Русская жизнь журнал

Гражданская война (октябрь 2008)

Русская жизнь

№36, октябрь 2008

Гражданская война

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Ямадаев

Рубрику «Драмы» иллюстрирует замечательный художник Андрей Гордеев-Генералов из Хабаровска. Картинки у него получаются - загляденье, все отлично, и есть только одна проблема. Раз в месяц Андрею приходится рисовать сюжет, который можно условно назвать «Смерть горца». И здесь нет никакого простора для фантазии - горы, пасущиеся на заднем плане бараны, тело, накрытое саваном, плачущие женщины. Что тут еще нарисуешь?

Именно о художнике я и подумал прежде всего, когда прочитал сообщение об убийстве в центре Москвы экс-депутата Госдумы Героя России Руслана Ямадаева. Думать о прочих обстоятельствах было сложнее. Фотография мертвого тела за бликующим лобовым стеклом обошла все газеты, брат убитого, тоже Герой России Сулим Ямадаев, энергично опровергает сообщение агентства «Рейтер» о том, что он, Сулим, объявил кровную месть президенту Чечни Рамзану Кадырову, многочисленные кавказоведы и чеченологи разного уровня квалификации рассуждают о том, кто - Рамзан или Сулим - первым падет жертвой нового межчеченского противостояния, переходящего сейчас в новую, но заведомо трагическую фазу.

Все субъекты федерации, из которых состоит Россия, как известно, равны между собой. Везде смотрят один и тот же «Дом-2», везде читают одну и ту же газету «Жизнь», везде губернаторы и депутаты законодательных собраний говорят одними и теми же лозунгами. Но одного взрыва, одного выстрела достаточно для того, чтобы покров виртуальной стабильности слетел. Так было, когда Рамзан Кадыров в спортивном костюме приехал четыре года назад в Кремль, так было совсем недавно, когда «непроизвольным выстрелом в висок» убили ингушского оппозиционера Магомеда Евлоева, так происходит и теперь, когда Сулим Ямадаев в растерянных интервью после гибели брата, как заклинание, повторяет: «Я не верю, что это сделал Рамзан».

В своем новом романе писатель Пелевин, между прочим, упомянул журнал «Русская жизнь». В знак благодарности хочу процитировать давний рассказ этого автора: «Успеху операции способствовало то, что большая часть машин, как этого требует горский обычай, была с мигалками. Каждый боец батальона был гладко выбрит и одет в ярко-малиновый пиджак (они были наскоро сшиты из крашенных свекольным соком мешков), а вокруг шеи имел толстую унитазную цепь, покрашенную золотой краской, - эти цепи, как показало расследование, были в спешном порядке произведены в одном из грозненских бюро ритуальных услуг». Когда-то это было антиутопией, представляете?

СПС

Партийная жизнь современной России настолько скудна, что всякая партийная новость - на вес золота. И какой бы малозначительной ни была роль Союза правых сил в нынешней российской политике, перемены в этой партии, очевидно, заслуживают того, чтобы о них рассказать. Никита Белых, возглавивший СПС уже в период упадка, теперь покинул партию, чтобы не участвовать в почти неизбежном ее преобразовании в лояльный Кремлю умеренно-либеральный проект. Скорее всего, в ближайшее время СПС вместе с двумя виртуальными политическими проектами (когда-то, кстати, их использовали как раз для противостояния СПС) - ДПР и «Гражданской силой» - объединится под началом какого-то нового, пока не надоевшего лидера, начнет изображать экспортно-ориентированную конструктивную оппозицию и, может быть, даже попадет в парламент на выборах 2011 года.

Те же из либералов, кому не нравится роль игрушечной оппозиции, могут присоединиться (и уже присоединяются) к заведомо непарламентскому проекту «Триста шагов к свободе», в котором под началом бывшего чиновника из Минэнерго Владимира Милова собираются ветераны «Другой России», оставшиеся не у дел после ее фактического роспуска. Новое демократическое движение, которое будет образовано в ближайшие месяцы, скорее всего, будет гораздо более радикальным, чем партия, которая получится из реформируемого СПС. Вероятно, уже в начале следующего года между участниками двух демократических проектов развернется нешуточная политическая борьба. Они будут спорить в эфире телешоу «К барьеру» и радиостанции «Эхо Москвы», давать комментарии западным телеканалам и, может быть, даже митинговать. В общем, нас ждет невиданное оживление политического ландшафта - не пропустите.

Между прочим, несколько недель назад свое 60-летие отмечала Корейская народно-демократическая республика. Не все знают, что возглавляемая Ким Чен Иром Трудовая партия Кореи - не единственная партия в этой стране. Кроме нее, в КНДР существуют Социал-демократическая партия и Партия молодых друзей небесного пути Чхондоге-Чхонудан. Под руководством Ким Чен Ира и Трудовой партии Кореи эти партии в составе общенационального фронта борются за объединение Кореи на основе идей чучхе, за освобождение юга Корейского полуострова от марионеточного правительства. Наблюдая за успехами КНДР, трудно удержаться от вздоха по поводу того, что российская политическая система еще так далека от совершенства.

Мультфильмы

Ситуация вокруг телеканала «2Ч2» разрешилась благополучно для поклонников канала - члены Федеральной конкурсной комиссии по телерадиовещанию единогласно постановили продлить для «2Ч2» лицензию на вещание еще на пять лет. Такое решение можно считать сенсационным, потому что последние две недели перед этим заседанием частотной комиссии на глазах возмущенных телезрителей разворачивалась настоящая драма, финалом которой могло стать только уничтожение телеканала.

Вначале к Юрию Чайке обратились главы протестантских церквей России, которых возмутило содержание нескольких серий знаменитого мультсериала «Южный парк» - якобы этот мультфильм пропагандирует «многочисленные пороки». Потом специальное предупреждение в адрес телеканала вынесла Басманная межрайонная прокуратура Москвы. Затем в СМИ появилась информация, будто частоту «2Ч2» передадут правильному телеканалу «Мать и дитя». Затем депутат Госдумы, лидер молодежного движения «Идущие вместе» Павел Тараканов заявил, что частоту может занять «телеканал, который будет отражать государственную позицию в области молодежной политики». Все выглядело как хорошо спланированная циничная кампания против канала, шитая белыми нитками административного ресурса, и митинги под лозунгом «Они убили Кенни» (Кенни - персонаж «Южного парка») смотрелись так же безнадежно, как собрания патриотов «Москвы, которой нет» возле очередного дома, который гарантированно снесут.

И вот в такой обстановке каналу продлили лицензию, которую по всем признакам продлевать никто не собирался. Общественные активисты, защищавшие пресловутого Кенни от посягательств, могут праздновать победу, но вряд ли им стоит торопиться с выводами. Практика показывает, что в современной России общественная кампания может иметь успех только в том случае, если интересы активистов (случайно или умышленно) совпадают с интересами каких-либо других, гораздо более серьезных игроков. Так бывает, когда в сносимом доме обнаруживается офис какого-нибудь банка (помню случай, когда я писал про организации жильцов, борющихся с застройщиками, и ко мне натурально обратился некий банк, опасавшийся, что дом, в котором отделение банка арендует офис, могут снести, - банкиры просили познакомить их с какими-нибудь сумасшедшими бабушками, которые в нужный момент станут бросаться под бульдозеры). Так бывает, когда постройка нефтепровода по берегу Байкала лишает железнодорожников монополии на транспортировку нефти по этому маршруту. Или когда министр обороны конфликтует с военной прокуратурой, и та готова носить на руках всех солдатских матерей страны. Да много когда бывает, в общем.

