Русская жизнь журнал

Родина (август 2008)

Русская жизнь

№33, август 2008

Родина

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Информвойна

Кажется, первый в новой должности публичный комментарий замглавы администрации президента России Алексея Громова (бывшего пресс-секретаря президента). «Такое поведение ведущего и телекомпании - это верх бесстыдства», - сказал Громов, комментируя агентству «РИА-Новости» случай в эфире американского телеканала «Фокс-ньюс», когда, услышав от приглашенной в студию осетинки Лоры Тадеевой адресованное Михаилу Саакашвили слово «агрессор», ведущий поспешил перебить гостью и досрочно объявил рекламную паузу. Об этом случае так много пишут в российской прессе и так часто говорят по телевидению (опять же Алексей Громов высказался), что можно подумать, будто именно этот эфир «Фокса» был главным сражением пятидневной российско-грузинской войны, более известной как операция по принуждению Грузии к миру.

Удивляться здесь нечему. Об информационной войне, которая то ли проиграна Россией, то ли вот-вот будет проиграна, в эти дни говорили едва ли не чаще, чем о войне реальной, с танками, самолетами и трупами. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что обложка британского журнала «Экономист» с портретом Владимира Путина на фоне зловещих танковых колонн, тот самый эфир «Фокс-ньюс» с Лорой Тадеевой и ее племянницей и прочие проявления общезападной нелюбви к России расстроили российскую власть и значительную часть общества гораздо сильнее, чем человеческие жертвы и разрушения в Цхинвале.

Почему так произошло - понятно. Современная российская политическая элита до неприличия медиацентрична. Вера в то, что все битвы выигрываются и проигрываются в телевизоре, а не на полях сражений, для многих давно стала почти священной. Десятилетней давности американский фильм «Хвост виляет собакой» о виртуальной предвыборной войне, спасшей действующего президента от поражения на выборах, давно забыт на его родине, но по-прежнему популярен и любим в России (собственно, в эти дни его цитировал практически каждый второй комментатор). Страна, новейшая история которой почти полностью состоит из телевизионных пропагандистских трюков, верит, что весь остальной мир устроен так же - и потому регулярно попадает впросак.

Россия умеет вводить танки в Грузию. Россия умеет возмущаться необъективностью западных телекомментаторов и цинизмом западных политиков. Но Россия не умеет вести себя так, чтобы конфликты с ее участием разрешались до того момента, когда без танков уже не обойтись. В самом деле - ведь в фильме «Хвост виляет собакой» ничего об этом не было.

Исинбаева

5 метров 5 сантиметров - новый мировой рекорд, установленный российской легкоатлеткой Еленой Исинбаевой в прыжках с шестом на Олимпиаде в Пекине. Вторая (первая была четыре года назад в Афинах) олимпийская золотая медаль не стала единственной наградой для этой выдающейся спортсменки - на следующий день после рекорда командование железнодорожными войсками России объявило о том, что Исинбаевой присвоено звание капитана железнодорожных войск и, кроме того, в ближайшее время она будет награждена медалью «За службу в железнодорожных войсках».

Мы, конечно, поздравляем Елену Исинбаеву с очередным воинским званием, но все же нельзя не признать, что это какой-то абсурд. Елена Исинбаева совсем не похожа на военного железнодорожного строителя. Знаменитая спортсменка - да. Красивая женщина - да. Потенциальное лицо рекламной кампании какого-нибудь дорогого аксессуара - да. Но не капитан железнодорожных войск. И даже не рядовой.

То, что спортсменка уже пять лет числится офицером-контрактником в железнодорожных войсках, не красит ни спортсменку, ни железнодорожные войска, ни Россию. Подобные трюки с погонами и званиями были оправданы в советские времена, когда в стране формально не было ни профессионального спорта, ни шоу-бизнеса - сегодня есть и то, и другое, но по какому-то недоразумению бессмысленная совковая традиция (речь не только о воинских званиях для спортсменов - звания «народных» и «заслуженных артистов», например, не меньший атавизм) продолжает жить, выставляя на посмешище даже таких уважаемых людей, как Елена Исинбаева.

Довгий

Арестован Дмитрий Довгий - бывший начальник Главного следственного управления следственного комитета при прокуратуре РФ. Уволенный из прокуратуры четыре месяца назад, Довгий судился со своим бывшим начальством, настаивая на необоснованности служебной проверки и последовавшего за ней увольнения. Что называется - досудился. Теперь будет сидеть по обвинению во взятке. Все как полагается - есть уголовное дело, есть свидетель, все есть.

В конце восьмидесятых в Советском Союзе любили снимать (как правило, на среднеазиатском материале) остросюжетные фильмы, в которых некий честный следователь нащупывал какую-нибудь коррупционную цепочку, тянущуюся на самый верх, и в одиночку, преодолевая противодействие, пытался расследовать коррупционные дела - до тех пор пока не попадал за решетку по какому-нибудь сфабрикованному обвинению. Дело Довгия выглядит буквально срисованным с тех давних кинобоевиков - прокурор из Петербурга, переведенный в Москву для работы с делами о коррупции в банковской сфере, очень быстро сам стал подозреваемым, и даже тот, кто ничего не знает о подробностях дела Довгия, посочувствует новому арестанту хотя бы из тех соображений, что взятки, как известно, берут все, а в тюрьму сажают почему-то только тех, кто судится с прокуратурой.

Закаев

Власти Чеченской республики начали переговоры с бывшим министром иностранных дел в сепаратистском правительстве Ичкерии Ахмедом Закаевым о возвращении последнего на родину. В начале августа в Чечню вернулся из-за границы бывший министр здравоохранения Ичкерии Умар Хамбиев, и практически сразу после его возвращения о переговорах с Закаевым, уже много лет живущим в Лондоне, объявил пресс-секретарь правительства Чечни Лема Гудаев. По словам Гудаева, переговоры ведет брат Умара Хамбиева Магомед, служивший у Аслана Масхадова министром обороны. В телефонном разговоре с Лондоном Магомед Хамбиев дал Закаеву гарантии безопасности от имени президента Чечни Рамзана Кадырова. Закаев попросил месяц на раздумье, заявив при этом журналистам, что всегда был уверен, что рано или поздно вернется в Чечню.

Скорее всего, он действительно вернется - гарантии Рамзана Кадырова настолько весомы, что даже говорить о них неинтересно. Гораздо интереснее другое - реакция федеральных властей, которые пока никак не отреагировали на новость об Ахмеде Закаеве.

Строго говоря, Закаев никогда не был тем, кого в России принято называть чеченским боевиком - в ичкерийском правительстве основной его функцией были агитпоездки по мирным странам Европы, а вовсе не теракты или похищение людей. Единственное серьезное обвинение, которое предъявляет Закаеву российская прокуратура, связано с похищением в начале 1995 года двух сотрудников районной прокуратуры Урус-Мартана. В генпрокуратуре утверждают, что Закаев приказал расстрелять похищенных прокурорских работников, но приказ не был выполнен, потому что с ним не согласились старейшины. Впрочем, и этот достаточно скромный по меркам чеченской войны эпизод российская сторона не сумела доказать в британском суде, и Закаев так и не был выдан России.

Нетрудно, однако, догадаться, что дело совсем не в похищенных прокурорах. Ахмед Закаев давным-давно дружит с Борисом Березовским, активно сотрудничал с бывшим олигархом, когда тот работал заместителем секретаря Совета безопасности России, а когда Березовский бежал в Англию, Закаев вошел в ближайшее его лондонское окружение. И хотя никто из официальных лиц никогда не скажет этого вслух, но для Москвы Закаев прежде всего - не чеченский полевой командир (которым он, повторим, и не был), а соратник Березовского.

Поэтому и будет очень интересно наблюдать за реакцией федеральных властей на возвращение Закаева. Играя в игру «да и нет не говорить», они, скорее всего, молча проглотят очередной триумф народной дипломатии по Рамзану Кадырову - возвращение Закаева станет для Москвы унижением, но ничего с этим унижением она сделать не сможет.

Борис Березовский может пожалеть о своей этнической принадлежности - будь он чеченцем, Кадыров вернул бы на родину и его. И московские враги Бориса Абрамовича ничего бы с этим не сделали.

Топонимика

Переименование Большой Коммунистической улицы в Москве в улицу Солженицына второй раз за четыре года (первый раз был в 2004 году, когда новая улица в Южном Бутово получила имя Ахмада Кадырова) продемонстрировало московским властям, что законодательная норма, запрещающая называть улицы именами людей раньше, чем через десять лет после их смерти, должна быть наконец отменена - иначе правительству Москвы так и придется «в особо важных случаях» нарушать принятый с подачи того же правительства Москвы закон.

Зачем этот закон был принят - понятно. В недавней истории Москвы уже был период, когда в результате предперестроечной «эпохи великих похорон» на карте города появлялись Брежневский район и проспект Андропова, улицы Суслова и маршала Гречко, Устинова и Пельше - не прошло и десяти лет, как от всех этих нововведений остался только проспект Андропова, а Юрий Лужков и верная ему Мосгордума приняли запретительный закон, который, как тогда казалось, надежно застраховал город от топонимической чехарды. Как будто закон в России может кого-нибудь от чего-нибудь застраховать - после гибели Ахмада Кадырова оказалось, что политическая целесообразность важнее любого закона, а смерть Солженицына и вовсе почти бесспорно продемонстрировала несправедливость запретительной нормы - в самом деле, неужели Александр Исаевич не заслуживает улицы?

(Единственное, за что в этом случае можно покритиковать московские власти - это за то, что они назвали именем Солженицына, может быть, самую малолюдную улицу Центрального округа Москвы. Дореволюционные - о советских и говорить не стоит - градоначальники почему-то не боялись переименовывать Пречистенский бульвар в Гоголевский или Тверскую площадь в Скобелевскую, нынешние же, несмотря на известную наглость в других сферах, переименовывают, словно стесняясь. Интересно, почему так?)

Самодуров

Директор московского музея и общественного центра имени Андрея Сахарова Юрий Самодуров добровольно подал в отставку. Отношения Самодурова с властями всех уровней в последние годы были едва ли не хуже, чем отношения самого Андрея Сахарова с советской властью - у того была всего лишь ссылка в Горький, а этот может похвастаться несколькими уголовными делами, несколькими погромами, устроенными православной общественностью, и еще множеством проявлений, каждое из которых давало основание сказать о Самодурове что-нибудь вроде «у него земля под ногами горит».

Земля под ногами Юрия Самодурова горела, горела, но не сгорала. Решающим стал конфликт с собственными соратниками - руководителями фонда имени Андрея Сахарова Еленой Боннэр (США) и Сергеем Ковалевым (Россия). Учредителей музея не устроила бюджетная политика Самодурова и то, что под его руководством музей все больше превращался в центр современного искусства, а не в правозащитное учреждение. Сам Юрий Самодуров называет конфликт «прагматическим» и, судя по всему, действительно уйдет в отставку, уступив свое место кому-нибудь более лояльному и менее скандальному.

Ключевые эпизоды деятельности Сахаровского центра под руководством Юрия Самодурова и в самом деле не очень очевидно связаны с именем Андрея Сахарова - выставки «Осторожно, религия» и «Запретное искусство», каждая из которых стала причиной возбуждения против Самодурова уголовных дел, имели больше отношения к скандальной арт-хронике, а вовсе не к мемориальной деятельности. Очевидно, с уходом Самодурова скандалы закончатся - а может быть, и сам музей без него тихо закроется, и тогда еще одним источником скандалов в Москве станет меньше. Наверное, те, кого Юрий Самодуров раздражал, будут рады его уходу из музея.

Нам же остается только сожалеть. Наименее скандальным городом планеты, вероятно, стоит считать Пхеньян - в нем нет ни радикального искусства, ни провокационных выставок, заканчивающихся вмешательством консервативных погромщиков, - то есть ничего того, что и является признаком нормального мегаполиса с насыщенной культурной жизнью. В Москве признаков этой жизни и так было исчезающе мало, теперь будет еще меньше. Кажется, Пхеньян становится ближе.

Камчатка

В сентябре порт Петропавловск-Камчатский должен был посетить американский фрегат «Форд». Должен был - но не посетит. Командование российского ВМФ по дипломатическим каналам передало американской стороне, что деловой визит американского корабля «в настоящее время не представляется возможным». О причинах отказа принять гостей в сообщении пресс-службы ВМФ ничего не сказано, но догадаться нетрудно - Россия и Америка сейчас обмениваются злыми репликами по поводу ситуации вокруг Грузии, о стратегическом партнерстве и прочих подобных вещах никто уже не вспоминает, и в такой обстановке заход американского военного корабля в российскую гавань действительно выглядел бы страннно. Холодная война, что поделаешь.

Несколько лет назад я был в командировке - как раз на Камчатке. Тогда там случилась беда - спускаемый подводный аппарат «Приз» с десятком моряков на борту запутался в браконьерских сетях, вышел из строя и не смог подняться на поверхность. Кислорода в баллонах на «Призе» оставалось на неполные сутки, и это были очень страшные сутки, потому что у российских спасателей не было такого оборудования, чтобы спуститься на глубину и поднять аппарат на поверхность. То есть единственное, что оставалось - ждать, пока на терпящем бедствие аппарате закончится кислород и пока командование не объявит о гибели моряков при исполнении служебного долга.

История, однако, закончилась благополучно - российские власти, не желавшие повторения трагедии «Курска», оперативно обратились к английским и американским спасателям с просьбой о помощи, англичане прибыли первыми (американцы опоздали и очень по этому поводу злились) и подняли аппарат. Никто из моряков не пострадал. Министр обороны Иванов вручил англичанам российские медали. Камчатка ждала траура, а получила международное торжество.

Читая сегодня новостные сводки, я думаю - что было бы, если бы тогда, когда все это случилось с «Призом», Россия воевала бы с Грузией и ругалась бы с Америкой и НАТО?

«Известия»

Между прочим, вот еще история про информационные войны, гораздо менее скандальная, чем девочка на «Фоксе», но тоже вполне показательная. Вот как газета «Известия» комментирует выступление госсекретаря США Кондолизы Райс. Вначале - длинное вступление, вот такое: «Госсекретарь США Кондолиза Райс стремительно худеет. Вряд ли речь идет о хроническом недоедании или отсутствии аппетита из-за событий в Грузии. Мало ли локальных конфликтов удалось пережить этой стареющей одинокой даме? Ей, кстати, не чуждо кокетство: госпожа Райс любит поправлять бретельки нижнего белья во время переговоров с коллегами-мужчинами, в том числе с российским министром Сергеем Лавровым», - и только после этого вступления - собственно комментарий: «Словесный понос главы американской дипломатии не поддается логике».

В современной России почему-то принято считать, что обсуждать в одном издании публикации другого - некорректно. По-моему, это глупый предрассудок. Журналистика у нас все-таки одна, и принцип сообщающихся сосудов действует в ней так же, как в физике. Поэтому, мне кажется, новый известинский стиль заслуживает того, чтобы сказать о нем несколько слов в рубрике «Драмы».

Дело, конечно, не в Кондолизе Райс - она и в самом деле не самый дружески настроенный по отношению к России иностранный политик и не самая приятная в мире женщина. Дело даже не в том, что рассуждения о словесном поносе, бретельках и прочих вещах - из лексикона даже не советских фельетонистов (те на нынешнем фоне все-таки повежливее были), а просто трамвайных хамов - вещь, недостойная нормальной газеты. Дело даже не в этом.

Дело прежде всего в том, что в условиях, чего уж там, ограниченной свободы слова, когда повестка дня, кажется, только и состоит, что из фигур умолчания, а открытая политическая дискуссия осталась где-то в лихих девяностых, - так вот, в такой обстановке обрушиваться с такого накала бранью на заокеанского политика, который гарантированно не возбудит против тебя уголовное дело, не уволит тебя из газеты и не закроет ее, и вообще ни один волос не упадет с твоей, бескомпромиссного критика, головы, - так вот, это натуральное скотство. Эй, там, в «Известиях» - не будьте скотами, пожалуйста!

Олег Кашин

Лирика

***

Посетила новое казенное присутствие - регистрационную палату по недвижимости. Все сделано будто бы «по-людски» - столы для заполнения бланков, ручки, много окон в зале и даже хорошие кожаные диваны, но главное сохранили: наклонную позу для посетителя. Чтобы объяснить что-то клерку, надо непременно наклоняться в узкую щель между барьером и стеклом, пихнуть локтем или задницей стоящего сзади - посетитель должен чувствовать себя просителем, - и кланяться, кланяться. С уважением думаю о неистребимости бюрократической эргономики.

***

Ночью сажусь в анапский поезд на небольшой станции в 300 км от Москвы.

Проводница, проверив билет, вдруг загораживает проход:

- На этой станции, - говорит она, помотав головой, - никто никогда не садился!

Трезвая - но у нее солома в волосах, с чего бы?

В купе ужинает курортное семейство, молча доедает дорожный запас. Измученные жарой и сутками дороги, едят через силу, почти страдальчески. Воняет курица, текут краснодарские помидоры, уксусный дух идет от домашнего вина в пластике. Еда не должна пропадать, - и тяжело, мрачно работают челюсти, по подбородкам стекает горький рабочий пот.

***

Война породила множество интеллигентских стенаний о Мамардашвили, Данелии и водах Лагидзе. «Мы воюем с нацией великой культуры».

Божественный диалог в блогах:

- Это что же, в 41-м году должны были советские солдаты мучиться - как же мы можем с ними воевать? Это же народ великого Гете, Шуберта, Гегеля, Баха… К сожалению, наличие Баха не есть гарантия от появления Гитлера…

- Народу великого Пушкина, как обычно, вообще все равно: грузины-осетины - один х… хачики. Все, кто чуть не тем цветом волос или акцентом - враг. И против этого чудесного простонародного взгляда читать на ночь Баха точно не поможет…

Господи, ну почему как об «этом простонародье» - так непременно чайка по имени Митрофан Простаков?

***

Старуха в очереди рассказывает: работала на кондитерской фабрике, каждый день ели по торту.

Муж- покойник сухие торты в помойку отправлял, требовал пропитанный коньяком. У мужа перед смертью был вес под двести кило, у нее диабет.

- Зато пожили, - с удовлетворением говорит она и причмокивает. - Не то, что вы, голытьба.

***

Горничная принимает номер перед выездом. Ласково смотрит на оставленный шампунь.

- На самолетике летите? Я все думала: зачем нам дамы шампуни дорогие оставляют, гели, лучше бы дали чаевые. А потом мне сказали, что это закон такой хороший, что жидкости нельзя провозить.

- Хороший, - злобно думаю я. Окормление горничных, беспредел буфетных касс в зале ожидания - сто рублей за глоток минералки…

- Опять для сухих волос, - возмущается она, прочитав этикетку. - Ну и что мне с ними делать прикажете?

***

В Грицовской школе Веневского района наладили систему отопления! Эту сногсшибательную новость я прослушала по тульскому телевидению раз восемь за вечер. Восемь лет температура в школе, где учатся 500 детей, не поднималась выше 12 градусов - но в этом году, благодаря усилиям депутата Х, предпринимателя У и районного начальника Z, впервые будет тепло! Любовно показывают новые трубы, батареи. У благодетелей, раздающих интервью, такой гордый вид, словно они новую очередь Северстали запустили. И, конечно же, ни слова о том, кто устроил это массовое вымерзание детей, как стал возможен этот многолетний форс-мажор и - главное - что же тогда происходит в других школах, до которых не дотянулась еще депутатская благодать? Еще раз понимаешь, что катастрофическое состояние - унылая норма, не вызывающая даже предположений о том, что люди, может быть, не выполняют служебных обязанностей, что у ситуации есть конец и начало. Нет - «оно само», никто не виноват.

***

Известная благотворительная организация объявила о приеме вещей для пострадавших в Южной Осетии.

- Только новые, хорошие вещи! - с угрозой сказала женщина из телевизора. - Обязательно с этикетками, вещи без этикеток не принимаем.

Душок от этого… Скоро другие тети и дяди - осетинские, московские и питерские - намекнут: «Только импортные стройматериалы! Квартиры без евроремонта не принимаем!» - и обыватель, потянувшийся было за кошельком, скажет себе: стоп. Впрочем, его не спросят - в иных регионах административные гении, как сообщают блоги, уже начали вычитать по 1/6 из зарплат. А министр образования объявил, что пять цхинвальских школ будут восстановлены за счет средств национального проекта «Образование», в бюджете которого так кстати сэкономлены средства на оборудование и выплаты классным руководителям. И против быть как-то кощунственно. Но душок…

***

Отпускники по-прежнему едут в Абхазию - с чадами, домочадцами и домашними животными. Вымечтанный отдых, благословенная земля, «родные люди». У них какая-то священная уверенность, что с ними ничего не произойдет, потому что война - это «где-то там» и «когда-то там», а от Кодорского ущелья до гагрских пляжей - дистанция огромного размера. Можно только позавидовать безмятежности миддловского внутреннего мира.

***

Казус в Улан-Удэ: шестиквартирный деревянный дом в центре города оказался под сенью свежевыстроенного здания республиканского Пенсионного фонда - здания современного, роскошного (Пенсионный фонд других не строит). Внезапно оказалось, что земля, на которой стоит дом, по документам стала собственностью Фонда (как - никто не знает, но как-то стала), - и жителям квартир (три приватизированные и три социального найма) предложили освободить помещение. Самое потрясающее в этой истории, что не только «социальщики» покорно ушли из дома (как говорится, в никуда), но и две приватизированные квартиры были освобождены по требованию надменного соседа. Осталась одна семья - судебные тяжбы, обжалования, оборона… Хороший почин: богоугодное заведение начинает и выигрывает. И какие еще патерналистские учреждения станут захватчиками частной собственности - собесы, ВТЭКи, отделы опеки и попечительства?

***

Пенсионерка из Кузбасса в 60 лет закончила вечернюю школу, а в 62 поступила в педагогическую академию. Для этого ей пришлось посещать подготовительные курсы и сдавать ЕГЭ; в 67 она станет дипломированным педагогом. Это пенсионное студенчество - норма на Западе и совершеннейшая экзотика у нас.

***

В среднерусском райцентре - привычная пыльная неподвижность, вздыбленный асфальт, бабушки с незрелыми яблоками и морковкой (продать хоть что-то) - и сплошное «Бенилюкс» со Средиземноморьем на вывесках. Идешь мимо «Венеции», «Версаля» (уцененная мужская обувь), «Монако» (секонд-хэнд), «Люксембурга» (все по сто рублей), причем пышность имени обратно пропорциональна классу товара. В самых бедных семьях, конечно, самые богатые имена. Вот на Урале и в Сибири лавкам дают добротные женские имена: «Мария», «Ольга», «Валентина» - и глаз радуется, а здесь - сплошное смущение.

Искала «Гаагу» или «Страсбург» - нет, пока что не в моде.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Чья деревня лучше?

Заводоуковским межрайонным следственным отделом следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по Тюменской области привлечен к уголовной ответственности 35-летний Андрей Ермаков без определенного места жительства, фактически проживающий в селе Губино Упоровского района, обвиняемый по ч. 4 ст. 111 УК РФ.

Как установлено следствием, в ночь 17 августа 2008 года в доме по ул. Тобольная в с. Губино Упоровского района, неоднократно судимый 35-летний Ермаков, распивая самогон с 15-летним подростком, уроженцем деревни Старая Шадрина Упоровского района, затеял спор, чья деревня лучше. В ходе жаркого спора нервы у Ермакова не выдержали, и он схватился за нож, нанеся подростку множественные ножевые ранения. От полученных повреждений потерпевший скончался на месте.

Ермакову предъявлено обвинение. В настоящее время Заводоуковским межрайонным следственным отделом проводится комплекс мероприятий, направленных на установление всех обстоятельств совершенного преступления.

Чья деревня лучше… Попробовал представить себе эту дискуссию и не смог - получается какая-то нелепая фантасмагория.

- Наша деревня занимает более выгодное географическое положение, она стоит на пересечении торговых путей.

- А наша деревня обладает более развитой экономикой.

- А у нашей деревни более высокий научный потенциал.

- А в нашей деревне лучше развиты ремесла, народное творчество.

- А в нашей деревне - поголовная грамотность.

- А у нашей деревни самые мудрые руководители.

- А наша деревня издревле славится своей святостью и благочестием.

- А в нашей деревне более низкий уровень преступности.

- А в нашей зато более высокая раскрываемость преступлений.

- А в нашей деревне более высокий ВВП на душу населения.

- А в нашей деревне выше урожайность зерновых и зернобобовых.

- Вклад нашей деревни в сокровищницу мировой культуры гораздо значительнее, чем вклад вашей деревни.

- А в нашей деревне гораздо выше уровень юридической грамотности населения.

- А наша деревня раскинулась среди гораздо более красивых полей и лесов, чем ваша.

- Зато наша деревня стоит на берегу гораздо более стремительной реки.

- А жители нашей деревни употребляют в среднем гораздо больше мясомолочных продуктов, чем жители вашей деревни.

- А жители нашей деревни повсюду известны как храбрые, отважные воины, в отличие от жителей вашей деревни.

- А мы… А у нас… У нас бабы красивше, во!

- Ха! Бабы! Да все ваши бабы - б… ди!

- Что?! Да я за наших баб!…

И неоднократно судимый 35-летний Андрей Ермаков из села Губино нанес 15-летнему подростку из деревни Старая Шадрина множественные ножевые ранения.

Труп на балконе

Ночью 17 августа в дежурную часть УВД города Братска Иркутской области поступила информация о том, что на балконе одного из домов по улице Обручева находится труп мужчины. Милиционеры группы быстрого реагирования, выехавшие по указанному адресу, действительно обнаружили в указанном месте труп хозяина квартиры. Он был аккуратно упакован в коробку из-под телевизора.

По подозрению в совершении убийства были задержаны две местные жительницы, одной из которых исполнилось лишь 17 лет. Милиционеры выяснили, что накануне они втроем распивали спиртное. Когда 57-летний потерпевший стал приставать к 17-летней братчанке, она взяла кухонный нож и зарезала собутыльника. Чтобы скрыть улики, девушка расчленила тело и сложила останки в коробку.

По словам милиционеров, на допросе девушка вела себя на редкость хладнокровно. Подробно рассказав, каким образом убивала обидчика, она продемонстрировала фотографии с места преступления, сделанные на сотовый телефон. В настоящий момент возбуждено уголовное дело по статье 105 Уголовного кодекса РФ - «Убийство». Подозреваемой грозит до 15 лет лишения свободы.

Очередной пример, так сказать, многослойного ужаса. Когда ужасно не только само по себе преступление, но и сопровождающие его подробности.

Уже не первый раз обращаю внимание на эту страшноватую специфику многоквартирного дома: люди живут себе спокойно и не знают, что творится у них за стенкой, под полом или над потолком. Жили себе люди, выходили на балкон покурить или просто свежим воздухом подышать, а на соседнем балконе лежал труп. В коробке от телевизора. Может быть, курящие и дышащие воздухом люди обращали внимание на то, что воздух кажется не особенно свежим, запах какой-то чувствуется, неприятный, ну да мало ли что, подумаешь, запах. Мало ли какие запахи бывают в жилых кварталах Братска. И продолжали жить, курить и дышать воздухом по соседству с разлагающимся трупом.

Ну и, конечно, когда семнадцатилетняя девушка аккуратно и хладнокровно расчленяет труп здорового взрослого дядьки, это как-то… в общем, изумляет.

Спал на проезжей части

В Мордовии на нетрезвого мужчину, спавшего на проезжей части, наехал грузовик. 14 августа, в 4.20 утра 45-летний житель Ардатовского района с рваной раной теменной области и переломом ребер поступил в приемное отделение центральной районной больницы. Находясь в изрядном подпитии, «пешеход» не смог вспомнить обстоятельства случившегося с ним инцидента.

При проведении розыскных мероприятий было установлено, что на пьяного мужчину, уснувшего на правой стороне проезжей части на неосвещенном участке дороги, наехал грузовой автомобиль ГАЗ-САЗ-3507 под управлением 22-летнего водителя.

В очередной раз восторжествовал один из базовых принципов русской жизни - пьяным везет.

А я однажды видел человека, который делал нечто подобное вполне сознательно. Это было в Брянске. На проезжей части одной из оживленных улиц, около тротуара, лежала человеческая фигура, закутанная в какое-то смрадное тряпье. Рядом стояло несколько пластиковых пакетов неизвестно с чем. Местные жители сказали, что это бездомная бабушка. Днем она бродила в поисках пропитания (пропитание, судя по всему, наполняло те самые пластиковые пакеты), а ближе к вечеру приходила на это место, ложилась на проезжую часть и спокойно засыпала. И так каждый день, всегда на одном и том же месте. Ну вот нравилось ей спать на проезжей части, что поделать.

Машины осторожно ее объезжали.

Диваном по голове

В Челябинске вступил в законную силу приговор, вынесенный по уголовному делу по обвинению Рафката Ибатулина, 1982 годарождения и Рината Саетова, 1975 года рождения в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 118 УК РФ (причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности).

Следствием установлено, что Ибатулин и Саетов 3 июня 2007 года в вечернее время, находясь в квартире жилого дома, выкинули через оконный проем на пустырь части дивана. Сброшенный каркас от дивана упал на находящуюся под окнами дома малолетнюю девочку. Ребенку по неосторожности был причинен компрессионный перелом первого и четвертого поясничных позвонков.

В судебном заседании подсудимые вину свою признали в полном объеме, раскаялись в содеянном. Суд назначил Ибатулину и Саетову наказание в виде 200 часов обязательных работ, а также взыскал с осужденных в счет компенсации морального вреда в пользу потерпевшей по 300 000 рублей с каждого.

Построили жилой дом. С одной стороны, там, где подъезды, подвели к дому асфальтовую дорогу. А с другой ничего не сделали, оставили просто поверхность земли, пустое место, пустырь. Ни деревьев, ни газона, ничего, только пустая коричневая земля. На эту пустую землю не жалко и не стыдно плюнуть, выкинуть окурок, бумажку, бутылку. Люди вселились в жилой дом, стали жить в нем и плевать, кидать окурки, бумажки, бутылки. Пустая коричневая земля покрылась толстым слоем всякой мерзости. Ну а чего. А что еще делать, если земля коричневая и голая, пейзаж сер и мрачен. Пустырь, вдали виднеется еще один жилой дом, такой же, еще дальше дымят трубы одного из многочисленных челябинских заводов… А потом у хороших, наверное, ребят Ибатулина и Саетова возникает необходимость избавиться от старого дивана, новый, может, купили, и надо старый выкинуть, и вот они решают выбросить его прямо в окно, а что такого, все жильцы годами бросали на этот опостылевший пустырь всякую гадость, можно и диван выкинуть, пустырь - он все стерпит.

По загаженному пустырю потерянно бродит малолетняя девочка. Зачем она забрела сюда, на этот унылый, покрытый мусорным «культурным слоем» пустырь? Наверное, просто так, подобные роковые действия часто совершаются просто так, от нечего делать, от тягучей бессмысленной маеты.

Девочка потерянно бродит по пустырю, ковыряет носком сандалеты засохший мусор. И на нее сверху падает диван. Жаль, что в этом месте нельзя написать: «Затемнение, титры, конец фильма».

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Козлова Н.В.

Ну вот и все

Воспоминания сестры милосердия о Русско-японской войне. Часть вторая

I.

В Мукден мы прибыли к вечеру, взяли арбы и направились в сестринское общежитие, помещавшееся в кумирнях буддистского монастыря у ворот китайского города.

Двенадцатого числа с раннего утра стала слышна канонада. Начался бой у Сандепу. Выстрелы раздавались глухо и равномерно, но не как раскаты грома, а скорее как удары или равномерные вздохи.

Бой шел второй день, а нас еще никуда не вызывали. Мы ходили лишь по очереди на станцию и работали там на перевязочном пункте, устроенном в палатке походной церкви, где от клироса до клироса протянули брезент, а в остальном помещении поставили столы и ящики с перевязочным материалом.

В один из дней мы работали на перевязочном пункте. Подошел вечер; слышны были далекие выстрелы. Только что отпустили одну партию раненых, перевязав их, и собирались принимать другую, человек в восемьдесят, но тут в палатку вошли члены управления Красного креста и распорядились прекратить перевязки, так как сейчас в церкви будет происходить венчание одной сестры милосердия со студентом, заведующим красно-крестным складом. Мы не верили своим ушам. На одном из столов еще лежал раненный в голову в полубессознательном состоянии, на полу склады перевязок, на столбах эсмарховские кружки, мы все в белых халатах, и вдруг обряд венчания! Однако новую партию раненых отправили куда-то в другое место, и несколько человек певчих отдернули брезент, отделяющий иконостас, вынесли аналой, пришел жених, члены управления, и, наконец, появилась невеста в белом платье с вуалем и fleurs d? orange, и венчание началось. Но что это было за ужасное впечатление! Точно от какого-то кощунства. Многие, и между прочим, Александровский, смотрели на это как на потеху и помирали со смеху. Других прямо коробило. Анреп подошел ко мне со словами, что он в жизни редко испытывал более скверное впечатление. Наконец венчание кончилось, и виновники торжества (или безобразия) отправились вместе со свитою своею в палатку-столовую, выпить шампанского и принять поздравления. А священник прошел в алтарь взять запасные дары, чтобы причастить раненого, пролежавшего на столе все время венчания…

На следующий день нам пришло назначение собраться на санитарный поезд. Отправились мы ночью с теплушечным поездом, к которому был прицеплен один вагон третьего класса для персонала. К месту назначения, то есть к конечной станции добавочной ветки, мы прибыли лишь вечером и остановились в версте от станции, так как впереди нас стоял поезд военного ведомства, принимавший раненых. Наши санитары, ходившие туда, пришли назад, говоря, что там творится настоящий ад: стон и крики стояли в воздухе, ибо несчастных доставляли к поезду в двуколках без дороги, по замерзшему гаоляновому полю. Для посадки же в вагоны, в темноте, их хватали часто за раненые места и причиняли страшную боль.

Военный поезд набрал тысячу человек и двинулся в обратный путь на рассвете. Пропустив его, мы подошли к станции, и началась наша работа, но, Бог милостив, без тех впечатлений, что были накануне. Наша работа шла днем, без спешки, раненых снимали и вносили осторожно, и ничего подобного тому, о чем рассказывал санитар, видеть не пришлось. Тут же на станции был питательный пункт, и как только заполняли вагон, солдатам приносили туда еду. Нагрузка раненых протянулась у нас до самого вечера и, наконец, мы тронулись в путь. За эту поездку испытали мы то, что, вероятно, переживали многие сестры в теплушечных поездах, то есть чувство полного бессилия и стыда от своей бесполезности. Переходов из вагона в вагон не было и, забравшись в какую-нибудь теплушку, надо было ждать там до следующей остановки. На остановке спрыгиваешь из вагона при помощи санитара и бежишь вдоль поезда со страхом, что он может тронуться (поезда в Манчжурии ходили без звонков), а ты останешься на разъезде, ибо не у всех вагонов есть тормоз, на который можно вскарабкаться, да еще удалось бы это на ходу поезда. Стучишь в какую-нибудь дверь. Санитар приотворяет ее, спускает лесенку, если таковая имеется, а не то так тянет на руках в вагон, и вот опять в теплушке, где, может быть, и не требуется помощь, а рядом в вагоне она нужна, но туда не добраться до следующего перегона. Помимо всего этого, материала и лекарств давалось минимальное количество. Обстановка такая, что ни о какой хирургической помощи и речи быть не могло. В теплушках было два яруса, и людей клали очень тесно, что было плохо, когда попадали раненные в голову или бредовые, которые бессознательно махали руками. Наверх поднимались те, кто был ранен легко. В середине вагона помещалась железная печурка, маленький запас углей или дров, и тут же сидел санитар.

Вагон, куда я попала, когда поезд тронулся, был почти весь заполнен легко ранеными. Я принесла коньяку и водки, чтобы согреть их. Почти первыми словами солдат, обратившихся ко мне, были: «А как же, сестрица, приказ? Ведь сказано было не отступать, чтобы его самого, генерала, убить, если прикажет отступать?» Что было ответить на это? Я только всей душой поняла Гриппенберга, который пожертвовал своей репутацией, нарушил дисциплину, но уехал лично передать Царю о тех порядках в армии, которые его заставили пережить такой позор, и на просьбу о подкреплении ответили приказом вернуться назад, зная, однако, какими словами он воодушевлял войска перед боем. Слова о том, чтобы его убили, если он прикажет отступить, не были вымыслом солдата, они действительно стояли в приказе.

II.

Я узнала, что одна из знакомых мне сестер поступила в *** госпиталь близ станции Суятунь. Я списалась с нею, прося сказать, есть ли у них свободная вакансия сестры и примет ли меня старший врач. Очень скоро был получен утвердительный ответ, и я пошла в главное управление поговорить о моем переводе с Анрепом, который заведовал этими делами.

В управлении была вечная толчея сестер, которые приходили просить назначения или перевода их из одного госпиталя в другой, причем одна требовала, чтобы ее назначили непременно на левый фланг, другая - на правый, третья просилась в центр. Такое пристрастие сестер к флангам или центру имело свою тайную причину в нахождении там или тут близких им людей и симпатий. Лишь бедные сестры, увлекавшиеся кавалеристами, не могли предъявлять таких категорических требований, ибо за представителями этого рода оружия не так-то легко угнаться. Порой появлялись сестры в большом возбуждении и требовали, чтобы Анреп нашел им место в каком угодно госпитале, так как они не могут более жить друг с другом и выносить ужасный характер товарки.

И на эти нелепые или нервические требования Анреп отвечал всегда спокойно, не возвышая голоса, стараясь всех умиротворить и, по возможности, всем угодить.

III.

До Ваншантуня, где стоял *** госпиталь, считалось верст десять. Ваньшантунь был маленькой деревушкой, брошенной китайцами и разрушенной нашими солдатами. Лишь немногие фанзы уцелели и служили помещением для госпиталей. Мы остановились у *** отряда и вошли в юрту-столовую. В. представил меня моим новым сослуживцам. Их было: три доктора, студент-медик и семь человек сестер - коренных казачек четыре и три волонтерки. Одна из волонтерок была тоже казачка, но только Кауфманской общины, сестра Н., которую я встретила на Рождестве в харбинском общежитии. Я была очень рада встретить знакомое и милое лицо среди всех этих чужих людей и за месяц работы в *** отряде очень сошлась с ней.

Сестры- казачки были превосходные работницы, одушевленные своеобразным патриотизмом, своим местным войсковым, но в высшей степени почтенным и симпатичным. Держали они себя безукоризненно, настроение у них было серьезное, строгое; они были проникнуты мыслью, что их послало «их войско» и надо оправдать эту честь. В pendant к этим сестрам была и некоторая часть санитарского персонала -несколько монахов-послушников из Ново-Афонского монастыря. Что это были за прекрасные санитары, вполне проникнутые сознанием и понятием о подвиге! Уж на что доктора, как представители интеллигенции, враждебно настроены против монастырей и монастырской братии, которую зовут тунеядцами, а и те не могли нахвалиться на этих послушников. Привыкшие к ночным бдениям, они безукоризненно несли ночные дежурства, и в их обращении с больными так ясно чувствовалось, что хоть и простые они люди, а действуют под внушением великой идеи, которая и придавала их службе особую окраску.

Докторский персонал состоял из старшего врача М., типичного еврея, очень умного, очень знающего человека. При всей моей антипатии к этому племени я не могла не отнестись к нему с уважением за его прекрасную работу и умение вести госпиталь. Нельзя не упомянуть попутно об одной характерной в нем черточке. В разговорах это был человек самых широких взглядов, порицатель всякой обрядности, что не мешало ему самому аккуратно зажигать у себя шабашевые свечки. Так-то обряды мешают иудейскому племени только у нас, от своих же они отказываться не собираются.

Второй врач был терапевт, хороший и добросовестный доктор, но довольно бесцветная личность, близорукий, в очках, страдающий хроническим насморком.

Третий был ему прямой контраст. Молодой и талантливый хирург, довольно красивый, рослый, с той особенной грубоватостью, которая отличает многих москвичей и не всегда бывает симпатична.

Студент был пресмешной и славный малый, с добрым мягким сердцем.

Вот начался бой, которого мы ждали с таким волнением и такой надеждой, что на этот раз победа будет за нами. Первые два-три дня с позиций шли прекрасные вести. Настроение было особенное, какое-то напряженное. Но на третий или четвертый день утром, выходя из юрты, я встретила одну из сестер, которая с совершенно растерянным лицом сказала мне, что нам приказано свертываться и отправить все наиболее ценное в Харбин, пока есть свободные вагоны. Это означало повторение старой истории: спасали имущество в полной уверенности, что мы проиграем сражение и опять будет общее отступление. Это означало, что сражение уже проиграно!

Трудно передать, что чувствовалось в те минуты. Хотелось лечь на землю и ничего не видеть, ничего не слышать. Но, конечно, пришлось ходить, помогать и смотреть, как разорялись палатки, от которых остались лишь деревянные остовы да печи, как запаковывалась в ящики масса нужных вещей, ибо в передовой отряд брали только необходимое и ничего лишнего. Вся работа, все заботливое и хорошее устройство для приема раненых пропадало даром, не послужив своей цели. Но, разорив старое и благоустроенное помещение, нельзя было все-таки остаться под открытым небом, и нам отвели какой-то сарай из гаоляна. Наскоро обили его досками и устроили нары в два этажа.

Постепенно канонада стала переходить на запад. Оптимисты говорили, что происходит лишь «перемена фронта», так как японцы хотят обойти нас с запада. Ходили слухи, что на правом фланге по дороге от Синминтина наша конница окружила чуть ли не семьдесят тысяч японцев, которые сложили оружие, потом приходила другая версия, что семьдесят тысяч японцев действительно обошли нас с северо-запада и наши войска были принуждены отступить. Точных сведений не было ни у кого.

К этому времени в японском лагере стал действовать по ночам очень сильный прожектор. Колоссальный сноп яркого света медленно двигался по горизонту, превосходно освещая ту местность, на которую был наведен. Моральное действие от этого двигающегося света было скверное. Что-то такое беспощадное чувствовалось в нем. Точно сказочное чудовище отыскивало свою жертву.

Бой подвинулся к нам ближе, и мы могли наблюдать, как рвались высоко в воздухе снаряды. Дул сильный ветер, поднимавший клубы желтой пыли, и от нее небо получило какой-то мглистый неприятный колорит. Тяжело и тревожно было на душе. В этот день, я помню очень хорошо, мы сидели вдвоем в нашей юрте с одной из сестер-волонтерок. Юрта была почти пуста. Все наши вещи были увезены на север, остались лишь соломенные тюфяки, лежавшие прямо на земле. Ветер трепал брезентовое окно. Мерно и безостановочно слышались выстрелы. Я сидела, поджав ноги, и читала какой-то роман без начала и конца из приложений к «Ниве», читала, чтобы только мысленно уйти от гнетущего чувства, лежащего на сердце. Сестра, сидевшая напротив меня, перебирала струны балалайки.

Ночью подвезли раненых. На следующий день вечером приехал уполномоченный В. и принес известие об указе Государя, дарующего России конституцию. Известие это было принято различно. Одни обрадовались ему, как светлому празднику, другие им глубоко опечалились, видя в нем крушение дорогих и святых заветов, которые как бы приносились в жертву богу наших неудач.

В эту ночь я была дежурная и, придя в землянку сменить нашего студента, сказала ему о только что слышанной новости. Радости этого юноши не было границ. Услышав эту весть, он бросился целовать мне руки, точно я была причастна этому делу. Я напомнила ему, что далеко не разделяю его радости, а наоборот, скорблю и горюю. Он побежал в столовую прочесть собственными глазами газету, а я осталась одна на ночное дежурство. Печальная обстановка была под стать печальным думам в эту ночь, а снаружи им вторили неумолкавшие выстрелы нашей батареи, стоявшей на этот раз так близко, что слышался не только грохот, но и зловещий вой вылетавшего снаряда.

Весь следующий день с утра мы принимали раненых и отправляли их на теплушечные поезда. Пришел приказ и нам уходить из Ваньшантуня, но прекратить работу не было возможности, так как раненые все шли и шли. Да и никаких средств передвижения у нас не было. Наконец, к вечеру нам пообещали две двуколки и китайскую арбу. Почему мы не могли уехать с одним из последних санитарных поездов, в точности не знаю.

Наши войска оставляли позиции и отходили к Мукдену. Часов около двенадцати влетел к нам генерал Чатыркин со словами:

- Да вы с ума сошли! Что вы сидите? Или хотите попасть в руки японцев?

Мы отвечали, что ждем двуколок. Через несколько минут их подали, и мы двинулись в путь.

IV.

В Мукдене мы пробыли три дня и ходили работать в уже хорошо знакомую палатку-церковь. Особенно памятна работа с 23 на 24 февраля. В эту ночь пришлось принять массу раненых, и не только своих, но и пленных японцев. Их, говорят, перевязали за сутки в одном нашем пункте до трехсот человек.

Помню, перевязали одного такого пленного и принесли ему стакан чая. Он, улыбаясь, раскланивался на все стороны, потом присел на корточки и живо стал выводить пальцем на земляном полу свои иероглифы. Его обступили полукругом с добродушной улыбкой, посматривая на его жесты, и почти умилялись, считая, что он, верно, пишет нам свою благодарность. Но кто может поручиться, что это было так?

Что поражало в японцах - это их превосходное обмундирование. Оно было легко, тепло, удобно, хорошо сшито и вдобавок из прекрасного материала. Мы с трудом разрезали ножницами их мундиры, тогда как наши легко рвались руками.

Вероятно, в эту ночь бой шел где-нибудь очень близко от Мукдена, ибо мы получали раненых без перевязок, с открытыми ранами, следовательно, прямо из-под огня. Работать нам приходилось не со своими врачами, а со случайными, и тот, который заведовал моим столом, перевязывая довольно серьезно раненного солдата и копаясь зондом в его ране, завел песнь о том, как бесчеловечно посылать людей на войну, калечить их неведомо зачем. «А еще бесчеловечней, - возразила я, глядя на него в упор, - говорить такие слова страдающему человеку». Доктор прикусил язык и при дальнейших перевязках воздерживался от сего излюбленного многими врачами способа пропаганды.

Из Мукдена нас перебросили в Тьелин. Там я распростилась с кубанским отрядом и пошла в свой N-ский госпиталь, не подозревая, что через два дня нам придется оставить и Тьелин.

В лазарете все было так переполнено ранеными, что с трудом можно было двигаться по проходам. Работа в перевязочной шла ежедневно с восьми утра и до трех ночи. Все были с головой погружены в свое дело. Моему приходу никто не удивился.

Уйдя ночевать в свой домик на старое пепелище, я не подозревала, какому зрелищу буду свидетельницей на следующее утро. Едва я встала, как отворилась дверь и в комнату вошла наша бывшая сестра К. в ужасном виде, прося дать ей возможность вымыться и отдохнуть. Она ехала двое суток на двуколке по Мандаринской дороге и попала в беспорядок, вызванный паникой. Я спросила ее: «Что делается в армии?» Она ответила резко и нервно: «У нас нет больше армии! Посмотрите в окно». Я подошла к окошку и увидела, что вся долина Тьелина от гор до станции и далее за линию горизонта была усеяна сплошным табором. Люди, лошади, мулы, палатки и повозки, все это смешалось в невообразимом хаосе. Многие солдаты были без винтовок, бросив их во время паники. Никто не знал, что будет и что предпринять. Распространился слух, что главнокомандующего не могут найти. У меня появилась надежда, что он убит или покончил с собой. По моим наивным понятиям, человек, проигравший такое сражение, не мог оставаться в живых. Не в силах человеческих пережить такой позор и нести за него ответственность перед Россией. Но, видимо, Куропаткин был человек иной формации…

Среди этой дезорганизованной и деморализованной массы, понятно, сейчас же начались кражи и мародерство, особенно когда ушедшие госпитали побросали свое имущество. Желавший остановить грабеж офицер (по слухам, зять Куропаткина) был поднят солдатами на штыки. Страшные были дни, и страшная была картина.

На следующее утро нам пришел спешный приказ собраться и уезжать. Мы отправились в Харбин. Там мы прожили целый месяц в ожидании решения нашей дальнейшей участи. На Фоминой неделе пришел приказ нашему отряду ехать в Читу и там основаться в здании женской гимназии. Наша работа в Чите носила совершенно другой характер, чем раньше. Весь дух госпиталя, состав его, образ жизни и настроение были иными, чем год назад в Тьелине. В августе был заключен мир, обрадовавший одних, огорчивший других.

