажа».

Предметом инвестиций квартиры и земля станут позже. Этим изящным словом сейчас принято называть обычную спекуляцию. Купил дешевле - продал дороже - эта нехитрая операция в последние годы дает прибыль, сопоставимую с той, которой можно ожидать от удачного бизнеса, разница лишь в том, что в бизнес надо все-таки вкладывать мозги и силы. В 90-е годы происходило удовлетворение первоначального спроса, раз. А два - были значительно более прибыльные сферы. Например, приватизация рублево-успенских лесов и полей, пришедшаяся как раз на воровские ельцинские времена. Сейчас даже удивительно видеть, как много было роздано тогда - и госдачи, и земли Гослесфонда, и колхозные поля. Кажется, что вся государственная машина работала только на распределение недвижимости среди страждущих. А ведь распределяли тогда далеко не только безобидные дачки в соснах да при жасмине. Сейчас, рассматривая по долгу службы разные значительные документы тех лет - землеотводы, согласования, генпланы, - я постоянно задаю себе вопрос: ну а ты-то, дружок, чем был занят в это время, отчего твоя фамилия не стоит в графе «получатель»? И даю ответ настолько печальный, настолько исполненный запоздалых сожалений, что уж лучше, ей-Богу, пересилить себя и думать о чем-нибудь другом.

В тех же 90-х список востребованных профессий пополнился юристами, экономистами, финансистами. И - конечно же - риэлторами. Меня часто спрашивают, откуда эти люди, кто они. Они - из бедности и безысходности, откуда же еще. Учителя, воспитатели, жены военных из подмосковных закрытых городков: риэлтор - профессия до сих пор преимущественно женская. Нет, есть, конечно, и те, кто не знает, как произносится фамилия архитектора Нирнзее и чем РАНИС отличается от РАПСа, Калашный от Калошина, но они быстро сходят с дистанции. Могу смело утверждать: для очень многих людей, выброшенных из старой жизни и не сумевших своевременно вскочить в новую, посредничество в сделках с недвижимостью стало спасением от голода в буквальном смысле слова. Либерализация этой сферы создала гигантское число рабочих мест, и с каждым годом их становится все больше, а отбор - все тщательнее. Особенно в «грандах» рынка, «десятка» которых оформилась тогда же и остается много лет почти неизменной.

90- е дарят нам термины «элитное жилье», «солидные соседи», «VIP-подъезд» и «суперевроремонт». В Москве возводятся несколько десятков «клубных» домов, в которых предусмотрена богатая инфраструктура только для жильцов -тренажерный зал, бассейн, химчистка, ресторан, сигарная комната, винный бутик. Довольно скоро выяснится, что содержание всех этих немаловажных учреждений прижимистым владельцам квартир не под силу, - и их придется открыть для людей «с улицы». То же самое произойдет и с инфраструктурными излишествами крупных коттеджных поселков: чтобы поддерживать чистоту воды в бассейне, надо терпеть варягов. В большинстве «элитных» загородных поселков и новых московских «престижных» домов существует фейс-контроль при продаже: «солидные соседи» не желают жить рядом с несолидными - лицами кавказской национальности и… звездами эстрады. И продавец, нахваливая свой товар, гарантирует будущему домовладельцу нужный ему покой. Служенье бизнес-музе не терпит эстрадной суеты.

К сожалению, при сделках с недвижимостью возможность настоящего фейс-контроля есть только у продавца. Только он владеет всей полнотой информации, покупатель довольствуется дарованными ему крохами. Он должен верить на слово. На этом в 90-е делались большие деньги. Среди бесчисленных «пирамид» были и квартирные. Из яркого мне вспоминается «Северное товарищество», куда мои родители отнесли все имевшиеся сбережения - они канули туда же, куда сгинули сбережения вкладчиков «Чары», «Тибета», «Независимого нефтяного концерна» и прочих финансовых институций того славного времени. Свежеиспеченные потребители еще только озирались вокруг, нащупывая сильные и слабые места новых возможностей, и, конечно, не понимали, что чудо вот просто так произойти не может.

А как может, стало ясно в 1998-м, когда вместе со всем остальным рухнул столичный - да и не только столичный - квартирный рынок. Это, конечно, была история про черепки, тыкву и мышей, но наяву, зримая и очень опасная. Очень. Потому что наряду с безусловными преимуществами новой жизни: захотел - купил, расхотел - продал, - нам продемонстрировали ее недостатки. Стоит отметить, что загородный рынок в тот год не упал ни на доллар: русская земля устояла перед дефолтом. Но потребительское поведение должно было измениться - в сторону большей осторожности, более тщательного просчета рисков, в разумную сторону. И оно изменилось. На пару лет. А потом пришла ипотека, прибыль до 150 годовых, разбивка большого участка на маленькие с последующей застройкой… Но это уже история про двухтысячные.

