Русская жизнь журнал

Телевизор (июль 2008)

Русская жизнь

№31, июль 2008

Телевизор

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Телевидение

У газеты «Коммерсант» есть замечательная традиция - каждое лето обозреватель Арина Бородина опрашивает руководителей федеральных телеканалов на предмет того, что в уходящем телесезоне они считают своим и чужим главным успехом, своим и чужим главным поражением и чего ждут от нового сезона. И каждый год Константин Эрнст, Антон Златопольский, Владимир Кулистиков и другие уважаемые люди рассказывали об одном и том же. Эрнст хвастался новым высокорейтинговым шоу вроде «Фабрики звезд» или «Ледникового периода», обещая в дальнейшем что-нибудь еще более сногсшибательное и красивое. Златопольский делился гордостью по поводу очередного сериала, с большим успехом прошедшего в эфире «России», и анонсировал новые многосерийные блокбастеры. Кулистиков настаивал на том, что главное в эфире - это криминальные хроники, с некоторых пор ставшие фирменным блюдом НТВ, и выражал надежду, что и в дальнейшем телезрителя будут радовать новые скандалы, интриги, расследования.

И так каждый год - до сих пор. А сейчас вдруг почему-то телевизионное начальство в один голос заговорило какими-то новыми словами.

Златопольский, «Россия»: «Главная неудача сезона - отсутствие принципиально новых телевизионных проектов». Кулистиков, НТВ: «Жду оживления. Монолитизм выходит из моды… Если дебаты действительно станут нормой, взойдут новые телезвезды, появятся новые телеперсонажи, а следовательно, подтянется и тот зритель, который пока замкнут в интернетно-газетном коконе». Наконец, дуайен телевизионного начальства Эрнст, «Первый канал»: «Для нас сезон 2007-2008 годов во многом последний сезон того, что называлось новым российским телевидением… Та модель, которая была выработана и на протяжении почти 15 лет реализовывалась в российском эфире, оказалась уже съедена до корки… За 15 лет мы потеряли часть аудитории, думаю, что, к сожалению, наиболее активной и интеллектуальной».

Это говорят руководители телекомпаний, подаривших России программу «Максимум» и шоу «К барьеру», Малахова-старшего, лечащего мочой, и Малахова-младшего, который тоже большой молодец, передачу «Вести недели» и «Танцы со звездами». В их исполнении речи о выходящем из моды монолитизме и о съеденной до корки модели выглядят примерно так же естественно, как речи о гуманизме в устах начальников гестапо. И мы можем возмущаться по этому поводу или смеяться, - но, судя по всему, борьбу с пережитками предыдущей восьмилетки на отечественном телевидении возглавят все те же телевизионные боссы.

Моряки

На заседании Морской коллегии вице-премьер Сергей Иванов говорил о кадровом голоде, который испытывает российский флот. Помимо прочего он сказал, что считает ненормальной ситуацию, при которой только 9 процентов выпускников морских вузов остаются работать в России, и что «если молодого специалиста приглашает на работу не государственная структура, а частная или иностранная компания, то они должны либо возместить государству затраченные на подготовку специалиста средства, либо вкладывать средства непосредственно в его обучение». «Дело дошло до абсурда, - считает Иванов, - государство вкладывает средства в подготовку работников для иностранных и частных компаний».

Так получилось, что я работаю в журнале «Русская жизнь», имея при этом как раз высшее морское образование, поэтому упрек Сергея Иванова принимаю и на свой счет и испытываю по этому поводу некоторую неловкость. Но, мне кажется, еще большую неловкость должен испытывать сам вице-премьер, который считает, что выпускники морских вузов должны работать в «государственных структурах». Ситуация, при которой государство само становится игроком на рынке судоходства (да и не только судоходства, прямо скажем), пытаясь при этом использовать свои прямые функции в конкурентной борьбе с «иностранными и частными компаниями» - это гораздо больший абсурд, чем обучение моряков (которые, к слову, в конце концов расплатятся с государством налогами) в вузах за государственный счет.

Силовики

Вполне традиционная (эдакий сериал) тема для этой рубрики - публичная полемика между руководителями российских силовых ведомств, ставшая в последние месяцы гораздо более распространенным явлением, чем раньше. Новый сезон взаимных упреков и намеков открыл генпрокурор Юрий Чайка, заявивший о необходимости проверки опубликованных в СМИ сведений о том, что глава Следственного комитета Александр Бастрыкин владеет риэлторским бизнесом в Чехии. Речь идет о статье депутата Госдумы Хинштейна в «Московском комсомольце», в которой выражена обеспокоенность тем, что зарубежный бизнес делает Бастрыкина уязвимым для вербовки иностранными спецслужбами, а в конце (это фирменная черта каждого хинштейновского произведения)- просьба считать статью в МК официальным запросом в Генпрокуратуру. Запрос, как видим, до адресата дошел - впрочем, не стоит считать этот случай примером эффективности свободной прессы. Просто сейчас, когда еще не закончился процесс реструктуризации органов власти после майской смены президента и правительства, Генпрокуратура пытается вернуть себе ряд следственных функций, ранее переданных Следственному комитету. О необходимости такого перераспределения полномочий говорил, в частности, министр юстиции Александр Коновалов на совещании законодателей в присутствии президента. Скорее всего, очередная антибастрыкинская кампания в прессе стала элементом информационной поддержки «прокурорского реванша», являющегося, в свою очередь, элементом все того же бесконечного сериала про «чекистский крюк», который как начался прошлой осенью, так до сих пор и продолжается.

Бабочка

«Взмах крыла бабочки может вызвать ураган», - нет, это не японская поэзия. Это эстонская проза. Президент Эстонии Томас Ильвес, выступая в Ханты-Мансийске на конгрессе финно-угорских народов, с помощью этой красивой метафоры напомнил собравшимся, что из 24 финно-угорских народов государственную независимость имеют только финны, венгры и эстонцы (собственно, бабочка - это Эстония, а взмах крыла - это ее выход из состава СССР), и что «очень важно, чтобы эти бабочки не взмахнули крылом в ненужное время и в ненужном месте».

Это действительно была, может быть, самая красивая и самая скандальная политическая речь последних лет. Не сказав ничего прямо, Ильвес, по сути, призвал к выходу из состава России население доброй половины ее территорий (кроме уже упомянутых венгров, финнов и эстонцев, большинство финно-угров живет в нашей стране), в том числе наиболее нефтеносных. Неудивительно, что все закончилось скандалом - выступавший вслед за Ильвесом глава международного комитета российской Госдумы Константин Косачев произнес антиэстонскую речь, во время которой президент Ильвес демонстративно покинул зал. В общем - скандал на пустом месте.

Российские политики и журналисты до сих пор обсуждают случай в Ханты-Мансийске, чаще всего упрекая Ильвеса в бестактности и провокаторстве. Все так - речь про бабочку действительно была наглой политической провокацией. Но важно учитывать (а никто почему-то не обращает на это внимание), что почва для такой провокации была подготовлена совсем не эстонской стороной. Несколько лет подряд Россия в лице своих политиков и дипломатов старательно делала из Эстонии своего главного внешнеполитического врага. Известная поговорка про слона и козявку в этом случае использовалась парадоксальным образом - именно слон изо дня в день ныл, умоляя козявку (ладно, не козявку - бабочку) стать его врагом. В том, что вызов наконец-то принят, мог убедиться каждый, кто наблюдал за форумом в Ханты-Мансийске. И значит, нас ждет новая волна российско-эстонской полемики, бессмысленной и беспощадной.

Как здорово все-таки, что эта полемика не имеет ничего общего с реальной международной политикой.

Игра

Новая народная забава - всероссийский конкурс «Имя Россия», в рамках которого страна посредством телефонного и интернет-голосования должна выбрать 12 самых выдающихся деятелей своей истории. Тройка лидеров пока выглядит так: на первом месте - Иосиф Сталин, на втором - Владимир Высоцкий и на третьем - Владимир Ленин. В таком виде тройка дает повод многим комментаторам рассуждать о том, как ужасна симпатия многих россиян к тиранам, и о том, какого черта между ними делает Высоцкий.

На самом деле интересно в истории с «Именем Россия» - то, насколько нынешние промежуточные (и, скорее всего, честные) результаты будут отличаться от тех, которые объявят в эфире телеканала «Россия» при подведении итогов проекта. В том, что они будут отличаться, сомнений нет и быть не может - бесспорно то, что Сталин и Ленин в сегодняшней России гораздо более популярны, чем Столыпин и какой-нибудь Ярослав Мудрый, но бесспорно и то, что федеральный телеканал никогда не пойдет на то, чтобы признать Сталина самым популярным деятелем русской истории. А значит, незадолго до объявления итогов тройка лидеров радикально поменяется, и будет ли это иметь отношение к мнению участников голосования - большой вопрос. Похожая история, между прочим, была недавно с аналогичным проектом «Семь чудес России», когда в течение всего голосования по Южному федеральному округу лидировала ингушская крепость Вовнушки, за которую активно голосовали кавказские националисты и против которой выступали националисты русские, но в конечном списке чудес никаких Вовнушек не оказалось, они уступили свое место политкорректному Эльбрусу.

Понятно, что все это не более чем телевизионные игры. Но ситуация, когда у людей вначале спрашивают их мнение, а потом все делается «как надо», - такая ситуация выходит далеко за пределы телевизионных забав.

Линдерман

Один из функционеров запрещенной в России партии национал-большевиков Владимир Линдерман, более известный как Абель, оправдан судом Центрального района Риги. Линдермана обвиняли в попытке государственного переворота, покушении на президента республики и в хранении взрывчатки. Первые два пункта были исключены из обвинения еще до суда, а доводы обвинительной стороны по хранению взрывчатки суд счел неубедительными.

Таким образом закончилась длившаяся много лет и казавшаяся бесконечной история выдачи Линдермана латвийской стороне. За эти годы Абеля несколько раз задерживала российская милиция, но каждый раз что-то спасало его от депортации, и иногда даже казалось, что вся эта история про тяжкие обвинения - не более чем миф, а Латвия для Линдермана - как терновый куст для Братца Кролика из известной сказки.

История взаимоотношений Линдермана и латвийского государства начиналась в те далекие времена, когда партия нацболов стояла на таких же позициях, на которых сегодня стоят какие-нибудь «Наши», то есть была вполне реальным врагом Латвии. За это время все поменялось, нацболы стали врагами России (перестав, по принципу «враг моего врага», быть врагами Латвии), и давнее уголовное обвинение, предъявленное Абелю, теперь выглядело странно. Рижский суд эту странность устранил, а с ней устранил и всю проблему конфликта между лимоновцами и Латвией - ведь теперь у них нет взаимных претензий. Признав Линдермана виновным, латыши могли бы обеспечить ему всеевропейскую славу, - но разумно избежали такой перспективы, оправдав скандального политика и завершив тем самым историю нацболов в Латвии.

В тот же самый день, когда в Риге судили Линдермана, в Москве лимоновцы устроили акцию протеста в приемной российского МИДа, требуя от дипломатов участия в судьбе Абеля. Абель, однако, был оправдан без дипломатических усилий со стороны России, зато участники акции в МИДе теперь стали фигурантами уголовного дела по факту принадлежности к экстремистскому сообществу. Теперь их будут судить и, может быть, даже посадят - потому что Россия слишком великая держава, чтобы брать пример с Латвии.

Шапиро

Владимир Шапиро - новый герой первых полос газет и вообще очень колоритная личность. Владимир Шапиро - это киллер, и я называю его этим нехорошим словом, не боясь получить от него иск о защите чести и достоинства. Потому что киллером Владимира Шапиро признал суд еще два года назад, осудив его на 19 лет колонии за убийство директора ООО «Феникс» Валентины Корнеевой, не отдававшей банку МЕНАТЕП принадлежащее «Фениксу» помещение магазина «Чай» на Покровке, а также за подстрекательство к убийству мэра Нефтеюганска Владимира Петухова и к покушениям на убийство директора компании East Petroleum Евгения Рыбина и управляющего делами ЗАО «Роспром» Виктора Колесова. В свое время Шапиро заявил на суде, что все убийства, к которым он имел отношение, были инициированы скрывающимся в Израиле бывшим акционером ЮКОСа Леонидом Невзлиным, однако сейчас, летом 2008 года, неожиданно выяснилось, что еще в 2005 году, во время следствия, Шапиро дал показания и против Михаила Ходорковского, заявив, что Невзлин только оплачивал убийства, которые были нужны не ему, а бывшему президенту ЮКОСа.

Протокол допроса трехлетней давности на заочном суде по делу Невзлина предъявил представитель Генпрокуратуры Александр Кубляков. Почему прокуратура молчала о показаниях Шапиро раньше - загадка, но теперь эти показания могут стать весомым основанием для предъявления новых обвинений Михаилу Ходорковскому. И если ему действительно предъявят обвинение в убийствах, о которых говорит Шапиро, то слухи о скором освобождении самого знаменитого российского заключенного так и останутся только слухами.

Вот такая идет игра. Единственное, что не вполне понятно - кто ее ведет. Ведь не прокурор Кубляков же, и даже не киллер Шапиро.

Терентьев

Блоггер из Сыктывкара Савва Терентьев получил год условно за свой, теперь уже знаменитый, комментарий в «Живом журнале» под названием «Ненавижу ментов сцуконах». Сыктывкарский суд счел Терентьева виновным в действиях, направленных на возбуждение ненависти либо вражды по отношению к социальной группе (ст. 282 УК РФ). Социальная группа - это те «неверные менты», в ненависти к которым признался Терентьев, и хотя в тюрьме блоггер сидеть, слава Богу, не будет (прокуратура просила дать ему два года лишения свободы), факт «антиментовского» высказывания суд признал преступлением. Поскольку комментировать тут особенно нечего (приговор идиотский, обвинение абсурдно, Терентьев прав - какие могут быть возражения?), хочется, пользуясь случаем, сказать несколько слов о двести восемьдесят второй статье УК РФ.

Двести восемьдесят вторая статья - это такой римейк пятьдесят восьмой статьи сталинского Уголовного кодекса. Это статья, по которой каждый, если на то будет воля прокуратуры или даже милиции, может быть отправлен на нары за неосторожное высказывание, за злую реплику, за косой взгляд. Эта статья парализует общественную мысль и культуру, потому что общественная мысль и культура невозможны без радикальных заявлений, без крайних форм самовыражения. При этом к реальному уровню жестокости и ненависти в обществе эти крайние формы самовыражения не имеют решительно никакого отношения. Люди не любят милиционеров не потому, что блоггер Терентьев написал о них в ЖЖ. В Ингушетии убивают и взрывают не потому, что сайт «Ингушетия. ру» ведет агитацию за крепость Вовнушки в конкурсе «Семь чудес России». Погромы в Кондопоге случились не из-за того, что кто-то кого-то в интернет-форуме обозвал чуркой. К тому же существование двести восемьдесят второй статьи и правоприменение по ней не остановили ни погромов, ни убийств, ни ненависти. Двести восемьдесят вторая - это инструмент сведения личных и политических счетов, и место ей - не в Уголовном кодексе, а в учебнике истории, в главе «Это не должно повториться».

Надеюсь, ее когда-нибудь отменят.

Олег Кашин

Лирика

***

«Самая народная из народных артисток»? - не знаю; для меня она была - вопреки амплуа и репертуару - совершенной романтической героиней. Таким сильным оказался удар первой роли Мордюковой: девушка редкой и строгой одухотворенности - Ульяна Громова. «А у Ули глаза были большие, темно-карие, - не глаза, а очи, с длинными ресницами, молочными белками, черными таинственными зрачками, из самой, казалось, глубины которых снова струился этот влажный сильный свет» («Молодая гвардия»), - и Мордюкова с первой роли сохранила этот свет и пронесла по всем своим экранным жизням. Он был и в одесской управдомше, и во всехней провинциальной теще с олимпийским мишкой на груди, и в кормящей комиссарше, и в холеной фестивальной барыне, и в больной, полубезумной старухе на воровских фотографиях желтых газет. И мне казалось всегда, что ее легендарные «органичность», «стихийность», «эпичность» и «русскость» все равно уступали заглушенному романтическому началу, отступали перед низким, сосредоточенным голосом комсомолки-смертницы: «Печальный демон, дух изгнанья, летал над грешною землей». Девушка с косами читает Лермонтова, над головой дрожит тусклая лампочка, за окном оккупированный Краснодон, скоро ее расстреляют - и сбросят в шахту.

И больше так никто уже не прочтет.

***

Пылко обсуждается скандал: приглашенная в прямой эфир «Маяка» блондинка Ксения Собчак жестоко и, в общем-то, беспричинно обхамила блондинку-ведущую Катю Гордон. Хамила и унижала долго, вкрадчиво, не без сладострастия, а Гордон, связанная служебным этикетом, не могла ответить симметрично - и в итоге проиграла, по крайней мере, эмоционально. Все остались при своих: Собчак укрепила репутацию «хабалки» и «язвы», а Гордон органично (пусть и не вполне заслуженно) вошла в роль «интеллигентки, умученной хабалкой». Коллегиальная солидарность - на стороне Кати, но с другой стороны: именно СМИ и занимались несколько лет подряд окормлением этого гламурного голема, инвестициями в блистательные пустоты, сочинением смыслов для того, в чем смысла быть не может по определению, - что ж теперь сожалеть. Породили - убивайте, а возмущаться уже ни к чему. Кампания по деконструкции девицы Собчак начата ею самой, осталось только включиться. Если блондинку в шоколаде чуть поскрести, какая субстанция обнаружится? «Противогаз в студию», - как сказал бы Якубович.

***

Вот интересно: к омбудсмену республики Коми чаще всего обращаются с жалобами на неправомерный рост тарифов ЖКХ и монетизацию льгот. Все-таки в регионах права человека - прежде всего его социальные права, и никакая «свобода слова» или, к примеру, «собраний» по насущности не будут стоять в одном ряду с правом на крышу над головой. В командировках мне не однажды приходилось испытывать чувство неловкости, когда заходит извечный женский разговор «а почем у вас»: люди с доходом в пять-семь тысяч на семью платят «коммуналку» за свои хрущевки в среднем три тысячи - в два раза больше, чем я за квартиру в Москве. Или вот барачный домик - квартира две тысячи, удобства общие, печное отопление, на электроплитке кипят пеленки (памперсы не по карману).

***

Новый товар на московской vanity fair - такси за 7 и 10 тысяч рублей в час, «Майбах» и «Роллс-Ройс». И всего за 3 тысячи можно промчаться на «Порше Кайенне». В спросе нет сомнения («пыль в глаза», как и прежде, - самый востребованный в столице товар), но только если «Майбахи» и «Роллс-Ройсы» не будут девальвированы клетчатым гребнем. Вообще же новость приятная: активизируются брачные аферисты обоих полов, ободрятся самозванцы всех мастей, и всякий офисный насекомый сможет социально уесть бывшую возлюбленную, с ветерком промчавшись под ее балконом.

***

Реклама виагра-пластыря («входит через кожу»); главный ингредиент - вытяжка из какой-то карликовой пальмы. Из карликовой, значит, - и к половому гигантизму? Они бы еще карельскую березу назначили.

***

Хорошему детскому доктору Леониду Рошалю присвоено звание «Брэнда России» (именно так, через «э»); теперь он в одной компании с владельцем цементного производства, аптечной сети, модельерами, банкирами и прочими титулованными трейдмарками.

Смеяться над добрым доктором как-то неловко - ему дали, он и взял, подумаешь. Но все-таки, все-таки - потрясающе двусмысленное награждение. Неужели детское здравоохранение (да и взрослое тож) - именно то, чем мы можем хоть сколько-нибудь гордиться или, тем более, продавать? Читаю новость про Рошаля - в соседнем окне на мониторе, сплошной строкой - отчаянные воззвания к благотворителям: кровь, лекарства, умирают, денег, денег, денег, умоляю вас.

***

Что народится, если скрестить знаменитую детскую правозащитную организацию «Змееныш» (Свердловская область) с детским же противопожарным движением «Юный огнеборец» (Тульская область)? Облая драконья глотка, пожирающая эпического героя с мечом. «Огнеборцу» дали небольшой грант, как некоммерческой организации, - самое время ждать взрыва детской пиромании.

***

На территории ВВЦ установлены 8 автоматов с газировкой. Сказать бы ура, да язык не повернется: ассортимент удручающе тривиален - минералка, «Байкал», да и стаканчики, говорят, одноразовые. Это подлый новодел, профанация, а не благородная ностальжи.

***

Приятельница взяла в роддом ноутбук, пишет письмо: «Принципиально ничего не изменилось, кроме обезболивания. Все боятся стрептококка, как и двадцать лет назад! Каменный век! Не понимаю, почему карманный интернет - это обыкновенно, а простая дезинфекция им не по силам?» Читая, вспомнила, что на днях закончился судебный процесс над главврачом одного из роддомов Новосибирской области (Тугачинский район), где скончались трое младенцев. Разбирательство показало, что инфекция возникла на фоне бытовой неустроенности: на всю больницу - один титан с горячей водой, а при нем - одна кружка на все акушерско-гинекологические нужды. И нет, это не проблема бедности, это кондовое убеждение властей в том, что «раньше рожали - и теперь не помрут». Вспомнилась демографическая жалоба крестьянина Лизара из одноименного рассказа Вересаева: «Сокращал Господь человека, жалел народ. А таперичка нету этого. Ни войны не слыхать, везде тихо, фершалих наставили».

***

Краем глаза смотрю фильм по РТР. Скромная, но благородная подмосковная девушка подбирает на улице большого строительного босса (мачо, холост) - поддат, избит, без гроша, бывает. Дальше, понятное дело, межклассовый коитус - и деловар оказывается тем самым поганым точечным застройщиком, кто выселил гуманитарную девушку из ее родового арбатского переулка. Деловару стыдно. «Мы меняем политику компании», - утром объявляет он партнеру. Дух добра одолевает силы подлости и злобы.

Все понятно, и, наверное, лучше такая «социальная ответственность» масскульта, чем никакая, - сентиментализация людоедов, мелодраматизация острейшей и трагичнейшей социальной проблемы. Но как же мутит, Боже мой, как тошнит, - словно авторы предложили зрителю разделить их омерзение к соцзаказу.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Выпей, доча

Жительница Курского района Курской области осуждена к лишению свободы за жестокое обращение с трехлетней дочерью и вовлечение ее в систематическое употребление спиртных напитков.

Курский районный суд вынес обвинительный приговор в отношении 32-летней жительницы Курского района Ирины Сергеевой (фамилия и имя изменены) по ст. 156 Уголовного кодекса Российской Федерации «Неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего родителем, соединенное с жестоким с ним обращением» и ч. 2 ст. 151 Уголовного кодекса Российской Федерации «Вовлечение несовершеннолетнего в систематическое употребление спиртных напитков».

Следствием и судом установлено, что Сергеева, являясь матерью шестерых несовершеннолетних детей, их воспитанием не занималась, бродяжничала, оставляя малышей без присмотра, в компании с сожителем пропивала детские пособия. В 2005 году детей изымали из семьи, поскольку их жизнь и здоровье были в опасности. Тогда Ирина не была лишена родительских прав, детей вернули, поверив ее обещаниям изменить свой образ жизни.

В 2007 году Ирина снова стала увлекаться спиртным, по отношению к детям проявляла жестокость. Особенно доставалось ее трехлетней дочке, которую она била за любую естественную в ее возрасте «провинность».

Помимо рукоприкладства Ирина использовала другой способ управлять поведением дочери. Чтобы малышка успокоилась и не шумела, женщина давала ей выпить пива, а если дочь, наоборот, вела себя замкнуто, заторможено, не играла с другими детьми - наливала ей водки или самогона.

9 января 2008 года в семье едва не случилась трагедия. Распивая спиртное по поводу дня рождения одного из своих сыновей, Ирина угостила трехлетнюю дочку самогоном. Через пять минут девочка сама подошла к столу и выпила еще стопку спиртного. В наказание за это мать несколько раз ударила дочь, в результате чего малышка потеряла равновесие и сильно ударилась головой о шкаф. Через некоторое время у девочки началась рвота и она потеряла сознание. Ее доставили в больницу и сразу поместили в реанимацию, поставив диагноз: «Синдром жестокого обращения с ребенком, сотрясение головного мозга, ушибленная рана правой теменной области, множественные ссадины и ушибы туловища и конечностей, алкогольное опьянение».

В отношении Сергеевой было возбуждено уголовное дело. Суд признал ее виновной в совершении инкриминируемых преступлений и назначил наказание в виде одного года шести месяцев лишения свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении. Кроме того, по требованию прокурора района суд обязал осужденную выплатить в пользу дочери 5 000 рублей в качестве компенсации морального вреда. В защиту прав и интересов шестерых несовершеннолетних детей прокурором района предъявлены иски о лишении родительских прав как самой Сергеевой, так и ее сожителя, который является отцом четверых детей, и о взыскании с ответчиков алиментов на содержание детей. 18 июня 2008 года исковые требования прокурора удовлетворены в полном объеме.

В настоящее время приговор суда вступил в законную силу.

Трехлетняя девочка пьет самогон и водку. Когда надо взбодриться.

А когда надо, наоборот, успокоиться, пьет пиво.

Обычно выпить ей дает мама, но не всегда. Бывает, что трехлетняя девочка выпивает по собственной инициативе.

Трехлетняя девочка подошла к столу и хлопнула стопарик самогона. Нравится потому что. Приятно. Самогону все возрасты покорны.

В связи с этим случаем вспомнил одну публикацию журнала «Юность» перестроечной эпохи. Год примерно 1989-й или 90-й. Повесть с претензией на авангардизм, автора не помню. Действие происходит в отдаленном будущем. Государства упразднены, Земля поделена между стихийными вооруженными бандформированиями, своего рода пиратскими армиями. Имеет место абсолютно свободное хождение наркотиков и, как следствие всего вышеизложенного, тотальная деградация и вымирание населения. Пиратским армиям уже некого вербовать в свои ряды, и они начинают вербовать сначала подростков, а потом, когда и подростки заканчиваются, детей. На стенах появляются объявления о вербовке двухлетних детей, при этом двухлетним детям обещают любые наркотики в любых количествах совершенно бесплатно. Такой, если можно так выразиться, авангардный ход. Автор эпатировал публику, публика кривилась в усмешке. Дикая, нелепая выдумка, что с житейской, что с литературной точек зрения. «Автор перегнул палку, увлекся». Это тогда так казалось.

И вот - автор оказался в некотором роде провидцем. Пусть до разрушения государств и воцарения пиратских армий пока еще далеко (хотя, кто знает), но трехлетняя девочка уже подошла к столу и хлопнула стопарик самогона. И она явно не одна такая.

Везучие фальшивомонетчики

Суд Приволжска Ивановской области прекратил уголовное дело в отношении двоих 16-летних подростков. Они купили в двух киосках ряд товаров, заплатив за них книжными закладками в виде 100-рублевых банкнот.

12 марта подростки купили в киоске шесть книжных закладок в виде денежных купюр по 100 рублей. В этот день в другом киоске один подросток купил за одну закладку пачку сигарет и получил сдачу 89 руб. 50 коп. На другую закладку он там же приобрел жевательную резинку и получил еще 88 руб. 50 коп. В тот же вечер друзья в другом киоске купили фломастеры и клеящий карандаш и получили 184 рубля сдачи.

28 марта было возбуждено уголовное дело по хищению из первого киоска, а 12 мая - из второго. На предварительном слушании потерпевшие заявили ходатайство о прекращении уголовного дела в связи с примирением. С учетом раскаяния ребят в содеянном, их возраста, полного возмещения ущерба и положительных характеристик суд прекратил дело по не реабилитирующим основаниям.

Я всего один раз видел фальшивую купюру. Хотя, может быть, и гораздо больше, просто не заметил. Это было в самом начале 90-х, во времена дикой инфляции. Еще имели хождение старые советские купюры, но они уже почти ничего не стоили. Это была большая пачка зеленых трехрублевок. То ли зарплату выдали, то ли еще что-то - не помню. Помню только, что эта большая пачка банкнот тянула максимум долларов на десять. Среди этих трехрублевок была одна, отличающаяся от других. Если приглядеться. Рисунок такой же, цвет такой же, только бумага другая, не шершавая, а, скорее, гладкая. И краски слегка расплывались. В общем, было видно - фальшивка. Хотя, конечно, при быстром пересчитывании большой пачки денег ее можно было и не заметить. Надо сказать, что от этой фальшивой банкноты исходило нечто неприятное. Не зловещее, а какое-то дурное, немного мерзковатое. Трудно объяснить, но факт - я очень отчетливо почувствовал что-то такое, лукавое, нехорошее. Помню до сих пор.

Как можно спутать книжную закладку с настоящей купюрой - не очень понятно. Бумага ведь совершенно другая. Да и на таких «сувенирных» деньгах обычно есть какие-то обозначения, что, мол, деньги не настоящие. Не иначе, какое-то коллективное помутнение рассудка, сразившее одновременно трех киоскеров.

И еще - везучие они, эти ребята. Сначала ухитрились на ровном месте обвести вокруг пальца трех, судя по всему, взрослых и вполне вменяемых людей. А потом счастливо избежали уголовной ответственности. К чему, интересно, приведет такое везенье…

Сильнее страсти, больше, чем любовь

Сразу трое жителей Чувашии, запертые женами в квартирах во избежание запоя, получили травмы, пытаясь выйти через балконы.

Как сообщает пресс-служба МВД республики, в частности, тяжелую травму позвоночника в минувшие выходные получил 42-летний житель города Шумерли, попытавшийся выйти из дома через балкон на третьем этаже.

Вернувшись с заработков, мужчина ушел в глубокий запой, и жена решила запереть его в квартире.

Мучимый жутким похмельем, глава семьи решил во что бы то ни стало раздобыть спиртное. Он связал между собой несколько простыней и стал спускаться по ним с третьего этажа. Но в какой-то момент самодельный канат развязался, и бедняга рухнул вниз. Уже в больнице мужчина узнал, что полез с балкона совершенно напрасно: перед уходом сердобольная жена оставила в холодильнике бутылку пива.

Также с переломами попали в больницу в минувшие выходные еще один шумерлинец и 57-летний житель Чебоксар. Их жены тоже пытались спасти мужей от запоя, заперев дома. Но жажда выпить оказалась сильнее.

Можно сказать, двойная ирония судьбы. Ирония судьбы первой степени - это наличие бутылки пива в холодильнике. Человек искал спасения от похмелья, а спасение мирно ожидало его в холодильнике. Ирония судьбы второй степени - понятное дело, что одна бутылка пива проблемы бы не решила. Мужик выпил бы эту бутылку в два глотка, а потом связал бы простыни и полез бы с балкона за добавкой. Что такое бутылка пива для серьезно пьющего человека, пребывающего в тяжелом похмелье.

Надо было не бутылку пива в холодильнике оставлять, а хотя бы литр водки, и на видном месте. Тогда бы, глядишь, и обошлось.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Колхозная лира

Крестьянские литературные опыты в ранней советской прессе

После революции рабочих и крестьян, бывших ранее «никем», решено было сделать «всем». Дать порулить страной, наделить семью хлебами социалистической собственности. Ну а еще привить вкус к свободному художеству. В самом деле: если кухарка может управлять государством, почему она не может писать хорошие стихи и прозу? И вот наряду с политграмотой населению предложили литературный ликбез. В широко известном в 1920-е журнале «Комсомолия», например, наряду с фельетонами и агитками публикуются чуть ли не трактаты по поэтике. Пролетарской молодежи популярно объясняли, что есть слово и образ, что есть метафора и метонимия, разбирали, что такое хорошо и что такое плохо в литературном тексте и что общего имеет его создание с производством… ну, скажем, знаменитой златоустовской стали. А крестьянин чем хуже? Производственная эстетика, правда, не совсем его стихия, но колхозные будни - чем не предмет для крестьянской лиры?

Органом для поэтического ликбеза стал «Крестьянский журнал» - приложение к знаменитой «Крестьянской газете», о которой Лев Троцкий говорил: «„Крестьянская газета“ есть необходимейшее средство для правильного влияния крестьянства на всю жизнь государства». В том числе, надо понимать, и чисто литературного. В «Крестьянском журнале» печатают заметки «Против шаблона», «О факте и художественном вымысле» и т. п. Колхозники внимают наставлениям и - шлют в редакцию тысячи стихов, которые приходится мерить не страницами, но килограммами.

Крестьянское творчество весьма своеобразно. Авторы «от сохи» не грешат излишним натурализмом, зато умело стилизуют новый революционный быт под былинность: «Да благословит нас рука Всевышняго на борьбу со злыми ворогами честного народа». Их предельно неточные, намекающие рифмы и экстатичность персонажей отлично передают стихию деревенской витальности. «И подсолнечник немного свернул голову к лучу»…

Пастораль. Буколики. Вергилиева лира не заржавела.

Или наоборот - приговор революционного трибунала, обличительная речь Катона: «Ты напрасно бренчишь серебром, бабка, поздно с тобой рассуждать…»

Редакция газеты не раз и не два пеняла авторам на небрежность, на «технические срывы» и «отсутствие рифм». А напрасно.

Если в огнедышащих опусах пролетария угадываются домны и стальной скок, то в крестьянских видна разделенная любовь к природе и столь же истовая ненависть к старому миру. Искренность, наивность, революционный запал и косноязычие сообщают образам невиданную силу.

Один современный поэт утверждает: главное ведь - это чтобы было, что рифмовать. А если есть, что рифмовать, то можно и не рифмовать. Истинная правда.

«Крестьянский журнал», 7 апреля, 1929 г. (приложение к «Крестьянской газете») Учеба и критика (в помощь начинающему писателю)

В потоках стихов

Мы получаем сотни стихов в день.

Не шутка, а факт: одна организация в прошлом году запрашивала редакцию одного крестьянского издания о том, как ей переслать и можно ли переслать стихи одного из членов этой организации весом в… двадцать четыре килограмма.

Вот что принесла нам почта за день. Непосредственно в адрес «Крестьянского журнала» присланы стихи 18 авторами, всего 60 стихов. Прозы же получено от 10 авторов, всего 16 рассказов…

Принимая во внимание, что в месяце 30 дней, а в среднем в день получается 100 рукописей, в месяц мы будем иметь 3 000 рукописей, или примерно 400 рассказов и 2 600 стихотворений. Правда, разница весьма разительная.

Но обратимся к самому материалу. О рассказах говорить не будем. Посмотрим стихи.

Побледнела луна немного,

Уступила место дню.

И подсолнечник немного

Свернул голову к лучу и т. д.

Это стихи П. Шелякова. Присылает он не впервые. Мы давали ему много советов. Подчеркиваем ему неудачные места. Делаем пометки на полях, приписываем: «Обратите внимание на технику, есть срывы, нет рифмы, так как у вас рифмуется: себе - вышине, дню - землю, дню - к лучу».

Вблизи деревни на полях

В закрытую картину пашен

Старанье вложено крестьян

В художество навозных пятен.

И дальше идет такая же путаная фразеология вроде «художества навозных пятен». Подпись французскими буквами «Афлекол» и приписка «К оплате».

Возвращаем без оплаты. Нужна еще огромная работа.

Третье:

Необъятный простор темно-синего неба

В вечерней тиши тонет в тысячах звезд,

И стоит радиомачта,

Простирая на снег исполинскую тень.

Это стих Ф. Егорова.

Что другого посоветуешь, кроме того, что надо учиться технике стиха? Этот совет и даем.

Четвертое:

Ты напрасно бренчишь серебром,

Бабка, поздно с тобой рассуждать.

Твои деньги с двуглавым орлом

Власть советов не будет брать.

Это пишет Мартин Кислый. Остроумно, но неудачно. Серебро и царское принимается. Перечеканить можно.

Пятое:

Зажглося утро новое,

В полях туман седой и мгла,

Вскипело сердце молодое,

Что путь иная пролегла!

Или:

Сегодня траур носим.

В нас слезы пали сгоряча.

Скорей заветы сполним

Мы дорогого Ильича.

Это пишет С. Д. Ендовицкий. Пишет он не первый раз. Бранит редакцию, что она не помещает его стихов. Но что же сделаешь? У автора страдает грамматика: путь - не она, а он. Слезы упали у нас, а не в нас, заветы выполним, а не сполним. Поневоле отвечаешь: надо подзубрить грамматику. Без этого ничего не поделаешь.

Шестое. Тов. Ф. Д. Лой, обращаясь к сохе, говорит:

Былые годы дарованием

Ты жизнь паскудную вела.

Природа нашим знанием

В твоем пределе цвела.

Каким «дарованием», что значит «в твоем пределе цвела», спрашиваем мы автора, и стихи возвращаем с отметкой таких путаных мест.

Тов. А. Соболев в стих. «Дровосек» говорит так:

Размахнулся. Топор просвистел

И с силой врезался в дерево,

И удар за ударом направлял я в цель,

Ну, и нагрелся же здорово.

Ничего, как будто. Живо и грамотно. Но где же тут стихи?

Тов. А. Андреев, рассказывая о приехавшем из города докладчике, говорит так:

В избе-читальне газеты шумели.

Сгустилась крестьянская рать.

А под вечер в нардоме запели,

Коля сделал о боге доклад.

И вот Скороспешкин пишет:

Ночь, сугробы, хаты,

В хатах огоньки,

Вечер полосатый

Над снегом висит.

Новая читальня

Тоже под холстом.

Вечер обручальный

Синим полотном.

Техникой стиха, как видим, автор овладел, а в самом описании никак не разберешься. Что это за вечер обручальный. Ни полосатых вечеров, ни обручальных вечеров мы как будто не знаем.

Про крестьянина-труженика и про тяжелую крестьянскую работу пишет тов. Т. И. Грищенко:

Он заботится сделать и рано встает,

В работе до поздней зари.

Усталые руки, по пальцам нагруженным,

Как шпанские вишни сидят музали.

Всем этим авторам мы должны сказать вот что. Очень трудно, почти невозможно писать стихи, не следя за тем, как и о чем пишут другие. Как писали поэты старые, что такое стихи, как они строятся и чем отличаются от рассказа, заметки, статьи и очерка. И еще вот что. Это, пожалуй, основное. Без повышенной грамотности в деле писания стихов далеко не уйдешь. Это непреложная истина, о которой должны знать те десятки и сотни авторов, стихи которых потоками льются на столы редакций.

А. Малюшинский

«Крестьянский журнал», 4 февраля, 1929 г. В помощь начинающему

Против шаблона

В массе присылаемых нам рукописей очень редко попадаются рукописи, которые сразу можно было бы пустить в печать. Каждое стихотворение или рассказ, прежде чем окажется напечатанным, не раз возвращается автору с нашими советами. Эта переписка очень ценна, но иногда и очень курьезна.

Недавно был такой случай: один из начинающих прислал нам рассказ с описанием проделок бабки-знахарки в деревне. Бабка лечит ребенка «недопечка». Кладет его голого на 5 минут в печь, накаленную докрасна, и вынимает невредимым. Мы ему в письме указываем на этот случай как на образец художественной неправды. Автор возвращает рассказ и пишет в письме: «Я уменьшил страдания ребенка на четыре минуты. Вместо 5 минут он у меня лежит в печке 1 минуту». А в тексте рассказа другими чернилами была перечеркнута цифра 5, над ней сначала поставлено 3, потом только единица. Получился анекдот.

Многие товарищи все же добились того, что их стали печатать. Думается, что тут все дело в настойчивой и упорной работе авторов, в серьезном и внимательном отношении их к литературной учебе.

Особенно много сейчас рассказов о коллективах. Это понятно. Деревня ломается, деревня стоит перед большим вопросом. Но обычно по первым двум-трем строкам видно все содержание рассказов на эту тему. Их пишут так. Несколько крестьян-бедняков не живут, а мучаются со своими сошками. Всем сразу приходит на ум коллектив, трактор и пр. Они организовались. Сразу начинается не жизнь, а масленица.

Еще одна из любимых тем начинающих - это всевозможные проделки кулака в деревне. Но и тут не обходится без однообразия.

Перед нами восемь рассказов. Это из почты за день. Из них четыре о кулаках, три бытовых и один исторический.

Рассказы о проделках кулаков удивительно похожи друг на друга. Как и о коллективах, пишут с первого же слова: «Кулак Обдирало со своим другом Разуваевым выпивали самогонку…» и т. д.

Через полстраницы: «Митька, комсомолец-селькор, шел из нардома» и т. д.

Отгадайте, читатель, что будет написано дальше? Ну, конечно, селькора убьют! И думать нечего. Нетрудно догадаться, чем закончится рассказ: Митька умрет. Кулака с его ватагой строго-настрого накажут. У всех таких рассказов нет особенных, неожиданных переплетений и замысловатостей.

Вот вам рассказ т. Ялымова «В глухом переулке шум». Дана ночь. В церковной сторожке заседает церковный совет. Прямо говорится, что это было «тайное» заседание. Поп закрывает заседание лозунгом: «Да благословит нас рука Всевышняго на борьбу со злыми ворогами честного народа». Дальше дается то, что «по штату положено»: четверть самогона. Разливает, безусловно, поп.

Вслед за этим дается общее собрание бедноты в нардоме. Им горячо докладывает товарищ Петров о деятельности совета. Учитель Рогов помогает. «Собрание кончается дружными рукоплесканиями и криками „правильно“ да еще почему-то „бис“. Но не все были довольны ораторами». Здесь читатель может задать вопрос:

«А кто же их речами не был доволен?»

Этим автор подготавливает «шум в глухом переулке».

Раз читатель заранее знает о «тайном» в сторожке, то он и все остальное знает. Неожиданного уж ничего нет для нас. У автора так и рисуется дальше - «по маслу»: «В глухом переулке» встречаются активисты двух данных собраний, вот вам и «шум».

Тов. Расчехняев не кровожадный. Его рассказ «Друзья-приятели» написан о том, как торгаш с помощью кулаков пытается пролезть в кооперацию. Но не без шаблона тоже. Начинается рассказ так: «А ну, по маленькой! - поднимал хозяин стакан с хитрым прищуром глаз». Через две строчки: «Больше всех я плачу налог, больше всех!» Потом ругают кооперативных работников, пьют «до белых риз» и подписывают заявление, заготовленное хозяином. Где просят уволить приказчика кооперации, а на его место назначить организатора попойки. Все это дано «с плеча». У торгаша, вероятно, сложнее происходила такая операция. Весь рассказ представляет собою «зачин», «завязку». Тема широко-общественная, но автор сделал так, что все похоже на бред кулацкой компании. В жизни что-нибудь происходило после эдаких «заявлений», а читатель может думать, что это только пьяный бред.

Тов. Французов прислал рассказ «Пожар». Читатель ждет беды от одного заглавия. Нужно бы подходить к беде похитрее, чтобы не всполошить насторожившегося читателя. Автор сразу отталкивает. Рисует так: «Кулак Чапурин накачивает водкой Мишку Гвоздева». Ни с того ни с сего хлопает по столу кулак кулаком и говорит: «Ну, Мишка, умей водку жрать - умей и дело делать!» Через пару строчек: «Мишка на цыпочках подходит к сараю» (какие уж тут «цыпочки», когда он пьян «в доску»!) Зажигает склад колхоза. По пьянке налетел на что-то. Сломал себе ногу. Народ застает Мишку. Хотят бросить в огонь. Председатель колхоза отвоевывает его у народа и везет к себе в дом, потом в больницу. И все это так ласково, так любовно! «Во, дескать, гляди, читатель, какие лютые наши враги! А мы с христианским обхожденьицем!» Почему кулак обязательно груб, почему обязательно водка, отчего непременно Мишка - поджигатель, когда он нигде не показан плохим парнем? Нужно все обосновать, мотивировать, как говорят литераторы.

Бытовые рассказы тоже шаблонны. До сих пор очень многие пишут о неравном браке. Посмотрите, как это преподносится. Осень. Вечер. Избушка «на курьих ножках». Лучина. Прялка.

«Так ты отца не хочешь слушать, девчонка? Сама хозяйкой будешь, да еще тебе не так!»

Ну, мать, конечно, помягче:

«Кать, Кать, - говорит, - он хоть и вдовец, да еще не стар» и пр.

Без побоев в таких случаях неловко. Старик добренько выпарывает веревкой свою дочку. Та вырывается и… думаете, в совет, в ячейку? Нет, махнула с обрыва «в ледяную смесь реки Выми». Это рассказ тов. Дьяконова.

Может быть, и есть такое в быту, но это уж избито, изжевано. Даже в самых глухих уголках Союза и то есть с кем посоветоваться и «найти управу» на таких родителей. В этой старой теме трудно сказать новое слово без нового дела. Новое дело автором не тронуто.

С языком у всех наших авторов дело обстоит крайне плохо. Дадим слово самим авторам.

«От неподвижной боли Мишка очнулся» или: «Слышишь! - утвердительно и твердо сказал Иван». А то еще и так: «Уже я являюсь селькором как шестой год».

Беда в том, что авторы хотят перепрыгнуть через одну необходимость: необходимость уменья грамотно излагать свои мысли на бумаге.

О языке действующих в рассказе лиц приходится писать каждому автору. Самое больное место даже у тех, кто уже печатался. Все люди в присылаемых сочинениях говорят почти одинаковым языком. Даже если пишут о людях из разных социальных групп - все равно, одна цена. Врач говорит, как и бабка-повитуха, пономарь - как поп, а то еще похлеще. Это же неверно! В жизни люди родятся в одной семье, учатся в одной школе, но у каждого «свой почерк». Авторам следует в это вдуматься. Кулак не обязательно пьет, не обязательно он глупышка. Их хитросплетения иногда следственные власти распутывают годами. Селькор - большой человек, герой. Но это вовсе не значит, что его необходимо рисовать невинненьким, беленьким, бескровным. Он живет полнокровной жизнью, вместе с другими, а не взаперти в нардоме. Всех, о ком хочется писать, нужно изучать, ко всем нужно присматриваться. Шаблон - скучная вещь.

А. Дьяченко

«Крестьянский журнал», 8 апреля, 1929 г. В помощь начинающему писателю

О факте и художественном вымысле

«В моем рассказе описан действительный факт из жизни, а потому прошу его напечатать».

«Случай, который я описываю в моем рассказе, был у нас в деревне в прошлом году»

«В моем стишке все факты. Думаю, что напечатаете без задержки».

Это - выдержки из многочисленных препроводительных бумажек к рассказам и стихам, которые посылают начинающие писатели в редакции журналов. И еще. Зачастую мы, начинающие, готовы метать гром и молнию на головы редакторов.

Как! Вы говорите, что рассказ не правдив и не жизненен? А знаете ли вы, что я взял его из действительной жизни?

В самом деле, нет ли и впрямь придирки со стороны редакции в этом вопросе? Ведь кому, как не начинающему писателю, особенно живущему в деревне, наблюдающему крестьянскую жизнь, а то и просто живущему этой жизнью, доподлинно эту жизнь знать и правдиво о ней писать? И вдруг нам говорят, что наши рассказы нежизненны. Явная ошибка, явное непонимание наших произведений, а то и просто придирка. Такое решение готовы вынести вы. Но не лучше ли раньше просто разобраться в этом вопросе серьезнее и подробнее его рассмотреть. Всякий ли факт является жизненным, всякое ли описание факта будет литературным произведением, рассказом, стихотворением и т. д.?

Возьмем такую вещь, попробуем описать трудовой день крестьянина. Начинаем.

«Крестьянин Иван встал рано. Умылся. Помолился богу. Спросил у жены, готов ли завтрак. Она ответила, что готов. Иван сел завтракать. После завтрака пошел во двор и стал запрягать коня. Потом выехал в поле и стал пахать. В полдень пообедал. Потом пахал до самого вечера, а вечером приехал домой. Отпряг лошадь. Зашел в избу. Сказал жене, чтобы собирала ужин. Поужинал. Вылез из-за стола. Помолился и лег спать».

Вот и кончился трудовой день.

Скажите, факт это или нет?

Конечно, факт.

Правдивый факт?

Конечно, правдивый. Ведь, в самом деле, так и проходит день крестьянина-пахаря.

Конечно, здесь сказано без всяких подробностей; здесь не сказано, стегал или не стегал Иван своего коня кнутом, не сказано, хорошо или плохо ходила лошадь в упряжке и какая на ней была упряжка, но факт все-таки остается фактом. Выдумки нет.

Но вправе ли мы винить того редактора, который бы вдруг нам сказал по поводу такого факта: «Неинтересно. Не надо. Нежизненно».

Но прежде чем говорить об этом праве, обратимся опять к тому же самому факту.

- Неинтересно, - говорит редактор. А нам-то читателям, интересно? Или мы не знаем, что каждый крестьянин утром встает, что он завтракает, что ему нужно сначала запрягать лошадь, а потом выезжать в поле.