Тяжело было уезжать из Манчжурии с сознанием проигранной войны, но, пожалуй, еще тяжелее было от лицезрения всех наших ошибок, несовершенств, низкого уровня душевной культуры. Мне думается, что все участники этой войны чувствовали, сознательно или бессознательно, что это не японцы нас победили, а наши собственные пороки и недостатки, из коих на первом месте стоит недобросовестность.

Печатается с сокращениями по изданию: Козлова Н. В. Под военной грозой // Исторический вестник. 1913. Декабрь.

Борис Кагарлицкий

Разгадка сфинкса

Забытая история Михаила Покровского

В конце 1980-х годов российскую публику охватило повальное увлечение отечественной историей. Как-то само собой разумеющимся считалось, что тоталитарный коммунистический режим извратил и исказил наше прошлое, которое теперь можно узнать, лишь перечитав авторов, писавших свои труды до большевистской революции. Начали переиздавать всех мало-мальски известных дореволюционных историков. Массовыми тиражами снова и снова выходили не только произведения Н. М. Карамзина, В. О. Ключевского и С. М. Соловьева, но и авторов «второго ряда», например, Н. И. Костомарова. Спустя некоторое время издатели открыли для себя работы С. Ф. Платонова и даже К. Н. Бестужева-Рюмина.

На этом фоне бросается в глаза отсутствие на полках книжных магазинов работ историка, который на рубеже XIX и ХХ веков был несомненным властителем дум радикальной молодежи, а к началу 1920-х годов считался безусловным классиком. Речь идет о Михаиле Покровском.

Из огромного творческого наследия Покровского переиздан лишь трехтомник «Русская история», да и то совсем недавно, в 2005 году. Ни многотомный курс истории России, ни, наоборот, страшно популярная в 1920-е годы «Русская история в самом сжатом очерке» подобной чести не удостоились, точно так же, как не переиздавались и книги Покровского, посвященные царской дипломатии XIX века или развитию революционного движения в России.

На первый взгляд может показаться, что неприятие Покровского в постсоветские годы связано с его ролью официального советского историка. Однако именно в советский период работы Покровского были преданы забвению. В сталинское время труды историка были публично осуждены, его ученики подвергались репрессиям, их вынуждали публично отрекаться от учителя. Разгром «школы Покровского», умершего за пять лет до 1937 года, принял характер масштабной идеологической кампании. Теория Покровского была приговорена к исчезновению не только из учебных программ, но и из общественной памяти. Историка обвиняли в том, что его концепция «лишена чувства родины», а его труды отличает «игнорирование ленинско-сталинских указаний по вопросам истории». Клеймили его также за недооценку роли Сталина в событиях 1900-х годов (когда будущий вождь народов был рядовым активистом социал-демократической партии). Разоблачение Покровского началось в программной статье Емельяна Ярославского в «Правде» и завершилось двухтомником «Против исторической концепции М. Н. Покровского» (М.-Л., 1939-1940).

Не была восстановлена научная репутация Покровского и в послесталинское время. Вопреки бытующему мнению, классиков отечественной исторической науки - от Карамзина до Соловьева и Ключевского - в советское время переиздавали неоднократно. И отсутствие их трудов на прилавках магазинов связано было не с запретами, а с общим «книжным голодом» в позднем СССР, когда любые стоящие книги сметали с прилавков моментально (как, впрочем, и все другие товары, считавшиеся дефицитом). Покровского же переиздали всего один раз - в самый разгар хрущевской оттепели - и тут же снова позабыли.

Неприязнь, с которой к Покровскому относились идеологи сталинского призыва, вполне понятна. Но почему же отношение к историку не изменилось в новую эпоху, когда, казалось бы, существовал спрос на все в советское время запрещенное, а критика патриотических мифов стала ключевым принципом либеральной культуры?

Объяснение этому феномену невозможно найти, не задавшись вопросом об общих закономерностях российского исторического повествования последних полутора столетий. Самое удивительное открытие, которое может сделать читатель, бросающийся к трудам дореволюционных авторов в поисках «подлинной истории», противостоящей «советской пропаганде», состоит в том, как мало одно отличается от другого. Несомненно, оценка событий 1917 года в либеральной традиции будет иной, нежели в сталинско-коммунистической, но ведь ни Ключевский, ни Соловьев до Октябрьской революции не дожили, а потому никаких неправильных мнений о ней не высказывали.

В описании русской истории существовал благостный консенсус, объединявший - по большому счету - либералов и сторонников самодержавия, коммунистов и антикоммунистов, славянофилов и западников. Покровский - единственный из знаменитых русских историков - оказался «нарушителем конвенции». Ибо он был единственным среди них марксистом.

Радикально переосмысливая прошлое, Покровский отнюдь не считал, что сделанные им выводы являются бесспорными. Он сам обнаруживал слабые стороны и противоречия в собственных концепциях. Но главная задача, которая стояла перед ним, состояла не в том, чтобы дать ответы на все вопросы, а в том, чтобы вопросы поставить, разрушить мифологическую картину истории, заменив ее критическим исследованием.

«Историки следующего поколения… - писал Покровский, - сумеют, вероятно, понять и объяснить историческую неизбежность этих противоречий… Они признают, что уж кому-кому, а нам, работавшим в сверхдьявольской обстановке, нельзя ставить всякое лыко в строку… что, благодаря нам, им есть с чего начать». Между тем именно «сверхдьявольская обстановка» революционной эпохи создавала идеальные предпосылки для переосмысления истории. Самосознание англичан и французов, их представления о себе были радикально изменены благодаря опыту революций. Точно так же и в России разрушение старого порядка требовало переоценки ценностей и нового анализа прошлого.

Именно поэтому Покровский, будучи учеником Ключевского, не мог удовлетвориться объяснениями и теориями своего учителя.

В чем состояла главная проблема старой истории, независимо от различия школ и идейных направлений? Прежде всего, в том, что это была история исключительно государства, а не общества. Пренебрежение к развитию последнего объяснялось в либеральной традиции тем, что государство удушало общественную жизнь, а в охранительно-патриотической идеологии тем, что никакая особая общественная жизнь и вовсе не нужна в стране, где все вопросы решаются заботливыми усилиями начальства. При этом ни та, ни другая сторона не ставили вопроса о том, что само государство - со всеми его изменениями, успехами и кризисами - отражало развитие общества и, несмотря на весь свой авторитаризм, было отнюдь не самодостаточным механизмом, живущим исключительно по собственной внутренней логике. Второй не менее принципиальной особенностью этой исторической традиции было отсутствие интереса к внешнему миру. Иные страны и народы всплывали в повествовании лишь по мере того, как вступали в конфликт с отечественной державой, выступая либо в качестве коварных врагов и агрессоров, либо в качестве благодарных (а чаще неблагодарных) получателей помощи. Каждый школьник знал, что Наполеон в 1812 году напал на Россию, а в 1814 году русские армии «освободили Европу», но даже профессора истории не могли толком объяснить, почему вообще Россия оказалась втянута в наполеоновские войны. Хозяйственная жизнь Русского государства никак не связывалась с развитием мировой экономики - кроме как на уровне общих указаний на определенные фазы, которые проходили все цивилизованные народы. Как конкретно мировые процессы влияли на русскую жизнь, каковы были для нас последствия великих глобальных изменений - будь то открытие Америки или промышленная революция в Англии - оставалось совершенно за пределами размышления.

Россия представлялась страной «особой», либо в силу своей постоянной, непреодолимой и, по-видимому, необъяснимой «отсталости», либо, наоборот, в силу каких-то почти магических духовных качеств, присущих русскому народу, его государству, а в особенности начальникам, этим государством командующим. При этом либералы и западники верили в русскую «особенность» не менее рьяно, нежели державники и славянофилы, только оценивали ее иначе. Первые мечтали эту «особость» преодолеть, а вторые надеялись сохранять и развивать.

Русская история при подобном подходе представляла собой - независимо от количества используемого фактического материала - некую беспрерывную загадку, мистическую сущность, своего рода сфинкса. А русский оказывался в положении Эдипа, который ответ на загадку Сфинкса, конечно, знает (обязан знать), но, по какому-то негласному соглашению со Сфинксом, вслух не произносит. Хотя на самом деле не знал он не только разгадки, но, как назло, и загадки тоже.

Напротив, для Покровского история России, начиная с XVI века, - лишь часть истории мирового капитализма. Труд крепостных крестьян в дворянском поместье при Екатерине Великой подчиняется той же общей экономической логике и является такой же частью мирового хозяйственного процесса, как и труд негров, работающих в те же годы на плантациях Южной Каролины. Политические решения, принимавшиеся в Москве и Петербурге, не могут быть поняты, если не задуматься о решениях, принимавшихся в Париже и Лондоне, а главное, об общих пружинах политического и хозяйственного механизма, действовавшего и там и тут.

Школа Покровского порвала с трактовкой русской истории как процесса исключительно политического и продемонстрировала, что всесильная отечественная бюрократия сама по себе была заложником общественных отношений и интересов. И ключевую роль в этой системе интересов играл торговый капитал.

Теория торгового капитала, которую мы находим в работах Покровского, подвергалась самой большой критике, ее обвиняли в «вульгарном социологизме». Но именно она оказалась, быть может, наиболее перспективной и интересной сегодня частью его наследия. Оценивая роль России в формирующейся глобальной капиталистической экономике, Покровский не только во многом сходился с идеями своей современницы Розы Люксембург, но и предвосхитил исследования западных историков и социологов конца ХХ века - Фернана Броделя, Иммануила Валлерстайна, Джованни Арриги.

В то время как российские либералы в начале прошлого века, как и в начале нынешнего сетовали по поводу того, что отечественный капитализм «неправильный» и «неразвитый», Роза Люксембург и последующие представители «Школы миросистемного анализа» показывали, что мировой буржуазный порядок заведомо предполагает разделение на «центр» и «периферию». Между ними существует органическая связь. Одно невозможно без другого. «Правильный», «демократичный» и «эффективный» капитализм в странах «центра» является таковым именно потому, что опирается на экономику «периферии», включенную в рыночное разделение труда, принявшую логику буржуазного прогресса, но живущую по собственным специфическим правилам. Плантационные рабы в Америке и русские крепостные крестьяне были тесно связаны с английским свободным рабочим. Зерно и хлопок, продукты подневольного труда, делали свободный найм эффективным и рентабельным.

Отсталость - миф, но зависимость - экономический факт. Догнать не значит бежать быстрее, ибо неправильно представление о гонке. Это не соревнование бегунов на параллельных дорожках, а отношения всадника и лошади. Чем быстрее несется лошадь, тем быстрее прибывает в намеченный пункт всадник.

Механизмом, обеспечившим соединение «центра» и «периферии», стал торговый капитал, к которому и приковано внимание Покровского. Он превращается в движущую силу прогресса для поздней Московии и затем Петербургской России, его интересы прослеживаются в решениях, принимаемых придворными фаворитами и профессиональными бюрократами. Он соединяет помещика с мировым рынком, а политику петербургского императора - с глобальными экономическими и политическими процессами, втягивая империю в общеевропейские конфликты.

Торговый капитал сыграл решающую роль в превращении буржуазного уклада в капитализм. Дело в том, что торговля к началу XVI века - это уже не просто обмен излишками между различными регионами, и даже не только обмен товарами. Торговля начинает формировать международное разделение труда. Адам Смит не случайно в первых главах своей книги уделяет столь большое внимание данному вопросу. Его «Исследование о природе и причинах богатства народов» начинается с главы «О разделении труда», где шотландский экономист не только доказывает необходимость разделения общества на классы, но и показывает задолго до Маркса и Ленина связь этих классов с распределением производственных функций. Если на первых порах речь идет о распределении операций между рабочими на предприятии, то затем Смит обращает внимание на разделение труда между хозяйственными отраслями и регионами, напоминая, что «возможность обмена ведет к разделению труда», которое, в свою очередь, приобретает тем большие масштабы, чем больше размеры рынка. Таким образом, торговля, расширяя рынки и объединяя их, способствует развитию буржуазной экономики.

Торговый капитал превосходно уживается с авторитарной властью. Больше того, он в ней заинтересован. Политический режим, созданный Английской Ост-Индской Компанией в Индии или голландской Объединенной Ост-Индской Компанией в Индонезии, не сильно отличается от порядков, царящих в царской России. Торговый капитал нуждается в самодержцах, султанах и магараджах, которые мобилизуют массы бесправных работников, превращая их в дешевую рабочую силу, поставляющую товары для внешних рынков.

Современные исследования английских и американских историков, анализирующие судьбу западных «торговых империй» XVI-XVII веков (Англии, Голландии, Испании и Португалии) поразительным образом резонируют с работами Покровского, демонстрируя, что вскрытые им механизмы взаимосвязи политики и экономики носили общеевропейский и общемировой характер.

Формируя международное разделение труда, торговый капитал организует и реорганизует мир в соответствии с требованиями буржуазной экономики, создает производство, единственной целью которого становится получение прибавочной стоимости. Торговля на дальние расстояния становилась важнейшим механизмом накопления капитала. Сами по себе подобные предприятия, сложные и рискованные, были немыслимы без мобилизации значительных финансовых ресурсов (непропорциональных сравнительно небольшому числу людей, которые были в этих начинаниях задействованы), что имело смысл лишь постольку, поскольку получаемая прибыль оказывалась еще более существенной. Эта система требовала защиты. Держава должна была демонстрировать постоянную мощь.

Торговый капитал не мог не оказывать огромного преобразующего влияния на производство. Укрепляясь и развиваясь, он осуществлял постоянное перераспределение ресурсов. Причем не только, и далеко не всегда - от будущих стран «периферии» к странам «центра» (как показывает опыт, на ранних этапах Новой истории страны Южной Азии и даже Восточной Европы имели положительный баланс в торговле с Западом), но прежде всего - между традиционным производством и нарождающимся капиталистическим сектором. Подобное перераспределение происходит как в глобальном масштабе, так и внутри западных стран, меняя там соотношение сил между различными хозяйственными укладами и социальными группами. Втягивая традиционных производителей в рыночные отношения, торговый капитал заставляет их перестраиваться, вести свои дела по-новому. Патриархальный уклад сопротивляется. Как быть с производителем, который просто не хочет идти на рынок? Его можно отвести под конвоем. Принуждение к рынку - важнейший элемент в формировании капитализма. Самодержавное государство решает задачи экономического развития, подчиняя своих подданных логике капитала.

Перефразируя Покровского, можно сказать, что для того, чтобы заставить косное аграрное общество жить по своим законам, торговый капитал должен был надеть на себя шапку Мономаха.

Теория торгового капитализма, разработанная Покровским, интересна и ценна тем, что позволяет не только переосмыслить события отечественной истории, но и превосходно работает применительно к другим странам, помогает понять становление международного капитализма. В этом смысле многие западные исследователи конца ХХ века были по отношению к Покровскому в положении мальчика, заново изобретающего велосипед. Разница лишь в том, что Покровский, в отличие от Валлерстайна или Арриги, всегда конкретен. Он не создает общую теорию, а занимается анализом конкретных событий, досконально изучая именно русский материал. Однако то, что выводы Покровского были прочно основаны на материале одной «отдельно взятой страны», придает им универсальную ценность. Это не теоретические спекуляции, не философский анализ, основанный на общих рассуждениях, а вполне обоснованный результат специфического исследования.

Тот факт, что западные мыслители в конце ХХ века вынуждены были тратить время и силы, дабы «изобрести велосипед заново», является закономерным итогом разгрома «школы Покровского». Книгу Розы Люксембург «Накопление капитала» продолжали читать и изучать, несмотря на то, что этот труд с основанием может претендовать на звание самого скучного текста классического марксизма. Работы великого русского экономиста Николая Кондратьева, современника Покровского, ставшего жертвой сталинских репрессий, были известны на Западе и оказали огромное влияние на историков, социологов и даже бизнесменов. Проведенный Кондратьевым анализ длинных циклов мирового капиталистического хозяйства стал одним из краеугольных камней все той же «Школы миросистемного анализа». Характерно, что идеи Розы Люксембург, Николая Кондратьева и Михаила Покровского формировались в одно и то же время, под влиянием одних и тех же событий, одного и того же исторического и общественного опыта. Из трех предшественников миросистемной школы Покровский был единственным, кто умер естественной смертью, но в идейном плане ему повезло меньше всех: в отличие от Н. Кондратьева и Розы Люксембург, он был забыт. На западные языки его труды не переводились, на русском не переиздавались.

После разгрома школы Покровского отечественная историческая наука возвращается в лоно дореволюционной традиции. «Советский термидор» нуждался в собственных мифах ничуть не меньше, чем империя Романовых. В многочисленных томах перечень правителей, дополняемый описанием побед русской державы, чередуется с периодически повторяемыми жалобами на экономическую и культурную «отсталость». Советский период выглядит на этом фоне завершающим и триумфальным, ибо знаменует продолжение побед при одновременном преодолении отсталости. Деятельность Коммунистической партии Советского Союза оказывается торжественным итогом тысячи с лишним лет развития России. Сталин, Хрущев и Брежнев воплощают в жизнь мечту Петра I. Флот, наконец, создали, фабрики построили, и Европа замерла в изумлении. История, выполнив свою задачу, становится ненужной. Задолго до Френсиса Фукуямы советские политики и идеологи «эпохи застоя» организовали конец истории в одной отдельно взятой стране. Здесь больше ничего не происходит. Страна лишь идет «от съезда к съезду». На этих съездах счастливый народ докладывает партии о своих успехах.

После краха Советского Союза история возобновила свой бег, вернее, массовое сознание, внезапно очнувшееся в истории, начало испытывать острую потребность в том, чтобы осмыслить сегодняшний день, соотнося его с прошлым и таким способом попробовать предугадать будущее. Однако ничего иного, кроме возрожденных версий западнического или славянофильского мифа, населению бывшей империи представлено не было.

Впрочем, миф о России как «особом мире», существующем как будто вне глобального контекста и отдельно от социально-экономических и культурных процессов Востока и Запада, пришелся по вкусу не только отечественным идеологам. Миф о капитализме как порождении европейской (высшей) цивилизации вполне уживается с представлениями о русской «исключительности».

Для того чтобы обеспечить самоопределение Запада как особой и уникальной культуры, противостоящей «Востоку» и «Азии», необходимо превратить Россию в «загадку», «тайну». Проблема не в том, что западный человек разгадать «загадку» не может, а в том, что не хочет. Вернее, не хочет признаться, что никакой загадки, собственно, и нет, что разгадывать нечего. Ибо признание этого факта автоматически ставит под вопрос оценки, даваемые Западом самому себе. В то время как Запад лицемерно изображает недоумение, отечественные мыслители - будь они хоть западниками, хоть славянофилами, дружно признавая неразгаданность «русской загадки», упорно не могут не только предложить собственного ответа, но и сформулировать вопрос. Единственное, на чем они сходятся между собой и с иностранцами, так это в самом наличии некой «тайны», некой особенности, не подлежащей рациональному обсуждению в социологических или экономических категориях.

Культура страны, вставшей посередине между Европой и Азией, предстает в образе непостижимого Сфинкса, в виде соединения несоединимого, которое нет смысла ни оценивать, ни анализировать. «Исключительность» России - это тезис, подтверждающий сам себя и не нуждающийся ни в каких доказательствах, ибо выступает в качестве исходной аксиомы мышления - для того, чтобы осознать эту исключительность, русскую историю и социальную практику первым делом исключают из контекста «общего» повествования. Одно дело - сказать, что мы «не нормальная страна», или, наоборот, заявить, что у нас своя, особая, им недоступная норма. А другое дело - осознать, что общие нормы включают и наш опыт как частный случай. Просто норма не такова, как кажется…

История Покровского - не только марксистский анализ и переосмысление прошлого, но, прежде всего, демистификация. Не просто критика национальных (и антинациональных) мифов, но и принципиальный отказ играть по правилам мифологического сознания, которое просто не является для историка сколько-нибудь интересным, даже в плане полемики.

Исторический факт - как бы он ни был парадоксален и уникален - всегда конкретен. И именно в своей конкретности он становится частью общего опыта, человеческой культуры.

Для насквозь мифологизированного сознания любое противоречие предстает в виде загадки или тайны. Но если смотреть на вещи конкретно, то выясняется, что и ответы будут простыми и конкретными. И придется признать, что Сфинкс, беседующий с Эдипом, - это вовсе не загадочное мистическое существо, а просто надоедливая тетка на четырех лапах с крыльями, которая сидит на скале и пристает к прохожим с идиотскими вопросами.

Иван Кузнецов

Кулацкий хлеб

Детские впечатления

11 апреля 2006 года мне исполнилось 80 лет. В молодости мы не замечаем быстротечности жизни: впереди еще длинная дорога со всеми ее ухабами и препятствиями, подъемами и падениями. И только сейчас, у финиша, чувствуешь, как быстро уходят годы. Я не претендую на роль историка-мемуариста, но по возможности постараюсь правдиво и объективно показать свою жизнь и жизнь нашей семьи в условиях социалистической системыа - системы, просуществовавшей 73 года с 1917-го по 1990-й.

Cело Богородское Вадинского района Пензенской области - родина моих прародителей. В 30-е годы село насчитывало около 100 домов, в большинстве своем покрытых соломой, и имело несколько улиц с необычными названиями: Меньшовка, Арабщина, Вопиловка, Вшивка, Середка, Капкас, Бутырка, Та Сторона. Прозвища улиц легко объяснялись. Вопиловка - от слова «вопят» (плачут), так как находилась сразу же за кладбищем; Капкас (Кавказ) - самая отдаленная улица от центра (от церкви); Та Сторона располагалась по ту сторону самого большого оврага, тянущегося до Альменинова примерно четыре километра.

До коллективизации жили более-менее хорошо. Хлеба от урожая до урожая хватало. Весной и летом сельчане, от мала до велика, работали в поле: пахали, бороновали, сеяли и убирали урожай. Зимой в основном и проходят все религиозные праздники: Зимний Никола (у нас это престольный праздник), Святки, Рождество Христово, Масленица и другие. К праздникам люди готовились особенно тщательно. Загодя откладывали все самое лучшее, резали какую-нибудь скотину, гнали из сахарной свеклы самогон. До Советской власти и в первые ее годы за самогоноварение не преследовали и занимались этим все поголовно. После коллективизации стали наказывать по доносу, а доносили все и на всех. В связи с этим мне припоминается случай.

К тете Марфе (сестре моей матери) пришли председатель и милиционер с обыском на предмет самогоноварения. Тетя Марфа только начала гнать, уже после пара закапал из трубки первач. Пока пришедшие разговаривали в сенях, тетя Марфа вылила горячую барду в кадушку и, подняв подол юбки и заголив зад, села в нее, накинув на себя сверху шубу. Сидит на кадушке раскрасневшаяся и на вопрос вошедших: «Что делаешь, Марфа Степановна?» - отвечает: «Простуду выгоняю». Проверяющим ничего не оставалось делать, как уйти, закатываясь от смеха. А посреди избы, пропахшей бардой, на кадушке под шубой сидела тетя Марфа и улыбалась, довольная своей сообразительностью.

В те годы на такие большие праздники, как Никола, Рождество, Крещение был обычай устраивать кулачные бои (драки). Не один на один, а улица на улицу, стена на стену. При этом соблюдались определенные правила: лежачего не бить и не применять ничего, кроме собственных кулаков. Драки начинались в овраге, на плато, у небольшого магазинчика («гамазея», как называли его местные жители). Овраг делил все село как бы на две равные части; с одной стороны (с нашей) улицы Арабщина, Меньшовка, Вшивка, с другой стороны - Середка, Капкас, Та Сторона. Часов в одиннадцать дня в овраг с обеих сторон сходилась молодежь, лет 12-ти и старше. Они-то и начинали драку. Мужики и старики в это время стояли на буграх оврага, одетые в шубы, а то и в тулупы, покуривая трубки и самокрутки, и ждали своего часа.

Их час наступал где-то к вечеру. Видя, что их сторонникам становится слишком туго, они сбрасывали с себя одежонку и со словами: «Ну что? Пошли…» вступали в общую свалку. Дрались допоздна, с переменным успехом; то наши гонят, чуть ли не до Капкаса, то они наших до середины Вшивки. Одни вышли из боя с синяками под глазом, другие комком снега останавливают кровь из разбитого носа; на смену покинувшим ряды боя приходят другие и над всем этим скопищем дерущихся стоит шум, крики болельщиков и пар, исходящий от охваченных азартом боя людей. Заканчивалось это зрелище поздно вечером. Люди постепенно расходились, хвалясь, кто, кому и как всыпал; а наутро кто ставил примочки к подбитому глазу, кто отправлялся в баню, прогревать ломящую спину, и пили мировую с бывшими противниками.

Кулачные бои устраивались не прихоти ради, в них люди вырабатывали в себе ловкость, силу, а иногда и хитрость - качества, необходимые им на случай встречи с настоящим противником. Так из года в год жило село. Так было, пока не пришла Советская власть. C приходом Советской власти начался небывалый в мире эксперимент строительства социализма.

В 1931 году в нашем селе, да и во всем районе, прошла коллективизация, у крестьян отняли землю (полученную после революции) и принудительно согнали в колхозы. Обобществляли все: на колхозные дворы сдавали лошадей, коров и пр. Кто не шел в колхоз, те считались врагами Советской власти и подлежали раскулачиванию. Ни дедушка Дмитрий Иванович, ни Степан Абрамович не имели подсобных работников, не являлись эксплуататорами, все работы проводились с помощью своих же детей. И, тем не менее, они подверглись раскулачиванию. Раскулачен был и мой отец - Иван Дмитриевич. И все это за то, что не пошли в колхоз, не приняли Советской власти. До раскулачивания мы жили не богато, но и не бедно, все были одеты, обуты и сыты. Но недолгими были наши радости. Беда пришла неожиданно. Как гром среди ясного неба. На сходке колхоза комитет бедноты вынес постановление: «Раскулачить Кузнецова Ивана Дмитриевича». В одночасье многодетная семья осталась без крова и пищи. Из амбара выгребли зерно, муку, сломали и увезли дом, порушили сад. Единственное, что осталось, это кадушка (квашня), засыпанная мукой и залитая. Мама осталась одна со своим горем и с шестью детьми, старшей из которых, Лиде, было 13 лет, а младшенькой, Настеньке - один годик.

Начались долгие годы невыносимых мук и страданий.

Шесть лет (1932-1937 гг.) жизнь нашей семьи была невыносимо тяжелой. 1933 год. Засуха. Неурожай. Голод. По дорогам, от села к селу, толпами ходили нищие. Ряды нищих пополнили и мы. Зимой ходили по миру, с сумкой за плечами. Старались ходить в праздничные дни - люди добрее, больше подадут. Ходили от дома к дому, от села к селу, обходя дома со злыми собаками и недобрыми людьми. Войдешь в дом, помолишься на образа и после слов: «Подайте милостыньку, Христа ради» ждешь, подадут или скажут: «Не прогневайся, нечего». Было всякое, и подавали, и отказывали. Хуже всего было слышать от некоторых недобрых людей: «Много вас нынче ходит - нет ничего!» Какие стыд и унижения пришлось терпеть нам за все эти нищенские годы. Самое обидное то, что ребятишки, наши сверстники, дразнили нас, называя «нищими» и «кулаками».

Ходили мы в каких-то отрепьях: холстовые штанишки, лапти на ногах. Весной все мы переходили на подножный корм. Ели все: лопухи, щавель, коневник, кукушник, лук. Летом, когда все поспевало, в наш рацион входило больше съедобного: чечевица, горох, морковь, конопляное семя, подсолнухи. Хлеба не было. Мама пекла какие-то пышки из отрубей с примесью липовых листьев. Запоры сменялись поносами и наоборот. От вечного недоедания нас мучила куриная слепота. Чуть смеркается - и ничего не видно, кроме горизонта и крыш домов.

Сестренка наша - Настенька, которой едва исполнился годик (только начала ходить) и которой надо было бы питаться материнским молоком, так вот она из рук вырывала картошку и ела! Ела все, что попадало под руку. В 1933 году она умерла. Не умерла, а растаяла, как льдинка на солнце. Голод притупляет чувство сострадания и жалости, поэтому никто не принял участия в ее похоронах. Мамы в это время дома не было, и мы сами сделали гробик наподобие ящичка, выкопали неглубокую яму и похоронили.

Мама послала нас с Гришей в Кармалеевку, к тете Луше. «Идите, детки, может, она чем-то поможет», - сказала она нам, напутствуя в дорогу. И вот мы вдвоем, мне 7 лет, Григорию - 5, идем под нещадно палящим солнцем по пыльной дороге в село Кармалеевку. 15 километров в один конец. У Арабской рощи попили родниковой воды, и снова в путь. Дошли. Нашли тетю Лушу. Она долго охала, ахала: «Как же вы, родимые, дошли-то?». Потом накормила нас пшенной кашей и уложила спать. Наутро, дав нам узелок с пшеном (около килограмма), проводила в обратный путь. Никогда не забуду этот случай! Чтобы поесть вдоволь пшенной каши, мы с Григорием прошли 30 километров!

Парадоксально, но факт, - беспризорные дети жили гораздо лучше нас. Им давали из колхоза и питание, и одежонку, мы же, ограбленные Советской властью, были брошены на произвол судьбы. Все эти годы нашими спутниками были вши, клопы, тараканы. Нас преследовали изнуряющий голод и страх - выживем ли мы в следующую зиму.

Однажды человек восемь детей, чтобы доехать из школы домой, сели в крытую брезентом дрезину, стоявшую у столовой и груженую мотками проволоки, электроизоляторами и другими деталями. Шофер обедал. Григорий (мой брат) залез в кабину, нажал на стартер, и мотор взревел. Испугавшись взбучки от шофера, он ушел домой. Я же, впервые за все годы учебы, был оставлен после уроков за какие-то шалости. Видимо, Богу так было угодно, что мы с братом Григорием, по разным причинам, не оказались в той дрезине. Дрезина, не успев проскочить стрелку, была сбита следовавшим за ней грузовым поездом. Детей выбросило из кузова. Дагаева Ваню - мальчика девяти лет, мотком проволоки затянуло под колеса вагона и отрезало до колен обе ноги. Коле Антонкину - моему другу - сломало ногу и поранило лицо и голову. Легкими ранениям отделались Моченина Катя - рыжая девчонка (кто знал, что позднее она станет моей женой?), у нее были травмы головы и пятки, и Курносов Иван, который получил травмы головы и ноги. Это была жуткая трагедия. На участок прибежали окровавленные дети, получившие легкие ранения, перепугав всех родителей. Четверых детей с тяжелыми травмами увезли в больницу на Классон.

Кончались 30-е годы - годы страшного голода, годы культа личности. На страницах центральных газет все чаще стали появляться статьи с разоблачением враждебных, предательских группировок: Зиновьева, Бухарина, Рыкова и др. НКВД - карательный орган партии большевиков - работал с большим размахом. На всех предприятиях клеймили позором «врагов народа» и пели хвалебные дифирамбы «дорогому вождю и отцу всех народова - великому Сталину», постоянно возводя его во всемогущего властелина, в «бога на Земле». Помню, мы, будучи пацанами, в учебниках по истории выкалывали глаза на портретах видных военачальников: Блюхеру, Егорову, Тухачевскому и др., как «врагам народа». Пройдет несколько десятилетий, и эти люди будут реабилитированы и воспеты народом…

***

Из двух последних лет (1946-1948) нашей жизни в поселке Красный Угол не могу не отметить два события положительного и отрицательного характера. Мы с Григорием построили землянку - свой дом. Строили трудно. Приходили с работы уставшие, голодные и приступали снова к работе. Сил нет, материала нет. Потащишь материал с лесопилки (мы делали землянку в 50 метрах от нее) - поймают и дадут срок. С материалом на землянку помог тот отрицательный случай, который поделил двух заинтересованных людей на плохих и хороших. Этот случай я сейчас вспоминаю с тревогой и радостью.

А было так. 1946 год был голодный. Мама пойдет в столовую за обедом с большой алюминиевой чашкой с дыркой на дне, там был еще узелок, который мама приспособила, чтобы не вытекала жидкость. Кстати, эта чашка была семейная, вмещала литра 4. Ее ставили посреди стола (это еще до коллективизации) и ели деревянными ложками. Мясо тащили по команде отца. Кто потащит до команды - получает ложкой по лбу. Бывало, ложка разлеталась вдребезги, а голове - хоть бы что. Это обычай был неспроста, он учил скромности - пусть будет сыт человек, достанется и мне. Этим самым осуждалась жадность.

Так вот, в столовую обычно ходила мама. Что она принесет на три талона? - три ложки каши, размазанной по краям, и небольшую рыбешку (мясо давали редко). Я посмотрел талоны, выданные в кассе столовой, обычно они делались на обложке ученической тетради (зеленая, желтая, синяя, где-то 4 Ч 6 см) и проштамповывались расплывчатым штампом. Мне легко удавались уроки рисования. Игральные карты я делал даже по заказу мужиков. Мои рисунки хвалил старший брат Василий. Особенно ему понравился выполненный мной акварелью Спартак на коне со щитом и мечом (из книги Рафаэлло Джованьоли). Так что выполнить этот немыслимый штамп мне не составляло никакого труда. Но изготовил (предусмотрительно) я его на носке подошвы своего ботинка.

Я знал, что в нашей столовой питались начальник участка, комендант, главбух, парторг, причем ели они от пуза, уменьшая наши и так скудные порции. Узнав, какая используется бумага, я делал обычно 15 талонов (в то время имела место купля и продажа талонов). Мама, не без содрогания в сердце, брала талоны и огромную чашку и шла в столовую. Маме я всегда говорил: «В случае чего, скажешь, что талоны дал сын Иван, у кого купил - не знаю». Она всегда приносила полную чашку каши и 2-3 селедки. Это у нас был праздник. Мы утоляли всегда изнурявший нас голод.

Так продолжалось дней десять. Я знал, что когда-нибудь обратят внимание на разницу выдачи талонов из кассы и получения их с кухни. Мама пришла с пустой чашкой, обливаясь слезами. Она боялась за меня. Я оставался предельно спокоен и, как мог, успокоил ее. Больше всего я волновался за дядю Семена (жили мы по-прежнему у него). Обыск. Скопление зевак, всякие пересуды. Успокаивало меня то, что я был авторитетом и у сверстников, и у взрослых, был руководителем художественной самодеятельности и, самое важное, - секретарем участковой избирательной комиссии. Предизбиркома был Ярославцев Степан Николаевич, который относился с уважением не только ко мне, но и ко всем моим братьям.

В тот замечательный летний день 1947 года меня, спавшего в сараюшке дяди Семена, не очень-то вежливо разбудили два старшины милиции. Я удивленно посмотрел на них, как на непрошеных пришельцев, и задал вполне нормальный вопрос: «Чем обязан?» - «Поедем в Электрогорск, там разберутся». Я надел свои ботинки с неопровержимыми уликами и вышел вслед за ними. До этого они успели в комнате дяди Семена обыскать все тараканьи и клопиные щели (а их было много в рубленых стенах). Но тщетно! Искомое было на мне. Милиция уехала в Электрогорск, приказав мне явиться к начальнику отделения к 10 часам.

Мама плачет. Лебединец Яков Тимофеевич не скрывает своего удовольствия - наконец-то избавлюсь от возмутителя спокойствия. Этот человек, участник ВОВ, пришел с фронта с простреленной кистью руки. Выбрали его секретарем партийной организации участка. Малограмотный (если не сказать безграмотный). Дали должность начальника лесопилки, где работало около 30 человек. В его обязанности как парторга входило умасливать елейными речами вербованных девушек, прибывших на торфоразработки. С ним у меня сразу же сложились трудные отношения. Так как я работал освобожденным секретарем избиркома, мне обязаны были проводить среднезаработную плату за все дни работы. Каково же было мое удивление, когда, получив расчетный листок, я увидел в нем одни нули. В ОКСе (отделе капитального строительства), куда входила наша лесопилка, я все выяснил и получил причитающиеся мне деньги. Просматривая наряды на всех рабочих, я обнаружил много нарушений. Но самое главное - будучи неграмотным, Лебединец держал одну девушку нормировщицей, тогда как на лесопилке этой штатной единицы предусмотрено не было. Все наряды оформлялись в ОКСе. У этой же девушки всегда зарплата была выше всех, были дополнительные 300 гр. хлеба, а в нарядах она проводила себе погрузку и разгрузку пиломатериала, изготовление дранки и тому подобное (чем никогда в действительности не занималась). На одном из собраний я поднял этот вопрос (в то время на это надо было иметь мужество). Рабочие единогласно поддержали меня, и «нормировщицу» уволили. Представьте себе, какой зуб Лебединец должен был иметь на меня. А тут приспел случай с милицией. Он просто ликовал. А напрасно, как вы увидите ниже.

Итак, к 10 часам мне надлежало явиться в милицию. Я был очень спокоен, к утреннему поезду вышел пораньше, предварительно срезав штамп с подошвы ботинка. Меня сразу же окружили ребята - кто с сочувствием, кто с советами, некоторые беззлобно шутили: «А сухари где?» - «Из еловых шишек, что ли сушить?» - ответил я. Меня тревожила мама, которая стояла в сторонке и рукавом кофты утирала слезы.

Наш поезд, «кукушка», ползет до Электрогорска полтора часа. Приехали. Ребята разбежались по своим делам. Я заранее продумал весь диалог с начальником отделения милиции. Все отрицать. Никаких улик. Каша съедена, селедочные хвосты выброшены. Но произошел случай, перечеркнувший все мои планы.

Был прекрасный солнечный день. Я шел от торфяной станции мимо электростанции, выбрасывающей из своих четырех труб тонны шлака, который покрывал крыши домов, деревья и дороги. Мой путь в милицию лежал через центр. Центр - это несколько магазинчиков, столовая, обувная мастерская и небольшие навесы над рядами прилавков, где торговали разной снедью местные и приезжие старушки. Лениво ходило несколько покупателей. И вдруг мой взор вырвал из всей толпы изможденного старика, ползущего на четвереньках по усыпанной шлаком тропинке. Его руки были синими, как у штамповщиков в литейном цеху. Лицо его напоминало лицо клоуна в гриме (он, видимо, руками смахивал пот и слезы, лившиеся по его впалым морщинистым щекам). Видны были только зубы и скорбные-скорбные глаза. Вдоль тропинки, по которой он полз, сразу же образовался коридор из зевак. Раздались голоса: «Старый, а напился! Как не стыдно!». Но я понял, что он не пьян. Не мог пьяный человек проползти метров 40 и не свалиться набок. Я растолкал около навеса наиболее ретивых, давая ему свободу подползти к стойке. Он подполз, поднялся по столбу и только тогда сказал, вернее не сказал, а выдохнул: «Я не пьян, я голоден» - и смахнул набежавшую слезу шершавой грязной рукой. Сердобольные старушки и покупатели, как бы извиняясь перед ним, стали предлагать ему кто огурцы, кто стакан молока, кусок хлеба, печенья. Старик ел, не успевая благодарить, и рассовывал излишки за пазуху и по карманам. Он знал цену голода и хотел наесться на всю жизнь.

Во мне при виде этой картины что-то оборвалось! Мне вспомнились люди, прожигающие жизнь в ресторанах, стравливающие картошку своим свиньям, набивающие чулки деньгами. На время я забыл, зачем я здесь. Потом, отбросив все заготовленное заранее, я смело зашагал в отделение милиции, взяв за основу своей защиты эпизод со стариком.

Встретил меня капитан Дергачев Василий Иванович. Вежливо (редкий случай) вышел из-за стола. Поздоровался, не преминув спросить: «Кузнецов? С Красного Угла?» - «Он самый, вы угадали». Он предложил мне сесть, пододвинув стул около массивного стола. На столе лежала всего одна папка, вернее скоросшиватель. На нем было выведено: «Дело Кузнецова Ивана Ивановича, участок Красный Угол». Я был совершенно спокоен. Если уж меня сажать, то надо всю соцсистему превращать в лагерь заключенных. Все воровали, лгали, обманывали, тащили все, что можно утащить. «Ну что, рассказывай, как было дело», - обратился ко мне капитан (как я потом понял, он и был начальником отделения). «Товарищ капитан, прежде чем начинать допрос, я попросил бы вас обменяться своими биографиями». Лицо капитана озарилось какой-то доверительной улыбкой. Я понял, что передо мной весьма великодушный человек, и искренне удивился, как такой может служить в милиции, через которую проходят все негативные явления нашей жизни. «Ну что ж, давай. Кто начнет?» «Мне все равно» - ответил я. «Начинай свою историю», - капитан закурил сигарету.

Я начал со старика, ползущего к рынку. Потом рассказал о трудностях своего детства и юности. А в конце ошарашил его своим полным признанием, что да - я печатал эти немыслимые талоны, но не для того, чтобы разбогатеть, а затем, чтобы хотя бы раз почувствовать утоление голода. Василий Иванович (так я его буду теперь называть) встал из-за стола, опять закурил, прошелся по кабинету, и, остановившись передо мной, начал рассказывать о своей нелегкой жизни. Родители погибли в гражданскую, детский дом, школа, война и, наконец, работа. Вышло так, что мы оба хлебнули немало горюшка. В конце беседы (довольно продолжительной) он взял со стола папку-скоросшиватель, при мне порвал его на четыре части и бросил в голландскую печку. «Нет никакого дела, а есть жизнь, и живи по совести - а совесть, как я понял, у тебя есть». Так закончился наш душевный разговор с капитаном милиции Дергачевым Василием Ивановичем.

Перед уходом я рассказал ему, в каких стесненных условиях мы живем у дяди - пятеро в комнате в 9 кв. м. А на землянку, которую мы с братом начали делать, нет ни материала, ни денег для его покупки. Василий Иванович подошел к столу, вырвал из ученической тетради лист бумаги и размашистым подчерком что-то написал. Свернул конверт-треугольник и на нем написал адрес: «Лебединцу Я. Т.» - «Передашь Лебединцу» - сказал он, передавая мне письмо. Мы распрощались, как давно знающие друг друга люди. Я вышел от него в прекрасном настроении. Я встретил доброго, замечательного человека. Он хорошо разбирался в сложившейся ситуации, и в своей работе поступал не как велит закон, а как подскажет доброе сердце. Он был одним из добрейших людей, я знал, что долго он не продержится на этой работе. И действительно, вскоре, по собственному желанию, он перешел работать директором в ремесленное училище № 19.

Я спрыгнул на ходу с «кукушки» у стрелки, отводящей путь на нашу лесопилку. Прошел покосившиеся ворота, иду по узкоколейке и вижу - мне навстречу идет сам! - Лебединец. Лицо его выражало полное недоумение. Он, видимо, полагал, что я уже никогда не вернусь из милиции, как не вернулся мой отец в октябре 1941 года (тоже вызванный в милицию). Подавляя свое негодование, он поздоровался со мной и даже спросил: «Ну как твои дела?». В ответ я подал ему письмо - маленький треугольник. Содержание его я знал уже наизусть. Там было следующее: «Яков Тимофеевич! Выдайте Кузнецову Ивану Ивановичу строительного горбыля на постройку землянки в количестве четырех кубометров. Выдать за счет предприятия». И подпись: «Дергачев». Увидев все это, его глаза стали почему-то квадратными. Пересилив свою ненависть, он произнес: «Ну что ж, отбирай».

Мужики, друзья по работе, помогли мне отобрать добротный горбыль и бросили в тележку штук 20 обрезных досок «сороковки» (на полы). Так мы с Григорием закончили строительство землянки. Она получилась на диво хорошей. На метр мы утопили ее в землю и на полтора метра она возвышалась над землей. Конечно, как и подобает, проложили гидроизоляцию из рубероида. Позднее соседи назвали ее, смеха ради, Зимним дворцом. Всю площадь землянки мы поделили на комнату 14 кв. м. и прихожую 3 кв. м. По всем правилам сложили из кирпичей двухконфорочную плиту, сделали две двуспальные кровати, смастерили стол. Изнутри стены обшили 3-х мм фанерой и покрасили в небесный цвет, включили свет, который заполнил не только наш маленький домик, но и проник в наши исстрадавшиеся души, отчего стало радостно и тепло. Наконец-то мы приобрели свой дом, наконец-то разгрузили комнату дяди Семена - добрейшего человека, даже намеком не упрекнувшего нас за все прожитые у него месяцы. У нас свой дом, своя крыша над головой, есть куда придти укрыться от непогоды. Это счастье - иметь свой угол.

В 1947 году мы семьей - мама, я, Григорий и Дмитрий - въехали в свою обитель. Я работал все лето допоздна. Остаток ночи проводил с Катей в ее заветном сарайчике, пропитанном запахом коровьего навоза. Она взяла отпуск, и все последнее время мы проводили с ней вместе.

Еще до строительства землянки я обратился к прокурору Павлово-Посадского района с просьбой вернуть нам комнату 15 кв. м (в которой, кстати, жили Моченины, не выезжавшие в войну на родину). От прокурора я получил ответ следующего содержания: «На ваш запрос отвечаю: поскольку комната числилась за Вашим отцом, а Ваш отец, Кузнецов Иван Дмитриевич, репрессирован органами МГБ - в просьбе отказать» и подпись: «Прокурор Павлово-Посадского района, юрист I класса - Лавриков»…

Печатается по рукописи, озаглавленной автором «Эстафета поколений», находящейся в личном архиве Андрея и Екатерины Кузнецовых.

* ДУМЫ *

Дмитрий Ольшанский

Пусть сильнее грянет буря

Ураганы и их последствия

Где-то, кажется, стреляли, а я не знаю и не интересно.

Блок

I.

Удушливым летним вечером 1998-го я под дождем бежал в гости. Мне нужен был Варсонофьевский переулок возле Лубянки, где в прежние революционные годы казнили людей, а теперь одну только архитектуру. Я пришел прежде, чем толком промок, поздно, но все равно вовремя - у хозяина дома, художника, всю ночь тянулись скучно-почтенные интеллигентские разговоры. За плотно закрытым окном большой буржуазной квартиры что-то выло, звенело и грохотало, вроде бы ливень усиливался, но споры о современном искусстве были намного страшней непогоды. Впрочем, перформанс и дискурс по-своему убаюкивали не хуже дождя, и я чуть не заснул за столом. К утру, все допив и кое-как выйдя на улицу, я сонно крутил головой - и не сразу поверил всему, что увидел. Кто-то громадный, кто-то взбесившийся, неуклюжий погулял по дороге, набросав на нее электрических линий, деревьев, столбов, битых стекол. Москва была разорена и побита. Ночь, видимо, была исторической. Я все пропустил. Осторожно петляя между мертвыми ветками и оголенными проводами, я и радовался, и боялся. Стихия прекрасна, если ее торжество длится где-то за окнами, а ко времени вашего выхода из дому все уже кончилось и притихло. «Вольво» без лобового стекла, бутик без витрины, город без пробки с толкучкой: гулять по Москве лучше всего в первое утро после катастрофы. Чужой катастрофы. Ураган пролетел мимо меня, и потому результатом его разрушений я мог с тайным облегчением наслаждаться.

II.

Всякому, кто бывал в старых волжских городах в начале двадцать первого века, известен их сокрушительный вид, погребальный пейзаж. Кран, пустырь, кран, пустырь, строительные заборы, бытовки, чуть дальше - новенький, разноцветный, красно-зелено-фиолетовый офисный центр с боулингом и кофейней. Дальше советская школа, за ней еще одно строительство, и в конце улицы - последний деревянный дом в два этажа, по которому еще нет распоряжения. Но оно скоро будет, конечно. Повсюду реклама жилья - элитного, разумеется, каким оно еще бывает. На остатки выселенных улиц, грустных, подгнивших и низких, наступают пентхаусы класса премиум-люкс с многозальным кинотеатром в сортире. Еще несколько жирных, финансово благостных лет - и большинства русских городов физически не останется. Кто их сжирает? - этот вопрос не может не мучить, когда осваиваешься на местности и понимаешь, что как только освоишься - так сразу же и попрощаешься. Власть! Во всем власть виновата, тупая, продажная и бездарная! - вечный ответ, положенный интеллигентному человеку, был у меня наготове на все случаи жизни. Власть ураганом идет по России, реставрируя один капитализм, а все остальное снося, как и пугали в советском учебнике. Что ж, мы ответим ей встречным душевным движением - ласково пожелаем распада и зла, крушения и катастрофы, да как можно скорее, чтобы хоть что-то успеть вытащить из-под ее жерновов и спасти. Наше крушение будет лучше и нравственней вашего; правда, оставшийся деревянный дом кто-нибудь все равно под шумок подпалит, но на его месте - если и вас уничтожить, конечно - будет что-то прекрасное.