И если это правило сработало и сейчас, то было бы безумно интересно посмотреть на того влиятельного поклонника «Южного парка» и «Симпсонов», который остановил кампанию на финальной ее стадии. Кто он, этот загадочный спаситель Кенни?

Дзержинский

«Я жил недолго, но жил», - это не надпись на могиле нового русского, это название юбилейного фотоальбома, выпущенного Союзом ветеранов госбезопасности к 190-летию Феликса Дзержинского. Дата не самая круглая, но празднуется широко - тот же Союз ветеранов выпустил по поводу 190-летия специальную медаль, которой среди прочих была награждена большая группа депутатов Государственной думы. Госбезопасность - это сегодня модно, и награжденные депутаты, выступая на церемонии вручения медалей, полностью соответствовали мейнстриму - депутат Владимир Колесников предложил вернуть на Лубянскую площадь демонтированный в 1991 году памятник Дзержинскому работы Евгения Вучетича, а Геннадий Гудков пообещал подготовить по этому поводу специальное обращение к мэру Москвы.

Самое забавное, что если бы Дзержинского тогда, сразу же в августе, не снесли, этот памятник так бы до сих пор и стоял - как Ленин на Калужской площади или Димитров на Якиманке. Наверное, у старых чекистов он вызывал бы какие-то остатки священного трепета, еще у кого-то - раздражение, но подавляющему большинству москвичей и гостей столицы бронзовое изваяние мужчины в шинели посреди не самой уютной московской площади было бы глубоко параллельно. Но все вышло как вышло - убрав Дзержинского с площади, демократы 1991 года наделили этот памятник несвойственными ему ранее сакральными функциями - и сегодня возвращение статуи на прежнее место станет не рядовым изменением московского пейзажа.

Впрочем, у противников возвращения памятника на Лубянку есть шансы - несколько православных организаций выступили с инициативой объявить небесным покровителем ФСБ святого Александра Невского, полагая, что святой покровитель может стать адекватной заменой «бесноватому врагу Русской Православной Церкви, руки которого в крови святых новомучеников и исповедников» (цитата из заявления «Союза православных граждан»). В общем, российские спецслужбы сейчас переживают новый период самоидентификации наподобие популярного телешоу «Имя Россия», в котором, кстати, тот же Александр Невский мужественно противостоит товарищам Дзержинского Владимиру Ленину и Иосифу Сталину.

В самом деле - когда в центре Москвы убивают влиятельных чеченцев, какие еще заботы могут быть у спецслужб?

Экстремизм

Вообще, забот у нашей власти сейчас очень много. Вот Государственная дума совершенствует антиэкстремистское законодательство - казалось бы, можно ли сделать его еще более жестким, чем оно было до сих пор? Оказывается, можно. Одобренные на специальных слушаниях поправки к законам «О противодействии экстремистской деятельности» и «О СМИ» направлены на создание «необходимой системы профилактики экстремистского мышления и поведения».

О чем идет речь? Во-первых, упрощается процедура признания организации или СМИ экстремистским - теперь основанием для этого может послужить простое заявление прокурора, которое не подлежит обжалованию. Во-вторых, из статьи КоАП, предусматривающей санкции за массовое изготовление и хранение экстремистской литературы, предлагается убрать слово «массовое», то есть после принятия поправок можно будет отдать человека под суд и за хранение одного экземпляра листовки, напечатанной, допустим, лимоновцами. Наконец, поправка к закону о СМИ предусматривает изменение порядка опровержения опубликованных сведений - если до сих пор для публикации опровержения требовалось заявление героя спорной публикации, то теперь оно перестает быть обязательным, и опровержения могут добиваться прокуратура, органы власти субъекта федерации и регистрационный орган, в котором зарегистрировано СМИ.

Не хочется иронизировать по этому поводу, но столь скрупулезное (какие это по счету поправки с момента принятия закона об экстремизме в 2002 году? Пятые? Десятые?) отношение российской власти к букве закона выгодно отличает ее от власти советской, которой для подавления антисоветских настроений хватало уголовного кодекса и карательной психиатрии. Кажется, еще две-три такие поправки, и наше государство с полным основанием можно будет называть правовым.

Профсоюзы

Рубрика «Драмы» редко рассказывает о профсоюзной жизни, но сейчас, мне кажется, самое время восполнить этот досадный пробел. На 7 октября (номер журнала выйдет как раз в этот день) у Федерации независимых профсоюзов России запланирована всероссийская акция протеста в рамках всемирного дня действий «За достойный труд». В этот день профсоюзы во всех странах мира будут устраивать протестные акции. Митинговать, бастовать, может быть, даже драться с полицией.

Всемирный день действий не обойдет стороной и Россию. Независимые профсоюзы намерены, в частности, требовать скорейшей реализации соглашений «об определенных шагах в сфере совершенствования законодательства» (цитата из зампреда ФНПР Олега Нетеребского), а также не бросать в беде народы Южной Осетии и Абхазии. Как пишут в газетах, один из главных лозунгов акции так и звучит - «Друг познается в беде! Поможем народу Южной Осетии!»

Строго говоря, никакой драмы в этом нет, и комментировать эту акцию мы не будем. Просто обратите внимание, как теперь выглядят акции протеста. По-моему, красиво.

Яшин

У меня есть такой знакомый - Илья Яшин, когда-то он был функционером партии «Яблоко», теперь на правах молодого политика участвует в проекте «Триста шагов к свободе», уже упоминавшемся выше. Несколько дней назад Илья Яшин оказался в центре скандала, о котором сейчас много пишут в разных интернет-изданиях. Яшину позвонили якобы с украинского телевидения, позвали на Пушкинскую площадь, чтобы взять у него интервью. Во время интервью к Яшину подошел трансвестит (мужчина, накрашенный как женщина), полез целоваться, а Яшин его избил, сорвав тем самым замысел позвавших его на эту встречу журналистов (которые, как потом оказалось, совсем не журналисты и вообще непонятно кто). Через несколько дней в интернете появился ролик «Яшин избивает гея» и многочисленные публикации, смысл которых сводится к тому, что Яшин сам нанял этого траснвестита, чтобы пропиариться.

Кто устроил эту дурацкую провокацию, догадаться нетрудно - скорее всего, те же неизвестные герои, которые на «марше несогласных» мазали Эдуарда Лимонова дерьмом, на собрании «Другой России» запускали в зал летающие фаллоимитаторы, выпускали газету «Коммерсантъ» на туалетной бумаге. Уровень креатива в отношениях между сторонниками власти и активистами оппозиции с некоторых пор достиг каких-то совершенно чудовищных отметок. И вот какой парадокс. Так получилось, что у меня очень, очень плохие отношения с Ильей Яшиным. В свое время он меня здорово обидел, и я был уверен, что не может произойти ничего, что заставило бы меня отнестись к Илье Яшину, по крайней мере, с сочувствием.