Ново ли это для нас?

Конечно, не ново. Мы все прекрасно об этом знаем.

Жизненно ли?

Нет, нежизненно. Редактор, пожалуй, вполне прав. Написано-то про жизнь, а жизненного мало. Не сказано, как вставал крестьянин, как он себя чувствовал, как умывался и где, что ел за завтраком, какая у него лошадь, как он разговаривал с женой, как запрягал лошадь.

- А, только это! - удивимся мы. - Да пожалуйста. Мы это сейчас можем с точностью, с подробностью, каждый шаг и каждое словцо. Да мы ведь старались только, чтобы покороче.

И мы готовы сейчас же на десятках страниц не только показать, а прямо распоказать трудовой день крестьянина.

Теперь уж не придерешься!

Но потеем, мучаемся, нанизываем строки и уж не только крестьянина опишем, а прибавим и песни жаворонков, крумканье журавлей и т. д. и т. п.

Говорю, товарищ редактор, получай!

И вдруг этот редактор, этот злостный враг наш, встает и…

Ни к чему, - говорит. - Описано все подробно. А этого самого нет. Загвоздки нет. Вывода. Ведь все это каждому известно. Надо вот что-нибудь…

А! - догадываемся мы. - Понятно. Теперь понятно. Да вы бы так раньше сказали. Нужен факт интересный, редкий, необыкновенный.

И вот мы начинаем метаться. Проглядываем историю своего села за десятки лет, бросаемся в соседние села, деревни, поселки, хутора.

У вас как? Не убили? Нет. Жаль. Не подожгли? Нет. Ах, как жаль! Не повесился никто? Нет. Ах, как досадно! Селькора не угробили? Нет. Ах, как убийственно скверно!

И вот мы, наконец, находим то, что нам надо. На наше счастье где-то кто-то повесился или застрелился. Мы рады, довольны. Садимся за описание. Подробно выписываем биографию «пострадавшего». Касаемся немножко характерных качеств его бабушки и дедушки, об отце и матери говорим несколько подробнее, о самом нашем герое, дошедшем до смерти такой, ведем рассказ с мельчайшими подробностями, вплоть до того, какой армяк он носил, когда ему шел первый год.

Теперь уж придраться нельзя. Теперь уж все есть.

И вдруг…

Провал. Самый отчаянный провал.

Нам говорят:

А польза-то какая? Вывод какой? Ведь о факте-то мы могли прочесть заметку из двух строк, что в таком-то селе по такой-то причине повесился такой-то и такой-то.

Ведь не в факте дело. Не в его сногсшибательности. Ведь если мы о чем-нибудь кому-нибудь рассказываем, то мы имеем какую-нибудь цель. Ну, например, нам хочется повеселить человека - мы ему расскажем что-нибудь попотешнее. Хотим на пьяницу повлиять, чтобы он не пил. Мы доказываем ему преимущества трезвой жизни. Хотим разуверить темного человека в его предрассудках, доказываем ему невозможность существования домовых и всякой прочей ерунды в этом роде. Хотим мы, наконец, ударить по какой-либо язве общественной жизни или бытовой язве - мы вскрываем эту язву перед слушателем и вызываем в нем отвращение к ней и возмущение против тех, кто эти язвы разводит.

Выходит, что мы рассказываем другим и пишем не только ради того, чтобы описать или рассказать. В ряде случаем мы просто хотим как-то воздействовать на нашего собеседника.

А бывают случаи, что у нас вот нечем заинтересовать нашего собеседника, тогда мы просто начинаем толковать с ним о разном.

А погодка, знаете, сегодня не того!

Да.

А скажите, вы любите мух?

Мух?

Да.

Нет, знаете, не особенно.

Вот и наше описание трудового дня крестьянина в том виде, в каком мы его давали в начале этой статьи, очень похоже на разговор о погоде и мухах.

Как так? - возмутимся мы. - Это описание жизни трудовика-крестьянина, который сеет хлеб и выращивает картошку, и вдруг - похоже на пустые разговоры о мухах. Это никуда не годится. Ведь крестьянин трудится, бьется за плугом, не доедает, не досыпает…

Вот тут и давайте остановимся. Пылить не стоит. В этом и будет загвоздка.

Суть как раз и заключается в том, как мы показали крестьянина.

Когда мы описали трудовой его день, то есть рассказывали о том, что крестьянин вставал и ложился, нам было не интересно. Мы приклеивали к описанию для пущей красочности трели жаворонка и крумканье журавлей в синеве неба, но мы забывали, что перед нами не машина и не заведенный механизм музыкального ящика. Перед нами был человек. Перед нами был пахарь; но этот пахарь, надо полагать, не только пашет, он живет. Он что-то думает о своей жизни, что-то думает о своей лошади. У этого человека есть знакомые, есть сватовья, кумовья. Этот человек слыхал хоть одно-два слова о какой-то другой жизни. Не такой, какой он жил десятки лет. У этого пахаря есть какая-то думка, как он будет жить завтра и какими семенами засеять свое поле. У него, наверное, когда-нибудь был с кем-нибудь разговор о его жизни и жизни других. И почему бы нам, начинающим писателям, не провести, вернее, почему бы нам вместе с ним не пройти через весь мир этого пахаря, через его дела и мысли и встречи за день. Может быть, Иван как раз за пахотой и думал о том, что ему пахать тяжело, что пахоту эту надо бы как-то облегчить.

Но надо ли описывать все?

Зачем и к чему? Все описать, во-первых, труднее, а во-вторых, опять же не все имеет важное значение. Ну, к примеру, мы решили поставить себе задачей показать трудности работы этого нашего пахаря. Это будет, значит, наша задача, наша цель, наша, так сказать, загвоздка, главная мысль.

Чтобы ярче подчеркнуть нашу главную мысль, мы и начнем с того, что покажем плохой, изношенный плуг нашего пахаря, покажем за завтраком скудную пищу пахаря, покажем ту плохую одежонку, в которой пахарь выезжает на работу, мельком посмотрим на худую заморенную клячу, на которой пахарь выезжает со двора, покажем потом пот ее, как она, бедная, будет гнуться в три погибели на пашне, сбоку глянем на Ивана и его страдальческое лицо, может быть нелишне будет напомнить и о трели жаворонка, но, ясное дело, Ивану не до этих трелей. Они его будут только раздражать, а не радовать…

А ведь вполне возможно, что именно такого факта, какой автор описывает, на самом деле и не происходило.

Каковы же выводы?

1. Для художественного литературного произведения, в частности, для рассказа, нужен не только факт. Нужно, чтобы этот факт был типичным, массовым.

2. Описывать событие ради события только потому, что оно действительно происходило, в литературном произведении нет надобности. Об этом событии можно дать заметку в газету. Литературное произведение и проводимое в нем событие должно преследовать какую-либо цель, то есть должно иметь главную мысль, тему.

3. Художественный вымысел, сопутствующий теме, должен иметь тесную увязку с темой и не должен быть случайным.

4. Голое описание факта или описание одних внешних (наружных) признаков и видимых действий героев не годится, нужно так называемое психологическое, душевное оправдание поступков и действий.

5. Нужен показ фона, места, территории, на которой происходит описываемое событие.

В противном же случае факт, как говорится, остается фактом, но не красноречивым и не убедительным, а описание этого факта является сухим и скучным отчетом.

А. Малюшинский

Подготовила Наталья Рыбальченко

Московский дневник

Советские будни американки Анны Портер

Печатается с сокращениями по изданию: Porter Anna, A Moscow diary. Chicago: Charles H. Kerr, 1926.

Визит в Москву начался с неприятности. Всю нашу группу задержали полицейские - шпионаж! Один из моих спутников сделал из окна поезда снимок симпатичной деревенской девушки. Информацию о «подозрительном иностранце, фотографирующем железную дорогу» тут же передали по телеграфу в Москву и мы все оказались под подозрением. Но наши рекомендательные письма произвели впечатление, и нас быстро отпустили.

Мы планировали остановиться в «Савое», большом «нэпманском» отеле, но цены в нем оказались слишком высокими. Тогда мы отправились в «Пассаж» - маленькую гостиницу, которая находится в здании неработающего торгового пассажа, в тихом переулке неподалеку от шумной деловой Тверской.

Оставив вещи в номере, я решила пообедать. Вообще еда здесь дорогая, по крайней мере для тех, у кого нет рабочих карточек. Говорят, что недорого можно поесть в кооперативных столовых, но мне пока не удалось найти ни одной. Пришлось зайти в ресторан, выглядевший довольно жалко. За полтора рубля (примерно 75 центов) мне принесли большую тарелку борща - много овощей, солидный кусок мяса, ложка густой сметаны и толстый ломоть черного хлеба впридачу. Очень вкусно и сытно. Кажется, я могла бы питаться одним борщом. Еще я как-то купила у уличного продавца дыню. Их привозят в Москву с юга - с Нижней Волги, Кавказа, из Крыма. Стоила она те же 75 центов, это дороговато, но сейчас только начало сезона и скоро они начнут дешеветь. На завтрак в нашей гостинице подают кофе, большой рогалик, масло и яйцо - все за 1 р. 20 коп. или 55 центов.

***

Мое первое впечатление от Москвы было не очень оригинальным. «Как тут все по-восточному!» - воскликнула я, глядя на живописную толпу в ярких разноцветных одеждах на фоне стен из красного кирпича. Но думаю, от ассоциации с Востоком никуда не деться, настолько очевидно влияние Византии на московскую архитектуру. Мадам де Сталь охарактеризовала Москву похожим образом: «Вот татарский Рим!»

Позже я отправилась на чай со сладким пирогом к Анне-Луизе. Она сообщила, что уезжает на Кавказ, и тут же предложила мне унаследовать ее комнату. Здание, в котором она живет, - бывшая гостиница, перешедшая в распоряжение государства. Оно изрядно потрепано, лифт не работает, зато из огромного окна комнаты открывается великолепный вид на Театральную площадь. Квартирная плата небольшая, и я могу жить здесь целый месяц, до тех пор, пока Анна-Луиза не вернется.

***

Сегодня я побывала в Кремле. Вообще туда очень трудно попасть, но мне помогла товарищ Фишер из Комитета детского развития - ее кабинет как раз находится на территории Кремля в прекрасном дворце XVI века. Она устроила мне экскурсию по этому дворцу, а потом мы погуляли по кремлевским улицам. Жаль только, что церкви на Соборной площади были заперты и мне не удалось осмотреть их изнутри.

Выйдя из Кремля, я встретилась с мирной демонстрацией - длинные колонны марширующих граждан с алыми транспарантами, портретами Ленина и Маркса стекались со всех сторон, сливаясь в единый мощный поток, движущийся в сторону Тверской. Перед зданием Коминтерна, на балконе которого стояла группа каких-то ответственных товарищей, демонстранты салютовали и кричали «ура». Я немного понаблюдала за этой картиной, потом сходила перекусить в маленькое кафе неподалеку, а они все шли и шли. Вместе с демонстрантами я дошагала до здания Моссовета, квадратного красного дома, на площади перед которым стояла какая-то революционная скульптура. Здесь все снова стали кричать «ура», а оркестры безостановочно играли «Интернационал». Мне было интересно, чем все закончится, но поток людей казался бесконечным. В итоге я сдалась и отправилась домой.

На следующее утро я пошла в парк, расположенный у подножия Кремлевской стены. Он оказался очень многолюдным, но, несмотря на это, никакой суеты и толкотни не было. Дети тихо играли в тени деревьев, студенты сидели на лавочках и читали или спорили о чем-то своем, воздух упоительно пах свежей травой, и повсюду царила удивительная атмосфера спокойствия, приятно контрастировавшая с неразберихой и суетой, царящей повсюду в Москве. Во время прогулок по городу меня не покидало ощущение того, что привычный порядок жизни нарушен и теперь все тяжело работают, чтобы его восстановить. Разрухи как таковой не было, но все равно создавалось впечатление, что ты пришел в дом, где затеяли генеральную уборку: ковры вынесли, мебель сдвинули на середину комнаты, и вот теперь надо все подмести и навести порядок.

***

Вчера я ходила к Ильичу. В его Мавзолей на Красной площади каждый день приходят тысячи людей. Полчаса я простояла в очереди за пропуском - это простая формальность, но она необходима в целях безопасности. К окошку пропускали по двое. Я предъявила свой паспорт, молодой парень, стоявший передо мной, - профсоюзный билет, и после этого нам выдали входные билеты. Мы пересекли площадь и встали в конец безмолвной медленно движущейся очереди. За порядком следили двое конных полицейских. Когда к Мавзолею подходили официальные делегации, их пропускали без очереди, а мы, по сигналу всадника, неуклюже пятились назад, наступая друг другу на ноги. Я стояла и думала, что какому-нибудь реакционному корреспонденту было бы очень легко состряпать из этого эпизода душераздирающую историю о невинных москвичах, попавших под копыта лошадей кровожадных казаков.

Мавзолей целиком сделан из дерева, позже его планируют заменить каменным. Здание окружено металлической изгородью, в которой проделаны ворота для входа и выхода. Сумки, зонты и трости надо оставлять у ворот. За Мавзолеем, у Кремлевской стены, устроена аллея с могилами героев Революции. В глаза бросается огромный валун с высеченным на нем по-русски именем Джона Рида.

Наконец мы заходим внутрь и попадаем в узкий коридор, который окружает гробницу. Прямо напротив нас на стене висит большой красивый герб Советского Союза. От него коридор круто поворачивает в сторону и уходит вниз. Стены обтянуты алой тканью, потолок черный, освещение тусклое - все это производит очень тягостное впечатление. Я не раз гуляла по Москве ночью в полном одиночестве, бывала в довольно сомнительных местах, но нигде мне не было страшно так, как здесь, в двух шагах от великого человека.

Вход в центральное помещение гробницы расположен за головой Ленина. Он совсем как живой. На его лице - спокойствие и мир. Он одет в какой-то пиджак цвета хаки и до пояса накрыт покрывалом. Одна рука полусогнута и лежит на груди, другая вытянута вдоль туловища. Мы медленно обошли вокруг катафалка и, не перемолвившись ни словом, вышли на Красную площадь.

Я обратила внимание на транспарант, висящий высоко на каменной стене дома за площадью. На нем написано «Религия - опиум для народа». Прямо под ним - звездно-голубой купол часовни Иверской Богоматери. В распахнутые двери видна жалкая кучка коленопреклоненных людей, возносящих молитвы украшенной драгоценными камнями иконе. А напротив, на Красной площади, - молодая и сильная толпа, пришедшая поклониться своему мертвому вождю.

Это не пустые слова - Ленин на самом деле остается вождем даже после смерти. Вся Москва испещрена лозунгами, которые неустанно напоминают: «Ленин умер, но его идеи вечны». Пропаганда? Да. Умелое манипулирование психологией масс? Конечно. Но ведь на Западе тоже есть пропаганда, и государство точно так же влияет на умы молодежи. Но какие разные цели! Здесь пытаются создать свободное государство рабочих, здесь проходит величественный эксперимент, от результатов которого зависят судьбы всего мира.

***

Два раза в неделю ко мне приходит мыть пол юная девочка, живущая по соседству. Она же каждое утро приносит мне огромный чайник с кипятком, чтобы я могла умыться и напиться чаю. Но я не хотела зависеть от нее и решила добыть кипяток самостоятельно. Кухня обнаружилась в конце длинного темного коридора. В середине огромной комнаты стояла продолговатая плита, почти целиком заставленная кастрюлями и сковородками. Одна женщина жарила биточки (что-то вроде оладьев из мяса), другая тушила рыбу с капустой, третья заглядывала в духовку, где в форме для пирога томилась баранина с картофелем. Общие кухни - это промежуточная остановка между нашими старыми частными кухнями и настоящими кооперативами будущего. Они есть в каждом доме, обычно хозяйки готовят там, а потом несут еду в свои комнаты. Я решила последовать их примеру и попробовать поджарить грибы.

Впервые я попробовала грибы в маленьком ресторанчике «Бар» за несколько дней до того. Ресторан оказался очень любопытным - обветшавший пережиток довоенной Москвы, битком набитый развеселыми посетителями. Здесь подают и вино, и пиво, и даже сладкие крепленые вина - под строгим запретом только водка и бренди. Официант подал нам меню, и мы приступили к увлекательной игре «найди овощи» - это в Москве серьезная проблема. После долгих обсуждений мы остановились на салате, который назывался olive (вероятно, из-за того, что был заправлен оливковым маслом) и мясе по-строгановски с жареными грибами. На десерт были пирожки и суррогатный кофе, который оказался просто отвратительным на вкус. А вот грибы мне очень понравились.

На следующий день, приняв решение освоить общую кухню, я с самого утра отправилась за покупками. Целый ряд частных продуктовых лавок обнаружился рядом с Театральной площадью. Это место, если я не ошибаюсь, называется Охотный ряд. Чуть выше, на углу с Тверской - большой государственный магазин, в котором продается все то же самое, что и у частников, но качество гарантированно, так что я решила пойти туда. В «Баре» порция жареных грибов стоила, кажется, рубля три, поэтому я приятно удивилась, когда продавец протянул мне чек - 15 центов за полфунта! Кстати, сам процесс покупок в московских магазинах оказался очень забавным. Сначала вы выбираете то, что хотите купить, говорите об этом продавцу, он пишет на листке бумаги цену. С этим листочком вы встаете в очередь в кассу, оплачиваете покупку и получаете чек. Чек надо отдать продавцу, а он отдаст вам покупки. Сложить покупки можно в плетеную корзину - ими торгуют крестьяне на улице. Кроме грибов, я купила какао, сгущенное молоко, яйца, красную икру, белый батон за 10 копеек и черный хлеб за шесть копеек. И вот прошло совсем немного времени, а мои грибы уже аппетитно пузырились в маленькой эмалированной кастрюльке. Ужин получился не хуже, чем в «Баре», так что я непременно попробую приготовить что-нибудь еще.

***

В Москву пришла осень, или, как тут говорят, «бабье лето». После целой недели холодных проливных дождей вернулась прекрасная солнечная погода. По бульварам носятся дети в венках из ярких кленовых листьев, цыгане пестротой своих юбок словно пытаются соперничать с опавшей листвой, вдоль обочин стоят лотки с дынями, грушами, яблоками, сливами и роскошными гроздьями винограда.

Я окончательно обжилась в Москве, об этом свидетельствует то, что теперь трачу деньги гораздо экономнее. Когда я только приехала, то ела в ресторанах, где одна только тарелка супа стоила полтора рубля. Потом мне удалось найти симпатичный частный ресторанчик, где за 1 руб. 25 коп. подавали комплексный обед. Потом нашлось место, где обед стоил рубль, потом я начала ходить в кооперативную столовую, где обед для не членов профсоюза стоил 75 коп., и, наконец, открыла для себя кафетерий при «Рабочей газете», где можно наесться и за 50 копеек. Если я задержусь в Москве еще на десять недель, то мне, наверное, начнут приплачивать за еду. Вот только с овощами все по-прежнему плохо. От этого страдают все американцы, которых я встречаю. По названиям русских блюд не понятно, из чего они сделаны, поэтому мы никогда не знаем точно, что именно заказываем. Но это, с другой стороны, очень увлекательно. Однажды, например, я случайно заказала блюдо под названием cotlety sweenee - которое оказалось свиной отбивной с летними овощами. Я с аппетитом набросилась на гарнир, даже не притронувшись к отбивной. Когда официантка уже унесла мою тарелку, я обратила внимание на молодого товарища за соседним столиком, который заказал то же блюдо, что и я. Но он ел только мясо, а горох, морковь и фасоль брезгливо отодвинул в сторону. Я едва удержалась от того, чтобы не схватить овощи прямо с его тарелки и ужасно жалела, что не обратила на него внимание до того, как закончила есть, - ведь я могла бы отдать ему свинину в обмен на овощи!

***

Я наконец-то нашла время походить по музеям. Их в Москве довольно много, все они прекрасно оборудованы и открыты для всех желающих. На другом берегу Москвы-реки есть прекрасная галерея, в которой выставлена большая коллекция русской живописи. Здесь можно проследить всю историю русского искусства - от средневековых икон в византийском стиле до современных футуристических портретов. Еще один старый музей находится в красивом классическом здании в центральной части города. Потом есть еще Исторический музей на Красной площади. Там хранятся любопытные археологические находки, глиняная посуда, древние драгоценности и статуэтки. В здании Профинтерна есть галерея, в которой выставлено «пролетарское искусство».

В Институте Ленина неподалеку от Большого театра есть три мемориальных комнаты. В одной выставлены фотографии, в другой - многочисленные портреты Ленина, в третьей находится точная копия его личного кабинета.

***

С первого сентября начался сезон в московских театрах. Во-первых, Большой, с его прекрасными постановками классических опер и балетов. Особенно эффектной мне показалась «Аида» с ее тщательно воссозданной египетской атмосферой. Впечатление от Художественного театра испортили спекулянты, которые продавали билеты вдвое дороже, чем они стоили. Сам спектакль (я смотрела «Двенадцатую ночь») мне понравился. Постановка была изящной, хотя и довольно старомодной. Но это неудивительно - Станиславский целиком и полностью принадлежит «старому режиму». Он - типичный представитель буржуазной интеллигенции, ему не понять современное революционное искусство, он не способен внести струю свежего воздуха в свои постановки. Тем не менее власти поддерживают его театр и дают ему полную свободу творчества.

«Студии» Художественного театра куда более интересны, их режиссеры явно вдохновляются левым искусством. Я побывала на спектакле Третьй Студии «Принцесса Турандот» - оригинально и очаровательно!

В Камерном давали «Святую Иоанну» Бернарда Шоу в кубистических костюмах и конструктивистских декорациях. Я смотрела постановку этой пьесы в Нью-Йорке и тут осталась скорее недовольна. Событие, которое я пропустила, - возвращение Шаляпина. А Павлову здесь, говорят, совсем забыли - в московском балете царит Гельцер. За левым искусством я отправилась в Революционный театр Мейерхольда на Садовой. Здешние постановки - последнее слово модернизма. Условные конструктивистские декорации, вся машинерия сцены обнажена. Я смотрела классическую комедию Островского «Лес». Все акценты в пьесе были смещены до неузнаваемости, но в результате получился не фарс, а тонкая пародия.

Сходила я и на вечер школы танца Айседоры Дункан. Исполнялись «Интернационал», «Марсельеза» и «Дух 1905 года». «Марсельезу» танцевала сама Айседора, очень экспрессивно и эмоционально. Но мне, честно говоря, ее искусство уже не кажется революционным. А ведь когда-то ее танец казался смелым и даже шокирующим, настолько он отличался от привычного классического балета.

Еще я побывала на большом благотворительном концерте в пользу пострадавших от наводнения в Ленинграде. В нем участвовали все самые известные артисты Москвы, исполнявшие отрывки из своих коронных ролей или декламировавшие Пушкина. Другой вечер, в Колонном зале Дома союзов, запомнился мне хоровой декламацией. Насколько я знаю, это чисто русское изобретение, появившееся совсем недавно.

Благодаря любезности товарища Наталии Сац, очаровательной молодой женщины, директора Школы эстетического воспитания и режиссера Детского театра, я получила возможность посмотреть сразу несколько спектаклей, поставленных специально для детей. Обычно взрослые (за исключением преподавателей, которые сопровождают группу детей) на эти представления не допускаются. Я посмотрела «Тысячу и одну ночь» и «Гайавату». В пятницу был вечер классической музыки, исполняли произведения Римского-Корсакова. На концерте присутствовало много учащихся музыкальных школ и техникумов. Позже товарищ Наталия Сац показала мне детские отчеты, в которых они делились впечатлениями от просмотра «Гайаваты». Каждый ребенок нарисовал сцену, которая произвела на него наибольшее впечатление. Рассматривать эти рисунки было необычайно увлекательно, бросалось в глаза то, насколько все дети разные и как по-разному они воспринимают искусство.

***

Только что завершилась сессия Центрального Комитета СССР. Она проходила в Андреевском зале Большого Кремлевского дворца. О том, что там обсуждалось, я узнаю только, когда получу свежий номер Communist daily. Мой спутник пытался переводить мне кое-что, но это были только разрозненные фразы. Меня, впрочем, все равно не очень интересовали прения, куда больше радовало то, что пропуск на Сессию дает мне возможность беспрепятственно гулять по Кремлю, - и этой возможностью я пользовалась каждый день.

У дверей Андреевского зала наши пропуска проверяют два скромных молодых товарища в яркой военной форме. Я давно обратила внимание на людей в такой форме, но не знала, к какому роду войск они относятся. Вот и шанс все выяснить. Мой спутник переводит: «Американский товарищ хотел бы знать, кто вы?» Оказывается, что это солдаты ГПУ, Государственного политического управления. Эта организация - наследница внушавшей страх ЧК. Солдаты выглядят дружелюбно, так что мне вряд ли придется поплатиться головой за любопытство.

После сессии мы долго бродим по дворцу - лестница за лестницей, через все царские палаты с низкими сводчатыми потолками и меленькими окнами в глубоких нишах. Эти палаты знакомы каждому, кто слушал Шаляпина в «Борисе Годунове» - декорации постановки были точной копией помещений Кремлевского дворца.

Потом мы выходим на Соборную площадь Кремля и долго бродим среди церквей с потемневшими от времени куполами, церквями, в которых были коронованы все русские цари. Я любуюсь высокой колокольней Ивана Великого, прохожу мимо огромного колокола, который никогда не звонил, мимо трофейных пушек и выхожу из Кремля через Троицкие ворота.

***

Прошлым вечером мы отправились в клуб ГПУ. Это не привычный нам «офицерский клуб», его может посетить любой человек, так или иначе связанный с ГПУ, будь то мужчина, женщина или даже ребенок. Сюда могут прийти солдат и служащий, стенографистка или библиотекарь, швейцар или учитель вечерней школы. Дети могут играть в яслях клуба, пока их родители работают или находятся на концерте. В день нашего визита в клубе должна была состояться встреча женщин-работниц. В ожидании ее начала мы увлеченно бродили по зданию, осматривая прекрасную библиотеку, ясли, детский сад и маленькую комнату, в которой проходило какое-то комсомольское собрание. Здесь я обратила внимание на то, что практически все присутствующие курили, и попыталась сделать замечание юноше с лицом херувима, который достал из кармана пачку папирос. «Нет-нет, товарищ, вы слишком молодой!» - сказала я. Он улыбнулся и закурил. «Не можем же мы просто запретить им курить, - сказал наш провожатый. - Но мы собираемся начать агитацию против курения».

Так здесь управляют делами. Надеюсь, что за агитацию возьмется товарищ Троцкий, мне говорили, что он, несмотря на внутрипартийные конфликты, по-прежнему очень популярен в народе и к его мнению прислушиваются. Может быть, с его помощью воздух на комсомольских собраниях станет почище.

До концертного зала мы добрались, когда встреча уже началась. Я хотела было незаметно просочиться внутрь через боковую дверь, но ничего не вышло. Председатель, очень приятная и эффектная женщина, объявила, что в зале находится «товарищ из Америки», и пригласила меня в президиум. Зал бешено зааплодировал, и мне не оставалось ничего другого, как подняться на сцену и произнести через переводчика короткую благодарность за оказанную мне честь. После этого заседание пошло как обычно. Сначала председательница выступила с речью о Ленине. После ее выступления пианист заиграл «Мы жертвою пали в борьбе роковой», революционный траурный марш. От печальной мелодии даже у меня разрывалось сердце - что же было ожидать от этих женщин, каждая наверняка потеряла кого-то близкого в годы Гражданской войны. В зале слышались рыдания. Но после того как музыка закончилась, все быстро успокоились.

После заседания я вернулась к себе в гостиницу и села писать дневник. Ровно в полночь в дверь постучали. Я открыла. На пороге стояли два солдата ГПУ (это был не сон и не галлюцинация) и двое в штатском. Я ужасно испугалась, потому что сразу же вспомнила все жуткие истории, которые мне рассказывали об арестах ЧК. Но солдаты тут же поспешно извинились и отправились к соседней двери. Я была не тем, кто им нужен.

***

Мое прощание с Москвой было захватывающим и волнующим - словно меня пришли проводить миллионы товарищей. А все потому, что я решила задержаться здесь до 7 ноября, самого важного дня в календаре Советской России, годовщины большевистской революции.

В этот день никто не мог попасть на Красную площадь без специального пропуска. У меня, к счастью, он был. Ровно в 9.30 утра я заняла свое место в колонне англоговорящей секции «Иммигрантского клуба». Рядом со мной маршировали журналистка Гертруда Хесслер и маленькая Рут Кеннел, пионерка, только что побывавшая на Кузбассе, и Анна-Луиза Стронг. Шедший рядом со мной мужчина сказал: «Только рабочие смогут попасть сегодня на Красную площадь». «И коммунисты», - добавила я. «Все коммунисты - рабочие», - гордо ответил мой собеседник.

Позади нас шли французы, за ними - итальянцы. С транспарантами «Руки прочь от Китая» шагали студенты Университета трудящихся Востока. Миновав замерший бульвар, мы свернули на Тверскую, вливаясь в главное русло парада.

На Красную площадь мы вошли, торжественно чеканя шаг по припорошенной снегом брусчатке. Я не отрываясь смотрела на трибуну Мавзолея, где над своим спящим товарищем неподвижно стоял Троцкий. Я думаю, что он мысленно представлял себе, как мы продолжаем шагать вперед и вперед, на Запад, и с каждым шагом нас становится все больше и больше, до тех пор, пока не дойдем до кромки Атлантического океана. А если даже он думал о чем-то другом, то об этом подумала я - пока шла по Красной площади вместе с русскими рабочими.

Перевод Марии Бахаревой

Воспоминания выжившего на минном поле

Интервью с Михаилом Залевским

Литератор, общественно-политический деятель, майор советской армии Михаил Николаевич Залевский (1895-1996) попал на Запад во время Второй мировой войны при очень драматических обстоятельствах. В 1915 году Залевский окончил Николаевское кавалерийское училище, участвовал в Первой мировой войне, награжден орденом Св. Анны «За храбрость». В 1918 году был мобилизован в Красную армию. В советские годы закончил Лесотехнический и Инженерно-педагогический институты. Преподавал в Химико-технологическом институте им. Д. И. Менделеева и других московских вузах. В 1939 году призван в армию, участвовал в польском походе. В 1941 г. - помощник командира полка

по технической части. В 1942-ом арестован. Чем это кончилось, читатели узнают из предлагаемого разговора. До 1943 года находился в различных лагерях для военнопленных, затем вступил в Русскую Освободительную Армию. Читал лекции по русской истории в школе пропагандистов РОА в Дабендорфе. С 1944 г. - заместитель начальника курсов пропагандистов в Риге, в этом же году вступил в Народно-Трудовой Союз. После окончания войны находился в лагере под Регенсбургом. Активно участвовал в деятельности НТС, работал редактором регенсбургской газеты «Эхо» (1947-1949), затем редактором радиостанции НТС «Свободная Россия», передатчики которой, по недостатку мощности, вынуждены были перемещаться на грузовиках вдоль немецкой границы. Перу Залевского принадлежит несколько книг, среди них - обзор исторических мемуаров «Император Николай Павлович и его эпоха» (Посев, 1984). Умер Михаил Николаевич во Франкфурте-на-Майне, похоронен на русском кладбище Висбадена.

- Родился я в 1895 году в семье чиновника путей сообщения. Был вторым сыном. Когда моему старшему брату нужно было учиться, родители решили из Петербурга переехать в Петергоф, там и прошло мое детство.

Отец был большим патриотом, состоял в монархической организации, был председателем Общества бедных при Ведомстве попечения бедных императрицы Марии Федоровны.

Петергофская гимназия имени императора Александра Второго, где я учился, тоже была проникнута монархистским духом.

В 1909 году в Петергофе, когда я был гимназистом, возникли потешные войска. Два лета провел я в этих войсках и даже получил чин ефрейтора.

- Какие воспоминания связаны у вас с началом войны?

- Когда мы только услышали, что объявлена война, - а мы до этого уже предполагали, потому что в нашем доме жил офицер лейб-гвардии драгунского полка, и мы видели, как денщик и вестовой готовились к походу: коней перековывали, оружие чистили; мы спрашивали вестового, что такое, а он сперва говорил, что в лагерь, а потом признался, что готовится…

И вот когда мы услышали, что война объявлена, мой старший брат, еще одна семья Рязанцевых, где было два брата, сын дворника, еще кто-то, в общем семь человек, мальчишки от 16 до 18 лет - мы взяли флаги у дворника и вышли на улицу. Прошли мимо вокзала в Старый Петергоф и оттуда в Новый Петергоф. В результате к нашему шествию присоединился весь город. Пели «Боже, царя храни», «Коль славен».

В 1914 году я перешел в восьмой классе, а в январе 1915-го во все учебные заведения был направлен призыв: выпускников агитировали поступать в военные училища. Предлагали даже сдавать экзамены до срока. Я их держал в конце января, вместе с братом и двумя товарищами по классу. В начале февраля я уже был в училище. Курс обучения длился 8 месяцев, и 1 октября я был выпущен офицером в 15-й уланский Татарский полк. А 4 октября я уже был на фронте. Северный фронт, между Двинском и Ригой.

- А кто из государственных мужей в офицерской среде до Февраля пользовался популярностью?

- Великий князь Николай Николаевич. Солдаты и офицеры его боготворили. Он знал военную службу, понимал это дело. Кроме того, Распутин, например, хотел приехать на фронт и прислал Николаю Николаевичу телеграмму: «Приеду такого-то числа». Николай Николаевич ответил ему: «Приезжай - повешу». Не знаю, анекдот ли это, но такие слухи ходили, и этим он поднял среди солдат и офицеров свой авторитет.

- А где и когда вы услыхали о Февральской революции?

- В конце февраля нас вдруг вызвали в полк в боевой готовности к штабу дивизии, и начальник штаба дивизии вручил пакет командиру полка с приказанием грузиться на ближайшей станции. Пакет он должен был распечатать только в Пскове. Мы двинулись на Псков. Одновременно с нами погрузили третий Уральский Казачий полк. Наши два полка считались лучшими в армии. Мы добрались до Режицы, а после двинулись дальше. На какой-то станции нас остановили. Стоим. Ночь переночевали, 27 февраля, утро наступило. Командир полка ходит к телеграфу к начальнику станции и ни с кем не может связаться. И примерно в полдень вдруг промчался царский поезд на фронт на полном ходу. Тогда начальник станции сказал: «В Петербурге революция, Государь отрекся и поехал на фронт». Через некоторое время получили распоряжение возвращаться назад. А позже я читал документы, что было приказано генералу Иванову собрать войска и двигаться на усмирение в Петербург. Так что если бы мы проехали туда, то я уверен, что так как у нас дисциплина была блестящей, мы бы выполнили приказ.

- Как была встречена Февральская революция солдатами и офицерами?

- Для них все было неожиданностью: и сама революция, и отречение Государя. Еще большее недоумение вызывало отречение Великого князя Михаила Александровича. Было крайнее удивление и непонимание, почему так произошло. Мои родные писали то же самое - полное непонимание, как произошла революция.

- Поведение солдат в вашей части изменилось после революции?

- Никаким образом. Наша часть крепко держалась даже после Октябрьского переворота.

- А приказ номер один повлиял на положение?

- В нашем полку не повлиял, но среди офицеров было крайнее возмущение - все видели, к чему это приведет. Да и сами солдаты не понимали, как можно нарушить воинский Устав. Но в пехоте уже начались брожения.

- А когда началось массовое дезертирство?

- Летом, примерно через месяц после приказа номер один. Как раз наш эскадрон бросили на железную дорогу Невель - Великие Луки. И я с полуэскадроном был на Великих Луках. Нашей обязанностью было сохранять порядок на железной дороге. Задерживать дезертиров мы не могли, потому что их слишком много было. Но мы должны были поддерживать порядок, чтобы железнодорожная администрация могла регулировать движение. Вот такой эпизод могу рассказать. Как только пришел поезд, бегут разорванные, разодранные пехотинцы за водой, а потом снова лезут в состав. Полно на крышах, на площадках, на буферах. Я обязан был обходить каждый поезд и внутри смотреть, чтобы не было беспорядка. Я беру одного солдата и прохожу весь состав. Вхожу в состав первого класса и вижу: на мягком диване, на верхней полке, сидят два запасных - совершенно разодранные, дикий вид у них, водку пьют и на бархате чистят селедку и ошметками бросают нарочно в двух генералов. Старенькие два генерала сидели внизу. Они совсем съежившись были, боялись слово сказать. Я немедленно скомандовал солдатам прочь отсюда. Один говорит: «А теперь швобода: что хотим, то и делаем». Я: «Моментально прочь!» - и взял стек, они мгновенно соскочили, унтер-офицер в шею одному и другому дал и выбросил из вагона. И потом прошли дальше, больше таких суровых мер не пришлось применять. Вот один из эпизодов, который показывает степень расхлябанности. Дезертиров, конечно, было колоссальное количество.

- А когда вы заметили агитаторов, когда политическая пропаганда начала проникать в армию?

- Примерно тогда же. Я на платформе наводил порядок и призывал солдат вести себя прилично и не мешать движению поездов. Вывел свой полуэскадрон, человек 30-35, и хотя на платформе были сотни солдат, они видели, что какая-то воинская дисциплинированная часть есть. Мы их стали оттеснять от поезда. Тут появился как-то штатский, тип еврея: а что вы там офицера слушаете? В шею его! Я моментально повернул в ту сторону полуэскадрон и скомандовал: «На изготовку!» Тот моментально исчез.

А затем нас уже позже перебросили на охрану более важного пункта - узла Ржев. Там был продуктовый склад фронта. Нас вызвали потому, что там произошел разгром. Там был пивоваренный завод, который захватила солдатская чернь, и спиртовой завод. Мы находили на дне бочек опившихся и утонувших солдат. Мне прислали в подкрепление тверских юнкеров. И я обхожу все станционные пути, потому что везде опившиеся солдаты, в самом безобразном виде. Я вхожу в буфет первого класса, сидит сестра милосердия за столом, а какой-то солдат ей пытается в горло влить водку из бутылки. Она кричит: «Я не хочу». А он: «Пей, сестра, пей!» Она пытается удрать, а он ее держит за шиворот. Я, как только увидел эту картину, ничего не говоря, стеком по морде свистнул этому солдату и немедленно приказал отбирать у всех бутылки с пивом и водкой, и тут же на путях мы их разбили. Все было сплошь засеяно стеклом.

Дальше иду уже к стрелкам, потому что начальник станции говорит, что не могут пройти составы, потому что на стрелках сидят солдаты. Вижу: один сидит на пути своей задней частью, а ноги на другом пути. Он уже опился так, что не может держаться, но в руках у него очередная бутылка, из которой он норовит отхлебнуть. Вот такие картины. Мы все это отбирали, разбивали. В течение нескольких дней удалось навести порядок.

- А какие воспоминания у вас связаны с Октябрьским переворотом?

- Когда произошло июльское восстание, мы очень встревожились, были раздражены поведением Керенского и всего Временного правительства. Тогда уже все понимали, что керенщина - это одна болтология, что Россия гибнет и что Временное правительство Россию сохранить не хочет и не может. Мы видели, что растет: солдатские депутаты являются второй властью и фактически власть теряется с каждым днем. Но, тем не менее, мы не ожидали такого скорого переворота, какой завершили большевики в октябре. Когда мы это узнали, я был на фронте, и, конечно, у нас у всех опустились руки - уже ничего нельзя сделать, Россия погибла и российской армии конец. Еще была слабая надежда, что какой-то сильный человек появится и сумеет повернуть историю в свое историческое русло. И фактически в это время во всей армии и у нас еще сохранялась дисциплина. Хоть и выборное начало было, командир эскадрона, бывший каптенармус, просто из уважения, зная, что солдаты нас любят, никаких мер против нас не принимал. А мы жили своей средой в деревенской избушке и думали, что же будет дальше. Никаких занятий у нас не было, нас ни к чему не обязывали. И эскадрон ничем не занимался. Все ждали. Но все же солдаты не позволяли никаких эксцессов ни по отношению к нам, ни к довольно богатым крестьянам. Уже начали появляться клички кулаков. Но все помогали крестьянам на сельскохозяйственных работах. И я сам ради развлечения на косилке ходил.

- А когда вы покинули армию, и как кончилась ваша карьера?

- Я воспользовался отпуском, уехал из армии и обратно не вернулся. Уехал в Петергоф. Это уже январь 18 года. Приехал домой, вижу, что мать, сестра, младший брат (старший брат еще был на Юго-Западном фронте) голодают. Буквально ничего у них нет. Тут пришлось доставать крупу, муку, селедку. И вот кое-как семья смогла существовать. Но становилось все хуже. Давали хлеб, очень плохой, с древесиной, кусок в сантиметр толщиной на человека. И это на день. Помню, сестра и мама половину отрезали, сами съедали, и потом говорили, что им что-то не хочется, невкусный хлеб, и отдавали мне и младшему брату. Мы съедали благополучно и не думали, что это жертва.

- Расскажите о вашей дальнейшей судьбе.

- Когда началась Гражданская война, я получил от своих товарищей-офицеров письмо, что они едут на юг, где организуется армия. Мой товарищ, с которым мы в одном эскадроне служили, тоже уехал туда. Одновременно началась мобилизация офицеров в Красную армию. До этого я был один раз арестован, неделю просидел, выпустили. А тут мобилизовали в Красную армию и направили в Саратов, на Юго-Восточный фронт. Приехал в Саратов - и меня назначают командиром конной бригады. Я говорю, что бригадой никогда не командовал, а сейчас плохо себя чувствую. Как-то отговорился. «Что с вами делать? - говорят. - У вас конский запас есть? Пошлите меня туда, я лошадей люблю». Меня послали. Пока я там был несколько месяцев, там прошло около 40 тысяч лошадей, из них вышли живыми, из запаса конского, тысячи две, которых мы отпустили в разные части. А остальные умирали, потому что не было корма. Ездили на острова, косили прутья ивовые, кормили. Маленькую дозу удалось добыть только после скандала. Я ездил в штаб Юго-Восточного фронта и устроил скандал, и мне немного овса удалось добыть. Я вспоминаю случай, что солдат нес овес в котелке, лошадь бросилась на этот котелок так, что ему откусила пальцы. Такая голодная была. Я вижу, как лошади падают, каждый день десятками трупы лошадей вывозят на мыльный завод. И я решил удрать. Как раз формировался минометно-артиллерийский дивизион из бывших офицеров, командир дивизиона тоже из бывших офицеров. И я к ним смылся. Там было пять батарей, две батареи были очень ценные, они только что прибыли из Франции в Мурманск - минометы Батиньола. Это 420-миллиметровые, страшной силы минометы.

- Значит, они были посланы французами, но попали в Красную армию?

- Когда Юденич наступал на Петроград, нас повезли туда. А у нас было между офицерами сговорено, что мы там дадим пить кому надо. И мы надеялись на весь солдатский состав, они были очень хорошие крестьяне, они видели, куда крестьян ведет эта власть. И в первый же день, когда мы выехали из Саратова, когда мы погрузились, то пропали все политруки, и комиссар пропал. Мы спрашиваем солдат: «Где они?» - «А мы им сказали, что если они рыпаться начнут, мы их сбросим с поезда».

- А солдаты были откуда?

- Это были мобилизованные бывшие солдаты - саратовские, сердобольские.

- Как эти солдаты относились к мобилизации? Ведь, как правило, они дезертировали потому, что не хотели продолжения войны, а тут опять какая-то война, какая-то мобилизация.

- Когда мы прибыли на станцию Грязи, то там увидели десятки эшелонов, полные красными транспарантами, флагами, на паровозах написано: «Смерть белобандитам - Юденичу и Деникину». Наши солдаты слезали с эшелонов, срывали красные флаги и кричали им: «Вы, сволочи».

- А дальше вы участвовали в войне?

- Боевая служба кончилась, я потом в Москву уехал и поступил на кавалерийские курсы. А потом оттуда смылся, меня назначили командиром эскадрона и отправили в Крым, там восстание было. Это в 1921 году.

- После окончания Гражданской войны на юге России?

- Да. Это было восстание татар в Крыму. А еще до того я поступил на предварительные курсы Лесотехнического института. Так как прошло много лет, я забыл все, что в гимназии учил, и там повторяли математику, физику, химию. Вечерами я ходил туда заниматься. И реввоенсовет издал приказ: кто имеет менее четырех зачетов - тех из армии немедленно увольнять. У меня были зачеты, но не институтские. Но мне сказали: вы не беспокойтесь, мы напишем, что у вас какие надо.

- Вы все же бывший офицер, политические взгляды были у вас твердые. Какие же взаимоотношения были у вас с комиссарами, когда вам приходилось служить в Красной армии?

- У меня были всегда самые плохие. В том же Саратове, когда я был уже в минометно-артиллерийском дивизионе, пришел к нам комиссар, еврей, который был до того комиссаром армии, но проштрафился, и его послали только комиссаром в дивизион. Он абсолютно не знал военной службы. Я был там начальником связи. И он отдал мне приказ. Может быть, в учреждениях это полагается, а в военных - нет. В частности, чтобы писать не через копирку карандашом донесения, а чернилами или на машинке, на хорошей бумаге. Я сказал дежурным связистам не выполнять распоряжение. Он меня арестовал и отправил на гауптвахту. Но тут был очень интересный эпизод. Он начал на меня кричать. Я говорю: потрудитесь не кричать, а разговаривать как следует. Он продолжает кричать. Я повернулся и ушел к себе обедать вместе с командиром дивизиона. Приходит адъютант: брось ты, иди. «А не пойду, скажи ему, что если он не будет кричать, я приду, а если будет кричать - не приду». Тот не хочет, крик был, много народу в канцелярии, и девушки были в канцелярии. Он вообще играл себя большой персоной, говорил, что он с Троцким на «ты». В общем, ему было неудобно, и он отказался. Я говорю, что тоже не пойду. Опять прибегает адъютант: я тебя прошу ради меня, он взбесился так, что и нам всем неприятности будут. Я говорю: ради тебя иду, но если он опять будет кричать, я или в морду ему дам, или уйду. Я опять прихожу, знаю, что на гауптвахту уже поздно, задержались мы. Я взял хлеба себе, засунул под шинель. И вот он продолжает. Я ему говорю: перестаньте орать, что вы, в самом деле, не умеете с командирами разговаривать? Тоже уже начинаю орать. А у него тут пистолет лежит. Я полез за хлебом, думаю, буду перед ним жевать хлеб. Я руку за пазуху сунул, а он за пистолет и на меня. А я достаю краюху хлеба, смеюсь, на него смотрю и начинаю жевать. Ему так было неловко, он побледнел, как бумага. А все кругом видят, что хам большой, и не любили его, и все в кулак себе хохочут.

- А вам все же не пришлось пострадать за то, что вы офицером были?

- Нет. Меня освободили через неделю благодаря тому, что начальник штаба, тоже бывший офицер и заместитель командира дивизиона, очень хороший мой друг, он поехал туда и сказал: или же вы освободите его, или мы, все офицеры, убежим. И он отдал приказ меня освободить. Потом я был арестован еще дважды.

Последний раз был арестован уже в последнюю войну, Вторую мировую. Я был помощником командира полка по технической части, отдельного особого артиллерийского полка противотанковой обороны. И тут меня арестовали на фронте по обвинению по 58-й статье - контрреволюционная агитация в военное время. Не то что я агитировал, но я совершенно свободно, включая комиссаров батарей, говорил, что черт знает что творится на фронте, и это не руководство. В общем, проигрываем войну одну за другой. Крыл всех, начиная со Сталина, совершенно свободно, но не агитировал. Я на бочку не становился, не кричал, я с каждым разговаривал. В конце концов меня приговорили к смертной казни. Причем интересный эпизод, цинично очень. Когда следствие кончилось, следователь говорит: «Ну что ж с вами, Залевский, делать?» Я говорю: «Ну, пошлите в штрафной батальон». - «Ха, вы убежите!» Я говорю: «Ну, расстреливайте». - «А что нам от вас проку расстрелять? Нет, так это нельзя просто, чтобы вас без проку расстрелять». После этого меня вызывают, школа была такая, в школе сидят человек 25 по трем стенам, полковники все. Я уже понял, что это не строевые, а либо начальники политотделов, либо СМЕРШи эти.