III.

Русская интеллигенция два раза желала уничтожения того государства, в котором жила, и в обоих случаях праздновала недолговечную мстительную победу. Теперь, утаптывая дорогу, проложенную десятыми и восьмидесятыми годами, культурные люди заново формулируют обвинения и шепчут проклятья. А и правда, весь уклад русской жизни двухтысячных, как и позднесоветский, и позднецарский, буквально вопиет о том, чтобы его отменили, буквально смели. Сейчас, как и всякий раз, кажется, что гаже уже быть не может. С «офисным центром», к обзаведенью которым свелась вся вообще публичная, государственная и социально заметная деятельность, хочется поступить, как с судейскими в доме в «Дубровском» - запереть двери и сжечь, если кого и вытаскивая и спасая, то только кошечку с крыши. Официальному бормотанию телевизора никто не верит, фарцовке газом - никто не сочувствует, распада страны на 15 каких-нибудь новых республик стало модно желать, и даже когда очередная нациствующая территория из числа бывших ССР в остром приступе незалежности начинает буянить, симпатии всей образованной публики - на ее стороне. Начальник хуже, чем кто угодно. И все-таки есть в этой логике своя слабость. Ибо действие, после того как злодеи все убраны и опозорены, упрямо заворачивает не туда, вызывая траурное недоумение интеллигенции. Казалось бы, буря уже сделала свое дело, закоротила одним рваным проводом и «сильную власть», и «стабильность», и «поддержание надлежащего правопорядка». Но на месте «Делового двора» возникает «Наркомат тяжелой промышленности», а взамен Наркомата - «Сдача внаем под офисы» и прочее вечное возвращение. Начальство умерло, да здравствует начальство, да еще гаже прежнего. Может быть, праздник непослушания помогает движению совсем иного сюжета, не того, что мы чаяли видеть? Кто же в выигрыше от разгула стихий?

IV.

Подлинным сюжетом большой русской революции (1905/1917 - 1938) было вовсе не падение самодержавия, не смена правительств, умеренных и радикальных, не триумф большевизма, и не его аппаратное перерождение. Все военные, политические или партийные обстоятельства, глубоко несущественные даже и месяцем позже, а тем более годы спустя, интересны скорей эстетически, человечески, нежели как развилка, на которой все непоправимо меняется. «Развилки» все эти - и Февраль, и Октябрь, и Корниловский путч, и «мятеж левых эсеров», и Брестский мир, и смерть Ленина, и тысяча прочих - есть лишь мнимые цели, на которые соблазнительно, но и бессмысленно отвлекаться. Вся наша долгая революция, порожденная еще безземельным, люмпенизирующим Россию освобождением 1861-го, была прежде всего разрушением крестьянской общины, ликвидацией аграрного «обчества», с переселением тьмы людей из деревни и попутным уничтожением как бывших горожан (просто - «бывших»), так и многих крестьян, не желавших или не сумевших «попасть в городские». Мареи с Мазаями уходили в опасную, темную слободу, слобода, в свою очередь, выдвигала передовиков и партийцев. На фоне этих тектонических сдвигов отчаянные выкрики интеллигентов (парламент! республика! выборы! пролетариат! бюрократия одолела! где свобода?!) тонули и глохли. Десятки миллионов новоявленных «граждан», с ураганной скоростью впервые попавшие в школу, в квартиру, в партию, на завод, в университет - и несколько тысяч «доцентов», споривших о поражении Милюкова (Керенского, Троцкого) - так кто кого сборет? Катастрофа, которой эти тысячи радовались, от которой они ждали чудес, - и взаправду принесла чудеса, но не им. Революция родила новую нацию, пока что переживавшую лохматое детство, в кепке, с семечками и гармошкой. Шагавшую неуверенно, под плеткой прогресса - в том числе и по трупам тех, кто выкрикивал бурю и вот докричался.

V.

Вторая, куда менее значительная русская революция (1985 - 1993/1999) тоже была не про то, что ей было приписано общими мнениями. Интеллигенция снова гнала ненавистный режим, размахивая «либеральными ценностями», «истинным социализмом», а то и «возрождением монархии и православной духовности». После того, как проклятая власть пошатнулась, упала и была подобрана, выяснилось, что все лозунги сдулись, а их авторы - сдвинуты в угол, пусть и мягче, чем в первый заход (сказалась пришедшая к «обчеству» цивилизация). Переворот снова достиг своей цели, и снова - не той, что мечталась его застрельщикам и певцам. Оказалось, что дело опять не в свободе, парламенте, партиях, выборах и демонстрациях. Смысл второй революции был только в том, чтобы пошире распахнуть двери для потребления и обогащения всей выросшей из СССР нации, тем, кто уже вкусил благ начальной цивилизации за полвека до этого. Партийцу - завод, банк - фарцовщику и комсомольцу, министерскому клерку - пиджак, тетке с начесом - достойную брошь. Всем - колбасу с заграницей. Правда, для достижения радостей безграничного потребления понадобилось вычеркнуть лишнее - империю, армию, идеологию, космос, науку; полный перечень можно вычитать в грустно-патриотической прессе (спешите, а то ведь и патриотов накормят как следует, и у них станет все хорошо). На этом празднике плоти с материей, сытом и ярком, где все икают, жрут и веселятся, революционные интеллигенты, не расстрелянные и не пересаженные, как в двадцатом веке, бродят угрюмые и неприкаянные. Что им делать, сердечным? Проклинать власть по новой? В этом они одиноки - увлеченные скупкой духов, пиджаков и часов бывшие трудящиеся их не слышат, им некогда. Или, как в памятной пьесе Розова, рубить шашкой мебель? Неудобно, да и боролись вроде бы не за это, а за «честные выборы» и «многопартийность». Остается лишь ждать урагана - а ну как подует по третьему кругу? Возможно, они и на сей раз дождутся.

VI.

Содержанием и главным следствием нового бунта, революции, краха, переворота, обвала и кризиса, в какой бы он форме ни шел к нам, будет обретение зрелой уже нацией послекрестьянских и послесоветских людей своего государства, своей политической общности, которая разведется со старой русской историей и забудет ее. Встреча со своей собственной Родиной - вовсе не той, что у нас есть теперь. Прежнее, известное нам государство, неуклюже-имперское и разноязыкое, агонизирует и распродается, но еще не умерло. Ему еще только предстоит отдать Богу свою коллективную «русскую душу», чтобы на свет вышла новая, еще невиданная миром маленькая Россия, рациональная и к «русским душам» брезгливая. Все отныне «излишнее», вроде Сибири с Кавказом, будет отдано окончательно в разные руки, «всеотзывчивость» вместе с «медведем на танке» - закопана, а романтическое «окно в Европу» закрыто, ибо вокруг нас и будет Европа, третьесортная, правда. Маленькая Россия будет мелким и бедным, но зато деловым европейским соседом, что твоя Латвия или Румыния. «Никогда царство русское не было буржуазным», - говорил один пылкий философ. Так вот, не было, но зато скоро будет, и не царство, конечно, куда там, а крохотный по нынешним меркам и отменно хозяйственный «евростэйт». «Наконец-то Европа! - опять закричат звавшие бурю интеллигенты. - Ведь это мы ее ждали, мы знали!» Увы им, увы. Им надеяться не на что - это Федот, да не тот. Та когтистая, цепкая, хищная жизнь, что проклюнется из скорлупы гибнущего «режима», в третий раз огорчит всех, по привычке надеющихся на благодать катастрофы. Исторический путь, по которому вяло и медленно кто-то ползет в неизбежность, революция делает платным хайвэем, а вовсе не направляет в другую сторону. Так, после 1861-го бывшие мужики-богоносцы по чуть-чуть становились хамской окраинной слободой, Марьиной Рощей, где «ножичков на всех хватит», а потом ровно тот же процесс шел уже истребительно быстро. В 1970-е многие жарко мечтали о гарнитуре, магнитофоне и джинсах - ураган удесятерил их стремления. Ныне же, хотя бы на всех примерах оправдательных приговоров судов присяжных, происходящих из «обчества», больше не доверяющего государству, видно, как складывается национальная этика. Как побеждает племенная логика «свой-чужой», которой еще суждено опрокинуть и переделать Россию, по инерции все живущую пылкой философией - «мы - это мир» (равно и коммунистический, и православный). Ох, не понравится жизнь в этом европлемени тем, для кого вроде хуже уже не бывает.

VII.

Так зачем и кому нужно уничтожать старорусские города? Почему везде требуется строить если не офисный центр, так боулинг и кофейню? Одна только власть, неистощимая в поиске варварских методов для обогащения, рушит, крушит и лютует? Но на всякое действие, даже и бесконечно ужасное, есть свой народный запрос. Чужая история, чужая родина - бесполезна и неинтересна. Новая бодрая нация, эта маленькая Россия, не нуждается в «памятниках» и «усадьбах с владениями» точно так же, как выкинула она и танки с империями и коммунизмами. Все это рухлядь, агрессивно-мечтательная культура, враждебная боулингу и не дающая жизни кофейням. А потому - в печь, в утиль, под бульдозер. Туда же последует и само государство, как только родная интеллигенция раздует угли своего любимого очистительного пожара. Чего изволите, пусть будет 15 республик? Да хоть 20. Правда, вот деревянный, единственный уцелевший на улице дом подожгут и сметут. И этот снос будет последним и окончательным.

Что же делать? Как говорил классик, терпеть. Не надеяться на потрясения - они придут, но не к нам, а за нами. Не рассчитывать на добрую волю стихии. Не утешать себя мстительными картинами гибели власти, которую так ненавидишь - она ведь погибнет, куда ей, злодейке, деваться, но лучше с того нам не станет. Готовиться к худшему, и не к сатанинской романтике бездн и крушений, но к мелкому, тараканьему худшему. Не мандражировать страстно, когда все покатится вниз. Продолжая выслушивать какой-нибудь скучно-почтенный ночной разговор, равнодушно смотреть, как рассеянный дождь переходит в озлобленный ливень и град, поднимается ветер и что-то все громче звенит и бурлит за окном, бьется в стекла и рвет провода. Делать нечего, буря гуляет, раз ее время пришло. Даст Бог, не тронет, уймется. А если до нас доберется - что ж, ее хоть не мы пригласили.

Александр Храмчихин

Цена победы

Южная Осетия - повод для работы над ошибками

Хотя война в Южной Осетии уже завершилась, информации о собственно военной составляющей конфликта очень мало. Вся она поступает от воюющих сторон, а им верить сложно. Воюющая сторона по определению не может быть объективна. Особенно, конечно, это относится к грузинской стороне, которая врет совершенно беззастенчиво, утратив даже видимость объективности. Впрочем, для маленькой проигравшей страны это, наверное, неизбежно. Независимых наблюдателей в зоне конфликта просто не оказалось. Однако кое-какие выводы сделать все-таки можно. При этом необходимо абстрагироваться от политической составляющей конфликта. Это сложно, поскольку политическая составляющая в данном случае абсолютно доминирует над военной. Тем не менее попробуем.

За годы правления Саакашвили грузинская армия очень далеко ушла от состояния того, по сути, бандитского сброда, коим она была при Гамсахурдии и осталась при Шеварднадзе. Заметно выросли дисциплина и уровень боевой подготовки. Заметно добавилось вооружения и техники, но это почти исключительно то, что списывается из армий Украины, Чехии, Болгарии, Греции, Турции и других. Дешево продавать и даже дарить устаревшее оружие отсталым странам почти всегда выгоднее, чем заниматься его утилизацией у себя. Вот Грузии и дарят его все подряд. Сотню танков Т-72 вместе с полсотней антикварных Т-55, полторы сотни БМП, столько же артиллерийских орудий и САУ, три десятка РСЗО «Град» и RM-70, которые Грузия имела к началу вторжения в Осетию, никак нельзя назвать несокрушимой мощью (надо учесть и техническое состояние всего перечисленного, которое, очевидно, оставляло желать много лучшего). Тем более не свидетельствуют о таковой мощи десяток штурмовиков Су-25 и около 40 вертолетов. Про ВМС Грузии, где хоть какую-то боевую ценность представляет единственный ракетный катер французской постройки 70-х гг., подаренный Грецией, а десантные возможности не позволяют высадить на вражеское побережье хотя бы роту, лучше вообще умолчать.

В чем грузинская армия даже превзошла российскую - это в средствах связи, разведки, навигации, приборах ночного видения и т. п. Но всего этого было слишком мало. И, главное, это ведь не оружие, а лишь средства, обеспечивающие его более эффективное применение. Воюют по-прежнему танками, артиллерией и авиацией. Этого у Грузии тоже было, как сказано выше, мало. Причем старую советскую и восточноевропейскую технику практически невозможно вписать в западную концепцию современного боя, под которую «заточены» эти самые средства связи, разведки, навигации и т. п. и под которую, вроде бы, стала строиться грузинская армия. Новое вино влили в старые мехи. Грузинская армия в целом осталась советской, при этом маленькой.

План Саакашвили был понятен - захватить Цхинвали, расположенный рядом с границей, посадить там правительство Санакоева и объявить его единственной законной властью в Южной Осетии. А всю остальную часть Южной Осетии - оккупированной российскими агрессорами. Впрочем, если бы захват Цхинвали прошел успешно, то это могло бы привести к полной деморализации югоосетинских сил, и тогда грузины могли бы продолжить наступление на север.

Однако ничего не получилось. Грузия начала с откровенного варварства - обстрела жилых кварталов Цхинвали из РСЗО «Град». Затем грузинские войска втянулись в затяжные уличные бои с югоосетинскими силами. После того как на территорию республики вошли регулярные части ВС РФ, у Грузии не осталось никаких шансов на военную победу. Ведь вся грузинская армия, по сути, эквивалентна одной мотострелковой дивизии ВС России. То есть маленькая советская армия встретилась с большой советской армией. Исход подобного противостояния был совершенно очевиден.

Российская армия продемонстрировала в этой войне на удивление высокую по нашим понятиям скорость реакции, вступив на территорию Южной Осетии практически сразу после получения соответствующего приказа Кремля, т. е. в первый же день войны. Именно эта быстрота реакции и обеспечила общую победу. Грузия к моменту ввода российских войск на территорию Южной Осетии не успела даже взять Цхинвали, не говоря уже о захвате остальной части республики и блокировании Рокского тоннеля. И встретилась с ломом, против которого нет приема, поскольку нет собственного лома.

После этого Российская армия показала, что она еще более советская, чем грузинская армия. Ибо у нее совсем плохо со средствами связи, разведки, навигации, приборами ночного видения и т. п. Нет у нее, например, беспилотников. Обо всех этих проблемах давно и очень много «сказано и пэрэсказано», как выразился по совсем другому поводу товарищ Сталин. Однако наши военачальники лишь по итогам войны внезапно осознали все эти неприятные вещи. Что, к сожалению, отнюдь не означает, что недостатки будут устранены в сколько-нибудь обозримом будущем.

Выяснилась, точнее, подтвердилась еще одна печальная вещь - у Российской армии нет пехоты (мотострелков), точнее, ее очень много, только воевать она не может. Поэтому мы с первого дня войны начинаем забивать гвозди микроскопами, т. е. использовать в качестве пехоты десант и спецназ. В бой сразу пошли части 76-й (псковской), 98-й (ивановской) дивизий, 31-й (ульяновской) бригады ВДВ. Пошли не «с неба на землю», а с земли на землю, по-пехотному.

И спецназ пошел по-пехотному. Его основу составил батальон «Восток», состоящий почти исключительно из бывших чеченских боевиков, в первую чеченскую воевавших против Российской армии, в том числе и против десантников 76-й и 98-й ВДД и 31-й ДШБр. Судя по всему, именно «Восток» и оказался наиболее эффективной частью российской армии в ходе войны в Южной Осетии. Хороший трофей мы взяли в ходе второй чеченской. Хочется надеяться, что взяли мы его навсегда.

В общем, бывшие противники, приобретшие значительный опыт в войне друг против друга, а теперь ставшие бойцами одной армии и воюющие плечом к плечу, сработали, в общем, хорошо. Можно было бы гораздо лучше, но тут претензии не к тем, кто воюет на Кавказе, а к тем, кто сидит в Кремле и на Арбатской площади.

Совсем не порадовали наши летчики. Конечно, они захватили господство в воздухе над зоной конфликта, что стало одной из важнейших составляющих общего успеха. Но потеря четырех самолетов в войне со страной, не имеющей ни одного истребителя и очень слабую наземную ПВО, - повод для серьезных размышлений. Причем если штурмовики Су-25, коих мы потеряли три, еще можно считать «расходным материалом», то гибель бомбардировщика средней дальности Ту-22М3, который рассчитан, вроде бы, на прорыв ПВО стран НАТО, - настоящий скандал. Разговоры о том, что Грузия получила средства ПВО с Украины, никак не могут быть оправданием. Украина располагает только теми средствами ПВО, которые ей достались в момент развала СССР, ничего нового с тех пор она не приобрела. То есть наши самолеты были сбиты нашими же отнюдь не новыми ЗРК. Какой уж тут прорыв ПВО НАТО. У нас нет беспилотников, у нас очень плохо со средствами РЭБ и высокоточным оружием. И про это давно уже все «сказано и пэрэсказано», толку, правда, нет никакого, несмотря на стремительный рост военных расходов.

И уж совсем ни в какие ворота не лезет тот факт, что микроскопические ВВС Грузии, не имеющие ни одного истребителя, до последнего дня войны совершали налеты (пусть и эпизодические) на позиции и колонны российских войск. Это подтверждает еще один печальный факт - с ПВО у нас совсем плохо. Видимо, у нас совсем забыли, как применять истребители. Максимум, на что наши истребители способны, - сбить тихоходный и полностью беззащитный беспилотник, как это случилось над Абхазией в конце апреля.

Не обошлось и без участия флота, хотя война и шла на ТВД, находившемся в глубине суши. Наш ВМФ впервые за постсоветский период вступил в бой, потопив то ли один, то ли даже два грузинских катера. Это, видимо, были артиллерийский катер пр. 205П (вооружение - две спаренные 30-миллиметровые пушки) и/или патрульный катер пр. 1400М (вооружение - только пулеметы). Естественно, оба этих катера - советской постройки, получены Грузией с Украины. Зачем они шли в самоубийственную атаку на корабли ЧФ, не имея никаких шансов нанести им даже сколько-нибудь серьезные повреждения, - понять крайне сложно. Видимо, чтобы ВМФ РФ смог записать на свой счет первую за последние 18 лет победу (предыдущая была одержана в 1990 г. над катерами эритрейцев в Красном море). Интересно, как бы воевали наши моряки, если бы встретились с противником другого уровня?

По официальным данным, потери ВС РФ составили 74 погибших и 19 пропавших без вести. Много это или мало - сказать невозможно. Это ведь как посмотреть. Но, скорее, это много (особенно учитывая тот факт, что речь идет об официальных данных, реальная картина может быть хуже). Противник не настолько могуч, чтобы терять в войне с ним, тем более такой скоротечной, столько людей. А тут еще и четыре самолета (опять же, только по официальным данным). И неизвестное, но заведомо ненулевое количество бронетехники. Впрочем, по масштабам российской армии эти потери, конечно, почти незаметны.

Потери Грузии практически неизвестны. Но они заведомо больше, чем у России. Хотя бы потому, что Грузия проиграла. Соответственно, применительно к масштабам грузинской армии, они не просто велики, но катастрофичны. Многолетние усилия Саакашвили по созданию боеспособных ВС, по-видимому, за несколько дней обращены в ничто (или почти в ничто). Тем более что нет никаких сомнений - Грузия потеряла наиболее подготовленную часть личного состава и наиболее качественную технику. Об этом свидетельствует, в частности, то, что если на территории Южной Осетии грузины сражались умело и упорно, то когда российские войска вступили на территорию собственно Грузии, они практически не встречали сопротивления. То есть к этому моменту все лучшее - и людей, и технику - ВС Грузии уже потеряли. Подразделения ВС РФ беспрепятственно дошли аж до Поти. Из Гори грузинские части панически бежали еще до того, как к городу подошли российские войска. Нет сомнений, что был бы взят и Тбилиси, дело было лишь за соответствующим политическим решением. Его не последовало (к счастью). Кроме того, российские ВВС разгромили большую часть военной инфраструктуры Грузии за пределами Абхазии и Южной Осетии. Таким образом, этой стране еще очень долго будет просто нечем воевать.

Осетинской авантюрой Саакашвили резко понизил шансы своей страны на вступление в НАТО. Выставив, причем удачно, Россию агрессором, он показал руководителям стран Запада, что если Грузия станет членом Североатлантического альянса, им придется отправлять свои войска на совершенно не нужный им Кавказ на очень кровавую войну против России. Можно не сомневаться, что теперь западные европейцы лягут костьми, но в НАТО Грузию не пустят. Им не нужен хвост, который будет вертеть собакой (такой хвост приобрели мы в виде Абхазии и Южной Осетии, но это отдельная тема).

С другой стороны, Саакашвили получил шанс построить совершенно новую грузинскую армию. Самые эффективные военные реформы случаются, как правило, именно после поражений. Потеряв значительную часть советской и восточноевропейской техники, Грузия теперь может начать приобретать западную технику, ориентированную на ведение современной войны. И тогда грузинская армия перестанет быть советской. Другое дело, что такая реформа требует значительного времени (речь заведомо идет о годах) и очень значительных средств, которых у Грузии просто нет (тут ей придется рассчитывать на западную помощь или растягивать реформу на совсем уж длительный период). Потребуется очень серьезная подготовка личного состава. В общем, речь идет об очень большой, длительной работе, требующей огромного терпения и самопожертвования от всего населения страны, поскольку на новую армию надо будет тратить значительную часть отнюдь не гигантского бюджета Грузии и отдавать в армию людей, которые, в целом, не очень склонны к ратному труду. Как показала война в Южной Осетии, в Грузии не очень много действительно хороших воинов (и это, в общем, отнюдь не новость). Соответственно, решить данную задачу будет очень непросто, даже если она будет осознана грузинским руководством и населением. Гораздо вероятнее, что, получив из стран Восточной Европы какое-то количество техники взамен утерянной, Грузия полезет в новую авантюру с еще более плачевными для себя последствиями.

Если поражение хотя бы теоретически может пойти армии на пользу, то «маленькая победоносная война» очень часто идет армии во вред, поскольку она начинает почивать на лаврах, коих на самом деле нет. Именно эта опасность стоит перед российской армией.

Все выявленные в ходе войны недостатки нашей армии были прекрасно известны еще до ее начала, однако для их устранения не делалось почти ничего, а чаще - совсем ничего. Видимо, нужные средства уходили на рассказы о возрождении нашей былой мощи. Или просто разворовывались. С какой стати что-то изменится теперь? Недостатки были коротко и сквозь зубы признаны некоторыми представителями военного командования, но это отнюдь не означает, что за признанием последуют действия. Ведь политическое руководство явно всем довольно. Общество просто в восторге от происшедшего. Никакого гражданского контроля над армией как не было, так и нет. СМИ (даже относительно независимые) забудут обо всем через месяц.

Самое же главное в том, что победителей не судят. Война несомненно и очевидно выиграна, все ее основные цели достигнуты. Противник практически разгромлен. Наши потери по нашим понятиям невелики. Что еще надо? Кто чем недоволен? Что с того, что в такой войне свои потери должны быть значительно меньше, а ВС противника должны быть подавлены гораздо быстрее и эффективнее?

Победа над Грузией - идеальный вариант для работы над ошибками и устранением недостатков. Увы, подобная работа не входит в наши национальные традиции. Чтобы начать работу над ошибками, нам надо всерьез умыться своей кровью. Робкие грузины бежали, не предоставив нам такой возможности. Зато гораздо более серьезные люди на Западе и Востоке с большим интересом изучают сейчас наш победный опыт. Чтобы умыть нас кровью всерьез.

Евгения Долгинова

С царем в голове

Антипатриотизм - это всего лишь привязанность к власти

I.

…Тут на днях случилась война, вонючий сапог оккупанта ступил на изумрудную землю Сакартвело, всем честным россиянам стало стыдно и больно, и они взмолились: простите нас, пожалуйста!

Прости нас, великий Данелия Тицианович Габриадзе, простите, Окуджава Гамлетович Иоселиани и Пшавела Паолович Бараташвили, все певчие дрозды, все воды Лагидзе, весь цвет небесный, синий цвет. В московском воздухе разлилось большое пахучее мимино; язвенники презрели диеты и пошли в грузинские рестораны вкушать протестные харчо и сациви. Ждали, кто напишет: «Танки идут по Поти, танки идут по правде!» - и в самом деле, поэт Цветков написал пронзительное: «ты гори мое гори глазами огня», а мой молодой коллега, очень хороший, сказал мне, что противно-думать-о-погромах-в-Москве (он из непоротого поколения, уязвленного своей непоротостью), и я его понимаю: ожидание хоть какого-нибудь да погрома - дело завлекательное и драматичное. Знакомый грузин (урожденный ленинградец), озадаченный, сказал: «Слушай, меня сейчас все так облизывают, словно мне ногу оторвало… Может, попросить у них денег на машину?» Соседка по даче достала с чердака антикварную виниловую пластинку ВИА «Орэра», и мы копали чеснок под божественное многоголосие.

В эти дни цхинвальские жители еще не вышли из подвалов, и обстрелянные, побывавшие во многих горячих точках военкоры в панике писали из бункера обращение об эвакуационном коридоре, а вырвавшиеся посылали sms-ки - «там п-ц, такого не было в Чечне, нигде не было», умирали старики, взрывались солдаты, - но сердце среднего столичного интеллигента болело совсем не о них. В Живом Журнале тысячи россиян молились за тбилисскую блогершу, которая опасалась ехать к сыну на море, в Аджарию (через Гори); перебивая себя рыданиями, ей предлагали деньги, кров, стол, связи, знакомства, черта в ступе - и каялись, каялись, каялись неутомимо. Тинико (автор великолепных рецептов грузинской кухни) царственно принимала покаяния, от помощи отказывалась, через неделю спокойно уехала в Кобулети - и по сети прошел глубокий облегченный выдох. Читать это было жутковато, и хотя интернет-говорение всегда несколько гротескно, оно не перестает быть самым точным срезом общественного мнения - во всяком случае, средового. Или вот представители международной правозащитной организации (обычно предваряется эпитетом «авторитетная» - ну это кому как), съездившие с инспекцией в Осетию и Гори, эффектно «разоблачили» государственную ложь о количестве погибших в Южной Осетии: анонимный источник им сообщил, что в Цхинвальской больнице за дни боев было всего 44 трупа («всего!» «че-то маловато для катастрофы!») - и эта цифра (возможно, и реальная) пошла гулять сама по себе как базовая цифра всех потерь осетинского мирного населения. Правозащитников даже можно понять: business only; но как понять тех, кто радостно согласился с примитивной информационной манипуляцией и злорадно заблажил о ничтожности потерь, не задумавшись о невозможности (и ненужности) доставлять всех убитых в разбомбленную больничку? Представляются люди с вечно распахнутым ртом, силы добра кладут в него любую субстанцию, им отвечают: «Нектар!».

Собственно, ничего неожиданного в этом не было - синдром интеллигентского коллаборационизма описан много раз, а самым расхожим чтением в эти дни обречен быть «Дневник писателя» Достоевского 1877-1878: с какого места не откроешь - все прямое попадание. И все-таки в каждом проклятом августе с интересом прислушиваешься к общественной реакции на бедствие и зачем-то надеешься, что что-то сдвинется, просветлеет, и программа «сука-падла-как-я-ненавижу-эту-страну» ну хотя бы раз даст сбой.

Нет, не дает сбоя, работает безупречно.

II.

Расцвет официозного патриотического дискурса, подогреваемый некоторыми осторожными, но вполне символическими успехами России (идет ли речь о победе Димы Билана на мусорном Евровидении, о нашем футбольном ли росте или об укреплении рубля - неважно), - в самом деле испытание и для нравственного, и для эстетического чувства. Есть ряды, к которым не хочется прислоняться даже вербально, - и если они начинают говорить правильные слова, совпадающие с твоим внутренним строем, ты начинаешь ставить под сомнение сам этот строй. Бывает, послушаешь патриотический спич сановного Иван Иваныча, а у него на лбу вместо рогов давно растут крупные алые буквы: «Коррупционер, стаж 20 лет, меньше лимона не предлагать», - и как-то того: воротит. Вот Галина Вишневская продавала свою коллекцию искусства, ее скупил олигарх, ну и ладно бы - нет, олигарха эфирно нахваливают за патриотический поступок: вернул на родину нашу культурную ценность. Это патриотизм? Дайте две, как выражается юность.

«С акулами равнин отказываюсь плыть» - все бы правильно, но одна проблема: акулы и не приглашали. Какой-нибудь миллиардный организм начнет, чуть спотыкаясь, про любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам, и хочется прямо сказать: не замай нашего Пушкина! - но ведь, по справедливости, Пушкин такой же наш, как и его. И оттого, что чиновник либо деловар вместо общеевропейских демократических ценностей начинает, согласно новой директиве, пропагандировать ценности национальные, - ни первые, ни последние не убавляют и не прибавляют в цене. Безграмотные лужковские плакаты о любви к русскому языку не компрометируют русский язык, и от того, что они пишут «словестность», словесности нашей ни тепло ни холодно.

III.

Интеллигентский антипатриотизм есть не чувствование, не убеждение, не ума холодное наблюдение, - но священная обязанность, тяжелый долг сословного фрондерства. И вряд ли дело здесь только в пресловутой оппозиционности интеллигента к любой власти, которая будто бы является его видовой характеристикой (не счесть персон, эффективно сочетающих упоительное дневное служение Отечеству и вечернюю, досуговую ненависть к нему же). Обратная зависимость от мнений власти диктует личное нравственное и эстетическое чувство, и в этом заключается ужасная несвобода, чудовищное рабство, может быть, более разрушительное, чем простодушный сервилизм обывателя. Так и рождается невозможность оценивать ту или иную ситуацию с позиций личного здравого смысла, нужда в постоянном согласовании. В каком-то возрасте человеку следует эмансипироваться как от самой власти, так и от долга ненавидеть и презирать ее за сам факт существования.

А в школах надо бы обязательно рассказывать, чем закончил католический проповедник Владимир Печерин, автор знаменитого стихотворения-манифеста «Как сладостно отчизну ненавидеть и жадно ждать ее уничтоженья» (М. Гершензон называл это стихотворение «ключом к пониманию умственного развития российской интеллигенции целой эпохи»). Написал в 1834 г., а в 1851-м уже просил читателей: «Не осуждайте!», просил прощения за этот глупый «припадок байронизма», объяснял ужасным юношеским одиночеством, «номадством», тоской.

Мальчик сболтнул - а «умственное развитие» осталось, все развивается и развивается, и ничем его не перебить. «Приказано ненавидеть».

IV.

…Ехали в метро, говорили - о чем же еще? - об Осетии. Откуда-то снизу к нам прислушивалась бабушка - юркая старушка, явно не городская, в платочке под горло, единственная сухая в мокрой, пылающей пассажирской толпе, - уходящий, рассеивающийся тип. Я на всякий случай потрогала сумку, но бабка деловито заговорила. «Товарищи, у меня вопрос. Муж мой в пятьдесят первом служил с одним парнем, осетином. Хорошие люди, он говорил». - «Ну… разные», - почти согласились мы. «Он говорил, хорошие. У меня пятьсот рублей есть, а куда послать, я адреса не знаю. Газету теперь и не купишь, десять рублей у нас газета стоит. Хожу, спрашиваю людей, никто не говорит». Я назвала адрес осетинской общины на Новослободской. Бабушка обрадовалась - близко, пересадка на Чеховской! - и пять раз повторила адрес. «Я и армянам помогала, - похвасталась она, - сто рублей посылала им на землетрясение - а сейчас копейки. Ну, как-нибудь, с Божьей помощью…»

Вышла из вагона, стояла, улыбалась, махала нам рукой.

Бабушка.

Свободная.

Без газеты, без интернета, без начальника в голове.

Михаил Харитонов

С большой буквы и маленькой

Место, где нас нет

- На нас все держится, - сказал Алексей Яковлевич и немедленно выпил. Кажется, третью - или, может, четвертую.

Я был мал еще. За стол меня пустили на правах сына своего отца. Алексей Яковлевич Японосельский, член-корр. АН СССР, знаменитость, автор культовой книжки «Интересная физика» - писанной в соавторстве с великим Львом Вогау, - приходился моему папе кем-то по научной части: научруком или вроде того. То есть, можно сказать, родственником, если иметь в виду обычный стиль отношений внутри советской науки, особенно внутри Минсредмаша, то бишь атомной отрасли.

Правда, к тому времени мама с папой уже давно и безнадежно разругались. Но Алексей Яковлевич, в отличие от многих прочих, сохранил хорошие отношения с обеими частями развалившейся семьи. Поэтому он и сидел у нас на дачной верандочке, и пил четвертую - а может, пятую.

- Вот это, я считаю, плохо, - отозвался мой дед, уже прикончивший шестую.

Деда моего звали Иваном Михайловичем. В отличие от рафинированного Японосельского у него не было даже аттестата, не говоря о дипломе. Русскому парню родом из детдома - точнее, из детской колонии Шацкого - получить такие ценные документы было сложновато. Поэтому его пачка авторских свидетельств была существенно тоньше, чем могла б в иных обстоятельствах: необразованного ваньку, не имеющего нужной бумажки, очень легко обкрадывать. Тогда это называлось - «оформить на себя». Начальство, сослуживцы и прочая шелупонь оформили на себя три четверти того, что придумал и создал мой дед, простой русский человек Иван Михайлович Кондратьев.

- Чем плохо-то? - спросил Японосельский, берясь за седьмую.

Несмотря на сословные, национальные и прочие различия, мой дед был человеком его породы - что называется, головастым. Они друг друга прекрасно понимали, хотя и часто спорили.

- На нас все держится, - повторил дед. - То есть ОНИ у нас на шее сидят. А мы ИХ на себе тащим.

Алексей Яковлевич задумался. Ему не нужно было специально объяснять, кто такие ОНИ. Он с НИМИ имел дело всю сознательную жизнь - и ненавидел их до судорог, как и всякий советский человек, на свою беду родившийся в СССР с умом и талантом.

- Ну… - сказал он, - сидят. Но ОНИ же от нас зависят. И сами должны понимать. В конце концов они вынуждены будут… - Японосельский замялся, но было понятно, что он имеет в виду. Даже мне, хотя я был, повторяю, мал еще.

- Вот поэтому ОНИ когда-нибудь все это… - дальше мой дед произнес нехорошее слово, обозначающее примерно «угробят».

- Ну, не угробят. Это их родина все-таки, - заключил Японосельский и махнул восьмую.

***

«То березка, то рябина, куст ракиты над рекой. Край родной, навек любимый. Где найдешь еще такой». Чувствовалось, что автору было смертельно скучно, и тот самый край он в гробу видал. То есть эта такая песня о «том свете».

Когда я писал эту статью, то решил поинтересоваться, кто авторы музыки и слов. Оказалось - музыка Д. Кабалевского, слова некоего А. Пришельца. Ну да, символично. Только Пришельцу и петь песни о Родине, как может быть иначе-то, в самом деле. До чего же это характерно.

Еще было - «с чего начинается Родина». Предлагались варианты - «с картинки в твоем букваре», «с хороших и верных товарищей, живущих в соседнем дворе». Дальше было что-то про песню, что пела нам мать. Это уже резало слух - мать все-таки у каждого своя, и что это за мать, которая пела «нам» - а тут слышалось явственное «всем»? Догадка была проста - под веками вспыхивал великий красно-черный плакат военного времени. Родина-Мать зовет.

Еще ассоциации. Родина - что-то утреннее, розовое. Зорюшка. То, что красит нежным цветом стены древнего Кремля. Не самые стены, нет - это, скорее, «проклятое прошлое». А вот именно то, что их красит. Целующий, любящий луч очень-очень раннего утреннего солнца.

Я в детстве видел такое - когда меня везли с дачи, поздним жарким летом, очень рано. Мы уже подъезжали - на «Москвиче», водитель почти спал, бабушка моя просто спала, я тоже клевал носом на заднем сиденье, и вдруг - стройка, забор, розовый кирпич, и сверху чистый, безгрешный свет, которое все это безобразие румянит и золотит, да так, что хочется выйти из машины, обнять нагретые доски, смотреть и улыбаться.

И другое - туман. Тоже утренний, но не светлый, а белый: холодный, росный. Туман поднимался над речкой, путался в ивах, и это было безумно красиво и почему-то очень грустно, и само собой вспоминалось о каких-то жертвах, принесенных на алтарь, - хотя что вру, не думал тогда я ни о каком алтаре, просто грустно от мороси, от сырости, и как же хорошо, когда солнышко.

Все это было родное. То есть свое.

***

Вообще говоря, ничего особенно прекрасного - как, впрочем, и особенно плохого - в этом слове нет. «Родина» - это всего лишь место, где ты родился. Появился, так сказать, на свет. Не весь свет, а именно та точка, где это произошло с тобой. То есть для тебя - и, добавим, только для тебя.

Таким образом, «родина» - понятие субъективное, хотя и имеющее объективные корни.

В пару к нему существовало понятие объективное, хотя и с субъективными корнями - «Отечество» (для любителей этимологии: это русская калька с латинского patria). Место, с которым связаны судьбы поколений твоих предков по отцовской линии.

Нельзя сказать, что это понятие объективно в полном смысле этого слова - мало ли откуда родом наши пращуры на самом-то деле - но, скажем так, оно претендует на объективность, причем волевым образом.

Само понятие Отечества предполагает навязывание своей воли прошлому: волю, обращенную на происхождение «волящего», на корни его.

Человек, полагающий для себя свою страну не чем-нибудь, а именно Отечеством, как бы тем самым говорит: откуда бы ни пришли мои отдаленные предки - это уже не важно, но я хотел бы, чтобы они родились здесь: в этих горах, на этой реке, в сих лесах. «Века б они здесь жили», а даже если так случилось, что нет - «я о том мечтаю, чтоб так было».

Что, конечно, тоже субъективизм - хотя и не всегда это он: ведь предки большинства искренних патриотов и в самом деле жили «в своем Отечестве», покидая его пределы лишь по крайней надобности, обычно военной, - но субъективизм, стремящийся утвердиться как нечто объективное, реальное.

Теперь обратимся к «Родине» с большой буквы. То есть к советскому концепту «Родины».

Она является точной противоположностью «Отечества». Это не только место, где появился на свет ты сам - а то место, где ты должен был бы появиться на свет, если бы имел возможность выбирать. Например, всякий советский человек должен был мечтать родиться в Москве, на Красной площади. К сожалению, это невозможно - иначе на месте Мавзолея следовало бы строить элитный роддом. Хотя, впрочем, Мавзолей играл схожую роль: это было место второго рождения советского человека, место обретения им, так сказать, окончательной советской идентичности.

То же касается и потомства советского человека. «Родина» - это не только место твоего рождения, какое бы ты должен был выбрать, как честный советский человек, нет. Но еще и место рождения предполагаемого потомства, место жительства будущих поколений.

Итог таков. Отечество - это место, где я родился и где бы мне хотелось, чтобы родились мои деды и отцы. Родина - это место, где я хотел бы появиться на свет и где бы мне хотелось, чтобы появились на свет мои дети и внуки.

***

Для советского человека «родина» - нет, «Родина», обязательно с большой буквы - была чем-то абстрактным и одновременно пугающим.

Дело в том, что советская концепция «Родины» была ограничивающей.

Предполагалось следующее: Родина - та, что не отпускает. Не отпускает вас лично - и не отпустит ваших детей. Родина - это сила, которая принудит ваших внуков появиться на свет не где-нибудь, а примерно в том же самом месте, где прописаны вы. То есть, скорее всего, там же, где и родились - иначе откуда прописка.

Это было связано с функцией Родины как удерживающего начала, «катехона». «Удерживающая», «хватающая за штаны» - вот как воспринимали Родину советские люди, которых не выпускали гулять во всякие там Парижи и Брюссели, не говоря уже о сладостном и запретном Нью-Йорке, о котором «и мечтать-то невозможно». Родина - крепостная помещица, «злая Салтычиха», которая пригвоздила русских к себе, не дает им поездить, посмотреть мир, пожить там-сям, потереться в большом человеческом мире, открытом для всех, кроме нас, несчастных.

Если опять обратиться к песенному жанру - все сказано в песне «Летят перелетные птицы». У меня всегда проходил холодок по позвоночнику от этого обреченного - «а я остаюся с тобой». И дальнейшая симуляция свободного выбора этого «остаюсь» ничего не меняла.

Возможно, читатель тут сделает стойку - ага, автор мечтал о загранке, его не пустили, вот он и злобится. Нет. Более того, я признаю, что функция Родины как удерживающего начала несла не только обиды и неудобства.

Например, она же сохраняла разные советские народы. Сохраняла прежде всего друг от друга - растаскивая их по «малым Родинам», то есть «национальным квартирам».

Советские народы друг друга не любили. Теперь об этом можно не то что «говорить открыто» - теперь об этом не нужно никому особо напоминать, все и так знают, какие теплые чувства испытывают, скажем, армяне к азербайджанцам, грузины к абхазам, ну и все вместе взятые - к русским. В советское время эта нелюбовь ограничивалась мелкими бытовыми ситуациями.

Причина была банальна. Все народы держали на своих малых Родинах. Благодаря развитой системе прихваток и уклющалок, не дававших человеку сдвинуться с места без распоряжения начальства, - прежде всего, института прописки, - люди жили там, где родились.

Тут, конечно, были свои тонкости. Та же самая Родина могла перебросить человека - точнее даже, семью - за тысячи километров от дома. Эта связь Родины с перемещениями - «Родина позвала» - советскими людьми хорошо понималась. Опять же в негативном смысле: захочет Родина - и твои дети родятся в каком-нибудь Комсомольске-на-Амуре, или в закрытом Берияграде-14, или в отдаленном сибирском селе возле авиабазы. Ты не можешь выбирать - Родина сама выберет, где твои детки ей пригодятся.

Чтобы не бегать за примерами, возьму себя. Я имел все шансы родиться в Узбекистане - мои предки были отправлены туда Советской властью во время войны: фронту нужны были самолеты, мой дед их делал. После войны русских, оказавшихся, на свою беду, в Ташкенте, не хотели отпускать: Родине пришла в голову мысль развить свои окраины, а для этого нужны были русские руки и головы, ведь узбеки и киргизы не хотят и не умеют работать.

Мои родители приложили гигантские усилия, чтобы выбраться обратно в Москву, на родину с маленькой буквы. Чего это им стоило - об этом можно написать роман.

Кстати. По ходу возвращения моего деда занесло в Латвию. У меня был шанс если не родиться, то вырасти там. Мой дед там хорошо устроился, откликался на имя «Янис» и, кажется, завел себе зазнобу из местных - может, и не одну. Если бы ему удалось затащить туда свою супругу - мою бабушку - вместе с дочкой, то я бы сейчас, наверное, боролся за права гражданства для русских или бился б головой о твердую стену российского посольства.

***

Советские люди, в общем-то, Родину любили. Кого они не любили - так это тех, кто ее имел.

Это- то не стоит обсуждения. Что так называемое «начальство» -на самом деле люди, имеющие мало отношения к управленческому искусству как таковому, а скорее, потомки комиссаров, перманентные революционеры по образу действий, при всем консерватизме их мышления, - именно что имеют, то бишь насилуют, нашу с вами Родину, было ясно каждому более-менее внятному человеку.

Не ясно было другое - за какое место они ее держат.

Теперь- то я понимаю: ОНИ ее держали за будущее. Как за яйца, да.

Слегка перефразируя Оруэлла: начальство контролировало наше будущее, через это прошлое, а через это уже - настоящее.

Мы сейчас не очень помним, что СССР был единственным в мировой истории обществом с заранее известной историей. Нашей целью был коммунизм. При этом всем было понятно, что никакого рая на земле он не обещает. Коммунистическое общество представлялось как бедное, аскетическое и контролируемое. Единственным его достоинством была эта самая контролируемость. Считалось, что коммунизм наступит, когда люди смогут управлять своей историей в большом и в малом - например, повелевать рынком, воздвигнув против него железобетонные редуты планирования. То, что сутью «плана», как и, скажем, «пятилетки», было именно что физическое и духовное противодействие «рыночной стихии», а вовсе не какие-то утилитарные соображения, понятно всякому, кто жил в ту пору.

Социализм был несовершенным, близоруким коммунизмом, который не мог полностью овладеть историей, а владел ей лишь отчасти, «как бы в смутном зеркале и гадательно». Но сама претензия на видение грядущего и управление им - отсюда, из прошлого - никуда не девалась.

Уровень этого управления сейчас трудно себе представить. Я хорошо помню, как на выпускном вечере мамы двух лучших наших учеников обсуждали, на какую пенсию выйдут их дети. На какую, повторяю, пенсию. Это анализировалось с точностью до рубля - приводились цифры надбавок за это и за то, рисовались схемы, сравнивались перспективы роста в разных областях. Они видели своих детей в тридцать, сорок, пятьдесят лет - и ничего их не смущало, разве что мелкие детали карьеры - предполагалось, что она будет академической…

Сейчас, когда меня пугают завтрашней неизвестностью и непредсказуемостью, я скорбно хихикаю - потому что помню, как может быть страшна известность и предсказуемость.

Поздний «совок», который я застал, был обществом без настоящего будущего. Не в том смысле, что оно было обречено на распад, как раз нет. Предполагалось, что эта музыка будет вечной - и все на это были, в общем, согласные.

Потому что «куды ж деваться с подводной лодки».

В результате, правда, красная подводная лодка утонула. Некоторые утонули вместе с ней, некоторые бежали, как с тонущего корабля, некоторые выплывали на своих плотиках. Это барахтанье продолжается до сих пор. Единство мнений по поводу «Родины» уже сломалось - или еще не наступило.

Сейчас много говорят о «праве на будущее». Довольно часто имеется в виду банальнейшее «право на самоопределение» - то есть на нормальную Родину.

***

- Это наша родина, - вздохнул дед, вылавливая из чашки с маринованными опятами скользкий, сопливый грибочек. - А не ИХНЯЯ же. ОНИ с нами чего хошь, то и сделают.

Пьяненький уже Японосельский склонился к деду и что-то сказал - тихо, вполголоса. Покосился. Потом вторично разглядел меня и неприятно улыбнулся - как можно улыбнуться слабому, но чем-то опасному существу.

- Вот оно, наше будущее, - фальшивым голосом сказал он, указуя на меня вилкой. - Когда-нибудь они… - он со значением замолчал и налил себе уже черт знает которую.

Я теперь понимаю, на что он надеялся и что имел в виду. Что мы, молодые, когда-нибудь подрастем и прогоним этих начальников, чтобы сели другие, лучше. Которые им все сделают, включая доступные загранпаспорта. А уж они украсят ее, нашу родину, золотом и алмазами, и звезды кинут к ее ногам.

Но тогда я не знал, что ответить, и не любил пьяных.

Я вылез из-за стола, буркнул «спасибо» и убежал гулять.

Денис Горелов

Ария Бизе из оперы Хозе

Латинизация всей страны

Россия окончательно съехала на латиноамериканский путь развития.

Даже в футбол заиграли лучше, но это ненадолго, как все хорошее.

Зато нищенское мотовство, легкость на передок, в кармане финский нож и песня «Акапулько-я-я-я-я» будут с нами всегда, до самого скончания века.

Темпераментами сходились и раньше. Нигде в мире, кроме нас, не знают актрису Лолиту Торрес. Нигде в мире, кроме нас, не видели фильма «Генералы песчаных карьеров». Нигде в мире слово «ламбада» не значило столько, сколько в России, - разом и «асса», и «аллилуйя», и «ночи, полные огня», и «коктейль „тройной оргазм“»; зимой 90-го Михалков предлагал сделать ее национальным гимном. Нигде в мире не тратят на лотереи, рулетки, одноруких бандитов и финансовые пирамиды столь весомой части национального дохода, как у нас и у них. Вера в чудо, сказку на палочке, бесплатное кино и пятьсот эскимо - совершенно бразильская. Каждый десятый сценарий, присылаемый в компанию «Амедиа», - про старика Хоттабыча: оторвал волосок - заказывай что хочешь. Каждый третий - про наследство, которого еще нет в природе, потому что все, кто может оставить наследство, еще живы и неплохо выглядят. Каждая вторая армянская девочка рвется переписывать «Братьев Карамазовых» на современный лад: шутка ли - дележ ничьих денег, оставшихся от покойного папаши. Кастро - по сю пору наш брат, хоть и старенький.