Специалисты по политическому антиоппозиционному креативу сумели добиться невозможного. Талантливые люди, что тут еще скажешь.

Олег Кашин

Лирика

***

Новая горячая точка государственного здравоохранения - туберкулез. Эпоха стабильности и интенсивного роста благосостояния трудящихся отмечена его небывалым ростом. Тубдиспансеры пытаются привлечь уклоняющихся к принудительному лечению, прокуратуры завалены исками врачей, больные старательно скрываются, и каждый из них заражает по 10-15 человек. Меж тем понятно, что больницы к массовому приему не готовы, условия там немногим лучше тюремных, а пациенты с легкими формами предпочитают лечиться - или не лечиться - где и как угодно, только бы не попасть в палату с татуированным контингентом. В Брянске, пишет «РГ», зарплата начинающего фтизиатра - 4700 рублей, диспансеры на 40 процентов недоукомплектованы врачами. Какие тут иски помогут?

***

К подруге приезжали дальние родственники, пенсионеры из Кировской области, прогуливаясь по Садовому, зашли в «Азбуку вкуса», выскочили в потрясении от ценников. Другие обычно: «Это ж сколько в вашей Москве надо зарабатывать?», но кировские сказали деловито: «Что ж, будем помогать. Составляем программу действий. У нас есть знакомый проводник…» Нет, решительно, региональная «зависть к столицам» - такая же мифологема, как «зависть к пенису», льстивый миф для повышения самооценки. Провинция все чаще смотрит на жителей столиц с жалостью и снисхождением, как на жадных, глупых подростков, заблудившихся в неподъемно дорогом буржуйском ресторане.

***

Институт социологии РАН провел сравнение: в советскую эпоху только 10,1% граждан уважали обладание властью, а богатство ставили на первое место 3,6%. Сейчас власть считают первостепенным достоинством 23,4%, и 45% населения отдают абсолютный приоритет богатству. Лидировавшие в советские годы честность, трудолюбие, порядочность - абсолютные аутсайдеры в списке современных добродетелей.

Не потому ли гуманитарная, «вся из блесток и минут» девочка из интеллигентской семьи рвется в Налоговую академию? И родители совсем не в ужасе, а даже и поощряют - налоговик в семье по-любому лучше, чем нищая пенсионная старость.

***

Марка «социальности» (особые «цены для бедных») - простенький маркетинговый ход, способ сбыта некондиционного товара. Как слышишь про очередную акцию - например, сейчас проходит в Забайкалье, социальные ценники метят особым цветом, подумать только! - так непременно думаешь: просроченное впаривают или просто левые, бессертификатные сардельки какие-нибудь? Но вдруг и вправду благое дело, чего только не бывает в России. Но уже не верится, не представляется.

***

Детское военно-патриотическое движение - дело, конечно, богоугодное, но когда в Омске проходит слет «Юных карбышевцев», возникает недоумение: почему в несезон - снега нет, еще вода не замерзла в Иртыше.

***

Политики продолжают бурно обсуждать «план Найшуля». Известный социолог, директор Института национальной модели экономики предложил ликвидировать государственную пенсионную систему. По его мнению, это должно стимулировать рождаемость и вывести Россию из демографического кризиса: многодетность - забота детей о стариках, она и должна заменить пенсию. Обсуждать неумную провокацию легко и приятно, - и сенатор от Кабардино-Балкарии, назвав план Найшуля бессмыслицей и глупостью, немедленно выдал другую глупость: предложил обнародовать списки граждан, сдавших родителей в дом престарелых, «чтобы им стало стыдно».

Также обсуждали проблему нелегальной иммиграции, пришли к выводу о дырах в границе, о продажности пограничников. «Пусть поставят там неподкупных робеспьеров, тогда все будет хорошо», - предложил один из сенаторов (тот еще друг Аркадий). Нечеловеческая, должно быть, красота - неподкупные, но пламенные пограничники, вооруженные робеспьеровскими техниками «быстрого, сурового и непреклонного правосудия».

***

Прошу таксиста выключить шансон; вздохнув, выключает - и с укором говорит:

- А одна женщина, между прочим, просила меня Баха поставить.

Мечтательно так сказал. С интонацией «Я помню чудное мгновенье».

- Вы, должно быть, женились на ней?

- Нет, она курила много. Ну и вообще - не любит музыку.

***

В Москве прошла операция «Автобус» - проверяли водителей автобусов и маршруток. Масса нарушений, все как положено, на рабочем месте выявили четверых водителей в состоянии алкогольного опьянения, и еще девять отказались проходить обследование на алкоголь. Это при том, что операция шла две недели и водители про нее, разумеется, знали, а сколько ж их в обычные дни? Нет, при плате в 25 рублей за поездку в автобусе еще и пьяный водитель - это как-то чрезмерно.

На машины пересаживаться? Те же в профиль: в Екатеринбурге на днях погиб восьмиклассник, севший за руль иномарки, - был отчаянно пьян.

***

Конфуз на пышном (18 млрд рублей!) празднике 450-летия присоединения Удмуртии к России: официальные open air торжества в Ижевске проходили под аккомпанемент тысячного митинга и шествия протеста «за социальные права». Ижевск не Москва, ОМОН особенно не отрывался, обошлось без побоища, - а вот праздник был изрядно подпорчен народными гуляниями. Но, кажется, это уже сложившийся и вполне гармоничный, несмотря на какофонию, дуэт: государственные фанфары и протестный мегафон, им не жить друг без друга. Куплет «Мы достигли», припев «Вы обанкротили» - и все при своих.

***

В новых правилах московского метрополитена есть интересное. Например, теперь придется не выбрасывать, а, напротив, сохранять билет в течение поездки - ожидаются контролерские облавы, будут искать проходящих по чужим студенческим или социальным картам. Зато объявлен приоритет для инвалидов-колясочников и мамаш с колясками; запрещен вход бомжам (т. е. людям в зловонной и пачкающей одежде), а также введен (или возвращен) ностальгический институт дружинников.

Самого драгоценного пассажирского ожидания - права на клозет - в новой метроконституции по-прежнему не предусмотрено, но - не иначе как в утешение - появился запрет на проведение лошади в метро. Да, попытка провести лошадь будет караться штрафом от 300 до 500 рублей; думаю, что какие-то наездники, которым это раньше и в голову не могло придти, теперь просто обязаны попытаться.

***

В казанских уличных кафе вместо пепельниц выдают одноразовые стаканчики с водой, причем везде - как на местном Арбате (улица Баумана), так и на окраинах. В чем высокая прагматика, понять невозможно: за столом с разбухшим плавучим бычком более пяти минут не просидишь, да и есть невозможно. «Чтобы не засиживались? - предполагает собеседник, тоже не местный. - А как же они выручку делают?» Легкий ветер опрокидывает стакан, по столу ползет щетинистая рыжая вода.

***

Подхожу в учреждение и обнаруживаю, что разрядился мобильный телефон. Пропуск не заказан, прошу тоскующего охранника позвонить чиновнику такому-то (очень среднего ранга).

