Русская жизнь журнал

Страхи (сентябрь 2008)

Русская жизнь

№35, сентябрь 2008

Страхи

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

УБОПы

Интересная локальная реформа правоохранительных органов - президент России своим указом упразднил департамент по борьбе с организованной преступностью и терроризмом МВД и вместе с департаментом - всю систему УБОПов, существовавшую девятнадцать лет. Функции упраздненного департамента разделят между уголовным розыском и подразделениями по борьбе с экономическими преступлениями.

Почему упразднили УБОПы - понятно. Организованная преступность в двухтысячные годы частью (меньшей) сошла на нет, другой частью - легализовалась, стала элементом вполне респектабельного бизнеса. Многие бывшие «ореховские» и «измайловские» из героев криминальной хроники превратились в героев хроники светской. Те же консерваторы, которые по старой моде называют себя именно бандитами, давно нашли общий язык и точки соприкосновения с правоохранительными структурами и, может, в первую очередь - как раз со структурами убоповской системы. И с этой точки зрения вопросов к этой локальной реформе нет. Плакать по упраздненному департаменту будут только его бывшие сотрудники, да и то далеко не все.

Не все - потому что многотысячная армия упраздненных бойцов без дела, конечно, не останется. Бывших убоповцев ждет та же метаморфоза, которую пять лет назад пережили бывшие налоговые полицейские, которые, когда их ведомство было упразднено, все были переведены в новое, ныне известное как Госнаркоконтроль. Была ли та реформа эффективной - вопрос достаточно спорный. Самыми громкими событиями в пятилетней истории ведомства были публичные выступления его бывшего шефа Виктора Черкесова, а вовсе не блистательные победы над наркомафией. Сейчас, похоже, нам предстоит стать свидетелями ремейка сюжета пятилетней давности. Бойцы УБОПов тоже меняют профессию.

Теперь им (как будет называться департамент, пока неизвестно) в обязанность будет вменяться, во-первых, обеспечение безопасности «лиц, подлежащих государственной защите», во-вторых, - противодействие экстремистской деятельности. И вот это «во-вторых» при ближайшем рассмотрении в корне отличает нынешнюю реформу от пятилетней давности превращения налоговых полицейских в наркоконтролеры.

Потому что наделение бывших УБОПов антиэкстремистскими полномочиями, в сущности, только закрепляет то положение дел, которое по неизвестным причинам установилось явочным порядком уже не год и не два назад (я не раз писал об этом в рубрике «Драмы»). Спросите любого оппозиционного активиста, с каким ведомством ему чаще всего приходится соприкасаться по роду деятельности - это будет не ФСБ и даже не Госнаркоконтроль, это будет именно УБОП. Именно убоповцы ведут оперативную работу в «экстремистской» среде, именно убоповцы допрашивают активистов и ведут профилактические беседы с их родителями и преподавателями. Именно убоповцев, идущих за ним, заметил за несколько минут до избиения (и сообщил об этом друзьям по телефону) активист партии нацболов Юрий Червочкин, забитый до смерти неизвестными прошлой осенью.

Нынешняя реформа всего лишь закрепляет за УБОПами фактически давно принадлежащую им функцию политического сыска. Нового названия у ведомства, как уже было сказано, пока нет, но, надеюсь, название «жандармское отделение» есть среди рабочих вариантов. Вещи всегда лучше называть своими именами.

ВДНХ

В рамках очередной реконструкции Всероссийского выставочного центра (ВДНХ) произошло событие, неожиданно взволновавшее очень многих людей - в ЖЖ, по крайней мере, целую неделю только об этом и писали. Прототип самолета Ту-154, много лет простоявший возле бывшего павильона «Космос», был сломан и утилизирован. Самолет ломали долго, в рабочее время, при свете дня и многочисленных свидетелях. Фотографии и видеокадры, на которых экскаватор своим ковшом крушит фюзеляж машины, до сих пор пользуются повышенным спросом в интернете, и реакция на эти кадры у всех одна - варварство, вандализм, надругательство над нашим детством. Многие даже обратили внимание, что гендиректора ВВЦ зовут Магомед Мусаев - в ЖЖ из обстоятельств такого рода всегда принято делать далеко идущие выводы.

Что русофоб Мусаев нарочно надругался над детством русских людей - это, конечно, глупость. Но понять, зачем понадобилось именно ломать мемориальный самолет, тоже невозможно. Старинные вещи вообще никогда не нужно ломать - практика показывает, что всегда на любую глупость и безделицу, если хорошо поискать, обязательно найдется богатый коллекционер, готовый купить эту безделицу за деньги, значительно превышающие стоимость лома. Здесь господин Мусаев действительно ошибся, и мне нечего возразить его оппонентам.

Мне вообще в этой истории некому и нечего возразить, я просто многого по этому поводу не понимаю. Неожиданностью для меня (а я приезжий, я не рос в советской Москве и, соответственно, в детстве по ВДНХ не гулял) стало то, что вокруг столько людей, готовых возмущаться и переживать по поводу этого самолета - защитников у него оказалось едва ли не больше, чем у многих архитектурных жемчужин старой Москвы, уже снесенных и еще сносимых безо всякого участия незадачливого выставочного магната Мусаева. Создается впечатление, что нашему обществу так долго и тщательно прививали совершенно искусственную и местами весьма пошлую ностальгию по советским временам, что теперь среднестатистический потребитель российского масскульта готов (не по зову сердца, а потому, что так положено, принято) плакать по любому советскому артефакту, в том числе и по артефакту достаточно сомнительной ценности. Это во-первых.

А во- вторых -случай с самолетом, как мне кажется, в очередной раз обращает внимание на одну достаточно простую вещь. Из ВДНХ ничего хорошего сделать нельзя. Заповедник позапрошлой эпохи со всеми ее архитектурно-ландшафтными особенностями так и останется заповедником позапрошлой эпохи. Пробовали превратить этот заповедник в базар - получилось что-то чудовищное и позорное. Сейчас пробуют сделать технопарк - получится тоже что-то несусветное. Просто в технопарке не может быть фонтана «Дружба народов» и павильона «Овцеводство». Придется либо ломать все к чертовой матери, либо, смирившись с сопротивлением материала, строить технопарки в другом месте, а на ВДНХ устраивать настоящий заповедник. Реставрировать обветшавшие павильоны, выносить за пределы парка весь хайтек, устраивать в павильонах музеи, а у фонтанов - танцплощадки. А поскольку мы знаем, как у нас в стране и в ее столице все устроено, не нужно гадать, к какому из вариантов стоит готовиться. И на фоне этого варианта потеря какого-то там самолета явно не стоит того количества слов, которые по его поводу сказаны.

Бахмина

Бывший юрист ЮКОСа Светлана Бахмина, третий год сидящая в мордовских лагерях, - давно герой большой драмы. Сейчас у этой драмы появилось продолжение. Во-первых, Бахмина, оказывается, беременна, на четвертом месяце. Во-вторых, Зубово-Полянский суд Мордовии повторно отказал Бахминой в условно-досрочном освобождении, которое, в принципе, сейчас ей уже положено - половина присужденного ей срока прошла, администрация колонии считает, что Бахмина «не нуждается в дальнейшем отбывании наказания», и даже Верховный суд Мордовии, рассматривавший ходатайство об условно-досрочном освобождении этой женщины, после предыдущего отказа, вынесенного тем же Зубово-Полянским судом, вернул дело на повторное рассмотрение, сочтя отказ необоснованным. Но, видимо, Зубово-Полянский суд главнее Верховного суда, и беременная Бахмина будет сидеть.

Незадолго до того, как стало известно об отказе в освобождении Бахминой, газета «Ведомости» напечатала интервью живущего в Лондоне бывшего главного юриста ЮКОСа Дмитрия Гололобова. Гололобов считает, что Бахмину отпустят, если Михаил Ходорковский обратится к президенту России с просьбой о помиловании. Гололобов призвал Ходорковского выбрать «между справедливостью в отношении собственности и себя и милосердием к своим бывшим коллегам». «Я надеюсь, что Михаил Борисович помнит: право - выше закона, справедливость - выше права, но милосердие - выше справедливости», - считает бывший главный юрист компании, которую когда-то возглавлял Ходорковский и в которой когда-то работала Бахмина.

Я не рассказываю ничего нового. Обо всем этом не первый год пишут в газетах. С тем, что заключение Бахминой - это не уголовное наказание, а часть большой политико-деловой истории, главным эпизодом которой была смена владельца крупнейшей на тот момент нефтяной компании страны, - с этим давно не спорит почти никто. И как-то, судя по всему, это никого уже не смущает и не шокирует. Те, кто сажал Бахмину - люди совсем не сентиментальные, а те, кто выбрал себе профессией защищать осужденных по делу ЮКОСа, настолько нелепы и тошнотворны, что скорее отпугивают обывателя, чем заставляют его сочувствовать кому бы то ни было.

В итоге получается, что Бахмина сидит, и даже никто из официальных лиц не опровергает, что цена ее освобождения - публичное покаяние Ходорковского. Модное словосочетание «правовой нигилизм» появляется в рубрике «Драмы» практически в каждом выпуске, повторим его и теперь, и добавить нечего.

Трошев

Крушение «Боинга» в Перми стало первой в новейшей (то есть в «медийную» эпоху) истории России авиакатастрофой, когда среди «простых людей», вместо имен которых в теленовостях называют только цифры - столько-то погибло, столько-то опознано, - разбился и общенационально знаменитый человек, бывший командующий Северокавказским военным округом генерал Геннадий Трошев. Это, как и полагается в таких случаях, повлекло за собой известную неловкость - Трошеву посвящают отдельные сюжеты в информационных телевыпусках и отдельные статьи в газетах, и создается неизбежное впечатление, будто остальные погибшие с Трошевым - не более чем массовка.

Но и на этом малоприятном фоне сумел выделиться известный правозащитник Сергей Ковалев, который в интервью «Эху Москвы» через несколько часов после гибели генерала заявил, что смерть Трошева «не есть повод говорить о нем», потому что он, «странным образом Герой России», делал в свое время в Грозном то же, в чем сегодня российские власти упрекают грузинских генералов в Южной Осетии.

Черт его знает. Наверное, одобрять российскую политику в Чечне и не одобрять грузинскую политику в Цхинвале - это и в самом деле двойной стандарт, но кого сегодня удивишь двойными стандартами. Да и над неостывшими останками спорить как-то неприлично. Но все-таки стоит обратить внимание на случай Сергея Ковалева - человек, как бы мы к нему ни относились, много лет последовательно придерживается одних и тех же принципов, никогда не идет против совести и, помимо прочего, всегда сторонился двойных стандартов - тут ничего не скажешь. Но почему же тогда, несмотря на все это, исключительная принципиальность этого человека привела его в нынешнее состояние, когда иначе как отморозком назвать его не получается?

Дипломатия

Я коллекционирую политические неологизмы, вот еще один - fucking lunatic (российские газеты соревнуются в мягкости политкорректных переводов этого выражения - от «долбаного психа» до «психопата хренова»). По официальной версии, которую огласил журналистам министр иностранных дел России Сергей Лавров, именно этими словами, да еще и со ссылкой на какого-то главу европейского государства, он, Лавров, охарактеризовал президента Грузии Михаила Саакашвили в телефонном разговоре с главой британского Форин-офиса Дэвидом Милибэндом. Интересно, что каким бы грубым ни было это выражение, оно призвано погасить скандал от других слов Лаврова, которых он, по его словам, не произносил, но которые, благодаря британской Daily Telegraph, облетели весь мир - Who are you to fucking lecture me? - то есть что-то вроде «Кто ты такой, б***, чтобы читать мне лекции?» Иными словами, Лавров не отрицает, что матерился - предметом спора является, кого именно он материл. Саакашвили, которого можно, или Милибэнда, которого вроде бы нельзя.

Дипломаты, особенно министерского уровня, - люди умные, хитрые и красноречивые. Наверное, если бы вся власть на планете принадлежала им, а не политикам и олигархам, в мире воцарилась бы гармония и высочайшая культура межгосударственных отношений. Но мир несовершенен, и любой дипломат - всего лишь инструмент в руках тех, кто реально управляет страной. Как собаки часто бывают похожи на своих хозяев, так и дипломаты чаще всего, как в капле воды, отражают весь стиль, свойственный государству на очередном этапе его истории. Чичерин и Литвинов были настоящими ленинцами, Молотов и Вышинский символизировали сталинскую агрессивную державность, Громыко был стабилен, как застой, а Козырев был не менее лихим, чем сами девяностые.

А Лавров матом ругается.

Жданов

«Литературная газета», давно пребывающая в анабиотическом состоянии, неделю назад неожиданно стала, может быть, самым цитируемым российским СМИ - фрагмент скучной рубрики, посвященной памятным датам, перепечатывают в других газетах, цитируют в интернет-изданиях и блогах, да и просто все кому не лень пересылают друг другу по электронной почте и ICQ с припиской - «ты видел?».

Цитата выглядит так: «60 лет назад умер Андрей Александрович Жданов (1896-1948), советский государственный и партийный деятель, участник Октябрьской революции, Гражданской и Великой Отечественной войн. Будучи талантливой личностью, он содействовал идейному и духовному обогащению советской литературы и искусства. И по сей день спекулируют на его резких оценках некоторых работ Зощенко и Ахматовой, хотя он всего лишь выступал против клеветы на советских людей, против „безыдейных и аполитичных“ произведений. Жданова уже давно нет, как нет города, улиц и площадей, названных в его честь, социалистический реализм уничтожен, безыдейность и аполитичность приветствуются. А литература и искусство от этого лучше не стали. Мягко говоря».

Общенационального консенсуса по поводу сталинской эпохи в нашей стране не существовало никогда. Но был такой не очень продолжительный период, когда доминирующей точкой зрения - в СМИ, в литературе, в политической риторике - был радикальный антисталинизм. Те, кто не был с ним согласен, были обречены на пребывание в глухой маргинальной резервации. В конце восьмидесятых и до конца девяностых убежденный сталинист мог существовать в мейнстриме только молча. Даже те, кто искренне думал, что «Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой», могли писать об этом только в газете «Завтра» и прочих аналогичных изданиях, - понимая при этом, что эти высказывания закрывают путь, скажем, на телевидение. Так было.

Знаменитый лозунг «Сталин, Берия, Гулаг» - из той эпохи. Этот лозунг был (по крайней мере - для меня; у нас в Калининграде, кстати, кричали «Сталин, Берия, Калинин» - и тоже совсем не из любви к козлобородому всесоюзному старосте) не признанием в любви к колючей проволоке и конвойным на вышках, а протестом против любого единомыслия. Проявлением, если угодно, стилистических разногласий с мейнстримом.

Но сегодня мейнстрим совсем не тот, что десять лет назад. И когда в газетах хвалят Жданова, почему-то делается жутко. Черт подери, какая все-таки важная штука - контекст.

Олег Кашин

Лирика

***

В рекламном заголовке «Похудение без лекарств» пропустили букву «д» - и рекламоноситель, тульская газета «Слобода», была оштрафована антимонопольной службой на 60 тысяч рублей. Газета возмутилась, подала кассацию в арбитражный суд и заказала лингвистическую экспертизу. Эксперт разделил возмущение газетчиков. Его главный довод - инкриминируемого слова в русском языке просто не существует. Он же предложил специалистам ФАС доказать «факт наличия в русской речи соответствующей лексемы».

Аргумент странный. Что за проблема такая - «нет слова»? Если надо - будет. Нет сомнения, что слово пойдет - или уже пошло - в обиход.

Живой как жизнь потому что.

***

Ретро-фастфуд -тележка с сиропом и газировкой, пять рублей стакан (одноразовый). Пробуем - и соглашаемся: нет, совсем не тот вкус.

- А вы граненый стаканчик носите с собой, - серьезно советует продавщица. - Вот и будет как тогда.

В самом деле: без аксессуара вкус неполный.

Инженер с бумажного комбината рассказывал, как с колбасного заводика поступил заказ на бумагу оберточную - ту самую серую, рыхлую, пористую, в нее собирались фасовать докторскую колбасу. «Как тогда».

***

На пустыре вблизи промзоны на машину почти прыгает молодая женщина с перекошенным лицом. Вокруг никого нет.

Тормозим, предполагая, что кому-то нужна помощь.

Женщина распрямляет лицо и требовательно кричит в окно:

- Купи телефон! Я сильно уступлю!

Из- под юбки ее материализуется подросток и начинает трясти телефоном -Nokia какой-то позапозапрошлогодней модели. Лихорадочно жмет кнопки, листает фотографии (в основном телки с порносайтов), бибикает.

Все это происходит в какие-то секунды.

Уезжаем без объяснений. В спину доносится склочное:

- Я сказала - уступлю, за двадцать тысяч отдам!

Подумала, что в общем-то нет особенной разницы в маркетинговых стратегиях цыганки с пустыря, сбывающей краденое, и крупных торговых центров. Главное - прыгнуть на капот, в мозг - и прокричать нашему жалкому рацио об уникальной возможности купить за рубль то, чему пятиалтынный красная цена.

***

Повсеместные жалобы на школьную форму, причем и у самых благожелательных родителей уже нет иллюзий относительно корпоративного смысла этого новшества, все видят только экономический, и совсем голубиные бабушки важно рассуждают про откаты. Но и в самом деле: как показывает опыт предыдущих лет, форма нужна исключительно затем, чтобы ее купили. Потом можно поселить в шкафу навечно, разрезать, сжечь, утеплить садовое чучело (чучелу и впрямь к лицу) - главное, следующей осенью отдать несколько тысяч за новый комплект; из расцветок особенно уважаемы грязно-зеленая клетка и похоронного тона бордо.

***

Катастрофа в Перми напомнила то состояние липкого, отвратительного страха, с которым каждый раз садишься в самолет - пожилую дребезжащую жестяную банку, - уговаривая себя, что и пилот не самоубийца, на аварийном не полетит, и вообще это бывает так редко, так редко.

Смотрела ролик - бульдозер крушит мемориальный Ту-134 на стоянке у ВДНХ. Кажется, если несильно ударить по эксплуатирующемуся воздушному судну - так же мгновенно развалится, обнажив сгнивший остов.

При этом цены на билеты - неподвластные разуму. Стоимость экономкласса в Иркутск в конце августа доходила до 75 тысяч рублей, и ничего, расходились.

***

Женщина в поезде говорит: «Я думала - пусть служит, а теперь-то что мне думать, что теперь, дом продавать?» Она мать призывника, и еще месяц назад верила, что государство хоть как-то отвечает за свои слова и не посылает солдат-срочников в горячие точки. Дедовщины она не особенно боится, мальчик с шести лет занимался борьбой, но пули, но танка!

В разговоре сходимся на том, что настоящим финалом пятидневной войны должен стать суд или, по крайней мере, какие-то жесткие оргвыводы в отношении тех, кто отправил восемнадцати- девятнадцатилетних солдат-срочников в зону югоосетинского конфликта. Главная военная прокуратура внесла представление о незаконности привлечения срочников, однако комментарий главного военного прокурора: «Злого умысла не было, ввели с тактических учений» - не позволяет надеяться, что наказание будет более серьезным, нежели - и то в лучшем случае - отставка нескольких стрелочников. В списке погибших призывников - рядовой Кусарцев из Сердобска, 19-летний москвич Пасько и рядовой Алиев из Ростовской области, призванный всего-то семь месяцев назад. И женщина размышляет, сколько дадут за дом в деревне Калужской области, - пятистенок, знаете, все заросло, забор лежит… Ох, немного дадут, - военкому хватит на пару загулов в ресторане и, может быть, еще на два колеса.

***

Борьба с «оборотнями в белых халатах» набирает обороты, однако идет в странном измерении. Гражданам хотелось бы слышать о процессах над врачами-хамами, из-за разгильдяйства которых погибают люди, над теми, кто вымогает деньги за жизненно важные операции, - однако судят в основном за продажу больничных. В Пензе три года условно получила врач, продавшая больничный за 500 рублей. За продление бюллетеня она запросила уже 800, нарушение конвенции о расценках страшно возмутило пациентку-покупательницу, и она обратилась в милицию.

***

В Марий Эл судят молодого милиционера и его отца. У отца угнали машину, сын начал искать, нашел подозреваемых (один - несовершеннолетний). Папа и сын долго били и пытали подозреваемых, выбили признание - и после этого предъявили их родителям материальный счет. Оказалось - ошиблись. Ну, с кем не бывает.

Здесь интересно это кастовое чувство социальной неуязвимости, неприкасаемости. Сыночке всего-то 20 лет, до первой звезды на погонах еще расти и расти, а его отец уже считает себя обладателем всех охранных грамот. Головокружительное, должно быть, ощущение. В советской мифологии была лирическая функция «отец солдата», теперь - начальническая: «отец мента».

***

Удивительные события в Архангельске. Дом настоятеля Свято-Ильинского кафедрального собора стоит на земле, которая еще три года назад была обещана бывшим мэром города Донским под строительство торгово-развлекательного центра (а что земля в законной собственности, ничего страшного: «ломали и не таких»). Семье священника много раз предлагали переехать в четырехкомнатную квартиру - отказывается; уговаривали и депутаты, и сын заместителя мэра, и застройщики, и риелторы, все - по чистой нечаянности, конечно же, - повязанные родством и свойством. Результат противостояния - четыре поджога за последние два года. Мэрия города помогла с ремонтом, но продолжает называть травлю священника «спором хозяйствующих субъектов».

Такое чувство, что сломан последний психологический барьер. До сих пор власти как-то удерживались от прямой и наглой агрессии в адрес священничества - ведь и у самого последнего чиновного свиномордия в подкорке сидит смутное, зыбкое «Господь накажет». За все остальное, может, и простит (позолотим купола в храме), но за изничтожение батюшки (тем более важного, сановного) - не простит точно. А теперь и этой опаски не осталось - величественный храм торговли и развлечений надвигается на православие. Новая титульная религия - Маммона в стеклопакетах.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Задушила тесемкой от варежек

Прокуратурой Красноярского края утверждено обвинительное заключение в отношении матери, пытавшейся задушить трехлетнего сына. Уголовное дело по ч. 3 ст. 30, п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ «покушение на убийство лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии» направлено в Красноярский краевой суд для рассмотрения по существу.

По версии следствия 24 января 2008 года 23-летняя женщина после употребления алкоголя в своей квартире в Советском районе Красноярска пыталась задушить малолетнего сына тесьмой, которой были соединены между собой детские варежки. Женщина обмотала тесьму вокруг шеи ребенка и стала душить, пока трехлетний малыш не перестал подавать признаки жизни.

Посчитав, что он умер, и желая остаться вне подозрений, она сообщила об этом находившимся в той же квартире родственникам и знакомым, которые вызвали по телефону соседей скорую помощь. Случайно оказавшийся по соседству сотрудник МЧС сделал ребенку искусственное дыхание, а прибывшая на место реанимационная бригада оказала квалифицированную медицинскую помощь, благодаря чему ребенок остался жив.

В настоящее время обвиняемая содержится под стражей, в ближайшие дни она предстанет перед судом по обвинению в покушении на убийство. Мальчик после выписки из лечебного учреждения передан на воспитание биологическому отцу, который представит интересы сына в уголовном процессе.

Как всегда в подобных случаях, больше всего поражают детали.

Пьяная мамаша душит ребенка, в доме при этом полно «родственников и знакомых». И вот она выходит, пошатываясь, к этим родственникам и знакомым, и что она им, интересно, говорит? Как формулирует? Как-то, наверное, так: типа, тут, это самое, Петька мой, ну, эта, че-то задохнулся, что-ли (икает) че-то не дышит, ну, короче, это (зевает)… ну, там, звоните, короче, куда там, в эту, в скорую, давайте, Петька мой че-то того… Петька, кровиночка (зевает)… вы, короче, звоните, ребенок, Петька мой, умер, звоните, куда там надо, я не знаю, а я посплю чуток (зевает), че-то я умаялась с ним, бегает, хулиганит все время, спасу нет (икает), в общем, давайте, звоните, звоните, если там че, меня растолкайте.

И варежки. Душила своего ребенка тесемкой, которой были связаны детские варежки. Она ведь наверняка сама эту тесемку к варежкам пришивала. Старалась ради Петеньки своего.

Условный срок, поди, дадут.

Ограбили бабушку

Советским районным судом Воронежа осуждены несовершеннолетние девушки-подростки, ограбившие 83-летнюю пенсионерку под предлогом сбора милостыни.

Как установлено судом, 17-летняя Л. и 15-летняя К. под предлогом сбора милостыни пришли к квартире 83-летней пенсионерки. Когда престарелая женщина открыла дверь, чтобы отдать пожертвование, старшая из девушек оттолкнула ее и вбежала в квартиру. Здесь она избила пожилую женщину, а затем, взяв нож и угрожая хозяйке, потребовала отдать деньги и ценное имущество. Добычей несовершеннолетних налетчиц стало имущество на сумму чуть более пяти тысяч рублей.

Ранее Л. уже совершала преступление по аналогичной схеме, но с учетом несовершеннолетнего возраста подсудимой и наличия у нее малолетнего ребенка, суд приговорил ее к условной мере наказания.

17- летняя Л. осуждена за совершение преступления, предусмотренного частью 3 ст.162 УК РФ (разбой, совершенный с угрозой применения насилия, опасного для жизни и здоровья, с незаконным проникновением в жилище), 15-летняя К. осуждена за совершение преступления, предусмотренного пп. «а», «в», «г» части 2 ст. 161 УК РФ (грабеж, совершенный группой лиц по предварительному сговору, с применением насилия, не опасного для жизни и здоровья, с незаконным проникновением в жилище). Суд согласился с доводами представителя прокуратуры района о невозможности исправления Л. без изоляции от общества. Приговором суда несовершеннолетние подсудимые признаны виновными в совершении вышеуказанных преступлений. 17-летняя Л. приговорена к четырем годам лишения свободы с отбыванием наказания в воспитательной колонии. 15-летней К. назначено наказание в виде двух лет лишения свободы условно с испытательным сроком три года. Приговор обжалован прокуратурой района ввиду мягкости назначенного Л. наказания.

Когда девушки в 17 и 15 лет занимаются грабежом, вместо того, чтобы учиться и мечтать о вечной любви и принце на белом коне (или другом белом транспортном средстве)…

Когда девушка в 17 лет - уже рецидивистка…

Когда у семнадцатилетней рецидивистки имеется ребенок, причем, родился он, когда его матери было 16 или даже 15 лет (а может, и еще раньше)…

Когда страшно даже представить, как живут эти две девушки, как они проводят время, развлекаются, какие у них взаимоотношения, так сказать, с противоположным полом…

Когда за 83 года жизни человек нажил ценного имущества всего на пять тысяч рублей (и это еще много, часто в подобных случаях грабителям приходится довольствоваться кучкой тряпья и мятой сотней)…

Когда вот это все вместе…

Это, знаете, полный… полный… в общем, полный крах.

Преступление и наказание (римейк)

В Россошанском районе Воронежской области направлено в суд уголовное дело по факту убийства пожилой женщины, занимавшейся займом под проценты денежных средств.

21 апреля в 16.30 в Россошанский межрайонный следственный отдел Воронежского управления Следственного комитета при прокуратуре РФ поступило сообщение об обнаружении тела неустановленной женщины в водоеме песчаного карьера на улице Малый Лиман города Россошь. К извлеченному из воды туловищу проволокой был привязан тяжелый водяной насос в стальном корпусе. По данному факту Россошанским межрайонным следственным отделом Воронежского управления Следственного комитета при прокуратуре РФ было возбуждено уголовное дело по части 1 ст. 105 УК РФ (убийство).

Предварительным следствием установлено, что погибшая - 81-летняя жительница города Россошь Татьяна Митрофановна Ячменева, пропала 31 марта 2008 года без вести. При жизни в течение многих лет передавала различным лицам деньги по договорам займа под проценты. 31 марта 2008 года около 17.00 23-летний местный житель привез пожилой женщине мешок молотого зерна в счет погашения процентов по договору займа и хотел обсудить с ней условия погашения долга. По версии следствия, пожилая женщина назначила молодому человеку встречу в лесном массиве, где они через полчаса встретились. Должник попросил отсрочки возврата долга, на что кредиторша стала ругаться и ударила молодого человека тростью. Обвиняемый руками задушил престарелую женщину, отвез ее тело к водоему песчаного карьера и с помощью металлического бензонасоса утопил.

В настоящее время уголовное дело в отношении 23-летнего молодого человека направлено в Россошанский районный суд для рассмотрения по существу. Обвиняемый содержится под стражей.

Можно предположить, что россошанская процентщица была дамой неимоверного бесстрашия и, как говорится, крутизны. Не побоялась назначить встречу молодому и здоровому должнику в лесном массиве (зачем? почему?), да еще и драться полезла. Ударила должника тростью! Так и хочется сказать жуткую банальность насчет «слона на скаку остановит, и хобот ему оторвет», но ведь действительно, так и есть! Есть процентщицы в русских селеньях. Видимо, крутой нрав - это такое системное свойство старух-процентщиц, необходимое профессиональное качество. Что в литературе, что в жизни.

Я даже не удивлюсь, если дома у погибшей, где-нибудь в потайном ящичке старого, но крепкого комода, хранится завещание, согласно которому все скопленные ею (возможно, немалые) средства отписываются какому-нибудь монастырю, на вечное поминовение. В Воронежской епархии обители многи суть.

Все- таки, у нас очень литературоцентричная страна.

Погиб из-за бутылки

Житель Новосибирска выпал из окна 5-го этажа, пытаясь отобрать бутылку водки у жены. 43-летний мужчина пришел домой нетрезвый, с цветами и с выпивкой. Но жена в ходе ссоры отобрала бутылку и выставила ее на вытянутой руке в окно. Мужчина попытался схватить бутылку, но выпал и разбился насмерть.

По данному факту проводится проверка.

Не могу судить со всей объективностью, но, должно быть, это ужасный типаж, вернее, ужасное, омерзительное состояние - «пьяный мужик с цветами и выпивкой». Пошатывающийся, разящий перегаром, улыбающийся слюнявым ртом и с намеком на дешевую галантность мямлящий заплетающимся языком: д-дорогая, это тебе, специально для тебя выбирал, да, са-а-три какой букетище, все для тебя, все к, это самое, к твоим ногам, да, щас мы с тобой, это самое, того, коньячку, я тут коньячку принес, ты там сообрази закусить, колбаски там подрежь, в общем, все, все для тебя, посидим щас, хорошо посидим, ну чего пьяный, чего нажрался, да не нажрался, это мы так, с друзьями, ну, как всегда, ну с ребятами посидели, ну нельзя, что ли, немного посидели, кто нажрался, я нажрался, да ты что, да я, да вообще ни в одном глазу практически, давай, это, посидим, ты там закусон устрой какой-нибудь, коньячка выпьем, посидим, давай…

Мерзко это все, конечно.

Но, с другой стороны, надо же ведь понимать, что для человека в таком состоянии бутылка - это не просто бутылка, а средоточие радости жизни, чуть ли не смысл существования в данную конкретную минуту. И если у такого человека бутылку отнять и попытаться выбросить ее в окно, человек может совершить очень отчаянный поступок, в том числе несовместимый с жизнью.

Жены, будьте бдительны. И милосердны.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник

Нежная женщина

Воспоминания об Александре Михайловне Коллонтай. Часть первая

Александра Коллонтай - одна из самых мифологизированных личностей революционной эпохи. У обывателя сложился стойкий стереотип: Коллонтай - пламенная активистка и поборница разрешения «женского вопроса» в социалистическом духе. Теоретик свободной любви, женской эмансипации и всего-всего-всего, что так по нраву современным феминисткам. «Половые отношения и революционная борьба», «Свободу крылатому Эросу!» - таковы названия ее статей. Зарисовки, литературные портреты, био- и агиографические работы о Коллонтай - далеко не редкость. Но почти все они страдают большей или меньшей долей плакатности. Александра Коллонтай между тем была весьма интересной и многосторонней личностью, человеком с тонким восприятием природы и столь же тонкой саморефлексией. Все это становится понятно, если почитать неопубликованные ранее воспоминания подруги Коллонтай - Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник. Последняя - едва ли не столь же известная фигура, правда, скорее в кругах филологических. Щепкина-Куперник известна прежде всего как переводчица Шекспира и ряда других европейских драматургов (Мольера, Ростана, Гольдони, Лопе де Вега). С другой стороны, с детства она была связана с московской артистической средой, дружила с А. П. Чеховым, М. Н. Ермоловой. Опубликовано немало ее стихов, пьес, рассказов, воспоминаний о театральной жизни, портретов современников. Вот только воспоминания о Коллонтай почему-то оставались до сих пор в архиве. До 1944 года рукопись хранилась в частном архиве, а затем в Театральной библиотеке Ленинграда - Санкт-Петербурга.

У моей памяти есть одно свойство. После того как я что-нибудь увижу - у меня сохраняется общее впечатление; но ярко и во всех подробностях - я запоминаю только что-нибудь одно: одно дерево из всего сада, одну картину из всего зала, одну фотографию из всей витрины. Так было много лет назад - вскоре после моего замужества, когда я в первый и единственный раз отправилась с мужем на заседание Государственной Думы в Таврический дворец. Я смотрела на великолепные залы дворца и мысленно уходила в историческое прошлое, ясно представляя себе сборища при дворе Потемкина, пеструю раззолоченную толпу великолепных вельмож и красавиц в пудреных париках вместо обычной петербургской толпы. Муж указывал мне на разных известных ораторов, членов различных партий, адвокатов: все они сливались для меня в один черно-серый фон.

Вдруг на этом фоне я увидала очаровательную женскую фигуру. Это была необычайно грациозная молодая женщина, в темно-зеленом платье, совершенно гладком и точно обливающем ее. Но, несмотря на темный цвет платья, - от нее точно излучалось какое-то свечение, иначе не могу передать своего впечатления. Один мой приятель шутя говорил мне, что у каждого человека есть своя «аура», невидимая простым глазом, но окружающая его, и уверял, что меня окружает «розовая аура». Вот эту женщину окружала золотистая аура: свет точно исходил от ее белокурых волос, из ярко-голубых глаз, от прелестной улыбки. Общее впечатление было - точно она вся освещена изнутри. Я спросила у мужа, не знает ли он, кто это? Он не знал, но сказал: «Верно, какая-нибудь журналистка, - видишь, как она окружена левыми». Она действительно была очень окружена и составляла центр оживленной группы. Я следила за ее движениями, за манерой говорить. Актриса? Нет, в ней не чувствовалось кокетства, а какая-то особая жизненность, простота и смелость. Я ушла с заседания - и из всей залы у меня остался в памяти только этот заинтересовавший меня женский образ.

Каково же было мое удивление, когда через день, войдя в кабинет моей приятельницы, доктора М., я застала у нее эту самую женщину, и даже в том же зеленом платье, в каком я видела ее в Думе. Хозяйка познакомила нас, как обычно в таких случаях пробормотав что-то неразборчивое, и я сказала моей новой знакомой, что видела ее в Думе. Разговор от этого пошел о событиях дня, и я убедилась, что не только внешний блеск был в ней, но и внутренний: яркие мысли, юмор и какой-то мужской способ мышления - точный, ясный, несколько строгий, так контрастировавший с исключительно женской внешностью и манерами.

Когда она простилась и ушла, а хозяйка, проводив ее, вернулась, - я спросила:

- Кто эта очаровательная женщина?

Хозяйка засмеялась и сказала мне:

- Она почти так же спросила меня о тебе! Это известная политическая деятельница - Александра Михайловна Коллонтай. Она читает лекции и пишет - в некотором роде твоя коллега, только она пишет все о серьезных материях: страховании рабочих, охране материнства и т. п.

Вскоре после этого мы еще раз встретились у нее с А. М. и тут же обещали бывать друг у друга. С той поры начались наши отношения, которые длятся до сих пор и составляют одну из ценных страниц моей жизни.

Я быстро завоевала доверие А. М., и она «впустила меня в свою жизнь». А жизнь эта уже тогда была полна волнений и сложностей. Она жила на той же улице, что и я, в небольшой, уютно обставленной «как у всех» квартире, бывала в театрах, в литературно-художественных кругах, одевалась очень изящно и даже для ненаблюдательного глаза представляла из себя просто благополучную светскую даму. Но все это была маскировка перед царской полицией, которой она прикрывала свою подпольную работу. Официально она писала статьи для марксистских журналов, о женском движении, о земельном вопросе, выступала с лекциями на нейтральные темы в Соляном городке или Тенишевском училище, а неофициально - вела кружки среди работниц (главным образом, текстильной промышленности), занималась пропагандой и агитацией. Она часто ездила за границу; так, в 1906 году - на конференцию немецких С. Д. (социал-демократов) в Мангейм, в 1907 году - на Международный социалистический конгресс в Штутгарт, где она была единственной делегаткой из России. После этих поездок жандармерия проявляла интерес к цели ее заграничных путешествий и подвергала ее допросам: А. М. артистически разыгрывала легкомысленную барыньку, которая с невинным удивлением отвечала жандарму на вопрос вопросом: «Зачем же ездят за границу, как не за туалетами?»

Я с интересом и уважением следила за ее жизнью. Мне, привыкшей к артистическому кругу, импонировала серьезность задач А. М. и ее настойчивая, упорная работа, прикрытая обдуманной маскировкой. Чем больше она была со мной откровенна, тем больше я понимала те контрасты, которые так привлекли меня в ней. И мне интересно было наблюдать, как она иногда, задумавшись, с таким ангельским выражением поднимала глаза к небу, что могла бы служить моделью Беато Анжелико для его райских видений; а в это время она обдумывала что-нибудь вроде «политической несостоятельности женского буржуазного движения»…

Из ее рассказов я узнала, что ее дед со стороны матери был финн, крестьянин, а со стороны отца в ней была польская кровь. Вот эти две линии и чувствовались в ней: польское женственное изящество и блеск и финская мужественная сила и настойчивость. Это соединение дало гармоничный результат - как это часто бывает в смешении наций.

Отец обожал А. М. Она рассказывала мне, как в детстве ее берегли и кутали до того, что когда она бывала на каком-нибудь детском празднике, вся детвора сбегалась смотреть, «как Шуру Д. одевают». А когда у нее был уже трехлетний сынишка и она уходила с ним гулять, то отец в отчаянии волновался:

- Опять детей одних отпустили!

И несмотря на такое воспитание, а может быть, отчасти и благодаря ему, так как в натурах сильных часто именно оно вызывает протест, - А. М. всей своей жизнью доказала силу своего характера. Нежная женщина бодро выносила изгнание, лишения кочевой жизни, аресты, опасности гражданской войны, не раз смотрела в глаза смерти - не утрачивая своего изящного спокойствия и выдержки.

В 1908 году атмосфера в России сгустилась настолько, а деятельность А. М., в связи с развитием событий, усилилась настолько, что уже трудно стало отводить глаза полиции «уроками кройки», лекциями «о вреде ношения корсета беременным женщинам» и т. д. Под такими предлогами А. М. провела 52 нелегальных собрания, но, наконец, товарищи предупредили ее, что слежка за ней стала серьезной. Ее брошюры конфисковали, собирались привлечь ее за «призыв к вооруженному восстанию» - это означало пожизненную каторгу: осторожность диктовала своевременность отъезда. Но приближался женский съезд, который партия собиралась использовать для своих целей, и А. М. не хотела покинуть своего дела. Раз она ушла из дома с одним портфелем: товарищи предупредили ее, чтобы она домой не возвращалась - так как у нее на квартире засада. Так она и не вернулась больше к себе - навсегда покинула свой уголок с воспоминаниями прошлого, с вещами и портретами покойных отца и матери… Она перешла на нелегальный образ жизни. Куда-то заходила помыться, закусить, куда-то переночевать, кочуя по знакомым и друзьям, не боявшимся гостьи, разыскиваемой полицией.

За это время она часто ночевала у нас. У нас и днем и вечером бывало много народа, собирались артисты, писатели, музыканты, часто приходили поздно, после театра, - так что ее приходы могли быть незамеченными. Кроме того, швейцар при нашем доме оказался нашим другом и всегда предупредил бы в случае слежки. На самом женском съезде она появиться официально не могла - но имела неосторожность войти в зал послушать выступления ее учениц: сама она обещала товарищам не выступать. Но темперамент унес ее - она не выдержала и вмешалась в дискуссию под чужим именем. Ее удалось каким-то чудом увести благополучно из зала, но на другой же день мы узнали, что зал оцепила полиция и пошла проверка документов. А. М. уже там не могло быть - она лихорадочно ходила по платформе Вержболово, не зная - выпустят ее или задержат.

Последнюю ночь перед отъездом она провела у нас. Мы устроили для нее вечер, полушутя вспоминая некрасовских «Русских женщин». Композитор Василенко играл свои вещи, артисты декламировали, пели, - каждый старался «на память» дать ей лучшее, что мог. На другой день она уехала, а ее доклад был прочтен работницей Волковой.

Она же переехала границу с чужим паспортом - и надолго рассталась с Россией.

***

С тех пор для нас с А. М. началась новая жизнь - в письмах. Ведь у писем есть своя собственная жизнь. Я особенно убедилась в этом, перечитывая нашу переписку с А. М. за несколько десятков лет. Ничто так, как письма, - разумеется, если они написаны искренно, - не отражает жизни человека, его переживаний, настроений и внутреннего облика. Всегда мы сравнивали нашу дружбу с золотой нитью, проходившей через всю нашу жизнь. Иногда на этой нити завязывался узел: такими узелками были для нас наши встречи. Каждый раз, как я попадала за границу, если только А. М. была в «досягаемом месте», я посещала ее, иногда специально ездила повидаться с ней. Наши встречи мы обе считали «праздниками жизни». Выбирали такое время, когда она была более или менее свободна, между двумя агитационными поездками или лекционным турне, а я давала себе отдых после напряженной работы - выхода новой книги или постановки новой пьесы. И встретившись - мы словно сбрасывали с себя десяток лет, превращались в двух счастливых школьниц на каникулах. Обе мы умели работать - но умели и пользоваться отдыхом, каждым его днем, каждой новой прогулкой, новым впечатлением.

Уже в 30- х годах, из Швеции, А. М. писала мне:

«У моей секретарши стоит голубая гортензия. Для меня этот цветок сплетен с весной Груневальда, с твоей поездкой в один из средневековых городов Германии… Какой?» (Это я оставила ей голубую гортензию, уезжая на два дня в Гарц. О моей поездке туда я напечатала очерк под названием «Бабушкин ларчик» и посвятила его А. М.)

Она продолжает:

«Связан с нашими веселыми вечерами на Губертус-аллее. И умели же мы тогда посмеяться!» Действительно, мы умели смеяться - и веселились по самым пустячным поводам.

Вспоминаются милые эпизоды… Вот мы в скромном пансионе в Груневальде. Вечером, уже лежа в постели, говорю очень серьезно:

- Ну, теперь расскажи мне что-нибудь об Австралии.

Она, заплетая на ночь волосы, не менее серьезно отвечает:

- Замечательно интересная страна! Можешь себе представить - там деревья растут корнями вверх, рыбы летают, у птиц вместо перьев…

Я прерываю ее:

- Да я хочу, чтобы ты мне рассказала о положении женщины в Австралии - а ты о птицах!

Она начинает хохотать. Я говорю ей:

- Тише - за стеной живут сердитые старые дамы…

А. М. смутно помнит, что в случаях шума принято стучать в стенку сапогами, но не совсем ясно соображает, кто должен стучать. Она обращается ко мне с сияющими глазами и восклицает:

- А мы в них сапогами!

Тут уж начинается такой хохот, что никакие сапоги не помогли бы…

Вот мы в Монтре, в чинной гостинице над озером, куда я уговорила ее приехать ко мне на несколько дней, спустившись с высот Шальи, где она жила, и оторвавшись от работы.

Уже поздно. В гостинице тишина. В окна проникает аромат цветов с балкона и свежесть воды… Я рассказываю А. М. про свою поездку в городок Эставайе, где я смотрела народный спектакль на воздухе, действующими лицами которого являлись, как в Обераммаргау, Христос, Мария, Пилат и т. д., но это не была наивная средневековая мистерия, а специально написанная для этого представления пьеса. Одно из действий происходило во дворце римского наместника Пилата, принимавшего вельмож из Рима, и вот распорядитель пира заявлял, что для развлечения гостей выписаны греческие танцовщицы… Танцовщицы появились на сцене. Это были воспитанницы городских школ, барышни лет по 16-17. Все они были в одинаковых белых кисейных платьицах, с накрахмаленными юбочками, в широких розовых кушаках, завязанных сзади бантом, в белых чулочках и черных туфельках. Они скромно вошли на сцену, очевидно мучительно стесняясь, и начали танцевать: нечто вроде польки - раз-два-три, влево; реверанс; и раз-два-три, вправо; реверанс; и опять раз-два-три, влево, - при этом глаза их были с ужасом устремлены на палочку дирижера. Таковы были греческие танцовщицы. Я в лицах изобразила это все А. М. - и результатом было появление испуганной горничной, решившей, что с нами истерика…

Еще: Мюнхен, кафе Луитпольд. Время не обеденное, народу почти никого, но мы зашли пообедать. Обе веселые, в белых костюмах, с цветами…

Заказали обед и, чтобы отпраздновать встречу, бутылку шампанского. Прислуживавший нам кельнер долго присматривался к нам: опытность его подсказывала ему, что мы «приличные дамы», но то, что мы были одни, смущало его… Когда мы уходили, оставив ему почти всю бутылку шампанского и щедрые чаевые, он не выдержал и спросил:

- Простите, сударыни, разрешите узнать: из какой вы страны?

Я не обинуясь почему-то ответила:

- Мы с острова Фиджи.

Это было неожиданно и для него и для А. М. Он остолбенел и долго смотрел нам вслед, а она, выйдя на улицу, неудержимо расхохоталась: вот как мало нужно было, чтобы веселье вырвалось из нас, как шампанское из бутылки… И мало кто так очаровательно и заразительно смеялся, как эта серьезная политическая деятельница после своих трудов, - в ее смехе были сотни серебряных колокольчиков и журчание ручьев весной…

Иногда к нашей компании прибавлялся ее сын - кудрявый, как пажик, Миша, «Хохлик», как она звала его, - положительно бывший серьезнее нас - как и подобает юноше лет пятнадцати, - или друг А. М. Зоя Шадурская, с которой их связывала глубокая привязанность с раннего детства. Зоя была журналистка, одна из остроумнейших и милейших женщин, встречавшихся мне в жизни. Мы с ней были очень дружны и в Петербурге часто видались - А. М. послужила нам связующим звеном, но и помимо этого мы очень любили друг друга. Жизнь ее всегда шла параллельно с А. М. Она тоже была партийной и тоже много и серьезно работала.

Пролетали дни встреч - и опять начиналась жизнь писем. Начинала тянуться наша «золотая нить». И летели ко мне листки из самых разнообразных точек земного шара: из мирного Груневальда, из угольных городков Германии, написанные карандашом на пароходе по пути в Америку, из летнего душного Парижа, из заснеженной Норвегии, из знойных тропиков! И во всех письмах описания ее трудов и дней чередуются с описаниями природы и быта.

«С особенным чувством радостного ожидания жду, чтобы ты рассказала мне о всех твоих работах, сделанных и задуманных за это время. Ты ведь знаешь, что я люблю Щ. К. не меньше нежной Танечки. Мне немного жаль покидать Висбаден, идиллию тишины и одиночества. Ты знаешь, какое это своеобразное наслаждение и все же мука - тонуть в рукописях, а я все еще тону в своем „Материнстве“ - готовы 393 страницы к печати, остается еще свыше 300. Работы минимум на два месяца, и какой! Были дни, когда я просиживала за столом по 10, 10 с половиной часов».