Полвека назад, в день его новогоднего триумфа, впервые сошлись, спелись, стакнулись две мировые окраины, две парии человечества, мнящие себя пупами земли. Незримый мост соединил полушария, и потекли по мосту деньги, микояны, боеголовки и мелиораторы в погонах. Чуть не кончилось большим бенцем. Русская жизнь обогатилась безответственным кличем «Патриа о муэрте!», песней «Гвантанамера», бодряческим «компаньерос» и пресноватым тростниковым сахаром. Евтушенко скакал до потолка и учил уличный испанский: «барбудос», «гусанос», «куба либре», «Гавана клаб». «Гринго». «Высокая Сьерра». Добрые мулаты, белые штаны.

«Человек- амфибия». Почти сразу же -«Родная кровь» с мелодией беглого пеона.

Лет через пятнадцать - ария Кончиты из «Юноны» и «Авось».

А любимый фильм советского народа «Есения»? Мексиканскую сагу про незаконнорожденную малютку, сданную во младенчестве дедом-канальей в цыганский табор, выросшую черноокой синьоритой с серьгами-кольцами и огнем во взоре и вскружившую голову черноусому кабальеро до полного отказа от кротких блондинок, посмотрело 91,5 миллиона человек - больше, чем любой «Экипаж» и «Москва слезам не верит». Той страны уже нет, поэтому рекорду стоять вечно. Это мрачная статистика, джентльмены. Больше всего русский народ любит не фильм «Бриллиантовая рука», не «Белое солнце пустыни», не «Титаник» и не «Властелина колец». Всего ему дороже черные глаза и губы сердечком, «люби меня, как я тебя». Шокировавший книжных бирюков мексиканский сериальный бум только сменил окраску и паспортные данные: две трети успешного отечественного «мыла» остается калькой с колумбийских, венесуэльских, аргентинских образцов. Дословно: солистку Исабель переименовывают в Катю, а продюсера дона Алонсо - в Максим Петровича, и в эфир. Единственный мотив, сказочно популярный там и неконвертируемый здесь, - игры в нетрадиционную ориентацию. Сюжеты о том, как все места в риэлти-шоу, кроме вакансии комического гея, заняты, и Хуанито в погоне за даровым миллионом приходится разыгрывать гомика на горе влюбленной Мануэле, приводят неразборчиво чувственную публику пятого континента в щенячий восторг, но на нашей уголовной родине оказываются мертвым непроходняком. Тамошний «гей» здесь зовется «пидором» - все прочие понятия сходятся. Ром-бабы, текиловый рассвет, мачизм, босанова. В семье плотника Хосе родился младенец Хесус. Там Мария - тут Мария.

Только с годами подтверждается тысячекратно обхихиканная истина, что надстройка определяется базисом. Как и большинство латиноамериканских режимов, Россия - сырьевая демократия с ограниченной ответственностью, и пребудет такой всегда, со всеми вытекающими.

Стопроцентно сырьевая экономика. Сносная капитализация секторов, обслуживающих добывающую отрасль (торговля, сервис, медиа, мода - на круг до трети населения); заплаточная нищета остальных двух третей, поставляющих обильные кадры в криминал и леворадикальные ультра. Постепенная атрофия государства - ибо с национальной традицией не платить за проезд (никогда, нигде! разжимать створки турникетов в метро, брать барьеры в электричках и автобусах, сопротивляться контролерам), плевать на налоги и правила движения, праздновать и сигналить ночи напролет формально демократический режим совладать не в состоянии. Это только либералам мнится, что намордник на масс-медиа - знак избыточности государства; было бы так, когда б он прилагался к сильной армии, полиции, суду и управлению.

Русская армия шесть лет на равных бодалась с крохотной Чечней.

Русская полиция промышляет умеренным, злостным и оголтелым грабежом, прямо на улицах разбитых фонарей.

Русский суд - унылая комнатенка с клеткой и гербом.

Дальше - качели вольницы и аракчеевщины. Сильная армия - путь Чили и Аргентины: ночные пропажи левых, пытки, безымянные могилы на обочинах шоссе. Слабая армия - путь Бразилии и Колумбии: поножовщина всех со всеми, уличный Бейрут, подспудный распад на суверенные бандократии и федеральная вроде как власть, запертая в Кремле.

Латинский путь не предполагает иных сценариев. Их настоящее - наше… да нет, уже тоже настоящее.

Растущая уличная анархия.

Растущая централизация, опустошающая бедные регионы и наводняющая главный город, в котором скоплены все деньги, миллионами очень всякого люда.

Заборы вокруг всего: школ, детских площадок, телецентров, сколь-нибудь дорогого жилья, редакций, аптек.

Несмотря ни на что - круглосуточная фиеста в теплое время года.

Повальная коррупция.

Повальная, перестающая быть срамным промыслом проституция.

Повальное попрошайничество, уже не только старых, уже не только бедных, а и просто ленивых и расслабленных трудоспособных людей. «Помогите музыканту».

Кони в сумерках. Конский помет поутру, эвфемистично именуемый «каштанами».

Предельное технологическое ничтожество.

Всегда в той или иной мере армейская или спецслужбистская администрация; эстрадное, легкоусвояемое соотечественниками хамство с международных трибун. Привет Чавесу.

Спорадические, фиксируемые узким кругом профессионалов, вспышки словесного гения (Маркес, Борхес, Кортасар, Бродский). Экспорт в развитые страны режиссеров, футболистов, дворников и гангстеров; проституток - в промышленных масштабах. И все равно хватит всем.

Безрезультатные поиски национальной идеи.

Скудное образование. Смертность от тяжелого алкоголя. Память о величии древних цивилизаций.

Задворки человечества.

Нет, но вот какой идиот первым назвал мексиканскую столицу Мехико?

Херох. Мархизм. Сахофон. Хенофобия. Хюша, Хюша, юбочка из плюша.

Херь, в общем.

Тоже, между прочим, Большая Деревня. Город-герой. Мечта сестер, национальных окраин и захолустных офицеров. Самый населенный город Земли.

Дмитрий Быков

Пространство полемики

Честная моя Родина

Однажды французская газета заказала мне эссе на тему «За что я люблю Родину». Они так и сформулировали - «за что». Предупредили, что денег у них очень мало. Я сказал, что напишу бесплатно. Не потому, что когда-нибудь обязательно начнут выявлять журналистов, сотрудничавших с западной прессой, и скажут, что я продал Отечество. Отдавать Отечество даром, я думаю, еще хуже. А просто мне - гражданину России, поднимающейся с колен, - приятно с высоты нашего нового статуса бескорыстно помочь нищей Франции.

Написал я примерно вот что - привожу текст в обратном переводе с французского с исправлением явных ошибок, потому что оригинал утрачен.

«На протяжении многих лет мои друзья и гости бесконечно задавали мне один и тот же вопрос: «Вы же не тешите себя иллюзиями в отношении России - почему вы продолжаете здесь жить?». Или, скорее: «Что компенсирует все те проблемы, которые ваша страна постоянно взваливает на плечи своих граждан?». В Соединенных Штатах о Родине принято говорить «эта страна», - так, дистанцируясь, они выражают законную гордость ею. Чем объективнее судишь о стране, тем лучше она кажется: так художник, чтобы полюбоваться картиной, отходит от нее на некоторое расстояние. В России сказать о Родине «эта страна» значит выказать пренебрежение к ней, особенно когда эти слова исходят из уст либералов. Некоторое время назад я предложил компромиссный вариант - «эта наша страна». Но объективация у нас не приветствуется, преобладает имманентность: мы любим эту страну не потому, что она именно эта, а потому что она - наша. «Где родился - там и пригодился», - говорит русский добрый молодец. Менять свою родную землю на чужую так же нелогично, как пытаться сменить одно небо на другое (не случайно в России выражение «под чужим небом» часто означает «за границей»: можно различать земли, но небо везде остается одним и тем же).

Давайте же перечислим, что именно Россия может предложить в награду за преданность своим печальным просторам и славной истории. Я не буду говорить банальностей о языке - гибком, богатом, разнообразном: в этом нет ничего уникального. В одном из дагестанских диалектов существует около ста падежей, мне даже в голову не приходило, что с одним предметом можно делать столько вещей: у нас его можно только назвать, родить, дать, винить, сотворить или предложить.

Красивые женщины? Их можно найти во всех обитаемых уголках планеты. Одной из отличительных особенностей России в первую очередь является ее огромность: здесь можно найти все географические зоны, от пустыни до тропиков. Но, что еще существенней, Россия предоставляет уникальные возможности для путешественников не только в пространстве, но и во времени. Имея хорошую машину, можно менее чем за час попасть из начала XXI века (центр Москвы) в середину XVI века (пятьдесят километров от МКАД). Мы не принадлежим ни к Азии, ни к Европе, мы особенный, альтернативный мир; именно этим объясняется раздражение президента, когда нам пытаются навязать восточные или западные рецепты.

Недостаточную любезность нашего государства в отношении своих простых граждан компенсирует высшая форма милосердия: по мнению государства, все мелкие частные грешки гражданина, его смиренные компромиссы с законом, его адюльтеры или грубое обращение с подчиненными - всего лишь милые шалости, столь незначительные, что совесть его может быть спокойна. В повседневной жизни Россия не требует от своих граждан слишком многого - главным образом потому, что в чрезвычайных ситуациях она забирает у них все, без малейших угрызений совести. (Правда, что-то утаить всегда можно; одно из самых больших преимуществ России заключается именно в щелях и складках - здесь невозможен ни тотальный тоталитаризм, ни абсолютный абсолютизм.) По сравнению с нашим государством, мы - само совершенство. И это тоже утешает.

Еще одно преимущество нашей страны - достаточно легкомысленные отношения со смертью, отношения, которые устанавливаются сами по себе с течением жизни. Жизнь в России подразумевает ежедневные унижения, получение дурацких справок, непреодолимые страхи, низкопоклонство перед начальниками всех рангов (даже если понимаешь всю их незначительность). Признаюсь, мне было бы очень обидно умереть в Италии - какие небеса! какие названия! - но в России это было бы не так ужасно, хотя, безусловно, тоже неприятно. Постепенно привыкаешь. Смерть втекает, вползает в жизнь, присутствует в ней повседневно. Иногда о ней думаешь даже как о побеге, как о спасении; в России не стараются слишком расцветить жизнь - понимая, может быть, что с хорошим трудней расставаться. Так что и это, если вдуматься, милость.

«Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не больно», - эту фразу из канцоны Петрарки Пушкин взял эпиграфом к шестой главе «Евгения Онегина», в которой Ленский погибает на совершенно бессмысленной дуэли. Правда, Пушкин, цитируя, опустил средний стих, где говорится, что это племя - «прирожденный враг мира» (потому что, по той или иной причине, мир умирать не желает). Первым эту купюру заметил Юрий Лотман, но Европа уже давно догадалась обо всем этом.

Правда, невообразимо грустно было бы расстаться с нашими непередаваемыми русскими радостями: светлой печалью, присущей русским пейзажам, русской песне, русской красоте; тихой нежностью, с которой здесь обращаются с детьми, странниками, горемыками; здесь есть милосердие бедняков, робкая любовь одиноких, взаимопомощь обездоленных, милосердие униженных, всеобщая склонность к слезному состраданию, которое очень легко переходит в буйство, но, несмотря ни на что, остается безмерно трогательным и проникновенным. Этого вы не найдете нигде в мире, потому что нигде христианство не кажется столь беспомощным перед лицом государственной махины; нигде сокровенные чувства - от веры до любви - не окружены таким нежным целомудрием. Именно таков русский характер, который смог пережить всех захватчиков и ассимилировать всех завоевателей. Мне было бы жаль расстаться со всем этим - а, может быть, и нет. Потому что если где-нибудь и существует рай, то я подозреваю, что сделан он именно из этого вещества«.

По- моему, это нормальное признание в любви, и сегодня, полгода спустя, мне нечего к нему добавить. Обнаружить здесь русофобию очень трудно -не скажу «невозможно», потому что умелец обнаруживает ее хоть в прогнозах погоды, хоть в знаках препинания; тем интереснее мне было читать отзывы на эту колонку, в большом количестве расплодившиеся после ее появления на сайте www.inosmi.ru. Цитирую их с сохранением орфографии и пунктуации авторов.

«Типичный „русский“ писатель. Много слез, соплей, и презрения к себе же».

«Мне вот таких вопросов ни Китайцы ни Корейцы, ни Японцы ни Немцы не задавали и не зададут. ибо Я не говорю и другим не позволю Россию Мою Родину грязью поливать, в рожу дам».

«Мне тоже не задавали таких вопросов, хотя жил в разных странах. У порядочного человека никогда даже мысли не возникнет спросить в таком тоне - всякий понимает: Родина - это Родина. Да, можно какие-то проблемы в развитии страны, обсуждать с той или иной степенью критичности, но еще раз повторю - не только спросить, но и просто подумать «Почему вы живете в России?» - не способен ни один человек, выросший в национальной парадигме. Не потому, что это «болезненный» вопрос, который стесняются задать, - просто сама эта мысль для национально выросшего человека дика. Есть только один народ, который без стеснения занимается такими оценками. Они рассматривают любую страну как свое временное пристанище и без конца занимаются оцениванием той или иной страны по один известным им критериям. Это касается не только России. В америке один иудей откровенно сказал мне, что «Израиль его задолбал своим жидовством и религиозными прибабахами». Потому то они говорят «эта страна», потому что завтра будет «та страна».

«Он говорит о России, как о женщине, которую, извините, трахает. И это не жена, и даже не любовница, а так - приходящая уборщица. Это ж надо - любить страну за то, что тут „умирать легко“! (Никого не жалко, никого…)»

«Г-н Быков, прислушайтесь к советам своих заграничных друзей: уезжайте из России. Вы все равно не русский человек, к России вы непричастны. Да еще и свинья, которая всегда грязь найдет».

«Ума не приложу, чем бы Дмитрий Быков зарабатывал за границей на жизнь. А прокормиться ему, судя по его габаритам, не так уж легко. А тут еще читают и даже (вяло, правда) обсуждают. Вот и приходиться ему терпеть „э-т-ту“ страну».

«„Хрюкающий медведь“ - хорошая подпись к портрету данного „писателя“».

«Выстрадал из себя очередную статью на тему «Мы, русские свиньи…» Гусские пейсатели очень любят эту тему. И тут только о ней и пишут, и там (в либерасьонах разных)… А потом глядь - на старости лет этот пейсатель где-то на тель-авивщине или нью-йоркщине осидает…

И почему так? Прямо загадка«.

«Нашей „интеллигенции“ (в плохом смысле слова) - всегда была присуща любовь к хамову греху. Видать они таким образом мстят своей стране и ее народу за то - что страна им не верит. „Интеллигенты“ - не обладая теми способностями - которые, по их мнению, должны у них быть - вину за это взваливают не на себя - а на народ и страну. Мол - народ быдло - ничо не понимает, страна, мол, дремучая. А сами они давно превратились в рыхлых мещан, интеллектуальных лавочников. И все время кивают нам на заграницу - как бы говоря - вот там народ так народ, страна так страна. Как будто сами они к той стране в которой живут - не имеют никакого отношения».

«Вы с удовольствием гадите на Россию, а когда вам собщают что она не хуже других, вы начиинаете вопить про то что мол Россия обязана быть идеальной. Для того чтобы показать истиность своей незаинтересованости в огаживании предмета обсуждения, вначале в таком же духе опиши недостатки своей матери, безотносительно к характеристикам других женщин».

«Щас пропагандистская машина США и других наших „друзей“ заработает на полную, они вдохновлены тем, что СССР распался, теперь будут искать как подкопаться под Россию». «Надо конечно обсужать недостатки, но внутри страны, для нас, чтобы пытаться что-то исправить. Я понимаю, почему раньше еврейская интеллигенция все ныла о недостатках в России, они думали вот, если был Израиль, то мы бы все лучше сделали. Ну вот теперь есть Израиль, пусть туда и едут».

«Прочла один раз, потом второй, прислушиваясь к ощущению… м-да. Слова вроде и красивые, а вот привкус у них гнилостный. Не буду оспаривать каждую фразу сего опуса, а попробую объяснить свое впечатление на уровне чисто женских ощущений. Знаете, бывает так: вроде видишь интересного мужчину - и внешность ничего, и одет прилично и, что самое главное, не глупости изрекает (это я не об авторе, а вообще, в качестве примера). Вобщем, ничего мужчина - и начинаешь подходить поближе, но тут он как глянет на тебя маслянисто, и такое ощущение, что стоишь, словно вонючей грязью облитая. Есть такие люди: на самом деле смотрящие свысока на всех и вся и никого не уважающие - они умеют так гаденько смотреть. Вот такое ощущение от опуса господина Быкова».

«Родину просто любят. Без всяких условий и условностей. Конечно, Россия не самая лучшая страна на свете - для космополитов по духу. И в Европе и той же Америке наверняка можно найти многое, что является более лучшим, чем то же самое в России. Только вот для россиян и русских - это самая лучшая страна. И такой будет всегда. Какой бы она ни была, потому что „правители приходят и уходят, а родная земля всегда остаеся родной“ (сперто у Р. Сабатини)».

Там еще много - 38 страниц такого примерно обсуждения, больше 300 постов. Среди них есть примерно 10, где автора робко пытаются защитить, но подавляющее большинство рекомендует ему убираться, пока живой.

И это еще одна замечательная иллюстрация на тему «За что я люблю Родину».

Не подумайте - я вовсе не отождествляю свою страну с теми несчастными - а может быть, и счастливыми - людьми, которые все это обо мне написали. Судить о России по интернетным форумам вообще некорректно - в конце концов, по анализу кала можно многое сказать о состоянии вашего желудка, но, боюсь, почти ничего - о вашей душевной организации. Однако это тоже показатель, пренебрегать им не следует. Я не о пресловутом антисемитизме, поскольку когда почитаешь иной еврейский форум - чувствуешь себя ничуть не лучше. Я о честности. Попытаюсь объяснить, что я вкладываю в это понятие.

Когда я писал биографию Окуджавы, мне часто попадались мнения о том, что перепечатывать его ранние, очень «советские» стихи не следовало бы - они откровенно слабы. Но то-то и прекрасно, что его заказные или искренние правоверные стихи откровенно слабы. Он не пытался сделать их сильнее. Скажем, вполне проходимые стихи первой советской оттепели (их было две, вторая - с 1961 года, более радикальная, а я о 1956-1958 годах), - тоже, как правило, совершенно бессодержательны, вызывающе пусты, часто лживы. Но оформлены они вполне грамотно: ассонансная рифма, метафоры какие-то громыхающие… То есть они притворяются стихами - в отличие от ранних опусов Окуджавы, который, как всякий честный транслятор вроде, допустим, Блока, гениально писал, когда что-то слышал, а когда ничего не улавливал - транслировал белый шум.

Вот так и Россия: она не притворяется хорошей.

В большинстве стран мира - особенно, конечно, на Западе, - люди придумали массу фенек и прибамбасов, делающих жизнь переносимой. Политика, отвлекающая от мыслей о смерти или тщете; бытовой комфорт, который многими почитается непременным условием производительного труда; культура всякая, которую высоко ценят и стараются беречь, - в том числе и культура пресловутого быта… Милосердие. Этикет. Отказ от грубости. Деликатность. Как сказано в фильме «Хрусталев, машину!»: «Природа подарила нам предварительные ласки»… Короче, бесчеловечная сама по себе жизнь там сдобрена человечностью - словно огромный, многослойный торт из отрубей покрыт миллиметровым слоем шоколадной глазури.

Россия - честная страна. Она от всех этих украшательств бежит.

На Западе у человека есть соблазн поверить, что он кому-нибудь нужен, что-нибудь может, что в его отсутствие, выражаясь по-бродски, в пейзаже сделается дыра… Что люди друг другу не волки, что у них есть моральные обязательства, что даже в самой беспощадной капиталистической системе, в которой люди ради денег готовы на все, существуют все-таки социальные гарантии, априорная какая-нибудь доброжелательность, верность, в конце концов… Мы же отлично знаем, что все это не так. Россия - самая природная из стран мира: жизнь здесь почти ничем не приукрашена, к условностям традиционно недоверчивы, и каждый знает, что без него прекрасно обойдутся. Никто ничего не стоит, ничье слово ни грамма не весит, и если государству будет надо, оно наплюет на любые принципы, внутренние или международные. Мы здесь с рождения знаем, что сила - право. Мы понимаем, что жизнь груба, и видим ее во всей ее первоначальной наготе, и сами стараемся быть как можно более грубыми. Грубость здесь почитается добродетелью, близостью к корням, органикой, - утонченность подозрительна. Более того: Россию надо даже любить по-особенному. Чем грубей и бездарней ты это делаешь, тем лучше. Любой, кто признается в любви к Родине человеческими словами, - кажется шпионом, штабс-капитаном Рыбниковым, который попался - помните, на чем? Он был нежен с женщиной, которую взял на ночь, и это показалось ей подозрительным.

Сейчас они скажут, что для меня Россия - женщина, которую я, жирный лоснящийся жид, взял на ночь; и будут правы. Не в том, что я так отношусь к Родине, а в том, что таково истинное лицо жизни: это лицо хамское.

Живя вне России, можно на секунду поверить в человечность. Но никакой человечности нет: мы все умрем, и мир без нас не кончится. Никто никому не нужен. Каждому дороже всего его собственная шкура. Иным это знание о жизни является в минуты депрессии, а Россия живет с ним. И я прекрасно знаю, что ни одно мое слово - а именно со словом я работаю и полагаю в этом смысл своей жизни, - ничего здесь не изменит, ничего не остановит и никого не удержит. Это тоже полезно знать, чтобы не обольщаться.

Только здесь возникает блаженное, упоительное чувство своей правоты - когда ты даешь волю худшему в себе и видишь испуг в глазах оппонента. Ты показал ему, что можешь быть хуже - и, значит, победил. Христианство считает, что ради победы нужно становиться лучше, - но у язычников другие принципы. Язычники всегда убиваются за право повторять чужие ошибки. «Им можно было идти к пропасти?! Так мы в нее побежим!»

Наша жизнь - репетиция смерти, учение, проводимое в условиях, максимально приближенных к боевым.

Россия - это огромное пространство, беспощадное к человеку. Но ведь это - лишь псевдоним жизни, которая ничем другим никогда не была.

То, что в этом пространстве выживает, действительно достойно самой высшей пробы.

И за это я тоже люблю Россию.

* ОБРАЗЫ *

Дмитрий Воденников

Сомнамбулическая честность

Принуждение к любви: Россия как тело

- Ты - моя Родина, а я - твой народ. Нет у меня другого дома, кроме рук твоих, нет у меня полей других, кроме твоей груди. И вообще ты пахнешь яблоками, - говорит.

Че? - переспрашивает Родина, приставляя ладошку к уху (лодочкой) и делая губы уточкой (потому что маразм). - Ты со мной сейчас разговариваешь?

Ро-ди-на ты моя! -орет на ухо. - А я - тво-ой на-р-о-о-о-д! Люблю тебя, говорю. И нет у меня других полей, кроме твоей груди, и твоих рек! Яблоками ты пахнешь, старый дурак!

- А, - удовлетворенно выдыхает «родина» и идет пить кефир.

Потому что это она уже слышала. Неединожды.

…Идет гвардеец, как на битву.

Судьба дрожит, манит - иди!

Шагает он творя молитву,

И вот - мерцанье впереди.

Она! И третий глаз качнулся из рубина -

«Войди», - ему сказала Катерина. *

… Сто лет назад сидели на кухне пять человек. Одна супружеская пара, и трое - так, одиночки, на данный трагический момент - непарные шелкопряды. И зашел разговор о том, что может ли кто-то из любящих (все почему-то имели в виду не себя, а партнера, далекого или близкого), как гоголевский Андрий, предать родину во имя любви (читай «нас»).

Саша сразу сказал Свете, что мог бы. Света сидит довольная, а мы с Настей обиделись. Но виду не показали. А Рома и обижаться не стал: сидит, чаек попивает, потому что знает, что дальше будет. И чем все это для него кончится.

И, надо сказать, не ошибся.

Кисло поулыбавшись Светиной победе, стали мы все срочно названивать (каждый по своему заветному номеру), чтобы узнать, как там дело обстоит с предательством родины. И Рому заставили.

Настя в трубку что-то щебечет, аж раскраснелась вся. Видимо, там, на другом конце, торгуются. Не сразу родину предают.

Рома вообще не дозвонился. Сидит, печальный такой, табуретку ковыряет. А чего ему еще делать: больше некому ему звонить-то. Лузер он.

А я еще и вопрос до конца не сформулировал, а мне уже так четко, по-военному: «Да. Потому что ты - моя родина. А я - твой народ».

Сомлел я.

…И увидел потом (катится, катится наливное яблочко по синей волшебной тарелочке), как выходит - еще несколько сот лет назад - родина в узких, только что надетых, джинсах из ванной. Застегивает тесную рубашку - и смотрит внимательно на свое лицо в вертикальное коридорное зеркало. И всего-то Родине - 16 лет. И тело ее скользит. И сила бурлит. И на сгибе руки - синяк. И живот плоский. И вроде радоваться Родина должна, что так ее народ любит. Но почему-то не радуется. Потому что тайна в ней, несомненно, есть, а вот смысла - нет.

Потому что Родине во снах все что-то другое мерещилось. Не такое привычное владычество, не такое простое обладание, не партнерство, а нечто не имеющее ни собственничества, ни желания, ни надежды.

Какое- то иное слияние. Иная власть.

А тут ходят, топчут ботинками, пашут и сеют, мнут в постели, рвут на части, ведут войну ради целостности территории. Целуют пупок.

- Может, поменять - народ? - думает.

А в зеркале на лице как будто слои двоятся, как счетчик в такси накручивается: 17, 19, 21, 25, 30.

И народу меж тем все прибывает.

Многонациональная она… Наша Родина.

…Зрачок сиял, тяжелый, как держава,

И в униженьи оживала слава,

И, как страна, она внизу лежала,

Ее уж не скрывало одеяло,

Завивы вены, как изгиб реки,

Как рыбой полный серебристый Дон,

Урал пересекал ее ладонь,

Алмазные струились позвонки,

Торчали зубы острою короной.

Империя ли может быть влюбленной,

И можно ли обнять страну,

Обнявши женщину одну? *

И тогда становится многое понятным.

Например, что твоя родина - андрогин. И сначала носящая мужское имя - она вела себя соответствующе, а отказавшаяся от слова «Союз», опять превратилась в женщину. И это тебе нравится больше, потому что женщине привычней оставаться одной. И ничего не ждать.

Или - про горько-сладкую примесь вечного рабства в крови. Готовность на унижение. И готовность избежать унижения даже ценою смерти. Но это как уж получится: может откажусь и умру, а может, и поцелую господскую руку. И тоже умру. Какая разница.

Что воля, что неволя, все равно. Привычка быть крепостным.

И тогда жест Емельяна Пугачева, которого ударили перед казнью, а он упал на колени и стал целовать руку ударившую (а ведь был царь, какой-никакой, пусть и самоназванный), не вызывает отторжения. Ну и я, быть может, поцеловал бы.

Откуда мы знаем, какие горизонты тут открываются, когда сейчас тебя четвертуют? И какую трещину на помосте Пугачев рассматривал, когда упал, и как ему это все далеко стало. Может, он действительно прощения просил? Или прощал?

Сначала я страну, как петух курицу, потоптал, теперь ты - меня.

(…что воля, что неволя, все равно…)

И в этом смысле европейская склонность играть в бесстрашие (держать лицо) даже на плахе - смотрится какой-то карнавальной чепуховиной. Сейчас тебя на колени поставят, на круге распнут и на куски порежут, а ты тут как в театре. С высоко поднятой головой. При жизни, что ли, не наигрался? Впереди - Бог, а тут - раскрасневшиеся уроды. Пирожками торгуют. Неужели тебе действительно так интересны эти люди, которые пришли посмотреть, как будут тебя убивать?

И тут почему-то сразу вспоминается, как встретились свобода и родина в истории повторной травли Зощенко… Когда аккуратные английские студенты приехали вопрошать у него и Ахматовой, при уже расслабившейся власти: согласны ли они, теперешние, затравленные и освистанные, с постановлением?

«Как я могу быть согласен с тем, что я подонок и свинья?» - сказал честный Зощенко, веривший словам. Студенты возликовали. И травля возобновилась. «Согласны ли вы с тем, что вы полублудница и полумонахиня?» - между строк спросили Ахматову умные благополучные студенты.

«Я полностью согласна с постановлением», - четко и громко произнесла Ахматова. И каким-то странным образом - выиграла. Не тогда, не сейчас, а вообще. Неслучайно - «государыня Анна». И опять - самозванных кровей. Ибо это и есть - сомнамбулическая честность. И дело тут не в гордыне, не в желании избежать гибели или спасти сына (мне кажется, она и без всякого страха за сына и самого сына так бы сказала). И уж точно не в чувстве слова. А в том, что Ахматова умела быть родиной, а мужчина Зощенко - нет. Попытался доказать. Чтоб все по-людски. А какое тут по-людски? Сначала ты потопчешь меня, потом я тебя. «… И мы мелем, и месим, и крошим тот ни в чем не замешанный прах. «…» Но ложимся в нее и становимся ею, оттого и зовем так свободно - своею».

Ибо слова ничего не значат, и жест ничего не значит, и позора нет. Позор, он в головах. Да, я - полумонахиня, полублудница. А разве нет? (Что воля, что неволя, все равно.)

Ответ Ахматовой восхищает.

И если медленно продолжить

Ее раздвинутые ноги

(О ты - завершие равнин?) -

То под одной пятой - Варшава,

А под другою - Сахалин. *

…А потом народ - все равно - начинает уходить.

И по мере ухода (истечения) народов, тайны все убавлялось (кому нужна сновидящая империя?), а смысл - все прибавлялся.

Самый главный смысл, который родина извлекла, когда уже ушли рижане, эстонцы, грузины, украинцы и даже белорусы - что ей на самом деле никто не нужен.

Нет, конечно, ничего плохого, если будет возиться посередке, копать свою мелкую смешную грядку какой-нибудь невнятный русский мужик в трениках, но и без него можно обойтись.

В принципе, тут нужен ядерный гриб, - думала родина иногда.

Чтобы никто не грабил меня грабельками, не рыхлил своей маломощной мотыжкой, не растил на мне огурцы и помидоры, не расчесывал газонокосилкой (Stiga Collector 46), не строил концерны, не целовал меня в живот, не грозил мне международными санкциями, не мешал видеть сны.

А сны как раз стали огромными, долгими и длительными, как реки.

Потому что -

…гостиница, каких, должно быть, много,

Я расплатилась, кошелек мой невесом,

Поежишься пред дальнею дорогой,

При выходе разденут - вот и все.

И упадешь ты - легкий, бездыханный -

В своих прабабок и приложишься к цветам,

Тропою темною, знакомою, туманной

Все ближе, ближе - к быстрым голосам…**

А если уж пошли такие дела, то смирись: она не делает вид, а на самом деле безразлична к тебе. Потому что только равнодушная к тебе Родина обретает смысл. Перецелованная и покоцанная наискосок и вдоль, лишенная всякой тайны, сильно подсохшая или, наоборот, пополневшая, склонная к периодическим истерикам и туманным поступкам, могущая тебе уступить или ударить, она лежит под тобой и мерцает. Переливаясь лицом. И даже не понять, сколько ей: шесть, тридцать девять, или она - это просто я.

Это я лежу под тобой, дорогой русский бог.

Кстати, я давно хотел сказать. Все самые стыдные слова, которые про меня и тебя наплели - чистая правда. Мы отнекиваемся или молчим, но знаем, что все это так: мы это видели во сне, а позорные и сладкие сны врать не умеют.

Значит, говорил, что нет других полей для тебя, кроме моей осенней груди?

Нет других рек для тебя, кроме моих набухших проступающих вен?

И пахну я яблоками?

Ну так что, козленочек, хочешь еще прижаться ко мне? В последний раз?

- Хочу.

* Из стихотворения Елены Шварц «В отставке».

** Из стихотворения Елены Шварц «Гостиница Мондэхель».

Аркадий Ипполитов

Плоть и кровь

Про СССР

Самая большая страна в мире - это звучит гордо. Уверенность в том, что страна, в которой я родился - самая большая страна на всем белом свете, сопровождает меня с детства. Знакомлюсь с какими-нибудь иностранцами, смотрю на них с уважением по разным причинам, а где-то внутри все равно сидит знание: моя-то - самая большая. Всего остального, чего угодно, у них может быть больше, но страна, в которой я родился, все равно останется самой большой в мире. И никому ничего с этим не поделать.

Наверное, это признак имперского комплекса, от которого не избавиться никогда в жизни. Как бы ни раздражала меня идея империи. Впрочем, утверждать то, что мое ощущение родины совпадает с образом самой большой на свете страны, в которой я родился, было бы не совсем верным.

Очень тяжелый звук, издаваемый при прочтении аббревиатуры СССР, сразу же вызывает в моей памяти карту с его контурами. Мне всегда казалось, да и сейчас кажется, что это не контуры, не границы, не обозначения, а изображение, портрет: большая такая, тяжелая территория, вальяжно развалившаяся в верхней половине глобуса. Мощный зрительный образ, с характером, ярко выраженной индивидуальностью, резко отличающейся от фигур остальных территорий в Европе и Азии. Помню я этот образ с рождения - он был везде, в огромных количествах. Значки, марки, спичечные этикетки, картинки в детской поликлинике, в первом классе, может даже, и в яслях. Носили ли меня туда? Не помню, но карту помню. Самая большая страна в мире.

Изображение СССР на картах было всегда выкрашено в красный цвет, темного оттенка. Напоминало оно мне картинку в мясном магазине, посвященную разделке говядины, висевшую на стене. Мы туда ходили с мамой, она стояла в очереди, а я ждал в сторонке, под этой картинкой с большой красной тушей, распластанной на ней, разделенной на сегменты, каждый из которых был отмечен цифрой. Вокруг эти сегменты уже были нарисованы отдельно, и вслед за цифрой стояло название части: оковалок, филей, челышко-соколок. Их было ровно пятнадцать, но соответствие с количеством республик я осознал много позже. Впрочем, четырнадцатый и пятнадцатый куски были объединены вместе и назывались: голяшки. Все в мясном магазине, из-за неприятных кусков мяса, валявшихся на прилавке, окрашивалось в красно-бурый цвет несвежей крови и раздражало, но картинка с тушей мне нравилась, так же, как нравились и географические карты. Там, где-то в районе зареза, я родился и жил. Это место было отмечено точкой с надписью «Ленинград».

Большая туша СССР. Чувствовал ли я ее своей родиной?

Нет, определенно не чувствовал. Не могу понять, как можно чувствовать своей родиной какую-то аббревиатуру: СССР ли, США ли, ЕС. России же в сознании моего детства не было, она была заменена на РСФСР, что-то уж совсем непонятное, даже сейчас затрудняюсь сходу правильно расшифровать все буквы, что составляют это название, и понятие Россия появилось позже, став уж чем-то совсем умозрительным, из старой поэзии, тютчевским каким-то.

В детстве с СССР у меня было связано одно эстетическое переживание. В большом дворце, в центре белого зала, с очень красивым наборным полом, чей рисунок повторялся в бронзовых украшениях потолка (на это мне сразу указали взрослые, и это меня восхитило), с большими тяжелыми люстрами, с потолка свисающими, стояла несказанно прекрасная картина, выложенная из разноцветных камней: яшмы, лазурита, малахита, родонита и уж не знаю чего еще. Картина изображала мою родину, СССР. Чуть выше, на мраморном рельефе над изображением СССР, гарцевал белоснежный всадник, который почему-то тыкал в карту копьем. Его агрессивность была несколько загадочна, но вскоре я узнал, что этот всадник - святой Георгий, и что зал называется Георгиевский, и что это был главный приемный зал императоров, живших в Зимнем дворце. Святой Георгий же был покровителем России, а не Советского Союза, и копьем тыкал в змею под ногами коня, с трудом различимую в высоте, а не в карту. СССР, собранный из различных самоцветов, с горящей рубинами звездой, означающей Москву, сердце Вселенной, с лазуритовыми морями, малахитовыми полями, яшмовыми горами, несмотря на всю свою роскошь и красоту обнаруживал родство с говяжьей тушей из мясного магазина и очень мне нравился. Да и сейчас нравится, хотя и только как воспоминание, так как карта из Георгиевского зала исчезла.

Много позже после переживаний, связанных с тушей и с картой, когда мне уже было за двадцать, мне довелось поехать с двумя итальянцами в Царское Село, тогда более известное под названием Пушкин. Выйдя из электрички, итальянцы озадачили меня следующим вопросом, который я не сразу понял:

- Почему на каждом вагоне написано Чи-Чи-Чи-Пэ?

Только через целую минуту я сообразил, что подобным образом итальянский менталитет прочел священную аббревиатуру СССР, начертанную под изображением моей любимой мясной туши, украшающей каждый вагон. На вагоне она представала вырезанной из мирового контекста, в обрамлении из каких-то веточек, с перекрещивающимися под ней то ли серпом и молотом, то ли гаечными ключами, очень сложный геральдический образ. Забавное транскрибирование мощного русского эС-эС-эС-эР в мягкое и дурацкое итальянское чи-чи-чи-пэ, дойдя до меня, тронуло и умилило. Правда, что за прелесть эта чичичипэ!

Я объяснил, что такое С. С. С. Р., и что это такой же знак нашего величия, как S. P. Q. R., аббревиатура, что и сейчас украшает не только арку Тита, но и каждый римский булыжник, каждую римскую канализационную решетку, свидетельствуя о непреходящем обаянии власти.

S. P. Q. R.

С. С. С. Р.

Senatus Populus Quiritium Romanus. Союз Советских Социалистических Республик - какая великая перекличка звуков, исполненных громоподобного блеска, взвейтесь кострами, синие ночи, знамена развеваются, фанфары взрывают воздух, божественные профили владык, гулкий шаг легионеров-комсомольцев, мускулистых, прекрасных, победительных, золотые орлы и золотые звезды, ряды копий и штыков, сияющая арматура, славы с венками летят в небесах, кто в лифчике, кто так, рядом с ними самолеты, крылатые гении в трусах и без спешат венчать героев, и вереницы пленников, в пыли влачащих цепи вслед за триумфальными слонами и танками. Империя… Можно ли империю прочувствовать как свою родину?

Мне не удалось. Но имперское наследство мне, безусловно, досталось. Чувствую я это или нет, но рожден на свет я этой тушей темно-красного цвета, самой большой в мире. Если бы я был рожден крошкой-оковалком Люксембургом, я бы был другим. Точнее - меня бы не было.

S. P. Q. R.

С. С. С. Р.

При умилительном слове «родина» - слово «СССР» меня совсем не умиляет - перед моими глазами сразу же встают идиллические пейзажики деревеньки, где я проводил лето несколько лет кряду, с моих семи лет до двенадцати. Это было в окрестностях Копорья, удивительно красивая местность, с извилистой речкой, косогорами, поросшими старыми черемухами, с разнообразными лесами, и осиновыми, и березовыми, и ельниками, и стройными соснами. Под соснами, в очень сухой и мягкой почве, росли голубика и болиголов, удивительно, одуряюще пахнущий, и его раздражающе терпкий аромат сливался с винным вкусом спелой голубики, черно-синей, глубокой, вызывавшей блаженное изнеможение позднего лета, голова слегка болела, а сосны, ровные-ровные, высоко вонзались в небо. Деревня была не совсем русская, поэтому не представляла собой улицу, как это бывает обычно, но была раскидана отдельными домами. Вергилиево место, для буколик и георгик, а на окраине деревни располагался огромный колхозный свинарник, представляющий из себя несколько бетонных бараков, и вокруг них - большие выгородки-загоны, огражденные забором от остального мира. Они были черны, так как земля на них была изрыта свиньями, выпускаемыми по утрам, все деревья, обглоданные снизу, засохли, свиньи были страшно голодные, тощие и очень злые. Когда им кидали через забор охапку травы, они поднимали страшный визг и устраивали драку. Нас, детей, это очень забавляло.

Идиллия моего детства почему-то с картой СССР в моем сознании не ассоциируется. Она, в отличие от Ленинграда, на ней не отмечена. Черные голодные свиньи, злобно дерущиеся из-за травы, тоже не ассоциировались с кусками буро-красного мяса, лежавшего на прилавке магазина, и уж менее всего - с красивой картинкой разделки мяса.

S. P. Q. R.

С. С. С. Р.

Убаюкивающие, уютные воспоминания о мандаринах, елках с красными звездами на макушке, салате оливье и шпротном паштете не вызывают во мне никакой нежности. Я не люблю свое советское детство. И уж тем более не собираюсь смешивать тоску по детству с умилением перед СССР. Не умиляют меня ни коммуналка с жуткими, вечно скандалящими соседками, ни школа, где историчка, старая дева, преподававшая обществоведение, заявила, что сейчас верить в Бога могут только дураки, ни университет с вечным запахом сортира в коридорах, ни армия, где я провел два года, отдав долг СССР, своей родине.

S. P. Q. R.

С. С. С. Р.

Странное, однако, воспоминание засело во мне. Ничего я так не люблю, как проводить раннюю осень в деревне. С юности уезжал на какую-нибудь дачу, отдаваемую знакомыми за ненадобностью в столь неподходящее время, чтобы одному гулять, читать, собирать грибы и быть почти счастливым. Мне было двадцать три года, относительно недавно я вернулся из армии, где провел худших два года в моей жизни, учился в университете и работал в библиотеке Эрмитажа. На десять дней отпуска, специально взятого в сентябре, я раздобыл замечательный загородный дом, стоящий одиноко, на берегу озера, в лесу, где никого вокруг не было. Только я и две собаки, которых мне приходилось кормить. Осень была, как всегда, чудная, очень много грибов, мы с собаками друг друга полюбили, никого не было вокруг, от озера по утрам поднимался туман, дни были теплыми и ласковыми. Иногда я выбирался в город и возвращался вечером, на последнем автобусе, останавливавшемся на шоссе где-то в километре от дома, до которого потом все равно надо было доходить пешком через лес. Возвращался я в осенние сумерки, и острейшее чувство счастья охватывало меня от леса, от одиночества, свободы, от тишины, осени, темнеющего сентября. Вблизи дома со ждущими меня собаками вдруг, неожиданно, я поймал себя на том, что блаженство, разливающееся внутри, смешивается с поразительным воспоминанием-ощущением: неизвестно откуда и отчего взявшейся острой ностальгией, немецкой Sehnsucht по армейской казарме, по бараку с кроватями в два этажа, по тусклому электрическому свету, по чувству тюремной запертости, что сопутствовало мне все два года моей армейской жизни. Поразительным образом самые ненавистные в моей жизни воспоминания смешались с ощущением свободной от всего осени и осеннего счастья, топя их в общем расслабленном блаженстве. Я до сих пор помню это воспоминание с физической убедительностью, как одно из самых сильных переживаний в жизни. Откуда оно взялось, что оно значит?

S. P. Q. R.

С. С. С. Р.

В деревне, где купили дом мои родители уже в продвинутых восьмидесятых, на крутом берегу, стояла высокая желто-белая церковь конца XVIII века, архитектуры изрядной, напоминающей о неоклассике львовского круга. Церковь была облезлая и облупленная, без крестов и совершенно голая внутри. По субботам в ней показывали привезенные из города старые фильмы. Вокруг церкви когда-то расстилалось старое кладбище, поверх которого была проложена совершенно бесполезная дорога, никуда и ни к чему не ведущая, так что от кладбища уцелел только кусок чугунной ограды, означая любовь к отеческим гробам. Еще одной достопримечательностью был фундамент около очень грязной большой лужи. Местные с удовольствием сообщали, что это - остатки здания старой школы, построенной сердобольным помещиком для населения. Школа была крыта черепицей и стояла на берегу пруда с кувшинками, и еще недавно можно было увидеть ее стены, теперь же ее окончательно развалили. Когда произошло это «недавно», было неясно, но дети уже давно ездили в школу в другое село. Маленькие дети были довольно милы, но дико ругались матом, и чувствовалось, что мальчики скоро сядут за хулиганство, совершенное по пьяной лавочке, что всегда и происходило, и взрослого мужского населения, не побывавшего на зоне, практически не существовало.

Деревня была полна историями. Один молодой тракторист, напившись и ни с того ни с сего приревновав свою невесту, погнался за ней на тракторе и переехал ей обе ноги. Старый алкоголик из дома у реки, получив пенсию и тут же ее пропив, повесился от того, что жрать было нечего. Галочка по прозвищу Одесситка, невесть откуда взявшемуся, торговала самогоном, что очень нравился всем мужикам, так как она добавляла туда отличную дурь. Двое уже умерли от алкогольного отравления. Галочка, довольно грязная баба, не была, однако, королевой. Ее клиентами были совсем уже подонки, вроде повесившегося. Подлинной королевой была продавщица Адель, торговавшая в местной точке и державшая всю деревню в кулаке.

У Адели был самый большой дом, две коровы и четыре свиньи. Крепкая широкозадая молодая баба, она работала много, магазин открывала, когда хотела и снабжала местное население товарами согласно своим симпатиям и договоренностям. У нее было много денег по тем временам, монополия на водку и молодой любовник, рыжий и ражий пьянчуга, обычно днем слонявшийся без дела, ободранный и вечно стреляющий покурить. По субботам Адель вместе с ним уезжала в райцентр, за товаром и пройтись, надевала шляпку с вуалеткой, кургузую кожаную куртку с гипюровой кофточкой, плиссированную юбку и кроссовки. Любовник же был в бережно хранимом праздничном спортивном костюме, белых носках и черных лакированных ботинках. Вечером, после возвращения, была баня, а потом любовник гонялся за Аделью с топором, а она голосила на всю деревню, причем было понятно, что это - исполнение необходимого и любовно оберегаемого обряда, так как здоровенная Адель могла справиться со своим милым, ослабевшим от водки, в два счета. Над всем же господствовал не прекращающийся ни на минуту, бесконечный, ползущий над всей деревней, над печальными и спокойными лугами, над широкими полями, достигавший загадочно темнеющих лесов стон, сводящий с ума, мучительный, кажущийся идущим из земли. Это мычали в огромном коровнике голодные коровы. Их не кормили, так как корма растаскивались на нужды собственного скота.

Коров увозили в город, на мясокомбинат. Там наступал конец их мучениям. Их убивали и подвешивали за крюки к потолку. Затем с них сдирали шкуру, обнажалось буро-красное кровавое мясо, и кровь стекала на бетонный пол. Подвешенные за ноги и освежеванные, коровы были прообразами рисунков разделки говядины, хотя на картинках они казались гораздо округлее, идеальнее. И напоминали карту СССР. В зарезе Финского залива стояла маленькая черная точка, где я родился, город Ленинград.

Захар Прилепин

То, что у меня внутри

Песни о любви

Вот я, к примеру, в США, где-нибудь на юге живу. Отчего бы мне там не жить, вполне себе возможно.

Там огромные негритянские женщины на огромных джипах.

Там все тебе улыбаются, там по улицам можно ходить босиком. Идешь босиком - и полицейский приветствует тебя нежнейшей улыбкой, разве может быть такое в России?

Еще там бывают такие деревни - как из старого американского кино, где разморенные янки неспешно пьют пиво в ожидании драки, и уставший бармен за ржавой кассой считает сдачу, и тут подъезжает длинное старое авто.

Это я приехал. Сейчас меня побьют, наверное.

Впрочем, я могу жить в Нью-Йорке, там вообще меня никто не заметит, там очень много людей: помню, как я завороженно передвигался из китайского квартала в итальянский и затем в, так сказать, русский квартал заходил, и дальше, и еще дальше…

Я вступлю там в сотню разных сообществ, кружков и групп, против рака там, за голубых, против голубых, за рак, у меня будет много разных друзей. Я все время буду с ними совершать марши по улицам - бежать через весь Нью-Йорк, с номерком на спине; я видел в Нью-Йорке такое, там семь тысяч человек бежали через весь город в качестве протеста против слабоумия их друзей. У всех были номерки на спинах. За право пробежать через весь Нью-Йорк они сдали по 50 долларов.