Он смотрит на меня с подозрением.

- Интересно! Говорите, договаривались с Николай Петровичем. Так? А у самой и мобильного нету?

Молча предъявляю телефон с погасшим экраном.

- Моторола? - любопытствует он. - Дизайн какой-то, не видел такого. Ладно, набираю…

И главное, он совсем не старая вохровская гвардия, нет, - новая вахтерская генерация. Капитан либо майор в отставке, галстук серебристый, ранние залысины, скорбные от безделья уши. Бедный, бедный! Бьет ли его жена?

Евгения Долгинова

Анекдоты

Уснула рядом с трупом

В г. Алейск Алтайского края горожанка убила своего супруга. Елена Короткова поссорилась с мужем и, когда тот уснул, нанесла ему ножом удар в область грудной клетки, от которого он скончался на месте. После совершения убийства Короткова спокойно улеглась на кровать рядом с трупом и уснула.

Обвиняемая Короткова вместе смужем регулярно употребляла спиртное. В ходе пьянок происходили ссоры, которые зачастую заканчивались драками. Короткова ранее уже наносила мужу ножевое ранение.

Будучи допрошенной в качестве обвиняемой, Короткова показала, что муж ее оскорблял. При этом сама была в нетрезвом виде, а муж трезвый. Вина подсудимой в совершении инкриминируемых деяний полностью нашла свое подтверждение в ходе судебного заседания и доказана ее собственными признательными показаниями, заключениями экспертиз, показаниями свидетелей и другими материалами дела.

Приговором суда Короткова признана виновной в совершении убийства и ей назначено наказание в виде лишения свободы сроком на восемь лет с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.

Помнится, главный герой фильма «Брат-2» подобным образом поступал. Угробит в очередной схватке человек десять, умается, да и прикорнет где-нибудь в укромном местечке, уснет сном невинного младенца, с безмятежной улыбкой на устах. Правда, он это делал в трезвом состоянии, и убивал не родных и близких, а наоборот, чужих и дальних, и вообще там все было совершенно по-другому, но все равно меня поражала вот эта способность героя мирно уснуть после целой серии кровавых убийств.

А тут - мужа родного укокошила - и не впала в ступор, не стала выть и рвать волосы на голове, а легла рядом и уснула. Каково, интересно, было пробуждение? Эй, хорош дрыхнуть! Ну, ты! Три часа уже! Подъем! Че-то не дышит, вроде. Эй, Петька! Ты чего?! Б…, не дышит. Это я его, что-ли, угандошила?… Е-мое… Вот урод. Козел хренов. Ну и правильно. Нечего обзываться. (Зевает.) Хрен с ним. Ладно, посплю еще, а там разберемся.

Начальник, ну чего «почему»? Ну как почему убила? А чего он обзывался, гад такой? Б… ю меня назвал, сука. А я не б…, я порядочная женщина. Почему спать легла? Ну, как почему, начальник… Ну, это… Умаялась я с ним, вот и легла. Спать очень хотелось.

Совесть замучила

Завуч по учебной работе беляевской средней школы, где 1 октября произошло обрушение, найдена повешенной. Женщина также являлась и классным руководителем погибших пяти девочек. Ее обнаружил муж около 8 часов утра в гараже.

Женщине было 43 года, у нее остались двое детей. На место происшествия выезжал следователь межрайонного следственного отдела СУ СК при прокуратуре РФ. Ведется проверка.

Напомним, что 1 октября в райцентре Беляевка Оренбургской области произошло обрушение межэтажных перекрытий на 3 и 2 этажах здания средней школы. Пятеро учениц 11 класса погибли.

Случай чудовищный - как любое самоубийство. И вдвойне чудовищный потому, что лишил себя жизни, судя по всему, человек совестливый, хороший. Обычно бывает по-другому. Взрослые, ответственные за пострадавших детей (родители, воспитатели, учителя), как правило, из последних сил выгораживают себя. Мы не виноваты, виноваты другие - случайность, обстоятельства, начальство, урезавшее финансирование, технические службы, что-то там не проконтролировавшие, архитекторы и строители, плохо построившие здание, и, конечно же, сами дети, в силу своего непослушания, тупости, бестолковости и так далее.

А эта женщина, наверное, детей любила. И совесть у нее была. И она, совесть, ее и замучила.

Нехорошая квартира

В Волгоградской области задержан местный житель, подозреваемый в каннибализме. Он сам обратился в милицию и сообщил, что у него дома находится труп его знакомого. Прибывшая на место жительства заявителя следственно-оперативная группа обнаружила в квартире труп мужчины с начальными признаками разложения. Отделенные части тела оперативные сотрудники обнаружили в холодильнике хозяина квартиры.

Ранее подозреваемый и его гость вместе распивали спиртные напитки. Оба не имели постоянного источника дохода, перебивались случайными заработками и редко оказываемой помощью родственников.

По версии следствия, между собутыльниками произошла ссора, закончившаяся дракой. В результате потерпевший получил травмы, несовместимые с жизнью. Его труп пролежал в квартире около 4 суток. Следователи предполагают, что за это время подозреваемый приготовил как минимум одно жаркое из своего собутыльника. Остатки блюда были также обнаружены в холодильнике.

В отношении задержанного возбуждено уголовное дело по ч. 1 ст. 105 УК РФ (убийство). Сам задержанный отрицает вину в содеянном. Следователем подготовлено ходатайство об избрании в отношении него меры пресечения в виде заключения под стражу. Также в ходе расследования уголовного дела планируется провести в отношении подозреваемого психиатрическую экспертизу, которая позволит определить степень его вменяемости.

Собственно, само преступление ни в каких комментариях не нуждается. Какие уж тут комментарии. Убил, съел. В человеке проступило нечеловеческое.

А подумалось вот о чем. Судя по всему, этого человека посадят. Или отправят на принудительное лечение. Квартира освободится. И там через некоторое время поселится кто-то другой. На том или ином основании. Рано или поздно найдется человек, который согласится здесь жить, даже узнав о том, что произошло в этой квартире. Или выхода другого не будет, или просто равнодушный, толстокожий человек попадется, которому все по барабану, а чего, подумаешь, какая разница, ну, убили, ну, труп, ну, жаркое, чего в жизни не бывает, давайте, выписывайте ордер.

И будет жить в квартире, где четверо суток пролежал труп, от которого время от времени отрезали филейные части и делали из них вторые блюда. Как бы в этой квартире еще чего-нибудь потом не случилось.

Насильственное изменение внешнего облика

Мать насильно остриженного школьника Людмила Юринова подала иск в Калининский райсуд Чебоксар о компенсации морального вреда. Она просит взыскать со средней общеобразовательной школы № 53 и Управления образования администрации города 48,5 тыс. рублей компенсации. 20 мая этого года Юринова разрешила 13-летнему сыну Илье, который сидел дома со сломанной ключицей, сходить в школу на английский язык. Перед уроком его вызвала в свой кабинет директор школы. Там учитель математики отстриг ножницами длинные пряди волос с затылка мальчика, пока его силой удерживала женщина-педагог. Свои действия преподаватели оправдывали санитарно-гигиеническими требованиями и борьбой с педикулезом.