«Знаешь, - пишет она в другом письме, - я здесь вся живу своей работой, даже на улице думаю только о ней, почему творю непозволительные рассеянности. На днях иду к источнику (она лечилась в Висбадене) и несу в одной руке свою кружечку, а в другой пакет писем для отправки заказными. Зашла на почту, стала в очередь, а сама додумываю наиболее совершенный тип касс страхования. Дошла очередь до меня - тогда я молча ставлю перед почтовым чиновником мою кружечку… „Да что же мне с этим делать?“ - изумленный возглас добросовестного немца».

Путь А. М. - как много о нем можно было бы сказать!

Творчеством жили мы обе; но у нас была целая огромная отрасль, в которой наши жизни шли совсем по-иному. Это были ее скитания - связанные с агитацией - которым она уделяла большую часть своей жизни.

В том же Берлине, где она жила более или менее «оседло», она отдавалась лихорадочной деятельности.

«Я уже три недели абсолютно себе не принадлежу, - пишет она в самом начале своего пребывания в Берлине. - Меня - нет, есть только деловой манекен, который вечно торопится, спешит и так поглощен своей работой и затеянным делом, что садится по рассеянности в трамвае на колени к какой-то даме, являясь в гости, вместо того, чтобы повесить пальто на вешалку, идет и вешает его в чужой шкаф и т. п. Зато, дорогая, кажется, удалось поднять „Европу“ и создать то, что называется „общественным мнением“. Депутаты рейхстагов и ландратов и всяких парламентов выносят резолюции, собирают народные митинги, идет сбор подписей, и все, если хочешь, „продиктовано из комнаты номер 25 пансиона на Бисмарк-платц“. Меня зовут теперь в пансионе „Общественное мнение Европы“. Все это шутка, конечно - но если б, если б, это помогло делу! Так ужасно сознавать, что они там мучаются». Так, с шуткой, пишет она о своей деятельности, и как это было серьезно и какие дало результаты - узналось только впоследствии. Дело, о котором она пишет, - протест видных общественных деятелей Германии по поводу ареста депутатов 3-й Государственной Думы, в организации этого протеста принимал горячее участие и Карл Либкнехт, и благодаря ему он принял характер серьезного политического события.

А. М. уехала из России в декабре 1908 года, и до 17 года она работала агитатором во многих странах Европы и Америки. Первая ее агитационная поездка была по Рейну, потом Швейцария, Бельгия, Париж и т. д., и т. д.

Вспоминается один эпизод. Мы с мужем были в Монтре. А. М. жила в деревушке над Монтре. Мы попросили ее прийти пообедать с нами. В отеле за столом с нами сидели наши знакомые - харьковский адвокат с красавицей женой. Она была очень изящно одета, и на шее у нее было ожерелье из крупного розового жемчуга. За столом прислуживал молодой кельнер, с очень хорошим тонким лицом. Когда он подавал А. М. суп и взглянул на нее, он вспыхнул до корня волос, рука его дрогнула, и он чуть не пролил суп. По лицу А. М. тоже что-то пробежало. Никто не обратил на это внимания, но я после обеда спросила А. М.: «Что это так смутило в тебе нашего кельнера?» Она улыбнулась: «Он удивился, вероятно, увидав меня рядом с такой роскошной дамой… Я только два дня тому назад была здесь, но - с другого хода: в мансардных помещениях, низких и холодных, где ютятся служащие отеля… Я веду среди них пропаганду. Он уже член нашей партии, очень славный юноша!»

Я невольно представила себе, что должен был думать этот юноша, глядя на розовые жемчуга нашей соседки… На эту тему я позже написала рассказ и озаглавила его «Розовые жемчуга», но по цензурным условиям он, конечно, напечатан не был.

Много таких контрастов видела А. М. в своей жизни. Ей не надо было даже выезжать из чинного, нарядного Берлина, чтобы встречаться с ними. Вот ее открытка, изображающая мрачную, узкую, кривую уличку с почерневшими высокими домами, куда не проникает луч солнца, плохо вымощенную, без признака тех балконов и цветов, которые так щедро украшают центральные улицы Берлина. «Представь - это Берлин!» - пишет она. «В таких кварталах ютятся плохо оплачиваемые рабочие. Сыро, темно. Больше 650 тысяч семейств живет в перенаселенных квартирах - и это в благоустроенном Берлине! Иногда так ненавидишь этот мир контрастов!»

Вот еще страница «контрастов» - письмо из Бельгии.

«Эти дни опять кружится мое агитационное колесо, как маятник качаюсь между Брюсселем и Льежем. В пятницу митинг протеста против зверств в русских тюрьмах, в Льеже, в субботу - конферанс в Брюсселе. В воскресенье днем - лекция в Льеже о „Новой женщине“, вечером опять Брюссель, в понедельник - опять Льеж - реферат о рабочем съезде. Сколько впечатлений, картин, образов… То изящный „файф-о-клок“ в салоне м-м Вандервельде, прелестной женщины со всем шармом английской леди, среди интеллигенции Бельгии, что ни на есть самой утонченной… То скученные, грязные кварталы углекопов, ужасы нищеты - борьба - отчаяние - надежда!»

Лидер Бельгийской С. Д. партии Вандервельде жил в своем особняке, в изысканной обстановке: как-то раз А. М. пришлось прямо с вокзала, после работы в горном районе и необходимости шагать по проселочным дорогам в осеннюю распутицу, прийти к Вандервельде. Лакей долго не решался доложить о ней и с непередаваемым выражением брезгливости на бритом лице взял двумя пальцами ее забрызганное грязью пальто, чтобы повесить его… В те годы ее поражало несоответствие между убеждениями, которые высказывал Вандервельде, и его манерой жить. Она тогда еще не знала, что он метил в министры коалиционного правительства. И, конечно, приятнее тортов и конфет у Вандервельде на его приемах были для нее те булки, купленные в складчину, которые ей принесли на дорогу рабочие-горняки из местечка, куда она попала в минуту острой безработицы.

«… Турне мое по Бельгии прошло блестяще. Всюду аудитории в 1000 и больше человек. Только клерикальные газеты завопили, что „эту русскую лекторшу, которую возят по всей Европе из одного Народного дома в другой, давно пора изгнать из Бельгии“ и даже поговаривали об аресте, но это только увеличивало ко мне внимание, и было смешно читать их отзывы вроде „беглая монашка, проповедующая свободную любовь“, и т. п. Немного устала я от поездки: ведь в 21 день продержала 19 рефератов - не мало, правда? Теперь надо посидеть смирно и пописать».

Долго «сидеть смирно» ей не удавалось. Она была «на учете» у тов. Чичерина, который жил в Париже в качестве эмигранта и был секретарем «Бюро помощи политическим эмигрантам». Светлый образ Чичерина многим памятен. Он принадлежал к обеспеченной дворянской семье, но все свои деньги отдавал на дело революции, а сам жил как аскет, в мансарде, в каморке, где кроме кровати, рабочего стола и бесчисленного количества книг и газет - был только вид на море крыш Парижа. Он использовал А. М. для объездов русских колоний в разных странах Европы, где она читала платные лекции, сбор с которых шел на его «Бюро помощи», а, кроме того, на выступления и среди заграничных рабочих - благодаря ее знанию языков это было легко ей. Уставала она от этих поездок очень, и тянуло ее к письменному столу, но отказать Чичерину она никогда не могла. Да она и любила это общение с рабочей молодежью, и русской, и иностранной, в которой ей надо было будить и воспитывать классовое сознание.

Но с легкой завистью она писала мне из Парижа:

«Ты сейчас среди тишины осенней природы, такой милой и знакомой. Представляю себе, с какой жадностью ты отдаешься тишине, как по утрам радуешься на блестящие паутинки, на росистую траву, на пестрые астры, такие холодные, застывшие, когда их срезаешь поутру для букета. Как я люблю нашу северную осень! Ты в тишине… А я - что называется, в самом пекле. Много большого, захватывающего, интересного… Живу всеми фибрами, жадно впитываю впечатления. Столько славных, юных лиц мелькает - русские рабочие, а рядом - собрания у французов…»

Я беру отрывки из ее писем дореволюционного периода.

Вот письма из Швейцарии. «Вот уже две недели, как я несу трудную агитационную работу. Недосыпаю, ношусь из Лозанны в Цюрих, из Цюриха в Базель, Винтертур, Давос, опять Лозанна… Ни одной ночи на том же месте. Не писала долго, потому что пришлось пугать Европу, грозить ей революцией, «красным призраком», если державы рискнут на войну.

И, стоя на столе вместо трибуны, я в Базеле перед старым Мюнстером «грозила Европе»… За три дня пришлось произнести 4 политических речи в Базеле и Цюрихе, работать в делегации. Вернулась душой бодрая, но без голоса, охрипла, и простуженная. Знаешь, было грандиозно - этот протест народов против войны. Этот старый Мюнстер, чудный голос Жореса, орган, революционные песни, процессии, митинги, зеленая, трогательная молодежь… Я все еще полна пережитым«.

Когда ее вызвали в Болонью, где под руководством А. В. Луначарского была основана 2-я партийная русская школа в Италии, она отводила место в своих впечатлениях моему сборнику средневековых новелл «Сказания о любви». Писала: «Я в Болонье… Живу в отеле, переделанном из старого палаццо времен Возрождения. И кругом точно беззвучно мелькают твои героини. Так и кажется, что по этой высокой мраморной лестнице, шурша тяжелыми шелками, начнет спускаться Монна с золотистым кудрями и жемчужной фероньеркой на лбу, а в темном коридорчике, куда выходит моя дверь, пробегают легкой детской походкой пажики в бархатных беретах. И хочется, чтобы ты была здесь… О, я уверена, что в этой атмосфере, насыщенной грезами прошлого, ты бы написала еще новеллу, ты бы вдохновилась красотой пережитого - как бы умершего и все же живого, для тех, кто умеет слышать отзвуки минувшего. В этом палаццо, где сейчас чинно, скучая, просматривают газеты американцы и жирные немцы, - отчего я так настойчиво о тебе думаю и точно чувствую тебя?… Ты хочешь знать, как я попала сюда? В Болонье, в русской колонии, надо прочесть цикл лекций. Но все это конспиративно - не говори другим, где я, по ряду соображений. Уехала несколько неожиданно, не успела опомниться - и вместо уютного, чуть-чуть пресного Груневальда я в Италии! Закутанные в плащи фигуры, думаешь - Ринальдо Ринальдини, а на деле просто рабочие… Палаццо, аркады, вообще хорошо!»

Она действительно умела слышать и видеть, и оборачиваясь в минувшее, и глядя в будущее. Ее богатая фантазия озаряла ее серьезную работу и делала ее легкой и крылатой. Недаром она говорила: «Люди без фантазии скучны и ничего не могут сделать».

Она пишет мне из Копенгагена, где она участвовала в Международном Социалистическом конгрессе как представительница от русских текстильщиц и где был впервые установлен Женский Международный день 8 Марта. Несмотря на интерес к Съезду и к работе - город не удовлетворял ее, и ей приходилось, по ее выражению, «сживаться с копенгагенской серостью… если с ней вообще можно сжиться. Так хочется уйти из этого непривлекательного города, немецкой безвкусной дешевки, невероятного количества старух, безвкусно тяжелой сладкой пищи. Супы неизменно сладкие, а на последнее - рыба, таков здесь обычай». Налет мещанства всегда был чужд ей. Англия была ближе ей. Она поехала туда с намерением вплотную засесть за свою книгу.

«Может быть, потому, что я сама себя заперла на ключ - и ключик спрятала, - не позволяла я себе роскошь даже много в мыслях гостить у тех, кого люблю - все силы, все мысли отдавала работе. Как много моя книга требует усидчивости! Терпения, воли - и еще вот такой работы по 8-9 часов в день - на два месяца! Но ворвалась смерть Бебеля, всколыхнула. Пришлось отбросить книгу, спешно писать статьи, говорить на митингах, и т. д. Особенно интересен был митинг на Трафальгар-сквере, где я говорила с колонны, кругом знамена, красиво, настроение повышенное. И люди - одна прелесть».

«Пока в вагоне, перед Берлином, этот кратенький привет. Своей поездкой по Швеции я не только довольна - нет, это нечто большее. Она дала мне громадное моральное удовлетворение, так как я осязательно чувствовала, что являюсь опорой для молодого радикального течения в Швеции (общесоциалистического, не женского), но и женщинам что-то дала. Вся поездка - это какой-то золотой сон. Ни одной моральной тени. Это так редко бывает в жизни. Правда, физические неудобства, усталость - все это было, но зато искупалось радушием, теплом, вниманием и всем, что меня окружало. Могло бы вскружить голову, если бы я была моложе и меньше знала жизнь. Было много и чисто внешнего успеха. Моя первомайская речь комментировалась всеми газетами и особенно волновала консерваторов. Но быть „временной знаменитостью“ тоже имеет свои неудобства. Сегодня на пароходе все меня знали, еще бы - стоя на трибуне. Прилагаю снимок: премьер-министр и… я - два полюса 1-го Майского дня! Проводы толпы с криками „Александра Коллонтай Хох! Хох! Хох! Хох!“ (4 раза, заметь: так полагается в Швеции)».

Одним словом, все как полагается. И вот на пароходе качка: «русская агитаторша» борется с приступом морской болезни, наконец срывается с места, а пассажиры бегут смотреть - что она будет делать!

(Окончание следует.)

Публикацию подготовила Альбина Исмаилова, Санкт-Петербург

Альфонс Паке

Скованный город

Москва через 12 месяцев после революции

Немецкий поэт, писатель и публицист Альфонс Паке (1881-1944) в 1918 году отправился в Москву в качестве корреспондента газеты «Frankfurter Zeitung». Итогом этой поездки стали две книги: «Дух русской революции» и «В коммунистической России». Очерк из последней мы и предлагаем вашему вниманию.

Публикуется по изданию: Глазами иностранцев. 1917-1932. М., 1932.

Эти пирамидальные башни, эти стены Кремля с зубцами, похожими на хвосты ласточек, этот лес церквей - все это дышит еще средневековьем. Только кое-где эти старые стены пробиты снарядами, точно таранами, да некоторые из стройных блестящих крестов на башнях церквей покосились. Кажется, что кто-то вспахал асфальтовую мостовую улиц. Большие вывески свисают с крыш, точно потерпевшие крушение аэропланы.

Чтобы восстановить Москву, сделать ее снова тем городом, каким мы знали ее до войны, - городом с кривыми, холмистыми улицами, с грудами товаров за сверкающими витринами магазинов, с площадями, на которых стояли тяжеловесные памятники, с парками, окруженными железными решетками, - нужно было бы несколько десятков тысяч стекольщиков, плотников, садовников и чистильщиков окон. Десятку тысяч портных, сапожников и парикмахеров пришлось бы немало поработать, чтобы вернуть жителям этого города довольный вид беспечных жителей городов доброй старушки Европы, который и они имели когда-то. Несколько десятков кухонь с их плитами и кастрюлями надо было бы пустить полным ходом, чтобы вернуть аскетическим и озабоченным лицам тот лоснящийся жирок, который был когда-то особой гордостью москвичей.

Теперь эти улицы стали пустынны, несмотря на большое количество пешеходов. Ворота раскрыты настежь, и в них видны запущенные садики, облупленные флигеля, грязные дворы с заржавленными экипажами и пустыми конюшнями. Дворцы, украшенные арабесками, прямоугольные новые каменные пятиэтажные здания как будто изрыты оспой - это следы уличных боев. На их дверях, крышах, украшениях и подоконниках увековечили себя пулеметы со своей мелкой рассыпной дробью, залпы легкой артиллерии и шальные пули винтовок. Правительственные здания, на которых еще уцелел царский орел, на высоту человеческого роста заклеены плакатами, воззваниями, декретами, исписанной и наполовину сорванной и забрызганной грязью бумагой. В зеркальных витринах сияют круглые дыры, окруженные лучами разбитого стекла. На бульварах - почерневшие развалины домов. Только маленькие церкви с их давно обветшавшими пагодообразными колокольнями стоят нетронутыми за своими оградами. Над видным издалека золотым куполом храма Спасителя по-прежнему искрятся звезды - так же ярко, как всегда в глубокие московские ночи.

Над магазинами еще сохранились вывески с фамилиями владельцев. На них нарисованы сахарные головы, сыры, дичь. Но окна и двери забиты досками. На углах женщины с озабоченными лицами продают газеты, изможденные мужчины - огурцы и яблоки. Закрыты трактиры, где за горячим чаем и густыми щами любили отдыхать рабочие от своих станков, извозчики - от своих лошадей, крестьяне - от шума рынков. Деревянные окорока, завернутые в серебряную бумагу колбасы и плотно уложенная в круглые фарфоровые баночки икра издеваются над вечным голодом, нависшим над этими улицами. Население ест смешанный с песком и соломой хлеб, жидкие картофельные супы и сырую репу. Витрины наполняют еще связки запыленного чеснока, горькая брусника, высохшая вобла, гипсовые паштеты и жалкие жареные цыплята. Папирос нет. Много только туалетной воды, машинных частей и антикварных вещей. Но выцветшие товары книжных или бельевых магазинов недоступны: они национализированы, входы в магазины заперты.

По улицам Москвы все еще трусят маленькие обитые синим сукном пролетки. Как жалки эти исхудалые, изможденные лошадки! По ночам на трупы павших за день лошадей слетаются стаи воронья, сбегаются стаи собак, трусливых, шелудивых, похожих на гиен. Часто цокают по мостовой копыта лошадей: это скачут всадники с саблей на боку и с винтовкой за спиной. Мчатся без оглядки мотоциклы, проносятся автомобили революции, военные или отнятые у бежавших миллионеров, грузовики, высоко нагруженные реквизированными мешками с мукой, или кочанами капусты, или кожаными сапогами. Сверху - солдаты, винтовки которых торчат, точно из подушечки булавки. Проезжают черные автомобили со свеженамалеванными красными буквами, скелеты автомобилей, у которых кроме колес остался один лишь мотор, из которого капает бензин; вместо кузова - деревянные доски. В определенные часы гремят еще трамваи, большие коричневые вагоны, бегущие по рельсам со скоростью железнодорожных поездов. Расстояния в городе велики, обувь дорога, и эти вагоны всегда битком набиты людьми, с бою берущими места на остановках. Хрупкие женщины, крестьяне, солдаты на костылях, черноглазые карманники с ощупывающими руками - все это сплетено в один клубок, часть которого, точно гроздь винограда, висит на ступеньках.

Но была ли Москва когда-нибудь так прекрасна, как теперь в своем одичании? Как будто все вернулось в свое первобытное состояние, как будто чудовищный отлив смыл все прежние устои и понятия. Теперь под празднично смеющимися люстрами дворянских домов, под драгоценными картинами, украшающими обитые шелковыми обоями стены, среди подавляющей роскоши бильярдных зал заседают пролетарские продовольственные комитеты или пишутся иероглифы декретов. В новых многоквартирных домах, спешно очищенных, размещены солдаты. На балконе рядом с изящнейшим серебряным самоваром стоит миномет, и люди, пьющие чай, лениво поглядывают на перемежающиеся с башенками и колокольнями зеленые крыши города. Далеко внизу пробегают по широким улицам пролетки, трамваи, грузовики; товарищ в коричневой кепке шагает там внизу по поросшим руинам старой цивилизации с ружьем за спиной, как у охотника, вышедшего за добычей.

Этот скованный город, в котором нет никакой торговли, который бездельничает и обезлюдевает, не может стать ничем иным, как солнечными часами веков. Он прекрасен летом со своим жарким утренним солнцем, со своими золотыми вечерами, с джунглями листвы и травы перед стенами Кремля. Прекрасны тихие, опустевшие улицы одинокими вершинами согнутых деревьев. Прекрасна зеркальная гладь реки, которая течет среди лугов, где пасутся коровы и лошади, к стенам царского Кремля. В ее прохладной воде, не смущаясь, барахтаются купающиеся, тела их розовато-серебряны на солнце. Кое-где рыболовы удят рыбу с маленьких лодочек, как бы забыв все земное.

Хорошо стоять в вечерней прохладе на маленьком балконе. У ног твоих - развесистые ольхи и ели. Впереди - ни далеко, ни близко - на пологом холме виднеются игрушечные дворцы, а посреди них белый огромный дворец, окруженный красноватыми башнями с угловатыми флажками - около тридцати башен и башенок. Дальше коричневатая стена и красные, как сырое мясо, стены низеньких церквей, стройные, далеко друг от друга стоящие башни в бронзовых шлемах, с каменными навесами и копьеобразными шпилями - вперемежку с темной зеленью деревьев и валов.

На другом берегу в полусвете ночи застыли неуклюжие силуэты фабрик с толстыми трубами, с широкими стеклянными сводами, с низкими железными крышами и высокие колокольни церквей, украшенные деревянной резьбой, с колоколами, покоящимися в башнях, как горох в стручке.

В осенние дни перед Страстным монастырем мальчики продают астры. Вокруг них воркуют серо-голубые голуби. Бульвары протянулись по городу пестрой лентой. На скамейках под деревьями сидят бледные, тихие люди, утомленные слухами прошедшего дня, и без улыбки смотрят на беззаботно разгуливающую молодежь. Дождь навис туманом над фабричными кварталами, которые где-то далеко упираются в лес, поля и ручьи. Именем пролетариата в центре города освобождены сотни квартир с ванными и кладовыми; но есть еще рабочие, которые не хотят покидать свои тесные, темные лачуги вблизи фабрик.

Поездка за город в переполненых вагонах, дождливый день и купание в маленькой речке среди зелени. Велосипеды на топких проселочных дорогах. Завтрак в заросшем елями садике перед деревянными дачами. Возвращение домой с мешками, полными картофеля и грибов. Шелест листьев в аллее, которую никогда не подметают. Стаи перелетных птиц, затемняющих небо. Наступает глубокий вечер, идет холодная ночь.

Но вот в одно утро люди тяжелым, уверенным шагом выходят в туман, одетые в толстые пальто и поношенные калоши. Город шумно и весело, наперекор облачному небу, празднует годовщину революции. Люди карабкаются к красным рамам домов, укрепляя яркие транспаранты. На громадных полотнах нарисованы в рубенсовском стиле фигуры мужчин и женщин с молотом, серпом, пучком колосьев в руках. Футуристические аллегории висят среди коллонад. Над толстыми колоннами бывшего императорского театра, на широкой площади развеваются красные полотнища. Деревца в скверах Театральной площади подстрижены в форме шаров и покрыты серебристым флером. Голые кусты, на которых осень кое-где забыла еще жесткие листья, окрашены в синий цвет. Художники смело и остроумно создали из этих серебряных деревьев и кустов цвета ультрамарина худосочную весну. Они причудливо раскрасили пестрыми красками голые зимние клумбы и превратили их в чудесные торты, поставили на фантастические помосты на улицах гигантские подсолнечники. Стены домов расписаны черными, темно-синими семизвездиями и восходящими солнцами. Посреди площадей стоят трибуны, обтянутые материей, похожей на костюм Пьеро, с причудливыми узорами.

Против бывшего дома генерал-губернатора свалили каменную статую генерала Скобелева и воздвигли обелиск из цемента с трибуной для оратора. Обелиск еще сырой. На балконах губернаторского дворца развеваются красные флаги, на всех подоконниках висят неизвестные геральдике эмблемы республики: охваченный серпом пучок колосьев на круглых, окрашенных охрой, карминно-красных и белых щитах.

Деревянный забор незаконченного дома неподалеку дает дощатую поверхность, тянущуюся до соседней улицы. Кандинский открыл ее со своими школьниками, они овладели ею. Художники извели целые чаны красок, они действовали кистью и метлой с безудержным размахом. Они рисовали стройных юношей, марширующие толпы, вращающиеся колеса, жерла пушек, призматически вырывающиеся один из другого снопы света, а над черным железным чудовищем со сверкающими глазами-фонарями надпись: «Революция - паровоз истории».

На углу широкой и короткой торговой улицы - Охотного ряда - и Большой Дмитровки стоит украшенное колоннами бывшее Благородное собрание. Оно красно, как мясная лавка, от красных флагов, розеток и транспарантов. Вечером стеклянный купол этого здания горит огненно-красным светом, и ряды колонн кроваво сияют от бесчисленных пылающих ламп. Старые ларьки этой улицы тоже выдержаны в общем тоне: их раскрасили рисунками игральных карт, волнистыми лентами, японскими кубиками, букетами тюльпанов - белыми и желтыми, зелеными и красными, как киноварь, темно-синими, голубыми и лиловыми узорами, так что выглядят они, как выставка работ детского художественного класса. Даже старые скромные фасады мелкобуржуазных домов с их покинутыми рыбными лавками тоже должны были подчиниться этой деспотии красок; они испещрены желтыми полосами, как почтовые кареты, красно-бурыми, черными и зелеными. Низкие домишки и ворота украшены еловыми ветвями. Только узкая трехэтажная белая церковь стоит неукрашенной на краю мостовой.

Седьмого ноября, в день бракосочетания идеи и хаоса, массы идут на историческую Красную площадь перед Кремлем. Они приходят сюда в строгом порядке из всех частей города. Они приходят с багряно-красными кумачовыми полотнищами, на которых белыми буквами выведены приветствия революции, с расшитыми знаменами из темно-красного бархата, с деревянными щитами и бумажными эмблемами. Среди марширующих колонн движутся грузовые платформы; лошадей, в них запряженных, ведут комические фигуры, которые, подобно представителям еще не забытой эпохи, одеты в настоящие генеральские мундиры, в зеленые шитые золотом фраки дипломатов и белые брюки. На этих платформах стоят женщины в старинных национальных костюмах из московских музеев или солдаты с ружьями наизготовку.

По улицам движутся группы женщин, фабричные рабочие, а среди них войсковые части в серых шинелях, в папахах и со сверкающими штыками. Броневики, высокие и узкие, разнообразнейшей конструкции, окрашенные в защитный цвет, фиолетовые пулеметы… Массы с пением движутся вперед. В уши врываются звуки «Интернационала», который непрерывно играют оркестры. Точно шум океана, нарастает веселый говор десятков тысяч людей, сливающихся и вырастающих в сотни тысяч. Бурлящая, кипящая, движущаяся масса, над которой вдруг, шумя моторами, появляются аэропланы; они спускаются совсем низко и снова взлетают в голубую лазурь. На самолетах видны выпрямившиеся фигуры людей, на землю, точно снежинки, падают белые листки. Тысячи рук тянутся вверх, ловя эти листки, но ветер уносит их, они снова взлетают, прежде чем их изомнут и изорвут в толпе.

Сомкнутым строем идут матросы в черных мундирах; на их фуражках выведены золотом названия кораблей. Идут войска Чрезвычайной Комиссии. Они одеты в новые парадные костюмы из черной блестящей кожи. Их сопровождают автомобили, превращенные в лодки; в них сидят музыканты.

Между башнями у кремлевских стен стоят толпы зрителей; они устроились на лесах, которые окружают поврежденную во время обстрела Кремля церковь и испещренное пулями здание судебной палаты. У самой стены - небольшой поросший травой холмик, окруженный колючей проволокой: это братская могила жертв революции, погибших год тому назад. В траве лежат венки. Скамья, задрапированная красной тканью, служит трибуной для ораторов. Отсюда сильный и твердый голос разносится над движущейся массой, полной звуков отдаленного пения.

В эти ночи театры бесплатны. В них показывают инсценировки мятежных стихов Верхарна. В простых костюмах из мешковины, наспех разрисованных так, что они создают некоторое подобие исторических костюмов, представляют сцены из французской революции. Под звуки Шопена и венских вальсов танцовщицы-босоножки, появляясь между стоящими в кадках пальмами, демонстрируют свою славянскую грацию перед партером, заполненным мужчинами, одетыми по-пролетарски - в шерстяные рубашки и кожаные куртки.

Тихое возвращение домой в глубокой ночи по тихим улицам через парк, где стаи ворон, громко каркая, перелетают с дерева на дерево.

Друг мой, в смущении и сомнении ты ищешь Робеспьера под черными русскими деревьями. Что случилось? Враги революции живы еще. Чьи-то невидимые руки сбросили его с пьедестала, где он стоял уже три дня, и разбили на мелкие кусочки. Ты идешь, будто собирая в своем сердце на этом ночном пути стрелы бытия. Быть может, начинается первый великий карнавал истории, может быть - последний. Ликование гибели, смертная пляска красоты, анархическое рождение нового бытия. Смерть старого волнует тебя, вызывая мрачную скорбь и огромные надежды. Над тенями сказочного прошлого - оргия взбесившегося искусства, сказочный триумф анилиновых красок. Но жизнь, непонятная на каждом шагу, снова течет по какому-то установившемуся руслу. Ненавистный век наживы в самом деле убит, прежнее трусливое филистерство, прежняя всезнающая буржуазия разбита своими вчерашними рабочими. Дико и призрачно возникают величайшие проекты, в бесконечное ничто врастают невидимые башни раскрепощенной, идеальной воли. Народ еще колеблется, он бежит, чтобы прокричать о своей воле, в церковь и вырывается оттуда, не докончив молитвы, и бежит за красными знаменами. Из гудящих автомобилей воздеваются руки к небу: и старый Бог, сидящий там, наверху, стал большевиком!

Ноябрь 1918 г.

Подготовила Мария Бахарева

Эгон Эрвин Киш

Лефортовский изолятор и женский домзак

Репортаж 26-го года

Эгон Эрвин Киш (1885-1948), один из самых известных репортеров догитлеровской Германии, коммунист и антифашист. В СССР Киш бывал четыре раза: в 1925, 1926, 1930 и 1931 годах. Впечатлениям от этих поездок посвящены два сборника очерков «неистового репортера»: «Цари, попы и большевики» (1927) и «Изменившаяся Азия» (1932).

Печатается по изданию: Глазами иностранцев. 1917-1932. М., 1932

Ее не сравнить с другими тюрьмами Москвы. Лефортовская тюрьма - самая строгая. Патрули с длинными штыками на ружьях ходят вдоль стены, а когда, гремя, открывается замок, чтобы впустить заведующего, надзиратель, выстроившись во фронт, рапортует о количестве заключенных.

В Лефортове содержатся преступники против общества и убийцы. В настоящее время их здесь 390, с наименьшим наказанием в пять лет и высшим - в десять лет тюремного заключения.

Мастерские здесь не похожи на кустарные предприятия. Они скорее напоминают фабрику, крупную, мощную фабрику. Здесь пятнадцать ткацких станков, доставленных из-за границы, различные машины: аппретурные, вязальные и другие. Здесь налажено трикотажное производство. Все электрифицировано. Жужжат ремни, снуют челноки. 68 000 метров материи приготовлено для переработки в складочном помещении. 500 дамских жакетов, 2 000 дюжин головных платков изготовляется здесь в месяц и 1 000 пар перчаток в день; кроме того, ежедневно 50 пуловеров, черных с белым и синих с красным, по новому образцу из Парижа.

Восемь часов ежедневной работы. Сорок рублей месячного жалованья.

Разговаривать и петь можно сколько угодно. В свободное время можно заниматься чем угодно. Ежедневно писать письма, ежедневно получать их, а каждые две недели можно получать и посылки. При хорошем поведении приходится отбывать только половину срока заключения. Здесь только ограничены отпуска.

Здание тюрьмы, построенное еще при царском правительстве, огромно; радиусом в три этажа идут коридоры с железными балюстрадами. Посередине как будто не хватает наблюдательной вышки с часовым, стоящим у сигнальных аппаратов и готовым ежеминутно забить тревогу. Но здесь нет наблюдательных вышек - обязательной принадлежности каждой тюрьмы в Западной Европе.

В каждой камере две кровати. Камеры не голые и однообразные, как обычно: заключенные имеют право украшать их по своему усмотрению. У одного над кроватью фотография жены и ребенка в рамке; у другого - литографская цветная открытка, изображающая полуголую женщину, в одной сорочке и длинных десу, сидящую на какой-то крыше, - эротика ХIХ столетия, у третьего на столе нарисованная им самим картина. Каждый может выписать любую газету. Ведро с водой стоит в углу, к умывальнику проведен водопровод. В парикмахерской можно мыть голову, стричь бороду по своему желанию и привычке. На этот счет нет никаких ограничений, точно так же, как и в отношении одежды.

Одна из камер превращена в лавочку с колбасой, маслом, салом, чаем, папиросами, трубочным табаком и белым хлебом. Заведующий лавкой заботливо записывает в книгу каждую покупку в 5-10 копеек, - всего год тому назад он был руководителем государственного треста и ворочал миллионами.

Заведующий трикотажной мастерской, до того как попал сюда, работал по той же специальности в текстильном тресте, но, соблазненный нэпманами и затем разоблаченный ГПУ, получил шесть лет изоляции.

Молодой парень, бывший солдат, работает в мундире; он осужден на десять лет за убийство лесника, поймавшего его при попытке украсть дрова.

Мы входим в камеру, и при нашем появлении поднимается со своего сиденья человек лет шестидесяти. Редкие волосы на черепе заботливо причесаны, седая остроконечная борода тщательно приглажена. Несмотря на то, что он в халате, в нем сейчас же, с первого взгляда можно узнать старого генерала. Действительно, он был начальником железнодорожной жандармерии при царском правительстве. Он осужден за жестокое обращение со многими политическими заключенными. Принимая во внимание его возраст, его присудили только к пяти годам строгой изоляции. Из тех же соображений не был расстрелян бывший социалист, старик Окладский. Он был одним из самых старых товарищей Мартова, Плеханова и Аксельрода, и после переворота ему была доверена серьезная работа. Но при разборе секретных архивов выяснилось, что этот старый революционер в течение многих десятилетий был сотрудником охранки и выдавал своих партийных товарищей. Теперь Окладский стоит в очках у фрезерного станка, как он стоял в дни своей юности на заводе Сименса и Гальске в Петербурге. Он один из самых трудолюбивых работников среди 390 заключенных. Ему поручается исправление самых сложных повреждений в машинах. Он охотно вступает в разговоры о заре революционного движения в России, а когда его спрашивают о Ленине, он отвечает: «Его я лично не знал, он был совсем молодой, когда пришел к нам».

На дворе какой-то старик счищает снег. Он в высокой меховой шапке, у него длинные, как у попа, волосы и седая курчавая борода. Это - Синицев, тоже партийный работник, который своим пребыванием в Лефортове, так же как и Окладский, обязан разбору старых архивов.

Не прерывая работы, какой-то парень в ответ на наш вопрос рассказывает, что он во время драки в деревне убил своих двух противников. Одного ударил в висок, а другого - в живот. Рядом с ним кореец, проживавший в Москве под видом учителя японского языка, а в действительности занимавшийся шпионажем. Три или четыре других японца и китайца осуждены за контрабандный провоз опиума и торговлю им. Кореец - не единственный шпион здесь. Здесь их много со всех концов земного шара.

В одной камере сидит врач, доктор Гора из Богемии. Он служил в австрийской армии во время войны и попал в плен. Сперва был чехо-словацким легионером, а затем полковым врачом в Красной армии, и в качестве такового вступил в преступные сношения с чехо-словацкой торговой миссией в Москве. За это он получил восемь лет строгой изоляции.

Изумительные вещи рассказывают некоторые заключенные о том материале, который они поставляли русской эмиграции в Западную Европу, получая по сто рублей за каждое письмо.

«Кто откажется написать за такие деньги несколько страниц ерунды, которую эти белогвардейцы в Париже и Праге сами могли бы сочинить с не меньшим успехом».

Один рассказывает на своем родном языке, непонятном заведующему тюрьмой, что жена его в Латвии до сих пор добывает нескудный хлеб свой все теми же «сообщениями из Москвы».

В клубе - в бывшем помещении церкви - какой-то человек играет на рояле. Он автор двух опер, поставленных в провинции, и некоторых других музыкальных произведений. Он осужден за изнасилование детей. Теперь он подбирает музыку к драме Алексея Толстого «Иван Грозный».

Из вывешенной программы занятий можно узнать, что с 8 до 10 часов утра происходит обучение неграмотных, а от 10 до 12 - малограмотных; что два раза в неделю работает драматический кружок, четыре раза в неделю шахматный, четыре раза в неделю музыкально-вокальный и один раз политико-исторический кружок. Ежевечерне в библиотеке выдаются книги, а два раза в неделю - юридические советы. Каждые две недели происходит киносеанс.

В то время как в двадцати домах заключения в России издаются печатные газеты, в других - литографированные или гектографированные, - в Лефортове только стенная газета. Лефортово - строгий изолятор. Положение заключенных здесь тяжелее, чем в других домах заключения. У них нет времени для литературных упражнений, у них нет стремления к литературному творчеству и авторского самолюбия. Лефортово - строгий изолятор.

***

Веселое настроение царит в бывшем Новоспасском монастыре. Свыше 60 женщин и девушек сидят у швейных машин. Они шьют белье и покуривают папиросы. У некоторых мальчишеские головки, у других на голове темно-серые платки. У некоторых лица бледные и морщинистые, у других напудренные, и видно, что по губам прошелся карандаш. У некоторых брошки, серьги и другие украшения. Иные носят мужские воротники с галстуками. Кое-где видишь ноги в домашних туфлях, иные же в телесного цвета чулках и изящных туфельках. Все поют. Одни умолкают при входе посетителей, другие начинают петь еще громче.

В углу комнаты - прилавок. Здесь выдается полотно и здесь же принимается готовое белье. Заведующий мастерской и обучающая шитью имеют свое место. На доске записано число занятых в мастерской: у машин - 58, на ручной работе - 14 (это старые женщины, сидящие кружком у двери) и добровольных работниц - 16. Добровольные работницы?! Неужели остальные, поющие и курящие здесь, пришли сюда не добровольно? Трудно поверить, что ты находишься в помещении, где люди отбывают наказание, ибо здесь ничто не запрещено, здесь нет определенной тюремной формы, здесь нет ни одного надзирателя.

И все же это заключенные. Девушка подходит к заведующему, сопровождающему посетителя. Она только что вернулась с похорон отца и теперь сквозь слезы рассказывает, что дома все пойдет ко дну, если ее не помилуют или не отпустят на некоторое время на свободу. У нее мало надежды. Она присуждена к двум годам заключения и пробыла здесь всего четыре месяца. Другая женщина, с желтым морщинистым лицом, просит, чтобы ее перевели в сельскохозяйственную трудовую колонию, так как она не переносит городского воздуха, особенно зимой. Ее ходатайство тоже трудно удовлетворить. Она - заключенная первой категории, осуждена за жестокое обращение с детьми. О переводе в лазарет она и слышать не хочет.

- Идите к тюремному врачу, - говорит ей в заключение заведующий, - пусть он проведет наблюдение за состоянием вашего здоровья.

Двадцатилетняя девушка в красном платочке спрашивает, могут ли две ее подруги получить здесь работу. Заведующий отвечает, что в ближайшее время это невозможно: и так слишком много добровольных работниц, а к тому же пять взрослых детей стали получать теперь жалованье. (Некоторые заключенные живут здесь вместе с детьми, и в течение всего времени отбытия матерью наказания дети работают здесь же, в мастерской, или гуляют во дворе.)

Всего девять лет тому назад во всем этом здании помещался Новоспасский монастырь, известный со средних веков своими богатствами. Князь Иван Калита основал его в 1330 году, цари приглашали сюда придворных священников, некоторые Романовы, например царица Марфа, были здесь похоронены. Девять больших церквей, в том числе собор, были в этом монастыре. Однако отвесные стены и огромные зубчатые башни в углах, стоящие здесь от «смутных» времен Лжедмитрия и окружающие все эти церкви, говорят о том, что обитатели монастыря мало полагались на бога. Из этих бойниц в 1812 году обстреливали французских солдат, а среди мраморных гробниц монахов в монастырском саду есть и гробница дьякона Гавриила, который был расстрелян по приказу Наполеона.

Одна из церквей превращена в театр, в котором 400 мест. Заключенные ставят здесь драмы и смотрят в неделю раз кинокартины. В остальные дни кино открыто для посторонней публики: это побочная доходная статья дома заключения. И не единственная. Хлеб, который пекут здесь, также идет в продажу.

В свободное время заключенные женщины сидят в клубе у старой трубы старого граммофона или у нового рупора радио. Они играют в шашки, читают газеты, пишут письма и так проводят время до 10 часов вечера. Рабочее время, как и на всяком другом предприятии, длится 8 часов. Заключенные получают 20 рублей в неделю, из которых 25 % высчитывают за содержание. К завтраку - чай и хлеб, к обеду - суп, мясо и каша, а вечером снова чай. Ежедневно каждый получает полтора фунта хлеба. Сахар можно покупать на свои средства, на которых вообще две трети могут быть израсходованы по собственному усмотрению, только не на спиртные напитки. Остальную треть можно получить лишь по выходе из дома заключения.

В самой строгой стадии заключения можно иметь свидание только раз в две недели, в средней стадии - раз в неделю, а в самой легкой, которая является, так сказать, преддверием освобождения, заключенный имеет право каждое воскресенье уходить в два часа дня домой и являться на работу только на следующий день, в понедельник.

Получать и посылать письма можно в любое время. Письма просматриваются цензурой. Заключенные средней и легкой категории имеют право на отпуск, как и всякие другие рабочие. В течение восьми лет существования этого дома заключения не было ни одного случая, чтобы заключенный воспользовался отпуском для побега. Только в двух или трех случаях заключенные явились с некоторым опозданием. Как рассказывает т. Ширвиндт, начальник всех мест заключения, в прошлом году 10 120 заключенных были отпущены на три месяца на поденные работы, и из них только 70 не явились своевременно или вовсе не явились.

Каждая заключенная женщина должна обучаться чтению и письму, грамотные получают дальнейшее образование. Женщин обучают здесь шитью белья и платья.

Максимальный срок заключения в исправительных домах - 5 лет. Женщины, которые осуждены на более продолжительные сроки (10 лет - высшая мера наказания по уголовному кодексу), содержатся в так называемом изоляторе. Суд, давая наказание, определяет, по какой категории должен содержаться заключенный. В строгой изоляции заключенный остается не более половины срока наказания. Вторую категорию составляют отбывшие четверть срока наказания. К третьей, самой легкой группе относятся случайные преступники и те, которые проявили больше всего признаков исправления. Этим два дня засчитываются за три, и они могут быть отпущены условно, а в случае полного социального оздоровления - совершенно освобождены.

Вопрос о переводе из одной категории в другую и о внеочередных отпусках и освобождении разрешает наблюдательная комиссия, которая каждую субботу является в исправдом. Она состоит из представителя дома заключения, представительницы производственной комиссии и одного из народных судей судебного участка, в котором находится дом заключения. Комиссия имеет право принимать срочные или временные меры, а в более серьезных случаях входит со своими предложениями в губернский суд или Комиссариат юстиции.

195 женщин, в возрасте от 16 до 60 лет, находятся в настоящее время во 2-м московском женском исправтруддоме, в то время как все эти огромные помещения со своими угрожающими башнями, так не похожими на монастырь, могут вместить 400 человек заключенных и 68 человек обслуживающего персонала. Несмотря, однако, на наличие свободных помещений в этих комнатах, в которых когда-то жили монахи богатого монастыря, заключенные женщины плотно придвигают одну кровать к другой, так как большинство из них, особенно пожилые, не хотят проводить заключение в одиночестве. Они штопают свои чулки, ласкают своих кошек и рассказывают друг другу о днях своей красоты и молодости.

Большинство находящихся здесь осуждены за кражу. В царское время более 20 % заключенных женщин содержалось в тюрьме за убийство детей, в первые годы после революции число их снизилось до двух процентов, благодаря уравнению в правах брачных и внебрачных детей и организации учреждений, заботящихся о младенцах.

В настоящее время в исправдоме вовсе нет детоубийц. Нет сейчас и тайных акушерок (в дореволюционное время они составляли 6 % заключенных), так как аборты производятся сейчас во всех клиниках. Значительное число осужденных за мошенничество. Вот одна бывшая актриса, которая гордо рассказывает о своих гастролях в Париже, Берлине и Вене, которая выписывает и сюда «Иллюстрасьон», осуждена на два года за мошенничество.

Эти камеры выглядят уныло, точно комнаты какого-то приюта для старух. Убого выглядят и складные кровати с тонкими матрацами, набитыми соломой, тонкие подушки, жесткие серые простыни из грубого полотна, покрывающие кровать. Но что тут удивительного! Ведь это все-таки тюрьма…

1926 г.

Подготовила Мария Бахарева

Ярослав Леонтьев

За нашу и вашу свободу

Эсеры и убийство Эйхгорна

В «Белой гвардии» у Булгакова есть такие строки: «Среди бела дня, на Николаевской улице, как раз там, где стояли лихачи, убили не кого иного, как главнокомандующего германской армией на Украине, фельдмаршала Эйхгорна, неприкосновенного и гордого генерала, страшного в своем могуществе, заместителя самого императора Вильгельма! Убил его, само собой разумеется, рабочий и, само собой разумеется, социалист. Немцы повесили через двадцать четыре часа после смерти германца не только самого убийцу, но даже извозчика, который подвез его к месту происшествия. Правда, это не воскресило нисколько знаменитого генерала, но зато породило у умных людей замечательные мысли по поводу происходящего».

Спорить с самим Михаилом Афанасьевичем - занятие неблагодарное. Но истины ради придется…

30 июля 1918 года в 2 часа дня, на углу Екатерининской улицы и Липского переулка, поблизости с Крещатиком, прогремел мощный взрыв. В этот день от бомбы, брошенной левым социалистом-революционером Борисом Донским, погибли командующий оккупационной армией на Украине генерал-фельдмаршал Герман фон Эйхгорн и его адъютант капитан фон Дресслер. Террорист остался невредим, но, вместо того, чтобы попытаться скрыться с места происшествия, хладнокровно дождался своих будущих мучителей и палачей. Бывший толстовец и кронштадтский матрос Донской поступил точно так, как за двенадцать лет до него поступил Иван Каляев, его предшественник по Боевой организации партии эсеров. «Если пшеничное зерно, упавши на землю, не умрет, то останется одно, - не раз повторял Донской евангельскую притчу, - а если умрет, то принесет много плода…»

3 августа, ночью при свете факелов, под звуки траурного марша, сопровождаемый бесконечными рядами мрачных немецких солдат в касках, торжественный катафалк увозил тело Эйхгорна на Киевский вокзал для отправки в Берлин. Ровно через неделю, после зверских пыток, сразу после суда 10 августа в 5 часов вечера Борис Донской был предан публичной казни через повешение на площади перед Лукьяновской тюрьмой.

Вот и последняя поправка к Булгакову: Донского казнили на двенадцатый день после совершенного им теракта. Что касается извозчика, то он после допроса был отпущен на свободу.

От меча и погибнет

В дальнейшем рассказе будет три героя. И, прежде всего, речь пойдет о фельдмаршале. В официальном некрологе, опубликованном газетой «Киевская мысль», об Эйхгорне сообщалось следующее:

«Генерал- фельдмаршал Эйхгорн родился 13 февраля 1848 г. в Бреслау. Покойный по матери был внуком философа Шеллинга. По окончании гимназии в Оппельно покойный избрал военную карьеру. В 1866 г. Эйхгорн был произведен в поручики второго пехотного гвардейского полка, с которым принимал участие в походе на Австрию. Покойный участвовал во Франко-Прусской войне 1870-1871 гг. В нынешнее время войны покойный был назначен командующим Десятой армии и участвовал в боях в Мазурских озерах, осаде Ковно, битве на Немане, битве у Вильно, в боях за Лифляндию, Эстляндию, а также в наступлении на Чудское озеро. Покойный еще в чине генерала в 1915 г. получил высокое отличие германской армии -орден „Pour le Merite“, в сентябре того же года - дубовую ветвь к тому же ордену, в декабре 1917 г. произведен в чин генерал-фельдмаршала. В марте 1918 г. покойный был назначен главнокомандующим бывшей группы войск Линзингена. Во главе названной группы ген.-фельдмаршал Эйхгорн прибыл в Киев».