И вот тут произошла сцена, которая спасла меня. Не знаю, кто вел суд военный, тоже полковник какой-то. «Залевский? А ваш отец такой-сякой…» Отец тоже был арестован когда-то. Я как вскочил, на сундуке сидел напротив них всех: «Сукины дети, отец мой честнее всех вас вместе взятых!» Со злобой такой, с гневом буквально. Потом меня вызывают и говорят: «Вы будете отправлены в такую-то дивизию, и ночью там вам скажет начальник политотдела, что делать». Привозят туда к начальнику политотдела дивизии. У него там то один, то другой человек. «Посидите, подождите». Потом, когда все ушли, примерно около часу ночи, он мне говорит: «Вас выпустят за заграждения». Ну, думаю, здесь не расстреляют, там расстреляют. «Там будет такая балка, вы не торопитесь, подождите, когда рассветет. Поняли?» - «Да, понял».

- Это было на фронте?

- На позиции, на передовой, на харьковском направлении. Действительно, меня туда привозят, на минутку сперва, чтобы подготовить, в какую-то землянку суют, какой-то лейтенантик со мной. Через несколько минут приходят со штыками и ведут, открывают рогатку. Ну, думаю, сейчас сволочи мне в спину… Я, как заяц, как дерану, а потом уже задыхаюсь, но вижу, что уже мертвое пространство, я спасен. И иду. А потом думаю: черт, он что-то сказал, чтобы я не торопился. И действительно, встал я немножко на пригорок, а ночь, я в гимнастерке одной, я пролежал там часа два и зуб на зуб у меня не попадает. Нет, пойду, а еще не рассвело. Иду, и постепенно светает. И вдруг вижу: черт возьми, амбразура. Думаю, сейчас меня уже немцы из пулемета саданут. Сволочи, они сами не хотели на себя взять вину, а чтобы меня немцы расстреляли. Ну, делать нечего, иду. Постепенно рассветает. Вижу мост. Подхожу к мосту, перехожу мост, вижу - машина и какой-то человек валяется, не разобрать, в какой шинели, около машины. Думаю: что такое, кто это - наш или нет? Вдруг слышу - шипит. Сволочь! Мимо. Ясно, что шипит вот здесь. Смотрю, у меня здесь провод. Я как шлепнусь. Бум! Меня засыпало всем этим. Я вскочил, только вскочил, там, где я лежал, шипит, сволочь. Они парой соединены. Когда та взорвалась, я в дырку эту шлепнулся. И уже рассвело. Черт возьми, куда же я попал? И вижу, что это колоссальный плацдарм заминированный. Куда ни пойди. И назад нельзя, и вперед нельзя - везде все заминировано. А там я вижу уже за Донцом немецкие позиции и пригорок. Я вижу, там где-то бегают немцы, и какое-то там беспокойство. Потом вдруг из-за пригорка поднимаются четыре немца с винтовками и кричат мне: ком! ком! Я им показываю: хорошо ком, а где ком?! Они мне показали, куда идти. Потом я попал в лагерь для военнопленных.

- А чем вы объясняете все это?

- Вдруг приходят на следующий день двое солдат. Оказывается, их тоже выпустили на это минное поле. И они мне прямо сказали: нас тоже приговорили к смертной казни, мы это знаем, и выпустили на минное поле, чтобы разминировать. И тогда-то я вспомнил, что мне говорили: какой нам прок вас расстрелять? Они таким образом практиковали, чтобы разминировать. И машину эту туда пустили, чтобы разминировать.

- А что же произошло между пленом и тем моментом, когда мы с вами сидим в 1964 году во Франкфурте?

- Сперва по лагерям, а потом услышал, что власовская армия формируется. Я стал интересоваться этой власовской армией, и очень хороший там служил немец из прибалтийских баронов, лейтенант, и он мне сказал: хорошо, я вам устрою. И я попал во власовскую армию. И после войны я остался в Германии.

* ДУМЫ *

Санджар Янышев

Общество зрителей

Русскую игру в ящик комментирует Борис Дубин

Борис Дубин - социолог Левада-центра, зам главного редактора журнала «Вестник общественного мнения», переводчик с английского, французского, испанского. Именно как с литератором мне и захотелось поговорить с ним о телевизоре. Интеллигентные люди нынче телевизор не смотрят и уж точно о нем не говорят. А Борис Владимирович согласился.

- Ехал на встречу с вами, читал в метро «Придорожную собачонку» Чеслава Милоша (частью в вашем переводе) и вдруг наткнулся на такое: «Если бы только глупость способствовала повальной привычке глядеть на экран и вытекающим из этого несчастьям в личной жизни мужчин и женщин». Нашу привычку глядеть в ящик Милош объясняет несовершенством разума. А вы?

- Не все так просто. С одной стороны, большая часть населения как будто не может жить без телевизора. По данным наших опросов, половина приходящих вечером с работы включает телевизионный ящик - как свет. С другой стороны, его все больше смотрят вполглаза. Телевизор вообще на это рассчитан. В отличие от кинотеатра, где вся обстановка отлучает от повседневной жизни. Телевизор, в этом смысле, предполагает, что ты будешь входить-выходить, есть, говорить по телефону… Существует и третья сторона: большинство населения все-таки сильно не удовлетворено тем, что видит. А смотреть телевизор не перестает. Казалось бы: не нравится - выключи. Так нет же!… Видимо, тут что-то более важное. Так россияне относятся к жизни вообще. С одной стороны, они - внутри нее; с другой, они вроде как в ней и не присутствуют. С одной стороны, она им не нравится; с другой - ну, что мы, малые люди, можем сделать? Лучше уж слиться со средой, прикинуться несъедобным, и тогда, глядишь, все как-нибудь обойдется. Такая двоякая - не без лукавства, между прочим, - позиция… Так что телевизор - частный случай общего отношения: к себе, к другим, к политике, к Богу, в конце концов…

- В одной из своих работ вы, говоря об «обществе зрителей», утверждаете, что немалую роль в формировании этого двойственного «настроения» сыграло как раз телевидение.

- Думаю, оно не столько формирует и приучает, сколько отвечает желанию россиянина быть как бы зрителем, не входить до конца в то, что ему предлагают или навязывают, и в этом смысле, конечно, - разгрузить себя от всякой ответственности. Я назвал это «ситуацией алиби»: мы вроде бы здесь - а вроде бы нас и нет. Всегда можно доказать, что нас тут не было: «мы не поняли», «мы не расчухали», «нам не сказали». Одновременно телевизор дает чувство общности с неким «мы», правда, опять-таки очень зыбкое, виртуальное - без полного погружения в это чувство и без ответственности за эту общность. Почти так же россияне относятся к православию. До семидесяти процентов они, по самохарактеристике, православные, но в храм не ходят, не молятся, не исповедуются и т. д. Я бы сказал, что сегодняшняя Россия - это социум людей, не желающих ни во что втягиваться. Они готовы признать свою принадлежность к церкви, государству, нации… Но что-то для этого делать изо дня в день, не требуя немедленной награды… Вот это - нет. Наверное, поэтому «дуракаваляние» - самый мощный жанр современного отечественного телевидения.

Демонстрировать принадлежность - одно, а реально участвовать - другое. И эти вещи не надо путать, россияне это отлично понимают. За нарушение предусмотрено отдельное наказание: ты нарушил принципиальный код социальной жизни. Поэтому одно дело - Мы, другое - Я-и-мои-близкие. В этих сферах разные правила поведения. Россиянин поймет, что можно, в частности, ради своих детей, поступиться многим из того, что связано с большим целым, и, наоборот, ради России - не пощадить ни родного брата, ни кровное дитя. И это все - в одной голове! Причем эти коды не приводят к взрыву, но существуют там как разные языки. Помните, у Борхеса?… Родители возили его попеременно к двум бабушкам. И только став взрослым, он понял, что с одной из них он разговаривал по-английски, а с другой - по-испански. Просто каждый раз это был определенный тип отношений, включающий и язык, на котором мальчик говорил в данную минуту. У русского человека - нечто похожее: с одной «бабушкой» он говорит вот так, с другой «бабушкой» - этак. У него нет ощущения драмы, того, что сталкиваются две непримиримые вещи. У Мити Карамазова есть, а у нынешнего россиянина - нет. Он вообще старается себя до драмы не допускать. Не хочет испытаний.

- То есть в искусстве он катарсиса не ищет?

- Мне кажется, что действительно сильных переживаний, переворачивающих душу, россиянин избегает. Но эдакое сентиментальное сопереживание тому, что происходит на экране, это - да. Многое отбили у россиян, но механизмы первичной идентификации с кем-нибудь из героев - ребенком, женщиной, собачкой - по-прежнему действуют. Визуальная сфера в России устроена, по-своему, довольно простодушно, то есть на основе идентификации с тем, что происходит на экране. Что-то такое есть в устройстве российской культуры, что заставляет ее постоянно продуцировать, условно говоря, реалистические образы. По крайней мере, реализм в нашем искусстве по-прежнему устойчив, акции его неколебимы.

И, мне кажется, телевизор очень хорошо отвечает этому типу постсоветского российского социума, который сам не знает, что он такое, есть он или его нет, как называть людей, которые здесь живут, какие у них общие ориентиры и символы… Интересная штука получается. По своему типу это очень архаическое отношение, которое резко делит людей: мы здесь, они там. А также на тех, кто вверху, и тех, кто внизу. И простота этого устройства оказывается чрезвычайно эффективной. Самое любопытное здесь - соединение архаики и высоких технологий. Человек приходит домой и включает телевизор. Он не знает и не хочет знать, как тот работает. Но они соединяются в некое кентаврическое существо.

Телевизор словно бы оказался на месте пресловутого «окна в Европу», с той разницей, что вместо окна вставлено зеркало. Зеркало, обладающее свойствами трансформации, преображения.

Мне всегда было интереснее взглянуть: что же телевизор от нас загораживает? Чего не видят, когда смотрят телевизор? Слово «экран», оно ведь двузначно. Это то, что показывает, и то, что заслоняет, экранирует. И второе значение, быть может, важнее первого. Телевизор экранирует нечто другое, что не хотят впускать в собственный мир; служит средством держать это на расстоянии. В каких-то невредных, гомеопатических дозах он нам это другое дает. Но только чтобы оно, не дай Бог, не открылось во всей своей полноте. Немножко религии - неплохо; немножко Запада - и это не худо; немножко свободы - но под присмотром властей.

- Вы сказали про другое, и я сразу подумал об оккультной роли телевидения. Ведь, в отличие от религиозного, оккультное сознание обращено к некой загадке.

- Если уж мы действительно имеем дело с сознанием, в котором архаические элементы соединяются с высокотехнологическими, то такое сознание - вы абсолютно правы - оно не религиозное, оно магическое (или оккультное). В нем нет той тайны, которая принципиально должна оставаться тайной. В нем есть загадка. Загадку, если она тебя раздражает, можно поломать. Можно наказать этого идола, ежели он не способствует твоему преуспеянию или твоим подвигам на брачном ристалище. Если он хороший, его мажут салом, если плохой - его секут или сжигают.

В верованиях россиян магический момент вообще присутствует в куда большей степени, нежели собственно религиозный. Здесь очень сильна вера в сглаз и в различные приметы - куда сильнее, чем, скажем, в ад и рай, в искупление и воздаяние, во все то, что составляет основу христианства. Наряду с магическими свойствами окружающего мира, для россиян по-прежнему много значит соблюдение обрядов. И тут мы подходим к вопросу о человеке как о всеобщем, универсальном, богоподобном существе. Такого представления о человеке (еще - или уже) в России нет. И в этом - значение слова «русский». То есть: «не немецкий», «не американский»… Русский - значит «особый». Известный лингвистический пример: в словаре эскимосов - триста слов для обозначения снега различных свойств, состояний и оттенков. И все потому, что одного обобщенного понятия «снег» у них нет. Примерно то же и здесь. Есть люди «такие», есть люди «сякие»… Но человек как таковой, имярек, Homo, просто человек - в русском сознании отсутствует. А христианство, мне кажется, без этого невозможно. Быть может, сама христианская мистерия - принятие Христом жертвенной смерти, распятие, воскресение и так далее, - «работает» на (простите мне грубость этих слов) формирование такого представления о человеке; человеке, с которого сняты все частные, родоплеменные, групповые определения, как в послании апостола Павла, «где нет ни еллина, ни иудея… но все и во всем Христос». Примерно так.

Захар Прилепин

I Love TV

Мое окно в мир

А что плохого в телевизоре?

А ничего плохого.

Что мы так все взъелись, в конце концов. Окно в мир, однако. Откуда бы я еще знал, какая неприятная, хотя и приветливая с виду, власть сегодня в России, если б не было телевизора. Александр Андреевич Проханов обмолвился как-то, что в середине 90-х включал телеэкран и в течение пяти минут вдохновлялся на создание новой, кипящей страстью и ненавистью передовицы в газете «Завтра». Надо понимать, что если экран светился и мерцал чуть более часа, вдохновения как раз хватало на роман; по крайней мере, на несколько глав.

Я его понимаю, Проханова.

А вот моя любимая женщина смотрит иногда сериал про «Дом» с Ксенией Собчак. Я тоже порой смотрю и хочу заметить, что давно не видел Алены Водонаевой, особенно мне нравилось, когда ее бил Степа Меньшиков. Моя любимая сказала, что они ушли из «Дома», и я очень огорчен. Мне кажется, что люди, побывавшие в «Доме», уже не могут никуда уйти - что им вообще делать на свободе?

Еще мне очень нравился негр Сэм - за все четыре года существования программы «Дом» это был единственный человек, который читал там книги. Я сам несколько раз видел. «Хижину дяди Тома» он читал один раз. Потом еще что-то подобное, про трудную долю бедняков и гастарбайтеров в других странах. Я очень его уважал за это и каждый раз пытался разглядеть обложку. Но его девушка всегда мешала ему читать, предназначение книги ей было непонятно и неприятно. Если бы Сэм целыми днями лазил по деревьям, она, вероятно, относилась бы к этому спокойнее.

Белые люди в этой программе вообще книг не читают, они же белые. Они круглыми сутками выясняют свои нелепые отношения, а затем, в силу стечения не совсем внятных обстоятельств, чаще всего для того, чтоб их не турнули с программы, меняют сексуальных партнеров, хотя, так сказать, самое важное нам не показывают. Но я в любом случае очень благодарен программе «Дом»: я понял, куда и с какой целью тратят свою единственную, неповторимую жизнь большинство человеческих особей в моей стране. Был БАМ, стал «Дом». Звучит почти одинаково.

А сам я по утрам читаю и одновременно смотрю несколько музыкальных каналов, переключая с одного на другой, если песни не нравятся. Хотя, учитывая то, что я смотрю музыкальные каналы без звука, вести речь о песнях как-то странно. Наверное, мне нравятся танцы. Да, определенно, танцы. Но я очень не люблю, когда поют и танцуют мужчины. Это неправильные какие-то песни. Вот есть, к примеру, альтернативный музыкальный канал, там вообще одни мужчины поют, с гитарами, раздраженные, и много волос на них растет. Такая музыка нам не нужна. А есть другие каналы: там девушки, совсем не раздраженные, но тоже с волосами. Их все время как-то пригибает к земле, иногда они даже не ходят, а ползают на четвереньках, склоняя головы, как будто принюхиваясь к чьему-то следу; и от этого их еще больше колотит. Видимо, кто-то ходит там неподалеку, с резким запахом и босой. Порой я, заинтригованный, бросаю читать новую книгу Быкова и очень переживаю за девушек, не в силах оторвать глаз от экрана. Даже звук иногда включаю, но тут же выключаю. Хорошо, что у телевизора есть эта функция: раз - и ничего не слышно. Ползайте молча.

Все, доползли. Ну, давай, Дмитрий Львович, рассказывай, чем там дело кончилось. Не, погоди, опять началось…

Другие каналы у меня плохо показывают, все сорок восемь или около того. Потому что на крыше у меня упала антенна, и поднимать мне ее лень - лет эдак уже семь или восемь все рябит и поскрипывает. Это мне тоже нравится, потому что у политиков такие смешные и искривленные лица получаются, какие, собственно, и должны у них быть.

Или когда показывают юмористические передачи, там тоже все выглядят как идиоты, особенно зал, и это жизненно, это правдоподобно.

Так как я известный русский писатель, не как Быков, конечно, но тоже знаю нескольких людей, которые читали мои книги до конца, - ну вот, так как я писатель, меня приглашают на телевидение, и у меня есть возможность выяснить, кто это телевидение смотрит.

Во- первых, конечно, его смотрят мои родственники, потому что моя мама, узнав о программе с моим участием, всем звонит и приглашает посмотреть на ее сына, хотя родственники меня часто видели и раньше, в детстве, в юности, потом, когда у меня была свадьба, и на нескольких других семейных праздниках. Но они все равно смотрят и удивляются.

Но это очень маленькая аудитория, есть много других людей, которых я, к примеру, не приглашал на свадьбу. Они тоже меня смотрят, даже без маминых просьб.

Однажды я был на программе «Школа злословия», которую ведут Татьяна Толстая и Дуня Смирнова, очень хорошие и приветливые люди, хотя я раньше думал о них несколько иначе. Программа их, надо сказать, идет ночью.

После того, как она вышла в эфир, на мой сайт случилось паломничество, посещаемость его фактически достигла посещаемости сайта «Все книги Дарьи Донцовой бесплатно», а мои издатели сообщили, что в течение двух недель неизвестные люди смели в магазинах тиражи моих книг, хотя до этого предыдущий, и предпредыдущий, и еще который перед ними тиражи продавались по полгода или даже год иногда.

Я понял, что попал на золотую жилу, и немедленно отправился на программу к Андрею Малахову, которая, как говорят, является самой популярной среди российских телезрителей. Я подумал, что люди меня опять увидят и скупят новые тиражи моих книг вообще за день. Тогда мне выпадет счастье получить большие роялти и купить милым моим детям много игрушек, так как себе я уже все купил, а детям еще не все, потому что им старые игрушки быстро надоедают.

Но после того как вышла программа Малахова, ни один, я вам клянусь, новый человек не зашел ко мне на сайт, чтобы узнать, что это за безволосое существо столь оригинально рассуждало с экрана. Ну и книги в магазинах как лежали, так и лежат.

То есть программу Малахова смотрят в пятьдесят раз больше людей, чем «Школу злословия», но моих читателей средь них нет вообще. В свою очередь, среди зрителей полуночной «Школы злословия» читателей у меня много, и я счастлив, что мы друг друга нашли.

Это я вам не к тому рассказываю, чтоб о себе поговорить. Это я просто на своем примере постиг некоторые принципы существования телевидения.

И сейчас нам придется называть вещи своими именами, потому что мы в своем кругу, который, как всегда, страшно далек от народа.

Интеллигентные люди, понял я, подобно животным какого-то редкого вида, либо не смотрят телевизор вообще, либо мигрируют в темноту, в сторону ночных программ. Во-первых, ночью никто не застанет интеллигентного человека за постыдным занятием просмотра телевизора (если только другой интеллигентный человек, лежащий под тем же одеялом). Во-вторых, ночью есть удивительная и редкая возможность посмотреть что-нибудь «нерейтинговое».

Но, думаю, и ночная лафа скоро завершится, потому что без рейтинга никуда, и если петросенко и степанян найдут свои сорок миллионов человек, готовых смеяться и ночами, значит, так тому и быть.

И хорошо, что так.

Телевидение уже сегодня стало очевидной приметой чего-то безусловно нечистоплотного, неопрятного, рассчитанного на людей со слабой способностью к анализу действительности и к мышлению вообще.

Со временем привычка смотреть российское телевидение должна попасть примерно в один ассоциативный ряд с привычкой застегивать ширинку за пределами туалета, красить волосы пергидролью в цвета первобытной пошлости, писать доносы на соседей, прилюдно читать книгу с названием «Фейсконтроль для Дездемоны» и впоследствии рекомендовать ее знакомым, верить в реальность существования авторов писем, публикуемых изданием «Спид-ИНФО», говорить «звонит» с ударением на первый гласный, «ложить» с любым ударением, ну и так далее, сами знаете, что я тут распинаюсь.

И не надо ничего запрещать. Надо, чтоб существовало пространство, куда можно уйти, оставив этот дурацкий, набитый подлостью и глупостью сундук пылиться в углу.

Но такого пространства пока нет.

Максим Семеляк

Он живой и светится

Контроль и обладание

Обои в комнате были грязно-апельсинового цвета. Их поклеили летом восемьдесят второго года, а где-то через пять лет они принялись ветшать, просвечивать и истончаться. Однажды утром я заметил, что сквозь лжеапельсин проступают буквы - обои, как было тогда (не знаю, как это делается сейчас) заведено, наклеивались на газету. Я проспал в этой комнате остаток детства, всю юность и значительную часть молодости - причем прореха с буквами находилась прямо у изголовья. Каждое утро, только проснувшись, я подолгу всматривался в неясный палимпсест. Году примерно к восемьдесят девятому обои окончательно поистерлись, и я, наконец, сумел разглядеть, что за послание под ними скрывается.

Это была телепрограмма на какой-то из будних дней восемьдесят второго года - кажется, из «Вечерки».

Та сетка вещания больше напоминала просроченную накладную с убыточного предприятия. (Впрочем, грохот, с которым перещелкивались программы в телевизоре типа «Рекорд», тоже скорее наводил на мысли о станочной работе, нежели о проделках шоу-бизнеса. Переключатель то и дело ломался, на его месте возникал неудобный, как заноза, штырь, ведущий куда-то вглубь телевизора. Штырь приходилось поворачивать плоскогубцами.) На весь этот ТВ-парк Юрского периода приходился только один художественный фильм - точнее, утомительный телеспектакль «Операция на сердце» по А. Софронову, я смотрел его, кажется, как раз году в восемьдесят втором, помню усталые взгляды Жженова, больше не помню ничего. Было в этой мумифицированной программке что-то лавкрафтианское - как будто протерлась ткань времен и повеяло черт знает чем. Впрочем, в восемьдесят девятом году я Лавкрафта не читал.

Еще через несколько лет в доме моем, как поется в одной песне, поселился ремонт, и дыра в эфирное прошлое была наглухо заделана. Однако я, видимо, слишком много времени проспал с программой нос к носу, и это определило мои отношения с телевизором на всю жизнь.

Я всегда с некоторой настороженностью относился к людям, которые не держат дома телевизора. Точнее, меня удивляла та гордость, с которой они об этом говорят. Такое чувство, что фактом отказа человек спас гектар амазонского леса. Все почему-то до ужаса опасаются так называемой промывки мозгов, хотя, на мой взгляд, известная промывка мозгов для нормального человека - вещь столь же естественная, как чистка зубов.

(Это как с принципами. Почему-то всегда, когда люди в невоенное время заводят речь о принципах, это обязательно бывает связано с чем-то малосимпатичным, и искомый «принцип» становится сразу похож на комплекс, возведенный в мораль. «У меня принцип - никогда не давать в долг, не прощать опозданий, не доверять бабам» etc.)

Я- то всегда любил телевизоры -именно так, во множественном числе. Телевидение как процесс меня практически не занимало. В одной философической брошюре прямо сказано: «Стоит вещи утратить свое конкретное практическое применение, как она переносится в сферу психической практики». Мои отношения с телевизором строятся ровно по этой схеме.

Строго говоря, я от телевещания никак не завишу. Мне, в общем, не нужны сериалы, новости, MTV, полуночная софт-эротика. Я практически никогда не смотрю футбол, мне не сдался вокресный вечер с Владимиром Соловьевым. Я не вижу для себя большой необходимости в кинопоказах канала «Культура» или рассветных сеансах социалистического трэша. В принципе, даже без интонационных пируэтов Виталия Вульфа я могу прожить.

Тем не менее телевизор практически не выключается. Мне, как садовнику из книжки Косинского, всегда нравилось смотреть Его - причем в данном случае это даже не метонимия.

Я всегда воспринимал телевизор как вещь, которой ты обладаешь, но не контролируешь. Телевизор в этом смысле служит хорошей, а главное замечательно двусмысленной иллюстрацией к двум любимым проблемам современного общества - потребление и контроль. Ты смотришь телевизор, а телевизор смотрит тебя. Он живет самостоятельной жизнью - поэтому один и тот же фильм приятно смотреть несколько раз.

Связанные с телевизором психические практики, естественно, могут быть самыми разными. Например, мой знакомый, московский фотограф Женя Нестеров, использует телевизор как аквариум - с отключенным звуком что-то неторопливо движется за стеклом. Впрочем, чувство блаженного отупения, которое может дать телевизор, очевидно и хорошо всем знакомо. Куда интереснее проследить за тем, как телевизор ведет себя в часы бессонного отчаяния. Согласно известной фитцджеральдовской жалобе, в ночных потемках души часы всегда показывают три утра.

Вот тогда-то и включается телевизор. Как ни странно, он очень вовремя и кстати - в эти часы репертуар становится, как правило, особенно странен и бесплотен, это уже даже не фильмы и передачи, но какие-то незнакомые формы жизни.

Чистота подобного телевизионного эксперимента легко достигается в гостиницах - особенно в странах, чьих языков ты не знал и уже вряд ли узнаешь. У Янки была строчка в песне - «и телевизор с потолка свисает». До меня только недавно дошло, что это никакой не депрессивно-художественный образ, а элементарная зарисовка с натуры. В забытых Богом гостиницах телевизор действительно в целях экономии жилой площади бывает приторочен к самому потолку. Непонятно, правда, где это наблюдала Янка.

У Бодрийяра в книжке про Америку был хороший образ - в пустом гостиничном номере оставили включенный телевизор, и он себе вещает в пустоту. Я уже не помню, какие выводы Бодрийяр из этого сделал, скорее всего, по обыкновению, неутешительные, что-нибудь насчет подмены реальности и конца иллюзии. С помощью книг, статей и всевозможных инсталляций телевизор был бессчетное количество раз провозглашен агентом отчуждения. В общем, все это было вполне справедливо и остроумно, мне только не нравится эта интонация жалобы - дескать, мы смотрим телевизор, а телевизор смотрит нас (лучшая пьеса Сорокина «С Новым годом!» была написана как раз по этому поводу; впрочем, там угроза, исходящая от телевизора, не вызывала уже никаких сомнений). Что дурного в том, что телевизор смотрит нас? Пусть смотрит.

Телевизор так или иначе имеет дело со смутной надеждой, причем не пойми на что.

Надежда - это то, с чем нельзя взаимодействовать, поэтому, например, в технологии web 2.0 есть все, кроме нее. А в телевизоре это еще осталось. Всегда же остается шанс, что сейчас кто-то начнет ругаться матом, как питерский художник Сережа Сонин на прямом эфире у Полотовского, скидывать с себя одежду или на худой конец просто сбежит из студии. Зачем это нужно, не очень понятно - однако же смежные области искусств таких надежд уже практически не поставляют. В этом смысле телевизор напоминает даже не аквариум, но скорее холодильник - тяга к пульту сродни похмельному броску на кухню.

Но, разумеется, как справедливо выражался Виктор Олегович Пелевин, «пива в холодильнике не оказалось».

Дмитрий Быков

Времечко и Максимум

Падение народного жанра

I.

Представление о народном телевидении эволюционировало вместе с мнением начальства о народе. Одно время, в последние года три, две версии народного телевидения продолжали уживаться в эфире, как противоположные концепции мироздания в отдельно взятой шизофренической голове. В этом году победила вторая, и первая прекратила свое существование - не по политическим, конечно, а по форматным соображениям. Не обольщайтесь, это страшней. Если политическая цензура есть форма компромисса между творцом и властью, то формат есть абсолютная диктатура, не признающая за творцом даже права на возражение.

Первую версию народного телевидения, существовавшую с середины девяностых до нынешнего года, я назвал бы социальной. Это была попытка саморегуляции общества с помощью телеэфира: проблема обозначалась, освещалась и коллективными усилиями решалась. Мне понадобится тут небольшой исторический экскурс: в 1938 году Бабель закончил киноповесть «Старая площадь, 4». Это последняя его законченная проза, и очень странно, что никто из режиссеров до сих пор не взялся за этот увлекательный сценарий про строительство дирижаблей в СССР. Бабель пишет нехитрую притчу: дирижабль построен и может взлететь, но не умеет садиться. Проблема в том, что в силу конструктивного недочета, обнаруживаемого лишь в последний момент, у него нет связи между головой и хвостом. Советский проект пафосно стартовал, но рухнул позорно и стремительно - именно потому, что в нем плохо работали вертикальные связи: в элиту не был заложен механизм самообновления. У народа не было решительно никакого способа не то что справиться со своими проблемами, а элементарно заявить о них: повезло тем, у кого наверху были родственники (горизонтальные связи, в отличие от вертикальных, в российском социуме всегда работали: тут и родство, и кумовство, и система блата, и взаимопомощь на грани круговой поруки, и огромная роль землячеств). Народное телевидение пыталось связать хвост дирижабля с его головой - то есть рассказывать о реальных низовых проблемах и тут же их решать, поскольку гласное обсуждение сложностей - в России уже половина решения. Недостаток, о котором сказано по телевизору, устраняется через час.

Подобный подход к телеэфиру предполагает, что народ обладает разумом, волей и способностью внятно артикулировать свои беды. Более того: этот подход основан на старом, еще марксистском представлении о том, что народ и есть истинный творец истории. Так что по-хорошему народное телевидение следовало пригасить тогда же, в середине девяностых, - ибо в основе своей оно классический советский рудимент, и не случайно одной из главных передач этого народного телевидения, посвященной как раз самой прочной горизонтальной связи - коммунальному соседству, - была «Старая квартира», производимая Авторским телевидением. Авторское телевидение Анатолия Малкина и Киры Прошутинской, созданное в 1988 году, ориентировалось именно на социальные проекты, пытаясь вовлечь как можно больше народа в дискуссию по фундаментальным проблемам бытия. В этом русле был и «Пресс-клуб», и нынешняя - слава Богу, пока не убитая - программа «Народ хочет знать». Апофеозом народного телевидения первого типа было «Времечко» - программа, в которой я проработал восемь лет и которую попытаюсь сейчас задним числом осмыслить, но позже: разберемся сперва со второй версией народного телевидения, для которой сейчас будем вместе придумывать название.

Эта разновидность ТВ исходит из другой, постмарксистской - а на деле, думаю, домарксистской - концепции народа как балласта. Историю делает власть - это черным по белому написано в нескольких монографиях, изданных в последние годы; народ ей в этом чаще всего мешает. Демократия никогда особенно не нравилась русским интеллектуалам - может быть, потому, что они лично и неоднократно наблюдали бездны народной темноты; просвещение масс - дело трудоемкое и дорогое, больше всего в этом смысле сделала советская власть, введя принудительную восьмилетку, но и она не шибко преуспела. И ведь как я ненавидел это самое обожествление народа в мои советские годы! Какой отчаянной фальшью казались мне все эти уверения, что именно народ творит культуру, что народные песни выше Чайковского (и именно они питали живоносным ручьем его мелодический дар), что воля большинства служит законом для индивидуума! Но вот поди ж ты - в девяностые мне еще противней было смотреть на элиту и верить, что именно ей принадлежит ведущая роль в истории.

Сегодня возобладала такая версия: главной целью истории является не гуманизация (которая противоречит церкви) и не свобода (которой не бывает), а эффективность (которая, оказывается, церкви не противоречит). Главные кузнецы эффективности - менеджеры, то есть те, кого взяли в корпорацию. Народ в структуру корпорации не вписывается, потому что таких больших корпораций не бывает: эффективность - это когда работы как можно больше, а работников как можно меньше. Поэтому сокращение народонаселения - приоритетная задача нашей национальной корпорации; все, что способно дать этому населению стимулы и смыслы для жизни, интеллектуальные занятия для тренировки, нормальные условия для труда, - должно запрещаться на корню и провозглашаться неформатным. Новый формат народного телевидения должен сочетать три функции: 1) успокоительно-снотворную, чтоб не задавали вопросов; 2) оглупляющую, чтоб не сознавали происходящего, и 3) фриковую, чтобы зрителю было, за что себя уважать от противного. Нужно показывать как можно больше уродов, деградантов и маньяков - чтобы зритель, у которого сегодня нет решительно никаких оснований для самоуважения, уважал себя за то, что он пока еще не такой.

Я не знаю, как обозначить эту разновидность народного ТВ. Вероятно, лучше всего назвать ее «максимальной» - потому что, устремляясь к максимальной эффективности, она полнее всего воплощается в «Программе Максимум», ведомой Глебом Пьяных.

Эволюция от «Времечка» до «Максимума» и есть зеркало наших представлений о народе - от кузнеца истории до паразита, от которого лучше как можно скорей избавиться, потому что для функционирования корпорации вполне хватает населения, обслуживающего трубу, а все остальные только путаются под ногами и ужасно, ужасно пахнут.

II.

Когда «Времечко» закрылось, глава академии «ТЭФИ» Владимир Познер высказался в том смысле, что туда ему и дорога: архаичная была программа, неинтересная.

То есть вы даже себе не представляете, дорогие товарищи, какие это золотые слова. Я всегда знал, что Владимир Познер очень умен, но никогда не представлял, что у него еще и вкус такой хороший.

«Времечко» было моим любимым развлечением, позором и тяжким бременем, потому что при скромных заработках - поверьте, гораздо меньших, чем газетные, - сжирало лучшую часть дня, мешало командировкам, отнимало прорву времени и сил. Поначалу - до 2005 года - это происходило с девяти вечера до полуночи, когда нормальные молодые люди ходят в кино с девушками либо читают детям сказки на ночь. Потом - в последние три года - это были вообще вилы, потому что приезжать на АТВ следовало к трем, а уезжать в шесть. Сначала часовой тракт, он же репетиция, потом часовой эфир. Прямой эфир, скажу вам, не наркотик, как любят писать телеобозреватели, упрекая телеведущих в неспособности своевременно уйти на покой. Это лучший способ заработать гипертонию и вдобавок испортить нервы, потому что любая ошибка чревата не просто штрафом, - это бы полбеды, - но затяжным конфликтом с начальством. У него, начальства, - свое начальство, администрация телеканала, а на канале осталась одна прямоэфирная программа, и это мы. И все начальство, как шутили мы во «Времечке», эту программу смотрит в памперсах, потому что вдруг мы чего-нибудь скажем.

Эта программа - получасовая сначала, часовая в последние годы, - имела для ведущего одно несомненное преимущество: его начинали узнавать. Правда, узнавала его специфическая аудитория - домохозяйки, гастарбайтеры, таксисты, водопроводчики, дворники; но от этих людей в нашей жизни тоже многое зависит. Я до сих пор замечаю в метро или на улице спального района доброжелательные улыбки, которыми меня встречает потенциальная таргет-группа; теперь она лишилась своей любимой отдушины, дыру заткнули каким-то сериалом, но память осталась. Как-никак мы были вместе восемь лет.

Делать народное телевидение, скажу вам, очень трудно. Еще в 1991 году Мария Розанова, главный редактор парижского журнала «Синтаксис», объяснила мне главную особенность русского синтаксиса: пространство страны влияет на структуру фразы. Европейская литература поневоле афористична - места мало. Россия огромна, пространственна, бесструктурна, и русская фраза по-толстовски разверстана на много абзацев. (Единственное французское исключение - Пруст; ну так он и популярней в России, чем на родине.) Зощенко в одном рассказе пародирует бесконечное топтание на месте вагонного рассказчика: «И вот эта гражданочка едет с сыном в Новороссийск. У нее муж в Новороссийске. И вот она к нему едет. Она едет к мужу в Новороссийск. И вот едет она, значит, в Новороссийск…» - но поглядел бы он, что за окном этого поезда, в котором едет рассказчик! Там за окном один и тот же Российск, без всякого «Ново», одно и то же бескрайнее, стилистически однородное пространство, исключающее любую структуру, поглощающее и разлагающее все смыслы. Что и к лучшему, наверное. Поэтому когда рассказчик дозванивается в эфир, он начинает рассказывать всю свою жизнь, а до главного не добирается практически никогда; поэтому, дорвавшись до микрофона во время ток-шоу, он делает десять подходов к главной мысли, потому что нищета этой мысли очевидна ему самому, и он торопится заранее подкрепить ее историей десяти своих дедушек, бабушек, кумовьев, свах и деверей (напоминаю о прочных горизонтальных связях - даже на эфир к нам редко приходили поодиночке, всегда либо с мамой, либо с ребенком, либо с сестрой, оказавшейся в столице проездом: надо же побаловать, развлечь, сводить на телевидение!). Этого Новороссийска я наслушался столько, что Зощенко меня уже не забавляет: реальность смешнее, страшнее, многословнее. Иногда для формулирования элементарной мысли о том, что детей хорошо бы сызмальства приучать к чтению, рассказчице требовалось десять минут - она подробно излагала свою генеалогию, список обид НА советскую власть, потом обид ЗА советскую власть, при которой для детей все-таки издавали удивительно добрые книжки, - и кончалось все это лавиной проклятий Гарри Поттеру, которому вообще, вероятно, икалось очень часто, потому что в народном сознании он вошел в число символов бездуховного Запада.

Я получил на «Времечке» уникальное представление об активной части народа - активной в социальном, а не в деньго-делательном смысле, поскольку менеджерская активность, как мы уже убедились, не распространяется ни на культуру, ни на политику. Сегодня наиболее активные (а с точки зрения власти, наиболее склочные) решатели своих судеб - те, кто сформировался при советской власти и испытал мстительную радость, а потом жестокое разочарование от ее крушения. Это люди в возрасте от 45 до 60, у которых проблемы с трудоустройством (на работу неохотно берут тех, кому за 40, надо пить соки из молодых). У них много свободного времени и пока еще непочатый запас сил. Они нигде не находят профессиональной и политической реализации. Они, собственно, никому не нужны. Они списаны на берег в трудоспособном состоянии и с огромным запасом личных обид. Именно эти люди составляют костяк социальных сетей - начиная с «Одноклассников» и кончая союзом автомобилистов. Они пишут письма, жалобы, петиции, собирают собрания, выбирают старших по дому. Озлобиться им только предстоит - годам к 65; пока они сравнительно миролюбивы и договороспособны. Это они спасают дачи в десятикилометровом поясе вокруг Москвы - там теперь кипят войны за землю и вколачиваются сваи под новостройки. Это они собирают деньги на лечение больных детей и пробивают через правительство разрешительные документы на редкие медикаменты. Они же перекрывают трассы в случае отмены льгот. Все они - лояльнейшие люди, еще не понявшие (точней, не разрешившие себе понять), что их тут больше не надо, что они - отработанный шлак, которому, как обитателям Джонстауна, будут сейчас в избытке выдавать цианид с клубничным сиропом и называть это культурой для народа. Они еще не смирились с предначертанной им ролью балласта и живут в советском заблуждении, что государство - слуга народа. На самом деле государство - всего лишь аппарат для охраны кормушки, и телевидение помогает ему в этом праведном деле. Но аудитория «Времечка» не хотела этого знать и лезла из кожи вон, чтобы заявить о своих проблемах. Выселили старуху из квартиры, саму квартиру захватили! Разорили и сожгли дешевое кафе возле дома, теперь строят дорогое, нам не по карману! (Приводят рыдающую хозяйку разоренного кафе, дагестанку. Пусть мне теперь кто-нибудь расскажет о ксенофобии! За нее пришли заступаться десятеро русских и принесли письмо с сотнями таких же русских подписей - у нее было чисто, вкусно и дешево, она готовила, дети разносили, в том числе и больным на дом, со скидкой!) Закрыли мастерскую по ремонту одежды, потому что новую надо покупать, сказали нам в управе. И так далее, в том же духе, четко обнажая одну из насущных проблем эпохи: из нашего мира исчезает все, что доступно реальному среднему классу. Власть и деньги сосредотачиваются в немногих мощных руках, чтобы за воротами всегда толпилась очередь на трудоустройство, чтобы немногих устроившихся счастливцев можно было выжимать, как апельсин. Не нравятся наши условия труда? - пошел вон, завтра десятеро набегут. Не нравится жить в Москве по московским правилам - сдохнешь в Средней Азии или, того круче, в Капотне. Люди, еще не смирившиеся со статусом вторсырья, ломились на «Времечко» и смотрели его, но их, видимо, было недостаточно для полновесного рейтинга. Мы, кажется, приносили недостаточно прибыли - хотя нашу часовую программу разрезали четырьмя рекламными паузами, до полной невнятности.

Причина вечного многословия гостей и участников заключалась еще в одном - их никто никогда не слушал. Когда наступала их очередь выговариваться - они понимали, что это ненадолго. В результате их приходилось прерывать прямо в эфире, а телеобозреватели писали, что ведущие «Времечка» ни одну тему не дают обсудить всерьез - грубо обрывают экспертов, не дают высказываться залу, при первом же интересном повороте разговора уводят его в песок… Да поди не уведи, когда у тебя на серьезнейшую тему - двадцать минут, ни один гость не может внятно сформулировать позицию, а прозрачный телефон на столе (предназначенный для связи с генпродюсером) то и дело мигает нездоровым розовым цветом, потому что мы опять залезли на запретную территорию! Нельзя ругать мэрию Москвы и даже упоминать ее в недостаточно восторженном контексте; и правительство России тоже нельзя, потому что мэрия Москвы хочет жить и работать дальше, в своем духе, а чтобы ей это разрешали - она должна быть лояльней Глеба Павловского, святее Папы Римского! И даже если мы робко-робко намекаем, что не все у нас, может быть, пока хорошо с обеспечением пенсионеров лекарствами, - надо немедленно ввернуть, что в Москве эта проблема давно и успешно решена (а в зале сидит редактор по гостям и бешено хлопает в ладоши, чтобы, значит, и остальные зааплодировали: да-с, да-с, так точно-с!).

Была, впрочем, и еще одна удивительная народная особенность. Этот народ за долгие годы разнообразных зависимостей начисто разучился решать свои проблемы. Поэтому он звонил во «Времечко» решительно по любому поводу: сбежала собака, гадят на балконе голуби, котенок влез на дерево и не может слезть. Все народные проблемы должны были решаться по схеме «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете». Самоорганизация работала лишь на простейшем уровне, на кратчайшие расстояния: пассионариев, готовых поднять целые подъезды на правозащитную деятельность, набегает не больше десятка в год. Остальных хватает в лучшем случае на то, чтобы сесть на телефон и титаническим усилием дозвониться: здравствуйте, тут у нас на лестнице живет бабушка, ее выселили из квартиры жильцы, так вы, пожалуйста, приезжайте и разберитесь. А то милиция говорит, что это не ее дело: мы говорим, что она замерзает, а участковый говорит - когда замерзнет, пусть обращается. Мы ей вынесли тулупчик, кроватку поставили детскую, но вы все-таки приезжайте, разберитесь.

То есть это был удивительный в смысле самоорганизации народ, отлично видящий несправедливость, но не берущийся ее устранять без нашей санкции. Чтобы действовать, ему нужно было заполучить к себе программу «Времечко», и если бы она, разобравшись, сказала, что старушек действительно нельзя выкидывать на мороз, - тогда мы начнем интенсивно помогать, подкармливать и даже бороться за ее права; но сначала вы все-таки приезжайте, а то непонятно. Может, это так надо, чтоб она тут жила у мусоропровода.

Возникал удивительный образ страны - все про себя понимающей, но боящейся хоть что-то сделать; чудовищно многословной, дезориентированной, забывшей простейшие правила, основывающей свою жизнь лишь на самых древних и примитивных связях - родственных, земляческих… Зрелище всего этого гниения и распада под коркой глянцевой стабильности было, конечно, не для слабонервных: без памперса не взглянешь. При этом ресурс труда, таланта, доброты, самоотречения и терпения был у этой страны огромен, но чтобы он хоть как-то проявился - с ней надо было работать, заниматься ею, черт меня побери совсем, предлагать ей что-нибудь реальное, кроме заклинаний… хотя бы давать возможность выговориться иногда… Школьник сроду не научится любить литературу, если не читать ему вслух; ни рисовать, ни музицировать не выучишься без опытного терпеливого наставника, а вы хотите, чтобы люди самоуправлялись - элементарно не зная своих прав! Впрочем, именно в их самоуправлении никто и не заинтересован; чем потерянней, тем лучше.

Мне, собственно, не жаль ведущих «Времечка» - все они люди трудоустроенные; мне жаль его гостей, ту публику, которая рассаживалась на креслах в студии. Это были более или менее постоянные зрители, наш клуб; они менялись, конечно, и мы следили, чтобы они не повторялись слишком часто. Помню деда богатырского вида, с красной лысиной, с пятью рядами орденских планок; с ним часто приходила кроткая, неслышная жена, умудрявшаяся его утишить, когда он распалялся. Помню мать лет сорока с девочкой лет пятнадцати, которая все время с нами фотографировалась и мечтала стать фотомоделью: мать была худая, изможденная, а девочка, напротив, толстая и очень от этого страдала. Помню выдающегося в смысле ораторских способностей авторемонтника: этот формулировал внятно, ярко, точно - хоть сейчас в парламент, а работал слесарем, и вырваться на программу мог только по пятницам. Да Господи, мало ли их было за эти годы! - и все они крепко дружили и долго стояли после программы, не расходясь, разговаривая обо всем на свете. Куда они сейчас делись - вот чего не пойму; не могу себе представить, что смотрят программу «Максимум».

III.

На программу «Максимум» от нас перешел Леша Бахарев, самый талантливый наш корреспондент, и мы не то чтобы ему завидовали или сочувствовали - парень молодой, надо расти, там и хронометраж, и возможности, и деньги совершенно другие, - но было нам как-то обидно. Потому что у этой программы вполне определенные задачи - работать планкой, ниже которой нет ничего. Она создана специально, чтобы Дума с ней боролась, а официальная церковь проклинала; чтобы «смотреть и ненавидеть», как сказано в «Generation П».

Вот клянусь вам, товарищи: я же знал Глеба Пьяных! Я знал его корреспондентом «Коммерсанта», и он был нормальный человек, и с ним можно было разговаривать! Но для программы «Максимум» ему придали какой-то особенно гнусный, неискоренимо раболепный вид, удлинили лицо, утончили голос, заставили всем корпусом изображать нечто глистообразное! Он входит в наши дома, трясясь от лихорадочной торопливости: сейчас, сейчас я расскажу вам гнусность, потерпите, неужели я не успею! Он выбирает самые бросовые темы, самые непристойные скандалы, самые омерзительные интонации - это своеобразный, долго культивируемый, заботливо выращиваемый эстетизм наоборот; и любой, кто посмотрит эту программу, с радостной готовностью воскликнет: я - свободный гражданин свободной страны. Я счастлив, все у меня в порядке, потому что пока еще я не лежу в параличе, не кромсаю ножницами родную мать и не являюсь нижним соседом певицы Земфиры.

Большая часть современного телерепертуара (в котором программа «Максимум» - лишь наиболее характерный образец) имеет характер сугубо функциональный. Телевидение не рассказывает о проблемах зрителя - оно этого зрителя ненавязчиво трансформирует в биоробота, который призван либо беспрерывно бежать за подвешенной к его носу морковкой (до 40 лет), либо тихо гнить в своем стойле (после 40). В функции морковки выступает гламур, в функции наркотика, облегчающего гниение, - фрик- и ток-шоу. Репортаж из стойла в этой системе ценностей, безусловно, неформат.

И знаете, о чем я думаю?

Я думаю, что это правильно, то есть туда нам всем и дорога.

Как признался мне один публицист, вручая книгу своих вольнолюбивых очерков: «Пока я это писал, я в это верил. А сейчас думаю, что все не так страшно, потому что на меня тоже уже постепенно действует».

Эдуард Дорожкин

Шустрое моделирование реальности

Рождение мифа о Рублевке

2000 год. Шестой километр Рублево-Успенского шоссе. Жуковка. Вечер. Трасса абсолютно пуста. Напротив, у пешеходного перехода, стоит брюнетка. Ей надо перейти дорогу - но она почему-то стоит на месте. В руке у девушки - микрофон. С «моей» стороны Рублевки, наизготове - ее оператор. Они чего-то ждут. Девушка видит, что я заинтригован, и объясняет. «Понимаете, я должна сказать в камеру: „На Рублевке нет места пешеходам. Самую дорогую трассу мира невозможно перейти ни днем, ни ночью“. А машин нет совсем». Она улыбается.

У нее действительно был повод для улыбки. Из такого вот мелкого невинного вранья, отправленного в эфир очаровательными брюнетками, блондинками, шатенками, и складывается образ Рублевки - недоступной и желанной. Где нет места пешеходу - как, впрочем, и любому другому человеческому инвалиду. Где цветут сады Семирамиды, жарится драгоценная дорада, на частных верандах поют Элтон Джон и Патрисия Каас, и можно встретить живую Ксению Собчак и всамделишного Никиту Михалкова.

Собственно, первыми за создание рублево-успенской мифологии принялись глянцевые журналы. Но глянец, даже самый тиражный, способен лишь сформулировать соображение, подбросить идейку. Чтобы новый образ дошел до масс и завладел их прихотливым сознанием, необходимо деятельное участие голубого экрана. Именно благодаря резвости телевизионщиков возникла «Рублевка» как метафора абсолютной роскоши, волшебного чертога, вход в который охраняют суровые нефтяники-циклопы и их беспощадные сирены - «рублевские жены».