«Речь идет о нарушениях положений Конституции и международных актов, которые привели к посягательству на человеческое достоинство мальчика, выразившихся в насильственном изменении его облика. К тому же, несовершеннолетний всегда более уязвим и менее защищен от внутренних и внешних воздействий. В этом одно из отличий психики и физиологии ребенка от взрослого. Поэтому вред, причиненный несовершеннолетнему, будет несоизмеримо больше, чем если бы он был причинен взрослому человеку», - говорит юрист Денис Федоров, сотрудничающий с правозащитной организацией «Щит и Меч» и представляющий интересы Юриновых в суде.

Исковое заявление было подготовлено сразу после того, как прокуратура Калининского района Чебоксар и Управление образования администрации города отреагировали на унизительный постриг. Прокурорские работники выявили в действиях директора школы и учителя математики нарушения прав ребенка, регламентированных в международной Конвенции по правам ребенка, Конституции России и ФЗ «Об образовании». Управление образования согласилось с оценкой прокуратуры и наказало виновных: учитель математики уволен, директор школы получила строгий выговор.

Пестрая у нас жизнь. Страна контрастов. Рядом с «элитным жильем» - убогие пятиэтажки. Рядом с пятиэтажными коттеджами - избы-развалюхи. Отъедешь от переполненной деньгами, роскошью, хайтеком и прочим ай-ти столицы на десять километров - и увидишь мерзость запустения. Двадцать первый век и дремучее средневековье - рядом, в одном городе, чуть ли не на одной улице.

Так и в правовой сфере. Сплошь и рядом люди не могут найти управу на притеснителей. Сплошь и рядом милиция отказывает в возбуждении уголовных дел - «когда убьют, тогда и приходите». Сплошь и рядом опасные преступники с необыкновенной легкостью избегают заслуженного наказания. Но иногда - раз! - и правоохранительная система неожиданно срабатывает. Подумать только, уволили учителя, который насильно постриг школьника! И еще наверняка компенсацию морального вреда получится отсудить. Случай кажется невероятным. Поневоле заподозришь, что речь идет не о совсем обычном мальчике. Вернее, не об обычных родителях.

В любом случае, история весьма отрадная. Приятно, что хотя быизредка это распоясавшееся педагогическое свиномордие получаетхоть какой-то отпор.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

В девятом круге

Ужасы чрезвычаек

Бунин, Мельгунов - да мало ли их, летописцев красного террора? Но интересны и свидетельства тех, кто вынужден был писать, скрывая свое имя, и не рассчитывал на особое внимание историков.

«Ужасы чрезвычаек» - хлипкая и теперь потрепанная книжица 1919 года. На обложке - аллегорический скелет с фонарем вместо косы. Так не издают исторические сочинения. Широко известных топонимов, громких имен видных чекистских начальников первого призыва здесь тоже не обнаруживается. Да и автор - аноним. Вместо имени прозвище - некто «Олень». Кто он? Возможно, простой обыватель. Но, судя по детализации некоторых описаний, бывший младший военный чин. Не исключено, что в момент описываемых событий он был как-то связан с Белым подпольем или Добровольческой армией («это было уже в то время, когда добровольцы приближались к Харькову»). Отсюда, вероятно, и попытка установить точное число жертв и описать внутренний механизм террора, проводимого ЧК в Харькове и Царицыне. Разумеется, заметки этого человека пристрастны и о самом писавшем говорят не меньше, чем о его персонажах. Но такие воспоминания беспристрастными быть не могут.

Красный террор начался в 1918 году как ответ на «белый террор» и почитался его творцами подобием якобинского трибунала. Вначале он назывался «законной революционностью», то есть самозащитой новой власти от остатков старой. Однако практика террора очень быстро вышла за пределы условной «необходимой самообороны» и стала тотальной.

Записки дают возможность поразмыслить, чем было все происходившее в это время. Результатом продуманной политики самозащиты революционного правительства? Попыткой искусственного преобразования непролетарских и негородских слоев? Или просто неуправляемой стихией местечкового чекистского произвола?

Печатается по книге: Ужасы чрезвычаек. Большевистский застенок в Харькове и Царицыне. Ростов-на-Дону, 1919.

I. Харьков

«По делам их узнаете их…»

Опустелые чрезвычайки

Чайковская, 16

В самом конце улицы, на краю глубокого оврага, одиноко возвышается пятиэтажный красный кирпичный дом. Его окружают двойным кольцом ров, наполненный водой, и насыпь с проволочными заграждениями. Маленький, узкий мостик ведет в этот застенок XX века, Харьковскую чрезвычайку, - место заключения и суда врагов тех, кто прикрывался именем рабоче-крестьянского правительства.

16 июня 1919 г. вся улица, прилегающие к ней сады, пустыри и огороды, заборы, соседние дома, балконы, крыши, ниши окон - все, куда только можно было проникнуть, залезть, или за что имелась возможность уцепиться, было сплошь усеяно тысячной толпой народа, пришедшей с крестным ходом к жутким помещениям, где больше полугода томились, мучились и умирали сотни жертв «красного террора».

Опустелый дом неподвижно глядит на толпу темными впадинами выбитых окон и обдает пришельцев зловещими волнами противного, сладковатого запаха тления.

В этот день начались раскопки братских могил расстрелянных большевиками людей.

Извлеченные трупы, полураздетые, полусгнившие, сносятся в подвальный этаж, где постепенно заполняют все помещение.

В одной из комнат, тускло освещенные падающим из окон светом, стоят два дубовых гроба с останками генералов Нечаева и Молчанова. Тут же забытый на подоконнике странный, коричневатый, скомканный предмет, по форме напоминающий перчатку, - кожа, целиком содранная с чьей-то руки.

Комнаты подвала мало разнятся между собой. Все они насквозь пропитаны трупным запахом; стены и пол местами забрызганы кровью; на полу, расцвеченные ржавыми пятнами, буреют обрывки тряпья, какие-то рогожи, рваные рубахи, кальсоны. Бьет в глаза яркая, красная вышитая метка «R. N.» на белой ткани наволочки. В одной из комнат целый угол завален экскрементами…

Подвал молчаливо свидетельствует о страшных тайнах, виденных его стенами, о мученичестве жертв. Верхние этажи рассказывают об оргиях палачей. Там, наверху, крови уже нет. На полу во множестве валяются целые и битые бутылки, жестянки из-под консервов, корки и всякий мусор. В кухне грязь. Пол разворочен. Плиты вывернуты и разбиты.

Во дворе, в братских могилах, частью уже раскопанных, лежат трупы казненных. Одна из могил находится возле самого дома, на расстоянии не более 15 шагов от стены, это просто большая яма, заваленная сверху мусором и отбросами.