Мне бы очень понравилось в Нью-Йорке. Но я крутанул глобус и выпал в Дели, я однажды жил там, и в первое же утро, едва из самолета, пересек небольшую часть Индии по дороге в Тадж-Махал.

Тадж- Махал оказался вовсе не чудом света, а огромной фаянсовой раковиной, только с покойником внутри.

Зато как восхитительна была поездка по Индии! По дороге я увидел несколько миллионов людей. Плотность населения на индийских улицах - как в московском или парижском метро в час пик.

Люди сначала спали вдоль дорог, потому что мы выехали в пять утра. Затем они встали и все одновременно пошли в разные стороны, а также поехали на велосипедах, мопедах и каких-то немыслимых тарантайках. Все они бибикали друг другу, пересекали шоссе в вольной последовательности, подрезали джипы и скоростные автобусы; кроме того, иногда на дороге встречались верблюды, только слонов не было, но говорят, что и слоны там есть. Я также видел много коров, но на них никто не ездил. Мне сказали, что если я выйду из автобуса и убью индийца, то за тысячу долларов я откуплюсь прямо в полиции, но если я убью корову, меня самого разорвут на части в течение минуты возле мертвой говядины, и никто не вступится. Я не поверил, но пробовать не стал. Мой дед, однако, убил несколько десятков коров за свою жизнь (и ни одного индийца, кстати, только европейцев), и я очень надеюсь, что он не попадет к индийским богам.

Вдоль индийской дороги стояли постройки столь чудовищные и страшные, что никакой Радищев по дороге из Петербурга в Москву с заездом в Сибирь подобного не увидел бы и в страшном сне. Я понял, откуда янки взяли свои города будущего: с крысами, кострами, джипами и верблюдами одновременно. В Азии увидели, футуристы фиговы.

В индийских домах и у домов, когда мы возвращались ночью домой, чадили костры, в кострах жарилось несусветное мясо, издававшее такой редкий запах, что от него хотелось немедля спрятать голову в целлофановый пакет.

Но зато все несколько сотен тысяч индийцев, лица которых я успел разглядеть в течение поездки, были настроены благодушно и нежно. И дети их, вывалянные в пыли, улыбались белым туристам. И на дороге, черт возьми, не было ни одной аварии, что казалось совсем фантастическим.

И я вдруг представил, как я живу тут, в двухстах, к примеру, километрах от Дели, снимаю себе целый этаж в одной из немыслимых полуразвалившихся построек, потому что стоит все это роскошество долларов семь в месяц, - и вот я уже привык к этому мясу, и проник в душу этого народа (вернее, множества народов), и обжился там, а чего бы и нет. Да и женщины у них красивые, если их увидишь случайно и они умыты. Гораздо красивее, к примеру, американок, которые действительно редко весят меньше 120 кг, простите за это общее место, но я, правда, искал - в смысле искал глазами тонких американок.

Впрочем, там настолько огромные порции, в этой Америке, что я вскоре тоже стал бы огромным, и американки казались бы мне стройными, гораздо стройнее меня.

… Нет, они все равно там подозрительно много жрут.

Хотя что это я, я же в Индии, и индийские дети неустанно попрошайничают у меня, и я даже научусь их прогонять - потому что до сих пор, пока я жил в Дели, у меня так и не выработалась необходимая для этого свирепость лица.

Или все- таки вернуться в Европу? А то еще заражусь нелепой заразой и погибну в несколько дней в далекой Азии, кромешной и галдящей.

В Европе я тоже как-то был, заходил туда, разглядывал, трогал руками, прислонялся. Финляндию покидаем сразу, там хорошо, но медленно и холодно. Мне крайне понравилось, что на островке возле Хельсинки стоит мемориальная доска в честь финского военачальника, который сдал крепость и гарнизон русским войскам. Я бы часто приходил к этой доске с бутылкой водки, чокался бы с ней.

А потом все-таки переехал бы в Польшу.

О моя ночная Варшава, я гулял по тебе. Варшава в мой приезд была пустынна и темна. Все юные поляки уехали в Германию на заработки, страна в кризисе.

Помнится, я заходил в ночные кафе и рестораны, и нигде не было посетителей. Представляете, заходите в московское кафе, где-нибудь в самом что ни на есть центре, в 12 часов ночи - а там никого. В другое - там опять никого. В третье - там тапер играет, не всегда попадая в клавиши, херовый тапер. И тоже никого. Или кто-нибудь один, с печальным польским лицом, сидит и мечтает ударить тапера табуреткой по затылку.

Редкие поляки, не заходя в кафе, требовали чуть ли не с улицы меню и, едва заглянув в него, спешно убегали. А я посмотрел, и что - нормальное меню. Вполне обычное. Мы там перепробовали половину спиртных напитков, и всякие мяса, и супы, хорошая кухня… но в Индии лучше. Если в Индии пойдешь в ресторан - там можно умереть либо от счастья, либо от чего-то вроде изжоги, потому что там все жутко перченое. Но я острое люблю, я умер от счастья. Зря я все-таки уехал оттуда в Варшаву.

А потом еще в Берлин. А потом в Рим. А потом в Мадрид.

И везде было радостно, родственно, редкостно хорошо.

Но, как всякий русский безумец, влюбился я лишь в один город, да, поручик Ржевский, вы правы, это город Париж, лучшее место на земле. Я был там уже несколько раз, и во всякий свой приезд - снова, совершенно первозданно, очаровывался им, моим Парижем.

Все русские так говорят - «мой Париж».

Представляете себе Париж, который скажет: «О этот мой русский!»

Париж не любил ни одного русского, хотя иногда подставлял булыжную щеку для поцелуя. Мне хочется верить, что это была хотя бы щека, когда я его целовал.

Ну и что, равнодушный Париж, - говорил я, в пьяном виде пересекая город, - ужо тебе! Ужо!

Я видел во тьме собор Парижской Богоматери - и наконец-то он стал похож на себя. Днем - вовсе не то, я часто видел его днем: никакой это не собор. Зато ночью - все его чудовища воистину стали чудовищны, а его высота - вынырнула ввысь черной томительной глубиной, в которую можно и страшно обвалиться.

О, я сбежал от собора в ужасе, и, запыхавшись, взошел на мост, и там играли на скрипке, играли на гитаре, а лиц я уже не разбирал во тьме ночной.

- Дайте мне гитару, - сказал я. - Гив ми гитар.

Они подали мне инструмент, и я запел песню: «Она не вышла замуж за хромого араба!»

Потом я вернул инструмент и открыл глаза, я всегда закрываю их, когда пою, - ну как Гребенщиков, вот так. Открыл и увидел, наконец, что вокруг стоят одни арабы, много.

- О чем эта песня? - спросили они, в смысле, мол, зис сонг - эбаут что?

Я сказал, что это русская песня про любовь, и они согласились.

Потом я потерял дорогу домой и захотел пива, у меня эти два процесса связаны напрямую. Наконец, я нашел ночное кафе и взошел туда. Оно было без столиков - но со стойками, там стояли несколько десятков людей, все странно высокие, и негры.

Я вспомнил одну русскую кинокартину, где «снежок» входит в черный бар, и все замолкают и смотрят на белого полудурка.

Так все, между прочим, и было.

Я на секунду замешкался при входе, но, взбодрив себя произнесенно вслух фразой «Русские поэты не сдаются!», прошел к барной стойке и потребовал пива.

И ничего, знаете ли, не случилось. Потому что это Париж, а не Гарлем какой-нибудь. Впрочем, в Гарлеме я не был, может, там тоже Париж.

И весь мир, понял я давно, и азиатский, и европейский, и американский, и латиноамериканский, и африканский, где я еще не был, - везде он с легкостью раскрывается тебе навстречу, и в нем можно на время ужиться, и испытать все, что положено испытать - великие открытия в человеческих душах, пульсации чужих культур, муку изгнания.

Но, вы знаете, я не хочу.

Русские, пожалуй, удивительно нелюбопытны.

Я, правда, не знаю, насколь не любопытны все остальные, но я точно не любопытен в замечательно высокой степени.

Мне давно уже разонравилось путешествовать, потому что люди мне интереснее географии, и в основном эти люди - русские.

Я вообще не люблю посещать разные места, но, напротив, мне нравиться возвращаться все время в одно и то же место и сидеть там часами. Не скажу, в какое, а то вдруг вы тоже туда придете. Я там один люблю сидеть. Еще любимую туда привозил, сына и друга. Там хорошо, и больше никого не надо.

В этом месте своего текста я могу сказать, что Богу все равно, где находится человек, но я совру, потому что про Бога ничего не знаю, а мне как раз не все равно, где я расположился.

Да, я ничего не знаю о Родине, как не знаю ничего о том, как выглядит мое сердце, действительно ли оно бьется, где у меня печень, и неужели я состою из костей.

Но я предполагаю, что все именно так. И в чужой скелет я не врасту никогда.

На этом мои размышления о Родине завершаются. Меня вообще любые размышления о своем организме раздражают. Какое мне дело до того, что у меня внутри.

Дмитрий Данилов

На нижних этажах

Тихие радости маленького футбола

Вот есть, например, московский «Спартак», московский «Локомотив», московское же «Динамо», питерский «Зенит». Есть Дик Адвокат, Валерий Газзаев, Курбан Бердыев. Есть Егор Титов, Андрей Аршавин, Данни, Вагнер Лав. Их часто показывают по телевизору, им посвящена половина каждого номера «Спорт-Экспресса». Их знают все, кто хотя бы слегка интересуется российским футболом.

Есть и другие команды, тренеры, игроки. Тамбовский «Спартак», «Локомотив» из города Лиски Воронежской области, «Зенит» (Пенза), «Луховицы» (Луховицы), «Елец» (Елец). Есть Федор Анатольевич Щербаченко, главный тренер клуба «Губкин». Есть Владимир Александрович Бибиков, начальник команды «Мордовия». Есть Александр Крючков, 1985 года рождения, полузащитник команды «Спартак» (Щелково). Их никогда не показывают по телевизору (разве что по местному, да и то редко), а «Спорт-Экспресс» приводит только результаты их матчей, мелким шрифтом. Их знают только футбольные специалисты, местные болельщики, приятели и родственники.

Потому что все они играют во второй лиге футбольного чемпионата России. Или, официально, - во Втором дивизионе. Но это он только называется - Второй, а по статусу он третий. Сверху - Премьер-лига, элита. На ступень ниже - Первый дивизион, а за ним уже Второй. С точки зрения среднестатистического московского или питерского болельщика - глушь, тоска, болото. Но и здесь, в этом «болоте», идет борьба, кипят страсти, время от времени разгораются маленькие, тихие скандальчики. У каждой командочки есть фанатская группировка. На каждую игру приходят болельщики. Своя жизнь, своя кухня.

Привычно купил у метро «Спорт-Экспресс», полистал. Подготовка к Олимпиаде, переходы футболистов и хоккеистов из клуба в клуб, продажа Аршавина в «Тоттенхэм», то-се… Взгляд упал на заметочку с результатами зоны «Центр» Второй лиги. «Луховицы» - «Локомотив» (Лиски) 1:0, «Рязань» - ФЦШ-73 (Воронеж) 0:0, «Спартак» (Тамбов) - «Елец» 1:0. Вчитался. На такой-то минуте гол забил такой-то футболист. На матче «Ника» - «Губкин» присутствовало сто зрителей.

Почему- то захотелось на все это посмотреть. На игру маленьких провинциальных команд, на их маленькие стадиончики, на их болельщиков. И я поехал смотреть вторую лигу.

Елец

Е-лец (небольшая пауза) мы-с-тобой

Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп (небольшая пауза) хлоп-хлоп

Е-лец (небольшая пауза) мы-с-тобой

Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп (небольшая пауза) хлоп-хлоп

И так еще много раз.

Потом так:

Елец-хлоп-хлоп-хлоп (небольшая пауза) хлоп-хлоп-хлоп-хлоп (небольшая пауза) хлоп-хлоп

Много, много раз.

Эти звуки издавала небольшая кучка молодежи - фанатская группировка клуба «Елец». Фанатская группировка поддерживала команду «Елец» в игре против московской команды «Ника». Все это происходило в городе Елец Липецкой области на стадионе «Труд».

Надо сказать, стадион у клуба «Елец» отличный - новый, красивый, ухоженный, с четырьмя трибунами, с цветными пластиковыми креслами, с ровным естественным газоном. Вмещает 9 тысяч зрителей (для стадиона такого уровня это очень много).

Клуб «Елец» знаменит тем, что в 2004 году в матче на Кубок России обыграл великий ЦСКА со счетом 1:0. Через несколько месяцев после этого ЦСКА выиграл Кубок УЕФА.

Сейчас «Елец» - крепенькая команда-середнячок, восьмое место в зоне «Центр» Второй лиги. «Ника» - беспросветный аутсайдер. В команде - почти сплошь неоперившаяся молодежь, выпускники одноименной футбольной школы.

Игра «Ельца» против «Ники» была похожа на движение подержанного, но исправного автомобиля отечественного производства. Скорее грузового, чем легкового. Никакого особенного комфорта, никаких излишеств, но едет. И доедет до места назначения. Так и «Елец». В игре команды не было творчества, изящества, финтов, красивых комбинаций. Но при этом было видно, что каждый футболист знает, что ему делать в каждой конкретной ситуации, и что командный механизм, пусть и не без скрипа, работает. Проход, навес, удар. Навес, борьба в воздухе, скидка, удар. Выбили вперед, поборолись, пробили по воротам. Еще удар. И еще удар. На двадцать первой минуте Карасев ударил - и забил. А на двадцать восьмой минуте Козлов ударил - и тоже забил. 2:0 в пользу «Ельца». Футболисты радуются голам сдержанно. Зрители тоже не особо шумят.

Елецкие фанаты отмечают голы своим «Елец-хлоп-хлоп-хлоп». На фанатском секторе висят два самодельных баннера. На одном написано: «Я и Елец навсегда», на другом: «Всегда с тобой, мы вместе победим». С тобой - это, наверное, имеется в виду - с футбольным клубом «Елец». С тобой, футбольный клуб «Елец», вместе победим футбольный клуб «Ника». Всегда.

Прямо в гуще болельщиков «Ельца» (не фанатов, а обычных болельщиков) сидели два загорелых, голых по пояс парня. Примерно на двадцатой минуте они ни с того ни с сего вскочили и «зарядили»:

Хлоп-хлоп (небольшая пауза) хлоп-хлоп-хлоп-хлоп (небольшая пауза) хлоп-хлоп-хлоп-хлоп (небольшая пауза) Москва!

Все засмеялись, а какой-то елецкий болельщик веско сказал: «Заткнитесь, пидорасы!». Парни сели и замолчали.

Потом в течение матча они еще несколько раз подобным образом «заряжали», но на них уже никто не обращал внимания.

Молодые, полные сил игроки «Ники» бегали, бегали. Очень много бегали. В основном, без мяча. Потому что этот самый мяч они моментально теряли, едва им завладев. Казалось, отними у них мяч навсегда - они это не особо заметят и продолжат бегать, резвиться.

За весь первый тайм «Ника» перешла центральную линию раза два или три. И, кажется, даже один раз ударила по воротам.

Во втором тайме все было более или менее по-прежнему. Только «Елец» как-то расслабился, пресытился своим подавляющим преимуществом, а «Ника», наоборот, немного оборзела и стала огрызаться. Однажды ее игрокам удалась осмысленная атака, закончившаяся ударом в штангу.

Фанаты поскучнели и просто молча наблюдали за вяловатой игрой. Только те два голых по пояс парня периодически ритмично хлопали и кричали: «Москва!».

На семьдесят второй минуте Чернышов взял да и убежал от защитников «Ники», вышел один на один с вратарем и закатил третий гол. Разгром. Фаны «Ельца» отреагировали на гол вялыми хлопками. Как-то они совсем сдулись.

Минут за пять до конца один из елецких фанатов вдруг завыл на весь стадион утробным протяжным воем. Этот вой трудно передать посредством букв, трудно сказать, какую он букву вывывал, ну предположим, что это была буква «о», и обозначим вой так: «О-о-о-о-о-о-о-о-о-о!». Но на самом деле это было, конечно, никакое не «о» и не «у», а что-то другое, неописуемое, неподвластное буквам. Остальные фаны поддержали вой своего товарища. Они тоже стали подвывать, но более организованно и членораздельно, примерно вот так: «эо (небольшая пауза) эо (небольшая пауза) эо-эо-эо».

Больше ничего интересного в этой игре не было. Доиграли. Свисток. Разошлись.

Шел к вокзалу по совершенно пустым улицам, мимо притихших маленьких уютных домиков. Восемь вечера. За примерно два километра пути я встретил от силы пять человек.

Орехово-Зуево

Железнодорожная станция Крутое, улица Торфобрикетная, стадион «Знамя труда». Здесь играет одноименная команда второй лиги. «Знамя труда» - старейший российский футбольный клуб из ныне существующих, через год ему исполнится сто лет. Основана команда при ткацкой фабрике Морозовых, она так и называлась с самого начала - «Морозовцы». Потом команда сменила ряд характерных советских названий типа «Красный текстильщик», а в 1958 году получила свое нынешнее название. В 1962 году «Знамя труда» вышло в финал Кубка СССР, где проиграло донецкому «Шахтеру» 0:2. Это высшее достижение клуба за всю историю.

Старейший клуб России ныне влачит жалкое существование - предпоследнее место в зоне «Центр». Ниже - только команда футбольной школы из Воронежа. Старейшему клубу реально грозит вылет в любительскую лигу. И вот в гости к этой убогой команде приезжает безоговорочный лидер зоны «Центр» - липецкий «Металлург», который, напротив, уже одной ногой стоит в Первом дивизионе. Очень крепкая команда, с хорошим финансированием и практически непроходимой обороной. Полюса, антиподы.

Я устроился на трибуне стадиона «Знамя труда» и приготовился увидеть жестокую расправу лидера над аутсайдером. Правда, в итоге все вышло по-другому…

«Металлург» напоминал ленивого крокодила, абсолютно уверенного, что несчастная антилопа никуда от него не денется. Спокойно, без суеты фавориты разыгрывали свои комбинации. Проверяли на прочность вратаря. Одна атака, другая, все размеренно, ритмично. Не то чтобы «как часы», но близко к этому.

«Знамя труда» с отчаянием приговоренного пыталось судорожно атаковать. Атаки выглядели так: кто-нибудь из ореховских защитников дотаскивал мяч до центральной линии и что есть силы бил вперед и вверх. До мяча пытался дотянуться выдвинутый вперед одинокий форвард. Иногда ему удавалось оказаться метрах в двух от места падения мяча. После чего мяч благополучно доставался вальяжному «Металлургу».

На противоположной трибуне расположилась группа ореховских фанатов, оснащенная несколькими неряшливыми баннерами с названиями клуба и города. В самом начале матча фанаты исполнили свой, видимо, коронный номер - длинную песню про Орехово-Зуево и «Знамя труда». В ней, в частности, были слова:

Живут там такие ребята,

Бухают они все подряд.

Дальше там было что-то про море водки, про пиво… Из песни следовало, что молодые ореховские любители футбола проводят время в беспрерывных пьяных оргиях и драках.

Прямо передо мной расположилась троица - Серега, Света и Саня. Серега и Света представляли собой «пару», а Саня был Серегин друг. Все трое - молодые и пьяные. Они пришли уже сильно назюзюкавшиеся, и у них с собой еще была целая сумка, набитая бутылками пива. Они сели, достали свое пиво и начали истово болеть за «Металлург», думая, что болеют за «Знамя». Орехово обычно в красной форме играет, а тут они были в синем, и ребята перепутали.

- А-а! Давай! Дави синих! Орехово, мочи синих!

Больше всех орал Серега, самый пьяный. Саня только иногда что-то выкрикивал.

- Прикинь, Сань, наши-то как давят! Эти, блин, лидеры, а наши их как возят! Давай, Орехово! Напихайте им! - орал Серега при размашистых атаках «Металлурга».

- Ну куда ты, сука, прешь, чего ты рыпаешься, синяя морда, блин, лидеры, мяч удержать не могут, м… чье липецкое! - злорадствовал Серега при жалких атакующих поползновениях «Знамени». - Да вы лоха (ударение на последнем слоге)! Полные лоха!

В самом конце первого тайма крокодил таки подкараулил свою антилопу. Мяч пометался по штрафной площади «Знамени» и влетел в ворота. На фоне гробового молчания стадиона Серега, Света и Саня радостно орали:

- А-а-а! Молодцы, Орехово! Ма-ла-цы!

Во втором тайме Серегу совсем развезло. Он беспрерывно матерно орал. Как только мяч оказывался у «Знамени» (то есть, по мнению Сереги, у Липецка), Серега начинал призывать к расправе над игроками соперника (то есть своими). В основном его вопли содержали призывы к сексуальному насилию и нанесению тяжких телесных повреждений.

- Мочи его! В табло! Дай ему в таблище с локтя! Суки! Давить!

На шестьдесят седьмой минуте произошло чудо. «Знамя труда» в ходе очередной маловразумительной атаки получило право на штрафной метрах в восемнадцати от ворот. Удар в обвод стенки, мяч по дуге влетает в ворота «Металлурга». 1:1.

«Металлург» в восемнадцати предыдущих матчах пропустил всего пять мячей. Фантастический показатель. И вот - обладатель железобетонной обороны пропустил от аутсайдера.

Серега негодовал.

- Суки! Козлы сраные! Кто так играет! М… звоны хреновы!

Стадион тем временем радостно орал.

- Чего они, козлы, орут?! Чего они радуются? Я не понял! Че за фигня?!

- Это, наверное, наши забили, - предположил Саня.

- Ты че, с дуба рухнул? Какие наши?! Наши вон, полосатые, а щас синие забили.

Света обернулась и спросила меня:

- Не подскажете, наши в какой форме?

- Орехово - в синей, Липецк - в красно-черной.

- Придурок! Мы за Липецк всю дорогу болели!

- Какой Липецк? Ты че, ваще?

- Наши в синем!

- В синем? Кто в синем? Синие - Липецк?

- Да наши, наши в синем! А Липецк - полосатые!

- Ну, полосатые. Я и говорю - полосатые. Нашим сейчас забили. Синие забили нашим, полосатым.

- Дубина, нажрался, не соображаешь ничего! Наши, наши в синем!

- Да?… Наши? Вот эти - наши? Это что, наши сейчас забили?

- Да наши, наши. Из-за тебя все.

- А тогда, что, значит, они нам забили?

Серега подавлен.

- Это что, мы за Липецк болели? Против наших? Е… Это что же… Мы! Мы предали Орехово! Санек, мы Орехово наше предали! А-а-а! Орехово! Наших парней! Дави! Дави их, гадов! Давай, Орехово! Орехово, вперед! Мы Орехово предали! Ура!

Крокодил вдруг осознал, что антилопа вырвалась и пытается убежать. В действиях «Металлурга» появилась нервозность, его атаки потеряли вальяжность и стали судорожными. Все, все в атаку. И все без толку. Более того, раза три «Знамя» и вовсе могло забить победный мяч - «Металлург» совсем забыл об обороне, и ореховцы проводили острые контратаки. Впрочем, забить больше никому не удалось. 1:1, неудачник отобрал очки у баловня судьбы, неожиданность, сенсация.

Серега осоловело смотрел на табло.

- Это что, ничья? Один-один? Че, наши не продули?

- Ничья, ничья. Давай, пошли, чего сидишь. Пиво свое забирай.

- Не продули, молодцы! Самому Липецку не продули! Только вот мы против наших болели. Предали Орехово! Предали команду!

- Все из-за тебя,… удила, - улыбнулась Света и отвесила Сереге легкий подзатыльник.

Шатура

Я решил копнуть поглубже. Есть ведь еще и Третья лига. Это тоже чемпионат России, но уже любительский уровень. Правда, здесь тоже играют в основном профессионалы, то есть люди, больше ничем, кроме футбола, не занимающиеся. Но официально они считаются любителями.

Для знакомства с Третьей лигой я поехал в Шатуру. Местная «Энергия» принимала мытищинскую «Фортуну».

Минуте на десятой я всерьез озадачился. Меня поразил уровень игры, особенно в исполнении «Фортуны». Игра радовала глаз. Сложные, многоходовые комбинации, отличный контроль мяча, хорошая техника, остроумные пасы пяткой, прочие «излишества». Не очень понятно, что эта команда делает в Третьей лиге и почему она не лидирует, а занимает всего третье место. Я, честно говоря, до сих пор этого не понял.

Шатура играла гораздо хуже. Тем не менее хозяева провели две корявеньких контратаки и забили два нелепых гола. 2:0 уже в середине первого тайма.

Ближе к перерыву на трибуне появился подтянутый, бодрый дядька в расцвете лет - глава Шатурского района Андрей Давыдович Келлер, патрон команды. Болельщики потянулись к нему с рукопожатиями.

- Андрей Давыдович, ну зачем вы пришли, - крикнул пожилой болельщик, - вы же у нас плохая примета. Как приходите на футбол, так наши проигрывают.

- Ничего, - засмеялся Андрей Давыдович, - сегодня не проиграем. Вот ведь молодцы какие: только пришел, а уже два - ноль. Всегда бы так. Я сегодня плавал час, шесть кругов пробежал, и все это для того, чтобы наши выиграли! Выиграем, точно говорю!

Во втором тайме «Фортуна», продолжая действовать в своем красивом комбинационном стиле, легко забила Шатуре три гола и выиграла. По качеству футбола эта игра была лучшей из трех просмотренных мною игр низших лиг.

- Андрей Давыдович, ну я же вам говорил! - снова подал голос пожилой болельщик. - Пока вас не было, выигрывали два - ноль, а как вы пришли, начали пропускать и продули опять. Вы уж лучше не приходите! Примета плохая!

Андрей Давыдович виновато улыбнулся и развел руками.

Мне понравился футбол низших лиг. Понравился своей абсолютной антигламурностью, своим некоммерческим духом. Здесь не заключают миллионные контракты, футболисты и тренеры не ведут бурную светскую жизнь, не попадают на глянцевые обложки. Во второй и третьей лигах футбол - это не шоу, а просто игра, соревнование. Мужики выходят на поле и выясняют, кто сильнее. Футбол в чистом виде, без налипшей на него коммерчески-гламурной шелухи. И болельщики здесь абсолютно бескорыстные. Они ни на что не надеются, они знают, что их командам практически ничего не светит, они не ждут от своих футболистов громких успехов, просто болеют за своих, потому что они свои, ну и еще, конечно, приятно бывает выиграть у соседей, это да, кайф, вот выиграет Елец у Липецка или Старый Оскол у Губкина, и уже хорошо, и уже радость, а Лигу Чемпионов можно по телевизору посмотреть.

В тот день, когда я ездил в Орехово, как раз начался очередной тур Премьер-лиги. Приехал домой, включил телевизор. Сначала долго рассказывали, как «Спартак» упустил победу в игре с «Химками», потом про то, как «Локомотив» продул «Крыльям Советов». Про Титова, Калиниченко… Вдруг подумалось, что было бы интересно сейчас, в этой самой передаче узнать про Вторую лигу. Узнать, как сыграли курский «Авангард» и «Мордовия», как там Луховицы с Рязанью, посмотреть голы, забитые в матче «Елец» - «Звезда» (Серпухов). Но, увы, Вторую лигу по телевизору у нас не показывают.

Наталья Толстая

Суточные

Русские любят китайскую кухню

В прошлом году на каком-то «вечере дружбы» я познакомилась с пианисткой Викторией: она приветствовала иностранцев, а я переводила. На рояле она играла так себе, но быстро и громко, а ведь это для большинства скандинавских туристов показатели мастерства. Кроме того, Виктория была стройна и миловидна, в изумительном концертном платье, расшитое по подолу жемчугом. В общем - успех и овации. Сколько нашей Виктории лет, неизвестно. Поди пойми, если не прошло и полгода, как девушка сделала круговую подтяжку. Уже второй раз. Я ее понимаю: надо устраивать личную жизнь, время идет.

- Наталья, найди мне мужа в Швеции, у тебя много знакомых.

- Какого тебе хочется?

- Приличного, пожилого господина. Богатого, не жадного.

- Ишь, чего захотела! Всем такой нужен.

- Я серьезно… Перестану концертировать - устала. Буду разводить цветы, путешествовать.

- А среди наших музыкантов нет кого-нибудь подходящего?

- За артистов замуж выходить нельзя: говнистый народ.

В том концерте принимали участие еще двое музыкантов: скрипка и балалайка. Скрипка, Людмила, дочь своего народа, оканчивала консерваторию и считалась самой талантливой на курсе. Жила она в коммуналке вместе с пьющим отцом и матерью-инвалидом. Соседи не давали ей играть на скрипке, стучали палками по батарее, как только она начинала свои упражнения. Вид Люда имела непривлекательный: взгляд исподлобья и вечно кривая усмешка. Она ненавидела всякого, кто жил в отдельной квартире. Подрабатывала ночным вахтером в Оперном театре, там и репетировала по ночам.

Между тем зрителей на тот концерт завлекли не скрипка и не фортепьяно, а Петр Семенович, балалайка. На трех струнах Петр Семенович, профессор консерватории, играл Моцарта, Рахманинова, Листа… Ну и на десерт - «Не брани меня, родная» и «Ах вы, сени, мои сени». Народ в зале приходил от игры Петра Семеновича в исступление, на бис вызывали по пять раз. Профессор сдержанно улыбался. Он знал себе цену: объехал полмира, и везде полные залы.

Петру идет седьмой десяток, подтянутый, добродушный, книг совсем не читает, любит рыбалку и баню. В жизни пришлось хлебнуть лиха: его отец оказался во власовской армии, поэтому их с мамой сослали на Крайний Север. Там, в холоде и голоде, он провел детские годы, ходил по домам и просил хлеба Христа ради. Выучился играть самоучкой, всего достиг талантом и зверским трудолюбием. Судьба музыканта в России: путь от сумы до Карнеги-Холла.

После концерта к Виктории, руководительнице ансамбля, подошла дама.

Тонкие кривоватые ноги, короткая кожаная юбка, на пальцах - изумительной красоты перстни, которые в магазине не купишь. Глаз у меня наметанный: сразу распознала, что дама богата и влиятельна.

Так и оказалось. Улла Вайнберг происходит из богатейшей семьи, владеет сетью гостиниц и живет в собственном поместье, что вообще редкость в социалистической Швеции. Улла была в восторге от концерта, предложила музыкантам приехать в Стокгольм, выступить на «русском вечере», который она устраивает по случаю приобретения трех картин Кандинского и пары плакатов Родченко. Кто же откажется?

Вика вида не подала, что обрадовалась от перспективы прокатиться в Швецию, да еще и заработать. Она задумалась и вынула записную книжку: сейчас поглядим, не заняты ли мои музыканты в это время, нет ли у нас других гастролей… «Пожалуй, сможем принять ваше приглашение. Тут я вижу небольшой перерыв между Австрией и Италией».

Молодец, думаю. Грамотно продает себя. Ведь у них давно не было никаких гастролей и не предвидится.

Госпожа Вайнберг откинулась на спинку кресла: «Сколько вы хотите за концерт?» Виктория, вроде бы опытная в таких делах, ответила: «Я думаю, что вы, Улла, знаете, сколько стоит выступление музыкантов такого уровня».

Почему не сказать прямо: хотим столько-то? Боялась, наверно, продешевить. Мое дело маленькое, я переводчица.

Через три недели трое музыкантов и я приземлились в Стокгольме. Гостиница была максимум на две звезды: раковина в номере, а туалет, уж не взыщите, в коридоре. Завтраком кормили в каком-то закутке. Самообслуживание было полное: сам доставай из холодильника мороженые фрикадельки и сам их разогревай в микроволновке. Хочешь яичницу? Яйца в холодильнике, электроплитка - на шкафу. Такого я еще не встречала. В открытом доступе были хрустящие хлебцы, приторное повидло в тюбиках и чай в пакетиках. Когда жуешь этот хлеб, то хруст такой, что уши закладывает. Беседа за завтраком исключена, собеседника не расслышать. Скрипачка, в отличие от остальных, к еде не притронулась, молча сидела за пустым столом. Я давно, со студенческой картошки, заметила, что чем хуже у людей домашние условия, тем больше спеси. Считают хорошим стилем презирать простую еду.

Ладно, думаю, что-то дальше будет.

В четыре часа за нами приехал автобус, и мы отправились на «русский вечер». Особняк восемнадцатого века был ярко освещен. Нарядные гости прогуливались в саду. Программа вечера: осмотр новых поступлений в картинную галерею, концерт петербургских музыкантов, ужин на сто персон. Музыкантов отвели в ротонду - репетировать и переодеваться. Половина гостей была мне знакома: встречались по разным поводам. Меня попросили перед концертом развлечь публику, рассказать что-нибудь про Россию. Минут на сорок, экспромтом. Да ради Бога. Я приехала из свободной страны, и политруков вроде бы больше нет. Правда, в толпе приглашенных я углядела дядю из русского посольства. Зачем-то пригласили. Учтем. Беспроигрышный номер: рассказать, как было раньше (очереди, цензура, блат) и как теперь (сады Эдема плюс свободный выезд), и все будут довольны. Завершить рассказ надо анекдотом про Брежнева. Услышав добрый смех, поблагодарить за внимание и удалиться.

Наконец начался концерт. Играли замечательно. Сверх программы сбацали еще и Чайковского, и Стравинского. Последний номер - соло на балалайке «Липа вековая над рекой шумит». Липа любого проймет. Все в восторге, поздравляют. Успех.

Меня позвали в столовую и посадили рядом с правнуком Льва Толстого. А как же, ведь рассаживали в алфавитном порядке. Всем подали одно и то же: бефстроганов с пюре. Но на серебре. Вина, правда, было много. Перед каждым прибором лежал листок с портретом графа Строганова и видом его дворца на углу Невского и Мойки. Потом подали кофе ни с чем. В одиннадцать вечера гости начали расходиться, а я пошла поглядеть, как там мои музыканты.

Музыканты хмуро сидели в ротонде: их не накормили. Принесли кофе в термосе и оставили одних на чужом пиру. «Ну, и как это называется?» Я сказала: «Это называется черт знает что». - «Тебе деньги для нас не передали?» - «Нет пока». В это время в комнату вошел седой господин, издатель русской литературы, и пригласил нас назавтра на обед, к часу дня. Там же будет и Улла Вайнберг, она тоже приглашена.

«Что вы нервничаете? - успокаивала я своих мрачных товарищей. - Завтра на обеде вам и заплатят. Вы же сами слышали, что наша Уллочка там будет. Все вас хвалят, все очень довольны! Расслабьтесь».

Издатель Фредрик жил в Старом городе, самой красивой и уютной части Стокгольма. Мы вышли заранее и пошли туда пешком. Ни солнечный день, ни средневековые улочки и дома не радовали моих спутников. Все думали об одном. Виктория нервничала больше всех. С трудом я уговорила музыкантов не являться в гости раньше срока, ведь в Швеции полагается являться в частный дом с десятиминутным опозданием. Ни больше ни меньше.

Обедали в комнате с гобеленами и камином. Я несколько раз призывала русских гостей сделать любезные лица: ведь хозяин пригласил в свой дом, кормит и поит, хотя видит их второй раз в жизни. Скрипачка Людмила сидела, как истукан, а Петр Семеныч оживился только тогда, когда хозяин достал из буфета бутылку коньяка. Виктория, единственная из них, кто знала немного английский, подсела к Улле. Я не слышала, о чем они говорили, но чувствовала, что не о том. После обеда перешли в гостиную, где предстояло выпить кофе и откланяться. Улла Вайнберг взяла свой кофе и села отдельно, на диванчик. Петр Семенович крякнул, щелкнул пальцами, сказал хозяину: «Айн момент!» и направился в столовую, где все следы обеда были уже убраны. С ужасом я услышала, как скрипнула дверца буфета и зазвенело стекло. Довольный профессор появился в дверях гостиной с рюмкой хозяйского коньяка: перешел на самообслуживание. Скрипачка, потеряв терпение, отчетливо и громко произнесла: «С места не сойду, пока не расплатятся, буду здесь ночевать».

Я видела, что хозяин начал томиться, а госпожа Вайнберг недоумевает, почему мы так долго засиделись, по этикету пора сматывать удочки. Виктория взмолилась: «Подойди к Улле и спроси про гонорар! Она ни мычит, ни телится. Людка с Петром меня убьют». Я села на диван рядом с Уллой.

- Как дела? Успели погулять по Стокгольму?

- Еще не успели, артисты вчера очень устали. Сегодня собираемся посмотреть город, я им покажу, что знаю.

- Да, хорошо бы. А что это они сидят с такими кислыми лицами? Чем недовольны? Может быть, ждут от меня денег, как ты думаешь?

- По-моему, да…

- Я оплатила им билеты на самолет, оплатила гостиницу. Им мало? Ведь в Петербурге ни о каком гонораре речи не шло!

Я обомлела и не знала, что сказать. Скрипка, балалайка и фортепьяно, не мигая, смотрели на нас. «Ну, так и быть, дам им по тридцать долларов, пусть поужинают в хорошем китайском ресторане. Мне говорили, что русские любят китайскую кухню». Улла вынула три бумажки: 50, и две по 20 и положила их, на мое счастье, в конверт. Я для приличия посидела на диванчике еще три минуты, обсудила с Уллой судьбы демократии и дала знак: поднимайтесь, благодарите хозяина и - на выход. Народ, видя конверт, успокоился. А моя задача была увести их подальше от квартиры, чтоб не устроили международный скандал. Только мы вышли за дверь, на меня набросились: сколько заплатили? «Я не знаю, конверт запечатан. Не здесь же смотреть, Господи! Пошли в парк, на скамеечку».

Немая сцена в парке длилась недолго, долго раздавались проклятия и брань. Скрипачка материла Швецию, Уллу Вайнберг, Викторию, меня. Профессор предлагал поехать домой к Улле и вместо гонорара забрать у нее Кандинского, продать и честно поделить миллион. Виктория так и не решилась признаться, что виновата, побоялась. Я ее не выдала.

Никто не хотел гулять по вечернему городу, и мои услуги никому больше не были нужны. В китайский ресторан артисты, конечно, не пошли. Послали его туда же, куда и Уллу Вайнберг. К вечеру обида немного утихла, а после бутылки виски и палки твердокопченой колбасы «Особая» шведские гастроли показались нам уморительной авантюрой.

Мария Степанова

Вторая проза

Поэма

Родина в русской словесности исхожена, истоптана. Она сирая и смиренная, она же бьющая в литавры и летящая во славах, воспеваемая, высмеиваемая, проклинаемая, оплакиваемая. Одни штампы. И не диво: все отношения перебраны и оппозиции - тоже. Родина против заграницы, против просвещенной Европы, против бездуховного Запада, против Дикой Орды, против мудрого Востока, шамана встреча и Венеры была так кратка и ясна, а еще меж Стамбулом и Скутари пробирается пароход, а там и Персия, «Чистый понедельник», царство славного Салтана чрезвычайно многообразно, но - прочь из него, потому что над степью пустой загорелась мне Америки новой звезда. Словом, с оппозициями те же проблемы, что и с коннотациями: охвачено все.

Мария Степанова в своей «Второй прозе» вышла, пожалуй, на самое глубокое противопоставление - «родина vs. родина» - и я с ходу не припомню, где б оно было представлено с такой отчаянной драматической полнотой. И это вовсе не малая родина против большой, не хорошая против плохой, не одна Россия против другой. А именно родина против родины. Или: Родина против Родины - пафос уместен.

Главная героиня поэмы Мерилин Монро (называемая девичьим именем Норма Джин) после смерти попадает в Россию: «Ей обещали, продержишься девять дней -/ И дальше можно туда./ А там по-другому, там не на кого сердиться,/ там чисто и строго, как будто хороший отель,/ и снег густой как водица,/ и можно залезть в постель/ и - да, с головой накрыться».

Первый секс-символ и один из главных мифов ХХ века Монро - не просто «грудь из камня, мозги из ваты», как говорил о ней режиссер Билли Уайлдер, не только «великое ничто» бесчисленных модернистских и постмодернистских спекуляций, она еще и баба - жалкая и жалостливая, родная, прежде всего. Для Монро любить значит жалеть - в лучших русских деревенских традициях, и ее посмертное бытие в России настолько же неожиданно, насколько закономерно: это про всемирную отзывчивость наоборот.

Как и дни творения, девять дней, отпущенных Монро, не равны календарным, действие поэмы протянулось в наше время. Россия как модель мира, полоса между небом и землей, даже не чистилище, а лимб, «сплошная древесность/ И крыши понурые с дымом и без./ Пустые поля половинками пиццы» - обрыдлая любимейшая среднерусская полоса все ж только полоса для взлета туда, на родину: «Черед настал предаваться в руце./ На небе места/ силою берутся./ Врата без замка:/ залепили скотчем./ Попрем на закат,/ может быть, проскочим».

Название «Вторая проза» перекликается с «Прозой Ивана Сидорова», написанной Степановой полтора года назад. Та «проза» была построена на разного типа балладах, эта, скорее, на песнях. Удивительно богатая интонациями, новая поэма трагическими частушками и пронзительной чистосердечной напевностью отсылает к Блоку, к «Двенадцати», к стихам из цикла «На поле Куликовом», а изощренными прозаизмами - к позднему Кузмину, к его книге «Форель разбивает лед». Но чувство двух родин, неотступно явленное во «Второй прозе», заставляет вспомнить иные стихи, бесконечно важные для русской традиции, хотя написаны они на чужом языке. «Ты знаешь край… Туда, туда с тобой уйдем скорей, уйдем, родитель мой». Уже давно, даже очень давно никто с такой страстью и убежденностью не повторял этот призыв.

Александр ТИМОФЕЕВСКИЙ

I.

Норма Джин оказывается на месте,

сразу хочет назад.

Ноги уже по щиколотки в грязи.

Дело ее - табак на густой мази.

Звезды над головой ее не горят.

Чует она: за несколько сотен миль

нет ни души, одна водяная пыль,

и сколько теперь стоять в пыли, как стоят часы,

у какой- то средней заброшенной полосы,

полуслепой от дождя,

со своих следов не сходя?

Некий знак означает автобусную остановку.

За спиною кювет, пустые мешки на дне.

Ничего себе, думает, вышло переменить обстановку.

Лучше б я умерла во сне.

Нет, все-таки лучше не.

Перевязывает платок, прижимает локти к бокам,

собирает себя в горячий тугой комочек,

темнеющий оттого, что промок от носков до мочек,

подобно небесным птицам и облакам.

Ни машины сюда, ни машины в обратную сторону.

А кругом - широко, далеко и довольно просторно.

Норма Джин открывает сумочку, заслонив от дождя рукою.

Там платок носовой, забытый на переправе,

сигареты без фильтра, зеркальце, но какое!

С мутным стеклом, в розовенькой оправе.

Все какое-то не ее,

поразительно, е-мое!

Из знакомого ей - только то, что на ней.

Но это все не беда:

Ей обещали, продержишься девять дней -

И дальше можно туда.

А там по-другому, там не на кого сердиться,

там чисто и строго, как будто хороший отель,

и снег густой, как водица,

и можно залезть в постель

и - да, с головой накрыться.

II.

Постепенно темнеет. Тени перестают.

Все, похожее на уют,

окончательно

ускользает.

Те и эти деревья волнуются и поют.

Все безмолвное - замерзает.

То ли свет, то ли нет. Кто-то слушает или спит.

Только издали

так тихонечко

что- то движется

и

скрипит,

светит тоненьким, словно шип,

как ведет по стеклу мизинцем.

Норма Джин издает единый короткий всхлип,

словно в детстве перед зверинцем,

и стоит, совсем не дыша.

1.

Над Южелбицами небо низкое.

Под Южелбицами почва склизкая.

Грузовик застрял, ковыряет шинами грязь:

вот, дорога кончилась раньше, чем началась.

Беспризорная липа

роется в мокрой шерсти,

вечер ползет к шести.

А в кабине уютно, и в термосе кофеек,

сизым голубем синий дым разведет крыла.

- Опускаешь стекло, и под сердцем - ек:

там она, такие дела.

И стоит, гляди,

бела дня среди,

многотонныя трассы торговой

невпопад пустой

стоит она посередь.

Экий ты, говорит, бестолковый,

экий ты, говорит, простой.

Как тут с вами

не

умереть.

Поглядела, словно не уважала,

и пропала, как плечами пожала.

- А на ней-то что надето, Толя?

- Да не помню, не сказали, что ли.

Или в белом была, не совру, в белом.

А тебе- то оно за каким делом?

- Да так, ни за чем. А я здесь при чем?

Вылезай с ключом,

подтолкни плечом.

2.

Вы очи, очи голубые,

зачем сгубили молодца?

На перегоне с шестеренки

поотлетели два зубца.

Машина всталая

затем, что старая.

В машине два шофера

немного подшофе.

Один- то в телогрейке,

второй сидит в шарфе.

А один Колян,

а Толян второй,

а ты, брат, пьян,

а ты рот закрой.

Красивые картинки

под ветровым стеклом:

хорошие блондинки

разморены теплом.

От головы по телу

улыбка в двести ватт.

Что платье улетело,

никто не виноват.

А кругом машины

сытые поляны

слушают Толяна,

смотрят на Коляна.

- Жаль, такую белую

негде приласкать.

- Надо бы механика, что ли, поискать.

- Эдакие бабы

разумом не слабы.

Источают холодок,

но легки на передок:

едва пьяны,

дают - рьяно.

А окрест руля под дождем поля,

большая страна лежит заспана.

Сойдешь - пузыри: шоколад Аленка.

На дороге никого,

ну ни жигуленка.

С горизонта слышится,

как гуляют местные,

они, думаю, не любят,

когда неизвестные.

Надо переночевать,

надо стены и кровать.

Пойдем, поглядим,

может, что получится.

Придержи меня в ладони, Троеручица!

3.

Две продавщицы у магазина:

Нина и Нина.

Та всегда в одном платочке,

та - простоволосая.

Та, которая в платочке,

ей вторая вроде дочки.

И сама навроде квочки,

скучная, белесая.

Ей лет под пятьдесят,

бока в стороны висят.

А на младшей Нине -

розовое мини.

Ножки в сеточку, туфли лодочки,

бусы крупные, гематит,

и когда у нее просят водочки,

она даже в глаза не глядит.

Мы не дышим при ней - как в аквариум,

разеваем бессильные рты,

а когда кое-как разговариваем,

то стыдимся своей срамоты.

И то сказать:

а чего сказать?

И одеты мы все одинаково,

а подходишь к крыльцу покурить -

сядет боком, откроет Булгакова,

и куда с ней такой говорить?

Нас таких мильен, а она, она

да на весь район, почитай, одна.

Народное достояние -

всеобщее сердцестояние.

Очи томные, кудри взбитые,

только в песнях таких воспевать.

Скажешь шепотом: дура набитая,

купишь что - и идешь распивать.

Но однажды вечером

Нина эта самая

удивила нас с друзьями

вот по это самое.

Ну, дождь стеной, аромат пивной,

к голенищам прилипла трава.

Захожу в магазин - а сразу за мной

незнакомые эти два.

Говорят, машина встала, бы досюда дотянуть.

Говорят, смеркаться стало,

где бы ночь перетянуть?

Говорят: помоги, командир,

словно я им картошка в мундир.

То ли вежливые, то ли насмешливые,

просят грамотно, не дерзя,

и отказывать вроде нельзя.

И вот тут-то эта Нина,

да едва ли не звеня,

говорит: а вы, мужчина,

заночуйте у меня!

А товарища у Нинки можно будет разместить,

там немного потеснее, но найдется угостить.

И ко мне, едва ль не впервой.

Я обмяк, как куль неживой.

- Выгоняй, - мне она, - тягача из стойла,

помоги мужикам, дело-то простое.

…Дождь, как был, растет стеною.

Эти два пошли со мною,

эти две надели боты,

прикрутили лампочку,

как всегда после работы,

запирая лавочку.

А жили обе Нины

в домишке - два крыльца,

без мужа, без сына,

без брата, без отца.

4.

На шоссе никого. Над шоссе никого.

Тихо, слышно, как небо клонится,

и над ним беспредельное ого-го,

как далекая чья-то конница.

Где стояла машина - машины нет,

только виден глубокий зубчатый след,

фары тычутся, тьма смыкается,

ничего в ней не отыскается.

И полночи рыскали наобум

по проселкам, полям, обочинам,

по деревням пустым, как похмельный ум,

по урочищам скособоченным.