Эти самые «рублевские жены», в свою очередь, обязаны своим рождением Оксане Робски. Мне кажется, она и сама не ждала столь теплого приема. После выхода ее первой книжки тишайшая комнатка редакции газеты «На Рублевке» стала напоминать ньюс-рум CNN. Центральные каналы словно с цепи сорвались, им немедленно требовалась горячая рублевская фактура - и они, если выражаться современным языком, стрясали ее с меня, обязанного по должности знать, кто с кем да где да как.

Вопросы телевизионщиков поначалу удивляли меня. Ну ладно, попался один дебил, думал я. Но дебилы шли друг за другом, бесконечной чередой. И я сообразил: это не дебильность, а специфический, телевизионный угол зрения. Особый, экранный профессионализм. На некоторые вопросы мне, как бы «не дебилу», как бы «умному», было отвечать невероятно сложно - я испытывал страшное неудобство уже оттого, что кто-то настолько глуп, что их задает.

«Расскажите, какие у вас последние рублевские скандалы». «Скажите, а разводы на Рублевке есть?» «Скажите, а кто живет на Рублевке?» «Скажите, а на Рублевке можно встретить Путина?» «А правда, что на Рублевке есть дом за 10 миллионов?» И прочие в том же духе. Вынужден признать, что на этом фоне традиционный: «Скажите, а вы знакомы с Оксаной Робски?», доводивший меня просто до белого каления, выглядел островком находчивости и здравомыслия. Да, я знаком с Оксаной Робски.

Телевидению бесконечно требовались герои. «Нам нужна какая-нибудь подруга олигарха, любая». «Дайте девушку, которая недавно развелась и разорила мужа». «Не знаете какую-нибудь рублевскую проститутку?» («А вы не пробовали полистать светскую хронику?» - ответил я.) Почему-то именно секс в обмен на деньги, тема недобросовестной семьи, то есть самая обычная, банальная человеческая нечистоплотность более всего интересовала телевизионщиков. Беспощадная вырубка вековых сосновых боров, уничтожение загородного пейзажа, чудовищные по жестокости разбои, без счета происходящие в дорогих особняках, убийства из-за передела земли - все это оставалось за бортом их внимания. Тщетными были попытки указать на то, что в Жуковке до сих пор живет Ирина Антоновна Шостакович, на Николиной горе вообще едва ли не филиал РАН, в Дунино проходят чудные пришвинские чтения. Среди новых рублевских жителей, тех, кто поселился на шоссе уже в лихие постперестроечные годы, - замечательные дирижеры, художники, журналисты, актеры, писатели, а совсем не только Ксения Собчак, хотя ей тоже достается понапрасну.

Но телевизор не принимает людей с историей и характером, с прошлым и будущим. Для реализации телевизионных задач требовались персонажи, которые пришли ниоткуда и уйдут в никуда. С точки зрения ТВ, Рублевка - как дар, как гений: либо дан, либо не дан. Существующая в реальности схема: заработал (скорее, конечно, украл) - купил - теперь вот живу - им кажется банальной и нетелегеничной. Развод на миллион, кокаиновая зависимость, какой-нибудь особенно гадкий притон - это другое дело. Это можно с чистой совестью давать в эфир.

В этой узости телевизионного взгляда - безусловно, оправданной соображениями рейтинга и другими высокими доводами, - объяснение тому странному вроде факту, что телевизионное шоу «Рублевка. Live» так и не проторило тропку к зрительским сердцам. Я не был постоянным зрителем сериала, но то, что видел, было правдиво - или, во всяком случае, правдоподобно. И именно поэтому - нерейтингово, неинтересно. Попытка доказать, что Рублевка населена ровно такими же людьми, какие живут в Жулебине, только побогаче, не прошла: в замке не место свинопасам. Не троньте нашу мечту своими грязными руками. У самих жителей Рублевки сериал вызывал активное раздражение, ругань стояла страшная. Я их понимаю: ежевечерне видеть, как твое белье вывешивают на всю страну, - кому ж приятно?…

Вслед за отечественными в редакционную каморку потянулись западные тележурналисты. У них вообще другой подход. Прежде чем приступать к дорогостоящей командировке в страну белых медведей, они рисуют сценарий - и уже под заданную идеологию нарезаются кадры и вырываются из контекста цитаты. Вот британский журналист объясняет мою задачу: «Вы, Эдуард, будете говорить о том, насколько велик зазор между бедными и богатыми на Рублевке; о крестьянах, которых Абрамович лишил земли, чтобы построить свои дворцы (с каких это пор крестьяне пашут в лесах первой категории?); о том, что КГБ на много часов перекрывает трассу для вашего политического истеблишмента, и зреет бунт». Отказ давать интервью по-написанному расценивают как боязнь угодить в кремлевсие застенки. Я не шучу.

А вот как сделало немецкое телевидение. Сняло одну из «рублевских жен» - вполне, кстати, самостоятельную, что называется, в быту: как принимает гостей, как разговаривает с садовником, как проверяет свежесть дорады и целует в лоб ребенка, которого водитель выпускает из длиннющего Bentley - уроки закончились. И эти благолепные кадры пустили вперемешку со старушкой из деревеньки Бузаево: как та идет к колодцу за водой, колет дрова (очевидная подтасовка: в Бузаево лет тридцать тому назад провели газ), выкладывает на стол селедочные хвосты. И, в общем, получается как бы так, что первая, богатая, отняла все у второй, нищей. Это типичное моделирование действительности, шустрое, наглое, беспардонное.

Но и от телевизиощиков бывает польза. В самый канун Нового года, пока Патрисия Каас пела в Барвихе для Михаила Фридмана, Петра Авена и прочих высокопоставленных любителей французского шансона, а 2-й отдел ДПС на спецтрассе готовился к проезду президента, на «элитной» бензозаправке тут же, на Рублевке, прямо у богато наряженной елки разворачивались следующие события. Некая девушка на автомобиле «Фольксваген Туарег» заехала купить - ну, скажем, памперсов. Вернулась в машину. В этот момент стекло автомобиля разбили: мрачная кавказская физиономия потребовала от девушки сумку и кошелек. Девушка завизжала. Ее ударили. Забрали, что хотели. И укатили. Оказывается, это был уже пятый случай за день. Вот самая обычная рублевская жизнь. Настоящая Рублевка. Девушка попалась с характером. Она три дня методично обзванивала телеканалы: снимите сюжет, предупредите других. И только НТВ откликнулось на зов. «Хорошо, что это случилось на Рублевке, иначе не стали бы заморачиваться», - прокомментировал редактор. Да, хорошо, славно.

Мариэтта Чудакова

Русским языком вам говорят!

Часть пятая, последняя

I.

… Лучшие минуты конкурса были те, когда по истечении часа пятнадцати минут, отведенных на ответы по русскому языку, я предлагала участникам послушать пять или шесть фрагментов нашей классической прозы и попытаться определить автора. Упоминалось уже, как слушали подростки лучшие образцы русской речи. В том, что они в полной мере чувствуют красоту этой прозы, сомнения быть не могло. Значит?…

«… С сожалением должен констатировать, что начитанность девиц все больше и больше падает. Нынешнему седьмому классу почти совсем незнакомы уже такие писатели, как Горький, Л. Андреев, Ибсен, Гауптман. Прежде же было заметно гораздо большее знакомство с современной литературой. Трудно сказать, чем это объясняется» (из дневника словесника Н. A. Шубкина за 1912-1913 учебный год).

«Я уверен, что большинство педагогов не могло бы ясно определить, ради чего изучается „словесность“, почему она должна занимать одно из первых мест в программе, какими ценностями обладает этот предмет».

Сегодняшний текст, не правда ли?

Однако вопросы поставлены почти сто лет назад. И так и не разрешены.

Нам не оставлено иного выхода, как попытаться нарушить - или, если не бояться слов, сломать - очень долгую традицию российского образования по предмету «Словесность», или «Литература». На нее и замахиваюсь.

Потому что все восклицания учителей-литераторов насчет того, что уменьшение часов литературы есть удар по формированию духовной сферы человека, полны недоговоренностей. Ситуация же такова - программные произведения (практически наше все) в каждом классе читают единицы. Остальные заканчивают среднее образование, не прочитав ни «Горе от ума», ни «Капитанскую дочку», ни «Мертвые души», ни «Войну и мир», ни романы Достоевского. Каждый год 22 июня, вслед за выпускным балом, сильно пополняется тот слой общества, который лишен - частично или полностью - второй после родного языка общенациональной скрепы. В этом - огромное отличие не только от российского общества конца ХIХ - начала ХХ века (люди, кончавшие гимназию или реальное училище, Пушкина и Гоголя читали), но даже от более или менее интеллигентной среды 60-90-х годов: возрастные слои не были так разъединены в этом именно отношении.

Потому что чего вообще-то мы, культурное сообщество и служащая обществу (так ведь?) власть, хотим, включая литературу в число школьных предметов? Того, наверное, чтоб этот учебный предмет прежде всего знакомил подрастающих сограждан с основным корпусом произведений отечественной словесности, имеющих статус общепризнанного культурного наследия. Мы, соотечественники, принимаем за аксиому (и, я полагаю, не без оснований) то широко распространенное мнение, что человек, вовсе не знакомый с этим корпусом или знакомый лишь понаслышке, оказывается лишенным чего-то, невосполнимого другими средствами. В какой-то степени сюда относится нравственный потенциал, заложенный в этом отобранном культурой корпусе (взрослых литература не «воспитывает»; до 16-ти же лет очень даже воспитывает) и эстетические представления, которые формируются при знакомстве с классикой.

Современные уроки литературы мало работают на эту аксиому. По большей части - это уроки начального литературоведения. При достаточной изворотливости (а кто же изворотливее школяра?) можно про «типы» и проч. у классика ответить на пятерку, не прочитав ни строки самого классика.

Традицию пытались сломать в 1910-е годы, когда Россия была на подъеме реформаторства. Статья Б. М. Эйхенбаума, одного из умственно бесстрашных людей того времени, «О принципах изучения литературы в средней школе» (за сто лет не устарело и название) начиналась словами о необходимости коренной реформы - сразу брала быка за рога.

Когда появились в российских гимназиях учебники «по истории русской словесности, - писал в 1915 году Эйхенбаум, - выучивание учебника стало методом изучения литературы. Задачи учителя как будто упрощались и облегчались, и в то же время ученики знакомились с чем-то близким к научному пониманию. Из чисто справочных пособий учебники превратились в объемистые руководства, где каждый автор и каждое произведение рассматривались с различных сторон. Тут можно найти параграфы, излагающие содержание и „основные мысли“, определяющие „историческое значение“ и т. д. Эти учебники, какими бы авторитетными специалистами они не составлялись, с нашей точки зрения, все одинаково вредны или, в лучшем случае, не нужны для средней школы».

Идущая с конца ХIХ века, эта школьная традиция псевдонаучного изучения литературы на уроках в самом уродливом виде вернулась в 1930-е годы (после экспериментов бригадного метода и проч.) в образование и закрепилась в нем. А затем столкнулась с беспомощной эклектикой постсоветской школы. И оставленные в незыблемости столетней давности принципы в эпоху интернета дали поистине чудовищные всходы.

Не читая ни строки программной классики, но легко овладев возможностями интернета (он, как известно, лопается от рефератов по всем вопросам), школьники могут сегодня накатать сочинение на любую тему - хошь про Горького, хошь про Платонова, хошь про Солженицына, где на месте все «основные мысли» и «историческое значение». Уже не поток - потоп информации, не нуждающейся в самой литературе. Школьное литературоведение открывает бескрайний простор для скучнейшего пустословия и краснобайства, приучает к демагогии.

И я согласна - в такой ситуации ничего не оставалось, как выкинуть сочинение из экзамена на аттестат зрелости.

Дело в том еще, что в других школьных дисциплинах материал для усвоения содержится в самом учебнике: прямо из учебника мы узнаем не только нечто о теоремах в геометрии и законах физики, но и сами эти теоремы и законы. А учебник литературы в старших классах отделен от литературы: «Мертвые души» в нем не содержатся. Литература находится вовне даже физически (частично, обрывками помещена в хрестоматии). Получается, что на уроках литературы надо усваивать не литературу, а какие-то пространные рассуждения о ней.

Когда- то меня поразило отличие экскурсовода в знаменитом чикагском музее от наших, даже самых профессиональных. Он указывал группе посетителей на какую-либо деталь в одном из «Стогов» Клода Монэ -и замолкал, созерцая создание художника вместе с экскурсантами. Эти короткие пояснения с длинными паузами повторялись от картины к картине. Наша школа музейных экскурсий иная: засыпают зрителя в лучшем случае квалифицированными интерпретациями, не давая возможности сосредоточиться на индивидуальном созерцании.

Не оставлять человека наедине со своими мыслями и впечатлениями, безостановочно обрабатывать его сознание - это, несомненно, оставленная в наследство черта советского типа общественных отношений. Пластическим его выражением служит, на мой взгляд, знаменитая гигантская женщина, размахивающая по воле Вучетича мечом над Мамаевым курганом. Водруженная или, скорее, нахлобученная на курган, она господствует над огромным пространством и лишает тех, кто идет к кургану, возможности сосредоточения (испытала на себе; не удалось когда-то остаться наедине с мыслями о том времени, когда отец рядовым пехотинцем удерживал вместе со всеми правый берег Волги, ни секунды не надеясь выйти из битвы живым). Подавляя естественные личные чувства, скульптура навязывает появляющимся в радиусе ее действия людям общее для всех возбужденное изумление перед масштабом содеянного: ишь ты! вот это да! Чистая величина, без мысли, без эмоций, почти физически угнетающая.

Точно так же сама плотность литературоведения, вываленного на страницы учебника, настраивает учителя на беспрерывное впихивание в головы учащихся этих продуктов весьма средней рефлексии. Но речь сейчас в первую очередь не об учебнике и даже не о том, как сделать, чтобы большинство (а не замечательное меньшинство) учителей было «на уровне», а о месте произведений русской литературы в российской школе.

Как, интересно, усвоить все эти интерпретации, если ты саму книгу не читал и читать не собираешься? («Что я, мыла объелся - „Войну и мир“ читать?»)

Секрет ларчика, который просто открывался, был объявлен еще в 1915 году, но мы, как известно, долго запрягаем; а потом либо быстро едем невесть куда, либо никуда не едем, а напряженно ищем свой особый, ни у кого, оборони Бог, не заимствованный путь. «Совершенно необходимо, - писал Б. М. Эйхенбаум, - чтобы текст каждого изучаемого произведения прочитывался в классе, хотя бы частями, потому что никакой пересказ, никакая „характеристика“ не может заменить текста». Прибавить к этому нечего.

Советская власть, выстроившая идеологическое общество, не могла оставить человека наедине с дореволюционными текстами. Вернув в середине 30-х годов классику в школы и освободив ее вроде бы от определений типа «„Горе от ума“ - барская пьеса», а «„Мертвые души“ - выражение идей мелкопоместного дворянства», она все равно десятилетиями обламывала литературу в школьном преподавании на свой лад, навсегда отвращая от Пушкина и Лермонтова. Только тогда об этом помалкивали, а сейчас говорят вслух. Учителей же, которые способны вызвать и усилить любовь к классике, и тогда, и теперь - по несовершенству рода человеческого - было, есть и будет меньше, чем иных.

Но поскольку школьное поле вот уж сколько лет как расчищено все-таки от прямой догматики, то самое время радикально реформировать уроки литературы.

А именно - не менее получаса из 45 минут каждого урока читать вслух классические тексты. Частично - учителю, частично - умеющим читать не запинаясь и не бубня школьникам. Это - не то, что всем нацепить наушники с аудиокнигами: чтение вслух на уроке, если чтецы к тому же сменяют один другого, оживляет внимание, создает некое действо - вместо пассивного, сегодня господствующего, потребления информации.

А что же учебник? «Учебник должен представлять собой исключительно справочную книгу, в которой ученик мог бы найти изложение биографических фактов, хронологию произведений, литературу о писателе и проч. Все остальное должно быть исключено. Работа должна слагаться из чтения текста с попутными остановками, из беседы учителя с учениками после прочтения и из докладов, которые составляются учениками на основе материала» (Б. М. Эйхенбаум). Последнее требование сегодня нуждается в ревизии - тогда ведь интернета не было…

А кто же, собственно, будет служить оператором, извлекающим из сочинений классиков тот нравственный потенциал и те эстетические представления, ради которых, собственно, и весь сыр-бор?… Взять на себя эту функцию удастся (и давно удается) какой-то части учителей - тем, у кого есть в наличии и потенциал, и представления (я у одной из таких словесниц училась). Но главным остается установление непосредственного контакта школьника с текстами. Многосложное устройство литературы таково, что тогда она каким-то образом сама заряжает потенциалом и формирует эстетическую компетенцию. Правда, только в детстве и отрочестве. Ну, еще в юности - очень недолго. А дальше уж - по Твардовскому: «Как в тридцать лет /Рассудка нет, - / Не будет, так ходи».

… Говорилось уже, что немалая часть конкурсантов узнала-таки авторов фрагментов - одного, двух или даже трех. Встречались и ошибки, не менее ценные, чем точное знание: когда, например, Гоголя принимали за Гончарова или о фрагменте из «Легкого дыхания» девочка написала с неуверенным вопросительным знаком - «Тэффи?»

Но были вещи для меня совершенно непостижимые - хотя люблю биться до конца, разгадывая загадочное. Обычно не угадавшие называли других известных писателей. Но были десятки работ, где авторами прозаических фрагментов были названы знаменитейшие поэты, включая Некрасова, Блока, Маяковского, Ахматову, Есенина.

Вот здесь я стала в тупик и выйти из него самостоятельно не могла. И преподаватели филфака Якутского университета, с которыми я встретилась вечером уже после своей лекции о современной литературе для городской интеллигенции, тоже объяснения не находили. И обратилась я к студенту филфака, получившему первую премию среди студентов:

- Это же ваше поколение - ну, в чем тут дело? Можно принять Толстого за Тургенева. Но как можно прозу Толстого принять за стихи Тютчева или Ахматовой?

И он сказал:

- Я, кажется, понимаю. Это из-за тестов. Сейчас в школе много их предлагается. И всегда один вариант - правильный, а остальные - просто абсурдные, из другой совсем оперы. И если не знают ответа - просто, чтоб заполнить пустое место, лепят все подряд. Так и тут, видно, сделали.

Вот они, ЕГЭ-то, до чего доводят.

II.

Не подумайте только, что я присоединяюсь к одному из излюбленных сегодняшних обобщений: школьники ничего не читают.

«Никто», «ничего» - это все от лени, от потачки себе. Замечательное словесное средство, избавляющее от утомительных наблюдений, раздражительных размышлений, ну и, соответственно от усилий и действий.

Сложность, интересность и драматичность жизни внутри нашей страны в немалой степени определяется тем, что страна очень большая. Несмотря на отвратительные демографические прогнозы, сегодняшние 140 миллионов - число внушительное. Потому и тех, кто не читает, полно, и тех, кто читает, немало. Те 5-6 человек в классе, которые Пушкина все-таки читают, - это уже в абсолютном выражении весьма внушительное число.

Проходил вот тут недавно III Московский международный книжный фестиваль. Согласилась и я принять участие - решила провести блиц-викторину по русской истории и литературе, а также рассказать о рубрике «Успеть прочесть», которую второй год веду в очень хорошем, на мой взгляд, журнале «Семья и школа». Речь в моих статьях, обращенных не к взрослым, а именно к подросткам (сейчас «Время» издает небольшой сборник этих статей под названием «Не для взрослых»), идет о тех книгах, которые непременно надо успеть прочитать до 16-ти. «Приключения Тома Сойера», рассказы Б. Житкова, «Три толстяка».

И вот очень хорошая журналистка Елена Дьякова с привычным трагическим упоением описывает в «Новой газете» фестивальные события: «Имя главного героя „Капитанской дочки“ не сумел вспомнить никто… Московские школьники не помнят имени Петруши Гринева. Что объяснимо. И уже кажется почти естественным».

Если б имела она возможность задержаться в этой аудитории еще немножко, то услышала бы, как московские школьники называли имя, отчество и фамилию главной героини «Капитанской дочки» и даже имя и отчество ее отца, славного капитана Миронова. А крохотная девочка с ходу перечислила все сказки Пушкина, а потом первой выкрикнула заглавие книги Марка Твена. А пятиклассница шпарила наизусть из незаконченной «Сказки о медведице», знание которой я вменяю только студентам-филологам. Ее сосед, шестиклассник Максимов, вообще был готов ответить на все решительно вопросы; забрал кучу премиальных книг и гордо ушел, не дождавшись присуждения ему же премии и по одному письменному ответу по русской истории. Так что насчет того, что считать для нас «естественным», - не все так просто!

III.

Вернемся же к русскому языку.

Все, что происходит с ним сегодня, может быть по-настоящему осмыслено, только если мы представим себе речевую жизнь советского времени, обступавшую нас лозунгами, глядевшими со всех стен. «… Помогают формировать морально-политический облик поколений, в основе которого коммунистическая идейность… горячее желание беззаветно служить делу дальнейшего совершенствования построенного в нашей стране развитого социалистического общества…» Как раз канун перестройки - газета «Московский литератор» в конце 1985-го. Но создан и сцементирован этот язык был много раньше.

«Тридцатые годы - это прежде всего время цитат и лозунгов. Они были везде, в любом учреждении, на улицах, в газетах, журналах, даже на спичечных коробках. Они кричали, требовали, проклинали и звали вперед…»

Дальше у автора примеры - из Сталина («Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!»; в последнюю предвыборную кампанию возродилась на глазах манера таких семантически опустошенных, но полных наступательности лозунгов, за которыми стояла тень подзабытого «Кто не с нами, тот против нас!»).

Я цитирую книгу, замеченную мною только десять лет спустя после ее выхода. Автор - капитан первого ранга в запасе, 1926 года рождения, И. Д. Шабалин - назвал свое мемуарное сочинение «Свидетель социализма».

В ней назван огромной важности факт семидесятилетнего советского устройства - партийная монополия на язык. В большой недавней работе «Язык распавшейся цивилизации» я, среди прочего, отмечаю, как тексты, созданные на этом языке, в течение трех дней Августа 1991 года, потеряв властную функцию, потеряли и коммуникативную.

А что же сами слова и выражения, из которых состояли эти тексты? Значительное их число, отмывшись от советской раскраски, вернулось в ячейки русской речи. И лишь часть сограждан пока еще вздрагивает, читая миролюбивые по авторскому замыслу строки про замечательную поэтессу Марию Степанову: «Читатель вправе ждать от нее многого и предъявлять к ее таланту самые серьезные требования…» И те же самые граждане веселятся, охотно вступая в конвенциональные отношения с автором, играющим советизмами: «Хабаров стал всерьез и надолго задумываться о жизни» (рассказ Евгения Попова). А другие читатели - моложе, скажем, 30 лет - знать не знают, в чем тут понт.

Так же сегментирует читательскую аудиторию и роман «Мастер и Маргарита». Только часть сегодняшних читателей понимает авторскую игру с советизмами, поскольку помнит их в составе грозной и действенной официозной речи. «… Крепко ударить по пилатчине и тому богомазу, который вздумал протащить ее в печать», «Прилетело воспоминание о каком-то сомнительном разговоре… То есть, конечно, в полном смысле слова разговор этот сомнительным назвать нельзя (не пошел бы Степа на такой разговор), но это был разговор на какую-то ненужную тему». Чтобы увидеть едкую игру Булгакова, надо знать, например, что в «политически сомнительных формулировках» обвиняли в 1955 году авторы Записки в ЦК КПСС журнал «Вопросы истории», в котором робко приподымала голову после Сталина советская историческая наука. Или увидеть в горе опубликованных сегодня секретных документов донесение 1963 года ленинградской цензуры партийным органам о том, что ее, цензуры, усилиями в работе Д. С. Лихачева «ненужная, путаная концепция, ведущая к идеализму, была снята».

Иногда советизмы употребляются сегодня почти всерьез, в принципиальной полемике - видимо, с бессознательной верой в то, что они действительно живы: «Упрямый недобиток, не желающий идти в ногу со всеми остальными и потому при всей своей омерзительности вызывающий даже какую-то симпатию» (Олег Кашин во время предвыборной кампании об одном из партийных активистов).

О «недобитых буржуях» говорили герои авторитетной в советском мире «Оптимистической трагедии». Да и в 1947 году, в рассказе, скажем, Н. Атарова: «Гляди: недобитый, - сказал Рачков… Высокий старик в городском пальто и мягкой пуховой шапочке стоял под соснами… Расстегнув на ходу кобуру нагана и выпрыгнув из коляски, Ланговой приблизился к подозрительно нелепой и неуместной фигуре горожанина…» В учебнике же для вузов российского члена Европейского суда А. И. Ковлера «Антропология права» (М., 2002) слово уже, конечно, заключено в кавычки: «… Для поступления в вуз требовалось доказать свою принадлежность или хотя бы причастность к трудящимся (дети „недобитых буржуев“ заручались, например, „рекомендациями“ профсоюзов извозчиков или прачек, нередко при содействии своей бывшей прислуги)».

Вердикта о советском режиме не было. Потому словесные объедки со стола завершившейся цивилизации убраны неряшливо. И именно поэтому впервые постсоветские годы они сменились стебом и матом - поскольку третьего было не дано, его еще предстояло выработать. Почему же, спросит кто-либо, было не дано? Ведь дома-то, на знаменитых кухнях, не говорили о горячем желании беззаветно служить делу дальнейшего? Да и самиздатские авторы писали на свой манер. Конечно. Но не получилось все-таки того, что у поляков (против которых сегодня так активно наяривают все, кому не лень), где был создан во время господства социалистической системы настоящий подпольный язык. Сегодня о нем российские лингвисты пишут так: «Его роль в сохранении тождества, духа и внутренней свободы нации трудно переоценить» (Русский язык сегодня. М., 2004. С. 281.). Получилось так, что новую и каждодневно усложнявшуюся социальную и политическую ситуацию в России стали описывать при помощи убогого, наскоро скроенного из блатного жаргона словаря, которым никоим образом описать и осмыслить ее адекватно было невозможно: «Ельцин сдает своих…»; «Дума начала разборки…»; «Премьер наехал…» и т. п. Потому, среди прочего, так легко и отдали важнейшую в нашей истории эпоху 90-х под дешевые ярлыки - в годы последующие, теперь уже прочно названные «нулевыми», когда возникло стремление выпрямить историческую жизнь России ХХ века, заключить в рамки удобопонятной патриотической схемы для бедных. В одной политической речи можно было услышать и какое-нибудь словцо из блатного жаргона и официозно-советское «труженики села» (вытеснившее когда-то «крестьян»).

Так что не напор чужого языка нам страшен - твердая почва удержит любую экспансию. Вот рыхлая - она опасно-податлива.

* ОБРАЗЫ *

Дмитрий Воденников

Небесная рыба

Влюбленные в ящике

Влюбленным стыдно смотреть телевизор. Любовникам - позорно.

И не потому стыдно, что приличным людям этого делать нельзя (где я тебе, интересно, обещал, что буду приличным?). И не потому позорно, что телевизор - это гниль. А потому, что так начинается конец любви. Твое первое поражение. Когда ты отвел глаза. Вместо того, чтобы остаться бессмертным.

А ведь именно это - единственное, что я обещал тебе.

Как говорится, извини. Не получилось.

… В общем, Димочка, так…

В тяжелую летнюю пору, когда грозы часты, занавеска как умерла, и дышать почти нечем, влюбленные, недавно ставшие любовниками, смотрят друг на друга и не могут никак наглядеться.

Пульс стучит и на локте, и под коленкой, и на шее, и само тело так громко тикает (ты что, метроном или кузнечик? я никогда не видел человека, у которого пульс - везде), в животе, и даже в паху - так, что спать рядом почти невозможно. (Тут-тук, тук-тук, шварх-шварх, шнырк-шнырк, идет моя жизнь, считает, сколько тебе осталось моей любви. Пульс стучит даже на пятке. - Ты что, заминирован? - Нет, я просто очень сильно люблю тебя.)

И тогда влюбленные начинают смотреть телевизор.

Это некий логический сбив.

Любовный проигрыш.

Небесное противоречие.

Почему если «нельзя наглядеться», нужно смотреть мимо меня?

- Да все очень просто, Дима.

Прекрасное настоящее непереносимо (оно как банка с водой: все делает выпуклым - и золотую рыбку в банке, и головку лука за банкой, и провод микроволновки, и шнур). Какой идиот придумал, что в начале любви ты не видишь чужих недостатков? Только тогда и видишь. Они ж очевидны. Выпуклы. Более того - они совершенны. И они так пугают тебя. Из каждого - смотрит на тебя по мертвой белке: глазки у мертвой белки черны и внимательны - здравствуй, будущий конец нашей нежности, а ты думал, тебя будут любить вечно? - Да. - Ну видишь, ты снова ошибся.

Иными словами, любить - это слишком тревожно.

И больно.

И влюбленные - отводят глаза.

… Первое время они сидят перед мелькающим экраном, как будто перед бабушкой, которая обещала им отписать квартиру, но обманула и пляшет теперь гопака. Им не жалко бабушкиного наследства, им не нужна была эта квартира, им даже вроде нравится гопак, - но просто им стыдно друг перед другом.

За бабушку. И за себя.

Мышцы шеи и плеч напряжены. Они ничего не говорят. Просто - глядят вперед. Сидят, как чужие.

Через пять минут они займутся сексом. Неожиданным, как будто что-то догоняющим.

«В тот вечер книгу мы не дочитали».

Ничего. Дочитаете после.

Потому что всего увиденного уже не остановить…

Стыд пройдет, мышцы расслабятся, бабушка станет родной придурковатой теткой, подсунет пирожок и через месяц кто-то из этих двоих спросит: «Посмотри, пожалуйста, что сегодня по программе. Я хочу устроить телевизионный праздник непослушания. С салатом и твоей прекрасной няней».

Дурачок, ты его уже давно устроил. Всем.

Потому что и бабушка, и телевизор - это для одиночества.

Настоящие чудеса никогда ни с кем не разделишь. Поэтому я люблю смотреть телевизор один. И он мне платит за это нежностью и уваженьем. И балует меня - иногда. Спасибо тебе за это.

… Однажды я, включивший телевизор на какой-то съемной квартире, в такое же густое грозовое лето (жирная зелень лезла в окно), увидел обычный белый рекламный мяч (он летел от одного теннисиста к другому - вероятно, они рекламировали итальянские спортивные тапки). Мяч стукнулся о сетку и полетел в угол экрана. Смотреть на тапки мне было скучно, я щелкнул кнопкой и снова увидел его.

На другом канале он был уже голубой (шла какая-то детская передача), он выскочил, вертясь, видимо, напившись чужим итальянским небом, с этой же стороны и покатился по белому полю вверх по диагонали, совершенный, как маленький незабудковый метеорит… Я щелкнул кнопкой - и здесь он (желтый, как апельсин) уже падал с отвесной скалы в каком-то фильме (может, это была бомба, сделанная под теннисный мяч?). Вниз - влево - вверх. Четвертый канал, пятый… Стоп.

Я остановился с пультом в руках. Выключил телевизор. Подождал 10 секунд. И опять включил.

Зеленый мячик (проскочивший по пяти программам, по разным странам и континентам, пролетевший через головы умерших фильмовых героев и живых рекламных персонажей), перекрасившийся в последний раз, степенно откатился под большие двойные буквы НТВ и затих.

Мальчик мой, я тебя никогда не забуду.

Это было невозможно смешно и по-нарошку прекрасно. Так не бывает.

Плохое началось значительно позже.

… Не знаю, есть ли сейчас такие программы - но раньше были. Отряжалась съемочная группа, приезжали бравые крепкие мальчики в тугих джинсах и с закатанными рукавами в обезьянник, забитый проститутками, и снимали их, как животных, через клетку. Некоторые нарядные девочки вели себя развязно (а что бы мы делали, если бы нас так снимали), некоторые хихикали, третьи закрывали лица волосами или руками. Журналистов, понятно, особенно интересовали те, которые закрывались. Трюк был прост, как объятье. Девушек выпускали из клетки с условием, что они покажут лицо. Девушки лицо показывали и выходили. Клетка постепенно пустела. В конечном счете в середине загона оставалась только одна. Но она была дикая. Не знаю, тыкали ли ее палками, как загнанную лису, но девушка не сдавалась. Когда уговаривать ее глумливо-дружеским тоном телевизионщикам надоело, двое мужчин вошли в клетку и стали отрывать ее руки от лица. Девушка была сильная, но ребятам очень уж, видимо, хотелось сделать хороший сюжет и картинку… Поэтому когда проститутка поняла, что все бесполезно, от отчаяния, от унижения, от всего этого «некуда бежать», - она сама отняла руки от глаз, носа и рта и стала бросаться на пруться с искаженным лицом, крича в объектив исправно выполнявшего свою простую работу оператору: «Ну снимай, сука, снимай! На! На!» Оператор внял ее крикам и сработал профессионально: камера наехала, взяла крупный план, установила резкость. Снимали ее так секунд 10 (это очень много для экранного времени). Потом отпустили.

В общем, ни одного сутенера не показали. Которые, разумеется, были. И это понятно. Серьезного человека и найти трудно, и последствия могут быть неприятными (могут и припугнуть, да и камеру разобьют, потом - отчитывайся, пиши бумажки)… А девочки в клетке были бесправны, как овцы и обезьянки, с ними можно было делать все что угодно. Особое наслаждение тугим мужикам в плотных джинсах, наверное, доставляла мысль, что теперь ее опознают в родном маленьком городке. Например, мама. Сейчас сидящая у телевизора. Ну а как, собственно, еще можно бороться с таким позорным явлением? Вот и я об этом… Выключит мама ящик, посидит, как во сне, выйдет на кухню, включит чайник, постоит у плиты, возьмет полупустое мусорное ведро, выйдет на лестничную клетку, а ей навстречу соседка. И так радостно: «Тамара Георгиевна, а я сейчас вашу Настеньку видела. А говорила, что секретаршей работает». И у самой глазки блестят. Работает, милая, работает.

Видимо, мало было той девочке в клетке - и ментов, и клиентов, и сутенеров, недоставало только позора на родине, вот теперь и позор на лестничной клетке будет (чтоб уж точно не выползла, чтоб увязла). Все правильно.

В общем, так и насиловали. И хозяева, и журналисты, и клиенты, и зрители (одним из которых был я), и гипотетическая соседка Тамары Георгиевны.

И все это называлось - делать и смотреть телевизор.

Больше я таких программ не смотрел.

Я не хочу быть насильником. Умею, но не хочу.

… И опять приходит гроза с северо-запада, сначала кучерявая, потом синюшная, плоская. Погромыхивает. Скребет лиловым брюхом крышу ближнего дома. Сейчас прольется. И становится мне хорошо. Потому что нет никого рядом со мной, и клетки нет, и банки нет, и рыбки, и мента, и хозяина.

И спать очень хочется.

Очень хочется спать.

… Ибо лучше смотреть телевизор - без тикающего рядом большого влюбленного кузнечика и социального жира. Лежать, обнявшись, с собакой (собака на локте, пульт в этой же руке), и случайно - под набухающие по мере засыпания быстрые телевизионные голоса - по слабоумию - присопеть. Когда я уже начну различать резкие горы и облака, тупая моя собака начнет ворочаться, устраиваясь поудобней, повернется на один бок, нажмет лапой на кнопку - и по экрану побежит - чуть наискосок - белый теннисный мячик. Собака повернется на другой бок - и он, уже поголубевший, выскочит наперерез машине из старого французского фильма, - собака вздохнет и положит на пульт голову - и полетит вниз и вниз по отвесной ослепительно-белой стене мой последний - ярко-розовый и золотой.

Только этого я уже не увижу.

Михаил Харитонов

Хотим длиннее

Физиология сериала

Их звали одинаково, Саша и Саша, и у них могло бы получиться что-то серьезное.

Конечно, это все бабушка надвое насчет серьезного - то ли дождик, то ли снег, и сердцу девы нет закона. Но мне казалось, да и ему казалось. И ей, наверное, тоже.

Саша был из тех мужиков, которые до старости - Саша. Саша, Сережа, Валера. То, что называется «рукастый», то, что называется «с головой». Это такая порода людей, очень хорошая на самом деле, всеми любимая. Представьте: мужик, который может и пианино на пятый этаж занести и потом, утирая лоб, сесть и сыграть польку или там чего. И знает, что такое Мандельштам, хотя наизусть стесняется.

С Сашей, которая она, было сложнее. Она знала не то что Мандельштама, а даже Драгомощенко, Парщикова, Елену Шварц и Ольгу Седакову. И Свету Литвак читала. Хотя нет, тогда еще не было Светы Литвак, и Воденникова тоже не было. Саша была мила, и даже когда она ходила не в белых носочках, все равно казалось, что она в белых носочках, трансцендентально, и спина, как скрипочка, и притом - русская, из старой, чудом уцелевшей семьи, с отчеством каким-то поразительным, вроде Прохоровны или Ульяновны.

К жизни она относилась серьезно и очень ее боялась.

Если смотреть социологически, то Саши были друг для друга чем-то вроде замка и ключа. Кто кого должен был открыть - это, конечно, вопрос. Саша мог отворить Сашей дверь в то настоящее замандельштамье, которое называется современной культурой - а ему было туда интересно. Саша, в свою очередь, мечтала о том, чтобы у нее все в жизни было улажено, уложено, собрано и куплено. Мечта, в общем, законная.

Они встречались где-то полгода, целомудренно сближаясь, но все никак не переходя «известную грань». Для тех времен - да, я забыл обозначить время, так вот, времена были те еще, - это было что-то невероятное. На фоне полного развала всего и вся, упадка и гибели, - и такое постоянство.

Разумеется, все были в курсе, и обсуждали, особенно девочки. Обсуждался в основном один вопрос - как и когда это у них произойдет, и как они будут счастливы. В последнем, вопреки обычному женскому зложелательству, никто почему-то не сомневался.

Расстались они в середине девяносто второго, без объяснений. Вроде даже и не ссорились, но что-то такое произошло, после чего - все.

Все терялись в догадках. В конце концов выяснилось, что они, наконец, решили попробовать - и все было как-то ужасно.

Девочки быстро пришли к выводу, что виноват Саша. Мальчики решили, что Саша - дура.

Правда выяснилась после того, как Саша с подругой моей тогдашней супруги - звали ее Светочкой - слегка посидели за рюмочкой девического чая.

Светочка оказалась болтливой. Рассказала она следующее.

Саше, наконец, надоело целомудренное сближение, и он поставил вопрос почти прямо. Нет, не совсем прямо - он все-таки знал, что такое Мандельштам. Он пригласил ее к себе на романтический вечер. С расчетом на романтическую ночь, потому что сколько ж можно.

Саше к тому моменту тоже надоело ждать. Так что она подготовилась к неизбежному, надела лучшую блузочку и белые носочки и пришла отдаваться.

Саша тоже подготовился по-серьезному. Несмотря на тяжелые годы, был стол, бутылка шампусика и даже какие-то розы.

- И ты представь, - рассказывала дальше Светочка, выпучив карие очи, - вот они сидят, ну там все хорошо, они то-се, и вдруг она вспоминает, что сегодня серия. Она спрашивает осторожно про телевизор. А этот урод говорит: у меня его нет, и вообще что за дела. Представляешь, урод? Ну, она, конечно, ушла. Не пропускать же. А этот обиделся.

Я не понял. Но моя благоверная сообразила сразу.

- А сказать нельзя было, что смотришь и не можешь пропустить? - поинтересовалась она.

- Ну… Она такая культурная, - протянула Светочка, как бы подразумевая, что признание уронит ее с некоего пьедестала, хотя и неуютного, но очень почетного, - ну как сказать. А тут серия… Там у Круза помнишь чего было? И еще эта сука…

Тут дошло и до меня. Саша, нежная Саша, со всем своим культурным багажом, тяжко подсела на «Санта-Барбару».

***

Сериал - порождение западной англосаксонской культуры. То есть, конечно, практически все хорошее и плохое, что нас волнует, - порождения современной западной англосаксонской культуры. Но сериал - в особенности.

Сериал - это не кино. Это именно что телевизионное, с доставкой на дом, действо. Именно доставка на дом является главной фишкой. Сто походов в кино - это невозможно. А сто раз зависнуть перед экраном - легко.

Главная характеристика сериала - длительность.

Сериалы подразделяются как брюки - по длине.

Есть TV- series -это нечто среднее между многосерийным фильмом и собственно сериалом, серий на двадцать-тридцать, для показа на выходные. Это классика жанра.

Есть телероманы, родившиеся в Латинской Америке, - серий на сто-двести, показывают их по будням. Помните «Богатые тоже плачут»? Это был, кстати, первый в истории телероман. Такое жрут в странах третьего мира - и у нас. «Сами делайте выводы».

На вершине находится пресловутое «мыло», то есть произведение неопределенной длины, доделывающееся по ходу. Сюжет придумывается по мере съемок, все остальное тоже.

«Мыло» появилось в Штатах в тридцатые годы, как радиожанр. 10 октября 1931 года началась трансляция «Бетти и Боба», первого радио-мыла, а в сорок седьмом, одновременно с появлением коммерческого телевидения, началась и эпоха телевизионных сериалов. Началась и не кончилась.

***

Фишка истинного сериала - это единство не только героев, но и сюжета. Когда не только герои одни и те же, но и сама история является продолжением другой истории, та - третьей, и так далее.

Конечно, это условие соблюдается не всегда. Есть сериалы, состоящие из коротких новелл. Например, «Секретные материалы», с «Малдером и Скалли», где большая часть серий - вполне законченные эпизоды. Или детские диснеевские мульты, всякие там «Чипы и Дейлы» - где тоже можно не париться.

Но настоящий сериал - это, конечно, не нарезка, а нечто цельное. Где пропустить серию - значит, выпасть из потока событий.

С точки зрения способов воздействия, сериал принципиально отличается от кинофильма. А именно - что для кинофильма является минусом, неизбежным злом, то в сериале является плюсом, главным средством воздействия.

Я имею в виду уже помянутую длительность.

Кино предполагает, что за короткое время мы успеем познакомиться с героями фильма, посопереживать им, полюбить, близко их узнать, и расстаться с ними навсегда. На все про все у нас от часа до трех, четыре - уже много. За это время знакомство и прощание получаются насыщенными эмоционально, но очень бедными содержательно. То бишь - «яркое впечатление». Хороший фильм и есть яркое впечатление.

Но яркость впечатления обратно пропорциональна его длительности. Это такой психологический закон.

Сериал свободен от многих ограничений киножанра. Проклятое время, которое давит режиссера киноленты, здесь становится союзником.

Что это означает на практике.

В сериале впечатление от отдельной серии вообще не слишком существенно. Зато очень важно, как впечатления суммируются, когда в памяти зрителя накапливаются сведения о сюжетных поворотах, отношениях героев и так далее.

Динамика сериалу не противопоказана - почему бы не вплести разок-другой автомобильную погоню или бурную сцену ревности с битьем античных ваз. Но это так, изюм в булке. Сама булка - это совершенно некинематографичные, незрелищные сцены. В основном - как люди сидят и разговаривают.

Именно разговоры - которые вообще составляют главное содержание любой человеческой жизни - и есть плоть сериала.

***

К киногероям не нужно привыкать. На них смотришь со стороны, это всегда какие-то «они». Бывают, конечно, фанаты, которые в тысячный раз пересматривают «Римские каникулы», и Одри им как родная внучка. Но это все-таки исключение.

А вот герои сериальной истории незаметно переходят в статус знакомых.

В разной степени, конечно: для кого-то условные «Си Си» и какой-нибудь «Круз» - буквально члены семьи, для кого-то - так, дальняя родня. Но это все-таки именно знакомые. Которых зритель телесериала пускает к себе домой.

А ведь домой кого попало не пускают. Поэтому сериал можно снять не о ком угодно. А только о тех, на кого смотреть по той или иной причине приятно. Именно по этой причине классические обитатели сериальных пространств - это богатые и успешные люди, живущие в «роскошных интерьерах». Помойку, атомную станцию или морг интересно посмотреть один раз. А вот роскошный интерьер так устроен, что на него можно смотреть, как на море, - всегда.

Но у этого дела есть и оборотная сторона. Если уж люди нечто смотрят долго - они неизбежно будут воспринимать показываемое как нечто нормальное. В фильме можно поддерживать ощущение нереальности и экстремальности происходящего - это даже уместно. Но сериал настраивает на то, что показываемое - это обычная такая нормальная жизнь.

Сказанное касается и вещей заведомо фантастических. Поедатели «Секретных материалов», может быть, и не поверят в оживших мертвецов и пришельцев из космоса. Но вот то, что спецслужбы такими делами занимаются, и что «малдеры и скалли» таки бегают с глоками и мобильниками по всяким пыльным складам - эта картинка в памяти останется навсегда. Вне зависимости от веры в паранормальные явления.

Еще раз: нельзя не поверить хотя бы на минуту в то, на что смотришь (у нас у всех в подсознании сидит, что глаза не лгут, хотя это не так), - и нельзя не привыкнуть к тому, на что ты смотришь достаточно долго.

В этом смысле очень показательны нынешние российские сериалы. Например, «Бригада». Это ведь, с точки зрения социальной, - полный ататас. В отличие от любого гангстерского или бандюганского фильма. Ататас - именно потому, что зрители фактически пустили бандитов к себе домой. В деле тотальной криминализации российского сознания был взят новый рубеж. Может быть, последний.

Сюжет сериала непременно должен быть запутанным. Идеальная формула, впрочем, найдена давно - любовная история (желательно не одна, а несколько переплетенных) плюс вялотекущий детектив.

Кстати, ниоткуда не следует, что сериал - штука, далекая от реальности. Нет. Как раз в жизни-то бывают закруты похлеще любой выдумки.

Я, например, знаю человека, чей прадед спрятал под колонной своего дома пуд золота, а отец - попытался этот пуд оттуда извлечь легальными методами, что привело к расстрелу крупного милицейского чина. Другой мой знакомый безумно влюбился в жену лучшего друга, они долго длили тайный роман, не подозревая, что друг тем временем спутался с его собственной женой, тоже ничего не подозревая о своей семейной драме, - а потом, когда прозрел (при обстоятельствах более чем неправдоподобных), сумел развести изменника-приятеля на крайне невыгодную сделку по недвижимости, сам рассказ о которой занял бы пятнадцать серий полноценной «санта-барбары». Третий был в двух шагах от власти в одной непризнанной республике, но потерпел крах из-за того, что его любимая женщина сменила ориентацию. И так далее - я могу припомнить целый букет историй, невыносимо мелодраматичных и не вызывающих доверия, но при этом вполне достоверных.

Так что запутанная мелодраматичность сериалов на самом деле гораздо ближе к голой жизненной правде, чем принято думать.

И мы это «сердцем чуем», даже когда на экране разворачивается что-то совсем уж ни в какие ворота не лезущее, вроде ослепшего в детстве героя, который всю жизнь ищет своего брата-близнеца, потерявшего память в автокатастрофе, произошедшей по вине любимой женщины первого брата. В жизни и не такое случается.

Особенно сериальная эстетика чувствительна к правде детали. То, что проходит в кино незамеченным, в сериале обращает на себя внимание. Именно поклонники сериалов активно обсуждают на форумах в Интернете всякие ляпы и косяки режиссуры, придираясь к мелочам.

И неудивительно: это же часть их жизни.

***

Советских граждан сериалами не баловали. Это было что-то запредельное. И при этом дико желанное.

Великие «Семнадцать мгновений весны» - это был сверхдлинный фильм, снятый по всем канонам Большого Кино. Но вот использовался он гражданами именно в качестве телесериала. Правда, короткого. Поэтому его показывали по выходным - чтобы растянуть удовольствие.

Ближе к классическому сериалу был «Вечный зов». Это была, так сказать, «сага» (о, это слово!) про какую-то глухомань и чертоплешь, где суровые, могутные и малосимпатичные люди творили страшные дела.

Смотрели такое от большой тоски. К тому же снимали это дело в несколько этапов, и показывали тоже какими-то кусками, между которыми были огромные, многолетние промежутки. Так что родители рассказывали подросшим детям, что там было когда-то в предыдущих сериях.

Еще был «ТАСС уполномочен заявить» - попытка повторить успех «Штирлица», тоже по Семенову и тоже с Тихоновым. Правда, «Мгновения» снимала гениальная Лиознова, а «ТАСС» делали какие-то не те люди, да и сюжет был, скажем честно, неважнецкий. Но все равно это смотрели, хотя некий привкус, так сказать, безрыбья ощущался.