Другая могила, в овраге, - бывший колодезь. Отрытые тела, еще не перенесенные в подвальное помещение, лежат тут же, на голой земле. У некоторых содрана кожа с рук и подошв; у других по десятку рваных и рубленых ран, попадаются вывороченные руки и ноги, в черепах, между ребрами и под ногтями забиты железные гвозди…

Вот лежит труп мужчины. Его кололи штыком в рот. Удар был нанесен с такой силой, что железное острие прошло насквозь, через черепную кость. А этого зарубили шашкой. Голова еле-еле держится на тонком лоскуте кожи. Кисть руки отрублена. Труп старика. Беднягу, по-видимому, даже не потрудились убивать, а просто зарыли живым. Его рот забит землей, язык ущемлен между зубами, а на теле нет ни одного ранения. Еще удушенная женщина, тоже с ущемленным между зубами языком, с землею во рту. Вот труп, долго валявшийся до того, как быть зарытым. Он объеден собаками. Тазобедренные кости обглоданы начисто. Внутренности и мягкие части пожраны.

Весь день 16 июня продолжается паломничество народа к лобному месту. Многие с ужасом всматриваются в обезображенные тела, стараясь узнать в них близкие, дорогие черты. Ищут и находят. Разыгрываются тяжелые сцены. Раздаются стоны, плач, рыдания…

Священники служат панихиду, после чего толпа с пением: «Кресту Твоему покланяемся, Владыко!» медленно и скорбно расходится по домам.

Вторая «чрезвычайка», на Сумской № 47, носит на себе такие же следы зверских большевистских расправ. Но кроме того, здесь есть еще небольшой памятник пережитых страданий - деревянная доска, на которой обреченные записывали последние мысли, прощальные приветы. Эта запись - сплошной крик отчаянья невинно погибавших людей. В свое время она была перепечатана почти во всех газетах и, вероятно, известна каждому.

«Дорогая мама, ты никогда больше не увидишь своего несчастного Колю».

«Не говорите, что жизнь - ничто. О, как хочется жить в 21 год!»

«Погиб ни за что».

«Погибаю только за то, что кому-то вздумалось отомстить моему брату».

И подписи: Куликин, Андреев, Знаменский, Вроблевский.

Раскопки могил в концентрационных лагерях чрезвычайки производились очень тщательно, под руководством комиссии из представителей городского самоуправления, врачей, экспертов следственных властей и милиции. Кроме того, в первый день на раскопках присутствовали представители Харьковского Совета профессиональных союзов, Общества деятелей печати и литературы и Общества взаимопомощи трудящихся женщин.

Всего за первые дни раскопок было извлечено 229 трупов. 107 в концентрационном лагере чрезвычайки, 97 в каторжной тюрьме и 25 в районе саперных казарм.

На трупе генерала С. Е. Молчанова, кроме огнестрельной раны, обнаружено отсутствие большого пальца левой руки, кость в этом месте раздроблена. Кроме трупа генерала Молчанова опознаны трупы Иркутского губернатора Ф. А. Бантыша-Каменского и его сына А. Ф. Бантыша-Каменского, 18-летнего юноши, воспитанника 6-го класса Харьковского реального училища, модистки А. С. Остапенко, арестованной на танцевальном вечере в коммерческом клубе и расстрелянной на следующей же день, и портного Зозули; судя по одежде, остальные жертвы принадлежали к рабочему или ремесленному классу.

Расследование вел судебный следователь по важнейшим делам П. Т. Богацкий. Протокол судебно-медицинского исследования был представлен прокурору судебной палаты.

По данным исследования, громадное большинство жертв чрезвычайки погибло от огнестрельных ран, нанесенных в затылочную часть головы. Пытки до умерщвления, безусловно, производились; у трупов найдены отрубленными руки, ступни, пальцы, переломаны кости, есть обожженные или обваренные кипятком, у шести связаны руки, причем у одного настолько крепко, что веревка врезалась в тело и разорвала кожу.

Кто судил

Борьбой с «контрреволюцией» и беспощадным уничтожением «врагов народа» ведала в Харькове Чека - чрезвычайная комиссия из пяти лиц.

Комиссия эта действовала с разрешения и одобрения не только местных комиссаров (Кина, Артема, Рухимовича, Межлаукова, Пятакова, Подвойского, Ворошилова и др.), ее деятельность была несомненно известна как Раковскому, так и Троцкому. Что Троцкий сильно благоволил к чрезвычайкам и поощрял их работу, ясно из того, что приезд куда бы то ни было советского самодержца сопровождался всегда резким взрывом репрессий и жестокостей всякого рода.

Таким образом, ответственность за деяния, совершенные большевистскими местными палачами, ложится целиком на центральную советскую власть.

Во главе чрезвычайной комиссии стояла знаменитая своими жестокостями пятерка: Покко, Циклис, Израилит, Маевский и пятый, имени которого не удалось выяснить, комендантами чрезвычаек были Саенко и Судаков - палачи, имен которых не забудет не только Харьков, но и вся Россия. Ближайшими сотрудниками пятерки являлись следователи, производившие следствие над арестованными. Большинство следователей состояло из представителей рабоче-крестьянского правительства, но были среди них и учащиеся.

Следователи скрывались обыкновенно под чужими именами, так что приводить здесь их фамилии было бы бесполезно.

Юридической стороной дела руководил Маевский, он начал свою карьеру на базаре, где торговал семечками, и закончил образование в должности писца у местного присяжного поверенного. Деятельность следователей проявлялась, выражаясь деликатно, в умножении денежных средств чрезвычайной комиссии. Проще говоря, следователи занимались вымоганием и обиранием. Обирались и арестованные, и свидетели. Если у последних было что взять, они, в свою очередь, становились арестованными и переходили в разряд обвиняемых.

Мотивами к аресту служило главным образом желание присвоить себе чье-либо имущество, «социализировать» торговое дело или же отделаться от какого-либо нежелательного лица. Менее всего здесь было подлинных врагов советской власти.

Недаром пятерка, как правило, не любила доводить дело до трибунала, а казнила и миловала по своему усмотрению. Отпускались на свободу те, с кого уже нечего было взять. С личными объяснениями обвиняемых решительно никто не считался. Представление каких бы то ни было доказательств, оправдывающих арестованного, считалось совершенно бесполезным. Никакие просьбы об ускорении дел не принимались во внимание, и двигались лишь те дела, по которым следователи вели «особые» переговоры с родственниками заключенных. Но и здесь была своего рода ловушка, т. к. родственники выпущенных привлекались в свою очередь за дачу взяток.

Исход дела зависел от размера взятки, от произвола, от личного настроения членов чрезвычайки, от случая, от чего угодно, - только не от справедливости.

Аресты

Имеется множество свидетельских показаний о том, как и за что арестовывали. Из груды имеющихся по этому вопросу материалов приведем некоторые примеры.

Кадет Башинский, 16-летний юноша, неосторожно написал в письме к своему товарищу, кадету Полякову, о том, что в Харьков скоро прибудет Колчак со своими добровольцами и что тогда можно будет поступить в его армию.

Эти слова были приняты за нити грандиозного заговора. Мальчика неоднократно пытали, в результате чего все больше и больше увеличивался список заговорщиков. Возникло целое дело о «монархической организации из Липовой Рощи». Мирных жителей Липовой Рощи арестовывали десятками и препровождали в чрезвычайку. Дело было доведено до сведения Троцкого, что подняло деятельность Харьковской чрезвычайки в его глазах.