В городок заехали - никого,

городок проехали - ничего,

фонари горят, тьма не пятится,

ерунда, лабуда, невнятица.

Грузовик - он все-таки не пятак

из кармана выпасть за просто так!

Ночь гудит, как большой арбуз.

Мы застряли в нем вместо косточек.

- А везли-то вы что? - Груз.

…Итальянских партию кофточек.

5.

Если к Нине подобраться под окно,

нам покажут деревенское кино.

Окна кроткие участливо горят,

а под ними разговоры говорят.

Пьют без крайности, скорей соображают.

Да картошечку с селедкой уважают.

А один шофер с гитарой, а второй шофер сердит,

Нинка старшая у стеночки колодою сидит,

как слабый пол,

и глазища в пол.

Нинка младшая хлопочет

и посудою грохочет,

и не хочет, а хохочет, будто вся набекрень,

а шофер, какой не старый,

развлекается с гитарой,

то эдак трень, то другое: брень,

будто мог бы сыграть, да лень.

А по стенкам картинки с актрисами

белотелыми, белобрысыми,

обольстительными, невеселыми,

в длинных платьях со спинами голыми

(только Нинка наша

этих много краше).

В общем, все, чтобы культурно отдыхать.

Жалко только, разговоров не слыхать.

Старший что-то говорит тихо, убедительно.

Бабы слушают его так, что удивительно -

очень уж внимательно.

Похоже, занимательно.

Сквозь старинные герани,

через тюлевую муть

видно, словно на экране,

страшно руку протянуть -

все мигнет и кончится.

Но смотреть не хочется.

Неохота - ну вот и ладушки.

Погасили в дому огни,

покурили вот там на лавочке,

разошлись ночевать одни.

6.

И еще дня три или эдак

они жили, как напоследок.

Днем шатались по дорогам и расспрашивали всех,

в поселении нестрогом вызывая смутный смех:

раз машина закатилась, как игрушка под кровать,

раз судьба отворотилась, то куда ее девать,

о чем при ней разговаривать -

утереться, моргнуть и сваливать.

Молчит молодой,

старший кипятится:

с такою бедой

негде воротиться!

Раз груз повез -

от него ни шагу,

без него, как пес,

я помру, где лягу.

А не лягу сам, так помогут.

Есть такие люди, что могут.

Сказал - и пошел

шелестить листочками,

искать хорошо

под шестью кусточками.

С ума ли сошел?

Из себя ли вышел?

Сказал - и пошел,

кто хотел - слышал.

И по всей округе неутешный зуд:

краденое золото, золото везут!

Или как оно называется,

то, за что в Москве убиваются.

Заходил к ним участковый,

что с повадкой подростковой,

полчаса посидел,

в основном молча:

у того, что поседел,

мол, глаза волчьи,

а что в порядке документ -

так это временный момент.

А вот про того, ну, про молодого,

не слыхать ни одного

недоброго слова.

Весь он тихий - и мы люди тихие.

Но внутри у него

что- то тикает.

Люди смотрят косо

и жужжат, как осы.

…Не у каждого нож за пазухой,

но почти у всех за душой.

Уезжай отсюда, старшой,

по возможности, не запаздывай!

7.

А Нинки, две картинки,

гостей не выдают,

крутятся, как пластинки,

работают уют,

готовят разносолы, и

который день веселые.

И даже Нина старшая

чуть менее уставшая.

А рядом Нинка мелкая

частит секундной стрелкою

и так глядит на Толика,

что дело об одном:

как будто из-за столика

с цветами и вином.

Стали раньше закрываться,

людям некуда деваться,

а за что укорять -

торопятся вечерять.

Хорошо в дому,

если есть спешить к кому.

А народ гудит-гудит,

а народ сердит-сердит:

отчего у нашей Нины,

что ни вечер, именины,

какой уж раз - и все не про нас?

…Ну а если Нинка эта соберется с ним в Москву,

я тогда ее и сам

на бинты порву.

8.

Кудри, кудри белые,

словно неживые,

каждый раз я вижу вас

будто бы впервые.

Что такое в белокурых, бедокурых волосах,

будто я при них на собственных подвешен волосах -

и висю, ничего не делаю.

Кудри голые, очи белые!

9.

Вот как- то раз

разговор угас,

не мычит, не телится,

да и что бы в нем? -

телевизор теплится

голубым огнем.

Хорошо? Тихо?

Не буди лихо.

И едва прошло полчаса,

как из тьмы из кромешной, внешной

стали слышаться голоса,

и один - особенно нежный.

…И в ставни, и в ставни постукивать стали,

и ложечки в кружке позвякивать стали.

И в комнате люди дышать перестали,

как будто оттуда прогнуло стекло.

И страхом пахнуло.

И стало тепло.

За окном, как в груди,

ничего не деется.

- Эй, Нинок, выходи,

Разговор имеется!

Сколько их, кто в лицо,

с кем придется драться?

- Выходи на крыльцо,

будем разобраться!

Нина старшая встает,

накинула плащик.

Ночь темнее, чем йод,

чем закрытый ящик.

Со ступеньки крыльца

никого, ни звука.

Постояла, как овца,

Протянула руку,

- мелькнул локоток -

приспустила платок,

достает расческу

подкрепить прическу -

ни лица, ни голоса.

Дождь густой, как волосы.

Как вернулась,

села

и сидит без дела.

Ровно после жатвы,

кулаки разжаты.

Сидит у окна,

под которым вишня.

Тишина. Тишина.

Ничего не слышно.

Но еще погоди -

и зовут снова:

- Эй, Толян, выходи!

- Толя, на два слова!

И так оно до рассвета.

Кричат, а выходишь - нету.

А стало светло в кустах -

весь двор на своих местах.

10.

- Ты прости меня, я виновата.

Надо вовремя предупреждать:

половину- то нашего брата

и при свете нельзя увидать.

Вот и бродят всю ночь одиноко.

Вот и девушкам спать не дают.

Вот и ищут в потемках кого-то

и не могут никак отыскать.

Это, милый, такая работа,

чуть полегче, чем бревна таскать.

Покричат - и стихнет,

впору рассмеяться.

Ты не бойся их, нет,

пусть они боятся.

Такие края -

все не то, чем кажется,

бугрятся края,

пузырится кашица.

Старые места: разное живет.

Но и здесь красота многое дает.

Получают здесь сполна

то, чего не чают.

Пойдем, обниму:

живо полегчает.

11.

Утро, утро началося!

Нинка- то простоволоса,

в мятом платье, босичком,

чешет губы язычком.

Косички плетет,

про себя мурлыча.

Толян аж цветет -

хороша добыча.

Тут- то Коля говорит

голосом суровым:

мы неделю

зло-

употребляли вашим кровом.

И больше: дней восемь.

Прощения просим.

У вас, по всей вероятности,

могут быть из-за нас неприятности.

Уходим без груза,

с пустыми руками -

с попутками, утками, товарняками…

Долгий путь, долгий путь

к месту назначенья.

Протяните как-нибудь

нам слова прощенья.

Бабы всколыхнулись,

бабы всполошились:

парни, вы рехнулись,

вы на что решились?!

- Да жалко!

- Да грустно!

- Куда ж вы без груза?

А ливень листья месит,

разводит их водой же.

- Да поживите месяц!

- Да поживите дольше!

- Да вам отсюда не уйти без посторонней помощи,

собьетесь засветло с пути - прокружите до полночи

и снова к магазину,

как курицы в корзину.

(А про себя - в который раз:

куда-куда же вы без нас?)

Они права качают,

Колян не отвечает,

поверх лица, как рыбка,

нелепая улыбка.

А Толян сидит да помалкивает,

словно кто-то его к двери подталкивает.

Тут и Нинка, что кричала,

почему- то замолчала.

И глядит, глядит она на Колю,

будто не видала много лет,

будто ей перед экзаменами в школе

подсказали правильный билет.

Обняла коленки,

отвернулась к стенке.

Говорит: простите, ребята.

Видно, я сама виновата.

Делайте, что сами решите.

Поспешайте, коли спешите.

Только день еще подождать бы.

Чай, у вас там, дома, не свадьбы.

…И пошла. А куда ей деваться?

Магазину пора открываться.

12.

Когда ни посмотришь на местную местность,

как птицы и ангелы, снизу небес,

за что зацепиться? Сплошная древесность

и крыши понурые с дымом и без.

Пустые поля половинками пиццы.

Дорога, пустая до самого дна,

и речка, в которой нельзя утопиться -

так неглубока. Но зело холодна.

И - редкая вещь - поначалу мушины,

а спустишься ниже - уже велики,

и ближе, и ближе, четыре машины,

черней и быстрее, чем воды реки.

И черные стекла без солнца блестятся,

и черного лака колеса крутятся;

одна возглавляет, одна замыкает,

а две вспомогательные - по бокам,

и мокрые черные крупы сверкают,

как кружки пивные по кабакам.

Свернули у леса и дальше, проселком,

по утлым деревням и сирым поселкам.

А бледные лица да в каждом окне:

- Из города едут - авось, не ко мне!

13.

Старшая Нина

бежит из магазина,

бежит- запыхается,

сильно задыхается.

Добежала, зашлась,

прижимает руку к боку.

- Там приехали до вас,

помолитесь Богу!

Там четыре джипа,

мощные машины,

в каждом по четыре,

все одни мужчины -

черные костюмы,

кожаные краги,

а под ними руки

холодней бумаги!

А они про вас все сами знали,

а они проезд загородили,

а они народ в дома загнали,

вам велели, чтобы выходили.

Хоть по одному, хоть вдвоем.

Не поговорив, не убьем.

Поскорей, сказали, выходите,

и с собой возьмите, что не ваше:

все, что есть у вас, уже не ваше,

но вы сами знаете, что важно.

Айдате за мною,

я знаю, я скрою

- дай руку, пролезу -

и к лесу, и к лесу,

там есть у меня захоронка.

И словно бы кончилась пленка.

14.

- Анатолию Скворцову,

пятьдесят восьмой год рождения,

предлагается выйти на главную улицу.

С вещами. Повторяю,

с вещами.

- Анатолий Скворцов, год рождения пятьдесят восьмой, судимостей не имеет, женат дважды, детей не имеет, водительские права категории С, вам предлагается выйти на главную улицу.

С вещами.

Повторяю, с вещами.

…Говорят, как радио, подряд.

Вроде и негромко говорят,

только слышно в каждом волоске,

по домам, по улицам, везде.

И душа заходится в тоске,

Словно рыба на сковороде.

15.

Что жизнь? Мура.

Битое корыто.

В земле дыра

досками прикрыта,

рыжим мхом заложена

и - давно заброшена.

Нина говорила:

Мать, сыра землица,

общая могила,

дай нам разместиться!

Удели покоя,

заслони рукою.

Тело белое остыло,

быть собою перестало,

то- то нас не видно было,

то- то нас не слышно стало.

Чу! Шу! Бала-ба!

Плюс чего-то про гроба.

И заулыбалась, как невеста,

опуская вялые ресницы,

и в землянке стало больше места,

даже не приходится тесниться.

Коля смотрит грозно, непонятно

и глаза его застыли рыбьи,

словно водоем подернут зыбью:

проступили полосы и пятна.

Может, сказывается усталость?

Может, дело в подземельном свете?

Вот и Толик: от него осталась,

может, треть, а то и меньше трети.

Был он представительный мужчина,

был он злой, азартный и веселый

и гонял тяжелые машины

наглой птицей с головою голой.

А теперь он зыбкий, как водица.

Жизнь ушла. И на кого сердиться?

Говорит Колян - неполным звуком

механического пианино:

позабудь свои приемы, Нина.

Где ты научилась этим штукам?

Я такое вижу не впервые.

Лишний труд: под небом все живые.

16.

Нина

словно

простыни на весу.

Нина встала - стала намного выше.

Глядишь - а они не в земле, а в другом лесу,

дерево вроде стен и заместо крыши.

И она говорит, встряхивая головой,

ледяным кулаком стуча в белизну березы:

у меня за душой

только платок носовой,

только звезды и полосы, неостывшие слезы.

Да вы знаете,

кто хотел это тело,

когда оно ело, ходило, любить хотело,

когда оно пело… как это тело пело!

Теперь оно отлетело.

Да вы знаете, как его обнажало,

как оно отражало и как смеялось!

Пока оно было, я за него боялась,

теперь не хочу, пожалуй.

Я привыкала долго к новому свету,

траченному дождем, будто молью кофта.

Здесь пересылка для тех, кого уже нету,

неправильная парковка.

Я ничего не помню, в чем виновата.

Каждого мужа я называла «папа».

В давней Корее молоденькие солдаты

встречали меня у трапа.

Голую грудь мою заливали светом,

как и не снилось здешним облезлым Светам,

чтобы теперь на заброшенной пересылке

ты мне сдавал бутылки.

Мне отсюда видней:

никого уже нет -

кого несколько дней,

а меня - много лет.

Ярче майского дня

то, что нету меня!…

- И ты, Толян,

зря отодвигаешься,

день девятый на исходе,

а ты все пугаешься!

Ты, дружок, покойный.

А вот и твой конвойный.

…Николай молодой

словно и не слышал.

- Пойду за водой.

И пошел, и вышел.

17.

Вечер. Поле. Огоньки.

В речке ходят окуньки.

Дождь на время перестал.

Небо стало чистое.

Звезды сыплют на металл

маленькими числами.

Мы в поселок не пойдем.

Мы поселок обойдем.

Видишь, синенький дымок

берегом змеится?

Нинка младшая сидит,

курит и смеется.

Накрашены губы

темней винограда.

- Краса-то какая! -

Другой и не надо.

Увидел бы - ахнул,

да кто здесь мужчина?

- Ну здравствуй, мой ангел.

Какого ты чина?

Я, знаешь, не сразу узнала тебя-то.

Казалось, такие простые ребята.

Докурила, а дымок

продолжает литься.

И сидят над речкою,

расправляя лица.

- Эти, что приехали, - за твоим приехали,

ты не сомневайся, Коля, они не уехали.

День стояли под дождем

и не замерзали.

Мы, сказали, подождем.

Время есть, сказали.

Им не надо помощи,

найдут вас сами к полночи.

Я им вроде родни,

но боюсь до одури.

Что за груз? Намекни?

Лучше б вы им отдали.

Им живется в городе

в постоянном голоде.

Как почувствуют живье,

все кричат: мое! мое!

Здесь у них большая власть,

чтобы всласть злодействовать.

Страшно в руки к ним попасть,

лучше посодействовать.

Они стоят у парничка.

Пойдем сдавать

напарничка!

Ты ведь то при нем,

что и я при ней?

Ну, давай курнем - и зову парней.

Кто бы знал, что случай представится

сбросить груз, который не нравится.

Подопечные наши здешние -

люди грешные, люди кромешные,

им уже широко постелено.

Наше дело - делать, что велено,

провести расчет да подать отчет.

(А река течет и течет.)

- Я вросла в этот край, как мох,

ты бы так никогда не смог.

Я уже говорю, как местная!

Нинка мне давно стала тесная.

Я здесь много лет, не десяток дней,

мне давно равно, что случится с ней.

Переправлю их на ту сторону -

и пойду гулять на все четыре стороны.

Твоя правая - моя левая

многодонная полоса,

буду в ней молодой королевою:

белой пеной стрелять в небеса.

И позвал бы меня -

поздно возвращаться.

Подай- ка огня

и пора прощаться.

…шепчет? кричит?

А он все молчит.

18.

Далеко среди тумана,

как глаза, горят огни.

На свободе, без охраны,

Нина с Толею одни.

Говорит тихонько Нина,

так, как в песенках поют:

Знаю, где твоя машина.

Уходи, пока дают.

Уезжай скорее, Толя.

Нас тут держат на убой.

Я привыкла ждать без боли -

не бери меня с собой.

При обочине дороги

припаркован грузовик,

заведется, как ведется,

только имя назови.

Тайный груз-пирожок

под сиденьем, запечатан.

Что же ты, мой дружок,

озираешься, печален?

Люди плачут-провожают

и смеются, уходя,

терпят муки, как рожают,

забывают, погодя.

Подарят пятак,

искупают в луже.

Здесь, у нас, не так,

но не знаю, лучше ль.

Здесь свет, как сноп,

над пустыми водами.

Не целую в лоб:

тикай огородами!

Пока есть, куда бежать,

буду взглядом провожать.

19.

Толян говорит

глухо, неуверенно:

- Давай-ка со мной,

коли все потеряно!

Черед настал

предаваться в руце.

На небе места

силою берутся.

Врата без замка:

залепили скотчем.

Попрем на закат,

может быть, проскочим.

Вот только Колян,

что сейчас в грусти,

идти на таран

нас с тобой не пустит.

И что? Ничего.

Мы прорвемся без него.

Жаль, подругу твою

не могу дозваться.

Ну, увидимся в раю,

некуда деваться.

20.

Погоня, погоня!

- Уходят, уходят! - По коням!

Долинами длинными их без разбору погоним,

пока у машины хватает во чреве бензина,

пока не сгорела с предательским свистом резина

и ужас не начал лизать беглецов языками.

Погоня, погоня! - Возьмем их своими руками!

Дорога пустая, а дух, как в вокзальном сортире.

Бежит грузовик, и его догоняют четыре.

Он то оторвется - и сердце во мне оборвется,

А то нагоняют - а воздух меня не роняет.

Я видел и сверху, и снизу, и, кажется, сбоку:

в машине шофер помолился незримому Богу -

и прыгнул его грузовик за глухую канаву.

И вижу я все это сверху и, кажется, справа.

Но черных четыре машины, как умные пули, -

накрыли канаву, и эту канаву сглотнули,

и как не заметили: начали полем стелиться

- Не мешкай! - привычной побежкой охотничьей псицы.

Они нагоняют. Но вот из кабины мелькнуло,

не то занавеска, не то это женская ручка

как будто махнула - и в воздухе что-то сверкнуло,

расческа, по-моему, вечная женская штучка.

И там, где упала, все поле задернуло лесом

густым и безлиственным и почему-то белесым,

то русые кудри, приправленные

пергидролем.

За ними пропал грузовик, занавешенный полем.

Но снова нагнали! Наставили круглые фары,

как будто легли в незапамятной тьме светофоры,

и каждым из них черно-белый огонь пробегает -

такое бывает у этих, когда достигают.

А в кабине болтанка

вроде теплого супа,

а Толян за баранкой

напевает сквозь зубы.

(- Если АМО форда перегонит,

Значит, Раечка будет твоя!)

И снова рука, как платок, над машиной мелькнула,

тряхнуло машину, как будто в ведро обмакнуло,

и зеркальце под колесо полетело с подскоком -

дешевое, мелкое, мутное, с розовым боком,

ценою три цента,

и то два - наценка.

Где зеркало пало - внезапное озеро встало,

вода накатила, и ветром ее залистало,

безмерные воды качнулись с востока на запад -

и дно опустело, как будто их выпили залпом.

Безвидные рыбы забились на дне.

И джипы поехали по глубине.

А в кабине болтанка,

а в кабине трясучка,

а Толян, как из танка:

- Ну давай же ты, сучка,

не сдавайся, голубка,

не сбавляй обороты,

помоги оторваться

от проклятой охоты!

Просит голосом надобы

на конечной черте,

а машина и рада бы,

только силы не те.

Нагоняют, нагоняют, нагоняют, нагоня…

Вы прощайте, дорогие, оглянитесь на меня!

21.

Грузовик по щиколки в грязи.

Волглая, бессмысленная воля.

Баба говорит: затормози.

Время останавливаться, что ли.

И на все четыре колеса

наступила сила тормозная.

Гул затих. И встали небеса

со звездой, которую не знаю.

И сама сошла она, как дура,

на колесный след.

Юбку, словно колокол, надуло,

ну а ветра - нет.

Платье деревенского пошива,

белое в цветы,

даже ночью выглядит паршиво,

а поди же ты -

в свете фар, надвинутых с дороги,

тем, кто нападал,

словно свечки, светят руки-ноги,

дыбится подол.

И тогда, на вечную разлуку

с жизнию жилой

высоко она поднимет руку

и платок - долой.

И - занялось.

От ее волос

встал свет, как сноп, и пошел по кругу.

И - в зелень, в синь,

куда ни кинь,

бенгальским огнем обдало округу.

Горим, горим

Огнем-белым.

Замелькали полосы,

как в занозах, в звездах.

Это же не волосы,

это воздух-воздух!

Половина неба в раскаленном белом,

половина мира начисто пропала.

И полей не стало. И машин не стало.

И в ушах стреляет, словно парабеллум.

Прочищаю окоем:

ходит воздух пушечный,

грузовик стоит на ем

маленький, игрушечный.

Дверь, как челюсть, отвалилась,

Нина села, как впервой,

и машина покатилась

по подушке пуховой.

(Как по маминому следу,

как по снежному двору

я на санках еду-еду

и не верю, что умру.)

- Гони, Толян, на белое!

- А я что делаю?!

22 (XXIV).

В Москве, на Тверской,

есть одна кофейная.

Дама с Колею сидит

вся благоговейная.

Ничего не кушает,

очень много слушает.

- Коля, Коля, Николай,

ты уже поправился?

Кого хочешь, выбирай.

Может, кто понравился?

Ты сопровождающий

высшего разряда,

лучший из товарищей

нашего отряда.

Для тебя я потому

нарушаю правила -

по билету одному

пару переправила.

Гордись, оцени

широту начальства.

В порядке они,

больше не печалься.

И оба симпатичные,

но это мненье личное, -

а за то, что ты без спросу

упразднил ей приговор

тебе будет - кровь из носу -

в личном деле выговор.

Но это мера частная:

для общего отчета.

А так скажу - прекрасная,

прекрасная работа!

…Дождь идет, морося,

ветки не сгибаются,

Коля жрет лососяґ,

Глупо улыбается.

ВСЕ

Декабрь 2006; 26 июля - 1 августа 2008

* ЛИЦА *

Олег Кашин

«До чего, христопродавцы, вы Россию довели»

Упрямая бедность Владимира Крупина

I.

Квартиру в писательском доме в тогдашнем проезде Художественного театра Крупины получили в 1986 году, когда Владимира Николаевича избрали секретарем правления Союза писателей СССР. Дом старый, двадцатых годов постройки, и в квартире, которая досталась Крупину, до войны жил поэт Джек Алтаузен, прославившийся, в частности, строчками: «Я предлагаю Минина расплавить, Пожарского. Зачем им пьедестал? Довольно нам двух лавочников славить, Октябрь их за прилавками застал». Крупин цитирует это стихотворение и говорит, что, вселившись, он сразу же позвал батюшку и освятил квартиру.

Крупин - очень набожный человек. Когда я сказал ему о чем-то - «Черт его знает», - он перекрестился и попросил меня в его доме так не выражаться: «Лучше уж сказать „Хрен его знает“ или еще как-нибудь, чтобы враг нашего спасения не радовался. А то ведь самый маленький бесенок самым маленьким коготком может перевернуть вселенную. Не призывайте бесов».

Сделать набожному человеку комплимент очень просто. Достаточно сказать ему, что о нем давно ничего не слышно, что его книг нет в магазинах, а сам он уже лет двадцать как не выступает по телевизору. «Я как раз этого и добивался, - говорит Крупин. - Мне кажется, что чем человек значительнее, тем он незаметнее, а мне очень хочется быть значительным. Зайдите в книжный магазин - кто там торчит? Маринина, Быков да Донцова. Мне среди них делать нечего. Да и спасение наше совершается не в толпе, не на трибуне, а в одиночестве. Поэтому я принципиально не принимаю литературных премий - еще с 1989 года, когда мне присудили премию имени Льва Толстого, а я не смог ее взять, потому что разделяю мнение святого Иоанна Кронштадтского о Толстом. Раньше было сложно отказываться, но потом привыкли, перестали давать».

II.

Сегодня Владимир Крупин - может быть, самый забытый из популярных писателей позднего СССР, и даже трудно понять, куда и каким образом исчезла та слава, которая сопутствовала ему двадцать-тридцать лет назад. Написанную в 1981 году повесть «Сороковой день» («Я никогда не считал ее художественной прозой, это забытый жанр эпистолярного романа»; в подцензурном советском издании повесть так и называлась - «Тринадцать писем») опубликовали на Западе и читали по «Немецкой волне», называя при этом автора «самым смелым из трусливого поколения», что, впрочем, никак не повлияло на взаимную лояльность писателя и советской власти.

- Это логично, и я даже не считаю, что пережил какое-то перерождение - и будучи членом КПСС, и воцерковившись, я всегда оставался одним и тем же человеком. Дело в том, что даже самая советская литература, которая славила тогдашнюю идеологию - даже она была нравственной. Своего членства в партии я не стыжусь и не считаю свою партийность противоречащей христианству. Свою общественную позицию я всегда выражал не на кухне, а на трибуне. Всегда говорил то, что думал, - и с женой, и в кругу друзей, и на каких-то собраниях, и в печати. Для меня всегда диссидентство было неприемлемым. Вот литераторы типа Приставкина, объединение «Апрель» - они всегда говорили: мол, как только нам можно будет говорить без цензуры, так мы уж скажем такое, что мир вздрогнет. И что они сказали? Да ничего. Пошла похабщина, пошла порнография, пошла литература этих приговых да сорокиных. Но это все скоро провалится в черную дыру, вот увидите. В России сначала надо умереть, а потом подождать лет пятнадцать, чтобы понять, кем в действительности был писатель. О Пушкине в последние годы его жизни говорили, что он исписался, жена родная писала ему: «Саша, ты исписался!» Время показало, кто исписался, а кто нет.

III.

«Время покажет» - это, пожалуй, единственное сколько-нибудь весомое утешение для писателя Крупина сегодня. Литературные занятия заработка не приносят совсем, журнал «Благодатный огонь», главным редактором которого он работал последние несколько лет, закрылся, и теперь единственный источник доходов для семейного бюджета - зарплата жены. Надежда Крупина работает главным редактором журнала «Литература в школе».

- Если бы не жена, я бы по миру пошел. Да и у нее в журнале все не слава Богу - школе литература уже не нужна, с этими ЕГЭ скоро все превратятся в англоговорящих роботов. Тираж журнала падает, денег нет, и для меня это горько не как для человека, который живет за счет жены, а как для гражданина и для писателя.

Последняя книга Крупина - путеводитель по Афону - написана им по заказу какого-то православного коммерсанта, оплатившего командировку и типографские расходы.

- Мне очень немного надо, поэтому купить меня нельзя. Но если кто-то оплатит поездку в Святую землю - тогда я с радостью. С Афоном как было - я даже не знаю, чьи это деньги, мне главное, чтоб на доброе дело. И даже если заказчик этой книги на самом деле отмывает деньги, то это благородная отмывка. Но о деньгах я не думаю, мне повезло, что я познал большую нищету. В детстве лебеду рвал, чтобы печь из нее хлеб. Картошку прошлогоднюю под снегом искал. Свобода от денег заключается в том, что тебе не очень много нужно. И я свободен.

IV.

Когда- то жизнь была совсем другой. К концу восьмидесятых Владимир Крупин превратился в настоящего номенклатурного писателя -не только секретарь правления Союза писателей, но и главный редактор толстого журнала. В 1989 году Михаил Алексеев ушел на пенсию с должности руководителя ежемесячника «Москва», преемником Алексеева стал Крупин.

- Долго меня Сергей Михалков, Юрий Бондарев и Владимир Карпов уговаривали взять «Москву». Я согласился и много раз об этом жалел - тяжелый был хомут.

«Москва» наряду с «Нашим современником» и «Молодой гвардией» в те годы считалась рупором консервативной части советского писательского сообщества. Но если «Наш современник», что называется, жег, публикуя «Русофобию» Игоря Шафаревича или «Россию распятую» Ильи Глазунова, то «Москва», кажется, нарочно сторонилась любых сколько-нибудь скандальных публикаций. Даже мода на перепечатку ранее запрещенных книг обошла «Москву» стороной - когда в 1986 году Михаил Алексеев опубликовал «Защиту Лужина», член редколлегии Петр Проскурин назвал это некрофилией (в смысле - нужно печатать живых советских писателей, а не мертвых эмигрантов), и больше ничего такого журнал себе не позволял. Единственным исключением стала публикация «Истории государства Российского» Карамзина - ее пробивал через ЦК еще Алексеев, а заканчивал издание уже Крупин.

- С тем, что «Историю» в Советском Союзе напечатать можно, не спорил никто еще с начала восьмидесятых. Я помню, после 600-летия Куликовской битвы, в начале 1981 года, мы, большая делегация писателей - Залыгин, Астафьев, Белов, Лихоносов, Личутин, я и другие, - ходили вначале в Госкомиздат, а потом в Совет министров просить напечатать Карамзина. Мы были такие идеалисты, нам казалось, что как только Карамзина напечатают, Россия будет спасена. Нам отвечали, что принципиальных возражений нет, но в стране дефицит бумаги, и как раз именно Карамзина печатать не на чем. Тогда мы заявили, что готовы отказаться от публикации всех наших книг, только бы Карамзин был напечатан. Это не помогло, и стало ясно, что после 600-летия Куликовской битвы, когда на Куликовом поле собралось несколько сот тысяч человек, пришедших отпраздновать годовщину, враги России просто испугались этого подъема русского духа, поэтому тогда нам никто не дал напечатать Карамзина.

V.

В 1988 году публикацию «Истории государства Российского» санкционировали сразу два члена политбюро - Егор Лигачев и Александр Яковлев. «Москва» начала печатать труд Карамзина, и тираж журнала достиг рекордной (хоть и достаточно скромной по сравнению с «Новым миром» или «Знаменем») отметки в 700 тысяч экземпляров.

- А когда Карамзин закончился, тираж начал провисать. Надо было что-то делать, и - это еще Алексеев запланировал - начали печатать, к моему величайшему сожалению, «Агни-Йогу». В какой-то момент я не выдержал и сказал, что мы перестаем печатать эту оккультную вещь. Что тут началось! Редакция у нас тогда была на Арбате, и вот эти «Харе Кришна, харе Рама» стали собираться у меня под окном, бить в свои бубны, протестовать, угрожали мне даже. Я к ним выходил, спрашивал - слушайте, если у вас такая мирная религия, почему вы мне угрожаете? А они молчат и барабанят.

Вместо «Агни-Йоги» Крупин завел в журнале рубрику «Домашняя церковь» и стал печатать жития православных святых. Тираж «Москвы» упал на 200 тысяч экземпляров, и, как говорит Крупин, в утешение аудитории стали печатать «Сиддхартху» Германа Гессе. На тираже это, впрочем, не сказалось.

VI.

Работая главным редактором «Москвы», Крупин оставался членом редколлегий консервативного «Нашего современника» и прогрессивного «Нового мира», поэтому каждый раз на творческих вечерах «Нового мира» кто-нибудь присылал на сцену записку: «Зачем вы привезли этого фашиста?», а на вечерах «Нашего современника»: «Зачем вы привезли этого жидомасона?» Впрочем, к концу перестройки желающих записать Крупина в «жидомасоны» уже не осталось - «фашист» победил.

- В 1992 году у меня вышло две статьи: «Демократы нужны России, как корове седло» и «До чего, христопродавцы, вы Россию довели». Статьи были очень резкие, мало кому они понравились, и однажды мне даже кто-то квартиру поджег. И на телевидение меня перестали звать, и вообще тяжело было. Фашистом я, конечно, никогда не был и антисемитизма в себе никогда не чувствовал. Мне приходилось в своей жизни встречать настоящих антисемитов, прямо зоологических, и я видел, что это обкрадывало их, они и писать начинали хуже. Все эти антисемиты теперь в могиле. Так и напишите - с антисемитизмом покончено. Но нужно понимать разницу между еврейством и, допустим, жидовством. Жид - понятие интернациональное. Вот Плюшкин у Гоголя - он хоть и русский, но на самом деле жид. Жидовство - это паразитирование, наживание богатства нечестным путем. Вот это глубоко отвратительно. От жидовства надо всегда подальше держаться.

VII.

В начале девяностых Крупин пытался заниматься политикой. Вместе с Валентином Распутиным ходил к Геннадию Зюганову, предлагал переименовать коммунистическую партию в народную - Зюганов отказался, сказал, что это лишит партию тысяч сторонников. Из КПСС Крупин, однако, вышел еще в 1990 году - за компанию (вместе ходили подавать заявления в партком) с Владимиром Солоухиным, который к тому времени уже написал книгу «Последняя ступень» («При свете дня») о том, что Ленин был воплощением дьявола и о том, что Гитлеру, к сожалению, не удалось спасти Россию от большевизма. Известно, что взгляды Солоухина на коммунистическую идеологию сформировались при активном участии Ильи Глазунова - у Крупина с этим художником отношения были достаточно сложными. В 1979 году Крупин опубликовал сатирический рассказ «Картинки с выставки», в герое которого - художнике Зрачкове - Глазунов узнал себя и обиделся. Помирились они только через пятнадцать лет, когда Глазунов позвал Крупина в Академию живописи, ваяния и зодчества преподавать древнерусскую литературу.

- Я преподавал три года, потом подумал - зачем это нужно? Факультет искусствоведения - я называл его «искусство ведьм», - сидят такие девицы, красавицы, конечно. Большего количества красавиц я нигде не встречал, чтобы сразу в одном месте. Умные все, рассуждающие. Босха знают и Кафку. Смотрел я на них и думал - ну зачем им нужна эта древнерусская литература? И ушел из академии. Пустое это.

VIII.

30 августа 1991 года правление Союза писателей СССР собралось на свой последний пленум - после неудачной попытки Евгения Евтушенко и Юрия Черниченко возглавить Союз организация фактически распалась, и Крупин, не будучи формально отправленным в отставку, перестал быть секретарем правления.

- Интересный был пленум. Самые рьяные кричали - надо открыть архивы КГБ, чтобы узнать, кто на них работал. А большинство кричало - не надо ничего открывать, не пришло еще время! - и мне было понятно, почему они так кричат. Мне было тоже, конечно, интересно узнать, кто в наших рядах был агентом КГБ, - тем более что про себя я точно знаю, что с этим ведомством я никогда не связывался, хотя с властью контакт поддерживал. Часто бывал в ЦК, до сих пор помню эту атмосферу, когда ты сидишь, а девица с тремя высшими образованиями тебе чай приносит. Часами можно было разговаривать о литературе и о насущных делах, ощущение было - вот до чего же людям делать нечего. Конечно, что-то раздражало - и обращения на «ты», и все эти прибаутки: «Ну как, все на месте, борода на месте?», и то, что некоторым казалось, что если ты общаешься с русским писателем, то нужно матюгнуться или анекдот похабный рассказать. Но в целом общение было приятное. Завотделом пропаганды Альберт Беляев производил очень - не скажу, что отрадное, но приличное впечатление. Секретарь ЦК Михаил Васильевич Зимянин был очень симпатичным человеком. Но общее впечатление было скорее отталкивающим, потому что я понимал - нет за этими людьми той основы, на которой все держится. Православия нет.

IX.

Сейчас Владимир Крупин от политики далек, даже на вопрос об отношении к коммунистической идеологии отвечает, что ему это уже неинтересно - идеология, политика, суетно это все. Единственное, что его связывает с политическими делами - племянница, Татьяна Миронова, жена осужденного этой весной за разжигание межнациональной розни бывшего министра печати Бориса Миронова. На довыборах в Госдуму в 2005 году Татьяна возглавляла предвыборный штаб Владимира Квачкова.

- С Таней у меня взгляды во многом совпадают, но иногда ее заносит. Например, я не согласен с ней в том, что нужно канонизировать Ивана Грозного и Григория Распутина. Распутина я и сам считаю оклеветанным человеком, достоверно знаю, что в ресторанах и борделях гуляли его двойники, чтоб его опорочить, а сам он все время молился за Россию - но канонизировать его не стоит.

X.

Мы прощаемся с Владимиром Крупиным, он провожает нас до дверей, в прихожей на пороге спит пес писателя.

- Вы перешагивайте через него, только аккуратно, - просит Крупин. - Будить его бесполезно, он старый уже, совсем глухой и ничего не соображает. Недавно нас не было дома, пришли грабители, так он им, не поверите, тапочки принес.

Интересно, откуда он знает об этом, грабители рассказали? Писатель все-таки.

Алексей Крижевский

Не голосовал

Анатолий Деревенец о войнах, лагерях и взятии Берлина

В 1939 году я поступил в Московский энергетический институт, но вместо студбилета получил повестку в армию. Это сейчас можно пойти качать права, а тогда - студент, не студент - топай. Я и потопал - со сборного пункта нас повезли прямо в город Горький. А казарма для маменькиного сынка - совсем не сахар. Температура - 15 градусов, одежды - одна гимнастерка и шаровары, печь разрешают топить только перед сном. За время нашего учения мы успели съездить на стрельбы и отстрелить по три патрона. После окончания работы по мишеням надо было гильзы сдавать - а вдруг ты присвоил себе патрон, социалистическое имущество? Не вернешь гильзы - под суд. Если бы я тогда знал, что меня ждет дальше, казарма мне показалось бы раем, а необходимость сдавать отчетные гильзы - смехом.

Финская война

Однажды, ближе к зиме 1939 года, мы услышали на политзанятиях, что Финляндия, с которой советское правительство вело переговоры о перенесении границы дальше от Ленинграда, обстреляла наших пограничников и тем самым навязала нам войну. На лицах некоторых моих однополчан я заметил скептическую улыбку - мол, маленькая Финляндия, имея населения меньше, чем в Московской области, устроила самоубийственную провокацию. Пресса предлагала объяснение - мол, финны не сами решили нас позадирать, это происки международных империалистов. Но в солдатской среде никто ничего такого не обсуждал - тогда вообще обсуждать действия властей было как-то, знаете, не принято. На финскую войну никто из нас не шел убивать - мы шли «выручать финский пролетариат» и «протянуть руку помощи финскому народу».

Как раз когда мы встали под погрузку к отправке на фронт, ударили дикие морозы. На нас было страшно смотреть - мы надевали по две пары белья, на него гимнастерку, на ногах штаны и тонкие ботиночки. А вагоны - товарные, с деревянными настилами и печкой посредине. Пока мы дошли до погрузки, у нас стали обмораживаться ноги. Мы когда портянки разворачивали, они хрустели, как бумага! Пришел генерал Бацаров, увидел это дело, распорядился выдать валенки - тут уж другое дело, как-то отогрелись все. Привезли нас в Москву, я быстро родителям позвонил, приехал отец, мы попрощались - и нас отправили в Ленинград.

Ленинград выглядел мрачно. Он был затемнен. Мы выступили пешим ходом прямо с вокзала - а мороз жуткий, за сорок градусов. И тут нам стало тяжело - нас же никто не тренировал на марш-броски, а тут нам приходилось идти в полном снаряжении, винтовка восемь килограмм, патроны… У нас были привалы в буквальном смысле слова - валились прямо на тротуар. Мы были уверены, что этот наш поход - последний. Пока идешь - потеешь. Чуть прилег на троттуар отдохнуть - чувствуешь, как заледеневаешь. Но никакой паники в городе не было - нас провожали такими сердобольными взглядами. Одна женщина запричитала, помню, нам вслед: солдатики-касатики, не ходите вы туда…

Знаете, очень тогда все было странно. Настроены на самом деле все были геройски - мальчишки, одно слово. Но кроме настроения, ничто не указывало на то, что нас впереди ждет что-то хорошее. Я получил письмо от товарища, который уже был на фронте, и он писал, что там творится форменный ужас и что он устроился в хозвзвод и только потому выжил. Не знаю, как цензура это пропустила, видимо, не до того им было.

Пешком, значит, пошли на фронт. Пришли на позиции ночью. Холод был смертельный. Подготовка у нас, как вы понимаете, была нулевая. На следующий день наша разведрота пошла в разведку - чуть не строем. Финны подпустили их поближе, а потом накрыли одним выстрелом из миномета. Тут у нас геройства и боевого духа поубавилось…

На следующий день приходит нам приказ - в атаку. Мы только встали - начался обстрел. Мы спрятались за какие-то холмики. Присмотрелись - а это тела наших солдат, занесенные снегом. Они атаковали вчера. Мы пришли им на смену. Вообще финны воевали так: они строили хорошо укрепленные позиции только на возвышениях, простреливая все сверху. Если вдруг понимали, что мы сейчас возьмем их позиции - отходили назад, но никогда не принимали боя на равнине. Вот тебе и маленькая Финляндия - они так берегли людей. Для нас это была война странная, как сказали бы сейчас, виртуальная. Мы почти не видели финнов перед собой. При этом мы атаковали сплошным строем, так что они-то нас видели прекрасно и могли косить нас, как траву. Я не знаю, кто это придумал - но иначе как заваливание противника мертвыми телами это не назовешь. Удивительная тактика. Прибавьте к этому, что ни винтовочный наш огонь, ни артиллерийский никогда не корректировались - то есть наши могли из пушек бомбить пустое место. А вы знаете, что на Финской наши стратеги, еще мыслившие в категориях Гражданской войны, использовали конницу из Татарстана? Можете себе представить, что финны делали с такими удобными мишенями?

Финны особенно охотились за офицерами. Собственно, из нашего батальона выжил один, его фамилия Высоцкий. И выжил он только потому, что переоделся в солдатскую шинель и взял солдатскую винтовку вместо пистолета. Из полка осталось 800 человек, из нашего батальона - 19. И тем не менее мы продолжали наступать. В атаку нас поднимал политрук Длужневский - с ним вышла невероятная история. Снайпер прострелил ему голову, и у него выбило глаз. Выбило - но не повредило, и глаз повис на ниточке. Так врачи в госпитале вправили его обратно! Длужневский потом рассказывал, что в тот момент видел одновременно и перед собой, и под собой, в двух плоскостях!

Вот так и воевали. Потери были огромные. Смекалки командирской - ноль. Мы потеряли на той войне 390 тысяч человек, а финны - двадцать пять тысяч. Потому что основной их ударной силой были снайперы. Я никогда не забуду, как полз в снегу вперед и встретил ползущего противоходом красноармейца со сквозной пулевой раной в голове, который спросил меня, правильно ли он ползет в наш тыл. Снайперов было сложно выследить - на моей памяти это сделал один комроты. И как! Он взял тело мертвого красноармейца, усадил его под дерево, а финский снайпер принял его за живого и стал стрелять. Комроты после нескольких выстрелов вычислил стрелка и накрыл его. На войне все люди разные - на моих глазах финн ранил офицера, и четверо рядовых положили его на плащ-палатку и понесли. Бесшабашные, они прекрасно понимали, что они мишени. Но снайпер не выстрелил.

Финны так могли сопротивляться годами, если бы не пошли на перемирие. Нам, кстати, про мир никто ничего не сказал - только я, связист, случайно услышал это слово, позвонил на другой пост телефонисту соседнего полка, и тот мне подтвердил - да, завтра, 12 марта, в полдень боевые действия прекращаются. И вот приходит этот день, с утра, как обычно, небольшая перестрелка. Все ждут полудня. И вдруг, за полчаса до установленного срока, с нашей стороны начинается страшная артиллерийская пальба, как будто небеса разверзлись. В ответ мы тоже получаем град снарядов. Вы представляете? Сотни людей были убиты, тысячи ранены за полчаса до мира! Что это был за взрыв сволочизма, кому понадобилось устраивать этот ад?

Вторая мировая

После Финской нас не демобилизовали. Я бы даже сказал, наоборот. Наркомом обороны стал Тимошенко, и при нем нас каждую неделю гоняли на марш-броски в полном снаряжении. Есть разные версии, почему происходило именно так. Но у меня тогда не было ощущения, что хотя бы кто-то в Кремле готовился к войне. Просто нас муштровали, и все. И в какой-то момент - видимо, просто из-за того, что Гитлер уже был в Польше, - нас перебросили в белорусский Полоцк, а потом отправили к границе на ее усиление. Хотите - не верьте, но к границе мы вышли 21 июня 1941 года. И то, что я вам скажу дальше, вас сильно удивит.

В ночь на 22 июня мы увидели немецкую колонну. На советской территории. Я помню ошарашенные лица своих однополчан, которые спрашивали командиров, стрелять ли им. В ответ командиры заявляли, что тот, кто выстрелит, потом может быть расстрелян сам. Представляете? Мы в лесу у дороги, а по большаку идут немцы. И мы их пропускаем. За несколько дней до начала войны ТАСС передал заявление руководства, в котором еще раз утверждалось, что отношения у СССР и Германии, что называется, в духе взаимопонимания и партнерства, и никакие провокации не нарушат этой дружбы. Во всех полках, везде солдаты спрашивали, стрелять ли им. И всю ночь никто не стрелял по фрицам. Нам говорили - не поддавайтесь на провокации, сохраняйте выдержку, это не то, что вы думаете. Более того, за несколько часов до атаки немцев через Буг переправился немецкий унтер-офицер с фамилией Лескофф, который передал нашим, что через несколько часов будет нападение. Его допросили, передали его сведения в штаб дивизии, откуда пришел окрик - вы что там, все под трибунал захотели? Не морочьте голову! Читайте газеты!

Три армии попали в окружение за первые несколько часов и дней войны - третья, четвертая и моя - десятая. Радиус окружения был широким, и мы верили, что в какой-то момент прорвемся к своим, на восток. Направлением прорыва избрали Минск - мы не знали, что в первые же дни город был захвачен.

Нам было запрещено общаться с местными. А местные к нам относились прохладно, прямо скажем. И тому, в общем, было объяснение - мы вели себя там не то чтобы очень сердечно. При мне одного застрелили за детекторный приемник - обычное радио. Решили, что передатчик - и застрелили. И таких случаев было не один и не два. Реквизировали скот, лошадей - ну, какому крестьянину это понравится. Я помню, остановились в одном селении, нам местный какой-то мужик говорит: куда же вы прорываетесь на Минск, там фрицы уже кофий пьют. Кто-то вскинул винтовку, а командир сказал: не стреляй, не он первый это говорит.

Мы как- то до последнего верили, что прорвемся на восток. Патронов у нас с начала войны было по 45 на брата, мы их берегли, шли, естественно, ночью. И вот как-то заночевали в крестьянском доме, просыпаемся среди ночи -а в окне танк. Я младший сержант, рядовой из моего отделения говорит: товарищ командир, надо когти рвать. Я пробрался к окошку, которое на другую сторону выходит, гляжу - а там еще один танк. Куда рвать, что рвать? Слышу: выходите. Мы вышли. Я рук не поднимал. Мы просто поснимали затворы с винтовок, и все. Нас взяли в плен. В отсутствии разведданных мы просто не знали, насколько близко кольцо подошло к нам.

Мы не думали, что нам подфартило, наоборот. Тогда попасть в плен считалось… ну, в общем, ничем хорошим не считалось. Нас повезли в какой-то местный районный центр на сборный пункт, а потом в товарняке в Германию - ничего интересного. Обращались с нами с каким-то таким спокойствием пренебрежительным, знаете. Так, унтерменши.

Принято считать, что немцы всегда были зверьми, а вот после поражения Гитлера вдруг взяли и покаялись. Это не так. В лагере, находившемся в местечке Букоф под Берлином, куда нас привезли на лесозаготовки, мы встречали самое разное отношение. Вот, помню местную женщину, которая каждый день шла мимо нашей делянки, и каждый день тайком передавала пленным то яичко вареное, то папироску. Чтоб вы понимали: за это немцам давали год лагерей! Да и жили они тогда совсем не жирно, я бы даже сказал - впроголодь. В лагере нас кормили в основном баландой из брюквы. Так местные, представляете, иногда выкладывали сырую брюкву вдоль дороги, по которой мы шли. Правда, конвойные не разрешали нам ее брать, можно было и прикладом по голове схлопотать, но если фриц отвернулся - можно было тайком засунуть под одежду. А вертухаи, они везде одинаковы.

Хотя нет. Среди них был, например, переводчик, служащий вермахта, который всегда обедал вместе с нами. Как сейчас помню, был у него маленький ломтик хлеба, разделенный на четыре крохотных бутербродика. Один с кусочком колбасы, другой с сыром, третий с маслом… Вот как шикарно жил переводчик вермахта… Мы и то баланды на обед больше съедали.

Впрочем, были среди них и звери. Однажды некий стукач - а по моим наблюдениям, кто был в своей стране стукачом, тот и в плену им становился, - донес начальнику лагеря, что в нашем бараке один пленный сказал, что Германия все равно проиграет, а Советский Союз все равно победит. Тогда начальник-полковник явился к нам, устроил построение, дал этому отважному полено и заставил держать. Когда у того стали слабеть руки, фриц схватил это полено и стал крушить ему ребра. Тот молчал, только осел на пол. Тогда полковник тем же поленом стал ломать ему позвоночник. И тут наш пленный издал такой страшный звук, хрип в смеси с воем, я это никогда в жизни не забуду. Он мне снился потом несколько лет. Извините, я не могу это вспоминать. Извините.