Не встало костью в горле генералу Чудское озеро. Проглотили его немцы вместе со Псковом и не поперхнулись. Так что должок был за нами. Да и французам старому соратнику Бисмарка было что предъявить. Если даже прав зам. гендиректора ВГТРК «Россия», генерал-лейтенант ФСБ Александр Зданович, озвучивавший 6 июля в «Вестях недели» версию о том, что за спиной левоэсеровских террористов стояла французская разведка (что лично у меня вызывает сомнения), ну так и что из этого? Долг платежом ведь красен. Кто к нам с мечом придет…

Однако есть и иная точка зрения. В сюжете Марка Греся, прошедшем по киевскому телевидению 30 июля 2004 года в выпуске «ТВ-подробности», говорилось: «В начале 18-го года, согласно Брестским договоренностям, в Украину были введены германские войска. Эта армия спасла нашу государственность, но российские социалисты-революционеры не признали ни соглашения, ни украинской независимости. Пытаясь спровоцировать новую войну, они сделали ставку на террор…»

Нечто подобное киевляне уже слышали от гетмана всея Украины Павло Скоропадского. В своей «грамоте» он объявлял «украинскому народу»:

«Сегодня, 30 июля 1918 г., в 10 ч. вечера, скончался командующий группою германских войск на Украине Генерал-Фельдмаршал Эйхгорн, погибший от злодейской руки заклятых врагов Украины и ее союзников.

Тем, кто не знал усопшего Генерал-фельдмаршала, трудно оценить, какая это великая и горькая утрата для Украины. Генерал-фельдмаршал Эйхгорн был искренним и убежденным нашим сторонником и другом украинского народа; целью его было создание самостоятельной Украинской Державы. Усматривая неисчерпаемые творческие силы в нашем народе, он радовался той славной будущности, которая ожидает Украину, и всеми силами поддерживал идею Украинской Державы даже среди тех, кто относились к ней с недоверием.

Мир же праху твоему, великий и славный воин! Как боевая твоя слава не умрет в сердцах германского народа, так и убежденная твоя работа на благо Украины оставит глубокий след в сердцах наших и не изгладится никогда со страниц истории Украины.

Единственное утешение в этом тяжком горе, которое нас постигло, это то, что постыдное злодейство совершено не сыном Украины, а чуждым человеком, враждебным Украинской Державе и ее союзникам».

Как известно, незадачливый гетман нашел впоследствии убежище в Третьем Рейхе, на руинах которого и погиб во время бомбардировки в апреле 45-го. В свою очередь гитлеровцы свято чтили память об Эйхгорне, назвав в честь него главную киевскую улицу Эйхгорнштрассе. (Впрочем, это было уже вторичное переименование, после того как при Советах Крещатик успел превратиться в проспект Володарского.)

На посланную немедленно после покушения (еще до смерти Эйхгорна, скончавшегося в госпитале в одиннадцать вечера) «молнию» Скоропадского Вильгельм II ответил телеграммой: «Искренно благодарю вас за выражение вами от имени украинского правительства и украинского народа чувства соболезнования по поводу достойного проклятия преступления, которое учинено подлыми убийцами против моего генерал-фельдмаршала фон Эйхгорна.

Бессовестность наших врагов, которые являются в то же самое время врагами спокойствия и порядка на Украине, не останавливается при выполнении своих мрачных планов ни перед какими самыми презренными средствами. Я надеюсь, что удастся подвергнуть заслуженному наказанию как непосредственных выполнителей преступления, так и его руководителей, а также надеюсь, что Всевышнему благоугодно будет оставить в живых жертвы гнусного покушения«.

Через считанные часы выяснилось, что не угодно. Да и самому кайзеру оставалось сидеть на престоле каких-то три месяца… Но «своего» генерал-фельдмаршала, полководца и аристократа - внука Фридриха Шеллинга по матери и королевского министра образования Иоганна фон Эйхгорна по отцу - император Германии успел похоронить на военно-мемориальном кладбище Invalidenfriedhof в Берлине по высшему разряду. Этим летом мне удалось побродить там. Я увидел много надгробий известных прусских военных XVIII и XIX столетий. Неподалеку от Эйхгорна спят вечным сном его сподвижники по войне 1914-1918 годов. Вот памятник на могиле начальника штаба Восточного фронта Макса Гофмана, того самого, кто вел переговоры с большевиками в Брест-Литовске. Там надгробный памятник Людвигу фон Фалькенаузену, увенчанный античным шлемом… Нет только почему-то генералов Второй мировой, и в то же время много странных проплешин-лужаек между могилами. Мемориальное кладбище находилось на территории ГДР, прямо на самой границе по Шпрее. Возможно, могилы высших офицеров вермахта и иных родов войск Третьего Рейха подверглись уничтожению, но этот вопрос еще требует изучения.

Из толстовцев в бомбисты

За полгода до поездки в Берлин мне удалось побывать на родине Бориса Донского на Рязанщине - в запорошенном снегом селе Гладкие Выселки, бывшего Михайловского уезда. В двух шагах отсюда, по русским, конечно, меркам берет начало Дон-батюшка. В полусотне верст от родового села Бориса есть даже такой населенный пункт - Донской. Тут и одно из самых славных полей русской ратной славы - Куликово довольно близко. По возвращении из поездки, благодаря новому знакомству со старейшим михайловским краеведом Юрием Бучневым, мне удалось выйти на носителей фамилии Донские в Михайлове и Нижнем Новгороде.

В семье Михаила Тимофеевича и Анны Петровны (в девичестве Касатиковой) было четверо детей. Родившийся в 1896 г. Борис был последним сыном, любимчиком матери. Семья жила на селе, а ее глава был отходником - работал длительное время в Петрограде. После окончания детьми церковно-приходской школы отец взял двух сыновей - Бориса и Федора в Питер. 15-летнего Бориса он определил на Балтийский завод учеником слесаря. Вероятно, одним из первых впечатлений в столице, ставших для него откровением, были так называемые «толстовские дни». В многочисленных манифестациях по случаю смерти писателя принимали участие и рабочие, и студенчество. Не отсюда ли началось его увлечение толстовским учением? Соратница по Боевой организации левых эсеров и его возлюбленная Ирина Каховская рассказывала: «Первые годы своей питерской жизни Борис увлекался толстовством (о Толстом он слышал еще в деревне) и, уже участвуя в политических рабочих кружках, долго еще исповедовал толстовские убеждения».

При мобилизации промышленных рабочих в 1915 году, Донской был зачислен во 2-й Балтийский флотский экипаж. Служить ему довелось на транспортном судне «Азия», где был он минным машинистом. Реакцией на офицерские грубости и рукоприкладство стал его переход на революционные позиции. «С большим страданием Борис вспоминал, как однажды его били ремнем по лицу за недостаточно почтительный тон», - вспоминала Каховская. В 1916 году Донской присоединился к эсерам, за что в итоге поплатился заключением в плавучую тюрьму. Но грянувшая вскоре после этого революция не только принесла ему освобождение, но и выдвинула недавнего узника в число признанных лидеров балтийских моряков. Его сразу же избрали в исполком Кронштадтского Совета, а затем и в Кронштадтский комитет партии эсеров.

Познакомившаяся с ним летом 1917 года Каховская стала свидетелем его взлета: «Он пользовался громадной популярностью в Кронштадте, и матросская масса постоянно выдвигала его во все тяжелые и ответственные минуты на передовые роли. Партия ценила в нем крупного массового работника, обаятельного, редкой душевной чистоты человека и драгоценного товарища. Он остался у всех в памяти светлый, торопливый, с весело озабоченным лицом, освещенным огромными серо-зелеными глазами, глядевшими внимательно, с трогательной доверчивостью, прямо в душу».

Искренность и добродушие располагали к нему самых разных людей, вплоть до идейных оппонентов. Небезызвестный мичман-большевик Федор Раскольников писал: «Донской был одним из самых симпатичных работников Кронштадтской левоэсеровской организации. Развитой, очень смышленый матрос, он обладал боевым темпераментом. Молодой, невысокого роста, с живыми глазами, энергичный, увлекающийся и жизнерадостный, он всегда был в первых рядах и смело глядел в лицо опасности. Среди кронштадтских левых эсеров он казался нам наиболее близким, поддерживал хорошие отношения с нашей партией, и в нашей организации его любили. „Борьба до конца“ была его стихией».

И в пору ранней юности, и в дни революции Донской упорно занимался самообразованием. Но времени на книги оставалось с каждым днем все меньше и меньше. Во время наступления корниловцев на Петроград он был направлен комиссаром в форт «Ино». Затем сам отправлял отряды моряков для штурма Зимнего, захвата вокзалов, мостов, телеграфов и телефонных станций вместе с барышнями, не желавшими соединять Смольный. Потом Донской отправился для защиты красного Питера на Пулковские высоты, где снова пересекся с посланной туда левыми эсерами Ириной Каховской…

В исполкоме Кронштадтского Совета было немало ярких личностей, которые, несомненно, могли иметь на 22-летнего матроса серьезное влияние. Одним из лидеров эсеров был бывший студент Горного института, матрос 1-й статьи учебного судна «Народоволец» Александр Брушвит (к слову сказать, закадычный приятель и однокашник отца А. Д. Синявского - Доната Евгеньевича, тоже ярого левого эсера). Среди большевиков выделялся Раскольников, а среди анархистов - Ефим Ярчук, бывший политэмигрант, живший в Америке и имевший анархо-синдикалистские связи по всему миру. Эсеров-максималистов представлял Григорий Ривкин, известный в революционных кругах по кличке-псевдониму «Николай Иванович». Это вообще была ходячая легенда русского, еврейского, итальянского бунтарства. Блестящий химик, поэт, выпускник Сорбонны, он покалечил себе руки во время разрыва заряжаемой бомбы, что не помешало ему организовать в декабре 1905 года «эсеровскую лабораторию» на Прохоровской мануфактуре и снабжать «македонками» всю Пресню. Чудом избежав виселицы, Ривкин поселился в Италии, где контактировал с не менее легендарным лидером анархистов Малатестой, писал стихи и вел пропаганду среди крестьян Ломбардии.

Но наибольшим влиянием на Донского, должно быть, пользовался Григорий Борисович Смолянский, сын владельца пароходства в Киеве, блестяще образованный социалист, окончивший университет в Лозанне. Он успел поучаствовать в Базельском конгрессе II Интернационала, побывать в ссылке в селе Кежемском Енисейской губернии. Смолянский пытался бежать, но был пойман, затем опять бежал - сначала в Иркутск, потом в Томск, где в качестве нелегала участвовал в работе местных эсеровских организаций вплоть до самой революции. В 1917 году возглавил Кронштадтский комитет эсеров, а после свержения Временного правительства стал одним из двух секретарей ВЦИК (наряду с большевиком Аванесовым). Впоследствии он перекинулся к коммунистам и стал крупным функционером Коминтерна.

Но во времена Брестского мира Григорий Смолянский являлся одним из наиболее последовательных его противников. Именно он вместе с Каховской и Донским создал и возглавил Боевую организацию левых эсеров. «Внутри каждого из нас закипала жажда борьбы и активного протеста, - вспоминал Смолянский. - Необходимо было каким-нибудь актом оглушить общественное мнение Германии и заставить немецких рабочих прислушаться к стонам удушаемой русской революции. На ум невольно приходил старый совет народовольцев: „С другом надежным сойдись, острый кинжал отточи…“»

Жанна д’Арк из сибирских колодниц

«Ищите женщину», - вправе воскликнуть теперь читатель. И мы не обманем его ожиданий. Итак, она звалась Ириной. В повести «Обреченные», напечатанной в библиотечке «Огонька» в 1927 году, рассказывая об их совместной одиссее, Смолянский вывел ее под вымышленным именем.

«Вы в Смольный, товарищ? В полумраке зимнего петербургского дня светят серые лучистые глаза Ксении. Ксении 29 лет. Совсем девушкой - полуребенком - она со скамьи института благородных девиц попала в Акатуй. Нежная, стройная, из числа тех изящных эсеровских барышень, что с поясом, начиненным динамитом, пускались в пляс, она за десять лет тяжелого каторжного режима приобрела грубые рабочие руки и суровый загар. Но когда лицо улыбалось, исчезали преждевременные морщины и словно мягкое весеннее солнце испускало лучи».

Каховская была старше Донского на восемь лет, и за ее плечами были уже шесть лет каторги и поселение в «диких степях Забайкалья». Она доводилась внучатой племянницей первому русскому террористу Петру Каховскому, застрелившему на Сенатской площади петербургского генерал-губернатора графа Милорадовича и командира лейб-гвардии Гренадерского полка Стюрлера. В семье Ирины царил своеобразный культ казненного предка-декабриста. Рано оставшись без отца, она была помещена на воспитание в закрытое учебное заведение - в петербургский Мариинский институт для сирот благородного происхождения. Революционеркой 16-летняя курсистка историко-филологического факультета Высших женских курсов стала 9 января 1905 г. «Кровавое воскресенье» и услышанная страстная речь «буревестника революции» Горького в Публичной библиотеке, обращавшегося к студенчеству, стали точкой отсчета всей ее жизни. Она стремглав ринулась в революцию, примкнув поначалу к большевикам, а затем перейдя к ультралевым эсерам-максималистам. О таких, как она и ее подруга по каторге Мария Спиридонова, Пастернак написал в прологе к поэме «Девятьсот пятый год»:

Жанна д’Арк из сибирских колодниц,

Каторжанка в вождях, ты из тех,

Что бросались в житейский колодец,

Не успев соразмерить разбег.

На каторгу Каховская угодила за принадлежность к боевой дружине эсеров-максималистов. Триумфальное возвращение случилось весной 17-го… После свержения Временного правительства Ирина Каховская заведовала Агитационно-пропагандистским отделом ВЦИК. Ратификация Брестского мира подействовала на нее, как и на других левых эсеров, словно красная тряпка на быка. С присущей ей пылкостью Каховская взялась за создание Боевой организации. Одновременно ее избрали членом ЦК партии. В момент германского вторжения на Украину она вместе с Донским объехала районы Юзовки и Макеевки. После ряда митингов с их участием донецкие шахтеры начали создавать партизанские отряды для борьбы с оккупантами.

В это же самое время Смолянский отправился в Берлин для переговоров о подготовке покушения на Вильгельма II с самым левым крылом немецкой социал-демократии - «спартаковцами», возглавляемыми Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург. Вот что он поведал в воспоминаниях о встрече с представителем «Союза Спартака» в кафе на Потсдамской площади:

«- И самое тяжелое для нас, немецких социалистов, - закончил он, обращаясь ко мне, - это сознание, что мы являемся палачами вашей революции. Когда я встречаюсь с русскими товарищами, мне стыдно перед ними за то, что я немец.

- Почему же, в таком случае, - спросил я его, - вы не ведете активной подпольной борьбы с вашим правительством?

- Такую борьбу мы ведем, хотя в очень слабых размерах. Время от времени нам удается выпустить одну-другую прокламацию, кое-где организовать забастовку, иногда даже провести демонстрацию. Но все это тонет в общем море жестокой реакции, возглавляемой Гинденбургом и Людендорфом.

- Почему вы тогда не применяете террористического метода русских социалистов-революционеров? Неужели среди вас не найдется таких, которые способны пожертвовать собою? Наконец, мы, русские, можем вам помочь в этом и предоставить вам нужных людей.

Лицо благодушного немца изобразило одновременно широкую довольную улыбку и какой-то внутренний, затаенный испуг.

- Хорошо бы! - мечтательно произнес он. - Но только среди нас, пожалуй, действительно не найдется людей, подобных вашему Каляеву или Сазонову. Допустить же, чтобы в момент генерального наступления на Западе акт был выполнен русскими, значило бы с нашей стороны совершить величайшее преступление. На вас будут смотреть, как на наемных провокаторов Антанты.

Затем, нагнувшись, тихо добавил:

- Хотя я марксист, но вы не думайте, что я не сочувствую террору. Но нужно устроить так, чтобы акт был понятен, как для рабочих России, так и для трудящихся Германии. Мне кажется, что выход есть. На восточном фронте сейчас особенно выдвинулась фигура генерала Эйхгорна, посадившего в Киеве гетмана Скоропадского. Его убийство было бы встречено с огромным удовлетворением не только в России и на Украине, но и германскими рабочими массами…«

Таким образом, первую мысль о покушении на командующего группой армий «Киев» подали именно немцы. Ну, а насчет императорского посла графа Вильгельма фон Мирбаха левые эсеры додумались сами. Договорившись о взаимодействии с ЦК Украинской партии левых эсеров, боевая организация планировала также предпринять теракт в отношении германского сателлита Скоропадского.

В конце июня 1918 года левоэсеровские боевики вновь отправились из Москвы на Украину. О своей близости с Донским, начавшейся во время первой совместной поездки, Каховская потом признается одной из своих подруг по каторге. «Счастьем светились его глаза от сознания, что он кладет свою лепту на дело освобождения, счастьем для него было отдать свою молодую, полную возможностей жизнь, - но глубоко трагична была для него необходимость убить человека. Если бы не было возможности своей смертью и муками искупить то аморальное, что было для него в самом убийстве, - он, может быть, не смог бы его совершить. Мы знали это, много говорили с ним на эту тему в последние наши ночи…», - вспоминала она.

После месяца напряженной слежки за фельдмаршалом, с переодеванием, гримированием, сменой явочных квартир, заряжением и разряжением смертоносных бомб, с постоянным риском попасться в руки сыщиков из державной варты и немецкой контрразведки или просто неосторожного обращения со взрывчатыми веществами, - наступил день «икс». Уходя в последний раз на охоту за Эйхгорном, Борис сказал Ирине: «Благослови меня на смерть, а я тебя на мучения, - сколько тебе еще мучиться!»

Вместо эпилога

«Как расценивать его поступок, - пишет сегодня один из родственников Донского, - не знаю, но он погиб за Россию, за Украину, освобождение от немецких оккупантов.

А они (немцы) вновь напали на Россию - война 1941-1945 годов унесла десятки миллионов людей. В нашей родне погибли Филипп Михайлович Донской, Алексей Тимофеевич Поликанин, и еще отец Коли Феоктистова был в плену, и вернулся инвалидом с войны Владимир Иосифович (племянник Б. Донского. - Я. Л.), который и написал мне об этой трагической истории дяди Бориса…»

В 1919 году Липский переулок в Киеве был назван именем Донского. Вплоть до конца 30-х годов в музее Красной армии в Москве был стенд, посвященный его подвигу, с фотографией виселицы. После заключения пакта Молотова - Риббентропа стенд по соображениям «политкорректности» убрали. Не стало в Киеве и переулка, названного именем эсера.

Что касается жуткого пророчества Донского, то оно сбылось сполна. Схваченной вскоре после теракта в засаде Ирине Каховской тоже грозила виселица. Однако по тогдашним немецким законам казнить женщину было нельзя без санкции кайзера. Но, пока шла переписка официального Киева с Берлином, немецкие солдаты и рабочие скинули «друга» украинского народа Вильгельма II. Началась Ноябрьская революция в Германии. Тем временем левые эсеры адресовались в Совет народных уполномоченных Германской республики с требованием освободить свою героиню, а в Киев с этой же целью отправили самых опытных боевиков, включая самого Якова Блюмкина…

Впрочем, Каховская, сидя в Лукьяновской тюрьме, всего этого не знала и несколько месяцев каждодневно ждала вызова на казнь! Интересно, сумел бы Леонид Андреев написать продолжение «Рассказа о семи повешенных»? Или это было под силу только Федору Михайловичу, самому побывавшему в подобном положении? О Достоевском в эти дни и ночи думала сама Каховская. В письме к приехавшей в Киев с целью ее освобождения Надежде Терентьевой (между прочим, участнице ужасного взрыва дачи Столыпина на Аптекарском острове в августе 1906 года) Каховская с высшей степенью откровенности описывает свои душевные терзания: «У меня, Надя, карамазовские, ужасные мысли были обо всем, и страшно, невероятно мучило убийство, и повесившийся извозчик. Революция, акт куда-то отошли на задний план - перед глазами были два человеческих страдальческих лица. - Старик (фельдмаршал Эйхгорн. - Я. Л.) и молодой (его несчастный адъютант. - Я. Л.), одиноко мечущийся по камере повесившийся мужик-извозчик (к счастью, это были лишь слухи либо „утка“ следователей. - Я. Л.); замученная, прекрасная, ценная жизнь Бориса, - стоял в душе один вопрос: Господи, что я наделала, что я наделала? Если б меня не арестовали, не мучили, я бы на воле, верно, не выдержала бы этого вихря, - а тут как искупление какое-то пришло. Видишь, Надя, какая я террористка. Полезла с суконным рылом в калашный ряд, и вся нравственная ответственность за провал, за невыполненный второй акт (против гетмана - Я. Л.) падает только на меня, Надя. Я себе кажусь часто каким-то Смердяковым».

После ухода немцев из Киева в город вошли петлюровцы, однако Директория не спешила освобождать Каховскую. В конце концов, не без помощи товарищей по Боевой организации, ей удалось бежать из тюрьмы, воспользовавшись сумятицей в момент наступления Красной армии. Но и потом ей пришлось скрываться, теперь уже от преследований большевиков. В Киеве это удавалось легко: надежное убежище ей предоставили в своем эшелоне бойцы Богунского полка, созданного симпатизировавшим левым эсерам Николаем Щорсом. А вот по возвращении в Москву героиню как раз ожидали арест и Бутырская тюрьма. Лишь после переговоров с влиятельными большевиками о новой поездке Каховской на Украину с целью подготовки покушения на Деникина, Ленин указал Дзержинскому на необходимость ее освобождения. Отпуская ее на волю, следователь ВЧК по левоэсеровским делам Романовский взял с нее слово революционерки, что в случае возвращения живой она добровольно явится в тюрьму!

Все лето и осень 1919 года Каховская вместе с несколькими помощниками (бывшим прапорщиком и будущим астрономом Михаилом Жуковым, эсером-максималистом Стахом Таукиным, отбывшим 10 лет каторги в Шлиссельбурге, и др.) гонялась за главкомом Вооруженных сил Юга России в Киеве, Харькове и Ростове-на-Дону. В Харькове левоэсеровские боевики вошли в контакт с анархистами из «Набата». Когда, наконец, в Ростове они спланировали покушение на Деникина, свирепый тиф скосил одного за другим всех боевиков, включая их руководительницу.

В очередной раз Каховская была арестована в кронштадтские дни в Москве и сослана в Калугу. По иронии истории, внучатая племянница П. Г. Каховского жила здесь на улице Декабристов. Здесь она сразу завязала связи с местными эсерами и крестьянами окрестных деревень. Из Москвы за «ценными указаниями» к ней приезжали студенты, принадлежавшие к молодежной левоэсеровской организации «Революционный авангард». В год столетия восстания декабристов последовал новый арест Каховской и ссылка в Среднюю Азию. Здесь, как и на царской каторге, Ирина вновь поселилась под одной крышей с Марией Спиридоновой. В дальнейшем они вместе были сосланы в Уфу и арестованы там в 37-м. «Чайку революции» Спиридонову (как назвал ее в своем известном стихотворении Максимилиан Волошин) расстреляли в сентябре 41-го под Орлом. А Каховская отбыла десятилетний срок от звонка до звонка в лагерях Красноярского края. Она пробыла год на свободе; тридцатилетняя годовщина убийства Эйхгорна была ознаменована для нее в 1948 г. отправкой в ссылку навечно в Канск…

Лишь в 1955 году Ирина Константиновна вышла на волю. Друзья, имевшие дом в Малоярославце, пригласили ее к себе. В Калужскую область Каховская приехала не одна, а вместе с подругой по лагерю и ссылке - поэтессой Марией Николаевной Яковлевой. В 20-е годы Яковлева публиковалась под псевдонимом Марианна Ямпольская. Она хорошо знала Есенина, Пастернака, Маяковского и вообще литературную Москву того времени. В Малоярославце они прожили шесть лет. Незадолго до смерти Ирина Константиновна написала друзьям: «Интереса к жизни я не потеряла. Люблю природу, детей, хорошие книги, музыку, волнуюсь газетами, - а ведь казалось, что после пережитого, после непереносимых потерь и свет солнца погаснет для меня». Какой же неисправимой идеалисткой надо было быть, чтобы так жить! И ведь в это время у нее уже было тяжелое онкологическое заболевание.

1 марта 1960 г. Каховской не стало. Московские друзья поставили на ее могиле памятник. Позже в эту могилу захоронили урну с прахом Марии Яковлевой.

Если бы Донской совершил свой подвиг в годы Великой Отечественной войны, его бы наверняка представили к званию Героя Советского Союза. А почему бы, собственно говоря, не представить его к званию Героя России посмертно? Позволяют же себе нечто подобное современные правители Украины. Будем рассматривать эту публикацию как официальное обращение к верховному командующему Вооруженными Силами РФ.

Организатор и вдохновительница убийства Эйхгорна была щедро награждена коммунистическим режимом десятилетиями ссылок и лагерей.

* ДУМЫ *

Аркадий Ипполитов

О наслаждении

Про английскую готику и не только

Испытываем ли мы страх смерти после смерти? Интересный вопрос, на который довольно трудно ответить. Судя по сообщениям главных авторов мировых путеводителей по загробному миру, Вергилия и Данте, никто им на страх смерти не пожаловался. Жалоб было много: на скуку, на однообразие, на утомление, но о страхе смерти как-то все забыли. Умалчивают о страхе смерти и души, вызываемые с помощью медиумов. Их, правда, об этом и спросить забывают.

Смерть от многого избавляет. В том числе и от страха, права дурацкая поговорка: снявши голову, по волосам не плачут. В аду уже нечего бояться. Вот ужас - это пожалуйста, сколько угодно, вместе со страданиями и отчаянием. А страха нет, он исчезает. Растворяется в других ощущениях и чувствах. В раю тоже нечего бояться. Любопытно, есть ли страх в чистилище? Страх перевода в ад? Впрочем, православные существование чистилища отвергают.

Переживание страха естественно для человека, это один из признаков физического бытия. Более того, можно сказать, что страх - один из параметров бытия. Во всяком случае - бытия осознанного. Страхи многочисленны и разнообразны: один боится ящериц, другой - обвала на биржевом рынке. Один боится полысеть, другой - исписаться, третий - что жена ему изменяет, а четвертый боится всего сразу. Именно в силу индивидуальности переживаний, количество страхов безгранично. Страх сопутствовал человеку всегда, и мы им наслаждаться приучились, и оставляем крошечки души и капли тела для страха во всех его проявлениях. Страх Божий изначально присущ любому человеку, или, по крайней мере, должен быть ему присущ.

Страх - один из признаков существования, «боюсь - значит существую». Страх - один из признаков благополучия.

Страшно потерять любовь, власть, богатство, талант. Когда их имеешь. Но потерял - и все, никакого страха. Если ты боишься смерти, значит, ты еще чуточку жив. Идешь по ночному кладбищу, кресты стоят, мрак, все замерло и затаилось, тишина жуткая, страшно, вдруг кто-нибудь вылезет, схватит холодными, склизкими пальцами за ногу, потащит куда-то. А вылез, схватил, потащил - и никакого страха, один ужас. Ну, потом может быть боль, еще что-нибудь, поседеешь весь, заикаться начнешь, но страха уже никакого. Конечно, понятия «страх» и «ужас» путаются, взаимопроникают и заменяют друг друга. Категория ужасного издавна входит в систему эстетических оценок человечества, и изображение ужасного всегда было одной из главных задач искусства. Ужасное часто совпадает с понятием безобразного, без которого невозможно осознать столь важную для эстетики абстракцию, как красота. В готике эстетика безобразного играла очень важную роль, всякие там разные химеры собора Парижской Богоматери, дьяволы на резных капителях, изображения Страшного суда и ужасы живописи Иеронима Босха, одного из последних великих представителей средневекового мышления. А мы смотрим на ужасы, ими созданные, и испытываем приятное эстетическое чувство.

Известно пристрастие эстетов к карликам, уродам, бородатым женщинам и прочим экстравагантностям природы. Красота, конечно, страшна, но и безобразие - страшно красиво! Веласкес, например, или фильм «Уродцы» Тода Браунинга. Вообще-то трудно себе представить, как карлики Веласкеса с наслаждением оценивают тонкость и психологичность своих портретов, так же как и героев Тода Браунинга, с восхищением на себя взирающих. Так для них-то ничего особенного в этом зрелище нет, реализм нормальный и голый. Приятно рассматривать эти шедевры мирового искусства, когда у тебя ручки и ножки на месте или почти на месте, и по холке нежно гладит чувство страха, что ножки и ручки можно потерять. К наслаждению безобразным всегда примешивается наслаждение страхом.

Если ты испытываешь страх старости, значит, ты еще хоть как-то и где-то молод. Вот кто-то хватается за стволовые клетки, золотые нити, ботокс, лифтинг, увеличение груди, члена и липосакцию. От страха старости? В молодости - да, бывает. Конечно, это еще и результат стремления к совершенству, и дань общепринятому. Но это также и страх перед грядущим: может, я в свои пятьдесят еще обновлюсь так, чтобы мне семидесяти не стало никогда. Но мне для этого должно быть пятьдесят, а не семьдесят. То есть должна оставаться хотя бы видимость того, что как-то можно подновить свою физическую оболочку, чтобы она пришла в соответствие с внутренним ощущением, против грядущего протестующего. А стало семьдесят - и боятся уже нечего. В семьдесят ботокс, лифтинг, увеличение груди, члена, стволовые клетки, золотые нити и липосакция - уже одно чистое искусство, обман, уловка, осознанные и продуманные, без гнева и пристрастия. Старость страшна только со стороны, для молодежи, но в семьдесят тебя уже покидает страх, что тебе семьдесят исполнится. Может остаться только страх, что тебе исполнится семьдесят один, но это - редкость, семидесяти одного уже мало кто боится. Мечты о попытке вернуть молодость - не страх. Это тоска, ностальгия, совсем другое чувство. Игра старости в омоложение не свидетельствует о страхе, это просто ее, старости, времяпрепровождение. Вполне достойное. Пиковая дама бесконечно значительнее Лизы.

У замечательного барочного генуэзского живописца Бернардо Строцци есть великая картина под названием «Старая кокетка». Она изображает сильно декольтированную старуху, сидящую спиной к зрителю, лицом - к зеркалу. Буфы, ленты, в руке старуха кокетливо держит розу, перед зеркалом раскиданы всякие драгоценности, жемчужные ожерелья, а в прическу ей втыкают страусовое перо две молоденькие служаночки, пышненькие, с личиками. Лыбятся за ее спиной, чистые обезьянки, в общем, «старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту, давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад». С юности мне эта картина из Пушкинского музея очень нравилась, но я заметил метаморфозу, происходящую с ней. Годы идут, и чем дальше, тем все более и более значительным становится лицо старухи, отраженное в зеркале, все более спокойным, горделивым и выразительным, и все более противно хихикают две нечесаные мартышки, снующие вокруг нее. Суетливые, гаденькие, мелкие. Считают ее страшной, чтобы замаскировать свои страхи. Она же, величественное безразличие, очищенное от мелочи физиологичности, воплощенная Европа, культура, прекрасна и бесстрашна, как Жанна Моро в роли Маргерит Дюрас. Мартышкам же страшно, они маскируют свою растерянность за мелочными и жалкими ухмылочками. Безнадежность достойнее надежд, кастраты избавлены от страха кастрации. Потеря больше, чем обладание.

Страх - чувство протяженное, обращенное в будущее и с будущим связанное. Страха прошлого не существует, есть только страх того, что прошлое аукнется в будущем. Так, например, сладостно переживание во сне страха экзамена, который предстоит еще сдать. Просыпаешься и с сожалением чувствуешь, что все - обман, экзамены уже все сданы, и никогда тебе не быть больше молодым. Страх сменяется сожалением. И даже, можно сказать, сожалением об отсутствии страха.

Страх - один из признаков благополучия, а благополучие в принципе аморально.

Какой пресной была бы жизнь без страха! Как страхом наслаждается чистое и девственное детство, самое безнравственное время в жизни человека! Что может быть лучше, как упоительна каникулярная ночь где-нибудь в деревне, когда, полный невинной испорченности, залезаешь под одеяло с тремя-четырьмя своими сверстниками и жуткий шепот ползет по комнате, смачный такой, рассказ про красную руку, как она идет по улице, поднимается по лестнице, звонит в дверь, и… а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Переживание страха - одно из чувственных удовольствий, страх ласкает органы, как сладость фруктов - вкус, аромат цветов - обоняние, упругость кожи - осязание, нежный пейзаж - зрение и звуки лютни - слух. Страх старости - одно из наслаждений юности. Эстетизация страха - извечное развлечение человечества.

Нет больших мастеров страха, чем англичане. О, как они умеют им наслаждаться! Со времени «готических кошмаров», вошедших в моду во второй половине восемнадцатого века, они все шлифуют и шлифуют свое мастерство. Фюссли и Блэйк в первую очередь, но также и Джозеф Райт из Дерби, Джеймс Барри, Мэри Косвэй, Джеймс Гилрей, Джордж Ромни, и Радклифф, и Бэкфорд, и, конечно, Мэри Шелли! А далее - до бесконечности, Конан Дойл, Герберт Уэллс, и Носферату, и все интервью с вампиром вместе взятые, и вся кинематографическая и телевизионная Вальпургиева ночь, вплоть до искусства Дамиена Херста, Гленна Брауна и братьев Чапмэн. Чарующее сливочное обаяние английского страха замечательно передано в фильме Кена Рассела «Готика».

Умение наслаждаться страхом англосаксы принесли в Новый Свет. Англичанам, быть может, ими изобретенный саспенс удавался столь хорошо именно потому, что жизнь на острове была сравнительно безопасной и демократичной по сравнению с континентальной Европой, а так как без страха все становится слишком пресным, то и приходилось его выдумывать. Американцам жить еще безопасней, поэтому так хорошо в благополучии Твин Пикс помечтать о том о сем, о кровавых комнатах и кровожадных карликах. Правда, в блистательной книге Николаса Певзнера «Английскость английского искусства», посвященной анализу основных отличительных черт английского национального духа и их воплощению в визуальных искусствах, о сладости страха, насаждаемой «готическим романом», не упоминается. О готике как перманентном состоянии английской души, все время прорывающейся на поверхность через многочисленные «gothic revival», сказано очень много, но об одном из существеннейших моментов готической стилизации, наслаждении чувством страха, не говорится вообще. Между тем нагнетание напряжения и воздействие на нервы зрителя и слушателя стало характернейшим приемом англо-саксонской культуры от средневековых баллад до современного кинематографа. От диалога с призраком на стенах Эльсинора до развевающихся занавесок в фильмах Хичкока благоразумные англичане вновь и вновь заставляют себя, а вслед за собой и весь мир, упиваться тягучим и мучительным ощущением ожидания чего-то сверхъестественного, не укладывающегося ни в какие границы разума, непонятного, необъяснимого и, тем не менее, вожделенного.

Золотым веком эстетики страха стало время расцвета и бешеной популярности готического романа в конце XVIII - начале XIX столетий. С публикации романа Горация Уолпола «Замок Отранто» в 1765 году в английской литературе началась настоящая вакханалия привидений, вампиров, маньяков и прочей нечисти, реальной и нереальной, завладевшей умами читающей публики от горничных до леди. Страх английского производства приобрел такую популярность, что со временем стал чем-то вроде обязательной программы для любой уважающей себя английской усадьбы, повышая ее ценность в большей степени, чем водопровод или центральное отопление. Ко времени викторианского процветания Британской империи страхи и ужасы стали столь же характерным признаком английскости, востребованным англоманами всего мира, как оксфордское образование, женский роман и радости мазохизма, называемые на континенте «чисто английским родом любви». Американцы, если покупали загородный английский замок, то обязательно требовали дворецкого и привидение, чтобы заполучить все удобства и неудобства подлинно английского образа жизни. Английский страх, импортированный в Америку, в произведениях Эдгара По подвергся современной обработке и стал столь популярен, что просто захлестнул мир. Опираясь на традицию готического романа, Эдгар По создал стиль, определивший характер индустрии массовых ужасов, заполонивших сегодня планету.

Для того чтобы понять специфику английского страха, отличающую его от страхов континентальных, достаточно сравнить готический роман и любое сочинение маркиза де Сада. И то и другое - детища века Просвещения. Ужасы, нагроможденные де Садом, могут вызывать различные ощущения - от отвращения до восхищения, но они никого не заставят ежиться от сладкого предчувствия неизведанного и напряженно ждать развязки. У де Сада все определено: то или иное количество жертв будут сношать и мучить различными способами и предметами, и все кончится разорванной задницей и перерезанным горлом. Наращивание сюжетной увлекательности в дальнейшем будет развиваться только вширь: за счет числа участников, их физических характеристик и разницы в социальном положении. Ужас нарастает, а страха нет. После того, как отсношали и убили первую жертву, множится их количество, но качество не меняется.

В готическом же романе важна протяженность страха, наполненного иногда безрезультатным ожиданием, лишенным цели, направления и конца. Бесконечная протяженность глухих коридоров, проезд по темной чаще леса, беспокойное ожидание неизвестных сил среди семейной идиллии, смутный сон в спальне, причем обязательно - очень уютной спальне. Разнообразие де Сада монотонно, однообразие английского ужаса вариативно. Правда, различны задачи: де Сад-то ищет Бога, а готический роман занимает время. Соответственно, различен и результат: у де Сада читатель, пройдя ужасы и пытки, если он обладает разумом, становится чище и лучше, а дочитав готический роман, отложит его в сторону, вздохнув с облегчением.

Повторюсь: страх - один из признаков благополучия, тяга к его эстетике - тем более. Поэтому happy end - обязательный итог готического романа. В этом отношении показателен все тот же фильм «Готика» Кена Рассела: после ночи бесконечно повторяющихся кошмаров милая компания молодых и эксцентричных английских интеллектуалов пьет утренний чай на свежем воздухе. Готические наваждения рассеялись и превратились в часть модных развлечений. Не так уж и важно, что практически всех участников вакханалии страха и безмятежного чаепития ждет преждевременная трагическая смерть. Смерть - тоже времяпрепровождение.

Неудивительно, что, поднаторев во всевозможных страхах, англичане создали и парадигму страха старости - «Портрет Дориана Грея». Типичное свидетельство молодости англосаксов, ведь это совсем юная европейская нация в сравнении с континентом. В романе Бульвер-Литтона «Пелэм, или Приключения джентльмена» есть сцена, когда молодой герой приезжает в Париж, где охотится за модной аристократической красоткой и, добившись ее, оказывается в туалетной комнате, где видит фальшивые локоны, зубы и телячьи котлетки, что красавица прикладывала к щекам, чтобы сообщить им упругость и румяность (кстати, рекомендуем всем этот, мало известный у нас способ). Пелэм уносит от нее ноги из последних сил, и спрашивается: кто кого боится? Уж, конечно, не француженка, которая на самом-то деле и есть настоящий охотник, а Пелэм. Строящий из себя денди, он просто сочная, но заурядная дичь. Француженке нечего терять, кроме своих цепей, она, как Спящая красавица, пролежала сто лет в колючках, так что теперь готова схватить любого мимо проходящего. Жадная и бесстрашная. А Пелэм в штаны наложил. Вожделение к молодости не свидетельствует о страхе, наоборот, это - проявление отчаянного бесстрашия. Из-за своей молодости, все время терзаемой страхом старости, англосаксы, как по эту, так и по ту сторону океана, и придумали все прелести: ботокс, лифтинг, увеличение груди, члена, стволовые клетки, золотые нити и липосакцию, а также гламур, боящийся воспроизведения старых лиц на своих обложках. Все портрет Дориана Грея пытаются выдумать. Постареют, будут посмелее.

Дмитрий Быков

Дрожь коня

Из личного опыта

«Всадник не отвечает за дрожь коня», - говорил перед казнью Цинциннат, не в силах справиться с ознобом. Кентаврическая наша сущность (у Лема это называется «двутел») нигде не была выражена нагляднее. Почти у всякого людского чувства находится конский, плотский, плоский двойник: у любви - похоть, у любопытства - жадность. По мне, интерес представляет только то, у чего не может быть этой конской пары: эмоции самого высокого порядка - сентиментальность, умиление, радость самопожертвования и вообще любого непрагматического поступка; творческие удовольствия; наконец, презрение к жизни. Но страх - чистая физиология, апофеоз нерассуждающей животности, и победить его доводами рассудка крайне трудно. Тело не хочет умирать, хотя оно-то как раз и не умирает, а превращается. Закон сохранения материи гарантирует бессмертие на самом противном уровне - бурный ад распада. Тело на него не соглашается. С самым простым, ночным, детским страхом смерти сделать ничего нельзя. Он непобедим. Это следует признать - и все. Варианты борьбы с этим отроческим, хотя чрезвычайно живучим недугом здесь не рассматриваются, как не рассматривают серьезные люди способ вытащить себя за волосы из болота.

Что касается возможных доводов рассудка и победы над страхом смерти в его более высоком изводе, не сводящемся к ночным пробуждениям от страха перед пустотой, - то здесь человечество может похвастаться замечательным набором методик. Штука в том, что открывать их можно только самостоятельно, чужой опыт в борьбе с личной участью не помощник, но пусть этот скромный перечень личных догадок послужит вам по крайней мере гарантией, что противоядия существуют.

Почему я говорю о противоядиях? Потому что страх смерти - вреднейшая и опаснейшая из человеческих эмоций. Это главное препятствие на пути у благородства, достоинства и героизма. Правда, мир так хитро уравновешен, и это еще одно свидетельство его умышленности и сконструированности, что этот же страх смерти является сильнейшим творческим стимулом. Без него никто ничего не напишет, а многие и детей не заведут. Ликвидировать его не стоит. Надо научиться его забалтывать, отвлекать, снимать доводами рассудка. Рискну сказать, что смысл жизни в том и заключается, чтобы научиться жить и действовать вопреки страху смерти; заклясть его, одержав тем самым главную победу. Для чего? Видимо, для тех битв, к которым мы будем призваны потом; и сама возможность победы над главным врагом в первом круге внушает надежду на то, что будет второй.

Помню, как потрясли меня стихи Олега Хлебникова о постепенном умирании, усыхании души, которая возвращается к творцу ожесточившейся и отвердевшей: «Зачем ему душа глухонемая?» Но не думаю, что глухонемая, думаю, что кое-чему научившаяся. Разумеется, это не та анимула влагула бландула, влажная душенька, только что дивившаяся тут всему, но душа-солдат, душа, одолевшая главный искус. С ней можно делать великие дела.

Первый из рациональных способов расправиться со страхом смерти заключается в осознании того печального факта, что есть вещи хуже смерти. Полный паралич с сохранением сознания, тюрьма или каторга, мучительная болезнь, не добивающая и не отпускающая; для особо чувствительных натур - отверженность, позор, муки совести, вечно прокручивающей ролик о твоем падении. В этом смысле Россия милосердна - смерть тут часто выглядит избавлением, побегом: после смерти государство не может сделать с вами ничего. Это, разумеется, способ от противного, но он работает, особенно если вместо страха смерти вы сумеете воспитать в себе страх перед будущим (не говорю - страх перед жизнью, это слишком общо и невнятно). Как известно, фобия излечивается только другой фобией, клин выбивается клином; постоянная фиксация на невыносимых состояниях и мыслях способна привести отдельных граждан к затяжной депрессии - но по крайней мере смерти они перестанут страшиться. Проверено и описано.

Мне иногда кажется даже, что последовательное жизнеотрицание некоторых особо темпераментных натур - таких, скажем, как Герцен или его лучшая ученица Лидия Корнеевна Чуковская - основано на тщательно скрываемой, патологической неспособности смириться с самой идеей смерти; и отсюда «если не можешь вечной, не надо мне никакой». Ведь Герцен и Чуковская - прежде всего могучий темперамент, а как такому темпераменту мириться с обреченностью? Нет, никогда, и рождаются потрясающие пассажи вроде восклицания Чуковской в дневниках: почему вообще нужно какое-то жизнеутверждение?! Жизнь сама себя утверждает ежеминутно, грубая, наглая, всепобеждающая; должен найтись хоть кто-нибудь, кто станет отрицать ватные бока этого ямщика, многослойные юбки этой бабы-на-чайник… Думаю, это следствие оскорбленного жизнелюбия, его изнанка. И потому жизнь этих отрицателей так чужда слабости, так свободна от страха - ненависть изгоняет любой страх, это азбука. Исцелились от ужаса перед небытием сравнительно небольшой ценой - возненавидели жизнь.

Для некоторых такой рывок сложен, метафизические их способности недостаточны, и тогда возникает паллиатив: презрение к смерти, нежелание ее замечать, глубочайшая - сугубо гуманистическая по своей природе, нерелигиозная, часто даже атеистическая - неприязнь к упоминаниям этой темы. Это как раз случай Набокова, цитированного в начале: изобретенный им философ Пьер Делаланд на вопрос, почему он не снимает шляпу на похоронах, отвечает: пусть смерть обнажит голову первой. В самом деле, мы презираем убийц, караем тех, кто отравляет человеческое существование, почему же сама смерть, главный вор и убийца, достойна нашего почтения? Как можно ее бояться? Презирать, и только; сам Набоков говаривал в интервью, что умирает ежевечерне и воскресает ежеутренне. Подумаешь, биология! Стоит ли высокому духу отвлекаться на такую ерунду? Этот героический антропоцентризм спасал многих, как ни парадоксально это совмещение. Был он присущ и Горькому; и если вдуматься, ничего такого уж несовместимого тут нет - воззрения Набокова и Горького, двух сугубых материалистов, только выглядят полярными. О многом - о культуре как главном двигателе истории, о человеке как мере всех вещей - они в иные моменты вполне могли бы договориться, если не брать, например, Горького образца 1933 и Набокова образца 1973 года.

Вы спросите, отчего я не начал сразу с религиозных доктрин? Но их универсальность - кажущаяся, и потом, это ведь тоже не мантры, повторением которых можно исцелить личный ужас. К ним надо прийти, и пути эти различны; аргументы в пользу бессмертия всегда почерпываются из самонаблюдения. Всякий, кто наблюдает за феноменом человека, рано или поздно понимает, что эмпирически он непостижим, что никакая эволюция, борьба за существование, классовые и прочие материальные факторы его не детерминируют, что человек избыточен по отношению ко всему: к прагматике, выживанию, даже к творчеству, которым он никогда не удовлетворяется. Человеку дано слишком много, пользуется он едва четвертью своего безразмерного арсенала, и самая эта избыточность способна навести на мысль если не о ее трансцендентном источнике, то по крайней мере о ее непонятной покамест задаче. Человек продолжает мыслить и помнить себя даже в самом глубоком сне; он и в беспамятстве что-то видит и иногда об этом помнит; наконец, если бы возможность бессмертия не была для него ясна и несомненна, он ни на минуту не смог бы отвлечься от смерти, как постоянно сосредоточен на ней приговоренный; а мы отвлекаемся - и, значит, не приговорены. Я пишу этот текст на харьковском фестивале фантастов «Звездный мост», а по комнате рядом со мной расхаживает, бормоча под нос, самый титулованный фантаст России, поэт и бард, кумир фанов Евгений Лукин. Он сочиняет вслух свою новую прозу - «Повесть ручной работы», это у него такой способ писать фантастику. Первая фраза его повести уже набрана на компьютере: «Здравствуй, малыш, добро пожаловать в нашу камеру смертников».

- Ты действительно так думаешь? - спрашиваю я Лукина.

- Я думаю, - медленно и тяжело выговаривает Лукин, - что основная единица мира… все-таки… не личность, а социум. Поэтому… бессмертие, по всей вероятности, есть… но коллективное, в котором ты сотрешься… И ужас этого растворения страшнее любой пустоты.

- Не обязательно, - говорю я без особенной уверенности. - Битов однажды сказал, что личность - мозоль от трения моего я о внешний мир. Эта мозоль исчезнет, а мое я останется.

- Тогда твое я - не ты, - справедливо замечает Лукин.