* ХУДОЖЕСТВО *

Денис Горелов

Птичку жалко

«Райские птицы» Романа Балаяна на ММКФ

У писателя Сереженьки в красном углу висит портрет Ахматовой и Высоцкий в четырех видах.

У писателя Коленьки висит репродукция Шагала с летающей девушкой и написано «Коленька и я» рукой его музы Катеньки в исполнении поколенческой музы Оксаны Акиньшиной.

Коленька и Катенька умеют летать и учат Сереженьку, потому что все гении умели, а последний Булгаков. В целях булгаковской атмосферы громко мяукают коты.

Освоив науку, все трое хотят улететь в Париж, чтобы не жить за железным занавесом, вздохнуть полной грудью и опубликовать сереженькин гениальный роман с подростковым названием «Станция Кноль». Романы с таким названием всегда гениальны. Но им мешает враг всего живого, пишущего и летающего Комитет Госбезопасности Украины, так как все трое живут в городе Киеве, где жил и режиссер Балаян, когда ему было мало лет, а также Булгаков.

От экзистенциального горя Коленька часто курит трубку - не только потому, что отсидел 12 лет в политических лагерях, но и потому, что его играет артист Янковский, а он всегда с трубкой.

Катенька и Сереженька от невыносимости жизни в совке хором поют песню Булата Шалвовича Окуджавы «Пока земля еще вертится», горько тискают тряпичных куколок (шут с бубенчиками и бледненькая параджановская девушка-растрепа с крылышками), а также любятся в парках г. Киева, взлетая над землей в горизонтальной плоскости подобно актрисе Тереховой из фильма Андрея Арсеньевича Тарковского «Зеркало».

Коленька от горя опять курит трубку.

Чтобы заловить пернатых в ласковые сети, Комитет Госбезопасности Украины сажает их друга Никиту в уголовную камеру, где с ним происходит противоестественная любовь без полетов. Никита хочет порезать вены осколком граненого стакана, но ему не хватает силы воли.

Коленьку сцапывают, а Катенька и Сереженька улетают одни в Париж, но там им не пишется, не летается и не поется, несмотря на доброжелательные усилия издателя Лорана в исполнении лучшего друга творческой интеллигенции 90-х культур-атташе французского посольства Лорана Данилу с домашним прозвищем Данилка. Когда в СССР еще были КГБ, романы «Станция Кноль» и песня народной артистки Украины Ротару «Чаривный край», Данилка делал всем визы в Париж, и не надо было учиться летать.

За фильм трижды поминается, что полеты бывают во сне, а бывают, что характерно, и наяву - чтоб никто не смел забыть, что фильм с таким названием поставил лично Балаян, когда ему было мало лет. Это, между прочим, уже фенологическая примета: как Янковский встретит Балаяна - так и ну летать! И летает, и летает, пока не позовут завтракать.

В фильме есть хоккеисты, писатель-дворник, посвящение узнику совести С. Голобородько, платье из американского флага, коммунальный сосед с гирей и пьющие интеллигенты с воблой. Но чего-то не хватает. Например, никто не читает стихов Бродского - очевидно, потому, что Бродский еврей, а евреев в Киеве как-то не очень. Нет фото академика Сахарова в нимбе из колючей проволоки. Нет передачи радио «Свобода» «Афганистан болит в моей душе» - а уже как-никак 81-й.

Во всем остальном фильм совершенен. Это энциклопедия интеллигентских болей, бзиков, страхов и грез конца столетия. Утерянные для человечества романы с подростковым названьем. Без памяти влюбленная в зрелого мастера юная фейка, спящая в мужских рубашках. Кровавая лапа ГБ. Мечта в Париж. Равнение на Булгакова. Виды лесных массивов и водных гладей любимого города с высоты вертолетного полета. Куклы Параджанова, еще одного киевского армянина, пострадавшего от КГБУ. Кошки. Макаревич. Фраза: «Я рождена на этот свет для тебя». Любовь втроем, как завещали Маяковский, Тодоровский и Абрам Роом. Жизненное кредо образованной б… ди: «Я же не виновата, что встретила вас одновременно». Постоянное ощущение трахнутости противоестественным способом. Гипсовый мим с запрокинутым лицом, по которому течет слеза. Парафразы с болгарским фильмом «Барьер», в котором уже очень зрелого суперстара интеллигентского сознания И. М. Смоктуновского любила красивая, гордая и поверхностно одетая болгарка с чудным именем Ваня Цветкова, они летали ночным городом, вздымая занавески, а потом она разбивалась по своему хотению от внутренних мук и непонимания окружающих. Пошлость - это всегда красота, только ее должно быть много.