При аресте милиционера Якимова ни обвинители, ни обвиняемый не могли себе уяснить, в чем вина арестованного, - в том ли, что он состоит председателем монархической организации, или анархической.

С. Д. Ильин, впоследствии расстрелянный на Чайковской улице, обвинялся в том, что он состоял председателем Союза русских людей (не Союза русского народа), а при обыске у него были найдены стихи:

«Як булы у нас царь с царицей, -

Були булки, паляницы»… и т. д.

А также список народных комиссаров, где против каждого псевдонима стояли настоящие имена: Троцкий - Бронштейн, Стеклов - Нахамкес, Каменев - Розенфельд, Зиновьев - Апфельбаум и т. д. Хранение у себя подобных документов считалось вообще одним из самых важных преступлений против Советской власти. Обладатели их подвергались самым суровым карам, и, если не был расстрелян Г. И. Игнатищев, обвинявшийся именно в этом, то только потому, что заболел сыпным тифом. По рассказам очевидцев, его болезнь привела в неистовое бешенство Саенку, который, боясь упустить жертву, постоянно вертелся около заразного барака, ожидая выздоровления арестованного.

Профессора Вязигин и Денисов, Д. П. Леонов, Кобцев и Мелихов обвинялись в том, что 10 лет тому назад были сняты на одной фотографии с Пуришкевичем.

Некто Сарычев был расстрелян только за то, что 35 лет тому назад служил в полиции. Носович, бывший прокурор судебного департамента Сената, обвинитель по делу Сухомлинова, рассказывает о своем аресте следующее:

«Несмотря на то, что я не скрывался, - не в моем стиле переходить на нелегальное положение, - большевики напали на мой след случайно. Дочь моя служила в Химсоюзе. И вот однажды какие-то сыщики-гастролеры явились в управление Химсоюза в чрезвычайном волнении.

- Кого вы держите у себя? Дочь бывшего обер-прокурора Сената, племянницу министра Протопопова, жену офицера Добровольческой армии!

Так местные ищейки напали и на мой след. И вот, в результате этого, два милостивых государя глубокой ночью на 14 мая пожаловали в мой дом. Они подвергли и дом, и меня всестороннему обыску. Что они искали? У меня было такое впечатление, что они сами этого не знают. Ничего положительно интересного для чрезвычайной комиссии они не нашли. Зато ими были обретены такие компрометирующие вещи, как серебряный портсигар, золотые часы и серебряный сервиз. Все это было забрано и, кроме портсигара, не возвращено.

Пешком, с одеялом да подушкой, наскоро мною забранными, отправились мы на Сумскую улицу. Мое новое обиталище оказалось в тесном и сыром подвале, где уже находилось целое общество бывших чинов полиции, приставов, как титуловали их тюремщики. Через некоторое время нас перевели на Чайковскую.

Новый обыск. Новая брань.

А затем потянулись длинные дни, недели«.

Преступление В. Смиренномудренского заключалось только в том, что он был прапорщиком. Арестованный по анонимному доносу, без предъявления каких бы то ни было обвинений, он был препровожден на Сумскую.

Допрос

Как было уже сказано, судьба несчастных, попавших в чрезвычайку, зависела в большинстве случаев от произвола. Случалось, что допрос производился на следующий же день; бывало, что месяцами приходилось просиживать в подвалах, не зная, за что, собственно, сидишь; случалось и так, что допроса вовсе не было, а жертва без суда и следствия выводилась в расход палачами вроде Саенки.

Такой случай подробно описывался в одной из харьковских газет. Дело касалось целой группы лиц, арестованных 3 июня и препровожденных под сильным конвоем из 20 красноармейцев в Чайковский лагерь.

Среди арестованных находились генерал С. Е. Молчанов, бывший командир Тамбовского полка, впоследствии дивизионный командир, человек безукоризненной нравственности, храбрый, суровый солдат, проделавший несколько войн, бывший Иркутский губернатор, отец и сын Бантыши-Каменские, отец и сын Фисаковы, Б. В. Дудухалов, Судаков, Бабанов, Сабодаро, Лукьянчиков, одна женщина и другие.

«В приемной коменданта, - рассказывает Н. Т-ий, - приведенные сели вдоль стен на стульях. Конвойные, совсем молодые парни, столпились у входной двери. У трех дверей стали часовые Чайковского лагеря.

После недолгого ожидания из комендантской комнаты выходит моложавый матрос с большим немецким железным крестом на груди, товарищ Эдуард, и ломаным языком проверяет список приведенных.

- Полковник Молчанов здесь?

- Здесь, только не полковник, а генерал-майор в отставке, - спокойно, с достоинством, не вставая со стула, ответил генерал.

- А, даже генерал! - воскликнул матрос, - еще лучше, очень приятно! - и при этом засмеялся, а вместе с ним загоготал и весь конвой.

Присутствовавшие сидели пораженные. На лице генерала скользнуло волнение, подавляемое сильною волей.

- Вы спрашиваете, здесь ли полковник Молчанов. Я отвечаю на ваш вопрос, что здесь, только не полковник, а генерал в отставке, - без видимого волнения, несколько упавшим голосом произнес генерал.

- Такая-то? - продолжал матрос.

- Здесь, - ответила молодая цветущая женщина, хорошо одетая, с большим узлом постельных принадлежностей в руках.

- А, сразу видно, что спекулянтка, - ухмыльнулся матрос.

Допрос продолжался в том же духе. Опрошенных поочередно вводили к коменданту и обыскивали. Через 2-3 часа из «комендантского дома» вывели людей в одном белье. На основании донесшихся звуков револьверных выстрелов Н. T-ий делает вывод, что этих людей расстреляли.

Однако, по приведенным выше данным раскопок, теперь можно уже определенно установить, что до расстрела жертвы подвергались пыткам и истязаниям.

Прапорщик Смиренномудренский, допрашивавшийся тем же латышом Эдуардом, так характеризует процедуру допроса:

«Безграмотно и бестолково записывались из показаний факты самые несущественные, и совершенно игнорировалось то, что даже с точки зрения большевиков могло иметь какое-нибудь значение; я решительно ни в чем не был виновен, и при всех властях, какие только были в Poccии, я признавался совершенно не способным к военной службе и до этого был на излечении в Крыму. Целые сутки протянулись в неизвестности, утром меня отправили в каторжную тюрьму».

Бестолковость допросов - вот то, на что указывают почти все те, кому удалось вырваться из чрезвычайки. По-видимому, это была одна формальность, которая не имела значения на ход дела, обусловленный иными соображениями.

С. Д. Ильину было предъявлено обвинение в убийстве.

- Помилуйте, - возразил он, - я на своем веку мухи не убил! В чьей же смерти меня подозревают?

- Это не важно. И для нас не обязательно указывать.

Было совершенно ясно, что участь его была уже предрешена. В ту же ночь его не стало. Вот еще один образец допроса:

- Ваша фамилия? Какой партии? Что вы имеете? Вы обвиняетесь в контрреволюции и в агитации против Советской власти: вы выругали Троцкого жидом.

- Помилуйте, когда? Где?

- Тогда докажите, что этого не было. У нас есть на этот счет партийное сообщение.