И я понимаю, как всегда бывает в разговоре с этим веселым, но тяжелым человеком, что насчет социума он, кажется, прав, и что сам я давно об этом догадался, не формулируя. И дело тут не в убеждениях, а в возрасте: страх лишиться своего я присущ тем, кто с ним много носится. Это дело молодых. Страх смерти - в огромной степени результат тщеславия. Как это - я! - и вдруг исчезну? Да запросто. И в этом плане опять спасибо России: таких титанов она породила, такие страсти видывала, а возвращается в естественное состояние, как будто и не было ничего. Грозный, Сталин, Ленин, Толстой, Сахаров - любую другую страну они бы перевернули, как Лютер, как Линкольн! А у нас, в чаду вечных возвращений и повторений, запомнились как литературные персонажи, не более. Все, что они строили, рухнуло. Все, чего достигли, сгнило. И мне ли после этого рассчитывать потрясти человечество? Исчезну, упаду, как лист, и нет в этом ничего чрезвычайного. «И погромче нас были витии, а не сделали пользы пером». Кто понимает абсолютную незначительность собственной личности, всех ее интересов и трудов, тот значительно меньше боится смерти: в зрелости, а тем более в старости понятно, что с тобой можно сделать что угодно, и никому ничего за это не будет. Жизнь - в особенности жизнь русская, самая наглядная - учит не больно-то париться насчет личной участи. «Умрешь - начнешь опять сначала, и повторится все, как встарь: ночь, ледяная рябь канала…», что там дальше, кто помнит? Опека, умница, звонарь? «Альмека», курица, фонарь? Что-то похожее, а впрочем, неважно.

Для жизнелюбов существует другой вариант, наиболее внятно сформулированный Пьецухом: лучший способ примириться со смертью - устать от жизни. Прожить ее столь же полно и насыщенно, как лист на ветке. Замечательный способ, и действует надежнее любых абстракций вроде веры в общее дело или в счастливую судьбу детей. Эти варианты не предлагаю, потому что они опробованы и не работают. Я многажды наблюдал еще в семидесятые-восьмидесятые, как твердокаменные старые партийцы в глубокой старости шли либо в православный храм, либо в синагогу. Ставка на детей, по сути, эгоистична: у них своя жизнь, и они не обязаны оправдывать вашу. Да чаще всего и не оправдывают, ибо у них другие представления о смысле. Вы вправе - и чаще всего способны - сделать их счастливыми, но избавить вас от личной ответственности за вашу собственную жизнь они не могут. И больше того - не хотят. На других в экзистенциальных ситуациях ставить вообще нельзя.

Некоторые, правда, сбегают в эротику. У обэриута Александра Введенского в дневниковых записях, опубликованных Мейлахом, читаем: «Кажется, что с женщиной не умрешь, что в ней есть вечная жизнь». Но это опять-таки утешение для очень молодого человека - уже лет в тридцать ощущаешь себя в такие минуты не бессмертным, а, наоборот, особенно смертным. Становится ясно, что такое бессмертие как раз похоже на смерть, - почему и обманывает поначалу. Иногда мне кажется, что лучшую, самую точную эротику написал Кафка в «Замке» - помните, когда землемер задыхается в другом человеке, проваливается в него? Потому и становится легче ненадолго, что - подобное подобным.

Нет, все это не вариант. Пьецуховский вариант - устать - срабатывает хотя бы паллиативно. Утомить, загнать себя до такой степени, чтобы уже не просыпаться по ночам от набоковского «тупого укола»; так, чтобы не просыпаться вообще, чтобы грань между бытием и небытием почти стерлась.

Не об этом ли - и самый мой любимый поэт: «Где живу - там пишу, утешаясь, что где // нету жизни - там, может быть, нету и смерти?»

Одним из самых сильных аргументов в пользу моего второго брака… да что там, каких аргументов, я сразу, с первой встречи в апреле девяносто шестого года, ничего другого не хотел, только быть вот с этой сибирской девушкой, которая была так похожа на меня, но гораздо лучше. Лучше главным образом за счет тайного, абсолютного спокойствия, органичной, ненасильственной, недемонстративной, только для себя, православной веры. Она ее добыла дорогой ценой, после тяжелого кризиса, пережитого в студенчестве, впоследствии написала об этом книгу, которую я не стану пересказывать, и этот опыт ощущался во всем, хотя она никогда не говорила о нем напрямую. Мы довольно быстро поженились, и поскольку в те времена я был еще молод и недостаточно проникся тщетой всего сущего - я часто просыпался от страха смерти, будил жену и заставлял излагать мне православные аргументы в пользу бессмертия души.

Поначалу она добросовестно меня катехизировала, пересказывая неотразимые, с ее точки зрения, доводы и подсовывая то труды о. Иоанна Кронштадтского, то беседы Игнатия Брянчанинова. Все это только пуще меня раззадоривало - я шепотом кричал, дабы не разбудить дочь, что у нее на все вопросы готов набор клише и что ей никогда не понять трагизма моего агностического мировоззрения.

В конце концов, Лукьянова плюнула на это безнадежное дело и сначала бурчала сквозь сон что-то невразумительное, а потом и вовсе перестала поддерживать эти ночные диспуты. И постепенно, государи мои, случилось удивительное. Просыпаясь рядом с безмятежно сопящей Лукьяновой и отчаявшись добиться от нее сострадания к моей тонкой душевной организации, я начал сам обдумывать возможные аргументы - постепенно, в общем, убедил себя, что и она, и Иоанн Кронштадтский, и Игнатий Брянчанинов говорили дело. Надо было только дойти до этого путем нехитрых сопоставлений и вглядываний в то, что представлялось мне темнотой.

То ли возраст сработал, то ли тщеславия убавилось, то ли действительно here comes everybody.

Можно, конечно, назвать это обкаткой, нивелировкой, усталостью от жизни, притуплением чувств, - словом, объяснить деградацией.

Но мне как-то милее вышеуказанная теория - что это мы прошли еще один круг и приблизились к главной цели нашей жизни: к тому состоянию, когда понятно, что почти все вещи важнее жизни. Может быть, только это состояние в нас и воспитывается, и это залог того, что мы еще пригодимся.

Бунюэль смерти не боялся, даром что был агностиком и даже притворялся атеистом (но «Млечного пути» атеист бы не снял). Он писал, что мечтает раз в десять лет вставать из могилы, брести к киоску, покупать газеты, просматривать их и спокойно ложиться обратно в гроб в твердой уверенности, что ничего не потерял.

Так что если все вышеприведенные способы не сработали - читайте газеты, господа.

Или работайте в них, как я.

Юрий Сапрыкин

Верь, бойся, проси

Приблизительная футурология

«Это только гриппом все вместе болеют, с ума поодиночке сходят», - говорил герой известного мультфильма и, разумеется, был неправ. Страхи тоже распространяются подобно вирусным инфекциям, накрывают волной целые континенты, чтоб потом отхлынуть, не оставив следа. Крестьяне Священной Римской империи бегут в леса в ожидании конца света, добропорядочные германские бюргеры жгут на кострах предполагаемых ведьм - и где теперь те ведьмы, где обещанный конец света? Да что там ведьмы: совсем еще недавно, 25-30 лет назад, мир трясло от страха перед ядерной войной - по обе стороны Атлантики рыли бомбоубежища, снимали фильмы о страшных последствиях ядерного взрыва, учили правила самозащиты, как падать и куда ползти при появлении атомного гриба. И что теперь, кого-нибудь волнует угроза ядерной зимы - при том, что количество боеголовок не особенно уменьшилось, а отношения между бывшими сверхдержавами снова далеки от идеала?

Нынешние массовые страхи, в отличие от средневековых, хорошо управляемы, их включают и выключают, словно кнопку на пульте, они всегда зачем-то нужны. Так в 96-м полстраны боялось возвращения коммунистов, многим натурально мерещились расстрельные списки - которые были забыты на следующий день после обнародования итогов второго тура. Так после взрывов домов в 99-м (а в остальном мире - после взрывов домов в 2001-м) стало принято бояться террористов (даром что Буденновск и Кизляр были значительно раньше), этот страх не отменяет (впрочем, и не приближает) новых терактов, зато позволяет осваивать бюджеты и менять политические конструкции. То же самое относится к свойственному Америке страху глобального потепления или развитому в Европе страху перед исламистами-экстремистами - и все эти страхи, точно так же, как страх перед эпидемией чумы или ядерной войной, не вечны; они исчезнут, сделав свое дело, на их место лет через 10-15 заступят другие. Можно даже с известной долей вероятности предположить - какие именно.

Страх голода. Как говорил цэрэушник Хиггинс в финале «Трех дней Кондора», «сегодня главный вопрос - это нефть, через 10-15 лет это будет продовольствие». Население растет, еды больше не становится - рано или поздно эти кривые сойдутся, ну или кому-то будет выгодно представить дело так, будто они сходятся. На заседаниях большой восьмерки уже вовсю обсуждают продовольственный кризис, и этот вопрос, что бы там ни происходило с урожайностью и надоями, будет все чаще присутствовать в повестках дня: страх перед тем, что завтра на столе может не оказаться куска хлеба - и благородное желание правительств обеспечить каждому этот кусок - открывают невиданные возможности для контроля и перераспределения экономических благ. На все это накладывается страх перед той едой, которую уже приходится есть и которая все меньше похожа на органический продукт, выросший в естественных условиях. Показанный полгода назад по Первому каналу фильм про генно-модифицированные продукты уже спровоцировал среди населения легкую панику, на Западе эта паранойя ширится-растет годами, и у этого страха тоже есть экономическая подоплека: если можно заставить людей переплачивать втрое за экологически чистую, органическую, не содержащую биодобавок еду (убедив их, что от всякой другой еды у них вырастут рога или сам собою поменяется пол) - как же можно этого не сделать.

Страх перед природными катастрофами. В этом, казалось бы, нет ничего нового, но интенсивность этого древнего, как мир, ужаса будет очевидно нарастать, под дамокловым мечом будет жить более-менее вся планета, а не только обитатели сейсмически неблагоприятных районов или зон прохождения тропических циклонов. Тут даже не нужно строить теорий заговора: с планетой очевидно происходит что-то не то, трясет и сдувает не тогда и не там, где этого можно ожидать согласно всем геометеозаконам, а где угодно и в любой момент. Можно лежать на пляже в Тайланде, или отдыхать на ранчо в Техасе, или просто сидеть на тихом байкальском берегу - и тут как бахнет, и как шарахнет, и способа предсказать, где именно и что конкретно произойдет, не существует. Тем более что прогнозы в этой сфере имеют свойство не сбываться: жители Калифорнии несколько десятков лет прожили в легком мандраже перед грядущим суперземлетрясением, а его - тьфу-тьфу-тьфу - все нет, и дай бог, уже не будет. Страх перед наводнениями и землетрясениями, конечно, инспирирован телевидением - когда тебе ежедневно показывают, как ни о чем не подозревающих людей накрывает десятиметровой волной или сносит десятибалльным штормом, тут как-то особенно остро становится понятно, что колокол звонит и по тебе тоже. Но ведь и вправду - звонит.

Страх перед китайской экспансией. Как это работает - хорошо помнит каждый, кто застал холодную войну: население огромных территорий вдруг начинает крайне подозрительно относиться ко всему, что делает население других огромных территорий: полет в космос, Олимпийские игры и уж тем более ввод войск в сопредельную, раздираемую гражданской войной страну - все воспринимается как часть глобального плана по захвату мирового господства. Массовый страх такого рода - сильнейшее орудие сдерживания: государство, чьи любые шаги воспринимаются окружающими как злодеяния всемирного масштаба, начинает ерзать, дергаться, неадекватно реагировать на внешние вызовы и, в конце концов, действительно сходит с «великой шахматной доски». Очевидно, что следующая страна, к которой будет применена политика невротического сдерживания, - это Китай. Ясно также, что сейчас в этом закошмаривании есть интерес не только Соединенных Штатов, а более-менее всех китайских соседей. Понятно, что, выражаясь языком советских контрпропагандистов, «нагнетание истерии» уже запущено - в момент подготовки к Олимпиаде и странным образом подвернувшихся под руку волнений в Тибете.

Есть лишь один будущий страх, не зависящий от политических интересов или медийных истерик, он абсолютно объективен и совершенно свеж, он никогда не встречался в истории - поскольку никогда в истории не было мобильных телефонов и высокоскоростного подключения к интернету: это страх перед новыми средствами коммуникации. Точнее, сложный комплекс страхов: их испытывают герои «Бумера», отключающие мобильный, по которому их можно отследить («по ходу, пробивоны»), посетители «Одноклассников», на страницу к которым начинают лезть забытые тени из прошлого, или юзеры ЖЖ, начинающие день с нервного просмотра комментов. Это страх исчезновения пространства приватного - ты в любой момент доступен, тебя можно найти, припереть к стенке, заставить выслушать что угодно или, напротив, вытянуть из тебя любую информацию, в твоей жизни отныне все ходы записаны, и ни один из них не является тайной, тебе некуда спрятаться. Это страх человека, живущего в комнате без стен - и потому открытого для всех посторонних взглядов и внешних воздействий, в том числе и для любых страхов, которые кому-то захочется на него навести.

Автор - редакционный директор журнала «Афиша».

Евгения Долгинова

Нагнуться, чтоб не удариться

Социальные травмы

I.

Уролог- нефролог в районной поликлинике принимает один раз в неделю, запись к нему на месяц вперед, и А. знает, что это бессмысленно -основное время он тратит на выписку рецептов; конечно, если подмазать, он даст направление в нефрологический центр, а там уже спецы, но как это - с улицы прийти и так сразу? А. не умеет, у нее неловкие пальцы, негибкие. А. боится идти в частную клинику, опыт есть: там прогонят по семнадцати кабинетам, в каждом по сто долларов, вплоть до окулиста, и заставят сдать сто анализов, каждый по тыще; если она отважится на этот визит, нечем будет заплатить сиделке, с которой она оставляет отца; если ей нечем заплатить сиделке, она не сможет работать; если она потеряет работу - хорошую, с грантами - то через два года ее нежный сутулый мальчик, бледное асфальтовое растение (таких звали «золотушными», но кто ж так скажет про своего!) отправится в чистилище под названием Вооруженные силы.

«Если… то», - и ведь простейшая ситуация!

Коготок еще не увяз, а птичка уже пропадает, позор.

А. боится, но ищет зазор в этом сером бетоне обстоятельств, и ей наконец рекомендуют хорошего врача, друга дружеской семьи, - не бессребреника, но и не жлоба.

Они встречаются дважды.

Просмотрев анализы, врач орет: где ты была раньше?

- Я боялась, - говорит она.

- Кого? Чего?

- Всего, - говорит она.

Как объяснить? Он светский человек, умеренный твидовый плейбой, ходит в джазовый клуб, в пятьдесят лет в какой-то раз стал отцом. Виски седые - и она вдруг со смущением замечает, что крашеные, элегантная крашеная седина. Она научный сотрудник - и с доктором они в одной социальной страте; есть иллюзия общего языка, интеллектуального, можно сказать, понимания. Но он не поймет. Она зарабатывает больше, чем многие ее коллеги, хорошо одевается, старается выглядеть уверенной, но он все равно ее не поймет.

- Ну а помереть-то не боялась? - спрашивает врач ворчливо (неформальность визита допускает такой тон).

- А помереть не боялась, - честно отвечает она

И в самом деле.

Прощаясь, она размеренно думает о предстоящей эпопее лечения: нужно продавать дачу, искать риэлтора.

Но при слове «риэлтор» она спотыкается на ступеньках, ее снова охватывает «содрогание, рождающееся в сферах сознания, напуганного жуткими призраками, вызывавшими внезапные приступы липкого, леденящего страха», как писал Хейзинга по другому поводу в «Осени Средневековья».

Нормальный социальный испуг.

II.

Б. морщится; он осуждает А., он говорит, что это предрассудок и А. попросту «трусит жить». Б. вырос в жизнерадостной, витальной семье, обложенной, как диван подушками, всевозможным саппортом - от поликлиники до ЖЭКа, и унаследовал этот капитал. «Отношения»! - что может быть теплее старинных горизонтальных связей, плюшевой династической милоты? Домашний педиатр Софья Моисеевна давно в лучшем из миров, но ее племянница Раечка - превосходный ухогорлонос, мы ездим к ней в Бибирево и не намолимся; дети наши поступят в вуз, где работает дочка профессора Яковлева, а дальше видно будет. Б. не понимает А. в еще большей степени, чем доктор, который видел всяких. Работать надо, говорит он, собирать отношения по кирпичику, не замыкаться в своем узком мещанском мирке.

Б. - носитель конструктивного гражданского поведения, у него все схвачено. Да и как не схватить? Над обывателем нависает, будто цыганка с площади, пахучая реальность, трясет юбками, нашептывает: подстели соломку, позолоти ручку, подсуетись! - задружись с ментом, ублажи училку, прикорми сантехника. Любезность и контактность - орудие бедняка.

А не хочу, по первости отвечает горделивый лох, не хочу тратить время и душевные силы, я хочу по правилам. Я, говорит дурак, хочу, чтобы с квитанцией. Я, говорит, вступаю с ним в клиентские отношения - с врачом, с ментом, с учителем. Реальность, проглотив развеселое «бугага», осторожно переходит на другой язык: опомнись, это же труд жизни, обустройство среды обитания, надо простраивать существование (строить любовь, как выражается Дом-2), иначе… Иначе - что? - переспрашивает дурак и добавляет совсем жалобно: я, между прочим, плачу налоги. Реальность покатывается со смеху и посылает на голову гордеца всего-то-навсего прорыв трубы - или полуночного, отчаянно скучающего мента в метрополитене. И тихо хихикает из-за колонны.

А. - та самая дура и лохушка, а Б. - умный и умеет жить, и Фенечка, и Ленечка у него в шоколаде. Он еще не знает, что они с А. в одной лодке, хотя и гребут в разные стороны. Пусть А. боялась бояться, а хозяйственный Б. много лет поливал свою клумбу «в частном порядочке» и снимал плоды: очередь, консультацию, члена приемной комиссии, сановного гаишника с секретным мобильным. Он, можно сказать, только и занимался поддержкой и обслуживанием обслуживающей среды, будто герой «Прохиндиады» - живчик, активист коммуникаций, гений натуральных обменов.

Но в прекрасный летний вечер в Фенечкину «Шкоду» въедет девушка на «Лексусе», и по протоколу окажется, что Фенечка, на дух не переносящая даже красного вина, была свински пьяна и злонамеренно вылетела на встречную с правого ряда. Свидетели исчезнут, появятся свежие, с честными волевыми подбородками. Дядюшка, выслушав лексусное фамилие, скажет: и думать не моги, - и раз навсегда повесит трубку. Фенечка встанет через год, ей великодушно простят ущерб.

Так Б. поймет, что и его, и А. бил одинаковый ужас. Просто они с А. по-разному его заговаривали.

III.

Массовая боязнь социальных институций базируется на двух наблюдениях. Первое: «они» не работают без поддержки сверху или работают очень плохо. Второе: они остаются безнаказанными и, как правило, их невозможно - или, опять-таки, очень сложно - призвать к ответственности за вред, нанесенный бездействием либо непрофессионализмом. Разумеется, есть тьма контрпримеров справедливости, но все они какие-то частные, локальные и происходят не с нами, - мы же пребываем в советском административном средневековье, в обществе телефонного права. (Отечественная правозащита здесь не в помощь - она борется с государственным насилием, в то время как граждане по большей части страдают не от силы государства, но от его функциональной слабости.)

Мы живем в социальной инверсии: наибольшее опасение у граждан вызывают те инстанции, которые должны их защищать. Армия, милиция, собес, префектура, налоговая инспекция, санэпидстанция, больница, далее везде. Вольно рассуждать о тотальной коррумпированности, но феномен административных восторгов чаще является творческим порывом, нежели пошлым сребролюбием, - либо в основе его лежит обыкновенное должностное величие (особо свойственное, например, санитаркам и вахтерам).

Страх начинается с отвращения к системе, с легких обид и ранений. Кто придумал, что для получения бесплатной пачки памперсов для ребенка-инвалида надо отстоять четыре очереди в разных концах города? Почему для того, чтобы растаможить пришедшую из-за границы посылку с книгами, надо съездить в три конца Москвы? Почему за справкой, что ты в 1992 году не участвовал в приватизации квартиры в Североуральске, надо лично ехать из Петербурга в Североуральск?

Но через недолгое время, по мере частоты контактов, отвращение станет устойчивой фобией.

IV.

В прошлом году ВЦИОМ опубликовал результаты большого опроса: «Чего вы боитесь?» Лидирующими оказались две позиции - страх потерять близких (28 процентов опрошенных) и страх войны (18 %). Во втором пункте мы вполне себе в европейском контексте - «цивилизованный мир» предпочитает страхи глобальные (война, терроризм, экологическая катастрофа), в первом проявили самобытность: главными в России остаются страхи социальной природы. Неумолчная тревога за жизнь близких, может быть, лучше всего характеризует чувство общей хрупкости существования, - но отечественные реалии переводят этот страх из экзистенциального регистра в социальный. Тревожиться за близких свойственно всем, однако именно в России этот страх становится самодовлеющим: мы никогда не уверены в их (и в своей, но с собой-то можно договориться) безопасности.

Целый букет кричащих общественных неблагополучий распахивается в этом страхе. Человек боится потерять близких, потому что ощущает реальность и близость факторов, эту потерю приближающих: уличного насилия, пьяных водителей, нерадивых врачей, темных подъездов, милиции и армии, дурных компаний, пьянства и наркомании, убийственного (убивающего) хамства, недостатка денег на дорогостоящее лечение, далее везде, - и потому что нет такой силы, которая могла бы защитить нас и наших близких от этих опасностей, и нет такой башни, в которую их можно было бы спрятать от такого мира.

И поэтому мы более всего боимся за стариков и детей: в России именно самые слабые защищены хуже прочих, они всегда под прицелом катастрофы. Страх за близких глубоко рационален, он не нуждается в игре воспаленного воображения и ежедневно подпитывается обыденностью. Бояться - это прагматично. Не бояться - легкомысленно.

Есть и поколенческие коррективы. Нищеты и голода в упоминавшемся опросе опасаются 8 процентов опрошенных, - и в разговорах, например, с ровесниками моих родителей (30-е-40-е годы рождения) отчетливо декларируется спокойный, взвешенный, иногда самоироничный катастрофизм. Они опасаются унизительных состояний в их предельном выражении: не бедности, но нищеты, не нужды, но голода (буквально острого голода, так хорошо знакомого многим военным детям), не тесноты, но бездомности, не ухудшения жизни, но общего падения ее на какой-то совсем уж минусовый уровень; никто не чувствует себя застрахованным от беспомощности.

Этот катастрофизм в значительной степени замешан, с одной стороны, на личном опыте (память 70-летнего человека свидетельствует, что невозможное возможно), с другой - на простых впечатлениях современности. Показательно, что это говорят люди, еще в 90-е годы поставившие перед собой сверхзадачу: не зависеть от детей и при этом не жить на одну пенсию, - и на последнем дюйме профессиональных усилий в общем-то выполнившие ее (в чулках шелестят акции РЖД и Газпрома, на сберкнижке - стоимость трех жигулей, телевизор плоский, окна пластиковые). Они знают, что в любой момент все может быть обесценено, снесено дефолтом, путчем, инфляцией, чертом - и в стихии, которая почему-то называется «стабилизирующейся Россией», это будет обыденным потрясением основ.

V.

А., презирающая блат, по блату пойдет на Каширку.

Б. пойдет в гражданское сопротивление, будет ходить на митинги и подписывать протестные письма в интернете. Но Фенечкин позвоночник будет долго заживать, ей понадобится хороший санаторий, и Б. попробует зайти в департамент здравоохранения с черного хода. Путевку не дадут, но в очереди подвинут, с тридцать шестого места передвинут на девятое.

Впрочем, и в казенное присутствие теперь просто так не зайдешь.

Об этом мне рассказал приятель, вернувшийся из префектуры с шишкой на лбу - в новом помещении, у самого парадного подъезда сделали необычайно низкую притолоку. Наверное, предположил он, это настраивает просителей на нужный тон? Девочка-секретарь, к которой он обратился за помощью, не проявила смущения, но засмеялась и ласково пожурила его: «Ну что же вы не поняли! Нужно было просто нагнуться, чтоб не удариться».

Евгения Пищикова

Ужас, ужас, ужас

Приключения статуи Свободы

Больше всего доставалось статуе Свободы. Бывала она уничтожена прямым попаданием метеорита (да и вообще ее частенько стирали в пыль, в порошок), вмерзала по пояс в лед, зарастала пылью, мохом, паутиной, тысячелетней дрянцой. Пару раз речь шла о ядерных ударах. Несколько раз Манхеттен тонул, погибал среди акул - она, значит, вместе с ним. Не менее как в четырех фильмах сшибали ей голову - и исполинской волной принесенная в город, голова эта, белоглазая, в шляпке растопырочкой, скакала по потрясенной мостовой Пятой авеню. В каждом почти фильме катастроф (а я пересмотрела их великое множество) победа неодолимых сил знаменуется символическим актом глумления стихии над статуей Свободы. Это всегда пик трагедии. Жуть, родительница ужаса. Но в этот самый тяжелый миг блистал луч надежды, маленькие люди, несгибаемые слабаки, сопляки-герои обживали крушение, и - в итоге - восстанавливали на островке покоя, оставшегося от мира, прежний порядок. Слезы гражданского счастья заливали экран. Трудно объяснить, почему среди всех страшилок, щедро поставляемых Голливудом, мое сердце выбрало именно фильмы катастроф. Но теперь, когда «в самом воздухе разлита тонкая моральная тревога» (этой фразой Набоков спародировал типичную передовицу эмигрантской газеты), неприятно думать, что эта невиннейшая любовь может быть не прихотью искателя острых кинематографических удовольствий, а следствием развитой интуиции.

Культура «страшения и угрожения» не с фильмовых хорроров началась.

Страшитель - специальный человек в деревне, «рассказывающий страсти».

«Все няньки стращают детей чертовщиной»; «умные матери пугают детей разными страшилищами»; «а есть у нас еще обычай стращать молодую: отец и мать встречают ее, из-под венца, в худой одежде, в вывороченных тулупах» (В. Даль). Иной раз и завоют, и запляшут, и ногами затопают.

Начиналось с вывороченных тулупов, а зашло куда как далеко. Нынче в городке Линн (штат Массачусетс) построена самая большая в мире фабрика искусственной крови. Не для переливания, а, так сказать, для проливания. Есть кровь класса «Премиум» для фонтанирования в крупнобюджетных фильмах, различающаяся по цвету (венозная и артериальная), по консистенции (свежая и третьедневочная), легко смывающаяся, так как пятнать должна дорогостоящие наряды. А есть подешевле, для фильмов класса «Б». Для дзюдоте, ковбоев, продажных копов и инопланетян.

Кровища хлещет, а нам-то страх как весело. Боязнь и удовольствие мешаются друг с другом, союз фобии и мании радует обывателя.

От какого страха можно получить удовольствие? В ассортименте - все виды нарядных искусственных ужасов - от детских ночных страшилок до «Техасской резни бензопилой». Мама купила девочке зеленый компьютер. Девочка проснулась ночью и видит: компьютер смотрит на нее красными глазами. И с тех пор девочку никто не видел. Видели-видели мы эту девочку. И ее, и зеленый компьютер, и черную простыню, и красную руку. Они все живут в Калифорнии, в Голливуде.

Радуют гламурные, магазинные страхи. Наконец, можно получить простое чистое удовольствие от переживания чувства страха как такового.

Об этом древнем наслаждении писал спортивный журналист Дуги Бримсон, сделавший себе имя на книжке о драках футбольных фанатов:

«Приятный момент - страх пополам с экстазом. Предвкушение драки. Адреналин начинает бурлить. Будто врубился в розетку. Дыхание - короткими уверенными толчками, и желудок проталкивается к горлу. Как это называется… экстрим? Сказочное ощущение. Магическое, не похожее ни на что земное».

Находить сладость в простом физическом переживании опасной ситуации - это очень модно сейчас в кругах молодых российских успешников. Рождена даже теория - рабочий стресс снимается адреналиновой атакой, экстремальные виды спорта показаны труженикам успеха, и все в том же благостном роде. Однако нужно разграничивать острое чувство довольства, испытываемое человеком, сумевшим преодолеть свой страх, и физиологическое удовольствие купаться в волнах страха, вовсе его не преодолевая. Эту разницу разъяснил мне однажды предприниматель Тиньков.

Тиньков - человек, любящий риск. Одно время рабочий его кабинет украшал прозрачный рентгеновский снимок сломанной (кажется) ключицы - снимок висел над столом в качестве иллюстрации спортсменского ухарства.

Он говорил про особый химизм, дающий возможность переживать страх как восторг. В грубом приближении суждения Тинькова выглядят следующим образом - средиземноморец и алеут не похожи друг на друга во хмелю. И дело вовсе не в разном психотипе, а в биохимии - никакими личностными качествами не восполнишь недостаток алкогольдегидрогеназы. Точно так же есть биологический тип людей, переживающих страх как невероятно сладостное ощущение предельной собранности, могущества, радостного предвкушения и прочее. Эти люди достигают определенных успехов в бизнесе (хотя необязательно им занимаются), потому что готовность к риску - важная часть делового усилия. Тип этот достаточно редкий, но моду задает именно он, на горе прочим модникам. В пример Олег Юрьевич привел себя и одного из успешных топ-менеджеров компании. Топ-менеджер - умный, талантливый, образованный работник. Но в периоды кризисов компании г-н Тиньков чувствует себя лучше, чем когда-либо, а топ-менеджер, благородно преодолевая свой страх, лысеет, бледнеет, худеет и держится из последних сил. Если при этом, движимый модой, он захочет снять свой стресс прыжком, скажем, с парашютом - что ж поделаешь. Пусть прыгает. Вероятнее всего, что этот могучий человек даже найдет в прыжке удовольствие. Он в очередной раз победит себя.

Я так и вижу этого парашютиста, оскаленного от ужасного удовольствия. Гримасы наслаждения и страха похожи друг на друга, а вот гримасы довольства совсем другие - умиление, любование, гордая скрываемая улыбка, сюсюканье с одушевляемыми предметами («купила сумочку», «а не выпить ли нам беленькой…»).

Правильно получать удовольствие - целая наука, и дома экстремала-мученика встретит супруга, эту науку прошедшая более успешно. Она наверняка вовлечена во все тонкости маркетинга боязни и знает радости избавления от страха путем правильной покупки. Без укола страха не продается ни один товар; так что молодая потребительница получает прививку легкого ужаса и тихого довольства при каждой товарной сделке.

Магазинные страхи не искусственные, а игрушечные. Это заводные и электрические, лакированные модели подлинных, «взрослых» страхов - о которых думать категорически запрещено. Бояться надо не старости, а плохого крема от морщин, не сорокалетия, развода и одиночества, а обсыпного эклера и поддельного «Мартини».

Вот и славненько. Мы живем в уютном мире. Нам щекочут нервы. Мы умеем преодолевать страх, прыгая с парашютом. Благоустроенное общество заменяет настоящие страхи искусственными, чтобы с их помощью удовлетворить естественные потребности в страшении и угрожении. Все правильно написала? Написала ерунду, пустые слова. Нас обманывают. Не верьте - страх и удовольствие полярно противоположны друг другу. Вся эта щекотка нервов - даже не имитация страха, даже не игра.

Это дощатый павильон, луна-парковая «комната с привидениями», поставленная надо рвом с крокодилами. Когда вам, наконец, станет действительно страшно, вы поймете, что это такое. Какое это удовольствие.

Но если так и не поймете, беды не будет. Без страха нет смысла, но переживать старость и одиночество все-таки мучительнее, чем голливудскую катастрофу. Игрушечные страхи, прочувствованные как глобальные, придают жизни смысл, в ней иначе отсутствующий, и гарантируют порядок, который может рухнуть. Уже всерьез. Кино - великий утешитель, а утешение - великий строитель. Статуя Свободы, белоглазая, в шляпке растопырочкой, должна скакать по потрясенной мостовой Пятой авеню. Только тогда, неподвижная и величавая, она вечно будет стоять на своем месте.

* ОБРАЗЫ *

Дмитрий Воденников

Чарли Чаплин не хочет умирать

Призраки большого города: люди говорят

- Т-с-с-с, - шепчет древняя старуха моложавой старухе (почему женщины так любят шептаться?), - а то он поймет.

- Нет, мама, не поймет, - отвечает шепотом моложавая старуха. - Так вот, - продолжает, - поймали в Сокольниках вечером, было их шестеро, а она была беременной. Так они положили доску ей на живот и стали качаться. Как на качельках.

- Я бы таких по пальчику резала, - убежденно говорит 80-летняя.

- Мама, это не по-советски.

- Еще как по-советски.

И опять - шшурх, шшурк, шшурк.

Шепчутся.

…Ясный осенний полдень, солнце лежит прямоугольником на паркете, парк Сокольники шумит невдалеке, почти под окнами: большие такие деревья, машут приветственно верхушками - приходи к нам ночью, мы с тобой поиграем. Еще пахнет свежемолотым кофе (прабабушка очень его уважала). Я не люблю теперь свежемолотый кофе. Пью во взрослом состоянии исключительно растоворимый. Впрочем, раньше он был кисловатый какой-то, сыпучий, единственный в своей серебряной банке. А теперь - такой большой выбор. И гранулированный, и с добавками, и с пенкой.

В общем, не знаю, какие там сказки рассказывала Пушкину его Арина Родионовна (наверное, про Черномора и Русалочку), но знаю, что Пушкину - повезло.

Русской классической литературе вообще повезло. Ни про какие такие ужасы в ней не было. То ли не писалось как-то, то ли этот дефицит, как всегда, восполняли иностранные авторы. На все про все один только наш Гоголь - с его страшной местью и выходящим из рамы портретом. Но разве это страшно?

И только потом, когда все сдвинулось, потом еще раз сдвинулось, перевернулось и улеглось, когда всех поставили на карачки, а потом выпустили (как героя фильма Германа «Хрусталев, машину!»), дескать, живи, если сможешь, - вылез настоящий (тошнотворный) страх. Страх как обморок от унижения. И собственного бессилия перед… - ведь ни прикоснуться, ни понять. Только убить.

Не случайно - опять же иностранец (о, как же нам их отблагодарить) - Стивен Кинг именно отвращение выделял в особый вид тех чувств, которые людей пугают, но не отпускают. Был такой рассказ у Петрушевской, в 90-е годы, из ее цикла про городские истории, в жанре «литературный жестокий романс». Деталей его я не помню, помню только, что там убили какую-то девушку, разрезали на куски и спустили в канализацию. А потом хозяйка открывает кран с горячей водой, чтоб посуду помыть, а из крана - палец. С маникюром.

На том и стоим.

I. Люди без лица

Известная японская сказка. Заблудилась девушка в лесу, вдруг видит: степь, там костер, вокруг костра люди. Обрадовалась, побежала к огню. Люди сидят кружком, улыбаются. Она говорит: «Наконец-то я нашла хоть кого-то живого». А они - улыбаются. «Можно, - говорит девушка, - я с вами до утра посижу?» - «Можно», - отвечают. И улыбаются. Села девушка и спрашивает: «А вы вообще кто?» - «А мы - отвечают, - вот кто». И проводят по лицу ладонью, и лица у каждого - как голое яйцо. Демоны.

Закричала девушка, выскочила как-то из круга, бежит - опять заблудилась, изранилась вся, вышла к обрыву. А там, на краю, стоит прекрасный юноша. Одет как горожанин. Она к нему. За защитой. Он ее спрашивает: «Что ты такая испуганная, милая девушка?» Она все и рассказала ему, плача, как ей демоны в степи встретились. И как потом вдруг провели по лицу ладонью, а оно у них - как яйцо стало.

«Вот так?» - спрашивает. И улыбается. И ладонью по лицу проводит.

А оно у него - голое, как яйцо.

Самое страшное в городе - не то, что тебя собьет машина, тебя прирежут в подъезде, или ты задохнешься в метро, или взорвут твой дом. Надо быть очень крепким на голову человеком и слушать в детстве только сказки про Чебурашку, чтобы бояться именно этого.

Самое страшное в городе - это то, что у него есть второе дно. И это дно - внимательно к тебе и одновременно безразлично. Внимательно - потому что потаенно за тобой наблюдает. Безразлично - потому что именно ты ему не нужен. Оно не знает твоего имени, ему нет дело до того, какие сказки тебе рассказывали в детстве и кто ждет тебя сейчас, поскуливая у входной двери, дома. Ему чихать на твои родинки, и оно точно не собирается узнавать, хочешь ты или не хочешь умирать, быть качалкой для шестерых подростков или гнить в виде раба на цепи в чьей-нибудь ванной (была такая детская страшилка).

- Потаенные люди… Страшно именно этого. Я боюсь «припрятанных людей», - говорит один мой знакомый.

Я его понимаю.

До сих пор я хочу найти один фильм, который видел однажды, испанского режисера. Про центральный вокзал. То ли мать у мальчика умерла, то ли потерялся он, но стоит на шумном вокзале, а люди мимо него снуют, табло с расписанием, как домино, щелкает, пассажиры бегут с чемоданами, и никто его не видит… Но возле одной стены пристально наблюдает за ним старуха-чистильщица. Обувь она тут на вокзале чистит. Работа у нее такая. А в свободное от работы время любит бабушка телевизор смотреть. Тоже вполне безобидное занятие, кто же спорит. Да вот только денег на телевизор - нет. И она решает ребенка продать. Чего сироте без толку пропадать. И она его продает.

- Что-что вы говорите, Ваня, про «припрятанных людей»?

- Я говорю, что боюсь их. Что их там, на дне Города, целая сеть, и что они все как-то повязаны вместе. Невидимой обычному человеку ниткой. И поэтому всегда могут найти общий язык. Вот вы бы могли продать чужого ребенка? Чисто технически?

- Да я и собаку свою, умом обделенную, и ту продать не могу.

- А вот они могут. То есть ЗНАЮТ, куда пойти. Не пойдешь же просто так к первому встречному: «Хотите купить ребенка? В публичный дом или на органы?» Нет, не пойдешь. А они идут. Потому что идут к конкретному человеку. И даже не спрашивают «хотите». Знают, что хотят. А потом вы за этим человеком, КОТОРЫЙ ЗНАЕТ, стоите в кассу или за слойками. Вы какие слойки любите?

- Я - с лимоном.

- Ну вот, стоите вы за своей слойкой с лимоном, коль уж так их любите, и вдруг вам становится плохо. Совсем плохо. Без дураков. Вы оседаете, как куль или мешок с дерьмом. А он говорит: «Я провожу». И ведет вас под ручку. Куда?

Я (с надеждой):

- Продавать в публичный дом?

Ваня (с сомнением, поглядев на меня):

- Ну… может быть…

Интеллигентный какой Ваня попался.

Как бы его отблагодарить?

Даже не знаю.

II. Первое отступление. Федор Сологуб

Печаль в груди была остра,

Безумна ночь, -

И мы блуждали до утра,

Искали дочь.

Нам запомнилась навеки

Жутких улиц тишина,

Хрупкий снег, немые реки,

Дым костров, штыки, луна.

Чернели тени на огне

Ночных костров.

Звучали в мертвой тишине

Шаги врагов.

Там, где били и рубили,

У застав и у палат,

Что- то чутко сторожили

Цепи хмурые солдат.

Всю ночь мерещилась нам дочь,

Еще жива,

И нам нашептывала ночь

Ее слова.

По участкам, по больницам

(Где пускали, где и нет)

Мы склоняли к многим лицам

Тусклых свеч неровный свет.

Бросали груды страшных тел

В подвал сырой.

Туда пустить нас не хотел

Городовой.

Скорби пламенной язык ли,

Деньги ль дверь открыли нам, -

Рано утром мы проникли

В тьму, к поверженным телам.

Ступени скользкие вели

В сырую мглу, -

Под грудой тел мы дочь нашли

Там, на полу.

III. Люди без прошлого и будущего

Современная русская сказка, рассказанная в интернете: «Мне часто снятся кошмары об этом: городской транспорт, которому, оказывается, изменили маршрут, и он привез меня в такое место этого города, в котором ты вообще ничего не знаешь - даже сторон света».

Иногда кажется, что это потайное дно Города, его Темную Сторону чувствуют не все. «Я боюсь, что меня столкнут под колеса в метро». «А я боюсь погромов или неуправляемых толп, вот как в прошлом году болельщики устроили беспорядки…» «А я полоумных старух и красного светофора».

Я думаю, написавшие это чего-то не договаривают.

Потому что темная сторона города связана не столько с людьми (точнее - не сразу с ними), а с какой-то его безразличной выталкивающей силой, если ты вдруг перестанешь играть по его правилам, откажешься или не сможешь быть в его системе. Темная сторона Города не обязательно хочет тебя умыкнуть. Иногда наоборот - выталкивает. Внимательность улетучивается, остается одно безразличие.

- Помните, Настя, я вам говорил однажды, когда мы шли по Москве: «Как хорошо, что нам есть куда вернуться. А если представить себе, что вот я или вы приехали сюда одни, и это чужой город. А мы потеряли деньги и документы. А люди опять же снуют, солнце еще светит, но мы-то знаем, что скоро все разойдутся по домам и делам. Стемнеет, похолодает. Спустится ночь. НО ДО НАС НЕТ НИКОМУ ДЕЛА. Мы невидимки. Ты будешь идти по улице, кажется - вот они люди, и я еще живой, протяни руку - и ты сможешь дотронуться до чужой занавески, а за ней - желтый круг комнаты, семья чай пьет, пельмени жрет. Плюшками балуется. Но протяни руку - через форточку, потрогай желанную занавеску, и закричат - высокими резкими голосами - ударят створкой. Милицию вызовут. Кто такой? Никто. Есть документ? Нет. И пошло-поехало, цыпленочек. Дно проснулось, открыло рот. Ам. Унижение. Камера. Выпал из системы. Стал только тенью. А ведь говорила родня: не выходи без паспорта. Никто не защитит. Кричи не кричи».

Или вот еще девушка пишет: «…я чувствую город, особенно большой, как отдельный организм, который я не могу понять, а он - меня не хочет. Потеряться - как отстать от города, когда он все время уходит от тебя. Пугает отсутствие какого-то общего пространства и времени у города. Пугает невозможность его охватить, запомнить, узнать».

Поэтому не стоит удивляться, что самый распространенный страх у городских людей - что если тебе станет плохо, никто не бросится тебе помогать. И ведь действительно не бросятся. Потому что нельзя охватить и запомнить. Вас слишком много. А если и захотят броситься - то побоятся. Потому что в городе ты тоже один из многих, и твои мотивации становятся не твоими, личными, а какими-то усредненно-позорными: пол, возраст, вид. (В одной би-би-сишной программе был показан сюжет: шестилетняя девочка-актриса плакала на углу, подходили только женщины, все мужчины шли мимо. - Почему вы не подошли к ребенку? - спросили у одного. - Я испугался, что подумают, что я педофил, - честно признался прохожий. Я же мужчина. И мне 40 лет. - Я бы тоже не подошел.)

В общем, город как книжный магазин. Когда заходишь в него, думаешь с отвращением: «Как много книг. Я никогда больше не буду их писать. Это все равно, что плевать в море».

На самом деле, ты просто боишься, что здесь тебя никогда - среди всех - не найдут. Русским пока трудно с этим смириться. Поэтому, наверно, и не было у нас раньше по-настоящему страшной литературы. А вот японцам, например, нет, не трудно. И никогда не было. Самые страшные мультики - японские. Там иногда показывают панораму места действия. Огромный бескрайний пустой город, а спустится камера пониже - сплошной яой. И бежать некуда.

Но и это еще не все…

- Я родился и жил до тринадцати лет в большом городе. И теперь понимаю, почему не хочу там жить: из большого города никак нельзя выйти пешком. Привыкшие жить в б. г., как мне кажется, не ощущают необходимости этого делать. Но я иногда боюсь, что, переехав в б. г., мне вдруг нужно будет или захочется выйти, и я пойду, и буду идти час, другой, и начнутся какие-то индустриальные зоны, водохранилища с дамбами, гигантские машины, и чем дальше я буду идти, тем громаднее и непроходимее все это будет становиться.

Иными словами, если ты даже захочешь уйти, Темная Сторона Города тебя не отпустит. Она пойдет за тобой по пятам (не этим ли так отвратительны новые скоростные шоссе: из города можно сбежать только на скорости, уехать, - уйти из него действительно невозможно: грязь, котлованы, заборы).

И только ползучий парк Сокольники будет маскироваться под мелкие грязные деревья и неожиданные рощи… А за тобой уже идут, свистят, спешат по следу, тащат с собой длинную тонкую доску шестеро, чтоб покататься на твоем беременном страхом животе.

…Один из самых страшных кадров балабановского «Груза» - как раз этот долгий проезд милицейского мотоцикла с коляской (а в коляске - жертва для будущей бутылки) на фоне индустриальных пирамид под песню Лозы.

Мой маленький плот,

Свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло,

Вовсе не так уж плох.

Какое уж тут «Молчание ягнят». Да у них - по сравнению с нами - сплошной Винни-Пух и компания.

IV. Отступление второе. Василий Филиппов

Слышать зловещие гудки санитарных машин.

Жить в лесу человеческом.

Умная статуя смотрит на лампочку.

В дурдоме тихо.

Читаю Плотина,

Живу с гностическим страхом -

Автобус на шоссе к психиатрической больнице.

…

Мне снилось, что я вернулся домой,

И мать мне прислала орешков,

И на конверте надпись:

«Серебристый бульвар».

V. Сказка третья и последняя

Из всего вышесказанного следует только одно: если не притворяться и не быть самонадеянным, а прислушаться к своей тревоге, ты поймешь - мы живем за бумажной дверью. Я это чувствовал несколько раз. Один раз - когда протекла вода на соседей, в час ночи. Я вышел из ванны, и тут в дверь позвонили. Я открыл одним рывком (я никогда не спрашиваю, кто там), на пороге стояла соседка. «Вы меня залили», - нервно сказалала она. «Не может быть», - спокойно ответил я. Мы прошли в ванную, там действительно было сухо. Я отдавал себе отчет, что протекла где-то труба в стояке, что я тут не виноват (это в дальнейшем и подтвердилось), и поэтому был спокоен как танк, так что соседке ничего не оставалось, как уйти. Я закрыл дверь и понял, что она бумажная. Равно, как и стены.

Когда это произошло и почему, я не знаю. Но факт оставался фактом: я понял, что кто угодно может мне позвонить среди ночи, и, не дождавшись, пока я рывком открою дверь, проткнуть ее наманикюренным или заскорузлым ногтем, и, всунув руку, помахать мне из прорехи: дескать, привет. А потом разорвать ее окончательно или, ради какой-то ненужной глумливой деликатности, нащупать замок и открыть его, повернув два раза против часовой стрелки.

…Когда разразится война (а сейчас многие живут в этом ощущении), город обнажит свою неприспособленность для жизни, неготовность - принять нас, живых.

Когда выключат телефон, когда разграбят магазины, уедут все власти, когда выползут из парка Сокольники бродячие собаки и те, чьи лица словно яйцо, когда перестанет работать канализация, опустеют трубы и разорвутся батареи, когда мы не сможем узнать про судьбу близких, которые раньше жили в каких-то двух жалких пересадках от нас, когда наконец Город повернется к нам своей Настоящей Темной Стороной - тогда мы поймем, почему нас так пугали картинки вымирающих городов.

Помню, ходила в интернете такая серия фотографий - «Умерший Детройт». И неважно, вымирал ли он в реальности, или так было «удачно» снято. Ясно было только одно: картинки исчезающей деревни или развалившаяся времянка в лесу удручают не так сильно.

Потому что растущее дерево на крыше заброшенной времянки - это совсем не то, что дерево, растущее на соседнем от тебя блаконе. А первобытная тьма, обступившая стены твоего деревянного дома и дверь в сени, совсем не то, что тьма там, где раньше все сияло и переливалось огнями и светом.