Первым же настоящим сериалом был, как я понимаю, итальянский «Спрут», показанный в восемьдесят шестом. Улицы пустели, и это неудивительно. «Спрут», снятый, в отличие от советских «многосериек», по всем канонам настоящего сериала, мог увлечь массы.

Дальнейшее все помнят. Интересно, сколько девочек растет с именем «Изаура»? И когда уродливые постройки на дачных участках перестанут называть «фазендами»?

***

Теперь о главном. Почему, собственно, эти проклятые сериалы смотрят?

Самое простое объяснение - «потому что дураки».

Но это неправда. Сериалы безотрывно смотрят очень богатые, у которых фазенды покруче той, что в ящике. И умные, и образованные, и в высшей степени культурные, и очень состоявшиеся в жизни. Иногда убивая на это годы.

Где- то в сети я встретил сравнение сериальщиков с посетителями порносерверов. Дескать, и те и другие уныло мастурбируют на картинки, потому что не имеют того самого в реальности. Дескать, затурканная тетка, у которой в жизни только пьяный муж да малые дети, и ничего впереди, отдыхает своей маленькой, заплывшей душой перед экраном, где все шикарно, включая страсти. Ибо там живут, а у нее жизни нет.

Это уже ближе к делу. Впрочем, человек, испытывающий недостаток страстей в жизни, не будет искать их в кино. Он скорее напьется и побуянит, ну или сменит работу. Но большинство людей этого не хотят. Они довольны или недовольны своей жизнью, но заменители их не интересуют.

А вот что их действительно интересует - так это жизнь чужая.

У всех смотрящих сериалы имеется одна проблема - нехватка чужой жизни. То есть сунуть нос в чужие дела, возможности перемыть косточки каким-нибудь знакомым, как следует порыться в чужом грязном белье. Посплетничать, наконец. Жутко хочется - и не могут. Эти люди несчастны. Потому что интерес к чужим делам - штука естественная. И в грязном белье копаться - интересно. А уж влазить в чужие ссоры и конфликты - это же здоровски.

И что делать, когда этого не хватает?

Правильно - смотреть на чужую жизнь, специально сыгранную и выставленную напоказ. Где все, конечно, синтетическое, но все лучше, чем ничего.

Кстати, не только в синтетике дело. Сериал может послужить приправой или предлогом к настоящему общению.

Субкультура вокруг сколько-нибудь длинного сериала возникает автоматически. Просто потому, что у множества людей обнаруживаются общие знакомые - которых можно пообсуждать. Немалая толика удовольствия от сериала - это возможность почесать язык, хотя бы пересказывая подружке содержание очередной серии. «А она ему призналась, что ребенок его, а он не поверил». - «Вот же урод… Дальше давай».

Это, конечно, классические сплетни и пересуды, перемывание косточек. Но что делать, если это единственные общие знакомые, которых не зазорно обсуждать в компании?

***

На Сашиной свадьбе я напился.

Вторая половина была мужиком, очень похожим на Сашу, но несколько хуже выделкой. Пианино он, пожалуй, донес бы только до второго этажа, да и Мандельштама знал, наверное, хуже. Но внешность и типаж были вполне узнаваемы. Звали его, кажется, Валера.

Уже не вполне трезвый, я пристал к невесте с вопросом: а правда ли, что… Ну, про «Санта-Барбару».

- Чушь какая, - Саша уверенно сморщила носик. - Я эту гадость вообще не смотрю. Кто это тебе сказал?

Я не хотел сдавать источники информации, это было бы неспортивно.

- Светочка, - решительно заявила Саша, прерывая мои путаные извинения и ссылки на алкоголь в крови, вредящий памяти. - Больше некому. Сука брехливая. Это она у меня, между прочим, Александра увела. Рассказать, как все было? Только не для передачи, хорошо?

- Хорошо, - подтвердил я и придвинулся поближе, прикидывая, кому я буду рассказывать эту историю в первую очередь.

Дмитрий Ольшанский

Русская идея

Мои ночные открытия

Интеллигенция пыталась уйти от непереносимой грусти русской действительности в идеальную действительность.

Бердяев

Дом у меня крепкий, уверенный в себе, совсем не такой, как я сам, а вот стены оказались нехорошие.

Интеллигентные оказались стены.

В половине третьего ночи, в мрачном оцепенении после очередного потерянного дня, я сидел на кровати и читал «Русскую идею» Бердяева. Если у вас нет семьи, нет работы, нет денег, нет близких друзей, нет вредных привычек и развлекаться вы тоже не умеете, то русская идея - это последнее, что вам осталось.

Близоруко щурясь под люстрой, в которой из пяти лампочек одна горела и еще одна подмигивала, я закрывался Бердяевым от шумного мира снаружи, который меня не устраивал, мира, который меня не признал. От воя хаммеров-мазерати, не сумевших разъехаться на узкой улице, от крика бренд-менеджеров-маркетологов, сцепившихся у японского ресторана, от лая шариков-кабысдохов, прикормленных, но не усмиренных. Смирения, впрочем, не хватало и мне.

- Как же так вышло, - думал я, трагически взмахивая страницами, - как же это так вышло, что весь белый свет за окном веселится, гавкая и крича, и у каждого, кроме меня, есть свои поводы к торжеству? Хаммер наконец-то вывернет за угол и покатится в счастье, маркетолог с оторванным рукавом даст в табло и пойдет догоняться, о собачьей свадьбе нечего и говорить. А что есть у меня? Если только идея, да и та невеселая, русская, - вздыхал я.

В этот момент за стеной зазвучал женский голос.

- Ааах! - сказала неизвестная девушка довольно отчетливо.

За стеной явно что-то происходило. Я предпочел не думать, что именно, - и вернулся к Бердяеву.

Поистине необыкновенна восприимчивость и чувствительность русской интеллигенции. Русская мысль всегда будет занята преображением действительности. Русские в своем творческом порыве ищут совершенной жизни.

- Ааааааах! - громко сказала девушка за стеной.

Я резко дернул плечами, оглянулся, но увидел одни обои. Желтые.

Тишина вроде бы вернулась.

Народная стихия представлялась интеллигенции таинственной силой, - читал я, мучительно одолевая каждое слово.

- Ооооооооох! Аааааааах! - теперь уже пронзительно закричала девушка, и ясно стало, что все стихии, какие только были заключены в ней, теперь торжествуют, отпущенные наружу.

Оглушенный, я обнял Бердяева и вцепился в страницы. То, что у них там за стеной, - это громче, чем хаммер, проще, чем маркетолог, натуральнее, чем кабысдох. Именно это, наверное, и есть жизнь. Жизнь, а не идея.

- Ммммм, - согласилась со мной девушка за стеной. Впрочем, она, вероятно, думала о другом. Точнее, не думала.

Думал здесь я один. Интересно, как они познакомились? Как у них все сложилось - медлительно, быстро? Что он ей говорил за несколько часов до - «Знаешь, а у меня есть мазерати»? Или что-нибудь про Бердяева? Вряд ли. А что будет завтра - она чинно пойдет на работу? Будет изображать из себя какой-нибудь отдел кадров, эйч, прости Господи, ар? Так ведь все кадры найдены, и дело идет.

А я беспомощно уткнулся в «Идею».

Интеллигенция не могла у нас жить в настоящем, она жила в будущем, а иногда в прошедшем, - сообщил мне Бердяев.

Не могла и не может.

- Аах! Аах! - дыхание неведомого мне эйч-ара участилось. Что-то страшное, настоящее, что-то, о чем я не хотел даже думать, уже приближалось. Уже торопилось - там, за обоями.

О, проклятая книга. Знать не знаю, к чему сводится эта ваша идея, и знать не хочу.

Я встал, хлопнул дверью и, чтобы хоть как-то отвлечься, доплелся до телевизора.

Телевизор, за вычетом самых редчайших моментов, я не жаловал с детства. А тогда все в нем было волнительно и прекрасно: Политковский с Невзоровым в кожаных, вроде бы, куртках, обличали взяточников и мафиози, народному депутату злодеи все никак не давали шестой микрофон, а вернувшийся из Америки Гребенщиков крутил на ладони, как он объяснял, «магический предмет для расширения сознания». Ну и, конечно, была первая серия детектива с убийством под названием «Санта-Барбара» - я смотрел, совершенно уверенный, что на следующий день мне покажут «разгадку», а там и финал.

Но разгадки с финалом так и не случилось, зато случилось мое собственное отключение от эфира, этак лет на пятнадцать. И вот я вернулся, доведенный до отчаяния тонкими, интеллигентными стенами и жаркой безыдейностью где-то за ними. Чем меня могут утешить с экрана? Надеюсь, не русской идеей. Сел и включил.

По телевизору не показывали ни взяткоборца в кожаной куртке, ни народного, к микрофону стремящегося, депутата, ни лукавого Гребенщикова, ни даже убитого Си-Си-Кэпвелла. Ни фильмов, ни передач. Там было нечто другое.

Мне улыбалась девушка, улыбалась радушно и чуточку хищно. Рядом с ней - слово с закрытыми буквами, видно только первую и последнюю. Снизу пробегали номера телефонов, каких-то пейджеров, смс-адресатов. Или пейджеры отменили? Словом, надо куда-то писать и звонить.

Девушка мне сразу понравилась. Идеально обильная телом, она напомнила мне мюнхенскую официантку. Я был в Мюнхене, официантами там работают строгие дедушки, а вовсе не девушки - но она все равно была похожа на мюнхенскую официантку.

- Серебряные вы мои, золотые мои телезрители и телезрительки, - влажно шептала обильная девушка, - всего только десять букв, десять маленьких буковок, а вы все никак не можете угадать такое простенькое словечко, и ведь у вас только сорок секундочек осталось, так что звоните, звоните мне на этот миленький телефончик, ах, спешите, я жду.

Пока секунды не вышли, я принялся угадывать. Десять букв, первая «к», последняя «а». Что бы это могло быть? Как ни странно, в голову упрямо лез только один вариант - камасутра. Но, когда времени уже почти не было, я неожиданно подсчитал, что в камасутре всего девять букв. Что ж, сейчас она скажет, что за слово такое. Как же она обильна, эта лингвистка. Но, когда цифра 1 на секундомере мигнула, взамен появились еще три минуты, а в слове - открылись еще две буквы. Вторая и четвертая «а». Что случилось?

- Мы, так уж и быть, прибавили вам еще немножко, еще три минуточки, открыли еще две буковки, сладенькие вы мои, а вы уж, пожалуйста, быстро звоните мне на этот чудесненький телефончик, ах, потренькайте, тренькайте мне, - пела девушка.

И действительно, она томно поглаживала круглый розовый телефон.

Хорошо, пусть не камасутра. Кавалькада! - осенило меня. Почему кавалькада, что за кавалерийский сюжет? Но я уже не думал, а набирал номер. Ради мнимого, несуществующего на свете Мюнхена, где разносит и подает эта мнимая, хищно улыбающаяся официантка-лингвистка, я готов был на многое. В частности, угадать слово. Десять буковок за добавочные три минуточки - это лучше, чем вечность, проведенная в обнимку с русской идеей, пока на улице надрываются хаммеры с маркетологами, а за непрочной стеной бурлят жизнь, страсть и эйч-ар. Сейчас она возьмет трубку и признает мою правоту. Сейчас меня вообще все признают, и утешат, и вознаградят.

Но со мной беседовали только гудки. Потом что-то щелкнуло и начался разговор - но не с ней, а с механическим голосом, который убеждал меня оставаться на линии, так как ваш звонок очень важен для нас. Я честно ждал, а чудесненький розовый телефон не звонил. Вместо меня дозвонился кто-то другой, глухой, дубоватый, предлагал моей мюнхенской прелести слово «казарма». Она нежно, терпеливо обьясняла ему, что в казарме семь букв, а загадано десять, ну же, подумайте, миленькие, умненькие, золотые.

Наконец, я отчаялся и бросил трубку, невесть сколько потратив на платную связь с лингвистикой. Те три минуты, что были отпущены на мои долгие поиски, давно закончились, текли очередные десять, а то и пятьдесят. Мое обильное хищное счастье все так же щебетало, уговаривая додуматься и дозвониться. Ее жаркие вздохи, что твой отдел кадров за слоем желтых обоев, меня уже не прельщали. Сдавшийся, я уже знал: весь этот мир был мне чужим и враждебным, будь то буквы, псы, телефоны, бренд-менеджеры, народные депутаты или официантки. Ужас в том, что знание не ведет к чувству, оно вообще никуда не ведет: так, я теперь понимал, что лукавый, вернувшийся из Америки Гребенщиков крутил на ладони вовсе не «магический предмет для расширения сознания», а самый обычный компакт-диск, но что толку? Угадал я, наверное, и кавалькаду, но все равно никогда бы не смог дозвониться. Я не знал одного - в чем заключается русская идея. Скрюченный и беспомощный, я сидел перед телевизором, который все не выключался.

И тут я нечаянно догадался.

Катастрофа. Вот точное определение всех русских идей, в том числе и моей. Катастрофа. Слово из десяти букв, первая «к» и «последняя «а». Катастрофа - мое близорукое чтение под люстрой, в которой горит одна лампочка и еще одна подмигивала, но теперь уж потухла. Мои однообразные вздохи о том, что творится снизу на улице, за стеной, в Мюнхене, в телевизоре, где угодно, но только не у меня, не со мной - катастрофа. И хотя с ней нельзя справиться - с ней можно жить, как с сожительницей, говоря языком милицейского протокола. У нее нет розового телефона, она не кричит за обоями, но именно мне она, в сущности, подойдет. Хватит жаловаться и рваться к идеальному. Мы хорошая пара.

Я мысленно (интеллигенция!) плюнул в экран и избавился от официантки. Как минимум, на следующие пятнадцать лет.

В последний раз открыл Бердяева и прочитал:

Но изменение основ миросозерцания и новое направление нелегко даются.

Да- да. Но я все же попробую.

Подойдя к окну, чтобы закрыть ставни, я услышал в рассветной слякоти очередной женский вопль.

- Вернииись! Вернииись! А ну иди сюда, сволочь! - звала она протяжно и беспокойно.

Чего она хотела добиться, что жаждала получить? Мазерати, камасутру, в конце концов, русскую идею? Может, это та, что была за стеной, кадровичка-эйчарщица, собирает назад свои выпущенные на волю стихии? Только кто прибежит к ней - маркетологи или кабысдохи?

- Спокойной ночи! - в кои-то веки весело проорал я ей, закрыл окно и повалился спать.

Юрий Сапрыкин

ЧГК

История одной программы

Мне кажется, они были всегда - как небо, луна, деревья. Я почему-то отчетливо помню - или это кажется, что помню - как выглядела луна до того, как я узнал, что это луна. Я будто сейчас вижу, как отец показал мне в парке торчащую из земли суковатую ветку и сказал, что это корень дерева. Точно так же я помню сову, когда мне не было известно, что это сова (позже, правда, выяснилось, что это филин) - и тем более помню восходящее трезвучие, которое если не вело к сияющим вершинам духа, то уж точно обещало несколько десятков минут серебристой, разноцветной, разлетающейся серпантином радости; про то, что трезвучие имеет отношение к книге «Так говорил Заратустра» или фильму «Космическая одиссея», я тоже узнал значительно позже. Перед тем, как написать этот абзац, я, по нынешней моде, заглянул в «Википедию» - уточнить функции загадок в древнем эпосе. «Википедия» сообщила, что в древнем эпосе отгадывание загадок связано с исполнением желаний, освобождением от опасности. Точнее не скажешь. Именно этого я всегда и ждал от игры «Что? Где? Когда?», именно это в ней всякий раз и происходило - распутывались узелки, находились верные ходы, исполнялись желания, и ничего плохого в эти полтора часа просто не могло произойти.

«Что? Где? Когда?» возникло в то время, когда форматы на отечественном ТВ еще не передирали у зарубежных коллег и тем более не покупали по лицензии; самого слова «формат» еще не было. Кажется, это одна из двух доживших до 2008-го передач, которые были придуманы на здешнем ТВ; другая - это КВН, и о ней, из уважения к сединам, ни слова - достаточно того, что самая модная команда нынешнего КВН называется в честь игрока ЧГК Федора Двинятина. Как и многое хорошее в России, самый оригинальный отечественный телепродукт появился случайно и скорее вопреки, чем благодаря: основатель ЧГК Владимир Ворошилов считался человеком неблагонадежным: его предыдущую программу «Аукцион» прикрыли после шести выпусков. У «Что? Где? Когда?» изначально выходило едва ли не по одной передаче в год, и самая гениальная находка - фигура ведущего (чьего лица никто не видит, чьего имени никто не знает, то ли Гудвин, то ли Воландеморт) - связана с тем, что Ворошилова нельзя было показывать и упоминать: тогдашнее начальство Гостелерадио имело на него огромный зуб. Постепенно выстраивалась мифология: появился волчок (в самых первых играх юлы со скачущим всадником не было), термин «знаток», филин Фомка, восходяшее трезвучие из Рихарда Штрауса, музыкальная пауза, ритуал выноса черного ящика и мелодия Джеймса Ласта «Ra-Ta-Ta», этот вынос сопровождающая, и наконец, Тамара Владимировна Вишнякова - член президиума Всесоюзного общества книголюбов, бабушка с лиловыми кудрями и медовым голосом, обещающая в награду за найденную отгадку томик, скажем, Николая Рубцова - как бесценный дар, как исполнение желаний.

Игроки первых сезонов - ИТРы в джинсах и клетчатых рубашках - носили бороды и много шутили, видно было, что песни под гитару у костра - не чуждое им развлечение. Говорят, на первых передачах разрешалось курить. Эти люди не дыша смотрели, как в метре от них танцует Людмила Гурченко, вся в чем-то воздушном и полупрозрачном, под Новый год переодевались гусарами и факирами, на радостях могли спеть хором. Символ ЧГК тех времен - Александр Бялко, физик-ядерщик, внешне напоминающий финского лесоруба, настоящий герой Стругацких - немногословный, остроумный, с затаенной грустью в добрых глазах: в 82-м году он четыре раза за одну игру дал досрочный ответ, а в предновогоднем эфире при счете 5:5 на глазах у всей страны разжег огонь при помощи палочки, веревки и дощечки - чем спас все команды от вылета из клуба. Счастливое, блаженное время неведения - когда у игроков, у миллионов наблюдателей процесса было достаточно времени, чтобы просто думать, ну или, в крайнем случае, выслушивать рассуждения академика Петрянова-Соколова о том, можно ли научить человека думать. Владимир Ворошилов, чью фамилию наконец разрешили упоминать в титрах, выпустил книгу «Феномен игры» - не мемуары, не сборник анекдотов, а теоретическое осмысление телеигры: принципы постановки вопросов, механизм коллективного взаимодействия и т. д.

Новая эра, как и на остальном отечественном телевидении, началась с телемостов. Знатоки зачем-то отправились играть в Болгарию, потом в московскую студию начали наезжать бесконечные французы, шведы, поляки. Исчезла Тамара Вишнякова и книги с экслибрисами. В качестве призов начали разыгрывать акции Международной ассоциации клубов «Что? Где? Когда?». Однажды прямо в студии в качестве героев музыкальной паузы объявилась великая французская группа Les Rita Mitsouko. 8 декабря 1991 года, за несколько дней до официального объявления о распаде Союза, на игровом столе впервые возникли деньги.

В этой игре, при всем ее домашнем уюте, всегда было нечто мистическое - наверное, сам процесс отгадывания загадок, это хаотичное метание коллективного разума, будит какие-то древние архетипы; здесь постоянно проявляется что-то необъяснимое, сверхрациональное, высвечиваются тонкие нити, скрепляющие все со всем, невидимые узоры на ткани жизни. Однажды на вопросе о стихах Микеланджело: «А с кисти на лицо течет бурда, рядя меня в парчу, подобно гробу» - я испытал сильнейшее в жизни, почти психоделическое переживание собственной смертности; и, конечно же, через несколько лет за игровым столом возник одесский кулинар-затейник по фамилии Бурда, разговаривающий, как будто пленку с записью голоса прокручивают задом наперед. Один из самых красивых вопросов последних лет был пересказом набоковских «Сестер Вэйн» - как умершие девушки передают рассказчику тайные послания, зашифрованные в тающих сосульках, в тени от парковочного счетчика, в начальных буквах слов последнего абзаца, складывающихся в акростих - и, разумеется, этот вопрос был отгадан. Говорят, когда Ворошилову копали могилу, на дерево по соседству уселась сова и следила за могильщиками, пока те не закончили скорбную работу; сейчас на могиле ведущего стоит гранитный черный ящик. Так вот: по прошествии лет видится, что казавшийся в то время позорным ребрендинг ЧГК (игра на деньги, термин «интеллектуальное казино», красные пиджаки в подарок отличившимся знатокам) был свидетельством абсолютной, почти пелевинской ясности взгляда: да, мир изменился, шестеренки мироздания приводятся в движение другими механизмами, в новом мире невозможно пытаться постичь суть вещей, игнорируя мистику денег. Символом новой эпохи стал Александр Друзь - совершенно набоковский персонаж, молчаливый, ироничный, немного нескладный; его метод - не мгновенное интуитивное постижение, не перелопачивание собственной эрудиции, а трезвый, почти коммерческий расчет. Друзь продержался в клубе дольше всех - 27 лет, получил все мыслимые регалии, вырастил двух дочек-знатоков, в этом году нес по Питеру Олимпийский огонь.

Фигура Друзя, равно как и весь антураж «интеллектуального казино» - щенячья улыбка адвоката Барщевского, бессловесный господин Рамблер, идиотские нерешаемые вопросы из 13 сектора - наводили не на мистический, а скорее на комический лад; но то, что мир опять непоправимым образом изменился, стало ясно лишь недавно: когда ЧГК впервые в своей истории стала объектом всеобщего осмеяния. В одной из недавних передач в черном ящике принесли пластиковую бутылку с дыркой, в определенных кругах известную как «бульбулятор» - дешевое средство для раскуривания анаши. Заслуженный знаток Александр Рудин, не моргнув глазом, перебрал несколько версий - одна абсурднее другой; в какой-то момент вариантом ответа было «кормушка для насекомых», в итоге сошлись на поилке для птиц. Интернет взорвался коллективным вебдванольным гы-гы-гы, знаток Равшан Аскеров был вынужден давать отчет в эфире радиоведущего Стиллавина и, несмотря на все подхихикивания и подмигивания последнего, так и не понял, на какой вариант использования бутылки-поилки тот намекает. Это первый, пожалуй, случай, когда «Что? Где? Когда?» не совпало с собственным временем: передача более-менее спокойно пережила замену книг на деньги, только отточив в процессе свою строгую эстетику, но имбецильные хиханьки, заполнившие нынешний эфир, с нею не сопрягаются совсем. Мысль о том, что ЧГК может исчезнуть, пока еще кажется абсурдной - впрочем, не более абсурдной, чем тот факт, что знаток Нурали Латыпов работает консультантом у Лужкова, знаток Геннадий Жарков осужден за изнасилование, а знаток Александр Друзь завел ЖЖ, в котором сейчас на самом верху фигурирует вот такая запись:

«Прошло 9 часов в новом статусе - желания сидеть во дворе, играя в домино, не появилось. Очевидно, влияние этих 4.03 кг/0.51 м скажется чуть позже» ))) Сейчас чувствуется только радость, что Инна пришла в себя и смогла позвонить. И гордость за новый фамильный кругляк на подбородке…

P. S. Внучка. Все-таки старческий маразм зарождается… Спасибо юзеру trotwoud за вопрос!»

Наталья Толстая

Съемочный день

Из личного опыта

Первый раз мне предложили выступить по телевизору в 2003 году, с выездом на телестудию. Попросили сказать несколько слов по поводу проекта нового памятника к юбилею города, триста лет как-никак. Конечно, и до этого с телевизионщиками сталкиваться приходилось, но тогда они приезжали ко мне на дом. И каждый раз я зарекалась пускать съемочную группу на порог: что-нибудь разобьют, испачкают полы, повредят обои. Для чего мне это? Чтобы мелькнуть на экране? А бывало, что целый день оккупируют квартиру, кого-то ждут, самый главный задерживается, просят чаю и кофе - а молочка не найдется? Входная дверь не закрывается: туда-сюда снуют люди, все время разные, некоторые с уголовными лицами. Последний раз съемка на квартире вроде обошлась без урона. Однако рано мы радовались: через неделю после съемок по квартире пополз трупный запах. Обыскали всю квартиру - может, помощник режиссера завалился за диван и лежит там неживой? Наконец я поняла… В коридоре у нас стоит морозильный шкаф, рудимент коммунистических времен, когда закупали оптом все, что можно заморозить, чтобы не стоять каждый день в очередях. Там у меня хранился неприкосновенный запас: куры, сосиски, свиная шейка. Мой морозильник гудел себе и никому не мешал. Так вот, он больше не гудел - вилка из штепселя была выдернута: оператору был нужен штепсель для проклятой кинокамеры. А воткнуть вилку назад он и не подумал! Не буду описывать, что я увидела, открыв морозильник.

Я согласилась высказать свое мнение об очередном памятнике потому, что все проекты показались мне безвкусными и претенциозными, и потому, что ведущую программы, журналистку, я любила за талантливые статьи. За мной заехала машина (не ожидала), и мы отправились на далекую окраину, где среди полуразрушенных заводских корпусов обнаружился странный дом - лестница без перил, лифт не предусмотрен, окна не мыты с блокадных времен. Там, на шестом этаже, телестудия арендовала зал для съемок программ по культуре. Меня посадили на диванчик. Напротив, за столом-треножником, расположилась любимая журналистка. За ее спиной - гигантская фотография Невы с разведенными мостами.

Съемка началась. Не прошло и минуты, как ведущая программы грохнула кулаком по столу: «Опять в кадре этот долбаный графин с водой! Я предупреждала, чтоб его здесь не было! По-хорошему не понимаете? Так я объясню по-плохому. Кто там тявкнул в коридоре? Все вы пулей отсюда вылетите». Съемочная группа затравленно смотрела на теледиву. Журналистка еще некоторое время поклокотала, но мне уже было все равно. Я промямлила что-то про культурную столицу, и меня отпустили. Домой никто не собирался меня отвозить, и я поплелась в темноте к метро, не понимая, почему я опять вступила в ту же реку.

Три года назад я снова дала себя соблазнить… Обещали: будете вести программу «Путешествия в прошлое», можете говорить что хотите - цензуры больше нет. Съемки раз в месяц, а платить будем пятнадцать тысяч рэ за передачу. «Попробую, - решила я. - Пятнадцать тысяч на дороге не валяются». Задумано было так: каждый выпуск посвящен одной теме - чаепитие, грамофонные пластинки, городские дворы, школы и гимназии, Рождество. Программа рассчитана на год.

Ровно за неделю до начала съемок я сломала ногу. Скандал. Но искать нового ведущего нет времени. Будем снимать со сломанной ногой. Гипс наложили? Вот и отлично! Наши ассистенты будут вас на руках носить. Когда вы сидите, гипса не видно, а когда надо стоять, мы будем прислонять вас к дереву или к стене… Завтра парикмахер Маргоша придет к вам на дом, подстрижет и покрасит. Сделаем из вас шатенку.

Маргоша явилась, опоздав на два часа. Перед работой полчаса покурила и со вздохом принялась за работу… «Ну, все. Идите в ванную смывать краску». Из ванной я вышла с рыданиями и была готова убить Маргошу костылем: мои волосы были алого цвета.

- Ой, мне не тот тюбик в магазине подсунули. Какие невнимательные…

- А мне-то что делать? Как я в таком виде буду сниматься? Перекрашивайте немедленно!

- Да где же я вам, на ночь глядя, новую краску найду? Теперь вас только черная возьмет. Завтра утром куплю и подъеду. Да не расстраивайтесь вы так. Между прочим, на Западе алые волосы в моде. Не хотите так оставить?

Меня снова уговорили провести съемку дома. Первая передача называлась «Чаепитие». Мне вручили сценарий. Я углубилась в чтение. «Старая питерская квартира. Столовая. На столе - фаянсовый сервиз «Веджвуд», серебряные ложки, хрустальные вазы и сахарницы. За столом беседуют двое: ведущая Наталия Толстая и директор Чайного клуба Элеонора Хауст.

Н. Т.: Чай - изумительный, ароматный напиток. Кто не наслаждался его бодрящим вкусом? В Европу чай впервые завезли в 1615 году, хотя в Китае первые упоминания напитка относятся к третьему веку нашей эры. В 1638 году чай появился и в России. Приятно провести вечер за чашечкой чая в компании близких людей!

Э. Х.: А ведь изначально чай использовали в лекарственных целях. И только во время китайской династии Тан стали употреблять чай в качестве напитка. По старинному китайскому преданию, создателем чая был Шэнь-Нун, имевший змеиное тело и человеческое лицо. Однажды Шэнь-Нун кипятил в котле целебные травы, и в котел случайно упали несколько листочков с чайного дерева. Отвар придал китайцу так много сил, что он рекомендовал напиток императору.

Н. Т.: Существует и другая история, приписывающая изобретение чая буддийскому монаху Бодхидхарме…

Прочитав сценарий - шесть страниц тягомотины, - я сказала, что говорить этот текст не буду и директору Чайного клуба не советую. Зачем пересказывать брошюру? «Хорошо-хорошо, говорите, что хотите, но про Шэнь-Нуна и про монаха Бодхидхарму надо сказать обязательно».

Одновременно в нашей столовой находилось от шести до десяти человек. Зачем столько? Не знаю до сих пор. Кому-то стало плохо, и у меня попросили разрешения дать товарищу полежать на постели. Ждали машину с реквизитом. Тем временем выяснилось, что ни «Веджвуда», ни хрусталя у меня нет, что повергло съемочную группу в изумление. Через час приехал реквизит, и четыре мужика начали таскать коробки с фикусами, банки с вареньем, кульки с печеньем, приперли пальму в кадке. Повесили новые цветастые гардины (мои никуда не годились), поставили на ломберный столик расписной электрический самовар. Я молча наблюдала, как моя квартира превращается в цыганский табор. Хорошо бы смотрелся «Веджвуд» рядом с бабой на чайнике. Мужики, таскавшие коробки, никуда не ушли, остались тут же, ходили по квартире, курили у меня на кухне.

Тяжелый съемочный день длился бесконечно. Настало время обеда, и все ушли в кафе, оставив меня среди бедлама. Шнуры и кабель забаррикадировали проходы в ванную и туалет. Про того, кому стало плохо, забыли, и он так и лежал в полудреме на моей кровати. И я прокляла тот час, когда смалодушничала и продала первородство за горсть чечевицы.

Наконец, один за другим телевизионщики начали возвращаться с обеда. Первой пришла художница и села рядом. «Видели нашу кретинку? Третью помощницу режиссера, у которой на голове три волосины. А в мозгу - одна извилина. Бездарь несусветная. А в проект ее взяли, потому что с Генеральным живет. У нас все так, не сомневайтесь». Художница побежала в магазин за сигаретами, а из кафе вернулась ассистентка по свету. «Ну и дрянью тут у вас кормят, в животе бурчит. Я первая вернулась? Хоть отдохну чуть-чуть. А где наша художница от слова „худо“? Ни таланта, ни вкуса, а строит из себя элиту. Знаете, какое у нее образование? Швея-мотористка. Наши ее личное дело видели. Мы падаем от смеха: носит обручальное кольцо, а замужем никогда не была! Старая дева, честное слово».

Когда сюжет, наконец, отсняли, ассистенты начали паковать реквизит: перекладывать варенье - в банки, печенье - в кульки. Сахарный песок обратно ссыпать не стали, оставили мне.

Я сидела в пустой, разоренной квартире и думала: «Что это было? При чем тут я? У меня в жизни так много интересных занятий, а пятнадцать тысяч меня не спасут, проживу и без них».

Евгения Пищикова

Замироточил

Удачники и неудачники по разные стороны экрана

На улице возле летнего кафе три милиционера сидели и кушали шашлык. И так хорошо они кушали, что трудно было потихоньку за ними не подглядывать. Круглый пластмассовый стол казался игрушечным под грудами нарядной еды. Сами сотрапезники тоже были прекрасны. Они чокались ослепительными водочными рюмками, и, когда тянулись друг к другу, форменные брюки трещали на их исполинских крупах. Чокаясь, они сшибали ладони в жесте дружества и приязни, приобнимали друг друга, свободно и весело упивались торжеством мужества и братства. Три мушкетера! Лицеисты! И тут я заметила, что еще один наблюдатель, помимо меня, неотрывно глядит на милицейский столик - маленький испитой мужичок. Он смотрел на милиционеров так, как однажды предпасхальной ночью таракан в моей кухне смотрел на кулич в целлофане. Кулич был голландский, весь в зеленых, алых и золотых цукатах. Я включила свет, а таракан не двинулся. Стоял на столе и смотрел. И я поняла, что могу его убить, и он стойко унесет в могилу это виденье неземной красоты. Мужичок обернулся ко мне и сказал: «До чего же красиво… Их бы в телевизор - и смотреть, смотреть…» И я согласилась со случайным своим собеседником. Милиционеры казались персонажами совершенно нездешними - они должны были бы жить в телевизоре, где живут весь прочий блеск, красота, удача и успех. А наша с мужичком судьба - сидеть на диване и смотреть, смотреть, смотреть…

I.

Если набрать в поисковике Яндекса слово «телевизор» и тут же поставить слово «неудачник», удивительные полезут к вам на рабочий стол человеческие документы. Тысячи и тысячи упоминаний, а смысл-то один.

«Телевизор - это учитель неудачника»; «Родители у меня самые обычные люди, для которых жизнь - это работа от звонка до звонка за смешные деньги, а телевизор - единственная радость. Я их, конечно, люблю, но считаю неудачниками»; «Всегда, если хотят сказать про человека, что он глупый бездельник, говорят, что он лежит на диване перед телевизором»; «А, все неудачники и лохи… вам другая дорога предназначена, на работу к 9.00, а потом пиво вечером перед телевизором»; «Дневной эфир на телевидении называют „временем неуспешных людей“».

И наконец: «Телевизор приличным людям нужен не затем, чтобы его смотреть, а затем, чтобы по нему выступать».

Вот так вот. Человечество делится на две неравные части.

Те, кто сидят перед телевизором, - неудачники. Ведь правда же, по большому счету это именно так? Мы никому, кроме собственных одноклассников, не известны. Мы потребляем красоту, а не производим ее. Мы не добрались до какой-то важной вершины, верха башни, звездного неба, потому что те, кто добрался, - они в телевизоре. Они - удачники. А интеллигенты, которые всем рассказывают, что не смотрят телевизор, просто не могут смириться с этой ужасной правдой.

Чему же нас, лузеров, могут научить счастливчики? Помогут ли, поймут ли? Ведь они должны постоянно думать о нас, верных своих неудачниках. Мы, как-никак, тоже герои. Ведь Голливуд уж давно объяснил, что главный герой всякого зрелища всегда «выведен за экран», потому что главный герой - зритель.

Итак, успешные люди делают телевидение для неуспешных.

И, кстати, прекрасно понимают, что именно делают. Не так давно Эрнст признался, что «телевидение, очевидно, потеряло аудиторию относительно молодых состоятельных людей». Тем не менее деньги тратятся, продукт производится, работа идет, холеная барская пропагандистская машина очень даже работает. Вот, сериальная индустрия на подъеме, «пытается соответствовать успехам нового российского кинопроизводства».

Кстати, новое российское кинопроизводство в свое время начиналось со знаменитой формулы: «Чтобы люди начали ходить в кино, нужно производить фильмы „для тех, кто не ходит в кино“».

Меня эта формула завораживает. Считается, что журналисты должны делать газеты для тех, «кто не читает газет» (кто для бедных, кто для богатых). Писатели (если хотят иметь массовые тиражи) пишут для тех, «кто не читает книг».

И только телевидение живет в мире с собой и делает свою работу для тех, кто смотрит телевизор. Значит, именно телевидение хранит в себе главную общественную правду.

Вот уже несколько лет нам предлагают телевидение третьего класса: «… молчали желтые и синие. В зеленых плакали и пели».

Наш телевизор беспрестанно поет и плачет. Плачет и поет. В эфирной сетке главенствует стилистика деревенской свадьбы, в которой собраны воедино все главные элементы праздника - еда, песня, смех, слезы и драка. Популярны сказочные мотивы: в телевизоре живет легенда о потребительской корзине, сказание о колбасе вареной, генномодифицированной, былина о чебуреке-отравителе, учение о среднем классе. Древнее, народное, былинное телевидение.

Кстати, о метафизическом возрасте. Пятидесятилетняя Тэффи вспоминала, как участники одного эмигрантского писательского кружка затеяли определять метафизический возраст общих знакомых. Ей самой, по общему мнению, оказалось - 13 лет. А что ж телевизор?

На мой взгляд, телевидение старо, как мир. Оно было всегда. Балаган и рассказ о странствии, путешествии, о невиданном - вот две составные части телевещания: «Ладно ль за морем иль худо, и какое в свете чудо?»

Лет двадцать пять назад ответ был, скажем, таков: «За морем - худо, чудо же вот какое - в Нечерноземье завершена битва за урожай».

А сейчас: «За морем худо, а чудо такое: учитель Полозов из города Ессентуки умеет открывать зубами консервные банки».

II.

Самым известным экранным неудачником считается Гена Букин, герой ситкома «Счастливы вместе». Разумеется, Гена Букин - персонаж, экранный образ - актер же, создавший этот незабываемый характер, напротив того, находится на пике карьеры. Роль принесла ему удачу! Вся телесемья Букиных являет собой группу амбициозных и горделивых дезадаптантов - считается, что это очень смешно. Букин - городской лузер, менеджер в обувном магазине, частый посетитель стрип-клуба, весельчак и чмо. Его жена Даша - домохозяйка, неряха и бездельница. Дочь Света - дура, сын Рома - девственник, собака Барон всегда голоден. В Америке подобный же сериал («Счастливы вместе» созданы по лицензии) шел с оглушительным успехом двенадцать лет. Целое поколение неудачников утешалось этим сериалом.

Второй по популярности профессиональный аутсайдер - интеллигент Сергей Васнецов (сериал «Папины дочки»). Васнецов - малоуспешный семейный психоаналитик, которого бросила жена. Уже весело. Но комизм нарастает - жена ушла к хоккеисту и оставила на руках супруга пятерых дочерей. Незамужняя полубезумная секретарша, друг-зубоскал (малоимущий стоматолог), посетители-горемыки - все возможные варианты патентованных лузеров собраны на радость зрителю в одном сериале. Сергея Васнецова играет Андрей Леонов, сын знаменитого артиста. Играет честно, чисто, с душой. Главное высказывание, которое неудачник-зритель может вычленить из сравнения этих двух проектов, таково: интеллигент-лузер - это ужасно. А простак-лузер - очень даже терпимо. Даже и весело.

Но что ситкомы - вся сетка вещания, весь телевизорный мир живет работой сравнения удачливой и неудачливой жизни.

Раз в неделю происходит публичное изгнание несчастливчика из Дома-2; счастливчики же, напротив того, принимаются в успешную телевизионную семью. Социальный лифт работает!

Целая группа передач занята производством сказочной метаморфозы - превращает на глазах зрителя печальника в приличного человека. В «Снимите это немедленно», в «Квартирном вопросе», в программе «Фазенда» происходит преображение героев или их жилого, жизненного пространства - дверь в счастье приоткрыта.

А «Минута славы»? А новый проект «Рассмеши Россию»?

Каждый желающий имеет шанс попасть в самоцветное окно…

Создание же образа удачника берут на себя собственно жители телевизора. Положительный герой нынешнего телевизионного вещания - оратай и деятель этого самого вещания. Труженик эфира, передовик.

Ведущие новостных программ одеваются и ведут себя, как крепкие федеральные чиновники. Стиль одежды - одический. Офисный костюм - латы современного воина; под пиджаком - обязательно светлая рубашка, подчеркивающая светлые помыслы представительного человека. Ведущие программ более артистических выглядят как топ-менеджеры. Тут в моде драматический стиль - это когда сорочка (топ-менеджеры не носят рубашек, они носят сорочки) должна быть темнее костюма. Как у кавказского щеголя, вся жизнь которого, безусловно, драма.

Большинство вещателей спокойно относятся к новому телевизионному стилю и сжились с интонациями и темами народного телевидения. Разве что Соловьев и Гордон делают брезгливые мины и числят себя зачинщиками большой интеллектуальной игры.

III.

Телевизор вырос у нас на глазах - трудно относиться к нему без теплоты.

Когда он был совсем маленьким, с крутым экранным лобиком, его укутывали салфеточками, когда встал на четыре растопыренные ножки, его ставили в самый теплый и уютный угол. Телевизор-дитя удивлял и радовал каждым словом, что б он там не лепетал. Подрос - превратился в молодого, бодрого пропагандиста. Стоял квадратный, плечистый, корпус «под орех». Потом тучный, толстозадый телевизор девяностых годов мучительно пугал своих хозяев всякими пиф-пафами, любил похохотать не к месту, пел под праздничек старые песни о главном. Новый телевизор - плоский, как стол, широкий, как русское поле («широка панель моя родная») - заплакал.

Первый раз русский телевизор заплакал лет семь тому назад - дамскими жеманными слезами. Передача «Женский взгляд» г-жи Пушкиной, только появившись на экране, стала популярна необыкновенно. Сразу два центральных канала захотели иметь ее у себя. Тотчас Пушкиных стало две - Татьяна и Оксана. Названные сестры обе умели говорить задушевными голосами, обе строили разговор таким образом, чтобы ближе к концу эфира их замечательные собеседницы могли заплакать, рассказывая о нелегкой своей доле, и, омывшись слезами, приступить к более или менее жизнеутверждающему финалу. Зрительницы были в восторге от возможности посочувствовать известным дамам. Г-жи Пушкины впервые представили телезрителю слезное меню. По «ту сторону экрана» в ассортименте находились слезы умиления, очищения и обновления. Телезрителям предлагались слезы сочувствия и сострадания.

Первопроходицы новой телевизионной интонации заставили плакать своих героинь (Ирину Роднину, Кристину Орбакайте, Аниту Цой, саму, верите ли, Пугачеву), чем обеспечили своим героиням горячее сочувствие зрительской аудитории; но саму аудиторию заставить расплакаться не сумели. Напротив того, зрительницы, сострадая, тихо радовалась слезам успешных дам.

И поэтому появилась нужда в более добрых передачах. Пришла эра программы «Жди меня» (первоначально - «Ищи меня»).

Хороши в смысле порыдать и проекты «Понять. Простить» и (иногда) «Пусть говорят».

Слезливые передачи наплывали волнами. Одно время популярна была программа Дмитрия Диброва «Я готов на все». Ее герои должны были совершать самые тяжелые и мучительные действия, чтобы доставить своим близким радость (приз - любое желание) или добыть необходимые на лечение деньги. В стартовой программе героическая женщина прыгала на резиновом тросе с какой-то изрядной высоты, чтобы выполнить заветное желание мужа. Заветным желанием была экзотическая рыбалка. Помнится, передачу эту осуждали. Но - с оговорками. Характерен в этом смысле радийный диалог двух известных телевизионных критиков:

- Я не понимаю мужчину, который в студии сидит и рыдает. Но если ты заметила позитивный момент, который я замечаю, что все-таки мы идем от тех форматов, где люди жрали друг друга, уничтожали.

- Все рыдают так, как будто она совершила подвиг нечеловеческий. Как будто закрыла собою дзот пулеметный. Ну что это такое?! А не стыдно ехать после этого на рыбалку? Но, тем не менее, поворот хоть к какому-то минимальному позитиву. Произносятся слова «любовь», желание сделать приятное близкому. Все-таки этот проект вставлю в тот маленький плюсик, который я наблюдаю в тенденциях телевидения.

Дамы приходят к общему мнению: ну, есть потребность у людей порыдать и в студии, и сидя у экрана. В конце концов, слезы очищают человеку душу.

Разговор происходил три года назад.

Зачем же телевидению понадобилось так массированно выжимать из зрителя слезу? Или, скажем так, - зачем же нам, зрителям, понадобились умилительные передачи? Это я сначала думала, что телевизор заплакал. Нет, он - замироточил.

Умиление же было нужно именно для того, о чем говорили догадливые дамы-критики - для очищения. Телевизор начал выстраивать вокруг себя территорию добра и покоя.

Для хорошего, грамотного потребления нужен покой. Никто не кушает фуа-гра в тамбуре электрички.

В девяностых годах культура потребления (в том числе и телевизионного продукта) не могла сложиться, потому как покоя никакого не было и в помине.

В свое время в каждом магазине был «Уголок покупателя». Представьте себе - вокруг беснование. Крики. Люди лупят друг друга авоськами за кусок колбаски, ветерану не дают югославских сапог, робкого подростка выкидывают из очереди, а в «Уголке» тихо и спокойно. Стоят контрольные весы. Можно с толком, с расстановкой рассмотреть только что купленное, наново завязать бечевкой, передохнуть. Такой же уголок покупателя создан и сейчас - в масштабе страны. Что бы там не происходило на площади в тысячи километров меж Ставрополем и Новым Уренгоем, кто бы там не сидел на рельсах и не копал картошку, какой бы скоробогач, задыхаясь, разрывая галстук, не выпадал из державных дверей, каждому россиянину обеспечено место спокойного потребления. Место у телевизора. В нем учитель Полозов терзает зубами консервную банку, но это вовсе не страшно. Погрызенные, они продаются как сувениры - одна, например, стоит в кабинете Бориса Грызлова. А Полозов рассказывает корреспонденту, что за Россию порвет кого угодно, не то что шпроты. Все хорошо, все красиво. Дивно горит экран, как небо в алмазах. Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнем… Мы отдохнем!

Денис Горелов

Медведь и ухо

Московский звукоряд

В этом городе нельзя жить.

В этом городе нельзя жить.

В этом городе нельзя жить.

Это царство круглосуточного непроходящего звука; как злостная футуристическая фантазия из «Назад в будущее-2» - там, где к власти пришли футбольные болельщики. Никто еще не обращал внимания, сколь кошмар пригородного кролика Марти Макфлая похож на русскую современность. В центре содома высится иллюминированный вавилонский небоскреб круглосуточного тотализатора, где расслабляются, оттягиваются, колбасятся и вообще дают рай невоспитанного тинейджера люди с деньгами. Люди без денег внизу режут друг друга, лают, визжат и гоняют без глушителей под бухое техно. В библиотеках паутина и хлам, директор школы еженощно отстреливается из помповика и складирует подброшенных на порог дохлых кошек. Общество скреплено триединством идеалов Спорт-Бабло-Халява; душные, лицемерные буржуазные ценности вроде правил уличного движения попраны, низринуты, похерены и дезавуированы. Патриотизм остался, но какой-то персонифицированный, как всегда в аграрно-нефтяной Азии. Государства нет, дня нет, мусор не вывозится. «Это Мой Город», - величавым баритоном гундит над пепелищем Константин Эрнст, но в записи, потому что у настоящего давно сел голос, и его давно никто не видел.

В полночь с копейками вступают фейерверки. Корпоративы, жирные именины, выпускные вечера, тусы и собирушки наперебой дырявят небо. От кульминационной шутихи детонируют противоугоны, тоскливо вереща в ночи до полпервого, потому что у хозяина единственного в районе стеклопакет на другую сторону, и вообще он не дома.

Полпервого из такси вываливаются мочалки с песней «На тот майдан, на перекресток». Их дико вставляет, что они знают все куплеты до конца. Монотонно, заунывно, часами лают ничьи собаки, которых по телевизору не велит отлавливать друг живого Андрей Макаревич.

В час падает ударный децибельный фронт: наши не продули шведам. Это действительно большое событие русского футбола, редкий праздник, против которого не поворачивается язык ворчать. Сплошной рев «Россия» от Кушки до Курил, сплошной гудок, скандеж, пляс, салют, ор, хай, сирена. Русские вышли из подгруппы - кто смеет сидеть дома, иметь печень, работу и детей, у кого рука поднимается выключить свет и законопатить окна? Мы с женой в три ночи пылесосили и отбивали мясо, потому что все равно слышали друг друга плохо.

К двум радость перекидывается на ресторан «Узбекистан» и поселяется там надолго. Они там у себя сочинили летний дворик в лучших традициях восточных деспотий: снаружи по Неглинке все закрыто дувалами-бастионами и почти даже и не слышно, щелей-проулков нет, но если ты в дупло пролез или живешь в квартале этажом выше, грохот басмаческих электрогитар с итальянской эстрадой будет с тобой всегда, как реванш за поспешную колонизацию Туркестана. Вес разноцветных бумажек, сунутых козырным гостем каждому из привратников, объясняет, почему им всем насрать на жителей, хотя славянские глаза полны невыразимого шемаханского сочувствия.