Конечно, это был не Освенцим. Но это не значит, что мы были на курорте. В конечном счете, цель у этих лагерей была та же, что и у гулаговских - сделать из человека доходягу, уморить трудом. Каждый день похоронная команда увозила из лагеря минимум пятнадцать трупов. Умирали от голода. И каждый день один из конвойных уже над ямой убивал одного из похоронной команды. Видимо, считал, что помогает очищать Германию от русской нечисти. Что ему мешало взять автомат и просто начать косить нас очередями? Из шести миллионов пленных осталось в живых два с половиной. В полном соответствии с заветами Геббельса, который в своих дневниках писал, что «советских пленных надо не просто уничтожать, а уничтожать так, чтобы перед смертью они принесли пользу Германии».

Мы приносили пользу Германии четыре года. Информации было очень мало - мы только заметили, что бравады у наших вертухаев стало поменьше, когда они проиграли битву под Москвой. Зато я помню, что когда был Сталинград, Гитлер выступил по радио и сделал заявление, что город пал, и обороняются лишь отдельные недобитки. И мы по интонации голоса и по реакции немцев поняли, что дела у Германии на самом деле гораздо серьезнее. Мы учились читать между строк - но, так или иначе, до самого освобождения узнавали только о каких-то опорных вехах течения войны, а в основном пребывали в неведении.

Освободили нас незадолго до победы. В апреле 45-го охрана, те самые вертухаи, вдруг сказали: нам велели вас расстрелять, но мы не будем, прощайте. Фронт отошел. Мы оказались на неконтролируемой территории, где ходили немногочисленные отряды немцев и наши разведчики (лагерь располагался восточнее Берлина) - в связи с чем решили из лагеря не выходить, чтобы не схлопотать нежданную пулю от какого-нибудь бешеного эсесовца. Однажды к ограде подошел гражданский немец и обратился к нам по-немецки. А я уже немного знал язык, позвали меня. Немец говорит: я видел ваших в трех километрах отсюда. Напишите им записку, что вы здесь, я передам, и уже к вечеру вас освободят. Я так и сделал. Возвращаюсь в барак, мне говорят: ты идиот? А вдруг это провокатор, и сейчас вернутся немцы и расстреляют нас? Всем стало не по себе. Несколько часов сидели как на иголках. И вот через некоторое время подходят к воротам офицер, а с ним солдат и девушка в форме. Спрашивают: русские? Мы как заорем: РУССКИЕ!!!!!! Что тут началось! Вселенская радость!

А вот дальше мне страшно повезло, просто невероятно. Наша армия с огромным трудом штурмовала Берлин. Жуков распорядился, чтобы часть пленных встала на передовую и усилила собой действующую армию. После нескольких дней допросов у особиста меня, как связиста, определили в танковые войска, и в Берлин я въехал на броне.

Повоевать под конец войны пришлось. Немцы защищали Берлин… даже не яростно, а старательно. Лупили по нам из подвалов. Маленькие дети, едва подростки, одетые в форму СС, выходили на нас с фаустпатронами - и, кстати, наносили нашей бронетехнике значительный урон. Говорят, наши войска в Берлине зверствовали - но в моем полку этих детишек ловили и отпускали домой после короткого допроса. Биться пришлось серьезно. Но 8 мая, как вы знаете, была подписана капитуляция. Мы в этот момент рыли укрепления для автомобилей: снимали оставшуюся часть мостовой и зарывали машины по колеса в землю - в случае артиллерийского удара страдает только кузов, а ходовая часть остается цела. И вдруг начинается немыслимая стрельба из всех видов стрелкового оружия. Все залегли. Кто-то кричит: «Воздух!» Мы смотрим - небо чистое. Я грешным делом думаю - ну неужели опять, как на финской, прощальная смертельная канонада? Ан нет, оказалось - салют. Победа, да. Жить тогда всем хотелось.

Мне опять повезло. Я вернулся в институт, а не поехал в ГУЛАГ. Нам еще в лагере немцы говорили, что в СССР всех освобожденных пленных сразу сажают, но мы не верили - думали, что они нас так деморализовать пытаются. Я вернулся в МЭИ, там, хоть и с трудом, но отыскали мою фамилию. На тот факультет, на который я хотел, меня, конечно, не взяли, перевели на другой - как не взяли меня и в комсомол, а моего однополчанина и сокамерника - в партию. Ну и ладно - по сравнению с поездкой в ГУЛАГ это все были цветочки. Даже что-то честное было в этом отношении - «окруженец», «голосовавший» - мол, руки поднимал. Я рук не поднимал никогда. Я всю жизнь отработал на металлургических заводах по той специальности, которую мне дали получить, и не жалею. Магнитка, Челябинск, Красноярск, Индия, Польша - все эти заводы на наших проектах работают. Мне стыдиться нечего.

* ГРАЖДАНСТВО *

Евгения Долгинова

Любила и буду

Казанская Медея

I.

Все как один говорили с уважением: «Работящая очень». Работящая, трудолюбивая, выносливая, работала за троих. Это видно и по фотографии, где девушка сорта «кровь с молоком» - плотная, крупная, русая, по-своему миловидная - обнимает одного из своих сыновей, светлоголового смеющегося мальчика. Счастливая крестьянская мадонна.

14 марта нынешнего года эта мадонна - 23-летняя Елена Зинягина, работящая, психически здоровая жительница Казани, положительно характеризующаяся по месту работы и жительства - обратилась Медеей. Следователи республиканской прокуратуры не могут вспомнить аналогичного преступления.

О смерти сыновей, Романа Зинягина и Даниила Зинягина, она сообщила сама - согласно показаниям жителя улицы Пионерской Игнатьева, Лена, подруга его знакомого и соседа, пришла вечером, спокойная, ничем не взволнованная, и попросила разрешения позвонить. Он дал ей телефон и ушел досматривать хоккей. Лена позвонила в милицию и, уходя, спокойно «сообщила ему, что у нее проблемы, потому что она только что утопила своих детей».

Милиционеры нашли мертвых мальчиков в пустой ванне (воду она спустила), в квартире - пластиковые бутылки из-под пива «Белый медведь» и несколько записок на тетрадных листах, написанных сразу после убийства.

«Саша прости меня я убила своих детей ты прекрасно знаешь что я любила и всегда буду любить тебя».

«Саша я убила своих детей ради тебя потому что я всегда любила и всегда буду любить».

«Александр я тебя любила и буду любить ради этого я убила своих детей Зинягина».

«Саша я убила».

И последняя - самая непостижимая:

«не смотря не на что».

II.

Никто не знает, почему молодая красавица Люба, уроженка деревни Куюки Пестречинского района Казанской области, выйдя замуж за односельчанина и родив первого ребенка, пошла в тяжелый алкогольно-половой беспредел. Татьяна Дмитриевна Зинягина, сестра Елениного отца, говорит мне, что брат Михаил думал развестись, но родились трое детей один за другим, и стало уже поздно, и брат тоже запил. Люба гудела отчаянно, надолго пропадала, а когда Лена пошла в пятый класс, ушла от детей окончательно. Родственники искали ее в городе - по притонам, вокзалам, подвалам, нашли, забрали маленькую Оксану, младшую сестру Елены, долго лечили от запущенной чесотки («теперь девка - загляденье»). Дети росли в интернате («в хорошем», уточняют все), в райцентре. Наверно, они и так росли бы в интернате - в деревне была только начальная школа. К детям приезжали, брали на выходные, покупали подарки, заботились, но семья Татьяны Дмитриевны выживала уже в городе, растили своих детей, забрать племянников не могли. Была еще бабушка, огород, сад. Потом полусиротство стало полным: пьяную Любу сбил КАМАЗ, а несколько лет назад Михаил утонул, отправившись рыбачить; по словам его сестры, он был отменный рыбак.

Лена, однако же, нормально училась (в интернате о ней вспоминают как о спокойной, хорошей и старательной девочке), писала стихи, правда, с книжкой тетка никогда ее не видела. Когда поступила в Казани в швейное училище (профтехлицей), жила уже у одной из теток. В училище к ней отнеслись очень хорошо, обнаружили явную склонность к профессии, пообещали даже комнату, - но куда там, 16-летняя Лена встретила Дениса. Практически сразу они стали жить вместе - Лена словно выполняла какую-то биологическую программу, сойдясь с первым встречным, хотя надо заметить, что и среди первых встречных Денис был самым незавидным вариантом. Эти отношения не были браком - и не только потому, что юный отец сумел дать своим детям разве что отчество, даже не фамилию. Тетки, посмотрев на Дениса, сразу все поняли - и собрали Лене денег на аборт. Деньги она взяла, покивав головой, но через несколько месяцев появилась с животом - «обманула нас, зараза». Родился Рома, еще через год - Даня. Несмотря на все мрачные обстоятельства, здоровые, умные, подвижные мальчики - чего-чего, а здоровья у Лены было в избытке, хоть пиши с нее фреску «Торжество плодородия».

Дениса все, не сговариваясь, характеризуют словом «никакой». Определенно говорят одно - пьющий, сильно пьющий, почти спившийся в свои 22 года. Без характера, без внешности… очень хотелось посмотреть на этого человека без свойств, но телефоны его безмолвствуют, дома никого нет, и даже соседи по семейному общежитию, куда я приехала, не смогли вспомнить, какой он - Денис: «Ну, какой-то такой… на улице пройдете - не заметите…»). Так или иначе, а к 2005 году сложилось такое распределение ролей: Лена работала на автомойке и на свою зарплату в 8-9 тысяч рублей (не самая низкая зарплата по казанским меркам!) содержала мальчиков, Дениса, его мать, тоже сильно пьющую даму, и бабушку. 29-летний Денис сидел с детьми - это давало ему моральный повод не работать. Он был, в сущности, безобидным и с детьми худо-бедно справлялся. (Спрашиваю, чем же питалось святое семейство до Лены-кормилицы? - да как обычно у деградантов: разменяли трехкомнатную квартиру, потом двухкомнатную, теперь комната в общаге, но и она, наверное, скоро уйдет). Лена работала много и тяжело, полтора часа добиралась домой, иногда пешком, поздно вечером. О детях заботилась изо всех сил, готовила, стирала, одевала, и следователь, и все родственники отмечают, что мальчики были неплохо одеты и в общем-то ухожены, у них были игрушки - тот материальный минимум, который появляется, когда есть хоть какая-то забота о ребенке. Детям помогали и родственники.

В этом состоянии ей и встретился Александр Макаров - мужчина, преобразивший ее жизнь самым волшебным образом.

III.

Новый мир засиял и распахнулся перед ней в ноябре 2006 года, когда подошел шиномонтажник Саша и, взяв шланг из ее рук, сказал: «Давай помогу».

Саша - человек мужественной судьбы: в анамнезе - четыре судимости, из них три условных. Он взрослый, 1971 года рождения, сильный, с большим житейским опытом (который часто прокатывает за мудрость), он живет один в трехкомнатной квартире, он хорошо зарабатывает. Пьет, разумеется, но работает, профессионал, руки на месте. Наконец, Саша - мужчина с содержанием и с амбициями, он сказал ей: «Мне нужна жена с высшим образованием» и предложил готовиться в текстильный вуз («У нее была тяга к легкой промышленности»). Ну а самое главное - он сказал ей: «Двое детей? Ну и что. Поднимем». По-пацански так сказал.

Весомо, убедительно.

Лена перевезла детей, стали жить-поживать, добра наживать. Так длилось до ноября 2007 года.

С роковым мужчиной Александром Макаровым мы встречаемся около ресторана. Несмотря на мои уговоры, он наотрез отказывается зайти в заведение, и я понимаю, что дело не только в спортивном костюме, в котором он возвращается с работы: вероятно, заведение кажется ему дорогим или просто надменным; ищем скамейку. Саша показывает фотографию Лены - он носит ее в барсетке, на фото у Лены счастливое, почти детское лицо - и сообщает, что в самое ближайшее время намерен жениться на ней.

IV.

Из показаний Дениса И.: «Два раза она приезжала ко мне оставить детей, и под глазами у нее были синяки, видимо, Саша ее бил. Несколько раз были случаи, когда Елена приезжала ночью с детьми, объясняя, что Саша находится в состоянии алкогольного опьянения.

В сентябре 2007 года Елена пришла домой с детьми и сказала, что ошиблась, просила простить ее и принять обратно. Я согласился, и мы снова стали проживать вместе. Она сильно изменилась, стала очень нервной, озлобленной, в поведении детей я сильных изменений не заметил. Саша часто начал звонить на сотовый телефон Елене, после его звонков она собиралась и уезжала к нему, детей она не забирала, кажется, она его боялась. Бил ли он детей, я не знаю«.

Из показаний Т. Д. Зинягиной: «Отношения между Еленой и Александром, можно сказать, были хорошие, но однажды был случай, когда Елена приехала в дер. Куюки с синяками на лице. К детям Александр относился, можно сказать, жестоко, были случаи, когда он избивал детей, из-за этого бабушка Елены сказала ему, чтобы он больше в деревне не появлялся».

Из показаний Александра Макарова: «В октябре 2007 года у меня с моей родной сестрой и матерью произошел конфликт, и решили меня выписать из квартиры. Сестра написала заявление в милицию. Я сказал Елене: так как у меня два условных срока, меня могут арестовать, и Елене с детьми негде будет жить. О своих мыслях я сказал ей и предложил вернуться с детьми к Денису, так как он постоянно просил ее об этом. Елена подумала и вернулась. В декабре 2007-го она переехала обратно к Денису, но приезжала ко мне помыть детей. В этот период она продолжала работать, только перешла на автомойку на ул. Мусина, эту работу нашел я».

Следователь Айдар Хадиуллин объяснял: мать и сестра писали заявление об избиении - Макаров склонен к рукоприкладству. Но даже и в этих обстоятельствах предложение вернуться обратно в ад, намерение отдать женщину ее бывшему мужу говорит о чем угодно, но не о любви. Были стационарные отношения, стали амбулаторными: семья как-то просто перешла в режим свиданий, да и для них требовался странный, унизительный предлог - «помыть детей».

- Саша, - спрашиваю, - что же все-таки произошло осенью 2007-го? Вы разошлись?

Александр отвечает изысканно:

- Вы, конечно же, знаете о моем небелом и непушистом прошлом…

- Знаю.

- Я говорил ей: дай срок, дотянем до лета, когда снимут судимость последнюю! Чтобы меня не посадили снова, чтобы с матерью не обострять, давай поживем отдельно, подожди, все будет, так я ей говорил. Она согласилась.

(Судимость, о которой говорил Александр, с него сняли, но в январе он получил новую, четвертую. «Начистил рыло тут одному», - объяснил он, не вдаваясь в подробности).

Нет, неубедительно! Но Саша твердо стоит на своем: он любит ее, она любит его. Они скоро поженятся. Она вообще никого не убивала. Ее подставили, твердо говорит Саша и смотрит мне в глаза.

Он был единственным, кто не отказался от нее. Вся родня отвернулась (только тетка Татьяна по первости привезла какие-то вещи в изолятор), он один добился свидания. А кто про него говорит? Эти люди!? Эти люди, так называемая родня, которые бросили ее, предали, теперь клевещут на него, что он якобы бил детей! Да он, да никогда, да кто они вообще такие, - Сашин голос кривится от благородного негодования.

V.

Татьяна Зинягина уверена: без участия - или, по крайней мере, влияния Макарова здесь не обошлось.

- Знаете, как судья его допрашивал? «Вы были судимы? Какая статья? Двести шестая. А ранее вы были судимы? Сто двенадцатая. А ранее? Какая статья?» Вот так все четыре статьи перечислил. А потом к адвокату поворачивается: «Вы чувствуете? Все статьи с угнетением личности. И вот это, говорит, важно, а не то, что у нее не было спортивного костюма». Адвокат защиту построила на том, что у Ленки в интернате не было спортивного костюма, что ж, у нас тоже не было! Однако все мы выросли людьми!

В материалах допроса Елены указана ее мотивация: «В последнее время ей стало трудно воспитывать детей, у нее даже возникла мысль о том, чтобы отдать их в детский дом, останавливала мысль о том, что им там без нее будет плохо. Войдя в ванную, ей стало жалко детей, в голове у нее помутилось, возникла мысль, что им не надо мучиться. Она взяла старшего сына Романа рукой за горло…»

- Она - клятвопреступница! - взрывается Татьяна Дмитриевна. - Когда мы узнали, что Сашка бьет детей, было ясно уже, что опасность. И у нее было такое: смотрит на детей и вздыхает: ах, как жалко детей. Ах, как жалко! Мы ей сказали: ты это, не смей! Но мы-то думали, что она их бросит, как ее мать бросила в свое время. Но бросит, не убьет! Она нам всем, бабушке тоже, клятву дала: нет, я клянусь, с детьми ничего не случится, при нас вот при всех клятву дала! Не случится! Не случилось!

Татьяна Дмитриевна плачет.

Она вышла на побывку из онкологической клиники и мечется между сыном, тоже попавшим на операцию, и 80-летней матерью в Куюках, которая после гибели мальчиков совсем слегла, «обезножела», и надо поднимать ее, в деревне как жить без ног? Мальчиков похоронили там же, в деревне, забирала из морга и хоронила она, Денис не участвовал, а Сашу не позвали. Вся деревня пришла на похороны, и из соседней деревни тоже пришли, плакали все. И сейчас кто-то всегда кладет на могилки свежие цветы.

VI.

Елена приехала с детьми 13 марта, у Саши был выходной. Денису она сказала, что едет в Куюки, он посадил их на маршрутку, Елена была веселая, спокойная. Мы, наверное, уже не узнаем, о чем они говорили 13 марта, что произошло. А может быть, и не произошло в тот день ничего особенного, и созрел ли ее адский план или это было мгновенное безумие, - психиатрическая экспертиза (Зинягина провела месяц в республиканской психиатрической больнице) свидетельствует, что Елена здорова, признаков заболевания не обнаружено. Макаров сообщает на допросе, что конфликтных ситуаций не было, вечером он купил пол-литра водки «Степная» и два литра пива «Белый медведь», Лена выпила около литра. «Мы уложили детей на кровать, а сами легли спать на пол» (интересная деталь - одна кровать в трехкомнатной квартире); в 6 утра он проснулся, разбудил ее, чтобы она приготовила завтрак и тормозок на работу. Меня дергает другая фраза в его показаниях: «Уходя, я спросил, когда она поедет домой, она ответила, что как дети проснутся, они уедут». Торопил? Выгонял? Намекал? Или просто так спросил, для порядка? Так или иначе, но она не спешила уходить. Дети давно проснулись, она сходила в магазин, купила две полуторалитровых бутылки того же «Белого медведя» и пачку «Винстона». Дети хотели купаться, она включила колонку, набрала ванну.

Из материалов обвинительного заключения: «В этот момент она находилась в состоянии алкогольного опьянения, но свои действия контролировала. Периодически она входила и выходила из ванной. Внезапно у нее помутилось в глазах, и ей показалось, что это делает не она. Затем она схватила одной рукой за шею старшего сына Романа, другой держала его за ноги, чтобы он не мог сопротивляться, и погрузила его головой в воду и отпустила, когда он перестал подавать признаки жизни».

Это было на глазах у младшего, Дани, и, судя по небольшой кровавой ране на лбу, он уже сопротивлялся. Поэтому с Даней пришлось повозиться чуть дольше. Наверное, он плакал, вырывался, просил пощады на своем трехлетнем языке; впрочем, здесь уже воображение отказывает, и человеческие слова заканчиваются.

Потом она писала записки с объяснениями в любви, спустила воду в ванной и пошла звонить в милицию.

VII.

На допросах, говорит следователь Хадиуллин, Елена держалась спокойно, с достоинством, ни разу не заплакала, а расплакалась только на суде. Сперва она дала признательные показания, но через два месяца отказалась от них. Следователь уверен, что это инициатива новых сокамерниц - от первых сокамерниц она пострадала, отношение к детоубийцам в тюрьмах известно какое, потом ее перевели к таким же, как он выразился, опущенным. Уже были результаты почерковедческой экспертизы, сняты все отпечатки пальцев, готова аудиозапись ее звонка в милицию, и вдруг Елена заявила, что она, запустив малышей в ванну, заснула, а, проснувшись, увидела деток задушенными. Эту же версию развивает и Александр Макаров, особенно подчеркивая, что квартира не запиралась на замок войти и выйти мог кто угодно. «Как это - не запиралась?» - «Так. Я иногда и на работу ухожу, дверь не запираю, спокойно», - на голубом глазу объясняет Александр. После смерти детей он отпустил бороду и не брил ее сорок дней.

В тот день он был на работе непривычно долго - с 7. 30 до 23 часов, пока за ним не приехала милиция; впрочем, у него железное алиби. Макаров сначала намекает, а потом уже прямо говорит, что он подозревает в убийстве Дениса, не дай бог встретит - «разорву пополам, так и будет», и я догадываюсь, что Елена любит его не только за мачистские (в ее представлении) качества, но и за творческое, так сказать, мышление, за специфический артистизм; представляю, какое оглушительное впечатление произвел на нее этот невысокий щуплый парень - особенно после аморфного Дениса. (Я закуриваю, протягиваю пачку, но Александр с презрением смотрит на «Мальборо» и говорит, что курит только «Кэмел» без фильтра, когда друг шлет из заграна, или вот «Приму», - и достает «Приму»). Допускаю так же, что эти разговоры могут кого-то убеждать, и возможно, и в самом деле за Макаровым бежала по переулку, как он рассказывает, настойчивая журналистка и вопрошала: «Кто это сделал?» - и он ответил ей: «Подумай, раз такая умная», - весь такой загадочный, такой тонкий мужчина, как не увлечься?

На суде Елена снова во всем призналась - как говорится, под тяжестью улик.

Верховный суд республики Татарстан приговорил Елену Зинягину к 17 годам лишения свободы.

Лена не хотела подавать на обжалование, но Саша настоял, и она отправила «кассачку в Москву». Это тоже пронзительный документ: Зинягина просит учесть ее «положительные характеристики» и проявить снисхождение. Положительные характеристики - больше ей нечего сказать в свою защиту.

На днях пришел ответ: дело Зинягиной будет рассматриваться в Верховном суде в середине сентября.

VIII.

Елена хочет жить и любить, надеется на женское счастье.

И если двойное детоубийство и в самом деле было не помешательством, но инструментом для осуществления матримониального замысла, - то замысел вполне себе удался.

Возлюбленный снова с ней - по крайней мере, душой и сердцем. А душевная близость для женщины - это все.

Может быть, Верховный суд учтет ее тяжелое детство, сиротство и положительные характеристики, и ей несколько сократят срок, а потом выпустят по УДО, - во всяком случае, Макаров обсуждал со мной срок в 6, 5 лет как вполне себе реальный.

- С другой стороны, - задумчиво говорит он, - шесть с половиной лет для женщины - это вечность.

И я не думаю, что все эти годы - после марша Мендельсона под тюремными сводами - он будет жить в аскезе.

Он рассказывает, что они давно уже присмотрели домик в ее родной деревне. И еще рассказывает, как она любила детей, как они пошли на рынок покупать ей сапоги, а она увидела детские курточки, заплакала и сказала: «Прости, Саш, не надо мне ничего, я лучше детям куплю», - и купила одежду детям. Это очень важный эпизод, считает Саша, его никак нельзя игнорировать.

Татьяна же Дмитриевна рассказывает, что Лена очень обижена на отвернувшуюся родню и пишет безответные злые письма. Я, мол, живая, я здесь, не этапирована, а вы, где же вы, милые родственнички?

- Она Оксане, сестре, из тюрьмы прислала стих: «Чем больше узнаю людей, тем больше нравятся собаки». Что-то там еще такое было - собаки, шакалы…

- А бокалы были, для рифмы?

- Были бокалы, были!

- Разбитые, целые?…

- Что-то такое… В общем, в них было красное вино.

Олег Кашин

Синий паспорт

Цхинвал на русском севере

I.

Круглосуточный продмаг у шлагбаума пограничного перехода Куничина гора на границе Российской Федерации и Эстонской Республики - весьма популярная торговая точка, как, впрочем, и всякий магазин на границе, разделяющей государства с разным уровнем цен. Очередь в этом магазинчике движется быстро, покупают все одно и тоже - два блока сигарет и две бутылки водки. Покупают и идут через шлагбаум пешком. По ту сторону границы - оптовые склады, построенные специально для того, чтобы российские челноки продавали им дешевые сигареты и водку из магазина у шлагбаума.

Впрочем, это история не про челноков, а про геополитику. Куничина гора - это самая окраина города Печоры, грязного и запущенного, но в целом очень симпатичного (прежде всего - благодаря безумно красивому Псково-Печорскому Свято-Успенскому монастырю) русского городка, основанного в 1473 году. Печоры - центр Печорского района Псковской области, а Печорский район - может быть, самая спорная (наряду с Южными Курилами) территория России.

2 февраля 1920 года в Тарту министр иностранных дел Эстонии Яан Поска и представитель молодой Советской республики Адольф Иоффе подписали советско-эстонский мирный договор. Согласно договору, Россия отказывалась от каких-либо прав на территорию бывшей Эстляндской губернии, признала независимость Эстонии, распустила дивизию Эстонских красных стрелков и выдала Эстонии из своего золотого запаса 11 тонн золота. Кроме того, в состав Эстонии были включены территории на правобережье реки Наровы, в том числе Ивангород и Печорский край, ранее входивший в состав Псковской губернии. Так русский город Печоры стал эстонским городом Петсери.

Прошло двадцать лет, Эстонию вместе с Латвией и Литвой включили в состав СССР, Петсери стал райцентром в Советской Эстонии, потом была война, а сразу же после войны уже в рамках Советского Союза была проведена административно-территориальная реформа, в результате которой Печорский край был передан Псковской области РСФСР. Городу вернули русское имя, эстонское население было частью перемещено в Эстонию, частью - в Сибирь, Печоры снова стали русскими.

В сентябре 1991 года Госсовет СССР признал независимость Эстонии в границах Эстонской ССР. Через три месяца Советский Союз распался окончательно, и Россия и Эстония начали готовить к подписанию договор о государственной границе. Переговоры шли почти пятнадцать лет и закончились в мае 2005 года подписанием договора, признающего границы в их нынешнем виде. В сентябре того же года Россия отозвала свою подпись, поскольку эстонские власти отказывались ратифицировать договор до тех пор, пока Россия не признает границу, установленную Тартуским договором - то есть с Печорским районом в составе Эстонии. Договор не ратифицирован до сих пор.

II.

Что Россия не согласится передать Эстонии Печорский район - это было понятно сразу, еще в 1991 году. Но эстонские власти в те годы всерьез рассчитывали на присоединение к своей стране бывшего города Петсери и его окрестностей и, чтобы получить дополнительное, кроме Тартуского договора, основание для изменения границ, практически сразу же после вывода из Эстонии российских войск (это было в 1993 году) решились на оригинальный трюк, который спустя несколько лет Россия повторит в Абхазии и Южной Осетии. Жителям Печорского района начали раздавать эстонские паспорта.

Ситуация выглядела еще более парадоксально, если учесть, что в те же самые годы с серьезными трудностями в получении эстонского гражданства столкнулись русские жители самой Эстонии - большая их часть так и осталась в категории «неграждан». В Печорском районе все было по-другому - бывший глава администрации района Федор Коханов говорит, что даже когда в Пскове еще не было эстонского консульства, выдачей эстонских документов (здесь их называют «синими паспортами») в Печорах занимались какие-то частные лица - от местных жителей не требовалось ничего, кроме прописки в районе. Подпольные паспортисты (Коханов считает, что им платило зарплату эстонское правительство) сами ходили по домам, собирали анкеты, а потом раздавали паспорта. Впрочем, история про этих паспортистов вполне может быть городской легендой - по крайней мере, все жители Печор, имеющие синие паспорта, говорили мне, что получали их, как полагается - в консульстве (псковский филиал петербургского консульства Эстонии занимает первый этаж хрущевской пятиэтажки на улице Народной в нескольких минутах ходьбы от псковского кремля), а людей, которые ходили с анкетами по домам, никто не помнит.

Что бесспорно - первыми обнаружили проблему пограничники на Куничиной горе, которые обратили внимание, что почти ни у кого из тех, кто - пешком или на машине - пересекает границу, в российских загранпаспортах нет эстонских виз. При этом эстонские пограничники почему-то таких людей через границу пропускают.

III.

Этой весной центр общественных связей российской ФСБ распространил заявление, в котором выражал озабоченность ситуацией в Печорском районе. В заявлении было сказано, что людей с эстонским гражданством в Печорах - минимум 10 тысяч, они работают в том числе в органах власти и в милиции, и, опираясь на этих людей, Эстония может «прибегнуть к реализации своих устремлений в экономической и политической экспансии в отношении территории РФ».

- Мне кажется, они погорячились, - глава Печорского района Сергей Васильев с начала года пережил несколько федеральных проверок по эстонскому вопросу и поэтому заметно нервничает, когда его спрашивают о людях с синими паспортами. - Какого-то засилья людей с двойным гражданством в районе нет, а перед выборами в районное собрание мы проверяли каждого кандидата на предмет синего паспорта. Проверка показала, что все чистые. Да и вообще - какие бы ни были у людей паспорта, я не думаю, что речь может идти об угрозе безопасности. Что такое Россия и что такое Эстония - особенно сейчас, после Южной Осетии? Ну что за фантазии?

У самого Васильева эстонского паспорта, по его словам, нет, и он ему не нужен, потому что у него есть годовая шенгенская виза - глава района часто ездит в командировки. Законодательство Псковской области не предусматривает статуса освобожденного депутата законодательного собрания, а глав районов избирает не народ, а депутаты из своих рядов, поэтому Васильев, кроме того, что он глава района, еще и главный инженер завода «Еврокерамика» - печорского градообразующего предприятия, производящего керамическую плитку из местной красной глины. Большая часть рабочих завода - узбеки-гастарбайтеры с зарплатой три тысячи рублей в месяц.

- Катастрофически не хватает рабочих рук, - говорит глава. - Безработица - нулевая. В строительстве недостаточно людей, в дорожном секторе, в коммуналке. Понятно, что заработки не самые высокие, и я прекрасно понимаю тех, кто хочет работать в Эстонии. Мне кажется, если люди с двойным гражданством у нас и есть, то это именно те, кто ездит в Эстонию работать. Поэтому решение проблемы я вижу так: нужно создавать более благоприятные условия для жизни, чем на той стороне. Тогда сами эстонцы будут просить выдать им наши паспорта.

IV.

Строго говоря, создать более благоприятные, чем в Эстонии, условия для жизни в Печорском районе достаточно просто - во-первых, надо снести весь город (кроме, пожалуй, монастыря) и построить вместо него что-нибудь новое, во-вторых - выселить из города всех людей, отправив половину на принудительное лечение от алкоголизма (в Печорах какое-то совсем неприличное количество пьяных - я приехал в город рано утром, и на газонах и скамейках уже валялись нетрезвые жители спорной территории), а половину - еще куда-нибудь. Первый встреченный мною эстонский гражданин (он даже показал паспорт - обложка у паспорта действительно синяя) - мужчина лет шестидесяти с золотыми зубами и в тренировочных штанах, - пил пиво, сидя на крыльце дома, в котором, судя по мемориальной доске, когда-то (даты на доске нет) жил врач-терапевт Фома Кириллович Акимов. Мужчина просил называть его Николаем, он - военный пенсионер из Таллина, в Печорах живет с 1995 года, родился вообще в Казахстане, но его предки жили в этих краях - в районном архиве Николай получил справку, согласно которой его дед не просто жил в Петсери, но еще и был капитаном эстонской армии. По словам Николая, получить синий паспорт можно только при наличии доказательств прямых родственных связей с теми, кто жил в районе в период его принадлежности Эстонии. Если есть соответствующая справка, получение паспорта обойдется в сто рублей с какими-то копейками.

- Я, - говорит Николай, - могу без визы поехать отдыхать, куда хочу. Хочу - в Испанию, хочу - во Францию. Денег, правда, нет, но чувство все равно приятное.

V.

Николай - это редкий для Печор тип: о своем эстонском гражданстве он рассказывает охотно, не таясь. Чаще всего местные жители стараются наличие синего паспорта скрыть - после заявлений ФСБ, московских комиссий и прокурорских проверок по городу ходят слухи, что у обладателей синих паспортов скоро будут проблемы. Если бы люди знали, чем закончилась прокурорская проверка, они бы, наверное, не волновались, потому что проверка закончилась ничем.

Прокурор Печорского района Александр Сергеевич Хлопков в Печоры приехал из Нижнего Новгорода по распределению после юрфака. Это совсем юный прокурор (я даже спросил его, сколько ему лет, - он покраснел и ответил, что к проблеме синих паспортов это не относится), и поэтому, когда он рассказывает о колоссальном объеме работ, сделанных в рамках проверки, ему сразу и безоговорочно веришь - слишком уж положительный парень.

- Проверка по фактам, изложенным в заявлении ФСБ, - рассказывает положительный парень, - началась в мае и продолжается до сих пор. С помощью оперативных методов мы уже исследовали проблему гражданства у муниципальных служащих и сотрудников правоохранительных органов. Проверка показала, что ни у одного из них эстонского гражданства не было и нет.

Я спрашиваю, в чем заключаются эти оперативные методы. Прокурор с тем же энтузиазмом отвечает:

- Мы провели анкетирование среди всех сотрудников районной администрации, отдела внутренних дел и прокуратуры. В анкете содержались вопросы о наличии двойного гражданства. Положительных ответов не зарегистрировано.

Я спросил, не допускает ли Александр Сергеевич, что кто-то из опрошенных наврал.

- Если наврал - значит, негодяй, - улыбается прокурор, а потом снова краснеет. - Других способов проверки у нас нет. Само по себе наличие паспорта - это не преступление.

VI.

В очереди за сигаретами и водкой в магазине у Куничиной горы - человек десять, все пенсионеры. Бабушку, которая купила два блока синего «Винстона», зовут Надежда Тихоновна - настоящая такая бабушка, в сером платке и кедах. Я поймал ее у шлагбаума и спросил, есть ли у нее эстонская виза.

- Откуда же у меня виза? - удивилась Надежда Тихоновна, выдав тем самым в себе эстонскую гражданку. - Виза - она тридцать пять евро стоит, у меня таких денег нет. У меня пенсия две тысячи. Сейчас схожу в Эстонию, сдам сигареты, выручу сто рублей. Иначе бы умерла с голоду. Я же не потому хожу в Эстонию, что до денег жадная, а потому что на жизнь не хватает, одна живу.

У псковских - интересный говор. В принципе, русская речь у всех правильная, местная особенность всего одна, но зато очень заметная - если в слове подряд идут буквы «д» и «н», то здесь говорят «нн». То есть Надежда Тихоновна на самом деле сказала - «жанная», а не «жадная».

VII.

Я разговаривал со старушкой, а сам косился в сторону обменного пункта. Обменный пункт - это «жигули» первой модели со значком доллара на лобовом стекле. За рулем - мужчина кавказской внешности (очевидно, меняла), рядом с ним, у машины - русский парень лет тридцати (крыша?). Пока я разговаривал с Надеждой Тихоновной, оба внимательно смотрели на меня, время от времени о чем-то переговариваясь. И когда старушка ушла за шлагбаум, я уже точно знал, что сейчас мне предстоит общаться с этими приятными людьми.

- Молодой человек! - это парень, который у машины - мне. - На секунду.

Я подошел.

- Вы здесь что делаете?

Я объяснил. Парень достал из кармана удостоверение:

- А я - действующий сотрудник Федеральной службы безопасности. Мне кажется, вы хотите взять интервью у нашего начальника.

Не могу сказать, что я как-то особенно хотел общаться с местными чекистами, но парень меня и не спрашивал - посадил в свою машину и привез в районное управление ФСБ. Местная Лубянка выглядит очень уютно - двухэтажный особняк, стены увиты плющом.

- И без вывески, - заметил я.

- Вывеска с другой стороны, - успокоил меня мой спутник, закрывая за нами железную дверь.

Самое смешное, что начальник печорского ФСБ Олег Спирин действительно дал мне интервью.

- Пятнадцать лет мы долбили Москву - происходит ползучий захват района, - говорит Спирин. - Русские в Эстонии завидуют нашим - там же строжайшая система испытаний на гражданство. Экзамен по языку, экзамен по эстонской истории и прочий бред. Даже если сдашь все, тебе скажут: «Ви не-то-сто-ойни». А здесь давали даже азербайджанцам. Человек приехал со своих гор, не знает вообще такого слова - «Таллин», а ему в зубы эстонский паспорт - на! Был случай, когда где-то в Альпах на курорте поймали двух кавказцев. Они там какой-то дебош устроили. Эстонские паспорта. Был дипломатический скандал, Эстонию пригрозили исключить из Шенгена, с тех пор стало чуть-чуть строже. Но строгость уже не нужна - в районе 50 процентов населения с синими паспортами. Понятно, что у нас не будет, как в Осетии, но все равно - проблема-то есть. Весной Клебанов (полпред президента в Северо-Западном округе) комиссию прислал. Приехали, и как в армии: «Разобраться как следует и наказать кого попало». Построили всех, Васильев вон до сих пор трясется. А крайней сделали начальницу паспортного стола: «Зачем вы им загранпаспорта выдаете? Не выдавайте». То есть эти дядечки из полпредства какую-то чушь говорят.

Еще, по словам Спирина, местная молодежь с синими паспортами уходит служить в эстонскую армию.

- Там, конечно, хорошо - восемь месяцев служба, никакой дедовщины, условия гораздо комфортнее, чем у нас. Но это их не отмазывает от службы в российской армии, так что я даже не понимаю, зачем они там служат.

Я спросил - может быть, они просто патриоты Эстонии? Чекист замахал руками:

- Политики здесь вообще никакой нет. Я точно могу сказать - 99 процентов синих паспортов получены ради халявных виз. Это же прикольно - поехать в аквапарк в Тарту или на праздник в Таллин, просто так, без визы. Ну и сигареты, конечно. Раньше еще бензин возили, но сейчас цены сравнялись.

Как бороться с эстонской паспортизацией, Спирин не знает.

- Сейчас вызовешь человека, спросишь: есть эстонский паспорт? Он скажет: нет. Ты ему: да ведь наши люди видели тебя переходящим границу, а визы у тебя нет. Он в ответ: врут! Наговаривают! - и все, и ничего ты ему не сделаешь. Законы у нас несовершенны.

VIII.

Понятно, что эстонские танки, защищающие права эстонских граждан в России по примеру российских танков, защищающих российских граждан в Южной Осетии, - это утопия, и если Печорский район когда-нибудь действительно отвалится от России, это произойдет совсем не потому, что у половины его жителей (по версии Федора Коханова - чуть меньше, 10 тысяч из 23,8 тысяч жителей) - эстонские паспорта. А может, и не произойдет. Но сравнение Печор с Осетией интересно хотя бы как частный случай двойных стандартов - тех самых, которые мы так не любим.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Не потерять Камчатку

Главный итог Крымской кампании

Крымская война свелась к осаде англо-французско-турецкими войсками Севастополя. Мы эту войну проиграли. Факты эти общеизвестны. Гораздо менее известно, что русские войска воевали с турками на Кавказе, причем весьма успешно. Но все успехи перечеркнуло поражение в Крыму. И уж совсем малоизвестны некоторые эпизоды этой войны, имевшие место очень далеко от Крыма.

Крымская война велась между державой сухопутной (Россией) и державами морскими (Англией и Францией). На стороне последних воевала еще и сухопутная Турция. Собственно, все и началось с очередной войны между сухопутными Россией и Турцией, которую Россия бы в очередной раз выиграла. Но в бой вступили две морские державы, не желавшие усиления России за счет Турции. И, в соответствии с еще не написанными к тому времени концепциями Мэхена и Коломба, морская мощь оказалась сильнее сухопутной. России было сложнее снабжать свою группировку в Крыму по внутренним наземным коммуникациям, чем англичанам и французам свою по морю. Кроме того, располагая превосходством на море, наши противники могли воздействовать на другие точки гигантской Российской империи, оттягивая ее сухопутные войска от Крымского ТВД.

В первую очередь речь идет о действиях англо-французского флота на Балтике, вблизи столицы России Санкт-Петербурга. В 1854 г. союзники захватили крепость Бомарзунд на Аландских островах, но тут же сдали ее обратно, в 1855 г. они долго и упорно обстреливали Свеаборг (сегодня оба этих пункта принадлежат Финляндии). Никаких значимых успехов англичанам и французам эти кампании не принесли. Кроме, конечно, отвлечения значительной группировки русских войск для обороны столицы. Всю войну эта группировка простояла под Питером впустую, союзники не то что не высадили десант, но даже не рискнули подойти к кронштадтским фортам. Впрочем, главной их целью в данном случае было то, чтобы лучшая часть русской армии не отправилась в Крым. Эта цель, увы, была ими достигнута.

Летом 1854 и 1855 гг. английские и французские отряды кораблей действовали в Белом море. Все это свелось, по сути, к грабежу поморских деревень и обстрелу Соловецкого монастыря. Ничего, кроме позора, союзникам это не принесло.

Наименее известной, но, наверное, самой славной для нас страницей Крымской войны стали бои за Петропавловск-Камчатский в августе 1854 г.

Даже и сейчас, в начале ХХI века, Камчатка, с географической точки зрения будучи частью Евразийского материка и основной территории России, не имеет с ней никаких наземных коммуникаций. И не будет их иметь в хоть сколько-нибудь обозримой перспективе. Сейчас хотя бы авиация обеспечивает постоянную связь полуострова с материком (хотя в силу своеобразных метеорологических условий на Камчатке долететь до Елизово с первого раза получается отнюдь не всегда), да и морские суда могут туда прийти почти в любую погоду. А в середине XIX века почтовые суда отходили на Камчатку всего два раза в год, в мае и декабре. Отходили из Охотска (ныне - всеми забытый райцентр на севере Хабаровского края), который сам по себе был краем Земли. Не было еще ни Хабаровска, ни Владивостока, земли, на которых они стоят, принадлежали Китаю, Амур был внутренней рекой этой страны и назывался Хэйлунцзян. Переписка Дальнего Востока с Санкт-Петербургом занимала многие годы. Поэтому основанный в 1740 г. Петропавловск-Камчатский был, если проводить аналогии с современностью, чем-то вроде космической станции, если не хуже.

Война между Россией и Турцией началась осенью 1853 г., в начале 1854 г. в нее вступили Англия и Франция. Однако камчатский военный губернатор Василий Степанович Завойко узнал о самом факте начала войны лишь в мае 1854 г. Гарнизон, имевшийся в его распоряжении, насчитывал чуть более 100 человек личного состава. Воевать было почти некому и почти нечем, поэтому Завойко обратился за помощью к населению. Как и повелось на Руси, население откликнулось, начав строить вокруг города укрепления. Кроме того, был сформирован отряд из добровольцев (гражданских служащих, крестьян, охотников-иттельменов).

19 июня в Петропавловск-Камчатский пришел фрегат «Аврора» (44 пушки, 300 человек команды). Его переход с Балтики на Камчатку всего за 198 дней сам по себе оказался событием по тем временам исключительным. Вдвойне исключительным он стал потому, что в апреле на рейде перуанского порта Кальяо «Аврора» оказалась лицом к лицу с англо-французской эскадрой, как раз и готовившейся к походу на Камчатку. Шести кораблям союзников ничего не стоило захватить или потопить «Аврору». Но капитан фрегата И. Н. Изыльметьев, воспользовавшись туманом, сумел с помощью шлюпок незаметно вывести фрегат из порта, ставшего ловушкой, и уйти в океан.

24 июля в Петропавловск-Камчатский прибыл с «большой земли» 10-пушечный транспорт «Двина», доставивший 350 солдат Сибирского линейного батальона и 16 пушек. Жить стало немного легче. Гарнизон теперь насчитывал 920 человек (с учетом экипажей кораблей). С «Авроры» и «Двины» сняли половину пушек и поставили на берегу. Всего у русских теперь было 34 пушки на берегу (сведены в шесть батарей) и 27 на кораблях (22 на «Авроре» и 5 на «Двине», на бортах, обращенных к морю).

17 августа передовые посты на маяках обнаружили эскадру из шести кораблей. На следующий день она вошла в Авачинскую бухту. Эскадра включала английские фрегаты «Президент» (52 пушки) и «Пайк» (44 пушки), пароход «Вираго» (10 пушек), французские фрегат «Ла-Форт» (60 пушек), корвет «Эвридика» (32 пушки) и бриг «Облигадо» (18 пушек). Всего 216 орудий и 2,6 тыс. человек личного состава. Не поймав «Аврору» в Кальяо, они догнали ее на Камчатке.

Первые два дня стороны ограничились перестрелкой, не принесшей им существенных успехов. 20 августа союзники подвергли русские батареи особо жестокой бомбардировке, подавили две из них, после чего высадили десант численностью 600 человек. Русские, однако, сбросили его в море почти мгновенно, потеряв при этом всего шесть человек убитыми и 13 ранеными. Береговые батареи и орудия «Авроры» и «Двины» нанесли серьезные повреждения кораблям союзников. После этого они три дня отстаивались вне досягаемости русских пушек, заделывая пробоины.

24 августа союзники высадили второй десант численностью 950 человек, т. е. больше, чем насчитывал весь гарнизон Петропавловска. Это был генеральный штурм города. Одновременно русские береговые батареи подверглись ожесточенному обстрелу с кораблей и были практически подавлены. Однако их расчеты, даже лишившись орудий, продолжали воевать в качестве пехоты.

Уже в начале боя противник занял Никольскую гору, господствующую над городом. Возникла угроза вторжения противника в Петропавловск. Однако последовала ответная атака 250 моряков «Авроры» и ополченцев. Десантники были сброшены с горы и бежали к шлюпкам. Это бегство превратилось в расстрел и избиение десанта малочисленными отрядами русских и камчадалов. Малочисленность защитников Петропавловска компенсировалась высочайшими боевыми и морально-психологическими качествами.

Потери союзников убитыми и ранеными составили 450 человек. Русские потеряли 32 человека убитыми и 64 ранеными.

26 августа английские и французские корабли ушли от Петропавловска-Камчатского, их наступательный потенциал был полностью исчерпан. Как позже писал английский United service magazine, «борт одного только русского фрегата и несколько батарей оказались непобедимыми перед соединенной морской силой Англии и Франции, и две величайшие державы земного шара были осилены и разбиты ничтожным русским местечком». Вообще, общественное мнение во Франции и Великобритании было в полном шоке от этого поражения. И неудивительно.

Победа русских оказалась исключительной. Первый и последний раз после Суворова мы выиграли не числом, а умением и героизмом. И не какую-то ничтожную стычку, а многодневное сражение, пусть и ограниченное по масштабам. И не у турок или кого-нибудь подобного, а у контингента первоклассных европейских стран. Причем и контингент был первоклассным - морская пехота (хотя такого понятия в то время не было). Совершенно уникальным по нашим понятиям было соотношение потерь, у противника они оказались почти в пять раз выше, чем у русских!

И победило англичан и французов именно «ничтожное русское местечко», абсолютно изолированное от остальной страны, не имевшее возможности получать подкрепления или, хотя бы, снабжение. Потеряй мы его тогда - вернуть Камчатку не было бы никакой возможности, особенно учитывая общее поражение в войне. Если бы в городе закрепился полноценный англо-французский гарнизон, у России бы не было сил его оттуда выбить ни при каких обстоятельствах. Просто из-за несопоставимости морской мощи сторон. Сухопутная мощь в борьбе за Камчатку значения не имела.

Впрочем, военно-географическая обстановка не позволяла русским удерживать Камчатку, несмотря на столь блестящую победу. В марте 1855 г. Завойко получил приказ генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьева эвакуировать Петропавловск-Камчатский. Несмотря на тяжелейшие погодные условия (Авачинская бухта была покрыта льдом) «Аврора», «Двина», а также транспорты «Байкал» и «Иртыш» вывезли из города абсолютно все, оставив лишь голые стены зданий. В начале апреля корабли покинули Петропавловск-Камчатский и ушли в устье Амура, где был основан Николаевский пост, вскоре ставший городом Николаевск-на-Амуре. Формально эта территория все еще принадлежала Китаю, однако, находившаяся к этому времени в глубочайшем кризисе Цинская империя ее совершенно не контролировала. Китайские власти просто не имели ни малейшего понятия о том, что происходит на крайнем северо-востоке их страны.