Об этом уже было написано (куда лучше) у Лидии Гинзбург в ее «Записках блокадного человека»: «Каждодневные маршруты проходят мимо домов, разбомбленных по-разному. «…» Страшная бутафория аккуратно сделанных, никуда не ведущих дверей. Разрезы домов демонстрируют систему этажей, тонкие прослойки пола и потолка. Человек с удивлением начинает понимать, что, сидя у себя в комнате, он висит в воздухе, что у него над головой, у него под ногами так же висят другие люди. Он, конечно, знает об этом, он слышит, как над ним двигают мебель, даже колют дрова. Но все это абстрактно, непредставимо, вроде того, что мы несемся в пространстве на шаре, вращающемся вокруг своей оси. Каждому кажется, что пол его комнаты стоит на некой перекрытой досками почве. Теперь же истина обнаружилась с головокружительной наглядностью».

Так что скоро, скоро придут и за тобой. И возьмут руку, и возьмут ногу твою, и возьмут губы. И доску с собой принесут, и бутылку.

- Т-с-с-с, - свистят две женщины, одна древняя, другая помоложе, но тоже старая. - Я бы таких по пальчику, по пальчику, по мальчику и по девочке.

- Т-с-с-с, - подсвистывает одна из них, спохватившись, - а то он поймет.

Да он понимает.

Слава богу, не шесть лет.

И что бежать некуда.

И что за ним уже пришли. И что - рано или поздно - придут и за вами. Они придут и откроют двери своим железным ногтем. И скажут: давай поиграем?

И вам тоже тогда никто не поможет.

Я обещаю вам.

Не благодарите.

Денис Горелов

Вышел ежик из тумана, вынул ножик из кармана

Русские пугалки

Пугает неизвестное - на этом клише стоят все самоучители по дешевому хоррору и литературе макабра. Темный угол, из которого громко и хрипло дышат. Переплеск в неосвещенном бассейне. Вкрадчивый голос по телефону. Крик вдали.

Русская практика сокрушила эстетскую теорию благополучных стран: наш страх персонифицирован, осязаем и с детства знаком. Россиянин боится россиянина.

Next- door-питекантропа с примитивной потребностью самцовой доминанты: нагнуть, отнять и поиметь. То двуногое, для дезактивации которого созданы главные русские изобретения последнего полувека: ларек, пиво «девятка» и профессия охранника всякоразного говна.

Наружу бытовой страх выполз в 83-м.

Много чего интересного приключилось в России в тот год.

Партия без всякого «здрасьте» протрубила о неблагополучии в школах, бабьем царстве и дохлых мухах. В педагогический стали чохом принимать мальчишек - в нахалку, против правил снизив для мужского пола проходной балл.

Армию оглушили приказом «ноль сто» - по сей день легендарной директивой об уголовной ответственности за неуставняк. Канцеляризм «неуставные взаимоотношения» родился именно при Андропове - до него жопа в армии была, а слова не было.

По лживо гостеприимным южным республикам потянулись следственные бригады Прокуратуры СССР.

Вот и бояться разрешили - тогда. Без отмашки сверху: мол, бойся, страна, - но корежащий неуют, заполошное вглядывание в ночную улицу, ускорение женского цоканья при шагах за спиной, интуитивное смещение в сторону при виде встречных сигаретных огоньков получили легальный статус, конституируясь прессой и экраном.

Шлюзы открылись. В 83-м вышел шедевр бытового ужаса с домашним названием «Кто стучится в дверь ко мне».

Просто про семью. Про нестыдные «мне сорок лет». Мидловскую компанию «+1», где жены дружат детьми, добывательством и мужниными «переборами», а в святки ставят лампу на пол и гадают расплавленным свинцом или воском, как кому. Про серую зиму, когда темнеет мутно и рано, и редкая человечья россыпь по снежной пустыне спальных зон московского юга внушает неартикулированную зябкую тревогу. Про зловещие смыслы, которыми напитываются топчущиеся у обледенелой лесенки в чистом поле мужские фигуры. Возводя в Орехове-Ясеневе для зажиточных слоев громады кондоминиумов полного цикла, архитекторы 70-х не взяли в толк, что от редких автобусных остановок к ним, в тепло и телевизор, предстоит двигаться по абсолютно нежилой пустоте. Мода на крупных собак в тех районах - нет, не была случайной. В этих классово однородных, непьющих, универсально снабжаемых зеленых кварталах, на этих круглый год продуваемых лесенках с перилами из сваренных труб, у этих подъездов с первыми кодовыми замками зрело такое подспудное ожидание зла, что оно не могло не образоваться, не прилететь, не соткаться из воздуха.

Позвонили-застучали. Девушка. Гонятся. Дверь не открывайте, свет не зажигайте. Пустили переночевать, с хохотком и намеками, с жениной прохладцей. А ее ищут. Не чужие-пришлые-залетные, а свои, из соседних подъездов. «Вы ей просто передайте, что если она будет от нас бегать, ей будет гораздо хуже, чем она может себе вообразить». Вежливое лицо Антона Табакова, которое всегда хотелось перекрестить, и сейчас хочется. Сумерки. А потом ее медленно и принародно забирают, уводят куда-то туда, в переходную трубу, к ощущению полного бессилия взрослого мужчины. «А ты иди, артист». Потом - каркающие галки над нарсудом.

Стремно.

Обыденно нехорошо.

То был фильм про зиму, а полгода спустя вышел про лето - «Средь бела дня». Тоже взрослая компания поехала с детьми на речку воскресенье провести. Страхи 83-го все были взрослые - зрелые и осознанные. Выдержанные в теплой духотени предыдущего десятилетия, когда мидл-класс народился - оседлый, стабильный, не любящий неприятностей, - а защиты ему не дали. Потому что не признали главным. Ну, на этом пять лет спустя целая власть погорела, все помнят. На этом вот постоянном ощущении дискомфорта состоявшихся людей, которое было главным содержанием житейского кино-83.

Ну - пикник. Лужайка-полянка-водоем-скатерть. Съехавший с проселка криво стоящий «жигуль». Запах костра, у соседей волейбол и что-то такое ротаровское из динамиков. Стайка местной допризывной молодежи, принявшая чернил в законный выходной. Это их место и вообще. Долгое и унылое задирательство. Долгая некрасивая драка с тасканием за рубашки. Обещание вернуться. Догон по 250. Ремни на кулаках. Женщину пятерней в лицо, ребенку подножку, бугага. Отец семейства долго кричит «не подходи!», после чего убивает главного двумя звонкими ударами дрына.

Муравьи по лицу.

Не дождутся Коляна в армии, и мотоцикла «Ява» у него не будет.

Выездная сессия в неприспособленном ДК по месту жительства потерпевших. Из неохраняемой комнаты свидетелей по одному выкликают городских. Последняя, и без того пуганая клуша, остается наедине со шпаной в выходных костюмах. Один встает к двери, другой присаживается напротив. Тот, у двери, по струнке висящей на стене для самодеятельности гитары: дин-н-нь! И смотрят, смотрят в упор ласковым взглядом катающих слюну мерзавцев. Все. Клуша дает сбивчивые, но правильные показания, усердно топя друга, с которым 15 лет домами, семьями и «жигулями».

Нечто похожее о превышении самообороны в советском кино уже было десятью годами раньше, называлось «Без права на ошибку». Но там берег терроризировали мажоры в белых штанах и темных очках - не хватило сценаристу пороху дать адекватный социальный портрет гопоты. В «Средь бела дня» на полянке честно куражился гегемон, сельский паренек с набитыми кулаками.

Если рожденный в те же годы в США жанр «яппи в опасности» был комическим поиском приключений выросших в оранжерее баловней; если глаженый американский чистюля открывал для себя на час другую, зазеркальную Америку и вырывался из нее наутро в перьях, но с адреналином в сердце, - русский жил в другой России всегда. На свету, в метро, на кухне за занавесками она давала ему забыть, кто в доме главный, и тем унизительней был возврат в блатную реальность.

За городом. Субботним вечером, когда от души намахались веслом и пора ставиться, и взгорок хорош, дно песчаное, а умный правит к острову с крапивой и комарами - зачем? А вон деревня на взгорке, в час с танцев пойдут. И идут в час с танцев, и долго надсадно орут, что вот счас к вам переплывем, палатку к дереву подвесим, баб отыбем, а после и вас, москвичей, только мокнуть неохота. Умный никогда в этих местах не был, но видел, что - деревня. И знал, что в час - пойдут.

В транспорте. В электричках - всегда, там у них змеюшник. В праздники заполночь - и в метро. Когда входит шобла и начинает бить стекла, резать сиденья, ссать по углам, выковыривать с окон резиновую оплетку, краешком глаза кося на припозднившихся: кто-кто у нас такой смелый? Ясно - баба; мужики все умные. Сиди, баба, не возникай. Выкатятся всегда не на конечной, а станцией раньше, к пригородным поездам. Всегда.

Про армию не базар, она из них и состоит. Когда однажды в сотый раз обсуждали дедовщину, умный спросил: ребята, а вы животных одного пола в одну клетку садите? нет? а здесь чего? Сто восемьдесят однополых зверьков в одной комнате в два яруса. И чего вы хотели?

Этой России в день города - любого города! - не продают жидкостей - любых жидкостей! - в стеклянной таре. Заодно и нам, фраерам.

Этой России выходные выкатывают парами: 1-2 января, 1-2 мая, 7-8 ноября. Потому что после одного выходного вся она будет свинья свиньей, все равно без толку.

В этой России отменили плату за проезд. В Мытищах, например, транспорт долгое время был бесплатный. Потому что все равно не платят, а контролеров бьют.

Перевожу с русского на русский: перед этой Россией капитулировало самое сильное и жестокое в новейшей истории государство.

Это она смотрит в упор, дергает струну и разговаривает тихо и даже местами вежливо, чуя свою злобную силу.

Она - главная.

Она - не боится.

Захар Прилепин

Страшнее, чем смерть

Записки смелого человека

Мне уже много лет, а я только недавно стал замечать, как людям страшно.

Им так страшно, что меня это напугало. Я стал думать, что мне тоже надо бояться.

Я никогда не искал близости с людьми, не пытался разделить их хлеб, их нежность, их горечь, их вино. Это получилось ненароком, шаг за шагом, рюмка за рюмкой. Нас сталкивало, мы сближались, подвернувшиеся друг другу на сто первом случайном повороте, каждый из которых по странному стечению обстоятельств именуется судьбой.

Так мне пришлось удивляться страхам одного человека, досадовать на ужасы второго, прятаться от маний третьего; и всякий раз я полагал, что это случайность.

Но оказалось, что это закономерность.

До 33 лет я был уверен, что смерти нет.

Скажу больше. Я был уверен, что между мужчиной и женщиной нет противоречий, пока не узнал об этом от женщин. Я был уверен, что детство никогда не кончается, пока несколько окружавших людей не стали называть меня по имени-отчеству; только с годами я понял, что они не шутят. Я был уверен, что нет еврейского вопроса, пока не узнал об этом от евреев. Я даже думал, что русского вопроса не существует, пока Россия, согласно заветам одного мудреца, не слиняла в три дня, оставив на пустыре крыс с ледяными глазами и нестерпимо наглыми повадками.

Тут вот еще смерть.

Раз за разом, от одного близкого человека, от третьего и от пятого я узнал, что о смерти они думают чаще, чем, например, о восхитительных, полных глубокого смысла и нескончаемой радости отношениях меж голым мужчиной и еще более голой женщиной.

Я раскрывал глаза и недоверчиво ухмылялся, как какой-нибудь Квакин из книжки «Тимур и его команда».

- Ты че? - спрашивал я, заглядывая в глаза милому собеседнику, внутренне готовый расхохотаться вместе с ним. Но он никак не хохотал.

До сих пор не хохочет.

- Да. Я все время думаю о смерти, - говорил он, нестерпимо красивый, юный, с властными скулами, полный мышц и гуттаперчевых костей.

- Тебе 25 лет, - говорил я ему. - Ты знаешь, какая жизнь длинная? Даже я не знаю. Она такая длинная, что ее пережевывать уже нет сил, глотаешь огромными кусками - но они, б…дь, стрянут в горле, дышать нечем, ни туда, ни сюда.

- Нет, - сказал он, тряхнув на ветру пушистой головой.

Листья посыпались. Я подобрал один - он был хрусток и молод: на свет проглядывались зеленые жилы, полные влаги, крови и еще не знаю чего там, лимфы, семени, сахара и соли.

- Даже за три года можно прожить три жизни! - говорил я другим, куда более взрослым. - В этом трехлетии будет удивительно много смысла, и при самом малейшем желании ты накопишь себе несметное количество амулетов и безделушек, которые можно будет нежно перебирать целую вечность, бездонное количество времени. Хоть целый год.

Иногда мне кивали в ответ с таким пронзительно понимающим видом, словно я пришел в камеру к смертнику и предложил ему восхититься стройностью сочиненного мною вчера на ночь стихотворения.

- Я чего-то не понимаю? - спросил я.

- Ты чего-то не понимаешь, - ответили мне.

- Если ты не лжешь, - добавили мне.

Неожиданно я стал вспоминать, что все наши бесшабашные пьянки, такие мне органичные, такие светлые во мне, - давно уже едва ли ни для каждого третьего моего собеседника стали единственным способом избежать кромешного ужаса, от которого уже никто не защищает: ни мама, ни ароматная юбка, ни редкая сладость побед.

Еще я стал все чаще встречать людей, которые отказываются от этих пьянок или пьют равнодушно, не глядя на стол и не пьянея, - потому что знают наверняка, что все это не избавленье, потому что белая, сорокаградусная дура, хоть жаркая она, хоть ледяная - не спасает! не хранит! не бережет! не избавит никогда от неминуемого!

Мало того - делает мысли о неминуемом настолько больнее, острее и объемнее, что хочется прекратить все это немедленно, разом, с балкона наземь. Или еще как (много ли ума надо для дурацкого дела).

Иногда мне хочется прижать дорогих моих, любимых и хороших людей к груди и дышать им в волосы, потом в глаза, потом в сердце: ведь не будет ничего! То есть - ничего плохого! Разве вам об этом не сказали?

- Если ты не лжешь, - ответили мне ледяным голосом.

- Я не лгу, - сказал я; отчего-то бровь моя вздрагивала.

- Ты не о том отвечаешь, - сказали мне неживым голосом. - Ты лжешь, что сам это не чувствуешь.

Я подумал. Насколько это возможно в моем случае. То есть несколько секунд не разговаривал, не произносил тосты, не смотрел бессмысленно в потолок, не щекотал какого-то теплого человека.

- Почему? - сказал я. - Я тоже несколько раз об этом думал. Но ничего не придумал. И поэтому я не понимаю, отчего вы, смерть подушками глуша, бессонны? Отчего не спите, прислушиваясь к себе? Отчего глаза ваши то зажмурены до кромешной слепоты, то расширены зачарованно?

Половина земного срока уходит на исступленные мысли о смерти.

Половина человеческого рассудка тратится на жуткую обиду: зачем Ты придумал так, что мы исчезаем? Исключи меня из списка, иначе я не знаю…

Другой, замечательно ясный и трезвый человек говорит мне:

- Не бывает и часа, чтоб я не вспоминал о смерти, я думаю о ней постоянно, я волнуюсь, как перед экзаменом.

Я молчу; тем более, что ответа не ждут. Мне удивительно.

«…Как перед экзаменом, - неопределенно и мрачно ерничаю я, -…со шпаргалками в носках…»

Кому там нужны наши ответы.

Тем более, что больше всего мы, наверное, боимся, что там нас никто не спросит.

Моя любимая женщина вспоминала, как плакала ее ныне покойная мать на похоронах своей матери. Было тогда моей любимой немного лет, но она помнит, что даже не плакала мама, а кричала исступленно и дико.

- Так только безбожники могут кричать о мертвом, - с горькой грустью вдруг сказала любимая.

- Которые знают, что никогда не встретятся, - добавила она.

На столе стоял в чашках горячий чай.

Мы встретимся. И даже узнаем друг друга.

И, по- видимому, столь же исступленно начнем думать о жизни. Думаю, она тоже покажется страшной -оттуда, с другой стороны. Гораздо страшнее, чем смерть.

Игорь Караулов

Тень алоэ

Подвиги умеренного бояки

Когда в нашей коммуналке появился затхлый, тленный запах и у двери соседней комнаты поставили на попа неказистую крышку гроба, я не мог испугаться смерти. Я понимал, что сосед умер, что его больше не будет, что он никогда больше не станет бриться на кухне, размазывая жирную пену по щекам своим заскорузлым помазком. Я понимал, что произошло событие невеселое, но не мог же я примерять его на себя? Мне было четыре года, и была пыльная весна. А летом я узнал, что моя смерть возможна. Я повесился. Не от горя, а ради удовольствия. Чтобы подольше повисеть на дачном турнике, не держась руками, я привязал себя к нему за шею нетолстым резиновым шлангом. Какое неведение об основах безопасности жизнедеятельности! Тогда я еле выкарабкался обратно на чурбан, с которого отправился в это недолгое и несчастливое висение. Красная полоса вокруг горла держалась еще несколько дней. Зато я уж точно понял, что смертен.

Вот страх зубного врача - он самый пронзительный. Но и он возникает не сразу. Это сначала молочные зубы должны выпасть, а потом коренные прорезаться, а потом начать гнить, чтобы в школьном зубном кабинете врачиха, рассверлив зуб, торжествующе полезла в самую его глубину своей иголкой с крестиком на конце. Без наркоза, разумеется. Первый оборот иголки обещает едва ли не наслаждение - зато какой болью ударяет второй!

Боялся ли я темноты в детстве? Самой темноты - пожалуй, нет. Но вот одного предмета в темноте - боялся. Самого невинного при свете дня и самого опасного в темноте. Это было растение. Алоэ. Днем оно давало целебный сок для нужд доморощенной медицины, а ночью, под влиянием ядовитого света с улицы, оно распускало свои когтистые щупальца, охватывая ими стену и потолок. Я так хорошо запомнил этот страх, что много позже написал о нем вот такие стихи:

Дивный остров Лемурия тем знаменит,

Что на нем обитают лемуры, на вид -

То ли кошки, то ль совы, а все же -

На людей они чем-то похожи.

Дивный остров Лемурия тем знаменит,

Что на нем целый день соловей голосит,

Завезенный каким-то пиратом, -

Тенорком голосит виноватым.

Что за остров Лемурия! В нетях ветвей

Ни клыкастого тигра не встретишь, ни змей,

И вулканы лежат в летаргии,

И полночные страхи - другие.

Ты усни, и тебя не встревожат во сне

Даже тени алоэ на белой стене,

Даже поздние таксомоторы

Да на кухне грошовые споры.

И все- таки, когда я думаю о самом первом своем страхе, мне настойчиво приходит в голову нечто иное. Это страх обознаться. Он преследовал меня очень долго. Каждый бывший со мной случай обознатушек огненным пятном горел в моей памяти. Перепутал двоюродную сестру с дочерью соседки -ужас же, правда? Я и сейчас по привычке не тороплюсь узнавать голоса по телефону или подходить в толпе к людям, которых вроде бы распознал в лицо. Мало ли - бывают похожие лица, неотличимые голоса. Нельзя быть ни в чем уверенным.

Если в жизни не хватает страха, его можно набраться в искусстве. Самый первый фильм, который я посмотрел в кино, был по совпадению очень страшным, и ничего страшнее я с тех пор не видел. Это был «Всадник без головы», мне было шесть лет. Само по себе отсутствие головы у человека было непривычной для меня идеей, а уж когда силуэт безголового всадника проплывал на фоне гор и простодушные жители Дикого Запада кричали: «Дьявол!» - тут несколько кошмарных ночей впечатлительному ребенку было обеспечено. Тем более - это был кинотеатр «Союз» в Малаховке, а по малаховским дачам ходили разные слухи. Например, что одна девочка пропала из дома, а через три года родители нашли в лесу ее тело - разумеется, без головы. Или голову - но без туловища.

А потом эти страхи начинают проходить. И вот мне уже звонит работодатель, а я его принимаю за однокурсника и фамильярно говорю «привет» вместо какого-нибудь «здравствуйте». И - ничего, не краснею удушливой волной, не вешаю трубку в панике. А через месяц он опять звонит, и я опять его путаю. Как с гуся вода. Смотришь «фильм ужасов» - и подсмеиваешься, вместо того чтобы дрожать мелкой дрожью: это же кино, всего лишь кино, да еще и коммерческое. Ужас перед стоматологом отваливается вместе с самими зубами: все меньше нужно лечить, все больше протезировать, а в протезировании нет тайны, рождающей страх, нет вторжения в живую святыню. Есть работа над чем-то фактически мертвым в тебе, и это тоже коммерция, just business; если и боишься чего, то разве только того, что денег не хватит. Когда этот страх прошел, я написал:

Уже зубного не боюсь,

уже бестрепетно смотрю

в соседний, светлый кабинет,

где принимает Доктор Смерть

в простых учительских очках.

Страх смерти в полной мере созревает к совершеннолетию. Тогда-то и начинаешь обмирать бессонными ночами, страшась унылого факта конечности своего бесценного и уникального существования. В двадцать лет кажется, что этот страх обязательно будет с годами обостряться, и боишься не только самой смерти, но еще и этого якобы неотвратимого нарастания страха. Но приходит тридцать или тридцать пять лет, и удивляешься, обнаружив, что страх ощутимо убывает. Это происходит по разным причинам. Например, страх за себя очень хорошо изгоняется детьми. Дети - это один большой, нерасчлененный ужас, перед которым всякий страх за себя бледнеет и меркнет. Уже во чреве матери ребенок становится источником страха: он ведь может родиться мертвым или неполноценным. Затем - страх, что нашего ребенка перепутают в роддоме: здорового и умного поменяют на глупого и больного. Благополучно оказавшись дома и начав расти, ребенок может выпасть из кроватки, изувечиться или покалечиться самыми разнообразными способами. И это рождает страх, постоянный страх. Но это и избавляет от страха. Идя с ребенком по улице, понимаешь, что без колебаний отдашь жизнь, чтобы его спасти.

И потом, со смертью смиряешься, сживаешься. Чем отчетливее видно ее лицо, чем меньше она - тревожный миф о неизвестности и чем больше - реальная медицинская перспектива, тем охотнее принимаешь ее в качестве партнера, с которым можно поговорить и даже договориться - в пределах разумного и возможного.

Сестренка смерть, мы вновь остались дома

и пустоту разделим пополам.

Рассчитаны на сено и солому,

домашние исчезли по делам.

Не разберешь, весенний или зимний,

огромный день уставился в окно.

Ты мне теперь всего необходимей -

останови свое веретено.

Поговорим о грециях и римах,

согреем чай, отыщем пастилы

и до прихода хрупких и любимых

посуду перемоем и полы.

Мне немного жаль страхов, оставленных позади. Они были очень человечные, эти страхи. Их не заменят скучные бытовые опасения и паранойи взрослого человека: не запер дверь квартиры, не выключил плиту, не закрыл кран. Главный-то страх вынут, как нерв из зуба. В сорок лет, когда человек каждую минуту может узнать, что жить ему осталось несколько месяцев, когда, как говорят, «если у вас ничего не болит, то вы умерли», чувствуешь себя камикадзе, несущимся в своей торпеде навстречу вражескому кораблю - и уже как будто обжившимся в ней. И хотя нет надежды ни на лекарство от всех болезней, ни на Бога, который спасет, и выхватит из огня, и отфутболит в жизнь вечную, нет и страха. Будь что будет. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Но не страшно ли не бояться? Иногда - страшно.

Игорь Порошин

1913

Как мы стали патриотами

Москва, я люблю тебя!

Однажды Надя почувствовала, что ее раздражает, когда ругают Москву. Она не сразу поняла, с чем именно это связано. И уже точно понимая - с чем именно, не могла себе в этом признаться.

Долгое время она была вынуждена соглашаться с претензиями к Москве. Потому что надины друзья любили ругать Москву. Она была уверена в том, что ее друзья прекрасные люди. Иногда она говорила о них, ну и вообще обо всех, кто ей нравился, - «правильные люди». Надя не решалась спорить со своими друзьями еще и потому, что она несколько раз слышала, как хвалят Москву. Это было ужасно! Ужасны были эти похвальные слова о Москве, и ужасны были сами люди, хвалившие Москву. Взять хотя бы эту песню Газманова. Она всегда заставала Надю врасплох на Ленинградском вокзале. Газманов вероломно падал откуда-то сверху и мучил, насиловал ее, когда она в мечтах, мыслях, с тихой улыбкой брела по перрону навстречу Петербургу. В это трудно поверить, но несколько раз, на особенно почему-то нестерпимых для нее словах этой громкой песни - «проходит летопись време-е-е-е-н», Надя роняла сумки на перрон. Руки ей были нужны для того, чтобы заткнуть уши. Всякий раз в такие моменты ей на подмогу приходил какой-нибудь симпатичный молодой человек, поднимавший сумки с земли: «С вами все в порядке?» - «Да-да, все нормально. Спасибо, извините», - Надя опускала глаза и никогда не принимала предложение донести багаж до вагона. Обида за Москву, за то, что у этого города такие певцы, переполняла Надю, не оставляя места никаким другим чувствам. Но и хулители Москвы больше не нравились Наде.

Ей стало казаться, что когда ее правильные друзья начинают говорить о Москве, в них как бы сразу заканчивается, обрывается все остроумие, великодушие и доброта.

Надя понимала, чем Европа лучше Москвы. Она не принадлежала к тому типу русских людей, которые фыркают на выходе из галереи Уффици: «Ну и что тут такого? Ну и где тут Эрмитаж?» Она знала, что спагетти с соусом «барилла» не могут стоить 15 евро. Что в Москве рестораны никогда не угощают лимончелло и официанты никогда не скажут тебе: «Да ладно, в другой раз принесете эти 30 рублей».

Надя очень любила Европу, можно сказать, была предана ей. Она специально выбрала себе такую работу, чтобы часто ездить туда - Надя занималась пополнением западноевропейской секции очень крупной московской антикварной лавки. К тому же Надя часто навещала свою сестру, которая жила с непутевым мужем и ребенком в Козенце - красивом, грязном, живом и безнадежном городке на самом юге Италии, знаменитом главным образом тем, что здесь почему-то решила умереть испанская королева.

В сущности, у Нади были все шансы повторить судьбу своей сестры. Надина красота имела какое-то чрезвычайно приветливое, уютное, что ли, свойство. Видя ее, самые робкие мужчины делались храбрецами. Так что если она заходила одна в кафе или садилась на скамейку в парке, к ней непременно быстро пристраивался какой-нибудь мямля. Данный мужской типаж безошибочно распознавал ее великий дар - умение слушать и сопереживать.

И Надя слушала эту историю. Историю лысеющего холостяка, который не ту профессию выбрал, не в ту дверь заглянул, не от того получил рекомендательное письмо, и теперь живет с родителями, получает 700 евро и клянет Берлускони, который уничтожил социальную справедливость.

Надя не избегала этих исповедей, она даже заставляла себя думать, что нисколько не устает от них. Она, разумеется, знала и другую Европу - сытую, довольную, веселую и даже мужественную. Но отчего-то она забывала о ней, когда возвращалась в Москву. Странно, но по приезде в душный, пасмурный, задыхающийся в пробках город, она чувствовала эйфорию, как будто вырвалась на простор. Она видела перед собой город, над которым не висит предопределение, где еще ничего не прожито, город, где каждый день возможно начинать новую жизнь. По-настоящему вольный город.

В тот день Наде казалось, что сейчас думать или говорить плохо о Москве невозможно. Город был так красив в этой теплой позолоте осеннего света. Только что вернувшаяся из европейских странствий, исполненная внезапной любви и благодарности к Москве, Надя шагала сквозь этот свет на встречу с друзьями в «Солянку». Первое, что она услышала, едва переступив порог любимого клуба и еще не успев со всеми расцеловаться: «Совершенно не понятно, как после всего этого московским говном питаться». Надя вздрогнула и замерла, хотя она, конечно, не первый раз в жизни слышала что-то подобное.

- Митя только что из Вьетнама. Много впечатлений, - шепнула Наде подруга.

- И вот ведь, что за земля такая, если через нее ни китайцы не прорастают, ни вьетнамцы. На весь город не больше пяти аутентичных кафе восточной кухни, - продолжал как бы в потолок говорить Митя, развалившись на диване.

- Митя, а почему ты не остался там, где китайские кафе произрастают десятками тысяч? - Надя залпом выпила бокал вина. - Ну правда? Ты же ведь мог спокойно делать там свои заказы. Их было бы, может быть, меньше. Но во всяком случае, ты не питался бы московским говном. Ризотто, пожалуйста, - крикнула официанту Надя.

Митя повернул голову в сторону Нади.

- О-о-о. Похоже, калабрийцы совсем измучили тебя жалобами на жизнь.

Весь день Надя ничего не ела, и она сразу же почувствовала, как вино сильно дало в голову.

- Мне думается, у калабрийцев куда больше оснований жаловаться, чем у тебя. У них нет возможности сравнивать свою еду не только с вьетнамской, но даже с миланской.

- Им нет нужды сравнивать свою еду с миланской, потому что их собственная еда почти ничем не хуже.

- Ты, сидя в Москве, это знаешь. Калабрийцы - нет. Тебе не нравится московская еда после вьетнамской. Но гораздо хуже, когда жизнь - говно при хорошей еде.

- А в какой-нибудь верхневолжской или южносибирской Калабрии жизнь, конечно же, мед.

- Не мед. Но ты можешь, по крайней мере, уехать в Москву, если тебе плохо живется в Южной Сибири.

- А калабриец может отправиться в Милан или Нью-Йорк.

- Нет, не может. Его не ждут в Милане. Там для него нет мест. И Нью-Йорк… Когда ты последний раз был в Нью-Йорке? Это уже больше не всемирный приют. Сегодня калабриец отправится скорее в Москву искать счастья, чем в Милан или Нью-Йорк.

- Боже, бедная Надя. До чего ты договорилась. Москва ждет не дождется твоего калабрийца.

- Его никто не ждет. Но для него здесь найдется пространство. Как нашлось для тебя, Митя, и для меня. Стать москвичом, значит стать частью мира. Мы тут в «Солянке» можем сравнивать Вьетнам и Калабрию. Ты же любишь Нью-Йорк? Почему же ты не признаешь, что в Москве сейчас больше свободы и возможностей, чем в самом Нью-Йорке?

Все смотрели на Надю, включая официантку, прижавшую к бедру поднос с остывшим ризотто.

Россия, вперед!

Олег лежал на диване и, как положено человеку, переживающему тяжелое похмелье, пытался в деталях восстановить картину вчерашнего вечера. Ну и ночи. За вечером еще ведь случилась ночь. Олег напивался редко, и когда это происходило, он презирал себя.

На этот раз у Олега были некоторые основания не только презирать себя, но и, возможно, даже удавиться от стыда. Ведь в эту ночь он совершил то, чего никогда прежде не делал, чего он, прямо скажем, всю жизнь избегал: обнимался с незнакомыми людьми, плясал на крыше автомобиля, искупался в фонтане, совершил короткое любовное упражнение с первой встречной, а также самое важное и немыслимое для него в этом списке - кричал: «Оле-оле-оле-оле, Росс-ия-впе-ред!». Прежде Олег использовал эту речевку исключительно в ироническом контексте, когда пересказывал сцены с участием чуждого ему человеческого класса.

Однако удивительным образом стыд теперь совсем не душил Олега. Стыд совершенно отступал перед изумлением. Олег вспоминал не только вчерашний вечер, он расследовал свою жизнь. И чем дальше, тем смешнее ему становилось. Будто он не свою жизнь вспоминает, а читает пародию на русский роман воспитания. Олег хихикал, хотя его и слегка тошнило.

Событием, заставившим Олега кричать невозможные слова и совершать немыслимые действия, была победа сборной России по футболу над Голландией в четвертьфинале чемпионата Европы.

Не то было смешно, что Олег не верил, что такое может когда-нибудь случиться. А то, сколько сил он потратил, чтобы внушить это неверие окружающим.

Убежденность, вмещавшаяся у большинства в одну фразу - «А, наши все равно никогда ничего в футбол не выиграют» - долгое время была призванием и в некотором смысле искусством Олега. Он много лет служил спортивным критиком. И не без основания считал себя первым спортивным критиком. Хотя бы в том смысле, что его заметки о футбольных матчах меньше всего были отчетами о том, кто, когда и какой ногой забил гол. Олег называл свои статьи «рецензиями», в которых обнаруживалось демонстративное равнодушие к результату матча. Он мог запросто обругать победившую команду и возвысить до небес проигравшую.

Его коронным приемом было - не лишенное литературной ловкости высмеивание и унижение российского футбола, вызывавшее приступы ярости тысяч и громкие аплодисменты нескольких десятков его персональных почитателей. Олег подробно разработал теорию о товарном бытовании современного футбола и утверждал, что болеть за российские команды - это так же противоестественно, как ездить на «Жигулях», имея возможность купить «Мерседес». Он называл постыдной провинциальной слабостью желание болеть за парней из своего двора в эпоху, когда футболом правят транснациональные корпорации, вроде «Реала», «Манчестер Юнайтед» и «Милана».

Несколько лет назад Олег оставил профессию спортивного критика, посчитав свою миссию выполненной.

И тут же русский футбол, словно освободившись от попечения своего самого строгого критика, пошел в гору. Если победа ЦСКА в Кубке УЕФА трехлетней давности выглядела чистой случайностью, то разгром «Баварии» «Зенитом» он встретил бурными возгласами у телевизора. Ну а уже после победы над Голландией полез в фонтан.

Многое, очень многое впечатляло Олега в этих победах, но он понимал, что этим купанием и братанием с народом он обязан не только Хиддинку и Аршавину. Что-то подготавливало это безумие. И Олег вдруг догадался - что.

С некоторых пор он стал внимательно просматривать первую полосу газеты «Ведомости». Странные, незнакомые токи пробегали снизу вверх к шейному позвонку, когда он натыкался на сообщения следующего содержания: «По темпам роста пользователей интернета Россия занимает первое место в Европе», «Россия занимает первое место в мире по уровню зарплат топ-менеджеров в крупных компаниях», «К 2020 году Россия будет третьей в мире по объему иностранных инвестиций» и т. д. Это смотрелось особенно убедительно на первой странице издания, чья четвертая страница неутомимо борется с властью и беспрестанно возмущается глупостями пропаганды.

Не особенно вникая в контекст этих триумфальных сводок и прогнозов, Олег внимал им, как музыке. Ему слышался ритм железного марша. Этот марш приятно преследовал его повсюду - в миланском магазине перчаток, где девушка по-русски помогала ему определится с цветом и фактурой. В лондонской гостинице, где его так коряво, но так старательно приветствовали на русском.

Олег без сожаления, даже с каким-то ликованием сознавался себе в том, что этот ток вдоль хребта, это довольство при звуках ломаной русской речи - пробуждающееся национальное чванство. Всемирное и на самом деле наднациональное свойство подданных больших и жиреющих стран. Здоровое чувство, напрочь лишенное быдлятства русского патриотизма 90-х и дешевой, ценой в жвачку гордости советского загранкомандировочного.

Теперь Олег смиренно стоял в очередях на паспортный контроль с соотечественниками. Ему чудилось, что граждане РФ держат спину в этой очереди как-то прямее, чем прежде. И что теперь штампы в русском паспорте в связи с этой новой русской осанкой проставляются быстрее. Олегу даже нравилось встречать соотечественников за границей, беседовать с ними. Прежде он их стеснялся и считал лучшей рекомендацией какого-то места - «там нет русских».

В общем, Олег, сам того не ведая, был готов отпраздновать вместе с народом эту великую, по-пушкински красивую победу. Да-да, Олег обнаруживал в этих ребятах, перепинавших голландцев, родство с гением Пушкина. А ведь еще подростком он морщился и даже пару раз вступал в рискованный спор с учительницей литературы, когда она называла Пушкина «народным поэтом». Олег был убежден - все гениальное существует как исключение, произрастая прекрасным цветком среди глупых лопухов. Но с этой победой он вдруг не просто понял, что имели в виду гражданственные русские мыслители XIX века, когда называли Пушкина «народным гением», но вынужден был принять эту формулу. Олега забавляла мысль, что его давнюю убежденность вмиг отняли люди, которые даже не читали по своей воле Пушкина. Ну разве что Аршавин.

Олег поднялся с дивана и вышел в коридор. Там висел его щегольский клетчатый пиджак. Олег надел его вчера по случаю оперы, в нем же смотрел футбол и праздновал победу. На спине пиджак был в разводах. При приближении выяснилось, что это следы рвоты.

«Тридцатая любовь Марины какая-то», - хмыкнул Олег и побрел принимать душ.

Слава России!

Влад и Петр сидят на бортике бассейна гостиницы Four Seasons и смотрят вдаль на ночное море. Между Владом и Петром стоит почти опорожненная бутылка виски и два стакана. Несколько часов назад в Каннах закончилась презентация крупного девелоперского проекта в Краснодарском крае. Влад и Петр два месяца готовили ее. Влад уже давно хотел пойти спать, но Петр не отпускал его.

- Я не понимаю, зачем все это нужно было?

- Чего?

- Ну вся эта великорусская дипломатия.

- Чего?

- Ну это. «Периньон». Зачем было людей топить в «Периньоне»? Пичкать их, б…дь, иранской икрой. Иранской! Потом б…и откуда-то нарисовались. Зачем выставку строительных проектов во Франции превращать в бл…ник с фейерверком? Зачем?

- Да ладно тебе…

- Ну чего. Все, что мы с тобой готовили, на х… пошло.

- Перестань. О чем ты говоришь?

- Ну что это за девяностые, нах. Какие инвестиции, в п…, после таких банкетов!

- А нам не нужны инвестиции.

- А что нам нужно?

- Мозги. Умения. Навыки. Нам, правда, не нужны инвестиции. Приходите к нам с инвестициями - это так говорится, ради вежливости. У нас до х… бабок, мы кого угодно кэшем забомбим. Нам мозги нужны. Россия - такой недоросль, здоровенный детина с горящими глазами и отменной эрекцией. Мозгов только нет. Ты же болельщик. Посмотри, что произошло, когда чистые мозги в наш спорт вкачали - сразу же выигрывать начали.

- Я-то думал, что мы сильны мозгами как раз. В Силиконовой долине много наших.

- Вот именно - в Силиконовой долине. Нужно делать то, чем последние 50 лет занимались американцы - скупать мозги и умения. Любыми средствами и за любые деньги. То, что сегодня Сергеич устроил с икрой и бл…ми - не быковство никакое. Нормальный расчет. Профессионалы больше всего любят деньги. И вот приходят они сегодня на наш банкет, и что они видят - икра, 95-й «Периньон», - значит, ребята хотят показать, что у них есть деньги. Сигнал принят. Это самый действенный способ известить профессионалов, что для них есть хорошая работа. У нас преимущественное право выбора на профессионалов перед теми же китайцами. У нас телки п…ые. Свобода нравов, какая Америке и Европе не снилась. Командировка в Москву - это дико круто. Круче, можно сказать, не бывает.

- Ну ладно, утешил.

- Нет, правда. Сейчас у нас такой 1913 год на дворе. Только без гнили в виде многопартийной системы. Нам по всем фронтам сейчас прет. У нас реальные шансы через 10 лет устроиться в первой тройке. Нам бы только не про…ть ситуацию. Не ввязаться в какую-нибудь мелкую, региональную х…ю.

- Гляди-гляди, какого зловещего цвета эта полоска света на востоке. Рассвет похож на закат!

- Символист, бля. Давай допьем, что ли, да пойду я спать. Слава России!

- Слава России!

Максим Семеляк

Нал ожидания

Аурофобия

В одном произведении Гайто Газданова у героя была аллергия на деньги - ему по какой-то причине было тошно дотрагиваться до монет и банкнот.

Я этим определенно не страдаю. Мне равно милы вафельный хруст и бледно-ржавый окрас новенькой пятитысячной банкноты и ветхий, как крылышко засушенной бабочки, доллар, затертый в заднем кармане. Нет ничего лучше, чем подойти в предвкушении полудня к цветущему и рассохшемуся от собственной важности лондонскому пабу, перебирая в ладони сонливую тяжесть фунта, - эти капитальные монетки для меня, что четки для араба. В раннем детстве я всегда обращал самое пристальное внимание на то, сколько у любимых книжных героев в кармане наличности - до сих пор прекрасно помню все эти гинеи, луидоры, шиллинги, экю, ливры, вазастанские эре и лунные фертинги, а также завидную способность д?Артаньяна считать как Архимед. Поступок группы The KLF, в одночасье спалившей миллион фунтов стерлингов, всегда представлялся мне достаточно пошлой акцией (да и музыка, кстати, у них была так себе). Мне симпатичен кэш как таковой, сама его пестрая предательская фактура - чтобы он в случае чего мог разлететься во все стороны, как в раннем кубриковском фильме «Убийство».

При этом, как настоящий лицемер, я патологически скуп на разговоры о деньгах. Я никогда не умел договориться о собственной зарплате. Если мне не назначали ее сразу, я либо называл такую сумму, которую принимающая сторона немедленно воспринимала как личное оскорбление и автоматически прекращала переговоры, либо соглашался работать практически бесплатно. До сих пор, когда я слышу вполне невинные оценки, вроде «такой-то умеет жить» или «такая-то своего не упустит», мне делается не по себе, и меньше всего на свете я в этот момент хочу, чтобы кто-то произнес нечто подобное про меня. Определение «практичный» всегда казалось мне несколько оскорбительным. В словосочетании «преследовать свою выгоду» мне с детства мерещилось нечто нерукопожатное. Наконец, я просто физически неспособен проартикулировать омерзительное слово «бабло» (поверьте, даже написать его здесь стоило мне значительных усилий). Иными словами, налицо некоторая фобия.

В приятной книге Кейт Фокс, посвященной повадкам среднестатистического английского человека, говорится, в частности, и о том, как этот среднестатистический английский человек ведет себя в момент, когда речь заходит о деньгах, которые могут причитаться лично ему: «Некоторые прячут свое смущение за шутками, другие сбиваются на повышенный тон, а то и вовсе ведут себя агрессивно, третьи начинают возбужденно тараторить, четвертые проявляют чрезмерную учтивость и принимают виноватый вид, либо раздражаются и занимают оборонительную позицию». Ровно таким образом начинаю вести себя и я, хотя ничему среднестатистически-английскому во мне просто неоткуда взяться.

Я помню, как лет семь назад по электронным почтовым ящикам гулял бойкий спам возмутительного содержания, и вот однажды он наткнулся и на меня. Некий человек или даже целая организация из Зимбабве, кажется, извещали меня о каком-то то ли наследстве, то ли посреднической операции, от которой глупо отказываться. Письмо было длинным и путаным, но последний абзац говорил сам за себя. Однозначная буквица шрифта Times New Roman провозглашала, что непосредственно после осуществления соответствующих посреднических операций и выплаты всех налогов на мой банковский счет будет переведено двести семьдесят три миллиона долларов. Признаться, я не сразу понял, что это спам, и поэтому несколько долгих минут меня переполняли самые разнообразные чувства, как фри-джазовая импровизация. Чего среди этой какофонии не было, так это ноты радости - сам не знаю, почему. В секунду же, когда мне открылась истинная подоплека происходящего, я, честное слово, испытал нечто похожее на облегчение.

Почему ж так происходит? Почему люди опасаются денег? Взять хотя бы постоянного героя этих заметок кинокритика Станислава Ф. Ростоцкого, который долгое время любил заявлять, что пять тысяч долларов решат все его проблемы. Очень может быть, что он и до сих пор так считает. И что с ним прикажете делать? Тут не бодлеровская «гордость в нищете» и не опасение «продаться», тут нечто иное. Страх денег - это в некотором смысле страх самоопределения. Вопрос же, в конце концов, заключается не в том, чтобы заработать, а в том, чтобы сказать самому себе, сколько ты стоишь. Это несколько сложнее, чем мечтать об абстрактном богатстве или упиваться мнимой (по большей части) голодухой.

Для меня в этом смысле величайшим откровением явился первый том торжественной экономической эпопеи Айн Рэнд «Атлант расправил плечи». Это был, как выразился бы Гребенщиков, учебник неврозов с ответами в самом конце - пластилиновая наглядность персонажей вкупе с картонной бравурностью языка шли этой книжке только на пользу. Там один из эпизодических персонажей, пытаясь объяснить мотивы какого-то своего не самого благовидного поступка, гордо заявляет: «Я действовал из чистых побуждений. Я ничего не хотел для себя… Я могу с гордостью сказать, что за всю жизнь никогда и не из чего не извлек дохода!» На что железная леди Дагни Тагерт отвечает ему: «Мистер Лоусон, я обязана сказать вам, что из всех заявлений, которые может сделать человек, то, что только что прозвучало, на мой взгляд, является самым позорным».

Почему- то до весны прошлого года мне не приходила в голову столь простая мысль. Я всегда предпочитал гордиться своим нон-профитным существованием; я презирал дискаунты всех мастей и терпеть не мог (да и не могу) торговаться. В этом, конечно, есть редкая, хотя и несложная прелесть -всю жизнь провести на стадии аванса. Ощущать потенциал, но не конвертировать его. Превозносить принцип «не быть жадным», забывая про принцип «иметь возможность быть щедрым». Быть неразменным грошом несомненно слаще, чем знать себе цену - это один из способов продления жизни, и люди из породы «непродающихся», по моим наблюдениям, обладают куда большим тщеславием, чем те, кто послушно идет в ярме своей ежемесячной мзды, сколь бы шестизначной она не являлась. Я знаю многих людей, которые делают с собой все, лишь бы не зарабатывать, - и это не вопрос речевого этикета, скверного характера или даже алкоголизма. Порой мне кажется, что страх денег может быть даже сильнее боязни безденежья.

Мне, разумеется, уже никогда не стать таким, как Дагни Тагерт, и деньги для меня, по всей вероятности, так и останутся не более чем приятной на ощупь материей. Видимо, мне их в жизни нужно ровно столько, сколько я смогу удержать в ладонях.

Утешает то, что это все-таки несколько больше, чем пять тысяч долларов.

Людмила Сырникова

Небольшая любовь

Русская девушка и нерусский мужчина

На Западе человек с фобиями приходит к психологу, садится на кушетку и за собственные деньги все ему рассказывает. Такой способ времяпрепровождения западный человек считает достаточно эффективным, - по крайней мере, прибегает к нему регулярно. Русскому человеку он тоже знаком, правда, денег не требует и называется простым словом «выговориться». Прибегает к нему русский человек еще регулярнее, в различных обстоятельствах места, времени и действия - список этих архетипических обстоятельств лишь открывается стопкой, воблой и визави. Выговаривается русский человек также в очереди, дома на кухне, в общественном транспорте, однако результат собственных откровений никогда не кажется ему достаточно эффективным (не все сказал, не выслушали до конца, да что говорить, все равно ничего не изменишь, etc). Принципиальная разница между русским и западным человеком заключается, однако, не в этих, глубоко второстепенных обстоятельствах. А в одном, главном: западный человек отлично осознает, что проблема - внутри него, русский же неизменно уверен, что она вовне. Я и сама прошла через это.

- Новодворская - такая сионистка! - говорила соседка, бывший советский инженер, мать-одиночка, прижившая дочь от несостоявшегося супруга, кандидата наук, даже не мечтавшего стать доктором. Она и сама была некрасивой женщиной с толстыми ногами, с прямыми волосами, забранными в пучок. Тот факт, что ее ненависть была направлена на Новодворскую, а не Хакамаду, неопровержимо свидетельствовал: никаких женских амбиций у нее уже не осталось, сексуальность обернулась чистейшей сублимацией. Сионизм отсылал к эротическим переживаниям молодости, к эпохе, когда советское еврейство в лице видных деятелей науки и культуры единодушно осудило агрессию израильской военщины против мирного арабского населения. Советская военная мощь, так и не вставшая на защиту арабского населения, была олицетворением ее девичьих грез, которым тоже не суждено было стать реальностью: грубая сила обернулась недодоктором наук.