Раз в пять минут слышен инфернальный хохот тропической птицы-каракатицы, купленной во двор для антуража.

Валится дождь. Славянские узбеки бегут, как дети от грозы, но на гулкие капли готовно реагируют противоугоны «шесть мелодий», их выключают, но они с интервалом в минуту запевают опять.

Пробки, свадьбы и победы русского оружия раскрепостили владельцев автотранспорта. В городе, в черте которого сигнал запрещен с начала 60-х, когда автопарк был вдесятеро меньше, клаксоны не унимаются никогда. «Запершего» выезд хама нужно будить гудком вместе со всем районом. Бомбилу, караулящего найт-клубы и сговаривающего цену на «Аэропорт» посреди проезжей части, надлежит подгонять бибиканьем. Найт-клубов и бомбил в центре города - как конского говна, каждые сто метров и две минуты. «Я лежу и охаю, а Лужкову по х…», - говорил поэт Орлуша.

В три перед развозом мусора по помойкам шарят люмпены. Ненужные рейки, доски, спинки стульев, унитазы деловито отбрасываются в сторону. Нужные пивные и кока-кольные банки для компактности следует сперва сплющить об асфальт. Плющат. А пустые пакеты из-под сока обстучать о край контейнера. Обстукивают. Бесхозные собаки легко прогоняются матом и прицельным броском банки корейского салата с балкона, но для этого ж надо встать.

Полчетвертого таки вывозят мусор - с лязгом цепей, рыком форсированных моторов и курантным бомом контейнеров. Опять разбуженные собаки, вопль «Россия» пьяного мудака с круглосуточным заводом.

В четыре по своим делам едет мини-трактор с круговым огнем - подбирать ковшом рассыпанный при погрузке хлам. У него звук танка Т-90. Каждую ночь в четыре утра я вспоминаю свой честный непокупной 2-й класс наводчика-оператора ПТУР: 450 успешных попаданий из пятисот пусков, девять из десяти стабильно. Этот гад просто не знает своего счастья. Струя аргона размазывает экипаж по внутренним стенкам в секунду, в слизь.

А меж тем уже горит восток зарею новой. Заряжают газонокосилки, пробуют циркулярки, берутся за топоры скромные коммунальные индейцы в синих с оранжевым робах, будущая гроза неправильно запаркованных авто. Это потом, они еще не осознали своих гражданских прав, но по туземной растительной привычке встают с первыми лучами. Уже доводилось писать, что бездуховные люди жизнь напролет заняты ремонтом: когда себя занять нечем, просыпается мелкособственнический жилищный перфекционизм. Случается в Москве хотя бы день без стеклящих лоджии молотков, рева циклевок, выпиливания по шву устарелой и затоптанной плитки, замены сношенных унитазов и усталых лифтов, пробоя шахт для сложной шнуровки спутниковых антенн? Есть ли ночь без бурения, стрекота отбойных молотков, визга несмазанных башенных кранов на повороте стрелы, без вечного тюка киркой и осторожного блеяния приемников? Когда в этом городе уже наконец все построят? Забьют все сваи, настелят все перекрытия, сварят все швы, навесят все двери, застеклят всю красоту, выбросят весь строительный мусор (ночью из окна, всегда!) и наконец можно будет жить - когда? Авгуры отвечают, что строительный бизнес наиболее перспективен для воровства, а значит, строительный бум, лязг, фырк и рев не закончатся в моем городе НИКОГДА. Не тот город, чтоб строительство сворачивать. Сицилийская мафия тоже давно перешла со спекуляций оливковым маслом на стройплощадки.

В восемь дорывается до вожделенной веревки маньяк-звонарь с церквушки у фасада. Оказывается, у православных мракобесов локальных праздников - что красных дней мелиоратора в отрывном календаре Витебского ЦБК, и все утром. За 20 минут непрерывной вакханалии становится ясно, отчего большевики швыряли звонарей с колоколен. Здоровые конфессиональные разногласия сов и жаворонков. Да-да, то самое место из блаженного Августина, я бы тоже за него зенки вырвал.

Бомм! Последний удар - время сирены, раздвигающей пробку. Верховный истеблишмент едет на работу наше благо добывать.

Время упругой музыки.

Время электродрелей.

Время новостей - погромче. Новости у нас любят ранние глуховатые бабушки.

Время собирать камни и жахать ими в металлическую помойку.

А ведь есть еще и неизбежные, как погода, плач младенцев, подвыв «скорой помощи», рейды байкеров и ночная укладка асфальта. Есть весенний первый гром и цок теннисных мячей по корту во дворе. Кошачьи свадьбы. Человечьи свадьбы. Тушинские авиапраздники.

Месяцами взвешивают классовую мотивацию бутовского маньяка, высчитывая, сколько он пожег «бумеров», а сколько «копеек» - никому в голову не пришло спросить хозяев: «За сиреной следили? Без присмотра оставляли?» Ведь не исключено, что человек просто гробил тачки, мешающие людям спать, а это очень правильное дело. Иногда спросонья хочется и хозяина под асфальтоукладчик сунуть или забыть связанным с кляпом в сугробе. Пешему человеку «мерс» и «жигуль» - одинаковые враги, без малейшей имущественной разницы. Цари природы, ставящие свой закон слабому безлошадному планктону при тотальном попустительстве автоинспекции, за малую мзду позволяющей верховым выродкам все - совсем все.

Надоели революции, свобода индивида, отвязка и педагогические теории, что ребенок не должен слышать слова «нельзя», это ему вредно. Надоела многомиллионная рать госслужащих, неспособных добиться такой малости, как тишина в городе. Надоела Россия, вставшая с колен. Надоели звуки.

России лучше на коленях. Она в таком виде кобенится меньше.

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Медиаменеджер перестройки

Леонид Кравченко, освободитель и душитель

I.

В «Строительную газету» он вернулся пять лет назад из «Парламентской газеты» - был 2003 год, предвыборная кампания, и беспартийный главный редактор без ярко выраженных политических пристрастий перестал устраивать учредителя газеты. Решением Госдумы Леонида Кравченко отправили на пенсию, заменив на более лояльного сотрудника. Но пенсионерский покой в планы 65-летнего Леонида Петровича не входил, он начал искать работу и вспомнил о «Строительной»: в ней в 1958 году он после журфака МГУ проходил практику в качестве литсотрудника, в ней же с 1975 по 1980 год работал главным редактором. Специально для Кравченко в «Строительной» учредили должность первого заместителя главного редактора, выделили ему отдельный кабинет с табличкой «Запасный выход» над дверью. В этом кабинете за столом без компьютера он и сидит, вычитывая распечатанные на принтере заметки. Вот так заканчивается карьера последнего председателя Государственного комитета СССР по телевидению и радиовещанию.

II.

Рудольф из фильма «Москва слезам не верит» со своим «сплошным телевидением» был, конечно, большой романтик - в середине шестидесятых, когда Кравченко начал работать на телевидении, у Гостелерадио СССР не было даже синхронных камер: когда корреспондент брал интервью, отдельно на любительскую кинопленку снимали изображение, а на магнитофон записывали звук. Мрачно выглядела и аппаратная обстановка: первые карьерные шаги Леонида Кравченко были связаны со смертями начальников - вначале умер главный редактор второй программы ЦТ (Кравченко был его первым заместителем, а после смерти шефа стал и. о.), затем - гендиректор генеральной дирекции программ ЦТ (такая же история - первый зам, потом и. о.). Страшно представить, что было бы дальше, если бы Александр Яковлев, будущий идеолог перестройки, не позвал Кравченко к себе заместителем в отдел пропаганды ЦК КПСС. На этой должности Леонид Петрович курировал телевидение, вместе с новым председателем Гостелерадио Сергеем Лапиным занимался техническим переоснащением единственной советской телекомпании, потом ушел главным редактором в «Строительную».

- Когда я пришел, тираж у газеты был 62 тысячи, а через пять лет - 600 тысяч, в десять раз. С лучшей стороны себя зарекомендовал, получил орден Трудового Красного Знамени и пошел на повышение - главным редактором газеты «Труд». Это уже совсем другой уровень, совсем другое влияние, совсем другие тиражи. Когда я уходил, в восемьдесят пятом, тираж «Труда» был 19 миллионов 700 тысяч экземпляров. С этой цифрой нас записали в Книгу рекордов Гиннесса, между прочим.

Летом восемьдесят пятого, когда Михаил Горбачев звал Кравченко обратно на телевидение, он тоже говорил ему о тиражах: «Не думай, Леонид, у телевидения тиражи еще большие, чем у твоей газеты». К тому времени они уже были хорошими приятелями - познакомились как раз благодаря «Труду», при Андропове. Главным редакторам центральных газет полагалось регулярно отчитываться перед Политбюро, и когда Кравченко выступал с таким отчетом в 1983 году, Андропов поручил ему подготовить серию очерков о производственном самоуправлении «Мы - хозяева производства», а курировал этот проект секретарь ЦК Горбачев. Но к моменту перехода Кравченко из «Труда» в Гостелерадио (вначале - первым замом непотопляемого Лапина) его с новым генсеком связывала еще одна забавная история.

- Первое публичное выступление Горбачева - это торжественное заседание по случаю 40-летия Победы, - вспоминает Кравченко. - 7 мая 1985 года. 8 мая вышел «Труд» с отчетом о заседании на первой полосе, а тогда была такая технология фотографирования этих мероприятий: чтобы получился хороший панорамный снимок, двое фотографов снимали президиум, а еще один - оратора на трибуне. Потом все это монтировалось, ретушировалось, получалась большая хорошая фотография.

В тот раз кто-то из ретушеров проявил преступную халатность, и в печать газета ушла с бракованным снимком - на трибуне стоял докладчик, а на столе президиума, перед председателем КГБ СССР Виктором Чебриковым, лежала отрезанная голова генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева.

- Вот так отрезали, - Кравченко показывает на себе, - по подбородок. Утром после выхода газеты мне звонит Владимир Севрук из отдела пропаганды ЦК. Вообще-то мы с ним были на «ты», но тут он мне официально так: «Леонид Петрович, вы читаете свою газету хотя бы иногда? Что у вас там на столе лежит?» Я понимаю, что он не решается сам произнести это вслух, и начинаю дурачиться: «Как что? Это же носовой платок!» Севрук злится: «Какой платок?» А я отвечаю: «Или, может быть, графин!» - а сам хоть и смеюсь, но не по себе, конечно, и с должностью я уже мысленно распрощался. А Севрук говорит - приходи, мол, к двенадцати в ЦК, там у Зимянина совещание, полностью посвященное этому вопросу. «Он тебе расскажет, что там у тебя на столе». И бросает трубку.

Сразу после Севрука Леониду Петровичу позвонила Людмила Землянникова, зампред ВЦСПС («Труд» принадлежал этому ведомству).

- Звонит, чуть не плачет - срочно созвали заседание президиума, на повестке дня - единственный вопрос - о газете «Труд». Время начала - 12.00. Я вешаю трубку, и мне уже смешно - там в двенадцать, и там в двенадцать, не могли договориться, что ли? Звоню Зимянину и спрашиваю, как мне быть, куда идти. Он говорит: «Леонид, у нас же демократия, так что решай сам. Я бы на твоем месте пошел в ВЦСПС - ты же в профсоюзной газете работаешь».

На заседании президиума ВЦСПС его председатель Сергей Шалаев сказал, что в прежние времена после такого инцидента Леонида Петровича больше никто бы не увидел, а теперь - новое мышление, так что главный редактор «Труда» получает строгий выговор.

- Бабы - у них же чутье невероятное, - смеется Кравченко. - Землянникова тут же поняла, что гроза миновала, и говорит: «А может, просто выговор?» Но Шалаев нахмурился: «Нет, именно строгий, это же даже страшнее потери партбилета, а за потерю партбилета всегда давали строгача».

III.

Времена между тем действительно наступали совсем новые. Через несколько недель Кравченко стал первым зампредом Гостелерадио, причем Сергей Лапин в это время находился в отпуске - как оказалось, последнем. В его отсутствие Кравченко собирал в своем кабинете журналистов, говорил им, что партии нужны крупные перемены на телевидении, и собирал предложения по новым форматам общественно-политического вещания.

- Когда Лапин вернулся из отпуска, он был в ужасе - что происходит с программой «Время», почему всех критикуют, почему новости начинаются не с тракторов, а с остросоциальных репортажей? «Ты партбилет не боишься потерять? Тебе Горбачев не звонил?» - он искренне не понимал, что происходит. А я как раз и пришел, чтобы все поменять. Телевидение тогда было - сплошная развлекаловка, ничего социального вообще. Больше всего писем приходило в передачу «А ну-ка, девушки!» Нужно было ситуацию срочно менять, а Лапин уже был не в состоянии. Той же осенью он ушел на пенсию.

Тогда же в отношениях между советским телевидением и властью произошла первая локальная революция - Горбачев поехал в Ленинград (это была его первая поездка по стране в качестве генсека), впервые говорил на улицах с народом (люди кричали: «Будьте ближе к нам!», а Горбачев, окруженный толпой, смеялся: «Куда уж ближе?»), там же, на встрече с местным партхозактивом, Горбачев впервые выступил с критикой политики своих предшественников. Встреча в Таврическом дворце была закрытой, но съемочная группа ЦТ почти нелегально, не выставляя свет и звук, сняла выступление вождя, Кравченко посмотрел запись и решил дать ее в эфир («Горбачева было трудно уговорить, но у меня получилось»).

- Программа «Время» с этим выступлением очень понравилась Раисе Максимовне, и с этого момента она сама стала оценивать работу телевидения. Стало гораздо легче работать, следующую встречу Горбачева в Минске мы уже снимали как полагается, а я для семьи Горбачевых стал главным экспертом по телевизионным вопросам, и даже когда я уходил в ТАСС (с 1988 по 1990 год Леонид Кравченко был генеральным директором главного советского информагентства. - О. К.), каждый раз, когда Горбачев выступал по телевидению, меня вызывали в Кремль, Михаил Сергеевич сажал меня между двух камер, и я изображал народ - он говорил, обращаясь лично ко мне. Так ему было проще.

Телерепортажи о поездках четы Горбачевых по стране и об их зарубежных визитах были фирменной чертой советского телевидения конца восьмидесятых. В эфир шло, разумеется, не все. В каком-то совхозе Раиса Максимовна, поскользнувшись на куче навоза, упала - пленка у съемочных групп была изъята, а Кравченко спросил у Горбачева, зачем он повсюду таскает с собой жену - за границу-то понятно, но в совхоз-то?

- Он ответил: «Знаешь, Леонид, когда я без нее, я могу работать только на 40 процентов своего интеллектуального потенциала. Поэтому мы всегда будем ездить вместе, а что показывать - ты сам решай». Я и решал. Например, когда в какой-нибудь стране она фотографировалась в ювелирном магазине, мы старались договориться, чтобы эти фотографии не использовались в рекламных целях. Но получалось, конечно, не всегда.

IV.

По- настоящему перестройка на телевидении началась только в 1987 году -когда Политбюро ЦК КПСС решило прекратить глушение радиопередач из-за рубежа.

- Об этом решении нам объявил Александр Николаевич Яковлев, - говорит Кравченко. - На встрече присутствовали главный редактор «Правды» Афанасьев, Филипп Денисович Бобков из КГБ и я. Яковлев сказал, что есть такое мнение, и нужно предпринять некоторые шаги, чтобы удержать аудиторию, особенно молодежь, у телеэкранов рано утром и поздно вечером - у «голосов» это был самый прайм-тайм. Я придумал утренний канал - вначале он был без названия, просто подряд шли новости, мультфильм (психологи сказали, что очень важно, чтобы у телевизоров по утрам были дети) и эстрадные номера. Формат оказался удачным, потом продлили до часа, потом я придумал название «90 минут», когда стало полтора часа, потом - «120 минут», а когда дошли до двух часов с половиной, то не стали называть «150 минут», потому что 150 с утра - это слишком, и передачу переименовали в «Утро». Это что касается утреннего эфира. Что было с вечерним - хорошо известно. «Взгляд», «До и после полуночи». Почему две передачи в одном формате - это тоже интересно. Идею предложила молодежная редакция, которую возглавлял Эдуард Сагалаев. А Ольвар Какучая из главной редакции информационных программ эту идею у них украл и, пока они готовили «Взгляд», запустил «До и после». Молчанова я забрал из АПН - он давно хотел работать на телевидении, но его не брали, потому что его сестра Анна Дмитриева уже работала спортивным комментатором, а у нас управление кадров боролось с семейственностью. Тогда я сказал начальнику управления кадров - а почему ваша жена работает в вашем управлении? Это не семейственность? И он завизировал приказ по Молчанову.

«Взгляд» появился через полгода - изначально предполагалось пять эфиров в неделю, но не хватило технических мощностей. Впрочем, и еженедельный формат тоже произвел должный эффект - «голоса» проиграли телевидению всухую.

- Мы называли этот процесс «радиофикацией телевидения». Была установка, что все общественно-политическое вещание должно идти в прямом эфире. К концу 1987 года вживую выходило 75 процентов программ. А это уже бесцензурная работа, потому что как проследить за содержанием, если оно сразу уходит в эфир? Конечно, случались и накладки - на одном из телемостов, например, какая-то девушка из ФРГ произнесла страстный монолог с требованием разрушить Берлинскую стену. Познер заслушался и не нашелся с ответом, тем более что передача на этом монологе заканчивалась. Был ужасный скандал, Хонеккер ноту протеста прислал, меня вызывали на Политбюро, и я был уверен, что все, конец прямому эфиру. Но Горбачев сказал: «Леонид, не крути хвостом. Прямой эфир надо беречь, просто к нему нужно лучше готовиться». И это подвигло нас к новым реформам: провели, например, серию встреч в концертной студии - с писателями, журналистами, педагогами. Прямой эфир, честный разговор. Я за этот цикл вместе с коллективом получил Госпремию СССР.

V.

Заслуги Михаила Горбачева в раскрепощении советского телевидения и в самом деле трудно переоценить. Во всех конфликтных ситуациях генеральный секретарь был на стороне телевизионщиков. Когда после очередного эфира ток-шоу «Двенадцатый этаж» ректор Ростовского университета Юрий Жданов написал в ЦК письмо с требованием немедленно закрыть эту антисоветскую передачу, вопрос был вынесен на заседание Политбюро, и Горбачев поддержал предложение Кравченко - сделать еще один выпуск «этажа» с тольяттинскими школьниками, «а там посмотрим». Школьники оказались еще большими антисоветчиками, чем герои прошлых программ, но Горбачев сказал: «Это наша молодежь, мы же ее не из США завозили», - и передача продолжила выходить.

Считать генсека идеалистом, сражающимся за свободу вопреки всему, впрочем, тоже не стоит - бесцензурное телевидение было его надежным соратником в борьбе внутри Политбюро. Вот, например, характерный случай:

- 1985 год, стучится ко мне секретарша: посмотрите в окно. Я смотрю. Вся площадка перед телецентром забита грузовиками с овощами. Забастовка какая-то. Вышел, спрашиваю - что происходит? Водители мне отвечают: «Не можем разгрузиться, на складах взятки требуют». Ну что, делаем сюжет в программу «Время». Часа через два звонит мне Гришин, первый секретарь московского горкома. Говорит: «Давайте так, мы их разгрузим (а их действительно уже начали разгружать), а вы ничего не показываете». Я сказал: «Хорошо», но сюжет все равно вышел, я не боялся Гришина, потому что знал, что Горбачев собрался его менять, и наш репортаж ему в этом смысле на руку.

Так же было с программой «Проблемы - Поиски - Решения» - уникальным по тем временам ток-шоу в прямом эфире со звонками зрителей в студию.

- Подорожали однажды три сорта хлеба на две-три копейки. Скандал на всю страну - хлеб дорожает. Нужно разъяснять. Позвали в студию министра хлебозаготовок Золотухина, а он совсем говорить не умеет. Горбачев звонит, ругается: «Кто этого дурака в эфир пустил?» А я отвечаю: «Лучше скажите, кто его пустил в правительство». «Твоя правда», - сказал Горбачев, и Золотухин через два дня ушел на пенсию. Горбачев любил такие вещи, часто цитировал Петра насчет того, «чтоб дурь каждого была видна», но когда мы начали показывать прямые репортажи с заседаний Совмина, - а дури там было достаточно! - их очень быстро свернули, потому что к тому времени большинство министров были выдвиженцами Горбачева, и позорить их было не кстати.

VI.

Тогдашнее телевидение - это не только политика. Сенсацией стало появление на втором канале в программе «Время» (ее тогда транслировали по всем каналам одновременно) сурдопереводчиков.

- Это была моя идея - я знал, что в стране 16 с половиной миллионов таких людей, и они, по сути, были оторваны от телевидения. Пообщались с их организацией, они нам бесплатно своих девчат предоставили - и это действительно была революция. Сотни тысяч благодарностей мы получили. Или, например, главная редакция народного творчества. Вы, может быть, спросите, какая может быть перестройка в народном творчестве? А я отвечу - «Играй, гармонь!» На пустом месте создали настоящую народную программу, после первого сезона в стране открылось пять новых фабрик по производству гармоней, потому что оказалось, что есть потребность в этом товаре. Были очень трогательные моменты. Помню гармониста, который дошел до Берлина со своей гармошкой, говорил: «Я был ранен четыре раза, а она шесть». Тут расплакаться можно.

VII.

Двухлетняя пауза в телевизионной карьере Кравченко - это как пропущенная серия в остросюжетном сериале. В 1990 году, когда Леонид Петрович вернулся из ТАСС в Останкино, телевидение и страна были уже совсем другими - власть, которая еще вчера была единственным европейцем, прививающим подданным новое мышление, теперь плелась в хвосте неконтролируемых перемен. Первое интервью Кравченко в должности главы Гостелерадио СССР называлось «Я пришел выполнить волю президента». Телевизионщики острили: «Лучше бы пришел дать нам волю».

- Это были не пустые слова, я действительно пришел как личный посланник Горбачева. К тому времени журналистское сообщество уже разделилось на кланы, происходило постоянное переманивание, перекупка, шла ожесточенная борьба за власть между Горбачевым и теми, кто шел к власти с Ельциным, и в этой обстановке моя должность была ключевой - все понимали, что с помощью телевидения можно любое правительство в отставку отправить.

Вероятно, поэтому в тот момент у Кравченко была самая высокая после президентской зарплата на госслужбе - 1650 рублей в месяц (у президента - 1700, у премьера - 1500).

И поэтому же (не из-за зарплаты, а из-за «воли президента») его очень не любила либеральная общественность. В 1991 году, когда сын Антон поступал на журфак МГУ, его, как говорит Кравченко, за фамилию чуть не зарубили на экзаменах - спасло только вмешательство декана Засурского. А для работы на «Эхе Москвы» Кравченко-младшему пришлось брать псевдоним, он и сейчас под ним работает - Антон Орехъ.

VIII.

Он по- прежнему был одним из самых близких соратников Горбачева. Весной 1991 года сопровождал его в поездке в Японию и Южную Корею. На обратном пути сидели в президентском салоне самолета и пили коньяк.

- Раиса Максимовна меня обняла, треплет меня за мочку уха и говорит: «Миша, вот из всех, кто здесь присутствует, тебя только я не предам и Леня. Остальные - уже продали тебя давно». А там все его окружение сидело, и все рты пооткрывали, Игнатенко (пресс-секретарь президента СССР, ныне - гендиректор ИТАР-ТАСС. - О. К.) вообще позеленел. Пришлось еще коньяка приносить, чтобы сгладить неловкость.

С предательствами, впрочем, и по линии Горбачев-Кравченко тогда все было не вполне безоблачно. Втайне от президента СССР председатель Гостелерадио вел переговоры с руководством РСФСР о передаче второго вещательного канала российскому телевидению.

- Мы тайно встречались с Полтораниным, Попцовым и Лысенко (министр печати, председатель и гендиректор Гостелерадио РСФСР соответственно. - О. К.), к маю должны были начать вещание - так и случилось, 13 мая «Вести» вышли в эфир. Тогда начиналась кампания по выборам президента России, Ельцину был нужен телеканал, и, конечно, Горбачева на нем метелили всячески. Горбачев мне звонит: «Кто открыл канал?» Я говорю: «Конечно, я». Он: «Ты что, с ума сошел?» А мне до этого Скоков (вице-премьер РСФСР. - О. К.) приносил тайно сделанную диктофонную запись разговора Ельцина с Горбачевым, когда Ельцин говорит, что ему нужен телеканал, а Горбачев отвечает: «Я только за, но Кравченко почему-то дурачится и саботирует решение». Говорю Горбачеву - я, мол, это слышал своими ушами, наверное, вы просто забыли мне указание дать. Он разозлился, но возразить не смог. А я ему сказал еще, что сейчас уже поздно с Ельциным воевать, надо думать, как с ним сосуществовать в дальнейшем, потому что две главные ошибки уже совершены. Во-первых, зачем-то Ельцину дали Госстрой, который он превратил в свой политический штаб, и, во-вторых, - не выставили против него в Верховном Совете РСФСР кого-нибудь из тяжеловесов типа Лукьянова или Рыжкова, которых депутаты с радостью бы избрали, потому что у Ельцина-то большинства не было. А теперь уже поздно, и не обольщайтесь, Михал Сергеич, Борис Николаич все равно выиграет. Вот так я Горбачеву и сказал.

IX.

Гостелерадио СССР Кравченко возглавлял меньше года, но все три события, символизировавшие окончание перестройки на ЦТ - это все он, Кравченко. Закрытие программы «Взгляд», изгнание команды Татьяны Митковой из «Телевизионной службы новостей» и «Лебединое озеро» 19 августа 1991 года.

О «Лебедином озере» Кравченко вспоминать не любит («У нас всегда по понедельникам был день театра, а каждый третий понедельник мы давали в эфир музыкальные спектакли. „Лебединое озеро“ стояло в программе задолго до ГКЧП, мы его запланировали, не зная ни о каком перевороте») - хотя даже в 1998 году, когда Госдума утверждала его главредом «Парламентской газеты», Галина Старовойтова предрекала, что он устроит в газете «Лебединое озеро».

Разгром ТСН после вильнюсского «кровавого воскресенья» Кравченко считает эпизодом, не заслуживающим внимания: просто Татьяна Миткова отказалась читать написанный текст и хотела дать в эфир свой комментарий, а заместитель Кравченко Петр Решетов, курировавший ТСН, не понимал телевизионной специфики, устроил скандал, порвал митковский комментарий и бросил порванные листы на пол - Кравченко потом извинялся перед Митковой, а Решетова сосватал преподавать в Академию общественных наук при ЦК КПСС.

- А со «Взглядом» - с ним да, с ним было интересно. Шел съезд народных депутатов, учредили должность вице-президента, Горбачев хотел выдвигать Шеварднадзе, но тот отказался, а потом выступил на съезде, сказал, что надвигается диктатура, и ушел в отставку из МИДа. И уехал куда-то. Взглядовцы решили взять у него интервью. Просят меня его найти. Я звоню в МИД, помощник министра и будущий министр Игорь Иванов говорит мне: «А вы его не найдете, даже не пытайтесь». Пересказываю это ребятам из «Взгляда», они не верят. Я предлагаю Янаева - возьмите интервью у него, издевайтесь над ним как хотите, бомба будет. Они отвечают: «Нет, хотим Шеварднадзе или не выходим в эфир». Наступила пятница, «Взгляд» действительно уходит в невыход, а на экране появляется диктор Игорь Кириллов, который говорит: «В связи с тем, что взгляды „Взгляда“ на итоги съезда разошлись со взглядами товарища Кравченко, программа снята с эфира, извините». Я в шоке, конечно, тем более что Кириллов до сих пор меня чуть ли не боготворит, но тогда, видимо, деньги оказались для него важнее, «Взгляд» очень хорошо платил. Звоню Любимову: «Ребята, что вы наделали? Я же завтра в программе „Время“ расскажу, как все было на самом деле». Они отвечают: «Ладно-ладно», и обещают в следующую пятницу в эфир выйти. Но через неделю Любимов мне объявляет - мы, мол, решили повторить летнюю передачу про поездку Шеварднадзе в Африку. Это очень актуально и интересно. Я говорю: «Нет, это не эстрадный концерт, это политическая передача, ее повторять нельзя. Давайте заключать договор, чтобы таких эксцессов больше не было». Они отказались заключать договор, объявили себя жертвами цензуры и стали ездить по стране, выступая за деньги во дворцах культуры. Ну, их право.

Между прочим, после падения ГКЧП именно съемочная группа «Взгляда» во главе с одним из ведущих программы (Кравченко просил не называть имя) сделала самое доброжелательное интервью с уходящим в отставку главой Гостелерадио, которого тогда никто иначе как пособником путчистов не называл. Но Леонид Петрович уверен - это интервью было обусловлено необходимостью: просто телеведущий работал на КГБ и боялся, что Кравченко об этом кому-нибудь расскажет.

- Все боялись. У нас же у каждого второго политобозревателя, и это не преувеличение - у каждого второго, - была корочка. Но я никого сдавать не стал.

X.

Не стал он сдавать и другую телеведущую, муж которой заведовал корпунктом где-то в Африке и звал жену к себе работать корреспондентом, а она не хотела ехать к нему, потому что у нее был роман с партнером по той передаче, которую она вела. Кравченко вызвал женщину к себе и сказал - либо вы едете в Африку, либо мы отзываем вашего мужа. Она сказала, что не поедет, и мужа отозвали, а любовника Леонид Петрович («чтобы в семье разбоя не было») отправил собкором куда-то в Европу.

- Его я спас, а ее нет, и смешно было - выходит газета «Неделя» с ее портретом на первой полосе, а я-то знаю, что ей вчера муж лицо разбил, ну, думаю - хоть в газете красиво выглядит.

XI.

В августе 1991 года Леонида Кравченко в главном останкинском кабинете сменил Егор Яковлев. Кравченко какое-то время просидел без работы, потом, когда Руслан Хасбулатов решил отобрать «Известия» у Игоря Голембиовского (Верховный Совет России в имущественных делах считался наследником Верховного Совета СССР, которому принадлежали «Известия», но в промежутке между двумя режимами коллектив успел приватизировать газету), Кравченко назначили главным редактором «Известий» по версии парламента - эта газета так и не вышла. Потом работал в «Российской газете», потом в «Парламентской», теперь вот в «Строительной» за столом без компьютера.

Дай Бог ему здоровья. Что-то подсказывает мне, что опыт замены «А ну-ка девушек» политическим прямым эфиром еще будет востребован - тут-то Кравченко опять и пригодится.

Этюд на погружение

Подставные герои ток-шоу

Аркадий Лимарев, продюсер, режиссер, актер

Я могу вам рассказать самый яркий эпизод из моей биографии подставного лица. Я должен был прийти и сыграть редактора желтой газеты, которого страшно достала его жена и который к финалу передачи выходит на авансцену и покрывает всех присутствующих - аудиторию, ведущего, зрителей - трехэтажным матом. Развитие сюжета состояло в том, что мой герой постепенно доходит до белого каления и, в конце концов, взрывается. Я был на тот момент молодым, никому не известным театральным режиссером и мог спокойно себе позволить засветиться подобным образом. Мое выступление произвело фурор. Кто-то из публики незапланированно полез меня бить, вмешалась охрана… Ведущий программы, известный артист, позже признавался мне, что «впервые не заснул на съемках». В редакционном баре меня встретили аплодисментами, а бармен налил мне виски за счет заведения…

Я оказался там не просто так - по просьбе хорошей знакомой, которая была на этой программе редактором. В свое время, когда проект только запускался, мы с ней вместе работали над первыми выпусками. Так всегда бывает - тот, кто программу создает, потом уходит, когда начинается рутина. Я помню, как мы увлеченно придумывали первые сюжеты, с каким увлечением говорили о «новой документальности», о реальном телевидении, которое (якобы) показывает людей такими, какие они есть. Я как раз и занимался так называемыми подсъемками. Например, как приходит девушка на собеседование, а будущий босс ее сходу имеет. Или муж-клептоман крадет деньги из тайника, который сделала жена. А мы это все видим как бы через замочную скважину. А потом этот материал иллюстрировал сюжет с гостями в студии. Мы нарочно придумывали истории, в которых реальность была гипертрофирована - нам казалось, что мы открыли новое художественное средство. Помню восторг ведущего, когда я на одном из мозговых штурмов предложил посадить в мешок двух котят, засунуть туда скрытую камеру, опустить это все в пруд и пронаблюдать, что животные будут делать. Скажете, жестоко? Но ведь вы, дорогие зрители, котят иногда топите, не правда ли? Так почувствуйте же на собственной шкуре, «как это делается». Естественно, до такого мы не дошли. Я пошутил, ведущий оценил.

Хотя всякое, конечно, у нас бывало. Я придумал сюжет про человека-бутерброда, сошедшего с ума от любви к девушке, работающей на улице в костюме-сосиске - он якобы сделал себе похожий костюм и стал ходить в нем на работу. Мы вместе придумали историю про человека, лицо которого все поросло странной растительностью. Сделали актеру грим, позвали известного стилиста, который за несколько минут должен был превратить его в нормального человека. На самом деле, конечно, стилисту надо было только за кадром снять с героя макияж.

Мы никогда не работали с реальными историями - и, поверьте, никто из наших… э-э-э-э… коллег с ними не работает. Они незрелищны, нехудожественны, обыденны. Или наоборот - слишком зрелищны. Я могу рассказать историю еще одной программы, которую наша компания делала для одного из телеканалов. Представьте: на кону - ну, скажем, миллион. В студии - три человека, попавшие в отчаянную жизненную ситуацию, и зрители с помощью пультов для голосования определяют, кому этот миллион достанется. И одна редакторша, моя знакомая, вдруг сказала старушке, у которой серьезно болел внук, и она просила деньги на его лечение: «Ну, вы поактивнее на жалость-то бейте, активнее, а то, глядишь, и деньги не вам достанутся, вам что, внука не жалко?»

Я не вижу ничего постыдного в том, что я делал. Однажды, гуляя с ребенком во дворе, я услышал, как бабки на скамейке спорят до хрипоты, правда ли то, что они вчера увидели в нашей программе. И у меня возникло чувство упоения - я заставил их думать и сомневаться!

Василий Овчинский, редактор, сотрудник службы кастинга, актер

Подставным актером я стал немного поневоле - работал редактором и, как это часто случалось, в один прекрасный момент должен был заменить выбывшего актера. Но обо всем по порядку.

На телевидение я попал - и это вполне типовая история - по наводке друзей, соседей по общежитию. Я окончил театральное училище у себя на родине в Белоруссии, в Гомеле, и приехал в Москву якобы получать дополнительное образование, а на самом деле просто устраиваться; московский ВУЗ давал возможность получить комнату в общаге. Ну, на очередной пирушке мне и предложили - а не хочешь ли, мол; большой холдинг, производит программы для одного очень серьезного телеканала, в одной из программ обсуждают разные бытовые и социальные конфликты. Я пошел на собеседование. Честно говоря, я ожидал чего угодно - но встретил там вполне нормальных, как говорят, вменяемых людей, которые без обиняков разъяснили мне, чем придется заниматься. А именно - придумыванием сюжетов, с вызывающе дикими обстоятельствами, но таких, которые могли хоть немного сойти за правду. Часть историй выдумывали на основе личной практики, часть черпали из таблоидов - причем через какое-то время мы сами уже научались отличать, где таблоиды нафантазировали, а где написали о реальном случае. Потом я стал одним из редакторов - в мои обязанности входило заявить сюжет, набрать группу, выпустить в студию и из отснятого материала смонтировать сюжет.

Набирали людей по фото. Перед каждым циклом съемок на кастинг приходило огромное количество актеров-любителей (попадались там и профессиональные актеры, но с ними мы работать боялись - они были совершенно неорганичны), и я со временем научился из этой толпы выхватывать нужных мне персонажей. В этом было что-то гадкое - так проституток в свете фар дорогих машин выбирают… Дальше начинались репетиции.

Сюжеты были такого рода - мужик и его теща решили пожениться и вместе выгнали теперешнюю жену мужика. И сначала в студию приглашают мужика, потом «поприветствуем тещу», потом якобы взбешенную жену, потом они дерутся…

Было несколько правил для развития сюжетов - обязательно должен быть неожиданный поворот, вновь открывшиеся в течение программы обстоятельства и, по возможности, драка. Подставными в программе были все - основные персонажи, «репликанты» (те, кто подает реплики с места), и аплодирующая массовка; все брались из одной картотеки, разница была только в оплате труда. Вы, если внимательно смотрите телевизор, можете заметить, что часто на нескольких ток-шоу лица одни и те же.

И вот однажды в соседней группе, где работал мой приятель, случилось непредвиденное. Отобранный «артист», выучивший и отрепетировавший текст, не приехал на съемки. Просто не приехал, и все. Меня попросили выйти вместо него, я отказался. Меня стали упрашивать, умолять, и я сдался.

Это было ужасно. Я даже не знаю, с чем это сравнить. Я, профессиональный артист, вдруг оробел. Чтобы хоть как-то справиться с накатившей тоской, я во время экстренной репетиции переключился на партнеров - простых людей за сорок, которым все это, в отличие от меня, было в радость. Я вообще больше всего в актерском деле ценю взаимодействие с партнерами - мне не так важно самому выделиться, сколько составить хороший ансамбль. Именно этот случай научил меня ценить простых людей - то, что профи сыграет «из мастерства», непрофи достанет из собственного жизненного опыта, а это всегда гораздо интереснее. Мы подготовились, вышли, вспыхнули прожектора, пошла музыкальная заставка - и тут уже я включился и сыграл все как надо.

Я продержался в компании ровно год - и если поначалу был, уж простите, какой-то кураж, то потом монотонность этой фабрики засосала. Подготовка, репетиции, съемка, подготовка, репетиции, съемка; картотеки стали оскудевать, очереди на кастинг становились меньше, и в какой-то момент людей стали завозить уже из области - как раз перед самым моим уходом полный комплект «зрителей» и «артистов» привезли автобусами из Коломны.

Меня больше всего интересовали - и потрясали - эти актеры-любители, которые рвались в наши картотеки и забрасывали нас своими фотографиями - я пытался понять, что же ими движет. У каждого из них - история. Про каждого можно снимать кино. Одни в детстве не доиграли в школьном театре. Другие не могут в обычной жизни дать выплеск эмоциям, а у нас можно было покричать и даже немного подраться. Третьи были просто фриками по природе. Четвертые были очень одиноки, и им хотелось общения, все равно какого. Этих было жальче всего, слезы наворачивались.

Милена Синельщикова, непрофессиональная актриса

Я довольно давно этим занимаюсь… точнее, занималась. В какой-то момент (правда, недолго) я просто зарабатывала себе на жизнь работой на телевидении - в основном в массовке. Несколько раз подходила к редакторам и говорила, что хочу большего - ну там, одного из героев программы сыграть, например.

Я сама не из Москвы, из Орла приехала. Там выучилась на товароведа, специальность свою не любила, но параллельно закончила трехгодичную студию театральную, для взрослых. Она, конечно, ничего не давала, никаких там дипломов, но подготовка там была что надо - мне в городе предлагали работу в театре, но я решила в Москву ехать, были свои причины. Говорят, в Москве работы полно - но только не для актеров. Меня никуда не брали, в театры не устроишься, о кино и мечтать не приходится. Конкуренция страшная! Мне как-то порекомендовали на телевидение фотокарточки свои занести - ну, я и обходила последовательно все места, какие могла. Так я в массовку попала - а там свои люди уже, работой делятся, координатами. Сложилась компания какая-то. Дело несложное - реплику подать с места или просто посидеть и похлопать, ничего особенного. Ну, и долго так можно-то? Как-то захотелось мне большего, и однажды я своего добилась.

Вы, наверное, не знаете, но ведь у нас почти ни одной программы нет, где бы герои были настоящие. В какой-то момент, если помните, вдруг на всех каналах стали судебные программы появляться, где рассматриваются конкретные дела. Эти программы тоже почти все на подставных держатся. И вот однажды меня пригласили в такой программе сыграть. Суть дела была такова - мы с моей «матерью» судимся за земельный надел после смерти моего «отца», ее «мужа». У меня там свои аргументы, у нее свои, я привожу свои доказательства, она - свои. Это была настоящая работа. Мы с редактором недели две сюжет разбирали. Знаете, есть такое понятие у актеров - этюд на погружение. Вот это был такой этюд на погружение, только отрепетированный. У меня, честно, аж дух захватило, до того мне было интересно. Ну… то есть я настолько была погружена во всю эту канитель, что перестала вообще даже ДУМАТЬ о том, что кто-то может это принять за чистую монету.

И вот снимаем мы этот сюжет - целый день. Все, в общем, прошло гладко, как надо. Проходит недели три, звонит редактор, говорит - здравствуйте, Милена, смотрите сегодня ваш сюжет. Я смотрю - любо-дорого все получилось. Проходит день. Звонок из Орла - отец. Приезжай, говорит, сука, немедленно домой. Я с места срываюсь, все дела бросаю, приезжаю. Мне говорят, что же ты, гадина, нас на весь город опозорила? Я отвечаю - постойте, ясно же, что это все выдуманное, что все это просто постановка. Мне говорят - кому ясно, тебе? Ты кому это объяснять будешь - всему городу? Отец орал, что я его в могилу таким образом хочу отправить. Мать просто истерику закатила. Брат с сестрой со мной разговаривать перестали.

В общем, мне поставлено было условие - либо я себе работу нахожу в театре или кино и на телевидении больше не появляюсь, либо они от меня отказываются. Ну семья-то важнее, понятно. Я выходные провела в родном городе - и за это время все поняла. Мне разве что вслед не плевали, я не говорю уже о том, чтобы здороваться. Вернулась я в Москву, и с тех пор в своем городе не появлялась. Работу нашла, конечно, по первой специальности - скучно, но жить-то надо. Иногда на «Мосфильме» съемочные группы обхожу, карточки свои заношу, ассистентам по актерам звоню, но уже не надеюсь ни на что.

Денис Ярославлев, профессиональный актер

На телевидении я оказался благодаря моему однокурснику. Мы ехали просто посидеть в зрительской массовке на одном женском ток-шоу и получить за это… ну, очень мало денег. Пока ехали, решили, что мы хотим в два раза больше. А для этого, как рассказал мне приятель, надо подать из зала реплику. А для того, чтобы подать реплику, надо было придумать историю. И мы придумали - что у нас с ним и нашей общей любовницей менаж-а-труа. И что она беременна, а мы не знаем, от кого из нас у нее будет ребенок.

Мы приехали, честно отсидели на съемках и все хотели, чтобы нам наконец поднесли микрофон. А передача как-то затянулась, и, в общем, слово нам дали только за полторы минуты до финала. «Есть ли еще какие-нибудь вопросы?» - спросила ведущая с намеком на то, что пора закругляться. И тут я встаю и выпаливаю нашу историю. Она оживилась, началось обсуждение, все стали давать советы, что делать - в общем, точку мы поставили в программе вполне ударную. А потом, конечно, пошли к продюсерам требовать больше денег. С нашими требованиями согласились, деньги выдали, а потом попросили зайти к режиссеру. Тот с нами познакомился, поблагодарил нас за активность, спросил, откуда мы, записал телефоны. Через несколько дней нам позвонили и предложили работать на этой программе редакторами. На полную занятость. Мы подумали и отказались - работа фулл-тайм поставила бы крест на учебе.

Зато я попал в картотеку, благодаря которой регулярно получал приглашения подсняться то там, то тут. Одна из таких съемок, правда, вышла мне боком - я пошел сниматься в одном высокорейтинговом шоу на федеральном канале, на передачу, посвященную скандальной книге про Андрея Миронова. Там одни должны были быть за, а другие против, я был во второй партии. И вот в какой-то момент я встаю, обращаясь к автору, и говорю - что ты пишешь, дура ты, дура! Передача вышла, а вот этот самый момент был снят настолько ярко, что вошел в ролик, которым эта передача на канале анонсировалась. То есть его по десять раз на дню видела вся страна. И это, надо сказать, повысило мою узнаваемость как актера, но это была немного не та узнаваемость, если вы понимаете, о чем я.

Меня как- то попросили сняться в одном сюжете. Суть моей задачи была в том, что меня должны были поцеловать в задницу. Я потребовал, чтобы это было снято таким образом, чтобы зритель не увидел никакого срама -а, скажем, только спущенные штаны. Мне это гарантировали, я снялся.

Я - актер, моя задача - перевоплощаться и развлекать людей, и это не самая плохая профессиональная миссия. И от того, что мне поцеловали зад, ни я, ни мир хуже не сделались.

Записал Алексей Крижевский

* ГРАЖДАНСТВО *

Евгения Долгинова

Красная палатка

Пермские общежития против капитала

I.

Книга отзывов - школьная тетрадочка для прописей.

И все истины в ней - тоже прописные:

«Побойтесь бога, власть! Вам есть над чем задуматься, фашисты!» - «Беспредельщикам давно пора на нары». - «Это пример того, что власть в России бессовестная, о чем я написал в своей книге „Прощай, Россия“. Профессор, д. т. н. Ермилов». - «Чем больше людей станут бомжами, тем быстрее хрустнет хребет нынешнего режима». - «Надо быть моральным уродом, чтобы выгнать людей на улицу». - «Люди, предающие свою страну, выпестованы аморфным народом. Надеюсь, что из искры возгорится пламя!»

И радищевский вскрик в финале: «Власть имущие, что же вы делаете со своим народом?»

Вот он, vox populi, глас прохожих, - сначала кричат, а потом привыкают. Тетрадь не сказать что нарасхват, - спокойно лежит в самодельной палатке из алой бязи, установленной на обочине газона перед Законодательным собранием Перми. Газон бугрист, лысоват и более похож на пустырь, в палатке невыносимо душно, вокруг ни единого дерева - и пикетчики, члены движения «Пермские общаги», уже три недели, ежедневно, с 10 до 18 томятся на жестоком солнцепеке. Они стали частью ландшафта, их палатка и красные растяжки зрительно сливаются с красным пластиком ближнего кафе, и проходящие мимо горожане редко замедляют шаг. Палаточный лагерь объявлен бессрочным; пикет разрешен, но за порчу газона («установку сооружения») уже вынесено административное взыскание.

Спотыкаюсь об одну из растяжек, на ней написано: «Мы не хлам, мы - люди».

И думаю, что с точки зрения властей - небесспорное утверждение.

II.

С жителями пермских общежитий не происходит ничего особенного; точнее, с ними происходит ровно то же, что и в двух десятках других регионов, охваченных протестным движением общаг. Так же, как и в других городах, в Перми идут два параллельных процесса: жильцы общежитий, находящихся в муниципальной собственности, радостно приватизируют свои неширокие квадратные метры, - а жильцы общежитий, находящихся в частной собственности, собирают сумки - и становятся лицами «без определенного места жительства», уходят в никуда, на съемные квартиры, к родне, на улицу - или готовятся к этому. Сотни тысяч людей с одинаковыми, в общем-то, правами, с похожими общажными биографиями оказались разделены на «две жилищные России»: муниципальную и частнособственническую. Первая передает им в собственность жилье; вторая вышвыривает на улицу. И личного выбора, личного участия в этом нет: так сложилось.

Типовая постперестроечная судьба общаги, находившейся на балансе предприятия, выглядит так: 1992 год - включение в уставной капитал акционирующегося предприятия (кто не успел, тот опоздал: в 1993 г. правительство спохватилось, вышел закон о запрете приватизации общежитий). Это если все по закону - многие общаги становились собственностью без должных на то юридических оснований, например, регистрация сделки происходила уже после 1993 года, но сейчас оспорить это почти невозможно - срок давности по иску истек, ищи ветра в поле.

Потом - как положено: все эти ЗАО и ОАО (в советском девичестве - заводы, фабрики, главки, проектные организации) неоднократно меняют название, реструктурируются, дробятся, воссоединяются, меняют форму собственности и владельцев, ликвидируются, вспыхивают фениксами из пепла банкротств, - общага же стоит нерушимо, и в ней на тысячах квадратов живут люди, давно уже не имеющие отношения к владельцу, вскормленные на общих кухнях младенцы становятся подростками, наливается быт, в стены намертво врастают ковры и светильники. ЗАО или ОАО, увязнув в банкротстве, распродает имущество с торгов (а то и без торгов, как это было с пермским общежитием на Леонова, 43а, некогда принадлежавшем Пермскому проектно-строительному объединению, - пятиэтажное здание было продано судебным приставом за миллион пятьдесят рублей; сейчас пристав сидит, да что толку). Или, напротив, не продает, а обращается к отцам города с просьбой принять в муниципальную собственность, как это было с общежитием объединения «Стэмп» на бульваре Гагарина, общагу (5 этажей в 15-этажном здании). Тогда и. о. главы города В. Бирюков ответил надменно: «Отказать в приемке в муниципальную собственность 1/3 здания общежития… как объекта жилищного фонда, не имеющего особой социальной значимости…» - эта изумительная формулировка до сих пор будоражит сердца населения общежитий. И уже после отказа здание выставляется на торги, пять этажей покупает на троих компания бизнесменов за 1 миллион 690 тысяч рублей, и они потирают руки от удачной сделки. Так 76 квартир в хорошем районе стали частной собственностью трех физических лиц.