Очевидно, чуя избыток красоты в окончательном монтаже, режиссер назвал фильм «Райские птицы» - не иначе, отсылая к тысячекратно цитированной мудрости Светлова: «Лучше быть молодым щенком, чем старой райской птицей».

В случае Балаяна это горькая правда.

Когда он был молодым щенком, он как никто умел передать музыку сфер зудом шмеля, шепотом трав, колыханием ромашек и томным гулом ленивого зноя. Лучшего звуковика, а значит, и лучшего интерпретатора Чехова, природа не знала - это было видно еще с выдающегося, немногим памятного «Поцелуя», где впервые сложилась его фирменная оппозиция Янковский - Абдулов, нежная глубина против таранного жизнелюбия. Ранимая глубина, возведенная в кредо, всегда чревата обоснованным хохотом жизнелюбов и поношениями «Русской жизни».

Сквозная балаяновская идея слияния поэтичных натур с ландшафтом и их войны против двуногих конкистадоров, бесспорно, нова и лирична. Ее с разных концов пытались подцепить прогрессивные экологисты и исследователи амазонских верховий, но не хватало именно языкового погружения: стрекота цикад, роения мошек, шелеста листвы и густой флористической эссенции. Балаян тот язык знает лучше всех, но явно начинает подзабывать собственный. Всем и так было ясно, что он частица обитаемой природы, да только люди гадали: мураш ли он, ползущий по трикотажному шву, одинокий листок или виноградная косточка в теплую землю. Когда в финале «Райских птиц» офицер КГБ смачно, со смыслом и сплеча вдавливает папиросу в узловатую кору, окончательно ясно: Балаян - дерево. С корнями, кроной и прочими интеллигентскими двусмысленностями. Дуб-колдун. Клен-вещун. Анчар, как грозный часовой. «Мы цепи сомкнули, мы встали в заслон, мы за руки взяли друг друга - давай выводи свой кровавый ОМОН, плешивая гадина Пуго!» - как пелось в уличных частушках 91-го года.

Придет время, взовьется в рощах и кущах, в дебрях и чащах сигнальная трель, и растительный мир с насекомой фауной вспрянет, поднимется и отомстит за своих гэбистам, туристам, жизнелюбам, кинокритикам и прочим душителям святого. За Пушкина, за Окуджаву, за обоих Тарковских, за Коленьку-Катеньку-Сереженьку, за их перышки и ангельский голосок. Чертоги рухнут, и вечнозеленая народная артистка правобережной Украины Ротару споет на пепелище гимн: «Луна-луна, цветы-цветы».

Командовать парадом будет Балаян.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Девяностые (июль 2008)

Русская жизнь №30, июль 2008 Девяностые * НАСУЩНОЕ * Драмы Футбол

Экзамен

«Яблоко»

Забастовка

Жилье

Стройка

Пролетариат

Мясо

Церковь

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Неунывающие

Хармса сделать былью

Украл, выпил. В тюрьму?

Честь флага

* БЫЛОЕ * Андрей Мальгин Послесловие редактора

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Остывший жар

Ряженые

Мария Бахарева Ходя-ходя

* ДУМЫ * Дмитрий Ольшанский Две столицы

I.

II.

III.

IV.

Борис Кагарлицкий От кошмара к стабильности

Захар Прилепин Достало

* ОБРАЗЫ * Наталья Толстая С нежностью и теплотой

Михаил Харитонов Сам себе раб

Дмитрий Данилов Спроси меня как

Дмитрий Быков Два пе

I.

II.

III.

IV.

V.

Максим Семеляк Все это рейв

Аркадий Ипполитов Погуляли

* ЛИЦА * Олег Кашин Замечательная толпа

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

Добрые люди помогли

Людмила Сырникова ВВЖ

* ГРАЖДАНСТВО * Наталья Толстая Послушники

Евгения Долгинова Некуда бежать

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Олег Кашин Доброе имя

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Принуждение к миру

* МЕЩАНСТВО * Евгения Пищикова Ширпотреб

Восьмидесятые

Девяностые

Двухтысячные

Эдуард Дорожкин Дом для дядюшки Тыквы

* ХУДОЖЕСТВО * Денис Горелов Птичку жалко