Честно говоря, мне никогда не было до конца понятно, почему у советского (читай - русского) народа арабы должны были вызывать симпатию или даже жалость. Я видела их по телевизору множество раз в выпусках новостей. Мало приятного. Буйные бороды, масляные безумные глаза. Истерическое аффектированное поведение. Крики, дрыганье. Они что-то выкликали, подпрыгивая, а после начинали крутиться как юла. Религиозные фанатики. Больше всего мне неприятны были их женщины - коротконогие, полные, совершенно не женственные. Замотанные в какие-то черные платки, они имели вид жертв, которым никто никогда не придет на помощь. Я размышляла о мусульманской традиции многоженства, но чем дальше, тем больше приходила к выводу, что количество вряд ли способно в данном случае перейти в качество. Сколь же утилитарным, циничным и совершенно лишенным какого бы то ни было чувства должно быть отношение мусульманского самца к своим многочисленным самкам, если он способен прельститься тремя, а то и тридцатью подобными неаппетитными экземплярами. Причем этим, как я понимала, дело отнюдь не ограничивалось.

Однажды я побывала в Стамбуле с экскурсией. Обычное дело: пятьсот долларов с носа - перелет и проживание в отеле в историческом центре города в течение недели по системе полупансиона, посещение основных достопримечательностей, катание по Босфору на катере. В число достопримечательностей попало кафе на крыше здания на одной из центральных улиц. Всей группе был заказан один и тот же напиток - hot chocolate. Когда официант подошел к столу, гид вдруг игриво обратился к нему с вопросом: «Наташа-маташа барма?» Означало это следующее: нет ли тут у вас в запасе русских девушек легкого поведения? Официант на мгновение смутился, а потом захохотал. Еще через мгновение хохотала вся группа. А мне хотелось плакать. Русские девушки, которых только что, прилюдно, фактически назвали проститутками, не только не оскорбились, но и обрадовались. Неудивительно, что после этого на Востоке стоит какой-нибудь русской девушке пройти по залитой солнцем улице, коснуться своими ногами знойного асфальта, - к ней немедленно тянутся руки и звучат вслед разнообразные слова, всегда означающие одно и то же. Она, конечно же, кривится, краснеет, она прибавляет шаг, но не нужно быть Зигмундом Фрейдом, чтобы понимать: «нет» на языке девушек почти всегда означает «да». И добро бы она пошла после этого к психоаналитику, присела на кушетку и повинилась во всем: «Грешна я, психоаналитик, ой, грешна». Нет, она рассказывает подругам об этом случае, притворно возмущаясь сексуальным харрасментом мусульманского Востока или московских диаспор.

- Дэвющк, подвезти? Куда ехать, да? Нэт, дорогу не знаю, подскажещь, да? - кто не слышал этих сладостно-страшных слов. И ведь садятся, и едут, и подсказывают. А после квартиры переписывают на них, а после по судам бегают, пытаясь что-то доказать, что-то вернуть. Поздно, дэвющк. Поздно. Не знаю, как в Коране, но даже беглое знакомство с Библией способно убедить самую глупую и доверчивую блондинку, что запретный плод сладок, однако искушению поддаваться не следует. Но блондинку не убедишь, и она устремляется в объятия джигита, усатого, как Валерий Комиссаров, и сексуального, как Джеймс Бонд, чтобы потом горько пожалеть об этом. Самое печальное, что от такого скачка через морально-нравственный и культурно-этнографический Рубикон не застрахована ни одна девушка.

То был не таксист, не продавец арбузов и не чистильщик обуви. То был бизнесмен средней руки. Черный блестящий плащ, такие же туфли с загнутыми, как у Маленького Мука, носами, перстень с печаткой, широкая улыбка. Усов не было, был подержанный «Мерседес». Относительно чистая русская речь. Небольшие проблемы со склонениями и спряжениями, но не более того. Волосатые руки. Одинокий, как выяснилось. Мы познакомились в кафе. Он сидел за соседним столиком, встал и, вставая, облил меня моим же коктейлем, который задел полой плаща. Предложил подвезти меня, чтобы я не шла по улицам в липком разноцветном плаще: «Смеяться будут». Я - уже в машине - перешла в наступление в том смысле, что ваши, мол, конечно, будут. Мы затронули тему межнационального согласия, и я сказала, что на Востоке, конечно, уважают старших, но почему же к женщине такое потребительское отношение. Он что-то возразил, почти нечленораздельное, продолжал вести машину, крутя руль своими волосатыми пальцами. Я смотрела на пальцы и думала, что бы сказать еще, но как-то ничего не приходило в голову. Он на меня не смотрел, а смотрел на дорогу. «Ну конечно, потребительское отношение к женщине!» - мне казалось, что я подумала это, но я это сказала. А потом добавила: «Вот вы сейчас меня везете так, будто я картошка или какой другой товар, помидоры». «А как вас везти?» - спросил он. И тут я неожиданно для него и для себя его поцеловала. В не очень-то бритую щеку. Он отстранил меня, и мы поехали дальше, и я поняла, что фобии мои все исчезли и я больше не боюсь, что меня изнасилует кавказец-таксист. А через две недели гражданка Иванникова убила ножом подвозившего ее чурку, а потом получила за это премию. Пятьдесят тысяч рублей. Не облагаемых налогом.

Дмитрий Ольшанский

Кушать подано, но кушать не дано

О причинах народобоязни

Все было ясно: ни к чему была женитьба, ни к чему эта чужая женщина, которая ходит в капотах, зевает под вечер и крестит рот рукой.

Наконец он очнулся. Осмотрелся кругом. Окно было медное от заката.

Он посмотрел на свою руку. Над самой ладонью горел тонкий синий огонек. Он выронил огонек и понял: свечка.

Тынянов

I.

Ползешь, бывало, по улице - а они женятся.

Лимузин белый, кольца на крыше золотые, на капоте, скажем так, эффектная цветочная композиция, и толпа вокруг веселая, хорошая молодая толпа. Галстуки, брюки со стрелками, подружки невесты тщательно наштукатуренные, коллеги жениха по офису солидные, и уже второе шампанское открывают. От ЗАГСа они поедут на Воробьевы горы, там, на смотровой площадке, будет фотосъемка на фоне Москвы, а дальше скорее, скорее на Болотную площадь, на Лужков мост, где ждет уже красивое металлическое Дерево Любви. На него нужно повесить специальный замок, купленный тут же, за триста рублей. Фломастером на замке напишут самое главное - ВАЛЕРИЙ ЛЮДМИЛА LOVE, например, и еще сердечко красное пририсуют. После того, как замок окажется на металлической ветке, ключ от него полетит в Водоотводный канал, чтобы никто посторонний никогда не смог найти путь к сердцам новобрачных. На Болотной площади тоже, конечно, заказан фотограф, плюс необязательная, по приколу, дружеская видеозапись мобильными телефонами. Но это потом, а пока что они толпятся вокруг лимузина и разливают шампанское в пластиковые стаканчики.

Галь, когда поедем уже, а? Серега пишет, что нас давно уже на Поклонке ждут. Какая Поклонка, когда мы на Воробьевы сейчас! Слышь, погоди ехать, не видишь, что ли, Валерка к жене пристает! Не, Сань, я передумала за него выходить, я ж тебе всегда нравилась, возьмешь меня, Сань, пока не поздно, возьмешь? Че ты кушаешь там втихую, потерпеть, что ли, не можешь, вот когда за стол сядем - нормально покушаешь! Это когда еще, а я вообще-то сейчас кушать хочу!

Эсэмэсятся, фоткаются и смеются.

Мне и тошно, и страшно, и завидно, пока я их медленно обхожу.

II.

Я не люблю народ.

Точнее сказать, я панически боюсь его тем старообразным, комическим страхом, что многажды появлялся в русской словесности:

страхом близорукого истерика-разночинца, которого мясники в Охотном ряду принимают за шпиона и террориста из Исполнительного Комитета;

страхом проклятого родней еврея-выкреста, который первым, чуть слышит шум, выставляет в окно икону Николая Угодника;

страхом изгнанного со службы за происхождение чиновника, которому уже отказали в пайках и по первой, и по второй категории, и которого вот-вот придут уплотнять;

страхом бывшего секретаря какого-нибудь Зиновьева или Крестинского, когда от него, секретаря, лет пятнадцать спустя здоровенный румяный следователь с колхозным чубом требует подписать показания, что они с бывшим патроном сговаривались убить Калинина и Ежова;

страхом харьковского или одесского мальчика-отличника, неожиданно перевезенного родителями в послевоенную Марьину Рощу, и которому теперь каждое утро - каждое утро! - нужно как-нибудь выходить из дому, где-то пережидать перемены, а потом еще и возвращаться из школы;

страхом счастливого обладателя фирменного, дядей-дипломатом привезенного битловского «Белого альбома» и самых широких клешей на улице Горького, который нечаянно поехал провожать герлу куда-то на Варшавское шоссе, где еще и метро-то не построили, и в ближайшие пять минут ему надо незаметно миновать наблюдающую за ним с остановки автобуса отчаянную компанию;

страхом непременного посетителя митингов в поддержку Межрегиональной депутатской группы, который тяжело, долго скандалит с пожилыми родителями, потому что один из всей семьи не хочет в Израиль, но каким-то тревожным краем сознания понимает, что папа, наверное, прав;

страхом сонного домашнего эгоиста, которому солнечным апрельским утром по домашнему телефону (а трубку зачем снимал, идиот?) звонит майор из военкомата, ласковый-ласковый, что твой Дед Мороз;

страхом бесхарактерного дачного буржуа, которому первый раз в жизни понадобилось ехать в Бюро Технической Инвентаризации, а взяток давать он не умеет, и вдобавок краснеет перед грузными оплывшими женщинами, когда те на него кричат.

III.

Не любишь - ну и не люби, но что именно он тебе сделал, народ-то? Чего ты так сильно боишься? Есть много причин для интеллигентского ожесточения, но все какие-то не такие, все - мнимые, ложные, если вдуматься и разобраться.

Например, обыватель, мещанин, пролетарий, клерк, менеджер, гегемон якобы отменно глуп, а мы зато очень умны и высокодуховны. Кому как - смотря что считать глупостью. Когда голубоглазая, в совершенстве овладевшая точными науками управления и пиара пейзанка, часто-часто хлопая ресницами, говорит: люблю шарфики! белые шарфики! - на нее невозможно сердиться. Любить белые шарфики вовсе не глупо, они - ровно такое же чудо природы, как и она сама. А вот когда исполненная собственной значимости аспирантка искусствоведения бросает небрежно: в прозе Сорокина концептуально значим скорее контекст, а не текст, - ее хочется придушить, и немедленно. Марш на кухню, концептуалистка, и пусть тебе будут кастрюли контекстом.

А бывает другое: обычные люди грубы, как слоны, и вся наша дрожащая велеречивая тонкость им, видите ли, недоступна. В действительности все ровно наоборот - груб и развязен как раз интеллигент, в то время как обыватель чаще всего трепетен и лиричен. Слова для него ритуальны, он относится к ним с почтением, с романтическим поклонением, будь то объясненье в любви, мат, поэзия или бюрократические обороты. Не то интеллигент, церковь русского языка для которого - не храм, а «наш с батюшкой дом», и обходится он с ним по-свойски, по-домашнему грубо. Он не кушает при свечах с любимым единственным человечком, а жрет с одной бабой.

Далее, народа можно бояться, потому как ведь он, народ, ждет с топором и вообще агрессивен. Чуть менее очевидная, но тоже иллюзия. Подлинно зверские и криминальные типы, злодеи, маньяки, душители, психопаты - как правило, обманчиво тихие, незаметные, бледные немочи и поганки, ни разу не дворники, дальнобойщики и богоносцы. Тот самый, как будто бы страшный, футбольно-телевизионно-пивной человек с красной шеей, вечно маячащий в воображении как угроза, опасность, как хам из толпы, не способен на многое. Его слишком уж видно, в то время как самое дикое зло - это то, чего вы не заметили, то, мимо чего вы прошли.

Аналогичного свойства и мнение, что «восставший народ» пахнет большой кровью, революцией, красным террором, чекой и гражданской войной. Это всего лишь миф, рожденный то ли Буниным, то ли еще французами, убежавшими от Робеспьера. На самом деле, за любым грандиозным политическим кровопролитием стоит как раз интеллигенция, вооруженная расовой, классовой, национально-освободительной или религиозно-очистительной чудо-теорией. Максимум, что может сделать «восставший народ», когда им не руководят бывшие милые сонные увальни, некогда уворачивавшиеся от военкоматов, - это побить где-то стекла, сжечь машину-другую, поднять на вилы немца - управляющего имением, и хана, и шабаш. Крестьянская ярость бесплодна и недолговечна, а вот как пустить кровь всерьез и надолго, знает лишь дачный мечтатель. Он ведь тетки оплывшей боится, а не гражданской войны.

Ну а как насчет исторических счетов? В подсознании русско-еврейско-советского интеллигента народ виноват, народ враг, потому что был 1937-38-й, а особенно 1949-53-й. Именно эта эпоха, и особенно ее второй этап, с обязательным уличным, школьным, трамвайным шипением «космополит», «жид», «убийца», «всех бы вас надо», подвела густую черту под народничеством образованных классов в России. Мы вас сто лет жалели, учили, лечили, любили, а вы, минимально цивилизовавшись, не нашли в себе ни милосердия, ни благодарности. Значит, нам на вас тоже отныне и навсегда наплевать, курс реформ будет продолжен, сдохни, старушка. Мстительно и неточно. Все же любовь к Дяде Джо - это только у выигравших от всякого «жить стало лучше», проигравшие же исчезали везде, а не только в нашем родном Доме на набережной. Больше всего в деревне, где никто не писал мемуаров, а значит, как бы и не пострадал. И уж если выписывать такой счет, первым номером в нем идет сплошная коллективизация, а не парагвайско-японские диверсанты-двурушники с космополитами.

Иными словами, претензии не принимаются, народ не хорош и не плох, он - кушать хочет, а надо еще на Воробьевы тащиться, а потом на Болотную, к металлическому Дереву с висящими на нем замками, на каждом из которых красуется аккуратное сердечко. Но почему же так страшно смешно, так немыслимо думать, что ты сам можешь выкинуть куда-то в Москва-реку ключ от своей вечной любви, купленный тут же за триста рублей? Хорошо, за пятьсот, подороже. Почему ты над ними так дешево, нервно, испуганно издеваешься?

IV.

Истинная причина того страха, который не в меру рефлексирующий человек питает к народной жизни, - неспособность смириться с порядком вещей. Ветхозаветным ли Богом, языческой природой или архаической общиной заведенный, порядок вещей, каким он дан смертному, слабому, прочно повязанному с материей существу, физически неотменим и потому ужасен, невыносим. Именно циклическая, ритуальная, надиндивидуальная сторона жизни, простодушно являемая «в народе», и страшит так, как не испугали бы никакие бунты, потасовки, подворотни, открытые процессы, футбольные матчи, топоры и белые шарфики.

Ведь это только кажется, что кушают Валера с Людмилой за свадебным столом в ресторане, а на деле же бездна повторяемой, равнодушно-природной жизни неумолимо кушает всех живущих. И веселые новобрачные, употребляющие из пластиковых стаканчиков у лимузина, уходят в эту бездну покорно и терпеливо, уходят с приколами, обильно заснятыми видеокамерами мобильников. А вот не разделяющий их шумного ликования интеллигент, обходящий толпу, интеллигент, так боящийся поглощения стихией распада и праздника, праздника и распада, и все равно обреченный на встречу с ней позже - не хочет прикалываться. Не хочет кушать.

Но, помимо ужаса, отвращения, брезгливости, иронии и вымученно-снисходительной позы, в нем живет и другое чувство. Тайное ощущение радости от того, что бездне все-таки можно быть сопричастным, надежда на то, что и ему, если он преодолеет свой комический страх, будет предложено шампанское из стаканчика и вечная любовь на Лужковом мосту с бесплатным красным фломастером.

V.

Я никогда не садился в белый лимузин с эффектной цветочной композицией на капоте, и, видимо, уже не сяду. Мне неведомо приятное волнение того жениха, чья невеста, хлопоча и обдумывая последние приготовления, спрашивает в интернете: а как считаете, стоит ли кольца на крышу машины ставить, если я хочу на радиаторную решетку сердца из ленты сделать? Стоит, милая, конечно же, стоит, - ответил бы я ей, когда бы у меня было право голоса в этих сложных чудесных вопросах. Но свадьба, как ничто другое, разводит публику и народ, и, как бы я не стремился перешагнуть ту невидимую черту, что отделяет меня от нарядной гулящей толпы, как бы я не мечтал сродниться с праздником, полюбить ритуал, и, вконец обнаглев, побежать за тронувшимся лимузином, как достоевский помещик Максимов, выкрикивая: и я с вами! и меня возьмите! - все равно у меня ничего не получится.

Солнечная, цветущая, жирно блестящая сторона миропорядка не предназначена для тех, кто выбирает ее умом, с горя, нехотя, выбирает, изрядно посомневавшись. Счастье, как учат многомудрые пособия для молодоженов, ощущается «сердцем, в порыве, спонтанно», а когда дело сделано, остается лишь запереть замок и выбросить ключ в канал. Если видеть себя то избитым на рынке бомбистом, то первой жертвой погромов, то изгнанным и уплотненным буржуем, то арестованным ленинцем, будущим парагвайским шпионом, то космополитом, то очкастым отличником, пойманным в Марьиной Роще, то потерявшимся хиппи на темной Варшавке, то митингующим жидомасоном, опрометчиво отказывающимся эмигрировать, то объектом призыва в армию, то легкой добычей для грузной начальственной тетки, - к Дереву Любви не приедешь. Если все они - это по-своему я, то мне не дано кушать. Эта свадьба - чужая. Забирай ее, Саня, она тебе всегда нравилась.

Правда, для антинародных натур есть другой, неизбежный момент сопричастности общему, момент смирения перед порядком вещей.

VI.

Только выходишь на улицу из морга, где было прощание - и сразу же видишь автобус. Ритуальный замызганный ПАЗик, всегда один и тот же, сколько бы лет не прошло, что бы вокруг не менялось. В голову лезут дурацкие мысли, что-то про американские фильмы, где все родственники, обязательно в темных очках, выходят из черных траурных лимузинов. И молча лезешь в автобус.

Елки, венки, паузы, демонстративно неловкие взгляды, платки, почти шепотом сказанные над гробом слова - выдающийся, уникальный, незабываемый, - которые чем фальшивее, чем неестественнее, тем почему-то осмысленнее и нужнее. На прощании, по дороге из морга на кладбище, возле могилы и даже на поминках нет ни интеллигенции, ни народа. Нет ни ужаса, ни иронии по отношению к правилу, норме, тому, чему быть надлежит. Нет даже мыслей таких, что все могло бы выглядеть как-то иначе. Нет, не могло, и не нужно.

Притихший, сконфуженный, уже никому не завидующий, - я один раз делаю все так, как все, и со всеми. Я тоже народ. Ибо смерти мы вместе боимся.

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Анатолий Иванович

Что рассказал поэт Осенев

I.

В Москву из Смоленска он приехал подающим надежды поэтом, в активе которого были публикации в газетах на родине и доброжелательный отзыв Александра Твардовского. Твардовский, между прочим, и отсоветовал поступать на геолога - Лукьянову казалось, что настоящему поэту нужна именно такая суровая мужская работа, сопряженная с трудностями и романтикой, но Александр Трифонович сказал, что романтика романтикой, но для поэта важнее «быть на такой должности, где будут сталкиваться интересы разных людей». Золотой медалист Лукьянов совета послушался и отнес документы на юрфак МГУ. Поступил.

Когда через тридцать с лишним лет первый Съезд народных депутатов избрал Михаила Горбачева председателем Верховного Совета СССР, а Анатолия Лукьянова - первым его заместителем, Рой Медведев нашел в архиве МГУ университетскую многотиражку с отчетом о комсомольском собрании, на котором комсоргом курса на юрфаке избрали Лукьянова, а его замом - Горбачева. Отсканированную газетную вырезку перепечатали «Московские новости», потом еще был сюжет в передаче «Взгляд», - так до сих пор все и думают, что Лукьянов и Горбачев были соратниками еще с университетских времен.

- Да чепуха это все, - возмущается Анатолий Лукьянов. - Горбачев действительно был замом Лукьянова, но другого - Андрея. Это не я. Андрей Лукьянов потом, кстати, погиб, утонул, когда купался в речке. Он был комсоргом курса, а я - заместителем секретаря комитета комсомола всего университета, это совершенно другой уровень. Горбачева я по университету помню, конечно, - ходил такой комбайнер с орденом, - и Раису помню, но мы с ними совсем не общались, не были знакомы потому что. Познакомились только в 1978 году, когда я работал в Верховном Совете, а Горбачев стал председателем комиссии по молодежи в Совете Союза. А раньше - нет, даже не разговаривали никогда.

Интересно, почему в 1989 году Анатолий Лукьянов не выступал с такими опровержениями?

II.

Политическая карьера Анатолия Лукьянова действительно началась задолго до прихода во власть Горбачева - практически сразу после университета его, специалиста по сравнительному праву, назначили юристом в советское посольство в Будапешт - послом тогда был Юрий Андропов, по венгерской столице ездили советские танки, а сменившее либералов Имре Надя революционное правительство Яноша Кадара нуждалось в квалифицированных юридических консультациях - требовалось срочно привести венгерские законы в соответствие с принятыми в социалистических странах нормами. «Я выдвиженец Андропова», - говорит о себе Лукьянов, и этим он похож на всех кремлевских либералов брежневских времен - Александра Бовина, Федора Бурлацкого, Георгия Арбатова. Разница, однако, все-таки есть. В ту команду Лукьянов не входил.

- Андропов, когда ему в аппарат однажды хотели вернуть Бовина, сказал мне: «Нет, этих не надо никого, знаю я их».

Разговор, о котором вспоминает Лукьянов, состоялся уже в 1983 году, когда бывший руководитель КГБ работал генеральным секретарем ЦК КПСС и одновременно возглавлял Президиум Верховного Совета СССР. Секретариатом Верховного Совета руководил Лукьянов - на этой должности еще в 1965 году он сменил перешедшего на работу в ЦК КПСС Константина Черненко. После прихода к власти Михаила Горбачева Лукьянов ненадолго перейдет на Старую площадь (вначале - заведовать общим отделом, потом - на должность секретаря ЦК КПСС) - как говорит он сам, «на начальном этапе перестройки Горбачеву был очень нужен квалифицированный юрист». В 1988 году, возглавив Президиум Верховного Совета вместо отправленного на пенсию Андрея Громыко, Горбачев снова заберет Лукьянова с собой - реформировать систему Советов, готовиться к первому Съезду народных депутатов.

Желая сделать Лукьянову комплимент, я говорю ему, что с него началась новейшая история российского парламентаризма. Комплимент не действует - Лукьянов энергично возражает:

- Чепуха. Съезд народных депутатов продолжал советскую традицию парламентаризма. Альтернативные выборы проводились с первых дней советской власти - выбирали советы, выбирали ЦИК. Это сейчас псевдопарламент, который вопреки всем принципам разделения властей находится под полным контролем президента и правительства. Наш Съезд был парламентом советского типа. Я в этом парламенте с 1961 года работаю, и его история началась задолго до меня, в 1917 году.

Единственное, с чем Лукьянов не спорит, - это с тем, что он был первым в советской истории спикером парламента («Но я сам себя спикером никогда не называл»). Именно применительно к нему, председательствовавшему на заседаниях Съезда народных депутатов и Верховного Совета, газеты 1989 года начали использовать это иностранное слово. Лукьянов вспоминает, как какая-то английская газета поставила его на первое место в рейтинге лучших спикеров Европы - трудно сказать, было это его заслугой или просто проявлением общемировой моды на перестройку, но первые заседания перестроечного парламента были звездным часом Лукьянова. Рядом с многословным и суетливым Горбачевым мрачновато-монументальный Анатолий Иванович выглядел то ли респектабельным джентльменом из «настоящего парламента», то ли, как обозвал Лукьянова Сергей Довлатов, «слишком серым кардиналом для перестройки». Так или иначе, в лицо его тогда знала вся страна - и даже теперь в метро Лукьянова узнают каждый день. Подходят и спрашивают, как жить дальше.

III.

О своих депутатах Лукьянов вспоминает с теплотой:

- С Андреем Дмитриевичем Сахаровым я был очень хорошо знаком. Он часто бывал у меня в кабинете, однажды даже пришел с табличкой «Власть - Советам!» на груди. Его взгляды напоминали мне идеологию Кронштадтского мятежа - «За Советы без большевиков». С моей точки зрения он выглядел большим идеалистом. Я к нему очень хорошо относился, и то, что его на съезде как-то захлопывали, - ну, не знаю, нужно же учитывать, что именно он говорил. Когда он говорил, что наши солдаты расстреливали своих, если те попадали в окружение, мне была понятна реакция, допустим, Червонописского. Но я всегда уважал Андрея Дмитиревича. Это был большой ученый, и если бы не влияние Боннэр…

О Собчаке:

- Я же в свое время был членом Высшей аттестационной комиссии, и мне поручили дать рецензию на кандидатскую диссертацию Собчака. Я почитал - там было столько ссылок на Ленина и на прочих начальников, что мы в ВАКе решили вернуть диссертацию автору, чтобы он ее переписал. Но на наши отношения в Верховном Совете через десять лет это никак не повлияло, Собчак часто приходил ко мне, приносил свои книги, подолгу разговаривал. Заткнуть этот фонтан было трудно.

Лукьянов, конечно, ностальгирует по временам Съезда народных депутатов. «Мой принцип был таков: в парламенте нужно столкновение умов, но не лбов. Мне было чертовски интересно вести заседания. Люди спорили, люди заводились. Без полемики нет парламента. Жалко, что сейчас у нас об этом забыли».

IV.

Нынешний созыв Госдумы - первый в ее истории созыв, в котором нет депутата Лукьянова. Но кабинет Анатолия Ивановича на девятом этаже в здании на Охотном Ряду - в самом престижном (по меркам фракции КПРФ, разумеется) месте, рядом с кабинетом Геннадия Зюганова. С 1997 года Лукьянов возглавляет Центральный консультативный совет при ЦК КПРФ - 23 человека, в основном - бывшие члены Политбюро и секретари ЦК КПСС. Этот совет старейшин по уставу КПРФ наделен внушительными полномочиями (все законопроекты, вносимые коммунистами, должны пройти через ветеранскую экспертизу, на любом съезде или пленуме ЦК ветераны имеют право вмешаться в любую дискуссию и т. п.), но больше похож на что-то декоративное. Совет создавался по образцу аналогичного органа в Компартии Китая, и Лукьянов говорит, что тратит на работу в совете много сил - изучает документы, отвечает на письма, которые ему так же, как двадцать лет назад, пишут люди, ищущие помощи в любых вопросах. Сейчас Лукьянов вместе с коллегами помогает писать новые устав и программу партии коммунистов. Опыт подготовки документов такого рода у него уже есть - в составе группы из семи человек он писал текст последней Конституции СССР, принятой в 1977 году.

V.

За несколько месяцев до августовских событий 1991 года советская пресса сообщила сенсационную новость - оказывается, спикер союзного парламента не оставил юношеского увлечения стихами и издал под псевдонимом целый сборник. Трогательный псевдоним - Анатолий Осенев, - стал любимым поводом для насмешек со стороны демократических газет. Особенно над поэтом Осеневым издевались после того, как Лукьянова посадили в тюрьму по «делу ГКЧП».

- Это была единственная книжка, которую я издал под этим именем. Раньше я тоже печатался под псевдонимами, чаще всего - Анатолий Днепров, но потом посмотрел по справочнику Союза писателей, и оказалось, что поэтов Днепровых в СССР - целых семь. Осенева придумала моя дочка, это ее была идея. Но после тюрьмы я печатал стихи уже только под своей фамилией.

Сейчас у Лукьянова - 21 опубликованный сборник стихотворений. В тюрьме он тоже, конечно, писал стихи, их с удовольствием печатала газета «День» - «А в „Матросской тишине“ - полумрак» или «Не печальтесь, телерепортер, если вашей телепередаче снова закрывают семафор, значит, передача что-то значит». Диссидентские мотивы в исполнении оказавшегося за решеткой бывшего секретаря ЦК КПСС - это очень пронзительно. Лукьянов рассказывает о своих стихах, заметно смущаясь, и его почему-то хочется обнять.

VI.

Членом ГКЧП Анатолий Лукьянов, как известно, не был - посадили его за то, что вместе с обращением ГКЧП к народу дикторы советского телевидения в промежутках между «Лебединым озером» читали заявление Лукьянова, в котором спикер парламента осуждал предложенный Михаилом Горбачевым проект нового Союзного договора. Сам Анатолий Иванович уверен, что реальной причиной ареста стало то, что Горбачев и Ельцин боялись, что, если V Съезд народных депутатов СССР проведет Лукьянов, депутаты могут свести на нет все результаты августовской победы демократии.

- Я действительно считал, что подписывать тот вариант договора было равноценно роспуску Союза, потому что Горбачев хотел превратить союзное государство в союз государств, то есть в конфедерацию. Я был против конфедерации, и Горбачев боялся, что депутаты пойдут за мной.

То, что Лукьянову казалось катастрофическим сценарием, сегодня выглядит как утопия о сохранении СССР в его прежних границах. Я спрашиваю Лукьянова, уверен ли он, что Союз можно было сохранить.

- Считаю, что ответственность за то, что случилось с Советским Союзом, лежит на всех руководителях страны, в том числе и на мне. Чтобы сохранить Союз, надо было вести себя еще жестче, - среагировав на последнее слово, я переспросил: «Вводить танки?»

- Нет, не танки, - не меняя тона, говорит Лукьянов. - Надо было сплотиться тем силам, которые были за сохранение Союза. У нас были результаты референдума, формулировка, которая выносилась на референдум, была написана мной (если кто не помнит: «Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?» - над расплывчатостью этой формулировки в 1991 году многие смеялись. - О. К.). Распад Союза не был предопределен.

Среди бывших соратников Горбачева (в «Русской жизни» об этом говорил бывший председатель Гостелерадио СССР Леонид Кравченко) распространено мнение, что распад СССР был именно что предопределен - когда председателем Верховного Совета РСФСР стал Борис Ельцин, и что если бы Горбачев направил руководить Россией кого-то из тяжеловесов - Лукьянова или премьера Николая Рыжкова, - Ельцин бы проиграл им.

- Ну, у Горбачева не было возможности отправить меня руководить РСФСР, - Лукьянов делает паузу, дожидаясь моего «почему?», и продолжает: - потому что я бы не согласился. К тому моменту шла почти открытая война между мной и Горбачевым. Я уже не верил, что он хочет сохранить Союз. Я уже боролся самостоятельно.

VII.

В «Матросской тишине» Лукьянов просидел полтора года. Вопрос об отношениях с сокамерниками оказался бессмысленным - в камере бывший председатель Верховного Совета СССР сидел один. «Но заключенные меня уважали, потому что я феню знаю. Нас же учили фене, я даже экзамен по ней сдавал, оказалось, помню».

У поэта Осенева было стихотворение, посвященное друзьям, - «Приходите, Булат и Белла, и Танечка, и Андрей». В оппозиционных газетах начала девяностых много раз писали, что первым вопросом Лукьянова жене на первом тюремном свидании было: «Приходили ли Булат и Белла?» Не приходили.

- На самом деле я их и не ждал, не было между нами никакой особенной дружбы. Журналисты уцепились за одно стихотворение, а вообще у меня дома бывали разные поэты - я действительно их приглашал, но не потому, что мы как-то дружили, а потому, что у меня хобби такое.

Хобби у Лукьянова интересное - он собирает голоса. В молодости с большим магнитофоном ходил к памятнику Маяковскому и в Политехнический музей записывать голоса поэтов, в «Современнике» записывал спектакли, покупал у журналистов диктофонные записи с интервью иностранных звезд, сам записывал голоса знаменитых писателей - Михаила Шолохова, Леонида Леонова, Юрия Бондарева. Многие приходили записываться к нему домой - кроме Булата Окуджавы и Беллы Ахмадулиной, у Лукьянова бывали Евгений Евтушенко, Ярослав Смеляков («Ярослав Васильевич - мой учитель») - да много кто бывал, в общем. В коллекции - более 500 голосов писателей, поэтов, артистов, политиков.

- По-настоящему я дружил из них из всех, пожалуй, только со Львом Николаевичем Гумилевым. Он умер, когда я был в тюрьме, это меня потрясло. Познакомились мы в конце шестидесятых, я помогал ему отбить в суде наследство Анны Андреевны Ахматовой, чтобы передать ее архив в Пушкинский Дом. На этой почве подружились, и общались до самого моего ареста.

Видимо, следствием влияния Гумилева стало то, что Лукьянов называет себя евразийцем и следит за высказываниями самого знаменитого евразийца в мире - Александра Дугина, обижаясь на него, судя по всему, всерьез:

- Представляете, Дугин числит меня руководителем масонской ложи. Вы же не верите в это, надеюсь?

VIII.

На события девяностых у Лукьянова взгляд гораздо более трезвый, чем можно ожидать от руководителя совета старейшин российской компартии:

- В приватизации, я считаю, виноваты коммунисты, директора предприятий, которые однажды поняли, что собственность, которой они управляют, может принадлежать им по-настоящему. Ну и комсомол, конечно, хорошо себя проявил. Фамилия последнего секретаря ЦК ВЛКСМ была Зюкин, вот и я наших комсомольцев называю - зюкины дети.

Он вообще любит афоризмы. На мой банальный вопрос о том, как ему в 78 лет удалось сохранить такую физическую форму, отвечает, что придерживается «принципа велосипедиста - пока крутишь педали, не упадешь». Педали Лукьянова - это не только стихи и законопроекты, но еще и альпинизм, которым он увлекается еще со студенческих лет. В горы перестал ходить совсем недавно - да и то не факт, что навсегда.

Год назад часть своей коллекции голосов он издал в виде сборника дисков со своими комментариями - там только поэты и прозаики. Толстой, Бунин, Куприн и далее по списку. Готовит вторую серию - «Советская Атлантида» с голосами политиков. Ленин, Троцкий, Сталин, Бухарин, все члены Политбюро, все маршалы Советского Союза и почему-то среди них - совсем не советские Керенский, Львов, Муромцев, Милюков. Мог бы включить в антологию и свой голос - лет через двести, когда не будет ни КПРФ, ни Госдумы, и людей будут оценивать так, как они того заслуживают, имя Лукьянова, наверное, займет место где-то между Милюковым и Бухариным. Человек из Атлантиды, очень советский и очень буржуазный.

* ГРАЖДАНСТВО *

Евгения Долгинова

Обворованные боги войны

Жизнь после боя

I.

- …А у одного омоновца умер отец, осталось наследство - 31-я «Волга», новая совсем. Ну и любовник матери ее разбил. Парень говорит: так и так, возмести. Тот не понял и как-то неправильно парню ответил. Это был неверный ход. В общем, он повесил этого любовника на собственных кишках и спустил в Горячку, это речка такая у Косогорского металлургического комбината, промсток. Недавно видел его в городе: уже освободился.

- Роскошная история, - говорю. - А еще?

- Другой случай. Был один такой, начальник отделения милиции, он своей любовнице грудь прострелил. Долго его отмазывали. А потом он стал командиром Тульского ОМОНа. Так его застрелил собственный шофер, у которого он жену трахал, но застрелил он его не за жену, а за то, что не поделили добычу, - ну, денег, в общем, в Чечне награбили и не поделили.

Товарищ привел меня в гости к Т-ву, и мы говорили про специфические неврозы, синдромы ветеранов чеченских кампаний. Хотя что в них специфического, нормальная густая чернуха. 39-летний пенсионер Евгений Т-в, бывший старший прапорщик Тульского УВД, смотрит сквозь толстые стекла и передвигается по комнате с видимым усилием - тромбофлебит, язвы на ногах, последствия военной травмы, - а я думаю, что история снайпера с близорукостью минус 10 неправдоподобна по определению, это совсем уж дурная литература, но в совершенную растерянность я прихожу, узнав, что Т-ов отправлялся на срочную службу в армию, будучи прокурорским сыном. Чрезмерно, чрезмерно!

Отец его, Александр Андреич, однако же, сидит рядом, с документами наготове - он, законник, обстоятельно собирает все бумаги, от медицинских карт сына-школьника до газетных вырезок. И да, получается, что болезненного мальчика с врожденным пороком сердца и прогрессирующей близорукостью отправляли в призывную армию по блату; армия была необходима - Женя собирался на юрфак института военных переводчиков, и мать с улыбкой рассказывает, как носила коньяк «Наполеон» военкому - отблагодарить. Т-в попал в войска химзащиты и несколько месяцев пробыл в Чернобыле (статуса - а значит, и льгот - чернобыльца у него нет, и это отдельная проблема). В институт его, однако, все равно не пропустила медкомиссия, зато легко, безмятежно пропустила в милицию.

Кажется, только в России может быть такой модус здоровья, при котором нельзя учиться, но можно идти на войну. Суммарный стаж Т-ва в чеченских командировках - полтора года. Листаю почетные грамоты, наградные листы, личную благодарность от Верховного главнокомандующего. Орден Мужества Евгений получил не в Чечне, а в родном городе, спустившись ночью в магазин за хлебом, - ровно в эту минуту магазинчик подвергся вооруженному налету; Женя был без оружия и без формы, грабителей задержал, но получил ножевое ранение. О том, что один из городских банков оказал материальную помощь герою, находящемуся в больнице, написали несколько местных газет, правда, размер помощи - 3 000 рублей - не уточнили. Кроме «Мужества», у Т-ва еще пять государственных наград, из них две медали за отвагу.

Выставочный боец!

И что имеет?

Пенсия Т-ва по выслуге лет - 4 430 рублей.

Если получит группу инвалидности - его доход составит 6 600 рублей.

Ох, заживет!

II.

Родина слышит, Родина знает, что ее сын на дороге встречает? Проблемы у Т-ва, несмотря на всю нетипичность, сугубо типовые, удручающе банальные, - почти такие же, как и у его тульских коллег, а у тульских коллег - такие же, как у всех ветеранов горячих точек.

Государство не отвечает за свои слова.

Например. Женя показывает документ, согласно которому он и все члены его семьи освобождаются от всех коммунальных платежей на время командировки в зону боевых действий. Ссылки - Указ президента, Постановление правительства. Средняя длительность командировки - три или шесть месяцев: большая экономия для семьи.

- Понес в ЖЭУ № 2 Зареченского района - мне говорят: платите по полной стоимости и подотрите себе задницу этой бумажкой

И указом, значит, и постановлением.

На лекарства, если отоваривать все рецепты, нужно семь-восемь тысяч рублей в месяц. Это, между прочим, месячная зарплата действующего омоновца. От бесплатных лекарств давно отказались, в аптеках их нет (славная судьба зурабовской программы ДЛО общеизвестна), проще взять ничего не компенсирующую компенсацию в полторы тысячи рублей. В эту сумму, собственно, - плюс льготный проездной, и укладываются почти все монетизированные льготы ветеранов горячих точек.

III.

Эти боги войны через одного - белобилетники. Саша Дрожжин во время службы в ОМОНе стал инвалидом третьей группы - задерживал бандитов, получил сильный удар печаткой в глаз, прошел через несколько операций, уволился из ОМОНа. Глаз практически не видит - отслоение сетчатки, и это не помешало ему провести сорок месяцев в Чечне (медкомиссию за Сашу прошел другой человек, это оказалось легко). Группу инвалидности с него недавно сняли, словно глаз способен ожить.

- Вы же знаете, что военно-врачебная комиссия сделает все, чтобы при приеме признать тебя максимально больным и при увольнении - максимально здоровым, - говорит мне Константин Суханов, инвалид второй группы, бывший боец отдельного батальона спецназначений УВД.

С прошлого года Суханов живет на пенсию в пять с небольшим тысяч рублей. В 2002-м в Чечне он получил компрессионную контузию позвоночника; через четыре года контузия дала о себе знать невыносимыми болями; невропатолог в поликлинике УВД безмятежно говорила: хандроз. Потом, правда, пролечили в нейрохирургии, отправили на инвалидность.

У Суханова двое детей, им полагается - в связи с утратой трудоспособности их отцом - роскошное пособие аж в три тысячи рублей. Ну вот как не погонять инвалида? Творческая мысль чиновников безбрежна - твори-выдумывай-пробуй! Для назначения пособия детям Суханов должен принести в зубах, помимо доброго десятка справок, еще и справку из Пенсионного фонда о том, что его жена не получает пособия «по утрате кормильца». Но поскольку кормилец вполне себе жив, Пенсионный фонд отказывается отвечать на абсурдный запрос, и человек, которому периодически отказывают ноги, а боль под коленом можно снять только обезболивающими, применяющимися для онкобольных («будто наматывают все нервы на горячий шомпол - и поворачивают»), должен пройти километры коридоров.

IV.

Теоретически мои собеседники не совсем бедные люди - они обеспечены виртуальным капиталом: кто в 500, а кто и в 700 тысяч рублей. Про этот капитал нельзя сказать, что он существует только на бумаге, потому что даже и на бумаге он не существует, все бумаги вне зоны доступа; милиционеры и контрактники знают, сколько им должна Родина, если бы выполняла свои обещания. Это знаменитые «боевые выплаты», притча во языцех всех военных судов - за день участия в боевых действиях бойцу полагалась доплата от 850 до - в последние годы - 1 300 рублей. Собственно, на вторую чеченскую - они говорят открыто - только за этим и ехали, и практически все сталкивались с тем, что в конце месяца оказывались «закрытыми», т. е. подлежащими выплате боевых, всего 2-3 суток. С 2004 года стали платить не боевые, а президентские, 660 рублей в сутки, но дни фактического участия в боевых действиях стали определяться отцами-командирами. Ветераны убеждены, что им оплатили лишь 10-20 процентов от должного, и если в начале 2000-х они еще пытались биться, подавали иски и даже что-то выигрывали, то сейчас добиться справедливости совсем уж нереально, нужно с головой погрузиться в сутяжную стихию. Ни сил, ни средств, ни навыков для этого нет. Если искать крайнего, ответственное лицо, то начальник финчасти сбросит на начальника штаба, а у начальника штаба будет виноват начальник управления, и так до бесконечности.

- С этими боевыми - ну то же самое, что с тушенкой, что с обмундированием, знаете, выдавали такое, что в нем только на даче работать, - говорит Суханов. - Мы их уже не добьемся.

Периодически по всей России вспыхивают судебные процессы по выплате «боевых», вспыхивают - и затихают. Тульские омоновцы подавали четыре иска.

- Был у нас в Ведено подполковник Т-к, - говорит один из контрактников, - у него, вот чудеса, в месяц выходило сто боевых дней! Значит, себе - каждый день, на жену, на шофера, на четырех своих телохранителей, делился с ними. И вот в то время как нам начисляли боевых за двое-трое суток, их выписывали на телефонисток в Москве, обеспечивающих операцию!

Минобороны завалено исками. Всем греет душу история одного контрактника из Тамбова, который собрался и нанял хорошего адвоката, тот выложился по полной, ездил на Северный Кавказ и в Москву, - и вот отсудил миллион рублей за гонорар в триста тысяч. «Один из наших прорвался!»

V.

Скептически улыбаясь при словах «патриотизм» и «героизм», они признают, что федералы много лучше, благородней ментов; на иных рассказах я выключаю диктофон. Зачистка. Кровь. Зарплата. Чужие бизнесы. Болезнь. Обман. Унижения. Двести двадцать три рубля пятьдесят шесть копеек. Вокруг держава, она традиционно не держит слова, блажит и крохоборствует, надкусывает и выбрасывает, помогает на 49 копеек и розовощеко рапортует про миллион, нагибает в невыносимую просительскую позу того, кто… (далее список боевых подвигов), - и презрительно морщится, как-не-стыдно-тебе-мужику-попрошайничать, - а полковник А. на наши боевые купил гелендваген, а полковник Б. выбил своему сыну, не бывавшему ни в одной боевой командировке, муниципальную квартиру, а ты кто такой, а руки в крови, а водку кто жрал, а зачистки кто проводил? Сиди, молчи. Не рыпайся.

Но место патетики не бывает пусто - и с все большей симпатией, с все возрастающим сочувствием они, «кровавые псы режима» (все очень разные - мальчики из интеллигентных домов и мальчики из умирающих деревень, чинные отцы семейств и маргиналы, хромые кормильцы, несостоявшиеся юристы, честные и нечестные, жлобы ментовские) задумчиво смотрят в сторону Гражданского фронта, и членство в патриотических партиях или казаческом движении совсем не мешает многим из них сочувствовать оппозиции.

И левая риторика все отчетливее проскальзывает в их речениях.

Пока еще на распутье, пока еще впотьмах, - но, кажется, эта сила, эта жесткая, напряженная общность только на время затаила дыхание.

Михаил Харитонов

Быдло

Как оно замычало

То был типичный кухонный треп. И водка - хотя нет, кажется, коньяк. Инга - малахольная филологическая барышня, с которой Боря тогда жил, - наделала к нему горячих бутербродиков с сыром, щедро сдобренных какой-то приправой цвета ржавчины. Противень с бутербродиками остывал на высокой книжной стопке. Из-под жестяного бока выглядывал корешок солидной научной книжки «Русско-еврейский диалог». Название очень подходило к случаю.

- Ну, нет же, Миша, ты как-то не так все это понимаешь, - Боря делал сложные движения руками, как бы пытаясь одновременно опрокинуть рюмашечку, дотянуться до бутербродика и переспорить собеседника. - Ты сводишь субкультуру к языку, а это одна из практик…

Не свожу, - возразил я, берясь за недоеденный бутер, - я говорил о критерии, а не об определении. Субкультура порождает свой язык. Есть свой язык - есть субкультура. Нет языка - нет субкультуры.

- Ну, так ты, значит, все-таки определяешь, - Боре все-таки удалось выпить, и теперь ему осталось только закусить и переспорить. Обе задачи были, в общем, разрешимыми. Я устал, и мне не хотелось гавкаться по поводу того, что такое культура вообще и субкультура социального слоя в частности. Дурацкая ведь тема. Лучше выпить по последней и уже начинать собираться.

Но Боре приспичило. Он никак не мог отцепиться, не спеленав меня предварительно ниточками своей аргументации полностью и окончательно, как куколку.

Смотри, - он цапнул бутербродик, но зубы не вонзил, ему было важно сказать. - Субкультура может порождать жаргон. Ну там словечки разные, выражения. Но то же самое происходит и в любой компании, даже в большой семье. Даже намеки на общую историю, на какие-то случаи из жизни, это тоже часть языка…

Язык полноценной субкультуры, - сказал я, судорожно ища в уме, на какого бы авторитета сослаться, потому что мысль была моя собственная, следовательно, дешевая и малоуважаемая, - должен содержать четыре специальных слова. Если они есть - это она. Если их нет - нет.

И што за шлова? - Боря, наконец, принялся за бутербродик, с видимым трудом откусывая остывшее.

Во-первых, - начал я, наливая себе последнюю, - два оценочных суждения. Слова со значением «хорошо» и «плохо». То есть в рамках данной субкультуры хорошо и плохо. Ну, например, у фидошников это «рулез» и «саксь». Интернет-жаргон это подхватил. Или, скажем, «трефа» и «кошер». Или «кайф» и «лажа»…

Допустим, - Боря перехватил емкость со спиртным и накапал себе. - Но это еще не субкультура.