Правда, квартиры эти с небольшим таким обременением в две без малого сотни человек, но частная собственность священна, а прописка, пусть и постоянная, - рудимент тоталитарного совка, уродливый отросток полицейской системы, ничего не значащий в свете нового жилищного кодекса, позволяющего собственнику выписывать всех прописанных.

Мы это дело быстро раскидаем, сказали незадумчивые парни, - и к обременяющему элементу полетели уведомления с требованиями освободить незаконно занимаемые помещения, если он не хочет заключать договор коммерческого найма и платить за комнату в общежитии почти столько же, сколько за съемную. А у многих и зарплата меньше, чем стоимость этого самого найма. «Вы в моей квартире живете, понимаете?» - Нет. Они не понимают: «Мы здесь 15 лет прописаны, дети родились, другого жилья нет». - «Это частное владение, мое, понимаете? Вы здесь из милости. Я вот свет отключу, воду, батареи лопнут». Отключает - нет, все равно не понимают. Он им - «собственность неприкосновенна», а они ему - «неприкосновенна Конституция, право на жилище».

Непонимание выливается в митинги, пикеты, а в 2004 году - в движение «Пермские общаги», объединившее жителей 74 общежитий города.

III.

Над площадью Уральских добровольцев висит дирижабль - красиво! Мне объясняют, что в нем больше пользы, чем красоты, это такая система видеослежения - все аварии видны, все эксцессы, и удалось даже раскрыть несколько сложных грабежей. Я думаю, видят ли камеры на дирижабле то, что совершается в пермских общагах?

Постоянная участница пикета - пенсионерка Анастасия Тенене - живет как раз в муниципальном общежитии, но приватизировать ничего не может. По словам Анастасии, во время работы на целлюлозно-бумажном комбинате она требовала, чтобы отчисления в пенсионный фонд шли со всей зарплаты, а не с небольшой «основной ее части» (еще одно обременение - образование: у рабочей женщины четыре курса высшего экономического). Писала, скандалила, - и из общаги ее попросили, она убеждена, именно по этой причине. Ну попросить-то смогли, а силой выселить - нет, и тогда в 12-метровую комнату к пенсионерке вселили девицу 20 лет, пьющую-курящую-гулящую, такую стереотипную лихую «лимитчицу», - девица дает жару, может и руку поднять, Анастасия показывает синяки и груду заявлений - в милицию, в Генпрокуратуру. «Как возможно подселение, моя семья - это я», - говорит она, речь хорошая, грамотная, пятьдесят первый год рождения. Тенене (фамилия от мужа-литовца), кажется, единственная, кто проводит в палатке целый день, остальные работают, забегают на час-полтора. Во вторник вечером ее забрала «Скорая», но на другой день она была на посту, единственное послабление - позволила себе прийти не в 10, а в 11 утра.

Вот сидит на траве без пяти минут бомж - столяр Равиль Касимов, отец двух детей 12 и 7 лет. Отказался заключать пресловутый коммерческий найм - и все, заочно выселили через суд. За 18-метровую комнату он последний раз заплатил около 5 тысяч (а зарплата у него - 8), потом и вовсе счета перестали присылать, - полтора года не платит, потому что его нет как жилищной единицы, нет в природе, и жены его нет, и детей. «Пробовали комнату снять, искали. Семья большая - комнату не сдают, а на квартиру не хватает, это 12 тысяч самое мало-мало». - «Куда вы теперь?» - «Не знаю. Куда-то…»

История Татьяны Кузнецовой, жителя общежития, принадлежащего ОАО «Мотовилихинские заводы»: она получила комнату двадцать лет назад, еще в 1988 году, как молодой специалист. Десять лет назад у нее погиб муж, работник этого же предприятия, осталась вдвоем с дочкой. Старожилы - работники, вселившиеся до акционирования предприятия, могут приватизировать жилье бесплатно, но Татьяна к ним, как оказалось, не относится, потому что несколько лет назад переехала из одной комнаты в другую и стала считаться «некоренной», вновь заселенной - ей тоже предлагают купить (администрация «Мотовилихинских» продает по гуманным ценам - от 2 400 рублей за метр). Но Татьяна, недавно получившая диплом психолога, пошла в школу - самый низкий 7-й разряд, зарплата 4 тысячи («Так бывает?» - спрашиваю. «У нас - бывает»), и платить не собирается. «Я имею право на бесплатную приватизацию», - повторяет она. Стали приходить счета по коммерческим расценкам - она платила, как и прежде, по муниципальным, утвержденным Думой, нарисовался долг, и прошлой зимой ее «обесточили» - отключили свет на целых полтора месяца. Татьяна прошла по всем инстанциям - свет включили, но долг оставили. На эту борьбу за права, которые кажутся элементарными, неотъемлемыми, уходят недели, месяцы, годы, нервы, силы, жизнь.

IV.

Общаги - очень разные, трудно найти единую характеристику. Есть чистые, ухоженные, с домашним духом, есть совершенные живописные трущобы, в которых замер бы от восторга любой столичный диггер. Общагой может быть и комната в 10 метров с «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная», и относительно комфортабельная двухкомнатная малосемейка - миниатюрное, но совершенно независимое жилье, в котором истреблены все следы коммунальности. Последнее терять особенно обидно - жильцы годами инвестировали в эти клетушки, с особым разумением обихаживали каждый сантиметр пространства. Например, в общежитии на улице Быстрых есть квартиры, где жильцы вложились в перепланировку, выкроили кухоньки и оплатили устройство коммуникаций, провели газ, поставили душ. Для них, небогатых людей, это серьезные деньги, - теперь они почему-то должны платить новые, большие, снова, кому-то, за что-то платить.

Да, такие люди. Пытаюсь посмотреть на них глазами частнособственника: не люди, а натуральное безобразие. Подумать только: они не хотят подписывать договор коммерческого найма, но и жить на улице тоже не хотят. Они платят за коммуналку по расценкам, установленным городской Думой, - какой цинизм! А когда им перекрывают кислород (отключают свет, тепло и воду - между прочим, зимой), они в ответ перекрывают городские трассы! Ужасное свинство (нет бы зажечь свечки и кротко замерзнуть во тьме). Они не идут на наши самые демократические в мире выборы, вывешивая из окна простыню с лозунгом «Нет выбора - нет выборам», а на Масленицу сжигают чучело «Безразличная администрация». Рабочие, учителя, врачи.

- Мы хотим, чтобы все общежития передали в муниципалитет, - твердо говорит член координационного совета «Пермских общаг» Светлана Кравцова - маленькая, тонкая, очень принципиальная девушка в очках. - В 2006 году муниципальные общаги разрешили приватизировать, это, мы считаем, наша большая победа. Есть и прецеденты в частных общежитиях, например, на Пушкина, 110, все отсудились полностью - пятиэтажка, 150 квартир, собственнику принадлежит неизвестно что. Но решение принимается по каждому иску отдельно, и часть жителей не может добиться ничего, часть уже выселена. Например, учительница с ребенком, мать-одиночка, просто ушла…

С 16 июня они сидят - и никто не приходил к ним на газон, ни власть, ни депутаты. Приходили разве что из комитета Уполномоченного по правам человека и пообещали, что в суды, рассматривающие дела о выселении из общаг несовершеннолетних, будут присылать своих представителей.

Выселять детей в никуда все-таки можно, но это должно проходить культурно, цивилизованно. С соблюдением прав человека.

V.

Предпринимателю Сергею Ожгихину («торгово-закупочная деятельность, транспортные перевозки») принадлежат примерно 40 процентов общаги на бульваре Гагарина.

В том, что вместе с квадратными метрами он купил две сотни судеб, он не видит ничего особенного.

- Что вы собирались делать с этим помещением? - спрашиваю.

- Извлекать прибыль, - отвечает мне честный Сергей Владимирович.

Да - не созданы мы для легких путей. Надо как Ожгихин - через тернии к звездам. Пятеро детей у Сергея Владимировича, младшей два года, - и он хочет обеспечить детям нормальный жизненный старт. У старших - по комнате в этой общаге, а должно быть по квартире - и будет! С какого перепугу он должен думать о чужих детях, пусть о них думают родители; с чего бы вдруг ему озадачиваться судьбами людей, которые неспособны обеспечить себя даже жильем. Он вложился в бизнес, вложения должны приносить прибыль. Да - протесты, препоны, бизнес не пошел, более того - приносит убытки, ему приходится платить за свет-газ-воду, что потребляют эти люди. Ну - не пошло. Неприятно, конечно, но ничего страшного, нам ли стоять на месте. Бывает.

Он вовсе не людоед - он и так предлагает выкупить квартиры по номинальным ценам. Сперва просил 60 тысяч за метр, по среднегородской цене, теперь сбивает цену вдвое - дайте, говорит, хоть по 30 тысяч и живите хоть до скончания века. Не дают. Не воспринимают. Хотят просто так. А просто так ничего не бывает - не те, знаете ли, времена.

Он предлагал это семье Галины Чудиновой: трое детей, старшая дочь - после тяжелой кардиологической операции, у младшего эпилепсия, - полтора миллиона рублей, всего-то, за цельных 23 квадратных метра. Делим надвое, так и быть, давайте 750 тысяч, - но эти странные люди, водитель и уборщица, не оценили благодати. Тогда Сергей Владимирович предложил им совсем уж демпинг - 450 тысяч рублей, задарма, налетай! - но все равно у них нет денег, даже таких ничтожных денег нет у этого семейства, где мальчик спит на полу, а девушка-сердечница сидит дома, - работать не может, не может и получить инвалидность. Ей не положены лекарства, льготы, пособие, госпитализация - с тех пор как закончилась регистрация, девушка из малоимущей семьи лишилась соцпакета. Чудинова идет в паспортный стол - ей говорят: «А у вас теперь хозя-я-я-ин» (она выпевает последнее слово). А хозяин, рассказывает Галина, прислал уведомление: я являюсь собственником помещения, свидетельство такое-то, и обнаружил, что вы там проживаете, требую освободить. «Он, понимаете, обнаружил нас, - мы двенадцать лет, наверное, под кроватью сидели? Я таким матом начала крыть - гуд бай май лав». - «И что сейчас?» - «Выселяет…»

В этом же общежитии живет семья Яговцевых - учительница, шофер и двое маленьких детей. Собственник категорически требует освободить помещение, в августе будет суд. А пока, до августа, Яговцевым идти некуда - они еще и не прописаны здесь, они жители Перми, получали квартиру от предприятия, потому что в родительском доме - шестеро человек в двухкомнатной хрущевке.

- Не кажется ли вам, Сергей Владимирович, что вышвыривать малообеспеченных людей на улицу - это все-таки… негуманно, что ли?

(Уж на что я не люблю «за гуманность» - а вот приходится.)

- А вы подумайте, Евгения, - оживленно говорит Ожгихин. - Вы вложитесь в какую-то финансовую структуру, допустим, - а потом вам скажут: «Не могли бы из гуманности подарить свои деньги нам, мы очень нуждаемся?» И что вы ответите?

Тут я понимаю, что «человеческий фактор» просто не присутствует в сознании С. В. Ожгихина, бизнесмена и человека, - места не хватило, что ли… Это уже подзабытая ментальность капиталиста эпохи первоначального накопления. Мы иронически говорим о «социальной ответственности» бизнеса: это абсолютный штамп, клише, - но оказывается, что честное, прозрачное нелицемерие хуже показной озабоченности.

- На встрече жильцов с администрацией города, - рассказывает на прощанье Сергей Владимирович, - были представители ипотечной компании, очень интересный процент предлагали, и вы представляете? Ни один не обратился за кредитом. Ну что за люди, а? Ни один!

VI.

Ирине Митрюшиной 41 год, в общагу на Леонова она переехала с мужем и ребенком в 1996 году из другой общаги, в рамках «расширения жилплощади». Сейчас вынесено судебное решение о ее выселении, идет исполнительное производство. (Загадочная районная судья Турьева - специализация у нее, что ли, по общежитиям - неуклонно принимает решения в пользу собственников, областной суд опротестовывает, дело возвращается на доследование, идут месяцы, годы, - и только поэтому они, жители «на Леонова», еще не на улице.) Полтора года Митрюшиной, как и Равилю с бульвара Гагарина, не выдают квитанции на оплату жилья. Вы здесь больше не живете, говорят. А коммерческий найм не предлагали? Даже и не заговаривали. Ирина - активист «Пермских общаг», ставит подписи на всех обращениях, какие уж с ней компромиссы.

Ирина рассказывает хронику приватизации общаги, - да, очень занимательно, вполне себе экономический детектив (и как после этого не понять, почему суды не скоро займутся реприватизацией общежитий: коготок увязнет - всей птичке пропасть). Активисты движения бесконечно долго распутывали клубок продаж и перепродаж, и распродаж самим себе, по частям и оптом. Вот как может уйти этаж в 700 квадратных метров за 270 тысяч рублей, потом - оказаться перепроданным за те же деньги владельцу, который им уже владел? А всего этажей пять, и все по 270 тысяч, а на входе - видели? - висит табличка с фамилией «Радостева», это девушка лет 25-ти, директор фирмы «Регионинвест», наша владычица морская. Чтобы узнать, кто нынешний хозяин, надо нанимать детективов - собственность швыряют как теннисный мячик. Еще в 2003 году, когда узнали, что Пермское проектно-строительное объединение включило общежития в свой уставной капитал, активистки побежали по судам - и выяснили, что приватизация прошла с большими нарушениями, «Регионинвест» мог выкупить только нежилые помещения. Но опять: срок давности, недостаток денег на адвокатов, общий недостаток ресурсов для того, чтобы признать сделку ничтожной. Ирина ждет приставов, она вымотана, идти ей особенно некуда. Из общаги уже выселили Наталью Боринских - вдову с двумя детьми, ее покойный муж 29 лет отработал на заводе; выселили еще одну семью. Это происходит мучительно просто - приходят в дом, пока люди на работе, собирают вещи и переносят в подвал, в квартире уже незнакомые люди расставляют свои вазочки.

VII.

Мы приезжаем на Леонова, 43а, - здесь странные дороги - парчовая трава, бисерный асфальт - не сразу понимаю, что это мелко битое стекло. Первый этаж - там, где офисы и охранник за решеткой, и табличка с фамилией «Радостева», - относительно благопристоен: линолеум, чистые стены, но дальше мы вступаем из офисного в жилое, то есть в рваное, ржавое и зловонное, в пространство гнилых досок, провалов в стене, обрезанных труб и пышной грибковой живописи.

Любой бытовой жест, каждый шаг требует особенной техники безопасности. Пройти до мойки и не сломать ногу - искусство. Обрезаны все коммуникации, выворочены с мясом - розетки, краны, осталась одна древняя газовая плита. Прелестная девушка-киргизка, на днях вселившаяся, еще не знает этой сложной науки - и ставит казан с супом и ведро с водой на конфорки без крышек; вглядевшись в пламя, жительницы общаги тревожатся. «Слушай, ты нас взорвешь. Так нельзя включать газ!» - «А как надо?» - спрашивает девочка, стараясь оставаться невозмутимой. «Руки пообрывать бы!» - не выдерживает одна из жилиц. Девочка, не поднимая головы, упорно смотрит в казан - полный до краев, он сейчас перельется. И нечем дышать: жар жирного варева, пар кипятка и накал общего невроза сходятся в одно невыносимое амбре.

Гастарбайтеры - новая генерация общажных жильцов. Для них есть место. Для них будут новые места.

Я заговариваю с девушкой. Нет, она не знает, сколько они платят за комнату. Муж - охранник, работает на комбинате. Нет, они недавно приехали, она пока еще ничего не понимает.

Она очень красивая и очень напуганная.

Но жизнь ее, может быть, еще наладится.

Она купит электроплитку и научится готовить как все - в комнате, и ей больше не будет так одиноко и страшно среди этих немолодых, предельно вымотанных русских баб, измученных ежеминутным ожиданием то взрыва, то эвакуаторов, то судебного пристава.

Скорее всего, в освобожденные от русского хлама комнаты въедут нормальные киргизские, узбекские, таджикские парни с чадами и домочадцами, у каждого будет свой казан, и она сможет поговорить с кем-то на родном языке. 40 тысяч только легальных мигрантов из стран СНГ ежегодно въезжают на территорию Пермского края, они жизненно необходимы Уралу, его интенсивно развивающейся экономике. И им тоже надо где-то жить.

Казан кипит, губы дрожат, угрожающе шипит газовое пламя.

Олег Кашин

Плачут небеса

Трагедия и формат

I.

В ночь на 22 марта прошлого года возле дома 19 по Садовой-Спасской улице произошла трагедия. Внедорожник «Фольксваген Туарег», выезжавший из Орликова переулка на зеленый сигнал светофора, столкнулся с выскочившим на красный со скоростью 250 километров в час «Мерседесом». От удара у «Туарега» оторвалось переднее правое колесо (водитель внедорожника отделался ушибами и от госпитализации отказался), а в баке «Мерседеса» сдетонировал бензин, машина загорелась, и пятеро ее пассажиров сгорели заживо и практически дотла.

Их опознают (кого-то по несгоревшему башмаку, кого-то - по кулону на шее) только через два дня, и тогда выяснится, что в «Мерседесе» ехали друзья-музыканты - Сергей Зайковский по прозвищу Guru Rabbit, певец Альджемен Сисокка по прозвищу Deema, его подруга Кристина Устай, Тимур Байсаров и Ратмир Шишков. Последний был наиболее знаменит, потому что участвовал в четвертом сезоне «Фабрики звезд», а потом вместе с популярным рэпером Тимати пел в группе «Банда».

Вскоре после гибели Ратмира Тимати в память о нем сделал татуировку - Микки Маус, любимый герой погибшего музыканта, - а также посвятил памяти друга свой новый клип «Плачут небеса». Заголовок «Плачут небеса по Ратмиру» в те дни часто появлялся в популярных газетах, а еще в газетах спорили, имеют ли право кумиры миллионов ездить на красный свет со скоростью 250 километров в час. Некоторые писали, что имеют.

II.

Машина горела долго. За тем, как она горит, из окна одного из домов по Садовой-Спасской наблюдал некий Владислав Брилев - он, конечно, не знал, что в «Мерседесе» погибают известные люди, но все равно схватил мобильный телефон, переключил его камеру в режим видео и стал снимать. Потом вывесил ролик у себя в блоге.

Сильнее всего Владислава возмутило то, что мимо горящего «Мерседеса», не останавливаясь, проезжали машины, и когда ведущий шоу «Пусть говорят» Андрей Малахов спросил его:

- Почему же никто не остановился? - Владислав, не задумываясь, ответил:

- Мне кажется, это от нашего безразличия, - и студия ответила ему аплодисментами.

III.

Этот выпуск «Пусть говорят» так и назывался - «Плачут небеса». В студию пришли родители и друзья Ратмира Шишкова и Тимура Байсарова и независимые эксперты - генерал МВД, депутат Госдумы Алексей Розуван, народная артистка Людмила Хитяева, телеведущая Ксения Бородина (она ведет «Дом-2» вместе с Ксенией Собчак), участница группы «Банда» Настя Кочеткова и еще какие-то люди. Они сидели в студии и слушали, как Владислав Брилев рассказывает о том, что происходило у него под окном год и три месяца назад.

Когда Владислав замолчал, слово дали маме Ратмира Ляле Михайловне. Она рассказала, что искала сына два дня - думала, он на даче с Тимуром, а телефон Тимура тоже не отвечал. А потом Ляле Михайловне позвонили и сказали, что нужно приехать в морг на опознание.

- Когда вы приехали на опознание, вы узнали своего сына? - спросил Лялю Михайловну Андрей Малахов. Ляля Михайловна ответила, что в морг ее не пустили родственники, Ратмира опознавала его сестра Маша, которая сидит рядом. Микрофон дали Маше, и Маша сказала, что опознать тело было невозможно. Она говорила, что у Ратмира сзади на спине была татуировка, и даже милиционер на опознании спросил: «Который с татуировкой - это ваш?» - но татуировки никто не видел, потому что труп был весь обуглен, а еще у него не было черепной коробки и была сломана шея. Машин брат пытался ножом соскоблить сажу с его спины, но никакой татуировки не нашел. Еще Маша сказала, что в газетах писали, что Ратмира опознали по белым кроссовкам, но это неправда, потому что у юноши никогда не было белых кроссовок.

- Значит, вы считаете, что в могиле лежит не Ратмир? - спросил Малахов.

Ляля Михайловна закивала: «Ратмира там нет», - и рассказала, что сын даже снился ей однажды, сказал: «Не ставьте за меня свечки, я живой» («А сны бывают вещими!» - успела вставить народная артистка Хитяева), и поэтому Ляля Михайловна не ходит на кладбище, ни разу там не была.

Студия снова зааплодировала, но тут поднял руку депутат Розуван.

- Скажите, - спросил он, - а что говорит анализ ДНК?

- Нам его не присылали, - ответила Маша.

- Не присылали? - депутат удивился. - Наверное, тут какое-то недоразумение. Может быть, они перепутали адрес? Как фамилия следователя?

- Тетерин.

- Вы звонили Тетерину?

- Знаете, - ответила Ляля Михайловна. - Я весь год была в таком состоянии, что не могла звонить никакому Тетерину.

Депутат засмеялся и хотел что-то ответить, но студия снова зааплодировала, потому что появился папа сгоревшего вместе с Ратмиром Тимура Байсарова Эле Эльдерханович. Сгоревшая машина принадлежала его сыну, и когда ее вернули Эле Эльдерхановичу, он нашел в сгоревшем салоне кулон Ратмира с Микки Маусом, часы Альджемена и то, что осталось от мобильного телефона Кристины. SIM-карта сохранилась, и, изучив записанные на ней данные, Эле Эльдерханович узнал, что музыканты ехали к какой-то Ирине Барышевой. Отец Тимура позвонил ей и назначил встречу, но она не пришла, а когда он ей перезвонил, сказала, что уезжает жить в Таиланд и просит ее больше не беспокоить.

IV.

Шоу «Пусть говорят» устроено так, что если герой передачи сообщает, что не может кого-то найти, то этот кто-то тут же обязательно появится в студии. Об этом трюке все давно знают, поэтому никто не удивился, когда Андрей Малахов объявил, что неуловимая Ирина Барышева согласилась прийти в студию. Студия встретила ее аплодисментами.

- Ирина, почему вы отказались встречаться с отцом Тимура? - спросил ее Малахов.

- Вы знаете, Кристина была моей лучшей подругой, - ответила девушка и заплакала.

- Но почему же вы не стали встречаться со мной? - повторил вопрос Эле Эльдерханович.

Ирина ответила, что боялась, потому что Эле Эльдерханович ей угрожал.

- Как же я вам угрожал? - удивился Эле Эльдерханович.

Девушка ничего не ответила и снова заплакала. Разговор заходил в тупик.

V.

- Послушайте, - вдруг спросил депутат. - А кого признали виновным органы следствия?

- Никого, - ответил Эле Эльдерханович. - Никакого следствия не было. А в интернете пишут, что во всем виноваты наши дети, потому что они превысили скорость и употребляли алкоголь и наркотики. Но это неправда. На самом деле они созидали прекрасную музыку для миллионов людей.

- Ерунда какая, - депутат начал сердиться. - Когда есть несколько умерших трупов, обязательно должно быть следствие. А вы говорите, что его не было. Но этого не может быть, потому что этого быть не может!

Казалось, депутат нарочно так говорил, чтобы публика в студии возмущенно загудела. Она действительно загудела, а депутат продолжал:

- И музыка здесь ни при чем! На дороге должны все быть равны. И артист, и депутат, и миллионер.

- Вот поэтому, наверное, вы и ездите с мигалками! - перебила депутата Ксения Бородина, и Алексей Розуван обиженно замолчал под аплодисменты студии.

VI.

Снова заговорил Эле Эльдерханович. Он рассказал, что сумел разыскать водителя «Туарега» - человека по фамилии Авсентюк, уроженца Приднестровья, гражданина Украины. Оказывается, в «Туареге» при столкновении сработали подушки безопасности на пассажирском месте, а машина была оснащена датчиками присутствия, так что, по мнению Эле Эльдерхановича, в «Туареге» кроме водителя был кто-то еще, и он даже знает, кто именно.

- Вместе с Авсентюком в джипе ехал один из федеральных министров! - сказал мужчина. - Именно поэтому на месте происшествия работали люди в штатском - наверное, это ФСО, - и именно поэтому ребят, когда их вытащили из машины, свалили на асфальт, и три часа они лежали на асфальте. Я рассказывал об этом Александру Евсеевичу Хинштейну, и он разделяет мое возмущение.

Наверное, в эту минуту Андрей Малахов мысленно материл своих редакторов - вместо разговора о том, что Ратмир и его друзья на самом деле живы, получалось черт знает что. Вернуть разговор в прежнее русло он решил с помощью Людмилы Хитяевой и адресованного ей сложного вопроса.

- Людмила, - спросил Малахов, - как вы считаете, почему родители не могут смириться с тем, что в могиле лежат не их дети?

С ответом народная артистка не нашлась и потому заговорила о своем:

- Вы знаете, - сказала она. - Мне очень не нравится то, что в последнее время виновниками разных инцидентов становятся молодые люди, у которых, как это принято говорить, сносит крышу от неожиданно свалившихся на них славы и богатства. Я не понимаю, о чем тут можно спорить. Кто мне скажет, откуда они ехали?

Вопрос был адресован непонятно кому, поэтому на него ответила Настя Кочеткова - сказала, что ребята ехали из кафе.

- Вот именно, из кафе! - торжествующе подхватила Людмила Хитяева. - Из кафе, понимаете, что это значит?

Тут на Хитяеву, конечно, уже все набросились. Ляля Михайловна сказала, что слава на Ратмира обрушилась не неожиданно, потому что с четырех лет он ездил с мамой (она артистка театра «Ромэн») на гастроли, а Настя Кочеткова закричала, что Deema уже в пятнадцать лет в Германии заработал свой первый миллион долларов. Здесь Андрей Малахов явно должен был вмешаться в спор, и он вмешался:

- Мне кажется, нет ничего удивительного в том, что артисты старшего поколения завидуют тем, кто уже в пятнадцать лет заработал свой первый миллион.

- Я завидую? - возмутилась Хитяева. - Кому я завидую?

Но кому она завидует, никто так и не узнал, потому что наступила рекламная пауза.

VII.

После рекламной паузы Малахов сказал, что терять детей всегда страшно, но сейчас мы увидим женщину, которой умершая дочь явилась во сне, и этот сон изменил всю жизнь этой женщины. От такого поворота темы все замолчали, поэтому женщине - Людмиле Красновой из Самары, - пришлось выходить дважды - при первом дубле публика забыла поприветствовать ее аплодисментами.

История Людмилы выглядит так. Ее единственная дочь Анечка умерла от лейкемии. Людмила и ее муж Александр долго плакали, но однажды Людмиле приснилась ее умершая подруга, которая сказала ей, что Анечка пока учится являться родителям во сне, скоро обязательно научится и явится, а пока передает привет и просит ждать. Людмила рассказала мужу об этом сне, муж не поверил, а Людмила стала ждать, и однажды, примерно через полгода, Анечка действительно ей приснилась и произнесла единственную фразу: «Ищите меня в третьем детдоме».

Конкретика произвела впечатление и на Александра, он навел справки и выяснил, что в Самаре в самом деле есть третий детдом, супруги поехали туда и удочерили девочку Олю, которая с порога сказала им, что они - ее мама и папа.

- Вы считаете, что в образе Оли к вам вернулась Анечка? - спросил Красновых Малахов.

- Мы не были в этом уверены, - смущенно ответил Александр. - Поэтому мы усыновили еще восемь детей - трех мальчиков и пятерых девочек.

Студия взорвалась аплодисментами, а Малахов торжествующе спросил Лялю Михайловну и Эле Эльдерхановича:

- Как вы считаете, может быть, это и есть рецепт?

Ляля Михайловна вежливо промолчала, а Эле Эльдерханович так же вежливо ответил:

- Я рос в многодетной семье и знаю, что это такое, поэтому хочу сказать этим людям: вы - святые!

Студия снова зааплодировала, передача закончилась.

VIII.

В ночь на 22 марта прошлого года возле дома 19 по Садовой-Спасской произошла трагедия. Спустя год и три месяца в студии шоу «Пусть говорят» трагедия была реконструирована - разумеется, не в соответствии с канонами трагедийного жанра, а строго в рамках телевизионного формата - гость в студии, аплодисменты, рекламная пауза и обязательная (телевидение всегда очень дидактично) аналогия - «Людмила усыновила восьмерых детей… Может быть, это и есть рецепт?» Если о каком-то рецепте и можно говорить, так это именно о рецепте шоу - его формат способен, скажем так, нейтрализовать любую трагедию или просто неудачу, недаром программа Андрея Малахова уже много лет становится неотъемлемым спутником любого значимого поражения - от «Евровидения» до важных футбольных матчей. Собрались в студии, поаплодировали в промежутках между рекламой - вроде как и расстраиваться уже глупо.

Обугленные трупы и кулоны с Микки Маусом, сломанные шеи и пробы ДНК - готовая пища для кошмарных снов на годы вперед телевидением переваривается за пятьдесят минут кривого (в записи, но без монтажа) эфира. Потом в студии выключат свет, гостей отпустят домой, массовка останется на запись следующей передачи - например, о мужчине, который полюбил мертвую девушку и принес ее с кладбища домой, - и уже не вспомнит о том, как плакали небеса по Ратмиру Шишкову и его друзьям.

Дмитрий Быков

Тонкий ход Ламанческий

Гордон строит мельницы

Самый распространенный вопрос: зачем. Совершенно очевидно, что Александр Гордон против симулякров выиграть не может. Какая тут, в самом деле, дискуссия? Гордон закрикивается и захлопывается без особенных усилий. Он терпит наглядное, показательное, не подлежащее обжалованию поражение. Даже мне, не питающему к нему особо пылких чувств, - так, ровное благожелательное уважение, - было горько на него смотреть. И во время эфира с этим, забыл, как бишь его, неважно, и на той программе, на которой был сам, - про Аркаим, древнюю праматерь ариев, ариеву конюшню, столицу белых воинов и волхвов. Тоже было мозгораздирающее зрелище.

Сидят с одной стороны тихие профессора, трясут какими-то хронологическими таблицами, а с другой прыгает астролог Глоба, в глазах злоба. Это же математический закон, объективная реальность: десять профессоров не перекричат одного астролога, особенно если на его стороне красный мистик Проханов. Двадцать белых агностиков не перекричат красного мистика. Посреди этого ходил печальный Гордон, одетый с той тщательной, дорогой потрепанностью, которая с самого начала изобличает глубокий замысел. Это уже на грани обтерханности. И тогда начинаешь спрашивать себя, зачем ему это нужно, - и глупее этого вопроса нет ничего. Он первым додумался возвести лузерство в куб, в принцип, в моду - и это единственный ответ на все, что нам предлагается сегодня.

Я хотел сначала написать «единственный наш ответ им», но задумался: кто мы и кто они? Назвать Гордона неудачником - даже на фоне этого, как его, - не сможет и самый злопышущий критикан. Этот, как его, был еще никто и звать никак, а Гордон уже был культовой фигурой, вел «Хмурое утро», советовал самоубийцам поскорей кончать с собой, а то кофе стынет. Так что говорить о разделении российской аудитории на удачливую гопоту и жалобную интеллигенцию как-то не совсем комильфо: думаю, доходы Гордона и того же Глобы как-нибудь сопоставимы. Вероятно, разделение проходит по другой демаркационной линии: одни, побеждая, испытывают смутную неловкость, сознание незаслуженности победы, сочувствие к побежденному. Другие дотаптывают побежденного до состояния праха. У них даже есть выражение: «порвать, как обезьяна газету». Обезьяне мало не уметь читать - ей надо этому радоваться. На дне души, в подвалах памяти у нее хранится убеждение в том, что газета - ценный предмет, мало не уметь ею пользоваться - надо ею подтираться. «А ну-ко, свинья, погложи-ка Правду!» Если свинья не будет чувствовать, что перед нею Правда, - ей будет невкусно.

Нам сейчас вовсю навязывают мифологию победы. Из всех колонок звучит трубное: «Хватит быть лузерами!» (Особенно смешно это звучит в исполнении персонажей, которые никто и звать никак). Мы побеждаем решительно везде. Книга об Аршавине называется «История великой победы», как будто Аршавин отдал такой пас Павлюченко, что тот пробил непосредственно в рейхстаг. Мы победили канадцев, шведов, голландцев, американцев, чья валюта падает, европейцев, чьи машины горят вследствие национальных проблем, а наши просто так; мы победили голод, нищету, депрессию, скоро победим инфляцию и Грузию (я думаю, что в Грузии-то инфляция и сидит). Мы пользуемся конъюнктурой самодовольно, упоенно, нагло. Нам прет. Это написано на нашем жизнерадостном лице. Мы высокомерно поучаем всех, кому не прет. Мы - опять эти «мы», но что поделаешь, стране навязывают общность, и кто не орет, не пьет пива и не прыгает топлесс в честь нашей великой победы, тот не любит Отчизны своей; так вот, мы ведем себя, как салабоны, дорвавшиеся до дедовства.

Как знают все отслужившие, самые грозные деды получаются из наиболее зачморенных салаг. Они дорвались и отрываются. Простите меня за неполиткорректность, но, скажем, в особо пылких патриотических декларациях иных израильских правых - прежде всего из бывших наших - мне слышится порой та же оголтелая ярость, накопленная во время погромов. Между тем если бы победители иногда не жалели побежденных, мир бы прекратился. Это единственное доказательство права на победу, единственный залог того, что победитель ее заслужил. Иначе он так и остается не победителем, а лузером, которому поперло.

И вот среди этих лузеров, которым прет, Гордон с поразительным артистическим чутьем заряжает программу «Гордон-Кихот», главное содержание которой сводится к тому, как его тонким слоем размазывают по экрану. Размазывают нагло, тупо, триумфально. Что? Ты рот еще открываешь? Н-на.

Самое удивительное - как они ведутся. Они не понимают, зачем их пригласили, и с удовольствием попадают во все ловушки. В ток-шоу позвали мельниц, и они мелят, мелят, машут конечностями, держи - улетят. Они охотно перемелят и Гордона, и зал, и зрителя, и телеаналитика Славу Тарощину, искренне недоумевающую, зачем вступать с ними в дискуссию. Полноте, я сам человек брезгливый. Но если не вступать с ними в дискуссию, мы можем проснуться в дивном новом мире, в котором повода для дискуссий уже не будет - одно гы-гы, разноображиваемое радостным бугага.

Когда- то мы с Никитой Елисеевым задумывали журнал «Лох». Или «Лузер», если кому-то это кажется более брендовым. Это был бы наш ответ на только зарождающийся гламур, на культ успеха, на беспрерывные истории преуспевания (довольно однообразные, как все счастливые семьи: украл -выпил - в Куршевель, украл - выпил - в губернаторы)… Там было бы грандиозное разнообразие сюжетов: автобиографические заметки «Как меня развели». Любовная история «Как мне не дали» или «Как я не смог». Вместо очерков о великих состояниях прошлого, нажитых самым бесчестным путем, в исполнении безработных историков, на чьих губах так и кипит голодная слюна, - очерки великих поражений, разорений, неудавшихся экспериментов: в истории человечества их побольше, чем блистательных триумфов. И все это, доложу вам, истории мужества, подвига, иногда - гениального прозрения. Мне неинтересно читать про то, как Леонардо ди Каприо после премьеры «Титаника» получил триста тысяч признаний в любви. Мне интересно, как Бизе умер через год, день в день, после оглушительного провала оперы «Кармен», названной в утренних газетах образцом дурного вкуса.

Клянусь, этот журнал имел бы успех. Особенно если бы сбылась наша мечта издавать его на самой плохой бумаге, с черно-белыми иллюстрациями. Убеждение, что людям нравятся истории успеха, насаждается весьма недалекими манипуляторами, основывающими свои выводы на нехитрой закономерности: те, кто сумел нечто урвать и переварить, чувствуют смутные угрызения совести и страх возмездия. Им приятно почитать про других таких же и тем несколько остудить жар невротизации: «Не может же быть, чтобы мне за это ничего не было!» Так вот, может, успокойся, таких в истории полно. Но людей, нуждающихся в подобных утешениях, - минимум. А остальным желательно, чтобы текст корреспондировал с их внутренней травмой. Вот почему роман «Анна Каренина» остается мировым бестселлером, а роман того же автора «Семейное счастие» известен немногим специалистам.

В наше время триумфальных, наглых, чаще всего иллюзорных и незаслуженных побед Гордон последовательно, упорно и целеустремленно разрабатывает мифологию поражения. Где нет возможности сыграть на высоких инстинктах - он играет на низменных: людям не нравится смотреть на победителей. Победители надоедают. Гордон зовет в студию ликующих представителей большинства, тех, на чьей улице сейчас праздник, - и позволяет им растоптать себя до основания, смешать с грязью, обозвать любыми словами. Он дает им выкричаться, раздуться до предельного пузырчатого натяжения, в идеале - лопнуть. Он дает им блеснуть всеми золотыми зубами, всем лоском, всей беспощадностью гуннов. И если ему удастся сохранить эту программу, и если собственная его нервная система позволит ему еще хоть десять раз получить на глазах почтеннейшей публики обязательные для безумного Пьеро тридцать три подзатыльника, - страна окончательно возненавидит своих кумиров, которых без этого, глядишь, еще потерпела бы.

Я только боюсь, что ему этого не дадут. Поражение Гордона опасней его победы. Сегодня нам не дают даже проигрывать - лучше, чтобы нас совсем не было.

Но пока у Гордона есть возможность подставляться на всю страну - продолжает срабатывать главный парадокс человеческой природы, открытый ни о чем не подозревавшим Сервантесом. Он-то честно писал роман о лузере в надежде над ним посмеяться, а человечество возьми да и возведи его в символ духовного величия на все времена.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Битва за эфир

Реально, еще реальнее

Поскольку именно США стали первой страной, где телевидение получило массовое распространение, то вполне логично, что они же стали первой страной, показавшей войну по телевидению и проигравшей войну телевидению. Дело было, как известно, во Вьетнаме. Война по ТВ выглядела очень впечатляюще и крайне неприятно. Она сильно била по нервам телезрителей. А телевидение ведь и должно воздействовать на эмоции, а не на разум. В итоге получилось так, что американские войска, успешно отразив «новогоднее наступление» вьетнамских коммунистов в феврале 1968 года, в глазах граждан США предстали, во-первых, проигравшими, а во-вторых, варварами. В мире в эти годы получили чрезвычайное распространение левацкие идеи, так что изменить ситуацию было совершенно невозможно. Любые дальнейшие действия американских войск трактовались большей частью американского общества, а также большинством остального человечества, как поражение и/или варварство, потому что именно так их показывало американское телевидение. Государственные и армейские пропагандисты США оказались не готовы к такому положению дел, поэтому военное поражение стало неизбежным следствием поражения информационного.

После этого американцы не воевали всерьез почти двадцать лет. За это время они успели сделать правильные выводы из вьетнамского поражения. И следующую свою войну показывали по ТВ уже совершенно иначе.

Конечно, положение облегчалось тем, что война за освобождение Кувейта от иракской оккупации зимой 1991-го была, в отличие от вьетнамской, безусловно справедливой, ее поддержало подавляющее большинство стран мира. Однако американское командование на этот раз полностью монополизировало информацию из зоны боевых действий и пускало в эфир только то, что было ему выгодно. Человечество увидело великолепную демонстрацию Всесокрушающей Американской Мощи, мощи нового мирового гегемона. СССР агонизировал, это было уже абсолютно ясно, один из его самых сильных в военном отношении союзников, саддамовский Ирак, был чрезвычайно эффектно повержен с помощью ракет, влетающих чуть ли не в форточку. Эти ракеты с телевизионным наведением, как выяснилось, оказались эффективны и удобны не только как средства поражения, но и как информационное оружие. И в последнем качестве даже более, чем в первом. Как это здорово - прямой репортаж с ракеты, поражающей цель!

Еще интереснее получилось в Югославии. Истерика западных СМИ, в первую очередь, естественно, телевидения, по поводу страданий мирных и беззащитных албанцев быстро приняла самоподдерживающийся характер и в значительной степени стала причиной натовской агрессии 1999 года. Рассказать о том, каким сборищем уголовников была албанская Армия освобождения Косова, какие преступления она совершала против сербов, западное телевидение почему-то забыло. Желаемый результат был достигнут.

А потом случился Ирак-2. Т. е. вторжение США в эту страну в 2003 году, не закончившееся до сих пор. Американское руководство использовало и здесь все отработанные пропагандистские приемы, но прежнего успеха не добилось. Потому что телевизионная картинка все-таки должна иметь хоть какое-то отношение к реальности. Зрителю нравится либо безусловно справедливая война, либо быстрая и бескровная победа.

Лучше всего, конечно, и то и другое, как было в Ираке-1 в 1991 году. В справедливости же югославской кампании общественность удалось убедить путем абсолютной монополии на информацию, да и победа оказалась довольно быстрой и для сил НАТО абсолютно бескровной.

В Ираке- 2 так не получилось. Хусейн, при всей гнусности его режима, в 2003 году ни на кого не нападал, поэтому справедливость действий США и их союзников была изначально, мягко говоря, неочевидна. Победа над иракской армией оказалась очень быстрой и почти бескровной для англосаксов, но, как выяснилось, это было только началом. Потом в Ираке началась партизанская война, красиво показать которую не получалось даже в условиях монополии на телевещание. И все стало очень похоже на Вьетнам.

В СССР телевидение пришло позже, чем в США, но роль его в жизни страны оказалась столь же большой, может быть, даже более значительной, чем в США. И в том, что касается освещения войны, мы очень точно повторили американский опыт.

Афганскую войну по советскому ТВ, разумеется, не показывали. Тем не менее, вторая ее половина пришлась на эпоху гласности, поэтому эффект получился уже вполне схожий с вьетнамским для США. Но полное повторение этого эффекта у нас состоялось в Чечне-1, т. е. в 1994-96 годах. Эту войну нам показали по телевидению, причем подавляющее большинство российских журналистов прямо и открыто работало на противника. Как когда-то большинство американских журналистов работало на вьетнамских коммунистов. Хотя для федеральных сил чеченская война была несопоставимо более справедливой и оправданной, чем для американцев - война во Вьетнаме. Но если американцы попали под левый мэйнстрим конца 60-х, то российская армия стала жертвой пораженческого мэйнстрима 90-х. Соответственно, и здесь военное поражение стало неизбежным следствием поражения информационного.

Как и американцы, мы сделали адекватные выводы из случившегося. Во время Чечни-2 все было уже иначе. Противник сам облегчил нам задачу, совершив очевидную агрессию (вторжение в Дагестан в августе 1999 года), что сделало вторую войну безусловно справедливой, а федеральная сторона на этот раз успешно монополизировала телевизионную картинку. Да и сама война, в целом, была проведена гораздо лучше предыдущей.

После этого руководство страны, монополизировав картинку с войны, монополизировало и все остальные картинки, которые полностью заменили собой реальную жизнь. В качестве выразительной иллюстрации можно привести парад на Красной площади 9 мая 2008 года.

Парад этот был призван показать то, чего нет. А еще точнее - он должен был продемонстрировать образ действительности, прямо противоречащий самой действительности.

Какой затратный и бессмысленный процесс - снятие троллейбусных проводов на московских улицах! И какой удар по многострадальной транспортной системе столицы. Цель - обеспечить проезд по Красной площади МАКЕТОВ межконтинентальных баллистических ракет «Тополь». То, что повезут макеты, а не ракеты, военное начальство признало официально. И это правильно, не хватало еще везти в центр Москвы четыре стратегические ядерные ракеты с полумегатонными боезарядами! Но сам по себе макет как ключевое звено парада - прекрасный символ нынешней реальности.

Или министр обороны, принимающий парад в пиджаке и рапортующий президенту, тоже одетому в пиджак. Нет, разумеется, гражданский министр обороны - это нормально и даже правильно. Правда, только в том случае, если и министерство является гражданским, чего у нас нет. И главное даже не в этом, а в том, что парад - это дело военных в мундирах (поэтому органично смотрелся на параде только командующий Московским военным округом генерал армии Владимир Бакин с его безупречным командным голосом). Причем в мундирах не от Юдашкина. Гламурный патриотизм - еще один символ нашего времени. Началось со спортивной формы для олимпийцев от Bosco di Ciliegi, заканчивается мундирами для ВС от Юдашкина. Не только парадными мундирами (это еще как-то можно пережить), но и полевой формой.

Парад был призван олицетворять «возрождение былой мощи Вооруженных сил». Это лейтмотив нынешнего агитпропа. К сожалению, гражданам России не положено знать о том, что даже в «ужасные 90-е» (которые, разумеется, никак не назовешь годами расцвета армии и флота) боевой техники закупалось в разы, а иногда и на порядки больше, чем в годы «возрождения мощи». Тех же «Тополей» в 90-е в войска поступало в среднем по 11-12 в год, а в нулевые - по 3-4, поэтому стратегические ядерные силы у нас сегодня, в отличие от 90-х, находятся в состоянии обвального сокращения и скоро перестанут обеспечивать ядерное сдерживание. Его заменителем становится едущий по главной площади страны макет.

Проехали по Красной площади и четыре оперативно-тактических ракетных комплекса «Искандер» - видимо, все, что есть сегодня в ВС РФ. Правда, не исключено, что проехали только пусковые установки без ракет. Аналогично с новой техникой ВДВ - БМД-4 «Бахча» и противотанковые самоходки «Спрут» тоже, видимо, были представлены все, что имеются. Причем одна из БМД сразу после парада сама по себе загорелась; к счастью, никто не погиб.

Наконец, почти вся новейшая техника, показанная на параде, на самом деле была создана в советское время, т. е. не менее двадцати лет назад. Считать ее новейшей невозможно даже условно. Например, еще в конце 80-х были созданы истребители-бомбардировщики Су-34. В прошлом году их закупили для ВВС в количестве 2 (двух) штук. Этими двумя штуками и исчерпываются все приобретения фронтовой авиации ВВС РФ за все восемь последних лет (в 90-е фронтовая и палубная авиация получили суммарно около 150 самолетов). Оба Су-34 были анонсированы в качестве участников парада, но над Красной площадью так и не появились. Видимо, их реальная боеготовность такова, что машины рискованно отправлять даже в обычный горизонтальный полет. Т. е., реально, за годы «возрождения мощи» российская авиация не получила вообще ничего. И в параде приняли участие самолеты, выпущенные еще в советское время. Или в пресловутые девяностые.

Одним из элементов воздушной части парада должна была стать дозаправка в воздухе стратегического бомбардировщика Ту-95МС и двух истребителей Су-27 от двух заправщиков Ил-78. Тут надо заметить, что, если в ВВС и морской авиации США заправка в воздухе является делом обыденным, то для российских летчиков это весьма сложный процесс, почти незнакомый. И устраивать его над центром Москвы, да еще в условиях сильного ветра, как утром 9 мая, было даже не показухой, а безумием. Видимо, у летного руководства хватило ума все это понять, безумия не случилось, а случилась именно показуха, т. е. имитация дозаправки. Конусы шлангов заправщиков болтались на значительном удалении от штанг-приемников бомбардировщика и истребителей. По телевизору все было видно абсолютно ясно. Скорее всего, операторы просто не поняли, что имеют дело с казусом, не поняли, разумеется, и зрители. Впрочем, спасибо и за то, что ни один самолет не упал на Красную площадь.

Иногда создается впечатление, что представители нашей власти сами верят в «возрождение мощи», о котором рассказывают. Возможность того, что замена реальности пиаром может в конце концов привести к самой настоящей катастрофе, по-видимому, даже не рассматривается.

Обсуждая влияние телевидения на войну и военное строительство, нельзя не сказать об одной из форм вооруженной борьбы, которая с появлением телевидения обрела поистине второе дыхание. Речь идет о терроризме.