В конце апреля в Авачинскую бухту зашла англо-французская эскадра, вдвое более сильная, чем в предыдущем году. Она насчитывала 12 кораблей при 420 орудиях. Союзники обнаружили голые стены бывшего Петропавловска. Теперь здесь не было смысла даже сажать гарнизон. Англичане и французы отправились на поиски русской эскадры. В начале мая отряд из трех английских кораблей обнаружил русских в бухте Де-Кастри. Атаковать ограниченными силами англичане не рискнули, а на вызов основных сил ушло много времени. Русским хватило его, чтобы уйти в Николаевск. Англо-французская эскадра найти их не сумела, поскольку просто не представляла себе географии этих мест. В частности, союзники не знали, что Татарский пролив, отделяющий Сахалин от материка, является проливом.

На этом боевые действия на Дальнем Востоке закончились. Только здесь англичане и французы не одержали над русскими даже мелких и бесполезных побед, как на Балтике. Только здесь они потерпели унизительное поражение. Причем считать, что оно ничего не значило, было бы совершенно неправильно. Да, события на Камчатке никак не повлияли на то, что происходило в Крыму. Зато победа русских позволила им не просто удержать дальневосточные территории, но значительно их расширить.

Практическая невозможность в случае войны удержать Камчатку побудила русские власти к действиям. Не столько центральные власти в Санкт-Петербурге, сколько местные в Иркутске. Генерал-губернатор Восточной Сибири (понятия «Дальний Восток» тогда не было) Муравьев проявил исключительную энергию в укреплении и расширении русских позиций в этом регионе. Сделав выводы из обороны Петропавловска-Камчатского, он пришел к выводу, что Хэйлунцзян должен снова стать Амуром, русские должны вернуть то, чем уже владели в конце XVII века.

Поэтому Муравьев стал использовать Хэйлунцзян как транспортную артерию для снабжения новых населенных пунктов в Приморье и Приамурье с территории уже освоенной русскими Восточной Сибири. А затем перешел к системному решению вопроса. Цинская империя изнемогала от внутреннего восстания тайпинов и внешних ударов общих с нами врагов - англичан и французов. Удерживать территории к северу от Амура она не могла, тем более, что они ей и не требовались. За время, прошедшее с подписания Нерчинского договора 1689 г., Цины даже не пытались эти территории осваивать. Муравьев добился своего. Айгуньский договор 1858 г. и Пекинский договор 1860 г. установили нынешнюю русско-китайскую границу по Амуру и Уссури. В 1860 г. был основан Владивосток, ставший главной базой русского Тихоокеанского флота (тогда он назывался Сибирской флотилией). И морские силы России на Дальнем Востоке за несколько лет существенно укрепились.

Исключительный героизм защитников Петропавловска-Камчатского побудил к действиям выдающегося государственного деятеля Муравьева. И это дало замечательный эффект. По сути, именно он и стал главным итогом Крымской войны. Какое нам сейчас дело до того, что по Парижскому мирному договору, венчавшему эту войну, русский царь утратил право на покровительство православным подданным турецкого султана? Нет уже ни царя, ни султана, ни турецкого владычества над Сербией, Болгарией и Македонией (именно их жители и были теми самыми православными подданными). Что с того, что мы на 20 лет утратили возможность иметь флот на Черном море, ведь это даже не помешало нам выиграть следующую войну у Турции в 1877-1878 гг.? Какое вообще это имеет значение спустя полтора века? Тем более, что за это время мы без всякой войны потеряли Севастополь. Зато дальневосточные территории остаются с нами до сего дня.

Вопрос, правда, в том, навсегда ли они с нами. Часто создается впечатление, что мы не можем удержать свои территории за Уралом. Это мы забыли Муравьева, а китайцы его помнят, для них он исчадие ада. И подписанные благодаря ему Айгуньский и Пекинский договоры - несправедливые и неравноправные.

Главное же не в китайских исторических концепциях, а в том, что русским, кажется, ничего этого теперь не нужно. Даже самые патриотичные дальневосточники и восточные сибиряки называют Россией то, что находится к Западу от Урала. И стремятся в эту Россию переехать. Или хотя бы отправить туда детей. И если эта тенденция не изменится (а пока к ее изменению нет никаких предпосылок), то именно тогда мы и проиграем Крымскую войну окончательно и бесповоротно.

* СЕМЕЙСТВО *

Евгения Пищикова

Черный рис и серебряный иконостас

Без веры: бытовое язычество

I.

В двадцать пять лет Мария Селенко сняла венец безбрачия. Рановато, конечно, энерготерапевт Василий Вятский (который проводил обряд) так и говорил: «Рановато»; но все подруги уже были замужем, самой же Марии не везло - ни одного внятного романа за самое драгоценное, дышащее весной, десятилетие. Уже и институт был закончен, и офисная жизнь началась. С пятнадцати годков ждала Маша суженого, приходили же разнообразные не те. Главное, быстро уходили. Но вот решилась Маша на проведение важного ритуала, и двух лет не минуло, как пожалуйста - свадьба. Красивая августовская свадьба, наиглавнейшее семейное торжество.

Маша стоит посреди комнаты в корсаже от свадебного платья (жемчуг, розы) и в нижних юбках. Вокруг нее собрался семейный женский ареопаг, решается важная проблема - снимать ли крестик, если к платью куплено ожерелье. Крестик у Маши красивый, золотой, а с ним еще соседствует золотая книжечка с молитвой на благополучие, купленная в «Магазине на диване». Так покрепче будет, с молитвой-то. Ожерелье, плюс крестик, плюс книжечка вместе никак не смотрятся. Мама за то, чтобы крестик и ковчежец не снимать, Маше же хочется стиля. Хочется надеть бусики. По законам высокого стиля бусики должны в одиночку украшать зону декольте. Но есть еще законы сбережения семейного благополучия - и маме с тетушками все кажется, что крестик снимать в такой день как-то не очень. Не дурной ли это будет знак?

В церковь Мария сегодня не едет. Сегодня светская свадьба, ЗАГС.

Повенчаться молодые решили через год, когда станет окончательно ясно, крепок ли союз, и работа притирки характеров будет произведена. Так поступают многие - к венчанию принято относится и более серьезно, и менее серьезно, чем к ЗАГСу. Вроде бы церковный развод - грех, и хочется большей уверенности друг в друге. Но в то же время покой, закон (замуж взяли) начинается не с храма, а с Дворца бракосочетаний.

Между тем подруги невесты уже расстелили на подъездных ступенях ковровую дорожку, а друзья жениха сделали кыш узбеку-уборщику, чтоб не болтался возле свадьбы со своей поганой тележкой. Собираются зеваки - не у паперти, так у подъезда. Вот измученный бездельем маленький мальчик тянет прохожую бабушку на детскую площадку, а та, обмахиваясь совочком, не отходит от группки любопытствующих: «Погоди, Денисочка, выйдет сейчас из дверей тетенька в беленьком, и пойдем!». Мальчик мается. Вдруг Денисочка вырастет писателем? Тогда - я знаю - он напишет не какую-нибудь там печальную «Женщину в белом», а кровавый мистический триллер «Тетенька в беленьком». Но освобождение близко: уже подруги бьют на дорожке тарелку и, смеясь, топчутся на осколках - невеста должна на радость свекрови чисто подмести натоптанное. Каравай и рушник уносят в машину - хлеб-соль молодым принято подносить после ЗАГСа. Обряд старинный, народный, с языческой плотской подкладкой, но в нем произведены кое-какие позднейшие изменения. Нынче считается так: не тот из новобрачных, кто первый ступил на ткань возле аналоя, будет главенствовать в семье, а тот, кто откусит самый большой кусок от каравая. Не все же венчаются! А укусить всякий может. Итак - каравай несут из дома, а вот парадную икону, заказанную к свадьбе («Глядите, на кипарисе, в серебряном окладе - самую дорогую взяли», - шепчутся зрительницы), напротив того, несут в дом - благословлять молодых.

Между тем из подъезда выбрасывается одна из невестиных тетушек и бежит в магазин. Что случилось? С рисом беда! Ну, с рисом, которым будут обсыпать молодых по выходе из Дворца. Купили (что же жалеть денег в такой-то день) самый дорогой, а он оказался черным, дикорастущим! Вот они, московские-то торговые понты. Разве подойдет для обсыпания черный дикий рис?

Подумали, и от греха подальше послали тетушку в ближайшую лавку за белым и культурным.

Обсыпание зерном - почтенный в своей языческой древности обычай. Эллинские брачные обряды, римские луперкалии, бесстыдная, земляная, старая как мир, магия плодородия - вот откуда прорастает культурный рис. Может ли не волновать сердца этот архаический жест - горсть зерна, брошенная под ноги молодой женщине, юной жене. Но что-то мне подсказывает, что домочадцы и гости семьи Селенко не переживают свадебный обряд, как «созданную веками и глубокую по своему содержанию народную драму» (М. Рыльский).

Семья Марии Селенко - почтенная городская семья, даже и не без образования. Домочадцы считают себя верующими, религиозными людьми - не они ли этой зимой пять часов отстояли на морозе в очереди за крещенской водой? У папы в машине, сразу за ветровым стеклом - маленький автомобильный иконостас. Между тем духовная их жизнь удивительно запутана - не только бытовое православие и бытовое язычество уживаются в их сердцах (это как раз давний союз, можно сказать - традиционный); но отыщется и советское гражданское язычество, и мистические экстазы, воспринимаемые ими как часть научного миропонимания. Держится же все их умственное домохозяйство на двух основополагающих переживаниях, двух столпах. Это моление о благополучии и страх. Не о плодородии думают они, обсыпая молодых зерном, и не о благочестии, заказывая дорогую икону.

Вся семья думает о благополучии. А исконно языческого в их картине мира - только страх. Свадьба - это слишком хорошо, чтобы можно было не бояться какого-нибудь подвоха. Как бы чего не случилось… Не совершить бы какую-нибудь ошибку. Не вызвать бы горнего недовольства. Как обойтись без умилостивительных ритуалов? В этой боязни есть что-то от прекрасного эллинского язычества, от идеи нравственного равенства людей с богами и потому оправданной опасности вызвать, в случае жизненной удачи, ревность олимпийца. «Всякое божество завистливо и вызывает у людей тревоги» (Геродот).

А вот снятие венца безбрачия языческим действом Селенки не считают. Это - современная практика, это научный эксперимент. Да, да, да. Тут, если хотите, даже и научная картина мира. Не все силы, действующие в природе, наукой описаны и поняты. Имеются пока некие теоретические лакуны, но на практике можно использовать эти силы во благо человека. А вы разве не смотрите «Битву экстрасенсов» по ТНТ? Да, ведь и профессор Госьков, действующий ученый, заведующий кафедрой информационных технологий АлГТУ во вчерашней только «Жизни» писал, что с точки зрения науки венец безбрачия - сверхмощный негативный энергетический импульс с определенной программой действия. Даже и энерготерапевт Вятский объясняет свою работу с позиций самых современных: женщина с венцом безбрачия - самолет-невидимка. Как локатор не видит самолет-невидимку, так и сексуальный локатор мужчины не ловит увенчанную этим безобразием даму.

«Венец - это мыслеформа такая, - говорила матушка Маши, - а с мыслеформой можно бороться. Я и посоветовала дочке обратиться к Вятскому». У старших Селенок крепкий брак, и где бы Марусин батюшка за тридцать лет супружества ни возжигал полуночную лампаду, из семьи все-таки ведь не ушел? Есть чем гордиться.

«Мне жалко только, - говорит Селенко-старшая, - что процедура снятия была такая невзрачная. И в очереди пришлось стоять, как к зубному врачу. Но ведь помогло?»

II.

Энерготерапевт Вятский как зубной врач - дернул, и нет венца; а если сердце просит пышного зрелища, можно было бы еще пройти обряд ведического инвольтирования и заговор на половую присуху, и вообще потаскаться по потомственным ведунам до прободения ауры и выпадения прямого энергетического столба. И это-то не язычество? Фрэзер различал два вида языческого религиозного культа - магию и умилостивительный ритуал. Причем первая, по суждению Фрэзера (весьма, впрочем, сомнительному), являлась пра-наукой.

Казалось бы, Селенки - типичные двоеверцы (как и тысячи, и тысячи таких же русских семей); двоеверие же имеет долгую и подробно описанную историю.

В 1860 году при Киевской духовной семинарии был учрежден журнал «Руководство для сельских пастырей», настолько хорошо задуманный и разумно устроенный, что пришла к нему всероссийская популярность. Журнал состоял из полезных и поучительных писем, наставлений, советов и статей, которые писали сами же деревенские священники, обсуждая печали, сопутствующие каждому клирику в сельском приходе. Колоссальное внимание в журнале уделялось своеобразию народного православия, а именно двоеверию - бытовому христианству, щедро замешанному на языческом начале. Можно даже сказать, что во многом журнал был посвящен именно этой теме. Сотни теоретических статей; сотни и сотни писем «с мест», движение фольклористов, родившееся по инициативе «Руководства…».

Я позволю себе привести краткие аннотации к некоторым из размещенных в журнале работ.

С. Гр-кий, «Остатки язычества в нашем простом народе», 1860 год. Автор обдумывает специфику крестьянской религиозности: по отношению к природе крестьянин -язычник. Имена языческих богов забыты, но праздники продолжают еще праздноваться по обычаю. Тому в пример ряженье, гадание, колдовство и ворожба, опахивание, вера в счастливые и несчастливые дни, обращения к волхвам и чародеям.

А. Львов, «Священник по отношению к своей учительской миссии», 1888 год. Для борьбы с двоеверием священнику надо изучать языческие суеверия; для ученого суеверия - памятник дохристианского быта, своеобразие умственного склада народа и т. д.; для священника это - религиозное заблуждение, которое надо искоренять.

П. Озерецкий, «Очерк дохристианского религиозно-языческого развития наших предков», 1871 год. Работа посвящена причинам возникновения двоеверия в русском православии, тут же помещены очерки народной демонологии, заклинания и заговоры, религиозно-языческие воззрения крестьянина на природу.

N. N. (многие статьи не подписаны по желанию авторов) «Пастырь как непрестанный руководитель прихожан», 1894 год. Эта интереснейшая работа вот о чем: одни суеверия и предрассудки - результат применения христианских верований к языческим, вторые - результат «недомыслия простого народа в вопросах веры»; необходимо объяснять прихожанам разницу между нечистой силой, действительно существующей, и нечистой силой в народных представлениях.

Дальше свод совершенно уже прелестных заметок.

А-мов, «Народное поверье о священнической трости», 1884 год. Это о том, что «народ верит, будто бы направление оставляемой во дворе трости священника предвещает больному жизнь или смерть».

П. Георгиевский, «Поучение к рыболовам», 1878 год. Взволнованное осуждение суеверий, оскорбительных для клира - встреча со священником считается в народе недоброй приметой, предвещающей неудачу во всем и особенно в рыбной ловле. О том же пишет В. Данкевич: «Грех бояться встречи со священником, тем более плевать при этом; ведя себя так, человек становится орудием в руках дьявола». И. Э. в «Поучении о том, что не должно бояться встречи со священником» продолжает тему: «Взрослые при встрече со священником либо возвращаются обратно, либо, плюнув на след священника, идут дальше, либо бросают что-нибудь на дорогу в качестве преграды между собой и священником; на самом деле эта встреча сулит счастье».

Гневный Гончаров публикует в 1865 году «Обличительное слово к сельским прихожанам по случаю вырытия крестов на кладбище, на том основании, что они, бы окрашены черною краскою, отгоняют будто бы от села дождь». А П. Максимов, в 1868-м, - трактат «О суевериях и предрассудках в Войске Донском». Войско Донское отличилось верою в домовых, ведьм, предрассудком о несчастье при встрече со священником, склонностью к лечению заговорами, заговорными травами и водами. «Ворожба, гадания, ворожеи в каждой станице, - пишет клирик, - лихорадку представляют в виде живого существа».

О, а вот тут нашлась заметка и на дорогую нам тему - «О суеверных приметах и обычаях простого народа при бракосочетании». Священник А. Тихомиров перечисляет приметы: «Переступая порог храма, считается, невеста не должна смотреть вниз, чтобы иметь верх над мужем; невеста старается раньше жениха встать на подстилку в храме; во время венчания невеста старается незаметно наступить на ногу жениха, что есть средство будто бы избавления будущего мужа от пьянства».

Даже постланная перед аналоем ткань (кто первым вступит), оказывается, - осуждаемое суеверие (а уж как освящена традицией, сколько раз описана, а в «Анне Карениной»-то c какой нежностью), что ж говорить про наш покусанный каравай…

Что ж говорить (а главное, что и думать) и о каравае, и о гусарской привычке бить на свадьбе посуду, и о «краже невесты» - с каких горных вершин спустился на наши равнины этот симпатичный обычай, отчего так популярен? А тамада с его петрушечными, срамными приставаниями к свекрови и теще? Это-то откуда?

Впрочем, академик Никита Ильич Толстой считал, что двоеверие - двоеверием, но народную религиозность питал еще и третий источник, «принятый славянами совместно или почти одновременно с христианским. Это народная и городская культура, которая развивалась и в Византии, и отчасти на Западе. Так проникали в славянскую среду элементы поздней античности - эллинства, мотивы ближневосточных апокрифов и восточного мистицизма. С некоторой осторожностью к элементам «третьей культуры можно отнести юродство (впоследствии ставшее одним из церковных институтов), скоморошество и городскую ярмарочную и лубочную культуру».

Что ж, современный свадебный обряд без третьего источника не обошелся. Типический тамада - совершеннейший скоморох. До юродивого не дотянул - юродивые все сделали карьеру и работают ведущими на телевидении. Особенно охотно - на канале НТВ.

III.

Итак, казалось бы, Селенки - типичные двоеверцы и потому продолжатели почтенной традиции. Они бытовые (невоцерковленные) христиане и (неосознанно) бытовые язычники; их картина мира (по Н. И. Толстому) зиждется на том, что свои представления о божественной силе они черпают из христианской традиции, а их воззрения о силе нечистой во многом сформированы традициями славянского язычества.

Ох, непохоже. Откуда советским разночинцам, жителям заводских поселков и городских окраин, менеджерам, продавщицам, айтишникам, шоферам, челнокам, предпринимателям, домохозяйкам, актерам маленьких полупустых театров и журналистам маленьких невлиятельных журналов, да хоть и совхозным трактористам, наполниться нужным, тайным знанием? Мы и «Отче наш» через пень-колоду знаем, откуда нам узнать о Высоком Тятьке и Плоской Мамке? О Мокоши, пряхе, богине неудалой судьбы, вакхическом Квасуре, скабрезном Осляде, Шишиморе, Карачуне.

Цеця и Зюзя - богини семьи. Маленькие, из низшего, домашнего пантеона. Пришел мужик домой, возложив свободный вечер на алтарь Квасура, а дома Цеця и Зюзя. Щур меня! А Щур-то - бог межи, дух маленькой смерти, от которой вроде как можно откупиться. Не бойся, мужик, я за твоей канарейкой пришла… А в поганых местах (вовсе даже не только в болотах), а на перекрестках дорог, под мостами, на границах сел и городов, на пустырях, в колодцах, в незакрытых банках с водой, водятся мавки и навки, гнетгоки, жмары, лизуны, обдерихи, икотники, костоломы с кожедерами.

На пустырях, у городского края (возле МКАДа, например), точно водятся костоломы с кожедерами.

Можно встретить черного водилу - вы об этом хотя бы знаете? Водило - он путает дорогу, пугает путешественника. В кустах сидят щекотун, игрец и смутитель.

А знаете, как они выглядят? Как люди. Они антропоморфны и могут принять облик старика, девицы, юнца, ребенка. И у каждого есть только один, отличающий его от обычного человека, звериный признак. Остроголовость или большеголовость. Хромота (беспятость). Бескостность. Волосатость. Отвисшие груди, с ума сойти.

В северных деревнях всю эту нечистую силу, чтобы не называть по имени, величали с преувеличенной ласковостью: белый дедушко, голенький, лысенький.

Немногого же стоит Голливуд, любитель языческих баек, создатель бесконечной галереи перекошенных прыщавых вурдалаков - где уж честным методистам придумать что-нибудь поистине страшное. А не хотите водилу на дорожном перекрестке, по кличке Лысенький? Где-нибудь в Зюзино. Сидит, ждет пассажира. А сам - беспятый.

Но все это ушедшие страхи, древние страхи. У нас теперь другой страх.

Современное бытовое язычество, не традиционное.

Наше язычество не эллинистическое и не славянское - оно пещерное, первобытное. Как известно, магические обряды в первобытном обществе восполняли практическое бессилие людей.

Мы - оставленные.

Может быть, впервые с незапамятных времен маленький человек опять остался наедине с природой.

Сидит в турецкой шкурке перед лужицей огня в темной комнате, перед черным ящичком, пышущим холодным белым пламенем. По стенам ходят тени.

Человек остается наедине с природой зла и природой добра. Природой власти, богатства, бедности. Наедине с человеческой природой, с самим собой. Страшное одиночество - от себя-то что ждать? С упадком врожденного, воспитанного христианства исчезла и общепринятая, автоматическая нравственная норма. С упадком бытового язычества исчезли общие страхи, и остались только личные. Ничего страшного, конечно, детей не едим, но с мировоззрением у нас очень пестренько.

А Розанов, между прочим, предупреждал, что так все и будет.

И писал- то не по какому-то важному поводу. Думать не думал о многолетнем государственном безбожии, о массовом религиозном невежестве. Всего-то щунял кадетскую партию за законопроект «О переходе из православия в инославие и иноверие», представленный к рассмотрению в Третью Думу: «Вы возвратили сознание народное к той детской поре исторического существования, когда ничего еще не было решено, не было решено, кому и как должен поклоняться человек, что для него долг и не-долг, где его совесть и что для него есть бессовестное. Мы говорим о народных массах. Об их впечатлении, о невольной смуте. «Значит, еще ничего большими умами не решено, и деды наши ошиблись», скажет масса, прочитав в законе, что разрешается переходить в язычество.

Но язычество - это не только другой культ, другой зов человеческих сердец.

Выбрать не каждый может. Для этого нужен не только ясный и огромный ум, но и большая воля в смысле готовности и способности затратить большую энергию. Не у каждого есть такой запас души, чтобы произвести эту великую растрату. Цивилизация есть накопленный опыт и доверие к этому опыту. Вся цивилизация европейская теперь работает над созданием материальной обстановки быта, окончив в средние века выработку духовной обстановки. Христианский идеал вошел в школу, в семью. Это есть то обыкновенное, всеми признанное, неоспоримое, на чем покоятся все суждения… Выньте из обихода европейского общества, русского общества, народного сознания эти незаметные вещи, и вы просто сделаете невозможным общение людей друг с другом, понимание взаимное, речь взаимную. Это духовное робинзонство привело бы к всеобщей сшибке лбами в невероятной тьме, дикой тьме«.

Не у каждого есть запас души, чтобы восстановить в себе и в своей семье религиозное чувство. Что же у нас осталось? Рождество, блины, куличи. Святую воду набираем бидонами. Гадания на святки, Иван Купала, Хеллоуин. Свечку к празднику. Десять заповедей (правда, мои Селенки все десять не припомнили).

Страх за свою семью. Мощная жажда родового, семейного благополучия и покоя.

Умение любить вышестоящих. Считается, что любовью оскорбить нельзя. Можно. Русскому язычнику куда проще полюбить, чем понять и принять. Это один из умилостивительных ритуалов. Свирепым равнодушием веет от этой любви.

Боязнь сглаза, порчи, чужой злой воли, войны, сумы и тюрьмы. Подспудная уверенность, что опасность внелогична, и только сложная система оберегов и домашних магических ритуалов может помочь. А вдруг? Хуже-то не будет. Я знаю молодого предпринимателя, который в трудную для его бизнеса минуту выбросил за окно золотую цепь. Решил откупиться от злой судьбы. Дело было летом, пышная листва билась в окно. Поздней осенью дерево обнажилось. На голой ветке, на расстоянии вытянутой руки от форточки, висела золотая цепь. Предприниматель рассчитался с долгами и уехал к матери в деревню. Возможно, он что-то слышал о судьбе Поликрата.

Без жертвы никуда, языческое мировоззрение невозможно без института жертвоприношений. У нас осталась наша жертвенность. Простая благополучная семья живет «ради детей», это замкнутая система воспроизводства - старшие члены семьи как бы постоянно «жертвуют» собою ради младших.

Вот и наши Селенки сыграли свадьбу и застыли в выжидательном покое. Ждут внуков.

- Только боюсь, - говорит Машина матушка, - как бы не затянулось дело с маленьким. Ведь крестик-то Мария на свадьбу так и не надела. К добру ли это - в ЗАГС, и без крестика?

* МЕЩАНСТВО *

Эдуард Дорожкин

Хозяин Николиной горы

Судьба престижного поселка

Капитальный двухтомник «Наша Николина Гора», собравший воспоминания никологорцев о жизни в легендарном дачном поселке русского мира, доходчиво объясняет, почему было так хорошо и отчего стало так плохо, кто виноват и что делать.

А было действительно хорошо. В 20-е годы, когда кооператив работников науки и искусства, в то время называвшийся «Хуторок», поселился на высоком берегу реки Москвы, Николина Гора представляла собой нетронутый лес. Первые участки - их владельцами, вопреки расхожему заблуждению, были совсем не деятели культуры, а ученые, преимущественно медики - так вот, эти первые участки были огромными - по гектару. Николина Гора стала третьим местом, где пытался поселиться кооператив: из Барвихи новоселов выгнали тамошние крестьяне, осесть в Усово помешал - во всяком случае, так утверждается в книге - Сталин, не желавший странноватого полубогемного соседства. Николина Гора, к которой в то время не было даже моста, оказалась спасительным вариантом. Гигантские размеры своих изначальных участков старые никологорцы объясняют так: на гектаре с большей вероятностью найдется естественная полянка для дома, а вырубать под строительство лес тогда считалось делом стыдным, невозможным.

Постепенно поселок РАНИС становится знаменит. Сюда переезжают писатель Вересаев, композитор Шебалин, музыковед Ламм, поэт Безыменский, нарком Семашко, полярник Шмидт. Две выдающиеся певицы оставляют след в истории кооператива. Антонина Васильевна Нежданова по первому зову соседей готова исполнять на общественной веранде виртуозные рулады. Она объезжает с концертами все деревни Звенигородского уезда - поет охотно и с удовольствием, невзирая на погоду. Не такова оказалась Валерия Владимировна Барсова со своим мужем - «Барсиком». Петь за просто так не любила, в поселке не прижилась и в конце концов продала дачу Сергею Прокофьеву.

Первое серьезное испытание выпало на долю благословенного места в годы сталинских репрессий. Существует карта кооператива, на которой черным цветом вымараны участки репрессированных - это треть (!) поселка. Самая чудовищная история произошла с большевиком Серебряковым. Вышинскому настолько приглянулся участок Леонида Петровича на берегу реки, что он посадил владельца и ровно на следующий день забрал дачу себе. Для соседей Вышинского - Лидовых - эта история, напротив, оказалась спасительной. Когда репрессии коснулись их семьи, Вышинский, по-соседски, приказал: дачу не трогать. Эта информация шла настолько вразрез с общей идеологической установкой на Вышинского-палача, что в книгу не попала. Меж тем дачные истории - это всегда торжество компромиссов и полутонов. Даже и совершеннейших чудовищ дача может сделать человечнее. А некоторые глубоко порядочные люди именно в дачном быту проявляют себя как самые отъявленные свиньи.

Вообще «Наша Николина Гора» - это, в первую очередь, рассказ о человеке во всей его красоте и неприглядности. Николина Гора - мистическое место, по которому проходил и проходит незримый водораздел между «хорошо» и «плохо». Кто по какую сторону баррикад, иногда было вполне очевидно. Многие, скажем, отказывались вступать в члены кооператива на «вымаранные» участки - а многие ведь соглашались. Сейчас, когда кооператив раскололся на два неравных лагеря в споре о том, стоит ли вырубать остатки девственного леса, многие делают вид, что эта граница не столь понятна. Что ж, это вполне в никологорских традициях.

Следующей проверкой на прочность для поселка стала война. Немцы были совсем рядом с Николиной Горой, во многих домах были организованы походные госпитали. Пока одни хозяева занимались спасением от сожжения буфета ценных пород, другие носили раненым воду и учились перебинтовывать раны. Война пощадила чудесное место. Все дачи уцелели, на участке Михалковых появилась Могила неизвестного солдата, существующая и поныне. Жизнь входила в привычное русло, в кооперативе работали детские группы, на общественной веранде играл Рихтер, читал стихи Безыменский.

Те, кто хочет, но не может поселиться на Николиной, найдут в книге мощный позитивный заряд. Попасть на Николину было сложно всегда. Выдающиеся деятели науки и культуры десятилетиями ждали очереди на вступление в кооператив, снимая закутки у своих более удачливых друзей. На даче Кравченко одновременно жили Прокофьевы и Мясищевы. Мясковский квартировал на даче Ламма. Сдавал комнаты академик Кобленц. Маленький домик в глубине участка для тех же целей выстроили Островитяновы. Дамиры, Бахи, Качаловы - пожалуй, только Михалковы никогда ничего никому не сдавали. В книге собраны свидетельства не только тех, кто владел дачами на Николиной, - но и тех, кто любил это место и был, что называется, «вечным съемщиком». Это широкий жест со стороны правления кооператива по отношению к людям, за счет которых всегда жили никологорские хозяева.

И тут мы подходим к грустной теме - концу Николиной Горы, который, по мнению большинства авторов книги, даже настроенных оптимистично, уже состоялся. Анемоны вытоптаны. Сосны срублены. Заборы-уроды возведены и покрыты колючей проволокой. Проспект Шмидта из тихого проселка превратился в вонючую магистраль. Берег Москвы-реки усижен гастарбайтерами с их первобытными представлениями о гигиене. Масловский лес застроен. На месте «окон» - чудесных аксиньинских болот - ведут личное подсобное хозяйство члены садового товарищества «Конник». Из последних сил «министр культуры Николиной Горы» Наталья Васильевна Фельдт (между прочим, ученица композитора Старокадмского, тоже никологорца) организует концерты на знаменитой веранде - но и на них, я тому свидетель, теперь хлопают между частями. В общем, мрак.

Одна из особенностей никологорского характера состоит в том, чтобы происхождение всех неприятностей списывать на «превосходящие силы противника» - и никогда не замечать собственного в них участия. Коллективный враг всех никологорцев - «новые русские», даже сейчас, когда их почти не стало. Враги - везде. В администрации. Среди соседей. В проезжающих мимо иномарках. В газетах. В журналах. На ТВ.

Меж тем никто не причинил Николиной Горе столько зла, сколько сами никологорцы. Еще один автор из семидесятых заметил, что вынужден был «дуть с горы», потому что хозяина арендуемого им домика «охватила строительная лихорадка». На некоторых никологорских участках по шесть-семь домов - и это не считая сараев, которые в теплое время года тоже идут в арендное дело.

Никологорцы сокрушаются: новые русские вырубают наши сосны, не уважают традиций и наполняют дефицитной водой необъятные бассейны. Но ведь кто-то продал им эти сосны. Даже самые ярые сторонники сохранения великих никологорских традиций не устояли перед соблазном больших, «живых» денег. Даже от участка Елены Борисовны Криль, которую называли совестью Николиной Горы (она была одним из инициаторов возвращения дач реабилитированным и привела в кооператив множество замечательных людей), отрезан - слава Богу, хоть хорошему человеку - солидный кусок.

Никологорцы упорно не желают смотреть правде в глаза: покупатель, способный заплатить по 100 тысяч долларов за сотку, не будет строить 100-метровый дом, тщательно обходя вековые сосны - он возведет дворец, и, по-своему, конечно, будет прав. И если, между поло и гольфом, он добредет до субботнего концерта на веранде, то обязательно станет хлопать между частями.

Года два тому назад на Николиной Горе продавался небольшой участок. И хозяину предложили сделку: он сбрасывает цену, а будущий владелец подписывает обязательство не рубить лес. Хозяин отказался. Новый владелец участка, заплативший полную стоимость, вырезал более 100 вековых сосен и елей, построив дом-дворец ровно по границам участка. Между алчностью и расточительством есть довольно приличный зазор - и если все-таки его нащупать, вытоптанных анемонов, пятиметровых заборов и джипов охраны, так раздражающих никологорцев, станет чуть меньше.

Людмила Сырникова

Ibi Patria

Чувство Родины офисного планктона

Ненависти они не вызывают, более того - они не вызывают даже презрения. Либералы не тратят на них пороха, но не из соображений экономии, а исключительно из брезгливости. Патриоты не брызжут в них слюной, потому что они и не либералы, и не народ, а значит, не заслуживают не только эмоций, но даже внимания. Они как ландшафт, как фон, как задник сцены. Их стандартизированная, инкубаторская серость не вошла в умные анекдоты, но сделалась предметом глупых шуток. Верхом творческой рефлексии по их поводу стала песня группы «Ленинград»: «Ты не такой, как все, ты работаешь в офисе». Игра слов, творческое наслаждение, способное прикинуться социальным поступком: на самом деле «все» как раз работают в офисе, а маргинальный солист группы оставлен без бизнес-ланча. Серые начинают и выигрывают. Потому что жизнь не шахматы, она куда проще.

Но трудно жить с самоощущением ничтожества, недостойного нежности и ненависти. И офисный планктон устроился удобно: он полагает, что его ненавидят. Он занял глухую оборону, заблокировал все двери в автомобиле бизнес-класса, заткнул кредитные дыры, распланировал отпуск, сверил время по часам-хронометру и молчит. Настоящий герой нашего времени. Лет десять назад главная говорящая голова интеллигентного телеэфира М. Е. Швыдкой высказался в том смысле, что настоящий герой - это не тот, кто ежеминутно висит над бездонными пропастями и палит из револьвера по многократно превосходящим силам противника, а, возможно, тот, «кто сидит в баре и тихо молчит». Офисный планктон сидит в баре и тихо молчит, смотрит дома ужастики и порнуху и тихо молчит, ездит в Амстердам курить травку и тихо молчит и т. д. Популярный американский роман о тихом менеджере - серийном убийце в России не популярен - у нас серийный убийца если не Чикатило, то Пичужкин, маргинальный, деклассированный элемент, социально неустроенный, «в школе он всегда хорошо учился, - рассказала журналистам классная руководительница, - а потом покатился по наклонной плоскости, хотя родители вроде не очень пили, но и не очень воспитывали ребенка, отец с утра до ночи на заводе, а мать уборщицей работала». То, что на Западе является проблемой экзистенциальной, в России предстает общественной язвой, зияющей на натренированном теле стабильности (не мы такие - жизнь такая), и на фоне этой софистики, на которую охотно покупается рефлексирующая интеллигенция, привыкшая формировать общественное мнение, мазохистски-бесполезно рассуждая о фильме «Пианистка» по роману Эльфриды Елинек, офисный планктон выглядит тем более бездушным, бессердечным, плоским и пластиковым. Потребительский кредит, дресс-код, бизнес-ланч, пятница - короткий день, офис-менеджер - вот и все составляющие планктона, живущего в искусственном и, что самое досадное, самодостаточном мире, который называется не только не Россией, но даже и не Москвой, а называется он бизнес-центром класса А. Ну, или В.

Презрение не предполагает претензий, и было бы странно, если бы от офисного планктона что-нибудь требовалось, к примеру, патриотизм. По этой шкале ценностей офисный планктон находится даже не где-то посередине между «последним прибежищем негодяя» (Сэмюэль Джонсон) и «кто не любит свою страну, ничего любить не может» (Джордж Гордон Байрон). Он - вне этой системы координат, он дитя глобализма и прямое производное от системы денежных переводов SWIFT, сокращающей расстояния между странами и культурами почище любых «славянских базаров». Из этого неоспоримого факта следует вывод, что у планктона никакого чувства Родины нет. И не плохо это и не хорошо, а такова се ля ви.

Интеллигенция, конечно, к планктону подобных требований - Родину любить - не предъявляет. Родина для либеральной интеллигенции - это, как она на рубеже 80-90-х сформулировала, есть лишь родной язык, и что тут скажешь, на что обидишься? На native speaker вместо «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий ты один мне надежда и опора»? Чисто писательский, аффектированно литературный плач Тургенева не подходит менеджеру, сидящему в сингапурском отеле на международном митинге, тягостные раздумья его о другом, сомнения тоже. Русскость свою планктон осознает совершенно иначе, считывает ее в глазах участников конференций, в словах сингапурских коллег: ваша страна, говорят ему, обладает большой инвестиционной привлекательностью, это очень хорошо! И менеджер радуется и охотно во время кофе-брейка учит иностранцев нескольким русским словам и ругательствам. Но вот конфликт в Южной Осетии, Совбез ООН силится принять резолюцию, молодежные движения из рекрутированных Кремлем патриотов размахивают флагами и транспарантами у окон грузинского посольства, СМИ полны истерии, Запад возмущен, Россию вытесняют на обочину, пусть ярость благородная вскипает, как волна. Но все эти рефлексии и наши танки сядут в Риге, все эти цитаты из Лермонтова и телекамлания говорящих голов не волнуют планктонного менеджера. Он смотрит в интернет и видит, как снижается из-за политических рисков кредитный рейтинг России, он видит, как фондовый рынок падает из-за «ситуации в Южной Осетии», он слышит, как аналитики говорят, что рынок еще «не достиг дна», и он понимает, что визовый отдел Великобритании выставит его на улицу с паспортом, испорченным отказным штампом, потому что операция по принуждению к миру, к сожалению, отражается на мирных гражданах, а он так хотел съездить в Лондон. Он видит все это, и это ему не нравится, он раздражен, но не слишком, потому что в бизнесе даже больше, чем в политике, прав тот, кто сильнее и умнее. Он понимает, что война ведется за энергоресурсы, как с недавнего времени почти все войны, и логика войны ему ясна. Он также понимает, что здесь он не наблюдатель, а скорее сторона, потому что экономика России - сырьевая, а значит, размер его зарплаты, бонусов, страховок и кредитов зависит от того, какие выгоды сумеет получить и какие потери понесет Россия в этом энергетическом противостоянии. Вряд ли задумывается он над тем, что смутные страхи и вполне конкретные опасения, которые шевелятся в голове его и в животе его, есть проявления патриотизма, любви или даже привязанности к родине - в том понимании, которое закрепила за всеми этими явлениями европейская культура. Чувство планктонного патриотизма - субкультурное, патриотизм в данном случае - чувство сугубо корпоративное, условное, а значит, вроде бы и ненастоящее. Над этим менеджер, в сущности, сам не задумывается; есть смысл подумать об этом тем представителям творческой интеллигенции, которые препарируют европейский опыт в области национальной самоидентификации до полного супрематического разложения. Их, препараторов, ожидает сюрприз: натыкаются они на Джеймса Джойса и видят bon mot: «Мне говорят: „Умри за Ирландию“, а я отвечаю: „Пусть Ирландия умрет за меня“». В переводе с языка Джойса на язык корпоративного права это означает: пятница короткий день.

* ХУДОЖЕСТВО *

Максим Семеляк

Сестра Хаос

«Беспокойная Анна» Хулио Медема

Конечно, разумнее прочего сказать, что все это уже было.

Проблема в том, что в случае испанского режиссера Хулио Медема сказанное не станет ни похвалой, ни оскорблением - только тавтологией. Пенять Медему на самоповторы - то же, что упрекать композитора-минималиста в длиннотах. Медем талдычит одно и то же не потому, что верен своему мощному методу. Его повторы предусмотрены самой структурой выбранного повествования. Если героя, например, зовут Анхель, то героиню обязательно нарекут Анхелой (как это было в его «Земле»). Стихия Медема - совпадения, омонимия, палиндромы, сбывшиеся сны, возвращение на круги, цикличность времени и мокрый космос как предчувствие. В новом фильме он взялся за реинкарнацию.

Анна - девица-зверек, живущая с отцом-бирюком в пещере на Ибице. Однажды на сувенирной барахолке она встречает меценатку с глазами тайной растлительницы в исполнении Шарлотты Рэмплинг. Та приглашает ее пожить в Мадриде на полном пансионе в молодежной арт-коммуне, где Анну официально обучают искусству и исподволь сексу.

Однажды в ресторане Анна бросает взгляд на лобстеров, снующих в аквариуме, и в этот самый момент становится беспокойной (точнее, chaotic - по оригиналу). Анна беспокойна потому, что жила уже много раз и всякий раз на пороге двадцатидвухлетия ее ждала насильственная смерть - то на леднике, то в пустыне, то где-то еще. Под воздействием квелого гипнотизера Анна шаг за шагом погружается в свои прошлые инкарнации, пока не доходит до какой-то Великой матери народов с прорубленным каменным топором черепом. Всякий раз она, впадая в транс, переживает мучительную смерть - любящий эффектные стыковки Медем на сей раз сводит концы с концами буквально. (Автор ЖЖ-дневника ladoga, отличающаяся отдельным изяществом в суждениях о кинематографе, недавно заметила мне в переписке, что у героини Медема синдром берсерка - чтобы обрести свободу и избавиться от травмы, она бросается именно туда, где страшнее всего, где самая травма и засела.) Сюжет очень хороший, но Х. М. с его небрежным пафосом обрывочных сведений не соизволил толком раскупорить его - за более впечатляющим изложением приблизительно той же истории советую обратиться хотя бы к книге Чарльза Маклина «Страж».

В «Беспокойную Анну» впихнуто столько всего из предыдущих кинолент Медема, что даже и перечислять неловко. Само имя героини заимствовано из «Любовников Полярного круга» (в русском переводе, правда, добавилась лишняя буква n). Беспокойная Анна плавает без трусов в море, точно как плескались ее предшественницы в «Люсии» и беспокоились о возлюбленном. Даже жирное охряное месиво, которое берберский любовник Анны разводит на своем мольберте, напоминает грязь, в которой валялись герои «Люсии и секса».

Медем - это, несомненно, возрастное. Те, кто в пятнадцать лет почитывал Кортасара, к двадцати трем - двадцати пяти имел все шансы подсесть на Медема. Я почитывал, я подсел. Одни авторы умеют сделать банальность экзотикой, а люди типа Медема подают ту же самую банальность так, словно она принадлежит одному тебе. Существуют такие режимные объекты популярной метафизики, тебя и кидает по ним по мере взросления - все довольно просто и не сказать, что неприятно. Их искусство пристает в одночасье, но и расплеваться с ним, как оказалось - дело времени (попробуйте сейчас «перечитать» «Выигрыши» или даже «Игру в классики», ну-ну). С Медемом, кажется, происходит что-то подобное. Не хотелось бы, на самом деле.

В 2001 году Хулио Медем сделал самую значительную (и одновременно лобовую) из своих картин - «Люсия и секс». Фильм был предельно внятным и наглядным - практически на уровне мыльной оперы. Все медемовские домыслы обрели здесь статус афоризма. В предыдущих «Любовниках» Медем дошел до определенного предела, ибо там символом был круг, выхода из которого не было. В «Люсии» Медем нашел из этого круга единственный выход - вглубь. Круг обернулся полуоткрытым в истоме ртом, дырой в острове, куда проваливаются герои, женским началом. В этом фильме прямо сказано: «Дыра позволяет вновь оказаться в середине истории и поменять ее ход».

После «Люсии», казалось, невозможно было раскручивать ту же историю - но он почему-то смог.

Немногочисленные рецензенты этого фильма первым делом педалируют наготу Анны (хотя счет соответствующих сценок идет на секунды). Я вообще заметил, что в последние годы письменные уверения в собственной озабоченности среди кинообозревателей вроде как считаются недурным тоном - однако надо заметить, что Медем в этом фильме куда менее увлечен сексом, чем его критики. Если «Люсия и секс» действительно был самым откровенным его фильмом, то «Анна» - просто груба. Медем соединяет свое привычное титаническое глубокомыслие с предельной языческой (он все же не за воскресение, но за перегной) чувственностью. В области последней Медем делается все более конкретен, проделав за пятнадцать кинематографических лет путь от любования коровьими глазами до демонстрации конских членов.

Грубостей в «Анне» много - взять хотя бы выклеванные глаза в превратно понятых традициях Лючио Фульчи (в «Люсии и сексе» ротвейлер тоже перегрызал горло ребенку, но это все же происходило за кадром). Я уж не говорю про сомнительную пищеварительную метафору, опоясывающую весь фильм, которая больше подошла бы Кустурице - раньше Медем мыслил изящнее. Он вообще то и дело запрыгивает на чужие территории, чего с ним ранее не случалось (по крайней мере, с такой очевидностью) - так, постылая сцена в блинной, где американизированная Анна смахивает одновременно и на порнодиву Мишель Уайлд, и на актрису Силке из все той же «Земли», вполне могла бы войти в карваевские «Черничные ночи», к вящему ужасу.

Вообще, если разобраться, новый фильм Медема состоит из одних погрешностей. Прескверная драматургия - невнятно прописанный образ Рэмплинг, невесть зачем введенная подруга героини с нелепыми сентенциями насчет того, что все женщины шлюхи, а все мужчины насильники. Все довольно плохо играют - включая птичьи тушки (белки, бегущие вверх по дереву и впечатлившие своим видом даже покойного Кубрика, в свое время удавались Медему лучше). Музыка отвратительная. В довершение в фильме нет ни одного интересного кадра - я никогда не лез с советами по технической части, но даже по моему робкому разумению, нельзя столь неинтересно снимать Нью-Йорк.

Тогда что проку в этом зыбком кино? Оно, очевидно, дурное, но забыть его не выходит. Все дело в том отчаянном обаянии уходящей натуры, которое живо чувствует сам Медем. Он сам - беспокойный. Он сам - эта натура. С его приступами бесцеремонной катарсичности Х. М. в этом фильме напоминает повара, который пытается напоследок закидать специями уже готовое неповоротливое блюдо. Уже пятидесятилетний (вот поразивший меня факт) Медем снова пробует поверить мир своими нехитрыми палиндромами, что у него всегда так складно выходили. И что ему ответить?

Мой друг журналист Ростоцкий любит повторять фразу, которую я ненавижу. Когда я, воспользовавшись всеми известными мне законами логики и риторики, припираю его по тому или иному вопросу к воображаемой стене, он, образованец, как правило, выдвигает последний аргумент-огрызок: «Все сложнее». Мало что приводит меня в такое бешенство, как эта фраза.

Но самое смешное, что Медему на данном этапе иначе не возразишь.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Родина (август 2008)

Русская жизнь №33, август 2008 Родина * НАСУЩНОЕ * Драмы Информвойна

Исинбаева

Довгий

Закаев

Топонимика

Самодуров

Камчатка

«Известия»

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Чья деревня лучше?

Труп на балконе

Спал на проезжей части

Диваном по голове

* БЫЛОЕ * Козлова Н.В. Ну вот и все

I.

II.

III.

IV.

Борис Кагарлицкий Разгадка сфинкса

Иван Кузнецов Кулацкий хлеб

***

* ДУМЫ * Дмитрий Ольшанский Пусть сильнее грянет буря

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Александр Храмчихин Цена победы

Евгения Долгинова С царем в голове

I.

II.

III.

IV.

Михаил Харитонов С большой буквы и маленькой

***

***

***

***

***

Денис Горелов Ария Бизе из оперы Хозе

Дмитрий Быков Пространство полемики

* ОБРАЗЫ * Дмитрий Воденников Сомнамбулическая честность

Аркадий Ипполитов Плоть и кровь

Захар Прилепин То, что у меня внутри

Дмитрий Данилов На нижних этажах

Елец

Орехово-Зуево

Шатура

Наталья Толстая Суточные

Мария Степанова Вторая проза

I.

II.

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22 (XXIV).

* ЛИЦА * Олег Кашин «До чего, христопродавцы, вы Россию довели»

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

Алексей Крижевский Не голосовал

Финская война

Вторая мировая

* ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова Любила и буду

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

Олег Кашин Синий паспорт

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Не потерять Камчатку

* СЕМЕЙСТВО * Евгения Пищикова Черный рис и серебряный иконостас

I.

II.

III.

* МЕЩАНСТВО * Эдуард Дорожкин Хозяин Николиной горы

Людмила Сырникова Ibi Patria

* ХУДОЖЕСТВО * Максим Семеляк Сестра Хаос