Да, - сказал я. - Нужны еще два слова, обозначающие носителя этих качеств. Человека, который свой, правильный и хороший, - и человека, который чужой, неправильный и плохой. С точки зрения этой субкультуры, разумеется. Если этих слов нет, это еще не она. Ну, например, у хиппи - «хипарь» и «цивил»… Или там…

Сейчас ты скажешь - «еврей» и «гой», - предупредил Боря, опасаясь возможной бестактности с моей стороны. - Кстати, так никто не говорит, сейчас это чисто антисемитский жаргон…

Ага, - разговор начал меня занимать. - Дальше система развивается: есть просто чужой, а есть маркированный противник. Например, «антисемит».

Ну да, что-то такое, - Боре, как все-таки интеллигенту, стало интересно развить мысль. - Но тут не всегда так. Для компьютерщика, скажем, чужой - это «юзер», а «ламер» - не противник, а просто надоедливый и малограмотный юзер с амбициями и без культурного, так сказать, капитала…

Не совсем, - начал поправлять я Бориса, который в интернетном жаргоне разбирался не шибко, но тут неожиданно вступила Инга.

Еще «натурал», - сказала она почему-то обиженно. - Они так нас называют.

Геи? - зачем-то уточнил Борис. - Миша их сейчас назовет… - он опять покосился на меня, как бы заранее опасаясь бестактности и ожидая ее.

Вот так и назову. Пи… - начал я, но Боря взмахнул руками, отметая.

Ну вот! Сам же в таких случаях говоришь - как соберутся интеллигентные люди, так обязательно начнут или еврейский вопрос обсуждать, или гомосятину! Может, хватит? Мы же не быдло!

- О, кстати, хороший пример, - мстительно вставил я. - Быдло.

***

Есть вещи, которых бояться не стоит, потому что они нестрашные, ну или не очень. Темнота, собаки, пауки, узкие пространства. Человек, который боится чего-то такого, считается больным. Его лечат - или терпят «какой он есть», пытаются как-то помочь преодолеть страх.

Есть вещи, которых бояться стоит, потому что они страшные, и даже очень, но если ты их все-таки не испугаешься, тобой будут восхищаться, даже если и не одобрят. Например, прыгнуть с парашютом или отказаться давать показания человеку в форме. Тот, кто не испугался подобного, может, конечно, получить в свой адрес косой взгляд, и больным его, может, назовут - но неискренне, с завистью. Потому что понятно ведь: он как раз не больной, у него, наоборот, здоровья до фига, вот и геройствует. Это такая роскошь, типа, «не каждый может себе позволить».

Между постыдными слабостями и геройством лежит серая полоса социально дозволенных и разрешенных страхов. Бояться - в разной степени, в разном стиле - можно начальника, пули, повышения цен на бензин. Одно время было комильфо бояться атомной бомбы, на Западе так до трясучки и рытья убежищ, сейчас это не принято и считается патологией. Ну и так далее, список велик.

Из этой схемы не то чтобы выламывается, но все-таки выделяется группа фобий и страхобоязней, не просто разрешенных к переживанию, а специально рекомендованных и даже выращиваемых в душе, как цветы в кадке.

Прежде чем продолжить, потянем за слова «разрешенные» и «рекомендованные». Разрешающая и рекомендующая инстанция - это, как правило, всякие сообщества и коллективы, которые имеют над людьми определенную власть. Начиная от семьи и кончая классами, нациями, социальными слоями и так далее. Заинтересованы они в основном в том, чтобы человек оставался им подчинен, не рыпался и не позволял себе особо недовольничать, в своих проблемах винил прежде всего себя и так далее. Для этого вырабатывается особая система пугалок и страшилок.

Универсальная схема социальной страшилки проста. Люди делятся на два класса: хорошие и хреновые. Хорошим хорошо, а хреновым хреново. Те, кому хорошо, должны держаться более или менее вместе, крепя оборону от хреновых, которые хотят занять их место. Еще лучше - самим на хреновых напасть и отнять у них последнее, чтобы лишить их самой возможности чего-то хотеть.

Российское общество, хромое и корявое, тоже с грехом пополам выработало таковую систему. Эта система уродлива, но уж какая есть.

К девяностым годам Россия подошла более или менее эгалитарной страной. Социально-имущественные различия, конечно, были, но скорее количественные, чем качественные. У одних было «больше», у других «меньше», но то, что было, было примерно одним и тем же. Конечно, счастливый владелец джинсов, машины или дачи в Барвихе надмевался над советским инженером за сто двадцать рублей, как некий бог, но по сути разница была невеликой. Потому что инженеришка джинсы имел хоть и болгарские, но все-таки того же вида, на машину копил, и к тому же имел собственную гордость. А уж когда началась перестройка, инженеришка пупырился, думая, что сейчас ему дадут, наконец, заработать.

Думал он так зря. Потому что социально расслаивать Россию начали не с создания класса богатых, а с создания класса бедных.

Сейчас никто не придает особого значения тому факту, что все усилия тогдашних властей - как государственных, так и «властей дум» - были направлены не на обустройство класса богатых людей, а на создание искусственной нищеты, насильственного опускания целых социальных слоев. По масштабу это было сравнимо с гражданской войной, разрухой и коллективизацией разом. Бедность масс была главной, если не единственной целью реформ - причем бедность как материальная, так и культурная, и социальная. Людей буквально калечили, сознательно и целеустремленно.

Как делали быдлом? Мы знаем о массовых технологиях - типа закрытия производств, удушения налогами, гуляй-вольная бандитам и прочее. Еще страшнее это выглядело на индивидуальном уровне, на конкретных людях. Лишиться всего мог буквально, буквально каждый, причем из-за ерунды или вообще «нипочему». «На него повесили долги и включили счетчик» - фраза из того времени, жуткий денотат, которой лучше к ночи не вспоминать. Но могло быть и куда проще, «без ужасов». Вот вчера ты жил, никого не трогал, берегся от всех напастей и ни во что не лез - а тут верная, любящая жена, подсев на рекламу, снесла все семейные сбережения во «Властелину». Или, скажем, сын сторчался и начал таскать из дому все ценное. Или просто - муж ушел из дому и не вернулся, потом пришли какие-то люди с документами на квартиру… Что-то такое могло случиться всегда, в любой момент, включая самых что ни на есть высокопоставленных шишек, залетевших под какую-нибудь раздачу.

Одновременно в общество ведрами вливали страх и ненависть по отношению к бедным. Бедные - которых, напоминаю, тогда же и штамповали в массовом порядке - были объявлены врагами общества, носителями проклятых коммунистических идеалов, природными черносотенцами, будущими погромщиками, людоедами и просто собаками (тогда было принято слово «шариков»). Но главным было слово «быдло» - вообще-то полонизм, подлый, как все польское. Слово это стали бешено пиарить - так, чтобы людей корежило, корчило от страха и ненависти. Образами «голытьбы» и «быдла», которое вот-вот подымет страну на вилы, если не держать его в железной узде, кормили досыта, впихивали в мозг под давлением, как французскому гусю через трубку. Страхом и ненавистью пичкали отовсюду - как по федеральным телеканалам, так и из элитных модных журналов для молодых негодяев, с их посылами типа «лучше быть геем, чем нищебродом», «наркотики лучше нацизма» и т. д.

Так формировался класс, который очень хочется назвать, по аналогии, «шляхтой», но который сам себя именовал «небыдлом» и «приличными людьми». Не обязательно это были богатые или хотя бы обеспеченные. Скорее, там сбились особо падкие на пропаганду быдлоненавистничества. Какая-нибудь интеллигентная старушка, у которой реформы съели сбережения, пенсию, даже жизнь детей, могла трястись от быдлоненавистничества не хуже какого-нибудь скоробогача, выковыривающего из кривых зубов остатки рябчика с ананасом.

Что касается «собственно богатых», они относились к «быдлу» с несколько большим пониманием, хотя и безо всякой любви. Каждый «успешный человек» того времени про себя знал, что избежал горчайшей участи не по уму и заслугам, а благодаря случаю и обстоятельствам. И что он ничем не лучше тех, кого выбросило за борт - и кого он сам бил по пальцам, чтобы они на борт не влезли. Но, разумеется, оказаться в рядах нищего быдла новый богатый класс боялся отчаянно, дико.

Последствия этого страха были парадоксальны.

С одной стороны, перспектива «остаться без всего» вызывает в уме ту идею, что кровную копеечку надо спрятать, прикопать - например, положить на счет в каком-нибудь надежном западном банке, а еще лучше - в банку стеклянную, и закопать, на черный-то день. С другой - тот же самый страх провоцирует траты, желание постоянно покупать дорогое и блестящее, жрать в дорогих ресторанах и каждое воскресенье летать за границу, дабы доказать самому себе и окружающим, что ты не нищий, не нищий, ни в коем случае не нищий.

На это последнее - убеждение себя и окружающих, что ты в безопасности и не заражен - работала, например, тогдашняя индустрия увеселений, все эти клубы-рестораны, набитые охранниками, с жесточайшим фейс-контролем, металлоискателями на входе и чуть ли не рентгеном. Помимо прагматического смысла всех этих мер (тогда кровь лилась ведрами), они имели и символическую составляющую, а именно карантинную.

Я хорошо помню, как впервые тыркнулся в какой-то кабак, доселе доступный, - и у меня потребовали «клубную карточку», потому что жральня, оказывается, перешла на «клубную систему». В другом месте мне - с заранее заготовленной брезгливой гримаской - подали меню с тридцатидолларовым кофе-эспрессо. Как мне объяснили впоследствии, это была «отсекающая цена» - то есть чтобы быдло вроде меня в заведение не ходило, и за это мое отсутствие кто-то переплачивал за чашечку вдесятеро. Про бушевание фейс-контроля уже молчу: его в те годы не практиковал только ленивый. Ощущение было, как будто в страну пришла эпидемия, и немногие здоровые готовы платить и унижаться, чтобы уберечься от бушующей вокруг заразы. Пир во время чумы, в самом прямом смысле.

Несколько слов стоит сказать о «естественном милосердии» и милости к падшим. Как показывает историческая практика, сочувствие к нищете и реальная помощь нищим возможны только в двух ситуациях. Либо когда перспектива нищеты для богатого человека является настолько маловероятной, что он может относиться к нищим как к существам иной породы, вроде собачек, которых жалко. Либо в обществе восточного типа, где царит спокойный фатализм и понимание того, что все дела человеческие в руках судьбы, «кисмет». В России же не было ни того, ни другого. Милосердия, соответственно, тоже.

Липкий ужас перед быдлом несколько спал в конце девяностых, после дефолта. Ощущение миновавшей опасности оздоровило моральный климат, а произошедшее тогда же окончательное - хотя и грубое - социальное расслоение довершило дело.

Страна четко разделилась на быдло - которое навсегда быдлом и останется, быдлом и помрет, а если и будет воспроизводиться, то только в качестве быдла - и тех, кто удержался на краю. Упасть вниз, в нищету, можно и сейчас, но для этого все-таки надо сделать хоть пару шагов своими ножками, а не просто «влететь».

Оставшаяся на светлой стороне жизни часть российского населения немедленно начала вырабатывать новые страхи.

***

- Мы не быдло, - сказал Боря, наливая уже пятую последнюю. - А кто мы, собственно?

До этого мы успели слегка поругаться, как бы помириться и доесть бутербродики.

- Вот я, - вздохнула Инга, - офисный планктон. А ты, Боря - люмпен-интеллигент. А ты, Миша, вообще черт знает что.

Мы посмотрели друг на друга. У всех нас было что-то вроде работы, какие-то интересы, своего рода успех, и даже некое подобие будущего. Зато мы точно знали, что там, за окном, в ночи, живут и ходят люди, у которых всего этого нет и не предвидится. Просто Боря это принимал, а я нет.

- А, ладно, давай выпьем, - сказал Боря, понимая, о чем я думаю. - За субкультуру понимания. Все-таки мы люди одного круга, как ты это ни называй. Ты можешь сколько угодно говорить, что есть какой-то народ, в который ты входишь. На самом деле этот твой народ тебя в электричке зарежет.

- Извини. Пожалуй, мне хватит, - сказал я. - Счастливо, Борис. Счастливо, Инга. Вы очень хорошие. Я пойду.

На улице было холодно.

Дмитрий Данилов

Хочется спать

Ночь на Курском вокзале

Спать, спать. Надо поспать. Хотя бы немного подремать.

Лавка жесткая.

Скорый поезд восемьдесят первый Горький - Санкт-Петербург прибывает к пятой платформе на одиннадцатый путь.

Лавка не такая уж жесткая, для сидения нормальная, даже слегка мягкая, а вот для лежания довольно жесткая.

Ничего, ничего. Как-нибудь. Спать.

Нумерация вагонов начинается с хвоста состава.

Обувь лучше не снимать, а то сопрут еще.

Сумку под голову. В сумке что-то выпирает углом, неудобно. Надо перегруппировать содержимое сумки таким образом, чтобы ничто не выпирало.

Ох, ох.

Электропоезд до станции Крутое отправлением в один час двадцать четыре минуты проследует только до станции Железнодорожная. Приносим извинения за доставленные неудобства.

Ни фига себе «неудобства». Человек собирается последней электричкой добраться до Крутого, а его довезут только до Железнодорожной, в два часа ночи, примите наши извинения.

Совсем охренели.

Не обращать внимания на объявления. Спать, спать.

Какая- то женщина пришла с огромной охапкой цветов в пластиковом ведре, сняла ботинки и легла на лавку, а ведро с цветами поставила рядом.

Попробовать повернуться на другой бок, может, это улучшит ситуацию.

Хорошо, что не надо ничем укрываться, тепло.

Надо бы как-нибудь уснуть. Еще как минимум часа четыре здесь торчать, до первых электричек, до открытия метро.

Уважаемые пассажиры, будьте осторожны, от четвертой платформы с восьмого пути отправляется скорый поезд сто девяносто третий Санкт-Петербург - Пермь. Пожалуйста, будьте внимательны.

Каждую минуту объявления. Не обращать внимания, спать.

К спящей женщине с цветами подходит слегка пьяненький паренек лет двадцати, треплет ее за плечо, мать, а мать, она вскакивает, мать, почем цветы, эти вот по семьдесят, а вот эти и эти - по сто, давай вот этих, три штуки, нет, давай сразу пять, чего там, гулять так гулять, берет букет и быстрой пошатывающейся походкой идет к выходу в город.

Женщина опять ложится и, кажется, моментально засыпает.

Она, наверное, привыкла. Человек ко всему привыкает.

Уважаемые пассажиры, до отправления скорого поезда номер шестьдесят восемь сообщением Севастополь - Санкт-Петербург остается пять минут. Просьба пассажирам занять свои места, провожающим - выйти из вагонов. Желаем вам счастливого пути.

Милиционер выводит на улицу низенького потрепанного мужичка, кажется, пьяного. Это не бомж, нет, просто довольно неопрятно выглядящий мужичок, видно, давно не был дома, поистрепался. Мужичок не сопротивляется.

Вроде и устал, и спать хочется, а все как-то никак. Спать, спать. Надо постараться.

Через два ряда наискосок сидит молодой парень. Сидит просто так, не спит, не читает, просто сидит и оглядывается по сторонам. Снимает ботинок с правой ноги. Внимательно осматривает ботинок, засовывает вглубь ботинка руку, что-то там нащупывает. Ставит ботинок на пол, снимает носок. Внимательно осматривает носок, в том числе на просвет, - судя по всему, проверяет на предмет дырявости. Внимательно осматривает босую ногу. Надевает носок и ботинок. Повторяет те же манипуляции с левой ногой. И опять сидит просто так, озираясь по сторонам.

Книжку бы хоть какую-нибудь взял почитать. Или газету купил. Киоск газетный работает, кстати. Или, там, журнал. Нет, сидит просто так, озирается. И будет, небось, сидеть так всю ночь.

Довольно долго не было объявлений. Ночь уже, глубокая ночь, электрички не ходят, поездов совсем мало, только проходящие, которые идут в Питер или из Питера через Москву, через Курский вокзал.

Задремал, задремал. О, эти блаженные секунды перед окончательным проваливанием в сон.

Лавка, правда, жесткая. О, эти блаженные секунды.

Мужчина, вставайте. Эй, мужчина, давайте на выход.

А, что. Что случилось.

Ничего не случилось, уборка.

Зал ожидания закрывается. Минут через сорок откроем, приходите.

Можно погулять по Курскому вокзалу. Здесь как раз только что закончился грандиозный ремонт. Теперь Курский вокзал напоминает своими интерьерами международный аэропорт. Все сверкает, сияет, переливается. Идеальная чистота. Красивые яркие указатели, много указателей. Заблудиться невозможно. Магазинчиков и кафешек гораздо меньше, чем до ремонта, но они все очень чистенькие, симпатичные, что называется, «приличные». Вот, например, магазин электроники. Целая полка цифровых фотоаппаратов-«зеркалок». Человек едет куда-нибудь, например, в Донецк или Пермь, вдруг вспоминает, что забыл купить фотоаппарат-«зеркалку», забегает перед поездом в магазин электроники и покупает фотоаппарат-«зеркалку». Удобно.

Милиционеры, охранники, тишина, порядок, спокойствие, чистота, комфорт, сияние.

Раньше, при советской власти и тем более в девяностые, Курский вокзал был совсем другим. Тесные залы ожидания, скамейки с поручнями, на которых невозможно было лежать. Люди спали сидя, крепко обхватив свои тюки, сумки, чемоданы. Если какой-нибудь предмет оставить без напряженного внимания примерно секунды на четыре, предмет исчезал бесследно. Другие люди спали на холодном полу, постелив газеты или просто так, ничего не стеля. Их было очень много, очень, они лежали чуть ли не штабелями вдоль стен, в смрадных углах. А сколько было бомжей… Они были везде. Входишь в здание вокзала и сразу натыкаешься на свору бомжей, сидящих и лежащих в пространстве между входными дверями. И внутри - бомжи, бомжи, сплошные бомжи.

В начале 90-х на Курском вокзале можно было наблюдать по утрам такую сцену. Аккуратные улыбающиеся женщины из местного отделения Армии Спасения, одетые в строгую и в то же время слегка кокетливую униформу, развозили на специальных тележках комплекты питания для бомжей. Бомжи кривились - лучше бы им на этих тележках подвезли пива, а еще лучше водки, - но комплекты питания все же брали, с некоторой снисходительностью. Чего добру пропадать.

Вокзал днем и ночью кишел личностями не просто подозрительными, а такими, что страшно было смотреть на их амбалистые фигуры и лица, перекошенные лютостью. Все дышало опасностью и криминалом. Здесь каждую минуту могли избить, ограбить, убить. Тут и там вспыхивали драки, кого-то били, кто-то истошно кричал…

В те годы ночевать на Курском вокзале было действительно страшно. А сейчас… Кажется, не очень. Да, неприятно, неудобно. Но не страшно. Разве что самую малость.

Уборка окончена, зал ожидания открыт. Спать уже не хочется. Просто посидеть.

Народу немного, занято меньше половины скамеек. Просторно, светло - два огромных примыкающих друг к другу зала. Находиться в них можно совершенно бесплатно, и билет на поезд предъявлять не нужно, любой человек может зайти сюда и находиться здесь сколько захочет, за исключением периодов уборки.

Охранник периодически проходит вдоль рядов и говорит спящим: в обуви нельзя, нельзя в обуви. Спящие подвигают свои конечности сантиметра на два к краям скамеек, обозначая, что сигнал услышан и принят к сведению, и продолжают спать. Охранник вежлив и даже немного робок.

Из соседнего зала доносится шум - кто-то шумит. Причем, шум какой-то ритмичный. Прислушался. Стихи. Человек читает стихи. Стараясь не привлекать к себе внимания, подсел невдалеке. Два мужичка, один высокий, здоровый и пьяный, другой - маленький и трезвый. Пьяный читал стихи. А трезвый слушал. Стихи складные, без глагольных рифм. Автора таких стихов охотно бы приняли в литобъединение «Восход» при районном Доме культуры где-нибудь в Тамбовской области. Или в Пензенской. Одно стихотворение про любовь, другое - про родную природу. Закончив читать, пьяный поэт несколько раз выкрикнул: я поэт! я личность! а они все - быдло! они не понимают! И в один миг, резко уронив голову на грудь, уснул. А трезвый молча сидел, со скучным выражением на лице.

Спать не хочется. Побродил туда-сюда. Посмотрел, послушал. Разговорился с узбеком. Узбек приехал в Москву из Узбекистана с целью работать на стройке. Работал он на стройке, работал, и заработал довольно приличную, по узбекским меркам, сумму. Собрался на месяц-другой на родину, навестить семью, со стройки уволился, получил причитающиеся деньги. На стройке заправляли таджики. В последнюю ночь перед отъездом таджики украли у узбека все деньги, а также документы, включая паспорт гражданина Узбекистана. Место в общежитии тоже было утрачено. Теперь узбек ждет, когда узбекское посольство выдаст ему новый паспорт и поможет с билетами до Ташкента. В ожидании этих событий узбек работает в палатке с шаурмой (земляки пристроили на время), а ночует на вокзале. Больше негде. Сегодня ночует на вокзале. И завтра будет ночевать на вокзале. И послезавтра тоже. Он рассказывает об этом совершенно бесстрастно, ровно. В выражении его лица, в интонациях, во всем его облике сквозит привычный, спокойный стоицизм. Да, тяжело каждый день ночевать на вокзале, но что делать, что делать. Ничего не поделаешь. Ничего, скоро будет паспорт, билет, родина, семья, а потом опять в Россию. Только я в Москву больше не поеду, говорит узбек. Москва - хороший город, красивый, да. Но я в Москву не поеду. Поеду в Сибирь, в Омск, земляки говорили, там работа хорошая, там хорошо, поеду в Сибирь.

Навалилась новая волна усталости, можно было бы попытаться опять уснуть, но уже нет смысла. Уже почти утро, около пяти. Поездов все больше, объявления все чаще, поезд прибывает, поезд отправляется, поезд задерживается, нумерация с головы состава, до отправления осталось пять минут, две минуты, просьба занять свои места, будьте осторожны, счастливого пути, счастливого пути, счастливого пути.

В зале ожидания наблюдается циркуляция людских потоков. Кто-то скоротал ночь и дождался своего поезда, кто-то, наоборот, приехал и ждет теперь открытия метро.

В газетный киоск завезли свежую прессу. Это очень кстати. Свежий «Спорт-экспресс». Россия с трудом выиграла у Уэльса. Швейцарцы сенсационно продули Люксембургу. «Витязь» (Подольск) - «Торпедо» (Нижний Новгород) 6:5.

Как же хорошо, когда переночевать на вокзале - это просто журналистское задание. Когда знаешь, что «ночь пройдет, настанет утро ясное», и можно будет поехать домой, и эта вокзальная ночь останется в памяти как странноватый и немного даже забавный опыт, и можно будет потом друзьям рассказывать: знаешь, я тут на Курском вокзале ночевал, мне по работе было надо, такое было задание, а что, даже интересно, с узбеком познакомился, а один дядька, пьяный, стихи читал, удивительно.

А вот когда человек ночует на вокзале потому, что ему просто негде больше ночевать, некуда пойти, и он знает, что и завтра снова будет здесь ночевать - вот это страшно. И даже когда сидишь ночью на вокзале в порядке эксперимента, все равно ощущается некий намек, некая тень этого жуткого страха бездомности, этого ужаса под названием «некуда пойти».

Следующей ночью я объехал еще несколько московских вокзалов. Далеко не все они так же дружелюбны в плане предоставления ночлега, как Курский. Ленинградский и Ярославский после отправления последнего поезда просто закрывают, в зале ожидания оставаться нельзя. Открываются они часов в пять утра. Казанский вокзал тоже закрывается, примерно с двух до четырех. Нормальные залы ожидания - только для пассажиров с билетами. Для всех остальных - зал с немногочисленными скамейками по периметру, так что большинству находящихся там людей приходится стоять. А вот Киевский вокзал - почти как Курский, в здание вокзала и в зал ожидания ночью можно пройти, предъявив любой документ, удостоверяющий личность (таким образом отсеиваются бомжи). Зал ожидания большой, скамейки довольно удобные, тепло. В общем, если вдруг надо будет переночевать на вокзале, идите на Курский или на Киевский. Впрочем, надеюсь, что такой необходимости у вас не будет.

Уважаемые пассажиры, электропоезд до станции Подольск отправится в пять часов тридцать две минуты от второй платформы с третьего пути. Поезд проследует со всеми остановками, кроме Депо. Пожалуйста, будьте внимательны.

Отлично, вот на этой электричке я и поеду, метро еще закрыто, на электричке я доеду до Текстильщиков, метро как раз к тому времени откроется, три остановки - и я уже в Выхино, там десять минут на автобусе, и я дома, дома, дома, спать, спать, спать.

P. S. За целую ночь, проведенную на Курском вокзале, я не встретил ни одного бомжа.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Изнеможен, почил наш флот

Тени Цусимы

Цусимское сражение - самый известный эпизод Русско-японской войны, венчавший эту несчастную кампанию, предвестницу полномасштабной государственной катастрофы, случившейся десятилетием позже.

Война эта в целом складывалась для нас очень тяжело. Ни на суше, ни на море русские ни разу не были разгромлены (за исключением, как раз, Цусимы), но они и не одержали ни одной победы, что было чрезвычайно непривычно и действовало на солдат и офицеров крайне угнетающе, ведь японцев в России считали «желтыми макаками», проиграть которым мы не можем в принципе. Перед нами же внезапно оказался противник, сочетающий европейскую дисциплину, боевую и техническую подготовку, с азиатскими коварством (война началась вероломным нападением японских миноносцев на корабли в Порт-Артуре) и фанатичным упорством. Русские оказались не готовы к этому психологически. Более того, иногда казалось, что русских преследует какой-то рок. Достаточно вспомнить трагическую гибель адмирала Макарова на борту броненосца «Петропавловск», подорвавшегося на мине у Порт-Артура 31 марта 1904 года.

28 июля 1904 года 1-я Тихоокеанская эскадра, которой командовал адмирал Витгефт, пошла на прорыв из Порт-Артура во Владивосток. В случае успеха осада японцами с суши и блокада с моря пустой базы в значительной степени утрачивали смысл, да и господство на море они теряли, скорее всего, безвозвратно. И прорыв практически удался, знаменитый адмирал Того, будущий цусимский триумфатор, уже собирался отдать своим кораблям приказ отступить. В этот момент шальной снаряд попал в боевую рубку флагманского русского броненосца «Цесаревич», убил Витгефта и весь его штаб. Лишенная командующего эскадра вернулась в Порт-Артур, чтобы через пять месяцев погибнуть от огня наземной артиллерии японцев, захвативших господствующие высоты вокруг базы. Это и обрекло на гибель 2-ю Тихоокеанскую эскадру, шедшую с Балтики.

В августе 1904 года русская и японская армии сошлись в сражении у маньчжурского города Ляоян. На десятый день сражения командующий японской армией маршал Ояма принял решение отступить и готовился отдать соответствующий приказ. Только командовавший русской армией генерал Куропаткин отдал аналогичный приказ на два часа раньше. Русские, потерявшие в этом сражении в полтора раза меньше людей, чем противник, отошли на север, лишив себя шансов на прорыв к Порт-Артуру и на победу вообще. При этом японцы даже не имели сил на преследование.

А вот в Цусиму мы как раз были обречены на поражение. Прошедшая полмира 2-я Тихоокеанская эскадра после гибели 1-й эскадры не имела никаких шансов в бою с японским флотом. Броненосцев и броненосных крейсеров формально было поровну (по 12), но все японские корабли были мощными и современными, у нас так можно было сказать только про «Суворова», «Александра III», «Бородино», «Орла» и, уже с большой натяжкой, про «Ослябю». Три других броненосца («Николай I», «Сисой Великий», «Наварин») и броненосный крейсер «Адмирал Нахимов» полностью устарели, а три броненосца береговой обороны («Сенявин», «Апраксин», «Ушаков») были принципиально не приспособлены для эскадренного боя в открытом океане (отправить их с Балтики на Тихий океан можно было только от полного отчаяния). Мощь бортового залпа японских кораблей была втрое больше, чем у нас, снаряды - гораздо лучшего качества. Пятнадцати японским крейсерам противостояли девять наших, но и здесь, в реальности, «нормальными» крейсерами были лишь «Олег», «Аврора», «Изумруд» и «Жемчуг», остальные либо крайне устарели («Владимир Мономах» и «Дмитрий Донской»), либо были переделаны из гражданских судов («Урал», «Светлана», «Алмаз»). А в миноносцах количественное превосходство японцев был семикратным (63 против 9). Ничего, кроме поражения, русских при таком соотношении сил ждать и не могло.

Впрочем, без невезения и не обошлось и в Цусиму. В самом начале боя русский снаряд попал в артиллерийский погреб броненосца «Фудзи». Если бы этот корабль взлетел на воздух, может, это и не внесло бы перелом в ход сражения (хотя, как знать), но, по крайней мере, поражение не стало бы таким болезненным и абсолютным. Увы, снаряд «убил сам себя», перебив водяную магистраль. В итоге артпогреб «Фудзи» был затоплен, потому не взорвался. А потом все пошло естественным образом.

В первый день сражения ( по новому стилю - 14 мая 1905 года) японцы потопили «Суворова», «Александра», «Бородино» и «Ослябю», остальные русские корабли были рассеяны и пробивались во Владивосток поодиночке, эскадра полностью утратила управление. За ночь корабли подверглись многочисленным атакам японских миноносцев, что привело к дополнительным потерям и еще большему хаосу.

Утром 15 мая главные силы 2-й Тихоокеанской эскадры под командованием контр-адмирала Небогатова представляли собой не имевший серьезных повреждений, но очень старый броненосец «Николай I», жестоко избитый и почти небоеспособный «Орел», броненосцы береговой обороны «Сенявин» и «Апраксин» и не имевший повреждений крейсер «Изумруд». Они встретились с главными силами японцев - почти всеми броненосцами и крейсерами, которые, как казалось, вообще не пострадали в ходе сражения накануне (впечатление это, конечно, было ошибочным, но повреждения японских кораблей не шли ни в какое сравнение с тем, что стало с русскими кораблями). Никаких шансов у русских теперь не было в принципе. Командир флагманского «Николая» капитан 1-го ранга Смирнов предложил Небогатову сдаться. Небогатов не арестовал Смирнова. Он созвал военный совет. Почти все младшие офицеры были за то, чтобы сражаться, либо затопить корабли. Почти все старшие - за сдачу. И Небогатов сдался.

Русские корабли за всю историю нашего флота не часто оказывались в плену у противника. А в истории парового и броненосного флота вообще случаи сдачи кораблей в плен были крайне редкими. Поэтому то, что произошло с отрядом Небогатова, стало самой тяжелой и болезненной страницей не только Цусимского сражения, но, наверное, всей Русско-японской войны.

Безусловно, пятерка русских кораблей не могла даже нанести повреждения хотя бы одному из японских, настолько велико было преимущество противника. Но ведь у «Варяга» и «Корейца» в Чемульпо в первый день Русско-японской войны тоже не было шансов, но они сначала пошли в бой, а потом, когда шансов не осталось, затопились. И в ходе собственно Цусимского сражения безнадежные бои против многократно превосходящего противника принимали однотипный с «Сенявиным» и «Апраксиным» броненосец береговой обороны «Ушаков», в принципе не способный вести эскадренный бой в открытом океане, древний, еще имеющий вспомогательное парусное вооружение крейсер «Дмитрий Донской», громко названная крейсером вооруженная великокняжеская яхта «Светлана». Они погибли, не нанеся противнику существенных потерь (например, снаряды с «Ушакова» вообще не доставали до японских кораблей, но он сражался). Но не сдались. Даже не рассматривали вопрос сдачи, хотя имели шансов ничуть не больше, чем отряд Небогатова. Тот же чистый ноль.

В конце концов, у небогатовских кораблей оставался вариант самозатопления, который, кстати, выбрала для себя большая часть кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры после утраты возможности воевать. Чтобы не было позора подъема японского флага на русских кораблях. Аргументом против этого послужило то, что на кораблях было разбито большинство шлюпок, при этом имелось много раненых, а обозленные японцы могли отказаться спасать людей. Аргументы эти были очень разумны, рациональны, милосердны. Только на «Варяге», «Ушакове», «Светлане» об этом не думали, просто воевали до конца, а потом топились. Да и японцы, кстати, в большинстве случаев вели себя по отношению к пленным по-джентльменски. Они очень хотели показать себя культурной нацией, ничем не уступающей европейцам (они ведь и вправду ничем им не уступали), да и многочисленные победы способствовали тому, что у японцев появлялась великодушная снисходительность к побежденным русским. Это во Вторую мировую японцы «озверели», но испытали это на себе уже не наши, а американцы.

Чего стоят все эти рассуждения человека, сидящего за компьютером в своей московской квартире в мирном сентябре 2008 года? Как он может понять, что испытывали люди в отряде Небогатова, прошедшие через ад боя 14 мая перед лицом непобедимого и неуязвимого противника? Эти люди ведь накануне выполнили свой долг. И теперь все равно не могли нанести противнику вреда. Как осудить самого Небогатова, пожелавшего спасти молодые жизни матросов и офицеров и принявшего позор на себя? Правда, как очень справедливо сказал в момент сдачи один из моряков «Николая», адмирал - не сестра милосердия. Именно молодые почему-то готовы были сражаться, прекрасно понимая абсолютную безнадежность ситуации. Может быть, по глупости? Или они лучше понимали, что военный, особенно офицер, не должен искать своего спасения. Он должен умирать. Работа у него такая, причем офицер эту работу выбрал добровольно. И не было ли в уме, рационализме, милосердии старших офицеров, настоявших на сдаче кораблей, прообраза того всеобщего морального разложения, которое в полной мере проявилось десятью годами позже? Наверное, мы не имеем права их судить, но ведь были же «Дмитрий Донской», «Ушаков», «Светлана».

И в отряде «Небогатова» был «Изумруд». Хороший, мощный крейсер, не получивший почти никаких повреждений в бою накануне. Оказавшись в составе небогатовского отряда в окружении японцев он, увидев приказ с «Николая» о сдаче, сначала тоже поднял японский флаг. Но тут же его спустил и вернул на мачту Андреевский флаг. Командовавший кораблем остзейский немец, капитан 2-го ранга барон Ферзен собрал команду (не только офицеров, но и матросов) и сообщил, что принял решение идти на прорыв. Команда встретила его выступление с восторгом. Не хотели они спасать свои молодые шкуры путем плена.

Японцы к этому моменту расслабились. Поэтому, когда за кормой «Изумруда» вскипел бурун, они не сразу поняли, что происходит. Только когда корабль набрал полный ход, два японских крейсера бросились в погоню, но было поздно. «Изумруд» ушел. Приветственными криками проводили его команды четырех уже бывших русских броненосцев. Они тоже не сильно хотели в плен, куда их отправило внезапно ставшее милосердным начальство. Точнее, совсем в него не хотели. И радовались хотя бы тому, что не весь Российский Императорский флот впал в ничтожество.

Машинная команда «Изумруда» работала поистине на износ. Ей надо было с нулевого хода максимально быстро разогнать корабль до полного хода и поддерживать этот ход в течение как можно большего времени, чтобы гарантированно уйти от погони. Люди сработали как надо. Они же не хотели в плен, хотя, безусловно, хотели жить. Когда из-за слишком интенсивной работы в машине прорвало паровую магистраль, двое машинистов, обернувшись несколькими слоями одежды, за полчаса исправили повреждения. Крейсер шел на северо-восток.

Произошедшее дальше очень сложно объяснить. Капитан Ферзен, проявивший героизм перед лицом врага и вдохновивший команду на прорыв, вдруг впал в панику, заразив окружающих теперь уже ею. Враг остался далеко за кормой, но Ферзен теперь боялся всего. Дня, ночи, нехватки угля (которого, на самом деле, было с избытком). Огней на горизонте (которых не было).

Он боялся русских же минных полей у входа во Владивосток и японских кораблей, которые будут непременно поджидать его там же (Ферзену казалось, что чуть ли не весь японский флот бросился в погоню за его крейсером). Поэтому «Изумруд» проскочил мимо той желанной цели, к которой так стремилась 2-я Тихоокеанская эскадра (а дошли всего 3 корабля - вспомогательный крейсер «Алмаз», который лишь условно можно было считать боевым кораблем, и миноносцы «Грозный» и «Бравый») и 17 мая пришел в расположенную гораздо севернее Владивостока бухту св. Владимира. Где в темноте сел на камни.

Сел он достаточно прочно, хотя, скорее всего не безнадежно. Днище, по крайней мере, пробито не было. Отличный корабль вполне можно было спасти, он бы стал единственной полноценной российской боевой единицей на Тихом океане. Но Ферзен был уже в истерике. Он не сомневался, что японцы находятся где-то рядом. И приказал взорвать «Изумруд». Команда все, что можно, свезла на берег, а остальное разбила и поломала. После чего корабль был взорван. Дико, нелепо и бессмысленно.

После этого команда спасенного Ферзеном, а потом им же загубленного «Изумруда» двинулась во Владивосток. Теперь уже не на северо-восток, на юго-восток. Не на корабле по враждебному морю, а пешком по родной земле. В ближайшей деревне от коменданта Владивостока был получен приказ - закупать по дороге скот и гнать его к ближайшей железнодорожной станции. Приказ выполняли с энтузиазмом, тем более что Ферзен теперь во Владивосток не торопился. О крейсере он старался забыть и увлекся исключительно скотоводством. Дорога была тяжелая, точнее, ее почти не было (эта часть Приморского края и сейчас еще не вполне освоена), климат жаркий (уже наступил июнь). Из-за этого поход становился серьезным испытанием. Команда разлагалась, дисциплина падала, и очень трудно было поверить, что именно эти люди так блестяще прорвались сквозь непобедимый и неуязвимый японский флот. И трудно было поверить в то, что они всего месяц назад с восторгом слушали зажигательную речь стоявшего на мостике Ферзена, вдохновлявшего их на прорыв. Теперь между собой они часто говорили, что надо было арестовать командира, не дать ему взорвать корабль и попытаться самим снять его с камней.

В июле бывшие моряки пригнали стадо в 500 голов скота на станцию Океанская, жители которой говорили: «Корабль на скотину променяли». Животные были сданы коменданту, моряки по железной дороге отправлены во Владивосток, где их встретили с оркестром. Как героев. Что они сами о себе думали в этот момент - сложно теперь сказать. Но, наверное, дикая история с «Изумрудом» стала своеобразным воплощением того, что происходило тогда с нами вообще. Корабль на скотину променяли.

* СЕМЕЙСТВО *

Олег Кашин

Железнодорожник с улицы Достоевского

Как герой «Невского экспресса» оказался растлителем

I.

Когда девочка давала показания в суде, Игоря Стрыгина выводили из зала (психологи считали, что встреча может травмировать ребенка), поэтому свои вопросы свидетельнице он задавал в письменном виде, через судью. Вопросов было пятнадцать, судья задал только пять, остальные отвел, а потом листок с вопросами отдал Ирэне. Один вопрос произвел на нее какое-то особенное впечатление, и уже после суда, дома, Ирэна попросила дочку ответить на этот вопрос Стрыгина: «Когда и почему я перестал сажать тебя себе на колени?» Девочка ответила вопросом: «Одетой или голой?» Так, по крайней мере, об этом рассказывает Ирэна.

II.

Ирэне 44 года, девочке - 11, живут в Санкт-Петербурге, в двух комнатах четырехкомнатной коммуналки на улице Достоевского, две другие комнаты когда-то (как раз в те времена, когда у Ирэны родилась дочь) занимал знакомый многим по телепередаче «Аншлаг» юморист Геннадий Ветров. Ирэна вначале говорит просто: «Очень известный человек, кто это - не имеет значения», но потом все-таки с плохо скрываемой гордостью называет имя. Потом Ветров стал звездой, приобрел отдельную жилплощадь, а свои две комнаты продал рабочему трамвайного депо Игорю Стрыгину, который тогда развелся с женой. Она застукала его с любовницей, подала на развод, но друзьями бывшие супруги остались, и когда Стрыгин рассказал, что живет теперь в одной квартире с матерью-одиночкой, бывшая жена сказала ему, что теперь сам Бог ему велит строить личную жизнь прямо по месту жительства. О том, что у Игоря Стрыгина с Ирэной был долгий роман, много писали в газетах, но когда, выслушав монолог Ирэны о том, что Стрыгин был запойным алкоголиком, человеком с интеллектом двенадцатилетнего ребенка и вообще жалкой, ничтожной личностью, я спросил ее, что же она в нем нашла, женщина обиделась:

- Я в нем ничего не нашла, и отношений у нас никаких не было. Ну да, он предлагал мне выйти за него замуж, но это было на уровне детского сада: «Ну мы же уже столько живем, отношения у нас хорошие», - знаете, как в кино: «Вы привлекательны, я чертовски привлекателен, чего время терять». У него душевная организация другая совсем, чем у людей моего круга. Я совершенно не воспринимала его как мужчину.

III.

Главная особенность биографии Игоря Стрыгина заключается в том, что свои пятнадцать минут славы он получил дважды в жизни. Первый раз - в августе прошлого года, когда «за мужество и самоотверженность, проявленные при исполнении служебного долга в условиях, сопряженных с риском для жизни» (цитирую по указу президента; речь шла о ликвидации последствий подрыва поезда «Невский экспресс») его, поездного электромеханика, наградили медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» второй степени. Второй раз слава пришла к нему несколько недель назад, когда городской суд Петербурга оставил в силе приговор в отношении Стрыгина - 18 лет колонии строгого режима за развратные действия в отношении дочери Ирэны.

События, по словам Ирэны, развивались так. Стрыгин часто покупал ее дочке конфеты, от которых девочке было плохо. Однажды купил, как говорит Ирэна, «целый воз, который она радостно и съела». Мать увидела пустые упаковки от конфет и пошла к Стрыгину ругаться.

- Ругались, ругались, а потом она, видимо, решила за меня заступиться и говорит: «Это еще что, у него в телефоне такие картинки есть». И началось.

В тот вечер Ирэна узнала, что Стрыгин показывает ее дочери порнографию.

- Он это услышал, - вспоминает женщина, - глаза у него забегали, стал агрессивно возражать: ты что, мол, не видишь это на каждом углу? Ты что, хочешь, чтобы ей это в школе показывали? Я отвечаю: при чем тут на каждом углу? Это видит только тот, кто хочет видеть. Я думала, я его задушу сразу же, на месте. А он повторяет: а что такого? Все, закрыли тему. А потом схватил ее на кухне за руку: ну что ты, зачем ты это сказала? Я схватила дочку и ушла из дома. На следующий день пошла в милицию и написала заявление. В следующий раз увидела его только на суде.

IV.

К тому моменту, как Ирэна пошла в милицию, она, по ее словам (я, может быть, слишком часто делаю эту оговорку - «по ее словам», - но слова Ирэны сегодня - единственный источник информации о том, что происходило между ее дочкой и Стрыгиным; сам Игорь Стрыгин в суде от своих показаний отказался), уже знала, что Стрыгин не только показывал девочке порнографию, но и трогал ее половые органы руками и языком, учил ее надевать на его член презерватив и заниматься с ним оральным сексом. «Он рассказывал ей, - говорит Ирэна, - что в детстве он это с кем-то делал и что все начинают заниматься этим в школе, и сам он занимался этим с какими-то своими одноклассницами». На суде девочка опознала тюбик с анальной смазкой, которой он намазывал себе палец и засовывал его девочке, как говорит Ирэна, «туда». «На суде он стал говорить, что это просто она спрашивала его, что это такое, и он, чтобы удовлетворить ее любопытство, помазал ей однажды спину. В общем, бред сивой кобылы».

Когда Стрыгина арестовали, к Ирэне приходил его брат, просил забрать заявление.

- Говорил: «Я сам его убью, гада, но ты заявление забери». А что это за детский сад? Написала, забрала. Конечно, ничего я забирать не стала, и мать его меня теперь ненавидит, говорит, что девочка дома в одних стрингах ходила, ну что за глупости, она у меня и слова-то такого не знает - «стринги». Еще, вы знаете, юристы мне говорили: если бы ты его убила на месте, тебе бы условный срок дали, суд бы тебя понял. Но как я могу его убить? А если меня посадят, что я - ребенка сиротой оставлю?

V.

Ирэна говорит, что воспринимала Стрыгина как больного родственника - «совсем другое воспитание, другой круг общения, уровень жизни». Много пил - когда работал в трамвайном депо, вообще употреблял какие-то технические жидкости, которые должен был выбрасывать на помойку. Потом, когда устроился на железную дорогу, закодировался, не пил пять лет, года за два до ареста опять запил. И еще постоянно говорил о сексе.

- Я работаю начальником отдела в торговой компании, - рассказывает Ирэна. - У нас часто бывают какие-то корпоративные выезды - снимаем коттедж за городом, едем отдыхать, с детьми или без детей. Каждый раз он мне говорил: «Знаю я, чем вы там занимаетесь. У нас тоже такие поездки бывают, и мы там еще не то вытворяли». В общем, с такими намеками скабрезными. Я ему отвечала: «Знаешь, люди, с которыми я общаюсь, они совсем по-другому воспитаны, не надо ко мне с такими высказываниями подходить». Но он вот такой человек был неприятный. Хотя что-то сделать, куда-то сходить, куда-то сводить ребенка - его всегда можно было об этом попросить.

Однажды девочка даже ездила со Стрыгиным в Великий Устюг - он сам предложил съездить, посмотреть на Деда Мороза.

- Почему отпустила? Ну как, он же мне был как друг, и вообще чего мне бояться - она у меня и к моим друзьям на дачу ездила, у них там дети, все нормально. Если доверяешь человеку, то можно и своего ребенка ему доверить, что здесь странного. Я работаю, к сожалению, мне нужно работать, кормить и ребенка, и себя, а у него такой график, что он половину недели дома сидит.

VI.

После того, как террористы взорвали железнодорожное полотно под проезжавшим «Невским экспрессом», всю поездную бригаду, участвовавшую в ликвидации последствий катастрофы, отправили на Карельский перешеек в санаторий на реабилитацию. Машинист Алексей Федотов, также награжденный медалью за мужество и героизм, о Стрыгине отзывается с симпатией - хороший мужик, хороший работник, никаких отклонений не замечал, но потом зачем-то говорит: «Но мы только в санатории, по большому счету, и познакомились, а так на работе даже не пересекались, у меня из кабины в вагон даже двери не было, а он в вагоне сидел». Так что и из Федотова свидетель никакой.

Награждение медалью, между прочим, по словам Ирэны, изменило Стрыгина в худшую сторону.

- Он с этой медалью и с газетой, где про него написали, бегал, как курица с яйцом, всем ее тыкал в нос, всем моим друзьям звонил, потому что своих у него не было. Дочка в конце концов даже эту газету пополам разорвала, сказала: «Ты уже надоел, все время об этом рассказываешь».

VII.

Сейчас психологи говорят Ирэне, что гарантировать нормальное взросление девочки не сможет никто - когда пройдет несколько лет и она начнет встречаться с мальчиками, отношения со Стрыгиным могут дать о себе знать каким-нибудь неожиданным образом.

- Ну да, он ее не насиловал, она так и осталась девственницей, и вообще жива-здорова, и мать его считает, что он хоть и негодяй, но и я стерва, что написала заявление, а так дело типа житейское. А я не считаю, что ситуация житейская. Я считаю, что каждый человек, который только подумает, что так можно себя вести, сразу должен вспомнить, сколько лет ему в перспективе грозит.

Ирэна говорит, что, когда дочка рассказала, что с ней делал Стрыгин, она заплакала, а девочка сказала ей: «Не плачь, если бы ты знала все, ты бы вообще умерла». В уголовном деле - 45 доказанных эпизодов. Между первым и последним эпизодом - больше года. То есть все продолжалось больше года, а мать не замечала, и я не понимаю, как это могло быть, и спрашиваю об этом Ирэну.