Терроризм является психологической войной почти в чистом виде. Вполне понятно, что даже такие мегатеракты, как таран небоскребов ВТЦ, не могут привести к дезорганизации структур государства. Расчет террористов - на удар по нервам населения, которое в демократической стране имеет реальную возможность воздействовать на руководство государства (против тоталитарных режимов применять методы террора почти бессмысленно, об инцидентах, скорее всего, даже никто не узнает). Если повседневная жизнь обывателя становится невыносимой (опасно пойти в театр или супермаркет, страшно остановиться на бензозаправке и даже просто пройти по улице), он может потребовать от власти устранить неудобства любой ценой. То есть - выполнить требования террористов. Если страна ведет войну, то теракты в тылу подрывают и боевой дух армии, так как военные теряют уверенность в безопасности своих близких. Такой результат достигается почти исключительно благодаря телевидению. Причем почти никакого значения не имеет, в какой тональности с экрана говорится о террористах - им важен сам факт оповещения об их действиях. А если речь идет о такой форме теракта, как захват заложников, именно телевидение обеспечивает террористам возможность обнародовать свои требования, поэтому предоставления эфира они, как правило, добиваются в первую очередь.

Бывают, впрочем, такие теракты, когда требовать эфир некому, да и незачем. Самоцелью становится картинка. И здесь американские события 11 сентября 2001 года, видимо, пока вне конкуренции. Ничего более впечатляющего телевидение не показывало за всю свою историю. После этого не начать глобальную войну с терроризмом было никак невозможно. Против зрелища самолетов, врезающихся в небоскребы, аргументов не нашлось. Правда, некоторый осадок остался. Из-за все той же телевизионной картинки.

В том, что самолеты протаранили башни ВТЦ, сомнений, конечно же, нет. Но ведь каноническая версия заключается в том, что был еще самолет, врезавшийся в Пентагон. Но беда в том, что телекадры свидетельствуют о том, что в Пентагоне действительно нечто взорвалось, только это был не самолет. Потому что, в соответствии с законами физики, большая часть самолета (крылья и все, что за ними) осталась бы снаружи здания, на лужайке. А там не осталось совсем ничего. Даже трава не помялась. Этот странный факт был отмечен многими наблюдателями. В мае 2006 года американская администрация «по многочисленным просьбам телезрителей» обнародовала соответствующую видеозапись. Так вот, никакого самолета, врезающегося в здание Пентагона, на пленке не обнаружилось. Стоит себе Пентагон, а потом вдруг - взрыв. Кажется, перед этим промелькнула какая-то маленькая стремительная тень. Но она никаким образом не могла быть огромным лайнером, она могла быть только ракетой. Но сказано «самолет» - значит, самолет.

Так что и ТВ не всесильно. Мы видим макет, но нам приказано считать его ракетой. Мы видим ракету, но нам приказано считать ее самолетом. Слово оказывается сильнее изображения. Ведь оно действует на разум, а не на нервы.

* СОСЕДСТВО *

Дмитрий Данилов

По-тихому

Белорусское телевидение с утра до вечера

Я включил телевизор и увидел Анфису Чехову. Она что-то ела (кажется, креветки с какой-то зеленью) и рассуждала о питании. Помещение, в котором находилась Анфиса Чехова, было выкрашено в розовый цвет, полностью, с пола до потолка. Это называлось «Розовая студия». А передача называлась «Космополитен - видеоверсия».

Раньше я никогда не видел Анфису Чехову. Знал, что есть такая девушка и что она ведет какую-то телепередачу эротического толка. Но не видел. А вот теперь увидел. Приехал в Минск, включил телевизор и увидел Анфису Чехову.

Ведущий (скромный молодой паренек) спрашивает Анфису Чехову, можно ли определить по гастрономическим пристрастиям мужчины, насколько он хороший любовник. Можно, отвечает Анфиса Чехова. Если у мужчины на тарелке здоровенный кусок мяса с картошкой, если у него в рюмке водка или в кружке - пиво, то он, скорее всего, неважный любовник, так себе. А вот если перед ним - горка креветок, руккола, укропчик, сельдерейчик, в бокальчике - вино или коньячок (так и сказала - коньячок), то есть довольно большая вероятность, что перед нами - о-го-го какой любовник. Потому что надо правильно питаться. Здоровое питание - основа всего.

О- го-го.

Вообще- то, раньше я думал, что на белорусском телевидении Анфиса Чехова невозможна. Я думал, что белорусское телевидение -как советское. Бесконечный Лукашенко, бесконечные «закрома родины» и передовики производства, бесконечные трактора «Беларусь», бесконечно пашущие не очень плодородную белорусскую землю. Тем более, что за два дня до описываемых событий в Минске во время массовых гуляний по случаю Дня Независимости произошел теракт, пострадали десятки людей (к счастью, никто не погиб). Я ожидал, что с экранов телевизоров не будет сходить грозный Лукашенко, изрыгающий филиппики в адрес врагов белорусского народа.

Нельзя сказать, что я полностью был не прав. Отчасти все так и было. Но только отчасти…

Анфиса Чехова сказала: люблю мужчин накачанных, но подернутых легким слоем жирка.

Легким слоем жирка. Легким слоем жирка. Легким слоем жирка. Гной и сало.

Надо пощелкать. Попереключать каналы. Потому что она сейчас еще что-нибудь скажет. Про креветки, рукколу или слой жирка.

Щелк.

Реклама. Такая же, как и у нас. Мобильная связь, страхование, вещество «Ваниш». Отправь эсэмэс и получишь.

Щелк.

Долговязый человек в круглых «ленноновских» очках и с саквояжем в руках рассказывает по-белорусски о замке князя Витовта. Программа называется «Новые путешествия дилетанта». Белорусская речь абсолютно понятна, за исключением отдельных редких слов, которые все равно понятны, по контексту. Странно, вот украинскую речь (не суржик) на слух гораздо труднее воспринимать, а тут - никаких затруднений.

Щелк.

Опять «Космополитен», Анфисы Чеховой уже не видно. Что делать, если тебя бросил любимый, и ты вдруг случайно встретилась с ним в кафе? Полупустое кафе, за столиком - широкоплечий наголо бритый мужлан, типаж «менеджер автосалона, торгующего отечественными автомобилями». Что-то жадно жрет. Появляется девушка, подходит к мужлану, берет стакан воды, выливает мужлану на брюки и гордо уходит. Голос за кадром: впереди тебя ждут новые победы, и не только в бизнесе.

Щелк.

Какой- то киноартист вспоминает минувшие дни. Как он работал на съемках какого-то фильма. Вместе с артистом в студии ведущий и два музыканта: худой, с усиками, гитарист и краснолицый аккордеонист. Передача «Рожденные в СССР». Артист произносит с интонацией, обозначающей задушевность: какое же это прекрасное было время.

Щелк.

Человек в круглых очках и с саквояжем рассказывает по-белорусски про электростанцию, которую построили в 50-х годах прошлого века на стыке границ Белоруссии, Литвы и Латвии. Звучит словосочетание «братские республики». Из рассказа не очень понятно, какого типа электростанция - гидро- или тепло-. Судя по наличию рядом с электростанцией речки, можно предположить, что гидро-, однако речка настолько мала, что добывать из нее электроэнергию, кажется, невозможно. В настоящее время электростанция не работает.

Щелк.

Реклама. По джунглям бегают индейцы, потом на экране появляются два слова: «апокалипсис скоро».

Щелк.

«Космополитен» все длится и длится. Светская тусовка. Корреспондент спрашивает у Кати Лель, как она подбирает одежду. Катя Лель говорит: для меня главное, чтобы одежда выражала мой внутренний мир. На Кате Лель - невообразимо блестящая курточка, широкие штаны, похожие на тренировочные, и ярко-синие сапоги с круглыми носами.

Щелк.

Киноартист говорит: мне посчастливилось работать с прекрасными людьми. Кадры из фильма «Я шагаю по Москве». Гитарист играет на гитаре и поет песню «А я иду-шагаю по Москве», аккордеонист подыгрывает. На словах «и вспомню о Москве» гитарист практически срывается на крик, и кажется, что сейчас внутри у гитариста что-нибудь лопнет, или в студии разобьется какая-нибудь лампочка, или вырубится электричество.

Щелк.

А вот и Лукашенко. Новости на первом белорусском канале. Первый белорусский канал почему-то ловится в гостинице очень плохо, приходится продираться сквозь громкий треск и мелькание разноцветных полосочек. Лукашенко в камуфлированной военной форме, на голове - каскетка а-ля де Голль. Лукашенко говорит, что взрыв 3 июля - провокация. Кто-то хочет подорвать единство белорусского народа. Виновные будут найдены и наказаны по всей строгости. Компетентные органы работают. Им помогают российские специалисты. Я отдал поручения моим подчиненным. Треск и полосочки.

Щелк.

Группа пожилых женщин в белых спортивных костюмах выстроилась в ряд посреди Таймс-сквер и совершает синхронные танцевальные движения. Ведущий по-белорусски объясняет, что это чирлидеры-пенсионеры, группа поддержки баскетбольной команды New Jersey Nets. Руководит группой крепкий старикан в бейсболке. Достойная старость. Заслуженный отдых. Потом ведущий рассказывает о Дэвиде Бирне и о его сотрудничестве с Гребенщиковым. Передача называется «Видимо-невидимо». Группа по-белорусски - гурт. Гурт «Аквариум». Гурт «Токинг Хэдз». Ведущий рассказывает что-то про хип-хоп, и в его рассказе мелькает чудесная белорусская фраза: «Можно просто тешиться».

Щелк.

Новости Минского региона. Опять что-то о взрыве. Опять треск и полосочки. Виновные будут наказаны. Пострадавшим оказывается медицинская помощь. Сурового вида хирург демонстрирует здоровенную железную гайку, только что извлеченную из тела одного из пострадавших.

Щелк.

Наконец- то на экране появилось сельское хозяйство. Мужичок с внешностью крепкого хозяйственника рассказывает об успехах СПК «Калининский» Добрушского района Гомельской области. На заднем плане -какие-то сельхозагрегаты, кажется, сеялки. Что такое СПК - не объясняется, наверное, это какая-то общеупотребительная аббревиатура. Может быть, сельскохозяйственный производственный комбинат. Кто знает. В речи мужичка встречается до боли знакомое каждому советскому телезрителю словосочетание «продать зерна государству на сумму». Мужичка-хозяйственника сменяет другой мужичок, облик его не лишен элегантности. Это депутат белорусского парламента от Добрушского района Соловьев. Депутат Соловьев рассказывает об успехах сельского хозяйства Добрушского района. Передача называется «Парламент в лицах».

Щелк.

Опять новости Минского региона. В Логойском районе открыли универсам. Мини-интервью с довольными покупателями. Хорошо стало, говорят довольные покупатели. Раньше универсама не было, плохо было, а теперь универсам открылся, хорошо стало, ассортимент хороший, цены хорошие, все хорошо, очень хорошо, что у нас в Логойском районе открылся универсам. Мини-интервью с деятелями местного райпо. Лица деятелей райпо светятся административным довольством. Хорошо, что открыли универсам, это серьезное достижение. А то без универсама-то совсем плохо было, трудности были. А теперь они преодолены. Из репортажа нельзя понять, какова форма собственности универсама, кто его открыл - частный ли владелец, райпо ли. Если райпо, можно ли универсам считать государственным. Просто - открылся и все.

Щелк.

Зампред Добрушского райисполкома, внешне очень похожий на председателя СПК «Калининский», рассказывает об успехах Добрушского фарфорового завода. Продукция завода поставляется во многие страны, в том числе дальнего зарубежья. 45 % продукции поставляется в Россию. Осваивается выпуск новых изделий, растет ассортимент. Работница фарфорового завода достает из печи пузатенький белый чайничек и ставит его на полочку. Румяная тетенька-бригадир говорит: наш коллектив - это одна большая семья.

Щелк.

В Минске прошел фестиваль силовых видов спорта. Хрупкая девушка в розовом трико подцепила ногой внушительных размеров гирю, легко подбросила ее и поймала рукой. Мощные добродушные гиревики выстроились в ряд, скрестив руки на груди. А вот уже эти же гиревики с напряженным усердием поднимают тяжеленные гири.

Новости Минского региона очень похожи на передачу «Вести-Москва», прямо один в один.

Щелк.

Сквозь мелькающие цветные полосочки первого белорусского канала проглядывает благообразное лицо Александра Гельевича Дугина, сквозь хрип и скрежет помех доносится его приятный голос. Передача «Мужики». Александр Гельевич говорит, что Белоруссии и России необходимо объединиться. Это - насущная геополитическая необходимость. Далее идет короткое, но замысловатое рассуждение, из которого следует, что Белоруссии следует при этом во что бы то ни стало сохранить независимость. Белорусская экономика, говорит Александр Гельевич, должна быть независима от хищных российских олигархов.

Щелк.

Реклама кваса. Почти вопль: Лидский!!! И - подчеркнуто спокойно: всегда рядом.

Щелк.

История про «черную невесту». Молодая девушка познакомилась с молодым человеком, решили пожениться. Показывают девушку и молодого человека - гуляют в парке, резвятся, бегают друг за другом, целуются. Накануне свадьбы молодой человек умирает от сердечного приступа. Девушка знакомится с другим молодым человеком. Показывают девушку с этим другим молодым человеком - идут, держась за руки, по улице, разговаривают, улыбаются. Девушка в той же одежде и обуви, что и в предыдущем сюжете. Решили пожениться. Накануне свадьбы молодой человек вываливается из окна и погибает. На следующий день после гибели жениха девушка идет в магазин за огурцами. От огорчения она роняет сумку с огурцами, камера фиксирует, как зеленые пупырчатые огурцы выкатываются на асфальт. Девушка рыдает. Незнакомый молодой человек помогает девушке собрать огурцы. На почве совместного собирания огурцов завязывается знакомство, решили пожениться. Накануне свадьбы молодой человек напивается в хлам, засыпает в машине, стоящей в гараже, и задыхается выхлопным газом. Анализируя события последних месяцев своей жизни, девушка выявляет некоторую зловещую закономерность и обращается к экстрасенсу. На экране появляется экстрасенс - худощавая женщина ведьмаческого типа. Это, говорит женщина-экстрасенс, такое проклятие - «черная невеста» называется. Женщина-экстрасенс дает понять, что для нее снять подобное проклятие - раз плюнуть.

Щелк.

Лукашенко в новостях говорит о необходимости строительства в Белоруссии крупной атомной электростанции. Проект важный, необходимый. Будем строить. Тут некоторые говорят про какие-то откаты. Так вот, я как глава государства ответственно заявляю: никаких откатов и закатов не будет. И нечего об этом говорить.

Щелк.

Реклама мобильной связи. Героиня - небрежно нарисованная мультипликационная Машка. Машка любит в этой жизни три вещи. Первое - надувать и лопать пузыри (Машка надувает жвачечный пузырь и лопает его, при этом ошметки жвачки остаются на машкиной физиономии). Второе - кататься на роликовых коньках (оснащенная роликами Машка разгоняется и с разбегу прыгает в фонтан). Третье - отправлять смешные эсэмэс незнакомым людям. Машка пишет эсэмэс, отправляет его незнакомому человеку, противно хихикает и спрашивает: а что, это теперь бесплатно? Голос за кадром говорит: да, бесплатно. Сто эсэмэс - бесплатно. Или двести, не помню.

Щелк.

Александр Гельевич Дугин говорит, что в результате глобального потепления и прочих природных катаклизмов многие страны, возможно, затопит и они, так сказать, скроются в пучине морской. А Россию с Белоруссией не затопит. У наших стран большое геополитическое будущее. Еще Александр Гельевич хвалит Лукашенко за внимание к сельскому хозяйству. Традиция, говорит Александр Гельевич, это то, что делает народ народом. А еще традиция - это наше коллективное бессознательное.

На некоторое время выключил телевизор и пошел прогуляться по городу. Все-таки просмотр телевизионных программ - дело утомительное, даже если это белорусские программы. Особенно если этот просмотр длится часов пять подряд.

Выходной день, народу мало, машин мало. Идет небольшой дождь. Тихо течет маленькая тихая речка Свислочь. Проспект Победителей, проспект Независимости. Широкие улицы, зелень, простор. Идеальная чистота улиц. Можно лечь на асфальт, полежать, встать и пойти дальше, и одежда останется чистой. В воздухе разлито спокойствие, густое, ощутимое спокойствие, прямо хоть ешь его ложкой.

Тишина и спокойствие - девиз этого города. Может, конечно, это просто мне так показалось, потому что выходные. И все же, думается, дело не в выходных.

И телевидение белорусское такое же - тихое и спокойное. Без крайностей - в меру развлекательное, в меру информационное, без особых безобразий, так свойственных телевидению российскому (Анфиса Чехова не в счет - это исключение, подтверждающее правило).

Наверное, это правильный город и правильное телевидение. Наверное, оно все так и должно быть. При этом жить все же мне нравится в неправильной, неспокойной и нетихой Москве. И телевидение наше адское я, хоть и редко и по специальным случаям, но смотрю. А белорусское, даже если бы у меня был к нему постоянный доступ, я бы, наверное, не смотрел никогда. Все-таки, даже такие прекрасные вещи, как тишина и спокойствие, хороши лишь в умеренных дозах.

Вечером просмотр продолжился. Посмотрел футбол, чемпионат Белоруссии, «Витебск» - «Нафтан». Унылая, скучная, жалкая игра закончилась со счетом 1:1. В одном из эпизодов комментатор сказал: отличная передача, правда, неточная. Посмотрел передачу «Музыка для всех». Практически неотличимые друг от друга певцы и певицы пели лирические, задушевные песни. Вы шумите, шумите надо мною бярозы. Посмотрел новости. Лукашенко сказал, что оппозиция может успокоиться и не сеять панику - никаких массовых репрессий, никакого закручивания гаек по случаю взрыва не будет, гайки будем закручивать в головах у непосредственных виновников теракта.

На десерт у меня было заготовлено народное шоу «Крутые ребята». Будет, думал я, на что посмотреть. Название-то каково! Разгул безобразий обеспечен.

Как я ошибался.

Народное шоу началось, и на сцену вышли дама и девочка. Они спели песню «Кис-кис». Слово «кис» рифмовалось со словами «вернись» и «брысь». Песня в духе ранних 80-х, глуповато-лирическая, с незатейливым юморком, абсолютно невинная. Потом вышла группа девушек и станцевала испанско-цыганский танец фламенко. Потом появилась чрезвычайно утонченная скрипачка и сыграла что-то чрезвычайно утонченное.

Это, оказывается, не что иное, как конкурс художественной самодеятельности. Песенки, танцы, игра на балалайке, трио бандуристов.

И это все под названием «Крутые ребята». Страшно представить себе одноименную передачу на российском телевидении.

На просмотр фильма Гаса ван Сента «Джерри», который показывали сразу после народного шоу «Крутые ребята», сил уже не осталось.

Дома в ожидании закипания чайника пощелкал российские каналы. За примерно четыре минуты увидел Малахова, Тину Канделаки, Аллу Борисовну Пугачеву, Павла Волю. Дима Билан рассказывал о своем творчестве и о победе на «Евровидении». Приехал. Родина. Россия.

* МЕЩАНСТВО *

Евгения Долгинова

Свинарка и пастух

Волшебная страна на канале «Домашний»

I.

Сыр не едят, а вкушают, говорит она. Протирать мебель лучше всего слабым раствором кондиционера для белья. Маска из сметаны, коньяка и яйца придаст блеск. А канал «Домашний», на котором я все это слышала, - лучший федеральный канал современности.

Само его создание было событием, как говорится, знаковым: оно сигнализировало, что в обществе появилось целое сословие женщин с избытком свободного времени, определить которое, как и все прекрасное, проще через отрицание: не стесненных в средствах, но вместе с тем и не рублевских жен, не синих чулков, но и не брезгующих чтением, не офисных крысок, но и не кухонных клуш. Что-то такое выкристаллизовывалось - ясное, физкультурно-здоровое, правильное и даже не очень фальшивое. С надеждой и радостью наблюдала я за этой золотой серединно-половинчатостью, за теплохладным мейнстримом. Неужели, - думала я, - он все-таки появился, тот самый мифологизированный трудноуловимый мидл-класс. Если шьют брюки для женщин с тремя ногами - значит, эти женщины где-то есть. Или будут.

(Поиски среднего класса - излюбленное хобби борзописцев. Как развратник выхватывает в толпе девиц определенного экстерьера, так и журналист ищет признаки «существования наличия», неустанно уговаривая себя считать знаком, символом и метафорой всякое па городской фауны.) Кто они, эти прекрасные женщины, богини, готовые к борщу и рукоделию, тонкому вымешиванию апельсинового теста и пластической операции, довольные «Доктором Хаусом» и здраво - без фи и глума - относящиеся к «Сердцам четырех»? Неужели народился тип культурной, просвещенной домохозяйки? Но попадание было точным, стремительным: все мои знакомые (женщины суровые, рабочие, но при этом «совы» с гибким графиком) стали смотреть «Домашний» - без сильных эмоций, но и без негативных тож. Иногда говорили: «А ничего, интересно».

Я старалась смотреть канал «Домашний» честно, непредвзято. И многое увидела. В нем распахивалась страна небывалая, невиданная и вместе с тем неуловимо родная, опознаваемая с третьего кадра как безусловно своя.

Канал «Домашний», малоинформативный и подчеркнуто небуржуазный, но вместе с тем лишенный фамильярности, рассказал мне о Родине больше, чем я узнала из довольно-таки частых поездок по стране. Самое главное в его продукции - это достоверность, благородная простота изложения и свежая неяркость визуального ряда, убаюкивающее чувство достоверности. Покуда, значит, дремлет бог войны - печет пирожное пирожница. Что же она печет?

II.

Во- первых, я узнала, что Россия -это когда много. Эта страна неограниченных съестных ресурсов (и удивительно, что мы не давим бульдозерами избытки еды). Холодильники тугие от жратвы, потрогай - брызнут, и у каждой хозяйки на пожарный случай охлаждена подвальная ляжка Молоховец. При этом все культурно, никакого раблезианства, масло отродясь не капнет на фартук. Готовят наши люди без особенных извратов, хотя не пренебрегают рукколами и омарами, - но блюдо должно состоять, наверное, из десятка ингредиентов; я лениво считаю, что если купить на рынке приправу какую-то и такую-то, уйдет полдня. Цепким мещанским глазом я прикидываю, что вот это блюдо обойдется рублей в 600, а вот это в 500. Потому что полить красным вином - это значит купить бутылку красного вина, полить коньяком - соответственно, тоже; проще дойти до ресторана, но это все неважно. Приготовление еды - не шоу, но медитация.

Во- вторых, у жителей этой страны полно свободного времени и они готовы вкладываться в штучку, превращать житейский мусор в кунштюк. Дизайнер берет лампу и материалы, на стоимость которых (да, я снова включаю жлобский счетчик) можно купить три новых лампы, -атласы, флизелины - и делает чудо - из благородной рухляди выходит что-то отчаянно бутафорское, с бантами по абажуру, и еще три дня надо ждать, пока высохнет клей. Тут опять-таки веришь в наличие на земле группы, так сказать, женщин, которые могут, хотят и умеют, - и главное, находят в этом кайф.

В- третьих, россияне этой, так сказать, Россиянии живут в правильных (то есть несовершенных) телах и носят лица -какие Бог дал, но не устают стремиться к телесному совершенству. Главное - вектор. Дамы и мужчины смело ложатся под нож и шприц пластического хирурга; по прозрачной трубке течет жир бывшей телезвезды. Кап-кап-кап.

Свободные, праздные, сытые, довольные, домовитые, беззастенчивые - да где же вы таких набрали?

Это не мидл, извините, класс.

Я пыталась распознать эти характеристики в знакомых, коллегах, прохожих, трудящихся сферы обслуживания, служащих Савеловской префектуры, таксистах, ударниках прилавка. Ни в одном не нашла. И даже у надменного банковского хлыща задергался глаз, он встал и с тоскливой ненавистью в голосе сказал: «Что вам угодно?» По-человечески так сказал.

III.

Все чаще стала мерещиться музыка Тихона Хренникова. Все чаще пальцы отстукивали мелодию, подозрительно похожую на «И в какой стороне я не буду», стихи Виктора Бокова. Так вот куда октавы нас вели!

«Свинарка и пастух», как известно, - это производственная поэма про ВДНХ. Советское колхозное изобилие, выставочные россыпи поросячьих стад и золотых пшеничных дождей, неиссякаемость голубоглазого девичьего озорства и лукавства, хитринки и живинки - и ямочки на щеках, - все это, помноженное на совершенство солярного советского климата, генерировало небывалое чувство полноты жизни. Одни идиоты скажут, что все так и было, а че, - а другие идиоты возразят им, что это подлый сталинский лубок, сделанный в согласии с эйзенштейновским «монтажом аттракционов», «в то время как на Колыме», - но мы не будем их слушать. Свинарка Новикова Глаша и пастух Мусаиб Гатуев, протягивающие друг к другу руки сквозь метели, и кривомордый Кузьма Петров с лохматым цветком в петлице - все они играли не любовь и нежность, но, выражаясь современным языком, сугубый и тотальный позитив. Они играли личное счастье, выросшее из колхозной сытости, продовольственного благополучия, государственно значимого и государственно одобренного труда, они играли то, чего никогда не было, потому что никогда не могло быть.

Канал «Домашний» - наше ВДНХ. Великую территорию, как известно, опоганили, переделали «вдохновенное» имя в цокающее ВВЦ, а в тамошних шашлыках можно встретить суровый свиной волос.

Хорошо, что она возвратилась вот так, эта страна разрешенного счастья, прикровенных, но при этом государственно одобренных смыслов и простого, честного достатка. Это та же сытая, счастливая страна, то же фантастическое - пусть и бытовое - самодовольство, та же герметичная территория легитимного народного благополучия и процветания.

Как прекрасно, что она есть.

Я хожу туда пить газировку.

Мариам Новикова

ТВ-шуй

Искусство смотреть

Мы утеряли красоту церемоний и ритуалов, в этом все дело. Хлеба и зрелища достаются слишком легко, без зазора. Зарплаты растут, свободное время убывает. Мы перестали всей семьей варить на зиму варенье в медном тазу, записываться в библиотеке в очередь на книжку и засыпать под «Спокойной ночи, малыши!» Кто-то скажет: выросли, я скажу: зажрались. Только кажется, что покупка варенья в магазине экономит часы: на самом деле эта баночка сопрет не меньше времени, по видимости его освободив. Вы усядетесь с ней перед монитором и будете есть ложкой, читая ЖЖ. Время пролетит незаметно - а во время варки варенья оно бы тянулось, как сироп. Целую вечность распускался бы и коричневел сахар, медленно уходили на дно яблочные дольки, заторможено всплывали пузырьки. Убавьте газ, здесь слишком жарко, пригорит. Поставьте на медленный огонь. Прекрасный термин, кстати.

Слишком много информации. Приходится проматывать ее внутри себя - мы так и живем в режиме перемотки. Кто-то проматывает дорогу до работы, кто-то убивает часы дома, уставившись в монитор или телевизор. А еще реклама! Вдобавок к внутренней перемотке приходится ставить фильтры. Вот здесь слышу, а здесь - нет. Приходишь в гости к друзьям, и разговариваешь под непрекращающийся перещелк каналов, и подозреваешь, что они слегка проматывают под шумок и тебя. По НТВ - убийства и хмурые мужики в милицейской форме, опять разливают, опять пожилые актрисы, взятые на роль второго плана, неуверенно ругаются поставленными голосами. В вечерних новостях то же, что было в утренних, плюс дневной теракт в Африке. Самый необходимый предмет семейного вечера - дистанционный пульт. И чем больше мотают, тем больше новостей требуется: тишина пугает, ее проматывают в первую очередь. В результате все набиты новостями, как подушка пухом, и всех тошнит. Самые дерзкие объявляют телевизор отравой, выбрасывают к чертовой матери, начинают кататься по вечерам на роликах и свысока поглядывают на телепузики друзей. Нормальный ход, но зачем так радикально?

Смотреть телепередачи можно. Просто делать это надо правильно! Теперешние же телезрители-самоучки похожи на крестьян петровской эпохи, что ели картошку с верхов, оставляя клубни, и ругались на богопротивный овощ. Дело в точном следовании рецептуре. Сварите на завтрак манную кашу с комочками. Учитесь искусству быть смирным. Скажите «нет» самому себе. Потом скажите «да». Потом скажите «может быть». Расслабьтесь. Теперь вы готовы.

Телевизор смотрят, например, так. Надо проснуться. Сесть, чистым взглядом проводить муху, кружащую вокруг люстры. Поцеловать мужа/жену (любимую кошку/собаку/ребенка/дорогой шкаф). Открыть форточку, выпустить муху на волю - погода дивная, муха не пропадет. Прошлепать босыми ногами на кухню, где нет телевизора. Позавтракать, позвонить другу. Спросить, есть ли у того старый ненужный телевизор. Тут главное, чтобы это не был один из новомодных плоских красавцев (касается и телевизора, и друга). Дешевое пижонство и такое высокодуховное занятие, как просмотр телепередач, - вещи несовместные. Итак.

Друга, конечно, как раз выгоняет со съемной квартиры хозяйка, и он мечется по всей Москве, как погорелец, прижимая к обширному животу одной рукой ноутбук, другой подушку, третьей телевизор. Стоит ли упоминать, что в зубах у него чемодан с остальными вещами? Строго уточнив, какой марки телевизор (в уже почти недостижимом по нынешним временам идеале он должен оказаться маленьким, с тусклым экраном, черно-белым - увы, скорее всего, получите цветной и не менее 17 дюймов по диагонали), вы берете друга с его вещами и везете весь этот мусор на дачу.

Если у вас нет дачи, дело хуже. Единственная ваша надежда на правильный просмотр телевизора в таком случае - это то, что однажды вас пригласят на дачу в гости. Но предположим, что дача есть. Ни в коем случае не приносите телевизор в свой дом! Это частая ошибка, свойственная самоуверенным новичкам. Согласно фэн-шуй, телевизор надо установить в доме соседей, милейших людей, с сыном которых вы играли в детстве. Тут опять есть несколько важных моментов, необходимых для идеального просмотра: дача соседей не должна быть слишком близко. Лучше всего, если она расположена минутах в десяти неторопливой ходьбы по росистым травам. Тогда на обратном пути будет время поразмышлять об увиденном под жужжание комаров и шум вечернего прибоя. Наконец, телевизор укреплен в гостиной соседской дачи. Друг, измученный волнениями последних дней, нервно обнюхивает окрестности и наконец запирается в мансарде с ноутбуком, сославшись на срочную работу. Через какое-то время из мансарды раздается дьявольский храп, и на этом про друга можно забыть до осени. Домашние остались в городе - они еще не доросли до дачных утех и предпочитают закатиться вечером в киношку на широкоформатный мульт. Оставим их пока тоже. Мы уже близки к идеальному просмотру. Хорошо бы, чтобы неподалеку жил сторож, громогласный дед, увлекающийся спортом, - он будет обеспечивать вас программой телепередач. Если нет - придется взять дело в свои руки и купить в ларьке на станции «Теленеделю».

Теперь дайте телевизору отстояться. Сколько - вопрос вкуса. Кто-то выдерживает день, кто-то месяц. Неплохой результат дает одна рабочая неделя. И вот - готово. Дождливое воскресенье клонится к вечеру. Вы невзначай проходите вдоль забора соседей, помахивая лукошком с грибами. Привлеченная уловом, из калитки выходит мать семейства, ехидная клуша, всегда готовая угостить пирожком и вставить шпильку. Съешьте пирожок, пропустите шпильку мимо ушей. Суньте ей в нос корзинку с отборными сыроежками. Если она не поймет намека, спросите прямо, собираются ли они смотреть вечерний выпуск новостей или пятьсот пятую серию «Ментов на фонарях». Нет? А что будут? Получив приглашение, быстро удаляйтесь.

Снова пауза. Между приглашением и визитом должно пройти не менее получаса. За это время соседи успеют вскипятить самовар и поставить на стол вазу с конфетами. Самовар - потому что мы русские, в конце концов. Если у соседей нет самовара, начните игру сначала, лузер. Ваш телевизор считается сгоревшим.

Итак, являетесь. Ни в коем случае нельзя приходить ровно к началу программы. Должно остаться минут пять на то, чтобы выслушать туманные намеки соседки на ваш недостойный моральный облик (это она про бездомного приятеля, храпящего в мансарде). Доставьте ей это удовольствие. Ешьте конфеты, не стесняйтесь. Пусть соседкин сын, с которым вы вместе учились выжигать по дереву с помощью бабушкиной лупы, нальет чай в стакан так, как умеет: когда вода стоит горкой. Попробуйте отпить, не пролив ни капли. Наконец, из комнаты, где установлен телевизор, доносится голос отца семейства. Ура! Уже началось?

Ближайший час вы с искренним удовольствием смотрите на Президента, спускающегося по трапу, на застывшие итальянские поезда и беспорядки в Монголии. Все это сопровождается анализом сложившейся политической ситуации от присутствующих в комнате. К концу программы чувствуете себя Мушкетоном из «Десяти лет спустя», которому «господин барон показывал на глобусе разные страны». С не- меньшим успехом проходит и пятисотая серия «Ментов».

Но чу, уж слышен гром. Пора двигать домой. Вы размышляете о судьбах мира и светите на тропинку фонариком. На повороте останавливаетесь и глубоко вдыхаете ночной воздух. Кашляете, пытаясь выдохнуть комара, смиряетесь и проглатываете. Становится зябко и как-то томно. Дом, милый дом, глубокоуважаемый муж/жена/кошка/шкаф! В полной темноте заводите машину и едете в город под начавшимся ливнем. Утром на работу. До следующего просмотра телепередач - минимум неделя.

И хотя это только один из примерно 400 способов сравнительно правильно смотреть телевизор, но, по-моему, лучший. Впрочем, ничто никому не мешает изобрести свой.

* ХУДОЖЕСТВО *

Аркадий Ипполитов

Белая лошадь

Портрет покровителя телевидения

Двадцать девятое июня в католическом календаре -день апостола Павла. Как будто приуроченная к этой дате, сознательно ли или просто так хорошо получилось, что скорее, но в Эрмитаже была открыта очередная выставка одной картины, представившая «Обращение Савла» Пармиджанино из собрания Художественно-исторического музея в Вене. Ее сюжет - преображение неверного Савла в праведного Павла - рассказан в Деяниях апостолов:

«Савл же, еще дыша угрозами и убийством на учеников Господа, пришел к первосвященнику.

И выпросил у него письма в Дамаск к синагогам, чтобы, кого найдет последующих сему учению, и мужчин и женщин, связав, приводить в Иерусалим.

Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба.

Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня?

Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь; трудно тебе идти против рожна.

Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? И Господь сказал ему: встань и иди в город, и сказано будет тебе, что тебе надобно делать».

В рассказе из Деяний обрисована тема Пути в Дамаск, ставшая одной из центральных в цивилизации христианской Европы, исходящей из того, что у каждого из нас есть свой Путь в Дамаск или, по крайней мере, должен быть. На эту тему Пармиджанино и создает свое произведение. Произведение вычурное, влекущее и отталкивающее одновременно. «Обращение Савла» раздражает зрителя: не понять, что же является его темой, - балет ли, выдаваемый за чудо, или чудо, поставленное по законам балета. Произведение открыто декадентское, изысканно-маньеристичное, скандальное чуть ли не столь же, сколь скандально воспринимаются брюсовские строчки: «Водоворотом мы схвачены// Последних ласк.// Вот он, от века назначенный,// Наш путь в Дамаск!»

В реальности существования Павла - по-латыни paulus - малый, небольшой, незначительный - имя, принятое Савлом после обращения, - нет никаких сомнений. Он родился в самом начале первого тысячелетия, в городе Тарсе, крупном эллинском городе в Малой Азии, в семье торговца тканями, иудея по происхождению и вере, но римского гражданина, и был младшим сверстником Иисуса Христа. Римское гражданство досталось Савлу по наследству, что ставило его в особое положение, в дальнейшем определившее его взаимоотношения с окружающим миром. Отец Савла мог получить римское гражданство только одним способом: купить его, что свидетельствует о том, что наследственное состояние было немалым, так что по рождению Савл относился к кругу богатой провинциальной буржуазии. Судя по тому, что он говорил и писал по-гречески и по-латыни, он получил основательное, хотя и не блестящее, образование. Типичный компрадор, Савл добился высокого положения в иерархии еврейской общины Малой Азии и христиан ненавидел не по религиозным соображениям, а в первую очередь по политическим, видя в их движении, проникнутом идеей националистического мессианства, угрозу процветанию нейтральной Иудеи под сенью Римской империи. Заручившись полномочиями высших представителей общины, подкрепленными его персональными взаимоотношениями с римскими властями, он отправился в Дамаск, желая прекратить еврейскую смуту, угрожающую спокойствию на Ближнем Востоке. В это время ему было около сорока лет.

Вот тут- то его и поражает внутренне озарение, поглощающее его полностью, без остатка, так что он не видит ничего вокруг себя, кроме своего, разом изменившегося внутреннего мира. В тех же Деяниях подчеркивается: «Савл встал с земли и с открытыми глазами никого не видел». Он не ослеп, но просто не замечал окружающего, впав в тяжелую депрессию: «И три дня он не видел, и не ел, и не пил». Выйдя из оцепенения, Савл знакомится с христианской общиной Дамаска, а потом отправляется на три года проповедовать в дикую Аравию.

О пребывании его в Аравии ничего неизвестно, скорее всего, это было что-то вроде пустынничества, но затем, вернувшись, он начинает бурную деятельность, проповедуя истину чуда Воскрешения по всей Римской империи. Он выводит христианство за пределы иудейской общины, став основателем христианского универсализма. Павел утверждает, что новая истина христианства предоставлена и предназначена всем, открыта каждому, вне зависимости от его принадлежности, национальной ли, культурной ли, социальной ли или половой: «Нет уже иудея, ни язычника: нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского; ибо все вы одно во Христе Иисусе». Он провозглашает, что наше спасение в вере, а не в делах, и что мы не под законом, а под благодатью, снимая все различия в пользу радикального единства нового учения, адресуя христианство всем без исключения, без всяких ограничений. Наряду с апостолом Петром он становится основателем христианской церкви, одним из самых почитаемых святых как католиками и православными, так и протестантами, в честь него возводятся великие соборы, и он провозглашается покровителем теологов, печати и средств массовой информации, в том числе и телевидения.

Послания Павла, написанные где-то в 50-58 годах нашей эры, многими считаются древнейшими дошедшими до нас христианскими текстами, возникшими раньше канонических Евангелий. Они всегда имеют адресата и представляют не теоретические рассуждения, а очень конкретные и энергичные идеологические письма-распоряжения представителям небольших групп, основанных в разных концах империи и связанных личностью единого руководителя. Разнообразие адресатов обрисовывает активность Павла, находившегося в постоянном движении: Антиохия, Иерусалим, Эфес, Кипр, Фессалоники, Афины, Коринф, Тир, Крит и Рим в течение двух лет. Он все время передвигается, и жизнь его полна трений с властями и пребывания на скрытых явках, тайных встреч и публичных выступлений, кораблекрушений и судебных разбирательств. Апостолом он называет себя в некотором смысле самозванно, так как прямым учеником Иисуса не был, и его отношения с палестинскими активистами, в том числе и с Петром, отнюдь не безоблачны: недаром оба основателя христианской церкви приходят к компромиссу, разделяя сферы влияния. Павел проповедует христианство среди язычников в разных концах империи, в то время как Петр контролирует взаимоотношения новообращенных с центром в Иерусалиме. Павел активен, подвижен и деятелен. Его номадизм и энергетика, исходящая от его личности, делают Павла привлекательным для современных радикальных интеллектуалов, сравнивающих его с Лениным, распространяющим марксизм. Апостола Павла обожали леваки молодежного движения 1960-1970-х, и о нем хотел снять фильм Пьер Паоло Пазолини, перенеся его деятельность в XX век, в сороковые - пятидесятые годы.

По замыслу Пазолини, Павел - француз, выходец из добропорядочной буржуазной семьи, ставший убежденным вишистом. Он преследует участников Сопротивления, считая, что «новый порядок» обеспечивает спокойствие Франции, и борьба с ним бесполезна. Фарисеи - французские фашисты, сторонники Петена, и Павел отправляется в Испанию с поручением к франкистам. На пути в Барселону, среди Пиренейских гор, его внезапно озаряет, и он оказывается среди партизан-антифашистов, небольшой группы борцов, подобной маленькой христианской общине Дамаска. Проведя среди них некоторое время, Павел скитается по Италии, Испании и Германии, налаживая связи между группами Сопротивления. Деятельность его, сначала чисто антифашистская, приобретает характер борьбы против мирового империализма, и, в конце концов, он едет в Нью-Йорк, считая, что именно там, в центре империализма, он должен основать повстанческую группу. Его предают, арестовывают и казнят. Предателем же оказывается святой Лука, слащавый двурушник, паразитирующий на памяти о героизме партизан.

Для Пазолини Нью-Йорк - это древний Рим, столица мирового зла. Париж, оккупированный немцами, - культурный центр, отравленный конформизмом, подобно захваченному римлянами Иерусалиму. Современный же Рим, полный дрязг измельчавших интеллектуалов, презираемых Пазолини, уравнивается с Афинами софистов, провинциальным и амбициозным городком, оказавшимся глухим к словам Павла. Фильма Пазолини не снял, но оставил сценарий, в котором жизнь и тексты апостола естественно переплетаются с событиями современности.

Сам Пазолини признавался, что идея фильма возникла у него под впечатлением картины Караваджо «Обращение Савла», находящейся в церкви Санта Мария дель Пополо в Риме. Караваджо изобразил Савла молодым воином, беспомощно опрокинутым навзничь. Его руки подняты вверх в каком-то робком движении, одновременно похожем и на жест защиты, отстранения, и на попытку слепого ощупать и тем самым представить невидимое, и на раскрытое объятие. Фигура павшего дана в резком перспективном сокращении, она вываливается на зрителя из плоскости картины, создавая физическое переживание болезненности удара. Ослепшие глаза «широко раскрыты», таинственный свет не имеет никакого источника, он исходит от самого поверженного, мягко обволакивая все вокруг.

Лицо, несмотря на неестественность позы, спокойно и умиротворено. Лошадь, большая и сильная, но притихшая, осторожно переступает через тело воина, стараясь не причинить ему боль тяжело подкованным копытом. Переживание чуда внутреннего преображения передано Караваджо столь сильно и столь тонко, что его Путь в Дамаск становится всеобъемлющим, лишенным временных и географических границ, объединяя в одно целое и Сирийскую пустыню начала нашей эры, и Рим барокко, и Пиренеи времен Второй мировой войны.

У Пармиджанино же крупный мужчина с мускулистыми ногами и ухоженной бородой, одетый роскошно и ярко, в розовую короткую тунику и желтый расшитый плащ, накинутый на плечи, как шаль, распластался у ног сказочной белой лошади, вздыбленной во всей красе в полный рост так, как будто вся картина посвящена только ей, белоснежной лошади, украшенной золотой уздой и белой леопардовой шкурой. Огромный прозрачный глаз, похожий на отполированный кристалл хрусталя, уставился прямо на зрителя, магнетизирует его, и Савл, с мольбой и ужасом закатив глаза кверху и вздернув брови, смотрит искоса на торжествующее животное, не замечая прорвавшегося сквозь тучи света, и вытянутая рука с болезненно длинными пальцами выпустила золотые поводья, скрутившиеся в узел, и нет в нем никакой сосредоточенности на внутреннем чуде, и ослепления никакого нет, лишь недоумение, граничащее со страхом. Не Путь в Дамаск, а Портрет белой Лошади. Что бы это значило?

Изображение Пармиджанино столь странно, что в одном из старых инвентарей семнадцатого века, описывающих картину, содержится курьезное замечание: «Доска с упавшим навзничь св. Павлом, который смотрит на небо, подняв левую руку, а другая - на земле: с прыгающей жирафой или лошадью и с пейзажем; в золоченой раме; руки Пармиджанино, 120 дукатов». В дальнейшем было отмечено, что прототипом лошади послужили античные статуи Диоскуров на римской площади Квиринале, что композиция картины восходит к идущим от Средневековья символическим представлениям попранной гордыни, олицетворенной в виде всадника, упавшего с коня, что вздыбленная белая лошадь символизирует триумф христианской церкви и что белый цвет может быть намеком на фамилию заказчика картины, болонского доктора Джованни Андреа Бьянки. Все это, однако, не слишком проясняет замысел Пармиджанино, скользя по нему необязательными замечаниями. Пармиджанино был, конечно, художником экстравагантным, но не бессмысленным: он прекрасно знал, что апостол Павел был основателем церкви, и рождена она была именно в результате его озарения; что непозволительно Путь в Дамаск сводить к аллегории попранной гордыни - озарение не наказание, а высший дар; и что как бы ни был мил заказчик, сводить свое произведение, написанное на столь важный для христианства сюжет, к указанию на семантику его фамилии было бы не слишком удобно.

Белая лошадь притягивает к себе, и парадоксальным образом в памяти всплывает другая картина, написанная на два с половиной века позже, «Ночной кошмар» Иоганна Генриха Фюссли, с фигурой девушки, потерявшей сознание от ужаса, с сидящим на груди ее уродцем и оскаленной мордой белой кобылы, ржущей над этой странной группой. Эта картина - буквальное воплощение смысла французского слова cauchemar, английского nightmare, «ночная кобыла», что означает страшное ночное видение. В «Соннике» Аполлодора говорится, что белая лошадь, приснившаяся больному, несет ему скорую смерть; белые лошади, проносящиеся в ночном небе, мелькают в английских, ирландских, французских и германских преданиях, сея разрушение; взвивается на дыбы белая лошадь в «Последнем дне Помпеи» Брюллова, она мечется в рушащемся от землетрясения древнем городе в «Сатириконе» Феллини.

«И сказал мне Ангел: напиши: блаженны званные на брачную вечерю Агнца. И сказал мне: сии суть истинные слова Божии.

Я пал к ногам его, чтобы поклониться ему; но он сказал мне: смотри, не делай сего; я служитель тебе и братьям твоим, имеющим свидетельство Иисусово; Богу поклонись, ибо свидетельство Иисусово есть дух пророчества.

И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует».

Пармиджанино прекрасно знал Откровение Иоанна Богослова. О том же, что оно было написано позже Посланий Павла, он не задумывался. Не задумывался он и над тем, что идея Страшного суда играла в учении Павла гораздо меньшую роль, чем учение о Воскресении, так как «любовь никогда не перестает, хотя пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». Поэтому и Путь в Дамаск в трактовке Пармиджанино предстал не как внутреннее озарение, а как внешнее апокалиптическое провидение. Выразительное, но поверхностное. И его Павел, увидев Белую лошадь, встал, привел в порядок свою искусно завитую бороду и отправился на католическое ток-шоу, выполняя свои функции покровителя телевидения.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Телевизор (июль 2008)

Русская жизнь №31, июль 2008 Телевизор * НАСУЩНОЕ * Драмы Телевидение

Моряки

Силовики

Бабочка

Игра

Линдерман

Шапиро

Терентьев

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Выпей, доча

Везучие фальшивомонетчики

Сильнее страсти, больше, чем любовь

* БЫЛОЕ * Колхозная лира

Московский дневник

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Воспоминания выжившего на минном поле

* ДУМЫ * Санджар Янышев Общество зрителей

Захар Прилепин I Love TV

Максим Семеляк Он живой и светится

Дмитрий Быков Времечко и Максимум

I.

II.

III.

Эдуард Дорожкин Шустрое моделирование реальности

Мариэтта Чудакова Русским языком вам говорят! Часть пятая, последняя I.

II.

III.

* ОБРАЗЫ * Дмитрий Воденников Небесная рыба

Михаил Харитонов Хотим длиннее

***

***

***

***

***

***

Дмитрий Ольшанский Русская идея

Юрий Сапрыкин ЧГК

Наталья Толстая Съемочный день

Евгения Пищикова Замироточил

I.

II.

III.

Денис Горелов Медведь и ухо

* ЛИЦА * Олег Кашин Медиаменеджер перестройки

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

Этюд на погружение

* ГРАЖДАНСТВО *  Евгения Долгинова Красная палатка

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Олег Кашин Плачут небеса

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

Дмитрий Быков Тонкий ход Ламанческий

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Битва за эфир

* СОСЕДСТВО * Дмитрий Данилов По-тихому

* МЕЩАНСТВО * Евгения Долгинова Свинарка и пастух

I.

II.

III.

Мариам Новикова ТВ-шуй

* ХУДОЖЕСТВО * Аркадий Ипполитов Белая лошадь