- Почему я не замечала? Ну да, он правильно сказал на суде: «Я за все платил, я вам все делал». Да, он делал подарки, проявлял к нашей семье какое-то внимание, и мне казалось, что он так ухаживает за мной - как умеет, так и ухаживает. Но ухаживает за мной, а не за ребенком. Так мне казалось. Я ничего необычного в поведении дочки не замечала, клянусь. Ну да, были какие-то истерики, вспышки гнева, но мне казалось, что это переходный возраст, или в школе что-то не в порядке. Мне даже в голову не приходило, что такое могло происходить. А ей не приходило в голову все мне рассказать, потому что, психологи мне об этом говорили, нет, она не боялась, что он ее убьет или еще что-то, просто дети боятся об этом говорить, им кажется, что это неприлично, и поэтому им страшно.

VIII.

После ареста Стрыгин на первом же допросе подтвердил все, что говорили Ирэна и девочка (ее допрашивала молодая инспекторша по делам несовершеннолетних). На суде заявил, что оговорил себя, потому что думал, что, если он признается, его сразу отпустят. У машиниста Федотова была версия, что Ирэна действительно могла написать заявление только потому, что поссорилась со Стрыгиным, - или, например, хочет забрать себе его жилплощадь. «Ага, конечно, хочу забрать его комнаты, - возражает Ирэна. - Мне уже сказали, что я могу заплатить 2 миллиона 800 тысяч рублей, и комнаты мои, но у меня таких денег нет, и, наверное, мы куда-нибудь переедем. Но в школе дочка, конечно, останется - там два языка, и вообще хорошая гимназия, где мы такую еще найдем».

IX.

Ирэна работает допоздна; когда я пришел к ней, никого не было дома, и мне пришлось, ожидая ее, несколько часов сидеть на подоконнике в парадном. В какой-то момент пришла в голову идея - посмотреть, нет ли у Ирэны странички на сайте «Одноклассники», чтобы, если там вывешены ее фотографии, узнать ее в лицо, когда будет идти домой. Страничка Ирэны действительно нашлась, и фотографии на ней действительно были.

Сама Ирэна, однако, никакого впечатления на меня не произвела - ну, тетенька и тетенька, таких много по улицам ходит. Но на Ирэниной страничке были и фотографии ее дочери, и это какие-то совершенно жуткие фотографии. Вряд ли у меня получится их описать, скажу только, что это какие-то очень взрослые фотографии, и если не знаешь, сколько лет сфотографированной девочке, никогда не подумаешь, что ей - одиннадцать. Счетчик на сайте показывает, что Ирэна бывает на своей страничке каждый день, то есть возможность удалить эти снимки у нее была, она о них не забыла. Но почему-то не удалила. Говорит, что скрывает от всех знакомых, что случилось в ее доме, оберегает дочку от посторонних глаз, беспокоится за ее будущее - а фотографии как висели в интернете, так и висят. Непонятная история, прямо скажем, и черт его знает, что на самом деле происходило весь прошлый год и часть нынешнего в коммунальной квартире на улице Достоевского в Петербурге. Дело закрыто, преступник осужден, и трудно сомневаться в виновности Стрыгина. Конечно, поездной электромеханик виновен - как любой стрелочник. Случилась недавно такая история: мать-попрошайка била на жалость, ходила с трехлетним ребенком между машин, не уследила, и мальчик больше не ходит, он с черепно-мозговой травмой лежит в реанимации. Под судом, конечно, водитель, сбивший ребенка, а кто же еще?

* ПАЛОМНИЧЕСТВО *

Карен Газарян

Киевская Нерусь

Weekend на территории недружественного государства

Еще десять и даже пять лет назад поездка в Питер на выходные была обычнейшим делом, распространеннейшей московской привычкой. Утром в субботу поезд уже на Московском вокзале, можно сразу бежать веселиться, а в 8 утра в понедельник он уже на вокзале Ленинградском, удобно сразу же отправиться на работу. Сейчас тренд сменился. Место Питера занял Киев. В 8 утра по местному времени в Киев прибывает «Столичный экспресс» - наиболее комфортабельный и дорогой поезд под важным номером 001. Если это субботнее утро, поезд забит под завязку. Дорога от вокзала до центра города обходится в 100-200 российских рублей, даже если пользоваться услугами привокзальных таксистов. Стоимость аренды однокомнатной квартиры в центре Киева составляет 80-100 долларов в сутки. В квартире все, как в гостинице: недорогая и относительно новая мебель, карта города на журнальном столике, чистые полотенца, гель для душа и шампунь для сухих нормальных волос. Иногда встречается даже выделенная линия интернет. Расчетный час - 12:00. При раннем заезде и позднем выезде - доплата за полсуток. Поди плохо? Самое то, как говорят москвичи, чтобы «сменить обстановку». В Питере такую квартиру по нормальной цене не снимешь, разве что угол в коммуналке, населенной пьянью, в Питере принято останавливаться у знакомых, потому что отели недоступны - приличные забиты иностранцами, плохие - клопами. Питерскость начинается уже в поезде: как-то раз все мои соседи по купе оказались питерцами; выяснив, что я москвич, они повели массированное наступление. «Как вы относитесь к тому, что в Москве на руководящих должностях с каждым годом все больше и больше питерцев?», «А почему, скажите, пожалуйста, в Москве не принято уступать место в транспорте дамам?», «Откуда посреди дня в московском метро столько народу? Вы… э… они нигде не работают?» Когда поезд подъезжал к Московскому вокзалу, одна из пассажирок, вертя в руках страшно шелестевший пластиковый пакет из-под съеденного только что йогурта, внятно произнесла: «Я однажды видела, как в Москве это выбрасывают прямо из окна электрички, на поребрик, представляете?»

Киевляне не представляют. И, похоже, представлять не хотят. Попутчики по «Столичному экспрессу» не меряются с вами ни борщом, ни Николаем Васильевичем Гоголем. Если вы заговариваете с ними по-русски, они не принимаются отвечать вам по-украински. В это трудно поверить после бесконечных историй о том, как украинцы отстаивают свою национальную идентичность, но это так. Никаких конфликтов в пути. Напротив, вас угощают кровяной колбасой. И улыбаются. Без малейшего смущения, как перед родным, раздеваются до трусов и лезут к себе на верхнюю полку. Некая средних лет москвичка рассказывала, как однажды в Киеве вызвала такси, чтобы ехать на вокзал. («Там у них такси только по вызову, как в Европе, представляете? И приезжает через пять минут, тоже как на Западе».) Доехав до вокзала, протянула таксисту 50 гривен. На счетчике было 35. «У меня сдачи нет», - сказал таксист. «А у меня мельче нет», - сказала москвичка. «Ну, тогда счастливого пути вам», - таксист денег не взял, выволок москвичкин чемодан из багажника на тротуар и укатил, улыбаясь. «Вы представляете? - громко изумлялась москвичка. - Нет, вы представляете вообще?!»

Вообще- то мы представляем с трудом. Как-то не вяжется это с архетипическим образом хохла из анекдота -упертого, туповатого, готового удавиться за копейку. Ладно бы только эта москвичка со своим благодушным таксистом. Был еще случай с менеджером, приехавшим в Киев провести выходные. Ему было наказано прибыть в такое-то время по такому-то адресу, он прибыл, стоит под дверью, ждет человека, который должен его в съемную квартиру пустить. А человека нет и нет. Москвич ждет пятнадцать минут, ждет полчаса. Человек появляется с ключами и извинениями-объяснениями, москвич устраивает скандал, звонит на фирму и заявляет, что отказывается платить за двое суток и заплатит только за полтора дня. «Вы мне ответите, ответите мне за уровень сервиса!» - кричит он. Фирма безропотно принимает его условия. Он рассказывает потом, что какое-то время чувствовал даже некоторую неловкость, а потом рассудил: «Не, ну а что? Рынок есть рынок».

Вообще, коротко отдыхающие в Киеве москвичи относятся к городу и горожанам без лишних сантиментов. Чем хорош Киев? Относительно низкими ценами, теплым климатом, вкусной едой. Даже простой винегрет в Киеве вкусен. «Украинский чернозем», - объясняют друг другу этот феномен москвичи. «Пол-литра кваса по 70 центов, прикинь, и настоящий, не как пепси-кола!» В голове не укладывается. В ресторане в центре города в вольере спит маленький черный кабанчик. «Вин совсем еще порося», - говорит официантка и чешет кабанчика за ухом. Вот и второй ресторан с кабанчиком, третий. В четвертом ресторане живет кролик, в пятом, элитном, - мангуст. Москвичи снисходительно улыбаются: «Все-таки крепко сидит в людях хутор». Говорится это не столько саркастически, сколько со снисхождением. Так говорят горожане о деревенских жителях. Киевляне и вправду производят на москвичей такое впечатление. Они напоминают им жителей русской провинции, помещенных в столичные декорации. Крещатик кажется им пародией на сталинскую Москву, Майдан Незалежности - пародией на лужковскую. По Крещатику и Майдану гуляют люди. Среди них есть экспаты, а есть туристы. Экспаты ходят по двое или по трое, иногда - семьями. Туристы - группами. Но больше всего на улицах Киева самих киевлян. В жару они одеты по-пляжному: в трусах до колена и шлепанцах. «Как в деревнях, как в деревнях», - с помесью умиления и брезгливости тычут в них пальцами москвичи.

Летний Киев и в самом деле напоминает курортный город, очень большой, начисто лишенный столичной стати и суровости, зато преисполненный какой-то отпускной, южной расслабленности. И коренные жители ведут себя в Киеве, как курортники, - едят мороженое, пьют квас, слоняются по улицам с воздушными шариками в руках и сидят в кафе на каждом углу. По выходным власти перекрывают сталинский Крещатик, превратив самый широкий проспект в пешеходную зону, и публика - жители Киева и гости столицы - гуляет прямо по проезжей части, гоняет мяч или пускает шутихи. А если прохожий просто бредет по прямой, не зная, как ему развлечься, его развлекут.

Стоит на Крещатике, у скамеек, мо нументально-ампирная тумба, киевский Гайд-парк. На тумбу забираются ораторы и говорят о чем хотят. Вот городской сумасшедший в войлочной шапочке на вспотевшей маленькой голове, в высоких рыжих сапогах и с большой красной Библией. Слушает его человек десять.

- И потому! - кричит он, - вы и останетесь! как и всегда! религиозными безбожниками! с крестиками на шее! з матом во рту!

- Пойдем, бля, - говорит кто-то негромко. Двое отделяются от толпы и идут дальше.

А дальше кинотеатр «Орбита», давно превратившийся в развлекательный комплекс - с интернет-кафе и игровыми автоматами, где, будто в сельском Доме культуры, собраны все развлечения, потом несколько бутиков с международными именами, затем пара ресторанов и в самом конце (или начале) Крещатика - Бессарабский рынок с надписью: «Цiлодобово» (круглосуточно). Рынок на центральной улице города, да еще и круглосуточный, будто аптека или пункт милиции, перечеркивает все сталинское архитектурное великолепие, смещает все культурные акценты к желудку, бесповоротно подменяет контекст подтекстом. Конечно, для москвича это странно, Центральный рынок на улице Горького - это слишком смело, слишком наивно, слишком в лоб, слишком провинциально, вот. «Это просто слишком», - говорят москвичи своему случайному собеседнику, настоящему украинскому провинциалу, приехавшему в Киев осмотреться, оглядеться и заработать.

Жюльенсорельствовать приехали? - спрашивают его москвичи в кафе на Крещатике за завтраком, по-западному состоящем из «омлета с сыром» и «кофе эспрессо двойного».

Шо?

Жюльенсорельствовать.

Не понимаю, шо вы говорите.

Ну ладно. Расскажите про Черновцы, чем там люди живут.

А! Га- га-га! Та чем живут. Неправильно живут! У нас же в селах как принято? Крыша может протекать, но главное -покушать. Мой сосед говорит, что колбаса, сало - все это обязательно должно быть. Я ему говорю: ну не доешь ты немного той колбасы! Зато дом построишь нормальный, это же навсегда будет. А он не понимает, нет, говорит, главное мне - покушать.

Так может думать только быдло.

Шо?

- Быдло!

В кафе, где подают «омлет с сыром» и «кофе эспрессо двойной», нет вольера со спящим поросенком и вообще все пристойно: толстое широкоформатное меню с красивыми картинками, и трубочки торчат из стаканчиков почти как в Москве. Но, наслушавшись откровений своего украинского приятеля, москвичи уже не могут прийти в себя и повсюду ищут доказательства неискоренимого провинциализма. Ищут и находят. «Сфокусуйся на головному» - гласит реклама. «Что это такое? - спрашивают друг друга москвичи. - Это ведь „сосредоточься на главном“. Ха-ха-ха». Они чувствуют себя мистерами Хиггинсами, попавшими в целую страну, населенную Элизами Дуллитл. Эта мысль отравляет все их киевское существование, но без этой мысли их существование вряд ли имело бы смысл. Как бы ни любил горожанин деревни и запаха свежего сена, с каким удовольствием ни пил бы он парного молока и ни ел бы домашних пельменей, постоянное соприкосновение с деревенскими жителями, более напоминающими ему инопланетян, чем братьев, внушает ему робость, граничащую с ужасом, и брезгливость, переходящую в злорадство. Русский пытается самоутвердиться на Украине через язык и высмеивает мову, которая кажется ему пародией на русскую речь. Соотношение между украинским языком и русским видится ему таким же, как между деревенскими лаптями и цивильными штиблетами, и чтобы не показаться косным шовинистом, он призывает на помощь булгаковскую шутку: «Как по-украински кот?» - «Кiт». - «А кит?» - «Кiт». Смешно, правда?

Смешно, смешно, хотя скорее больно, чем смешно. Русские испытывают почти физические страдания даже от топонимики, которая выглядит не столько пародией, сколько насмешкой: «Кловский спуск», «Львовская площа», «Бульвар Тараса Шевченка». Воспринимая украинскую мову как диалект русского языка, а украинцев - как самонадеянное, собравшееся в европейский дом и натовскую казарму быдло, они лелеют в душе собственное превосходство и злятся на жизнь. А жизнь обманывает ожидания все чаще и чаще. Конечно, Киев - город русскоговорящий, по крайней мере, в том смысле, что каждый киевлянин говорит по-русски свободно и легко, но далеко не каждый считает Киев городом русским.

Ну а как же с Киевской Русью? - вопиют москвичи. - Как же Владимир Красное Солнышко? Он же крестил Русь!

От киевлянина следует немедленный ответ:

- Русь, Русь. Но только Киевскую Русь.

Владимир Красное Солнышко и впрямь не предполагал, что русские не будут украинцами, и наоборот. И уж тем более не предполагал, как столкнутся два средних сознания и насколько серьезным будет их столкновение. А они непременно столкнутся, потому что киевлянин и москвич, разморенные жарой и взвинченные «кофе эспрессо двойным», заговорят о главном. Москвич скажет, что если Западная Украина хочет отделиться, то пусть убирается к своим ляхам. Еще он непременно скажет, что Восточная Украина - это Россия, и что вообще украинское национальное самосознание придумано австро-венгерской империей исходя из принципа «так не доставайся же ты никому». «Украина - это окраина, разве не слышно?» - спросит москвич в сердцах, вложив в эту фразу весь свой долго копившийся лингвистический шовинизм. «Нет! - взорвется киевлянин. - Краiна - это страна, край, у вас по-русски есть выражение „родной край“! А Украiна - это Украiна. Надоели! Не смешно уже! Вы нас так ненавидите, зачем же вы все сюда претесь? Зачем едите наши вареники, пьете наш квас?» - спросит он совершенно по-московски, и москвичу нечем будет крыть. «Вам все русское, все для русских! Россия для русских и Украина для русских?! Как бы не так!»

Москвичи встают, платят за «кофе эспрессо двойной» гривнами, которые разительно отличаются не только от рублей, но и от гривенников, и бредут, бормоча про хамство, про быдло, и опять про хамство, к себе в частный сектор, в снятую за доллары квартиру, вспоминают, как булгаковский Варенуха в истерике бормотал: «Фальшування, фальшування», и им хочется опять рассмеяться, но не смешно, совсем не смешно, горько, больно и досадно, повсюду реют жовто-блакитные флаги, заканчивается бульвар Тараса Шевченка и начинается бульвар Леси Украинки, и москвичи говорят друг другу, что это очень нескромно - называться Украинкой, кто-то пытается шутить, мол, это такая европейская манера, перенятая у Анатоля Франса, ведь Украина - европейская страна, но шутка выходит не смешной, скорее глупой, и постепенно наступает вечер, и москвичи вызывают такси, отправляются на Центральный вокзал и садятся в «Столичный Экспресс», отправляющийся в 20:09 в Москву, занимают все купе и впервые чувствуют себя как дома, но все равно стесняются друг друга, стараются поменьше разговаривать, попеременно выходят из купе в коридор и укладываются на верхние и нижние полки в тренировочных брюках, майках, носках и прочих чудовищных одеждах «для отдыха», потому что в поезде иначе нельзя, нельзя чувствовать себя свободно и расслабленно, ведь купе есть распределенная поровну несвобода, и восставать против этого совершенно бессмысленно, как же все-таки хорошо, что в Питер ходят поезда «Аврора» и ЭР-200, не больше пяти с половиной часов, можно почитать книжку или порешать кроссворд, и никаких таможенных досмотров, иммиграционных карточек, штампов, флагов и паспортов. Можно почувствовать себя свободными гражданами свободной страны, можно почувствовать себя дома, говорить и думать что хочешь, лишь бы не было в купе питерцев, которые считают тебя быдлом. Лишь бы не было.

Алексей Митрофанов

Левбердон и Чемордачка

Место, где продолжается дефолт

«Левый, левый, левый берег Дона, чайки, пляжи, плесы у затона. Рядом, рядом омуты и мели, мы до них добраться не умели».

Эту песню пела в середине девяностых вся страна. Да и сейчас поет. И даже не догадывается, что речь идет не просто об абстрактном береге некого собирательного Дона, а о вполне определенном районе города Ростова-на-Дону.

Впрочем, районом его как-то и не назовешь.

***

Первый пик славы Левбердона пришелся на восьмидесятые. Множество домов отдыха, пансионатов и иных объектов соответствующего характера. Да не такие, как в восьмидесятые, сколоченные, как говорится, на скорую руку. Нет - вполне современные, комфортабельные, дорогие, роскошные. Множество ресторанов - да каких! Один из них, к примеру, выполнен был на судостроительном заводе «Красный Дон» и представляет собой каравеллу петровских времен. Он существует и сегодня и называется «Петровский причал».

Все закончилось в начале девяностых. Страна оказалась в полнейшей растерянности - путчи, инфляция, прочие радости новой экономической формации. Однако уже где-то в середине девяностых начался новый взлет. Домов отдыха он, к сожалению, коснулся в меньшей степени, а вот с едальными учреждениями все стало очень даже хорошо. Там стали открываться громаднейшие рестораны, многие из них - с банями, номерами и даже полноценными гостиницами. Названия они, по большей части, носили пафосно-гламурные - «У Бориса», «Орхидея», «Тет-а-тет». В общем же, Левбердон полностью соответствовал моменту. С одной стороны, санатории, пансионаты и прочие громоздкие, неповоротливые комплексы с котельными, столовыми, прачечными, штатом охраны, бельевыми, хозблоками и прочими департаментами стало содержать не слишком выгодно. Новый русский отдыхающий предпочитал за ту же цену что-нибудь вроде Анталии или же Хургады. Да и вообще - брать трехнедельную путевку и забрасывать все свои важные дела, чтобы все это время провести в советском антураже стало как-то неформатно, даже глупо. С другой стороны, у людей, наконец, стали появляться некоторые деньги и какой-то личный транспорт. Съездить на Левбердон на вечер или же на выходные - говно вопрос, как говорили в «лихие девяностые».

Судьба же стареньких пансионатов складывалась иногда трагично, иногда курьезно. В частности, на базе отдыха «Геолог» сделали площадку для игры в пейнтбол. Собственно, ее и делать не было необходимости - заброшенный, разрушенный, разворованный и руинированный «Геолог» не нуждался в дополнительных строительных работах.

Можно сказать, что площадка для пейнтбола выросла сама собой.

Даже знаменитый кризис 1998 года Левбердон пережил на редкость безболезненно. Наоборот - «пожар способствовал ей много к украшению». Антальи сделались вдруг разом недоступными, а родной, под самым боком Левбердон - ужасно мил и дорог. В смысле, дешев. Ну, понятно.

Очередной удар был неожиданным, и потому особенно болезненным. В 2007 году в Ростове закрыли Ворошиловский мост, соединяющий центр города и Левбердон. Объезд по двум другим мостам - Аксайскому и Западному - был долог до одури, а из-за пробок (и без этого огромных, а благодаря закрытию главного в городе моста и вовсе непролазных) посещение Левбердона для многих потеряло всякий смысл. Тем более что предприимчивые рестораторы открыли множество вполне приличных ресторанов на противоположном, правом берегу.

Все тот же Дон, та же вода и те же комары. Только вот не нужно три часа дышать бензином по жаре.

Многие предприниматели не сразу поняли, что именно произошло. Закупили продукты в обычных объемах - а народ не пришел. Многое пришлось вышвырнуть.

Закупки вскоре сократили. Некоторое время продолжали держать старый штат, с большим количеством официантов, поломоек и посудомоек. Потом вдруг оказалось, что все это больше ни к чему. Пришлось увольнять часть обслуги. А кое-кому пришлось и вообще закрыться.

Страшная беда российских коммерсантов, дефолт 1998 года не повредил процветанию Левбердона. А вот такая ерунда - подумаешь, какой-то мостик - порушил этот город счастья основательно.

***

Я приехал в Ростов-на-Дону 23 июня. Это был не простой день календаря. Именно 23 июня 2008 года наконец-то открылся Ворошиловский мост. Сразу же за мостом - ясное дело, парень в милицейской форме, проверяющий тех, кто въезжает, а еще охотнее - тех, кто из Левбердона выезжает. Его действия вполне понятны. Чай, не библиотечный городок.

Центр Левбердона - улица Левобережная. Центр Левобережной улицы - местечко под названием «Чемордачка» с прилегающим к нему одноименным причалом. Что такое Чемордачка? Или кто такая Чемордачка? Для чего именно Чемордачка? Краеведы не дают ответа.

А вокруг - несчетное количество мест для отдохновения. Ресторан. Ресторан. Кафе. Отель. Ресторан. Отель. Гостиница. Отель. Ресторан. Ресторан. И вдруг - огромными красными буквами - «Ксерокс»!

Что ж, красиво жить не запретишь.

И, разумеется, остатки былой роскоши. Своеобразные, в советском духе вывески типа «База отдыха НИИТМа „Эврика“». Полустертая вывеска «Солнечная». Да, когда-то была тут какая-то «Солнечная». А теперь ее нет. Одноэтажный павильончик. На нем намалеван голый бородатый дядечка, сидящий в деревянной бочке. В руке у него веник. Из бочки идет пар. Видимо, баня. Бывшая, будущая или настоящая. Кто ж ее, баню, разберет?

Куски забытой арматуры здесь перемежаются с неоновыми вывесками, все вместе напоминает советские карикатуры на Лас-Вегас. Роскошь - со страшным запустением. Да и роскошь-то какая-то как будто не всерьез. Будто бы пьяный телевизионный монтажер сделал нарезку из «Сталкера» Тарковского и «Криминального чтива» Тарантино.

Рядом со старой доброй каравеллой - зазывной плакат: «Фрегат „Атаманский“. Романтические прогулки. Похищение невесты. Сценарные праздники. Исторические игры. Краеведческие путешествия. Рыбалка. Две удобные каюты. Кают-компания на 14 человек. Стоимость прогулки 200 руб./час».

Флоту Левбердона явно прибыло.

Справа - ресторан «Старая мельница». И вправду - мельница, крыльями машет. Кажется, она - часть декорации с петровской каравеллой. Однако нет, «Старая мельница» - довольно новый ресторан. Но в окружении дорогих автомобилей, покосившихся заборов, ярких вывесок и ржавых труб, когда с одной стороны - Дон, с другой - по сути, лес, некоторые реалии как бы сворачиваются, становятся чем-то единым.

Я еду, однако, в ресторан под названием «Казачий курень», один из самых знаменитых ресторанов Левбердона. У входа - статный мужичок с внушительного вида черной бородой, в белой рубахе и штанах с лампасами. Смотрит вопросительно. То ли подвыпивший казак, то ли швейцар. И что ему сказать?

Оказалось, все-таки швейцар.

Само же заведение, как многие на Левбердоне, кажется безграничным. Здесь стараются по максимуму использовать всю территорию - от береговой кромки до Левобережной улицы. Множество залов в разных стилях. В помещениях открытых - страшные устройства с синеватыми цилиндриками-лампами. Эти устройства убивают комаров. Не отпугивают - именно убивают. Это мне официант сказал. Тоже в брюках с лампасами.

Официант не то что неприветлив, - просто странен ему одинокий посетитель. Сюда приходят либо романтическими парочками, либо шумными компаниями. Парочки потом перемещаются в так называемые «номера» или «отели». Компании рассаживаются по собственным машинам, а чаще по такси. Перед каждым рестораном - несколько машин такси. Минута ожидания здесь стоит всего два-три рубля. Можно себе позволить. Правда, проще и дешевле вызвать по окончании застолья новое такси. Но тогда уменьшается элемент кутежа.

Узвар - это компот, да?

Да. Из сухофруктов.

Тут за графин цена. А можно полграфина?

- Ну, не знаю. Может быть, и можно. Я спрошу.

Меню поразительное - здесь расписаны не только цены, состав и «выход» блюда, но и его, так скажем, медицинские характеристики. 250 граммов салата «Станичного» (язык говяжий, сыр, орех грецкий, чеснок, майонез, зелень) содержит 23,67 грамма белка, 70,63 грамма жира, 4,91 грамма углеводов и имеет калорийность 843,9 калорий.

Приятного вам аппетита, станичники.

И, кстати говоря, как же они все это вычислили?

***

Левбердон (реже встречается название Лебердон) возник незадолго до Великой Отечественной. Еще в 1931 году здесь заложили огромную рощу, которая поднялась неожиданно быстро. Горожане полюбили ездить туда на пикники - ведь летний центр Ростова жаркий, пыльный, хочется из него куда-нибудь удрать хотя бы на несколько часов. А тут вдруг - раз - и никаких проблем. Мост пересек - и ты практически в лесу.

Приблизительно тогда же и возникло это нарицательное имя - Левый берег Дона. Довольно быстро сжавшееся до энергичного и разудалого, с едва уловимым привкусом порока названия Левбердон.

Ранее же здесь, можно сказать, вообще ничего не было. Пустыри. Складские помещения - лесные, соляные и другие. Судоремонтные мастерские. Эллинги. Шерстомойни. Изредка попадались и жилые помещения, типа бомжатников.

Территория не для людей.

И вдруг - такое счастье!

В шестидесятые власти Ростова снова взялись за свой любимый Левбердон. Территорию раздали предприятиям, а те на социальные и профсоюзные финансы понастроили тут собственные дома отдыха - числом под сотню. На небольшом, в общем, куске земли возник целый курортный город. По плотности отдыхающих соизмеримый с Ялтой, Сочи, Евпаторией и прочими мощными брендами.

***

Мой ростовский друг везет меня на Левбердон. В некое особенное место. Соответственно, готовиться к этой поездке тоже надо по-особенному.

Мы заезжаем в магазин за водкой и прочими напитками. В особенном месте все это, конечно же, есть, но в очень незначительном ассортименте. Тем более, главная прелесть заведения состоит в том, что здесь, во-первых, делают лучший во всем Ростове-на-Дону свиной шашлык, а во-вторых, сюда можно приходить со своим.

С чем со своим?

- Да со всем. С чем угодно, - отвечает мой друг. - Здесь тебе продадут очень дешевый и очень качественный свиной шашлык. Овощи. Могут водку - двух-трех сортов. Минералку какую-нибудь. Пластиковый стаканчик, вилку, ножик. И предоставят возможность усесться за столик. И все. С этого момента наступает негласное соглашение - они тебя не трогают, а ты их. Ты не предъявляешь претензий к качеству обслуживания, к чистоте столика, к подвыпившим соседям, к громкой музыке. А они - к тому, что ты пришел со своими напитками. Да хоть со своими бутербродами. Можешь привезти с собой хоть фамильное столовое серебро, хоть хрустальные бокалы из музея, хоть лобстера на золотом блюде - никому до этого нет дела.

Шашлычник спрашивает, сколько нужно мяса - килограмм, два, полтора? Трехсотграммовых порций тут не поймут в принципе. Человек - живая музыка в который раз затягивает «Левый берег Дона» - песню, если кто не знает, написанную в 1988 году на слова Ивана Кононова самим Иваном Кононовым и Константином Ундровым, в 1989 году исполненную Константином Ундровым для альбома «Ростов - мой папа» и вошедшую впоследствии в репертуар М. Шуфутинского, после чего и получившую, можно сказать, всемирную известность.

Песню, вообще говоря, незатейливую.

«Ну что ты смотришь, не пойму, скорее прыгай на корму, ах, катерок, ну что ж ты к берегу прирос? Ты сам, конечно, не ахти, но поскорей затарахти, и пусть концы нам бросит с пристани матрос».

***

Ростов всегда был город деловой и при весомом кошельке. Публицист Ефим Бабецкий писал в 1884 году: «Когда свежий человек попадает в Ростов-на-Дону, энергическая физиономия вечно занятого, всегда куда-то спешащего ростовского жителя сейчас бросается ему в глаза. Тихой с «размерцем», плавной и покачивающейся походки… вы тут не заметите. Даже дамы - и те двигаются по ростовским панелям быстро и порывисто, точно им тоже некогда. Указанная особенность - черта, прирожденная всякому портовому городу с преобладающим торговым населением…

В Ростове, очевидно, все люди деловые. В этом, конечно, очень много хорошего, в особенности принимая во внимание китайскую, кажется, поговорку о том, что труд - лучшая охрана добродетели, - но все же эта попадающаяся на каждом шагу фигура с классическим кошельком - начинает вас тяготить«.

Развлечения у ростовчан были, конечно, самые разнообразные. В частности, в газете «Приазовский край» за 1897 год была опубликована весьма занятная заметка: «В прошлое воскресенье… некто Бессонов производил на Темернике, недалеко от моста, опыты с изобретенными им водяными лыжами. Последние своей конструкцией походят на обыкновенные лыжи, служащие для движения по снегу, но большей ширины, и прикрепляются к ногам посредством ремней. При тихой погоде на них, по уверению изобретателя, можно пробежать в час до 6 верст».

Впрочем, как сообщала далее газета, «пробное испытание лыж не увенчалось успехом, и Бессонов чуть было не захлебнулся в грязных водах Темерника».

Но в основном, конечно, развлечения были самые традиционные для россиян. А именно - кутнуть.

***

Я в ресторане «Аверон». В принципе, Аверон - это река во Франции, но кухня здесь, однако же, немецкая. И само здание с фахверком. Ну и пусть.

Заказываю ассорти мясных копченостей, немецкий колбасный суп и жареный сыр сулугуни (а какой же франко-немец не любит сулугуни?) Приносят большую тарелку копченостей. Я даю одну из них попробовать коту. Тот морду воротит. Даю попробовать вторую - тоже воротит. Подзываю официантку, спрашиваю, в чем тут дело.

- Да что же вы делаете? - гневается официантка. - Зачем вы кота этим кормите?!

Кот красив, декоративен. Видимо, любимец персонала. А я с этого момента - вовсе не любимец. Ну и ладно. Как-нибудь переживу.

Съедаю суп и сулугуни. Снова беру меню. Да, здесь, что называется, не забалуешь. «Посещение ресторана со своими спиртными и другими напитками категорически запрещено! При нарушении этого условия администрация вправе увеличить процент обслуживания на свое усмотрение».

Представляю себе, как перед несчастным нарушителем возникает представитель той самой карающей администрации, радостно потирает руки и произносит сакраментальное: «Ну, все, мужик, ты на квартиру попал».

Читаю дальше. Столик забронировать - 300 рублей. Упаковать с собою недоеденное - 5 рублей за пакет, 20 за малый контейнер, 25 - за средний и 30 - за большой. Да, администрация себя не даст в обиду.

Отдельная рубрика - «Стоимость боя посуды». Отдельная строка в той рубрике: «Нож/вилка/ложка - 120 рублей».

Кто это здесь собирается разбивать нож?

Впрочем, есть тут дополнительные, полезные и, в общем, недорогие услуги.

«Аниматор 100 рублей с ребенка (развлекательная программа)». И далее, крупными буквами: «Внимание! Аниматор не несет ответственности за жизнь и здоровье детей».

В синей лампе у меня над головой в очередной раз щелкнуло. Значит, очередной комар расстался с жизнью.

Все. Огромное спасибо. Рассчитываюсь. Ухожу.

***

Заведений общепита в городе было, как говорится, пруд пруди. «Ампир», «Париж», «Медведь», «Сан-Ремо», «Чашка чая» - на разный вкус и кошелек. Предлагали ресторации и комплексы. Реклама соблазняла обывателей: «Завтрак: соте из цыплят с шампиньонами, вареники со сметаною. Обед: суп-жульен с кореньями, котлеты телячьи рубленые с соком, горошек с гренками, кольца из патишу». Дрозды, бекасы, рябчики, тетерева. Всяческая донская рыба.

Многочисленные магазины, специализировавшиеся на деликатесах, разумеется, не оставались в стороне.

«Специальный гастрономический и винный магазин П. А. Леонова в Ростовена-Дону. Снабжен: всевозможными лучшими закусками, винами иностранными и русскими. Всегда имеются: московские колбасы и литовская ветчина. Разные сыры. Дичь, навага и жареная птица по сезону. Цены умеренные».

«Депо для юга России у Н. И. Чурилина в Ростове-на-Дону. Лучший в мире цейлонский чай. Там же товары: бакалейные, гастрономические, винные и водочные, а также производства своих паровых: крупчат. мельницы, макарон. фабрики и пиво-медоваренного и лимонадного заводов».

Город и зарабатывал, и тратился. Однако все это происходило лишь на одном из берегов.

***

Полночь. И я снова на Левобережной улице. На небе сгущаются тучи. Все, чайничек чаю, пару глотков коньяку, и домой.

Ресторан «Тет-а-тет». Вывеска - до двух часов ночи. Захожу. Пустота.

Наконец, появляется официант. Он из Узбекистана и зовут его Уткир, что в переводе означает Острый.

А мы уже закрылись. Извините.

Как же так - закрылись? Там у вас написано - до двух!

А все гости разошлись - и мы закрылись.

- А я увидел вывеску - до двух - и зашел. Вы что меня сейчас, под дождь, да, выгоните?

Уткир мнется.

А что вы хотели?

Да ничего особенного. Чаю. Коньяку. Такси вот вызову сейчас.

Ну, хорошо, присаживайтесь.

Присаживаюсь, появляется Уткир с напитками.

Ваша машина подошла уже. А вы куда поедете?

В центр Ростова.

А вы моего брата не захватите? Ему тоже туда нужно.

Захвачу. Конечно, захвачу.

Выхожу. Уткир мне кланяется вслед.

Ну и где же ваш брат?

Не волнуйтесь, вот он, уже в вашей машине сидит.

И ничего ужасного здесь нет. Так как на Левбердоне все возможно, и все в радость.

* ХУДОЖЕСТВО *

Аркадий Ипполитов

Диктатура текучего

Прозрачное и постороннее

В корпусе Бенуа в Русском музее открылась выставка «Власть воды». Большая, как наша родина. Сотни произведений отечественного искусства, и все вода, вода, вода. Зритель, как только входит, сразу утыкается в большое видео двадцать первого века, проецируемое на полотно, под названием «Водопад». Так, вроде бы и ничего особенного, просто вода течет, снято прямой камерой, но красиво и многозначительно: вечный поток пенится, брызги летят во все стороны, текущая вода всегда выглядит привлекательно, но в то же время и не без смысла - тут тебе и время, как река Гераклита, и водопад времен, и бездонная река веры Блаженного Августина, и Лета, и Стикс, и все что душе угодно. Зависит от вашей собственной эрудиции. Смысловая глубина «Водопада» подчеркивается «Всемирным потопом» Айвазовского, висящим слева, и «Всемирным потопом» Бруни, висящим справа. Эти-то два произведения на библейский сюжет a priori глубоки, так что же может быть глубже всемирного потопа? Глубоки и занимательны: так приятно разглядывать детали мировой катастрофы у Айвазовского: стихия такая величественная, и много маленьких фигурок. А вот и слон на скалу лезет, и медвежонок на медведице, и две обезьянки. И грандиозно, и завлекательно, а серо-коричневый Бруни не лишен элегантности.

Далее - огромная «Волна» Айвазовского, три метра на пять, такая пенная, и прозрачная, и угрожающая, все кипит и похоже в одно и то же время на панорамы мыслящего океана из фильма «Солярис» и на сильно увеличенную съемку работы стиральной машины, что, быть может, одно и то же - ибо в великом мы прозреваем малое, а в малом - великое. Ужасающий водоворот засосал корабль, почти полностью в пучину погрузившийся, и из зеленых волн с проседью торчит только верхушка мачты с красным флажком. Привет «Броненосцу Потемкину» Сергея Эйзенштейна, любимому фильму всех авангардистов, от великого русского мариниста, любимого художника Николая II. Ведь как в прошедшем грядущее зреет, так и в грядущем прошлое тлеет, страшный призрак мертвой листвы.

Напротив же - «В бурю» Лизака, отличная голубовато-серая композиция тридцатых годов, проникнутая суровым духом советского культа полярности того времени, с пляшущими волнами и рыбаками, мощно расставившими ноги, мужественными, как герои Tom of Finland. Пандан советским рыбакам тридцатых - «Морской вид» Орловского 1809 года, тоже серо-голубой, тоже с пляшущими волнами и рыбаками-контрабандистами, широко расставившими ноги и тащащими из стихии какое-то бревно. Потом же все утихает, и вода блеснет слегка, фоном, то на кустодиевском «Портрете А. И. Анисимова» серебрящейся рябью, то на нестеровском «Портрете дочери» гладким зеркалом, отражающим фата-моргану заката. За рекой же - церковные купола, и чуть желтеющие леса, и ветка рябины с томительно краснеющими ягодами на фоне туманной воды в «Пустыннике» Нестерова 1888 года, картине, подаренной в 1909 году Русскому музею самим С. П. Дягилевым, как будто в понимании того, что «и все - равно, и все - едино. /Но если по дороге - куст/ Встает, особенно - рябина…»

Напротив - венециановский «Спящий пастушок», чудные усадебные виды Григория Сороки, золотые-золотые, с аккуратнейшим образом стриженными под горшок крестьянскими мальчиками в белоснежных, просто как для Панафинейских шествий, рубахах. Вода на пейзажах этого самоубийцы безмятежна, как пушкинские «Повести Белкина», где все хорошо, и все в конце концов поженятся, и Марья Гавриловна в «Метели», и Лиза в «Барышне-крестьянке», и даже Дуня в «Станционном смотрителе», хотя ой как это было ей непросто, видит Бог - только станционный смотритель умрет, но ему и так пора было. О, прелесть русской идиллии! Оттеняя спокойствие внутренних русских водоемов, развернулось великое полотно Ильи Ефимовича «Какой простор!» с румяными барышней и студентом, скачущими по льдинам Финского залива. Волны ярятся, пенно-коричневые, а барышня со студентом, розовые, улыбчивые, скачут и скачут в преддверье манифеста 17 октября и первой русской революции. В сочетании с русскими идиллиями выходит аллегория - замечательный экспозиционный ход устроителей выставки.

Шаг от Сороки и - бултых в воду! - все становится немного мутным, размытым, тупая рыба выплывает навстречу, губасто шамкает беззвучной пастью, затем еще одна, жирная, оранжевая. За рыбой - баба с голыми грудями, тоже жирная, в шляпе, перьях, ожерелье и с хвостом. За ней еще одна, насупилась, чернявая, в кофточке с кружевом и крылышками за плечами, за ней - еще одна, рослая, в оранжевом, как рыба, такая же жирная, с голыми руками, рот беззвучно раскрыла, затем еще и еще, много баб, в перьях, блестках, рогатых чепцах. Бабы одинаковые, все глазастые, бровастые и сисястые, вокруг них пузыри поднимаются и сияние разлито. Бабы косят на мужика в меховом кафтане и шапке, мокрого, но гордого, мужик же на них внимания не обращает, очи горе поднял, там увидел одну, скромную, в кофточке беленькой и темной юбке, нашу, русскую. Картина Репина «Садко», замечательная картина, очень похожая на то, что постмодернизмом мы зовем, который Мэтью Барни - выдающийся мастер современного искусства - художник, режиссер, создатель мультимедийных проектов, которые включают в себя перформансы, фотографии, инсталляции, скульптуры и кинофильмы (еще он муж певицы Бьорк) - выдавать любит на радость всем интеллектуалам всего мира. Ничуть не менее радикально.

Около Репина - другой Садко, Врубеля: на блюде к нему бабы не идут, а подплывают, в кокошниках, похожих на головные уборы ансамбля «Березка», но совершенно голые - этакая «Березка» после перестройки, «Berezka International». Тут же винегрет из розового, серого и синего, огромное, два на четыре метра, «Рождение Венеры» Милиоти. Рядом же субтильные Борис и Глеб Билибина плывут под алыми парусами в иконописном пейзажике, и заморские гости Рериха, варяги то бишь, подплывают к русским церковкам, и темные люди Савицкого насупились среди камышей и кувшинок, недобрые, выряженные пестро и с выдумкой, ну прямо как банда престарелых байкеров. Сказка, мифология.

Из мифологии и сказки снова переходишь к идиллии. Три маленьких пейзажика Кандинского 1900-х, свеженькие, пестренькие - приятное свидетельство того, что и адвокат может заняться живописью: «Ахтырка. Река летом», «Ахтырка. Река осенью» и еще одна Ахтырка, но - «Красная церковь». Рядом пейзажики Рылова, тоже свежи, тоже реки, все летом да осенью, и прелестная картина одного из моих любимейших русских художников, А. Попова, про которого ничего не известно, кроме того, что он А. и что он - середины XIX века. У Попова, всегда рисующего итальянский полдень в русской деревне, баба на мосту в речку смотрит, а в речке мальчик в картузе рыбу ловит. Датировано 1861-м, этакий заблудший во второй половине века бидермейер, и знает ли баба об отмене крепостного права?

После идиллии начинается с чудной обманки начала девятнадцатого столетия, изображающей просто голую бабу, без воды, раздел типа «Вода и человек». Панорама Серебренических бань в Москве Делабарта со множеством голых баб, прямо видно, как француза зашибло такое зрелище, и купальщицы Венецианова, Дейнеки и Петрова-Водкина. Делабарта в русских банях интересовала русскость, а все русские купания хотят походить на Италию. Шикарное «Купание коней» Пластова, советский парафраз ренессансной мифологии, микеланджеловских купальщиков «Битвы при Кашине», чуть-чуть только грязноватый по колориту. Всякие рыболовы и рыбачки и «На Ильмень-озере» Кончаловского, хоть и не купание, но тоже парафраз ренессансной мифологии, рафаэлевского «Чудесного улова», всем замечательный, только тоже чуть-чуть грязноватый по колориту.

Это первая половина выставки. Вторая - «современное искусство». Чего только здесь нет! И фотка «Девятого вала» с прилепленными к нему фотками профилем в противогазе, и стакан на камне, и еще стакан, на холсте, очень увеличенный, и всякие пятна, и бомжи, распивающие на берегу речки вокруг большой банки «Хейнекена», и икона над проталиной, и сталинская тетка, что-то через трубочку сосущая, и целый хоровод матросов в тельняшках в разных видах, и целая инсталляция бассейна с купальными тапочками, и бандит, ссущий на другого бандита. Эта скульптура возмущает многих посетителей, хотя, мы же знаем, что как в прошедшем грядущее зреет, так и в грядущем прошлое тлеет, страшный призрак мертвой листвы, и взывают ссущие бандиты к классичнейшим ренессансным фонтанам с изображениями писающих мальчиков, украшавших городские площади. И современность неразделима с первой частью экспозиции, даже жалко становится, что «Девочка в болоте» Кулика не висит между репинским «Садко» и Милиоти. Очень хорошая выставка, понятная и выразительная.

Мне она была особенно интересна тем, как безболезненно на ней «современное искусство» срослось с девятнадцатым веком и с искусством советского времени, как официального, так и неофициального. Без малейшего напряжения, ибо, как сказал Владимир Набоков в своем интервью Герберту Голду и Джорджу Плимптону, отвечая на вопрос о «рoshlust», или, как он посоветовал интервьюерам произносить его, «рoshlоst»:

«Одним из излюбленных мест выращивания пошлости всегда была художественная выставка; там ее производят так называемые скульпторы, использующие инструменты рабочих со свалки, создающие колченогих кретинов из нержавейки, дзен-буддистские радиоприемники, птиц из вонючего полистирола, вещи, отысканные в отхожих местах, пушечные ядра, консервные банки. Там мы любуемся образцами обоев так называемых художников-абстракционистов, восхищаемся фрейдистским сюрреализмом, грязными кляксами в форме росы, чернильными пятнами из тестов Роршаха - все это по-своему так же банально, как академические „Сентябрьские утра“ и „Флорентийские цветочницы“ полувековой давности».

Это Набоков сказал, не я. Я только хочу заметить, что очень естественным представляется отсутствие на выставке произведений до 1800 года, а две иконы - «Крещение» и «Св. Никола с житием» XVI и XVII веков, повешенные около входа, выглядят как нечто совсем постороннее.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Страхи (сентябрь 2008)

Русская жизнь №35, сентябрь 2008 Страхи * НАСУЩНОЕ * Драмы УБОПы

ВДНХ

Бахмина

Трошев

Дипломатия

Жданов

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Задушила тесемкой от варежек

Ограбили бабушку

Преступление и наказание (римейк)

Погиб из-за бутылки

* БЫЛОЕ * Татьяна Львовна Щепкина-Куперник Нежная женщина

***

Альфонс Паке Скованный город

Эгон Эрвин Киш Лефортовский изолятор и женский домзак

***

Ярослав Леонтьев За нашу и вашу свободу

От меча и погибнет

Из толстовцев в бомбисты

Жанна д’Арк из сибирских колодниц

Вместо эпилога

* ДУМЫ * Аркадий Ипполитов О наслаждении

Дмитрий Быков Дрожь коня

Юрий Сапрыкин Верь, бойся, проси

Евгения Долгинова Нагнуться, чтоб не удариться

I.

II.

III.

IV.

V.

Евгения Пищикова Ужас, ужас, ужас

* ОБРАЗЫ * Дмитрий Воденников Чарли Чаплин не хочет умирать

I. Люди без лица

II. Первое отступление. Федор Сологуб

III. Люди без прошлого и будущего

IV. Отступление второе. Василий Филиппов

V. Сказка третья и последняя

Денис Горелов Вышел ежик из тумана, вынул ножик из кармана

Захар Прилепин Страшнее, чем смерть

Игорь Караулов Тень алоэ

Игорь Порошин 1913

Москва, я люблю тебя!

Россия, вперед!

Слава России!

Максим Семеляк Нал ожидания

Людмила Сырникова Небольшая любовь

Дмитрий Ольшанский Кушать подано, но кушать не дано

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

* ЛИЦА * Олег Кашин Анатолий Иванович

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

* ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова Обворованные боги войны

I.

II.

III.

IV.

V.

Михаил Харитонов Быдло

***

***

Дмитрий Данилов Хочется спать

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Изнеможен, почил наш флот

* СЕМЕЙСТВО * Олег Кашин Железнодорожник с улицы Достоевского

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

* ПАЛОМНИЧЕСТВО * Карен Газарян Киевская Нерусь

Алексей Митрофанов Левбердон и Чемордачка

***

***

***

***

***

***

***

***

* ХУДОЖЕСТВО * Аркадий Ипполитов Диктатура текучего