После этого допроса обвиняемого отправили в камеру и выдерживали до тех пор, пока его родственники не «капитулировали» откупом.

Пытки

При допросах, как мы видели уже, применялись пытки. О том говорят рассказы очевидцев.

Следственная часть чрезвычайки работала обычно по ночам. Арестованного извлекали из камеры часа в 2-3 ночи и уводили куда-то. До оставшихся доносились крики истязуемых, заглушаемые шумом кутежа и пением веселящихся сотрудников коммунистических застенков. Часто допрашиваемых доставляли обратно с обвязанными полотенцем головами, окровавленной спиной и другими отметками коммунистического суда.

Чаще применявшиеся пытки состояли из обваривания кипятком частей тела, уколов под ногти и битья железными шомполами.

Особенно отличался своей жестокостью член «пятерки» Израилит. Он избрал своей специальностью пытать молодежь, бессознательно называвшую имена даже малоизвестных ей людей. Это он пытал Башинского и Якимова, совершивших не одно ночное путешествие в камеру «товарища следователя» Израилита. Но Израилиту было все же далеко до коменданта Чайковской чрезвычайки, Саенки.

В очерке «В каторжной тюрьме» В. Смиренномудренский дает такой портрет Саенки:

«Издерганный дегенерат, кокаинист с браунингом в дрожащей руке, весь в пулеметных лентах, явный садист - он производил жуткое впечатление».

А вот что пишет о нем Носович, пять недель томившийся в Чайковской чрезвычайке:

«И вот мимо нас, построенных в ряды, как на параде, торжественно и самодовольно прошелся злой гений Чайковской улицы, главный бес концентрационного лагеря, „Сам Саенко“, с фатоватым и наглым молодым человеком таинственной профессии, таинственной национальности, „товарищем Эдуардом“. Крики, угрозы расстрела составляли вокруг них ту особую атмосферу, тот всегдашний вихрь, в котором оба вращались».

Разбор дел, чинимых Саенко, не имел ничего общего с судебным следствием. Это было сплошное убийство.

«Среди нашей монотонной жизни, - пишет В. Смиренномудренский, - мы с особенной жутью ожидали приближения рокового автомобиля „товарища Саенки“. Каждый раз он вырывал несколько жертв и убивал - да, просто убивал, стрелял или рубил, смотря по настроению».

Смиренномудренский приводит образец разбора дел Саенкой. Это было уже в то время, когда добровольцы приближались к Харькову. Власти решили расправиться со своими жертвами. 22 июня в каторжную тюрьму явилась комиссия по разгрузке тюрьмы: Саенко в сопровождении председателя чрезвычайного трибунала Буздалина и члена трибунала Пятакова.

«Начался разбор. «Встать всем в один ряд!» - скомандовал Саенко. И торопливо, переходя от одного к другому, без всяких документов, не давая возможности даже в кратких словах изложить суть дела, комиссия по разгрузке давала заключения. Впереди меня стоял полковник Зарубин, инвалид с рукой на перевязи.

- За что сидите?

Лицо у Саенки вдруг задергалось, и в каком-то припадке исступления, весь белый, с красными пятнами, он задал ему роковой вопрос:

- Вы офицер?

- Да, я инвалид.

- Без разговоров сюда, к расстрелу!

- Позвольте, выслушайте.

- Нечего говорить. Сейчас же к расстрелу, к стенке!

И Саенко быстро подошел ко мне:

- Вы кто?

- Я прапорщик в отставке по болезни. Имею отставку от советских властей.

- Оставить, - коротко сказал Буздалин.

Но товарищу Саенке достаточно слова «офицер». Он записал меня к себе на бумажку и положил в карман; я понял, что стал обреченным».

Жизнь в заключении и казни

Самая жизнь заключенных представляла из себя сплошную, тягучую пытку. Арестованные толпились в грязных зараженных подвалах в сырости и тесноте. Так, например, в помещение 7Ч9 аршин было втиснуто 53 человека.

Кормили плохо. Если же родные приносили что-либо заключенным, администрация чрезвычайки устраивала своеобразную коммуну, распределяя принесенные продукты между всеми обитателями чрезвычайки, причем отделяла на свою долю львиную часть.

Были введены принудительные работы, грязные и унизительные. Комендант Сумской Судаков, любил сам присутствовать при этом. Ему доставляло особое наслаждение смотреть, как почтенные люди, особенно духовного звания, занимались очисткой отхожих мест, выбирая нечистоты без лопаты, голыми руками.

Но даже принудительные работы, поначалу казавшиеся такими страшными, потом радовали заключенных, так как давали им возможность убивать время. Худшей пыткой было нравственное состояние. Обвиняемые никогда не знали своей участи.

Существовала камера № 7 - камера обреченных. Но туда же доставляли и для «воздействия», т. е. для ускорения следствия и получения данных от упорствующих. Здесь с клиентами шел самый беззастенчивый торг, в результате которого апартаменты чрезвычайки были завалены ценными вещами, винами, закусками, конфектами. Толпящимся в грязных подвалах, ожидавшим ежеминутно расстрела, нередко приходилось слышать гул оргий, происходивших в верхних этажах.

«Ночами мрачный и молчаливый Чайковский дом жутко оживал, - пишет Носович, - хозяева его, как ночные птицы ночью, развертывали вовсю свои крылья. В ночи царило особое возбуждение. Окна дома были ярко освещены, доносились какие-то пестрые звуки, странное веселье. Зачастую музицировали. „Товарищ Эдуард“ сам играл на мандолине и фортепьяно. И вдруг резкие звуки выстрелов: раз, два, три! Мы знали, что напрактиковавшиеся палачи убивали обычно одной пулей и, считая выстрелы, знали, сколько порешено».

Заключенные, подползая к окнам, могли видеть уводимых к расстрелу.

Носович рассказывает:

«Иные из моих товарищей наблюдали за казнью из окон. Сам я, кроме одного раза, никогда этого не делал! Улица была ярко освещена электричеством и почти полной луной. На безлюдье четко выделялись три группы по две фигуры в каждой, на значительном расстоянии следовавших друг за другом. Фигура в белом - заключенный, ведомый к расстрелу, в одном белье, с руками, завязанными сзади, - и черное пятно сопровождающего.

И, странное дело, никого не приходилось вести насильно! Все шли сами, мелкой, ускоренной походкой, почти бегом, так что сопровождающие едва поспевали за ними. Мне живо напомнило это морской, залитый солнцем берег и купающихся, спешащих броситься скорей в освежающую воду«.

Казни на Сумской совершались на дворе, днем, на глазах заключенных и сторожей. Со слов последних известно кое-что о последних минутах обреченных.

Журналист В. Г. Плакса-Жданович вел себя перед смертью необыкновенно мужественно. Он обратился к палачам и тоном, полным презрения, потребовал от них объявления ему смертного приговора.

Ответа он не получил. Комендант Судаков приказал ему повернуться лицом к стене. Жданович возразил:

- Стреляйте! Я хочу смотреть в лицо смерти!

После трех осечек Жданович сказал:

- Когда случались осечки, то обыкновенно не расстреливали.

В ответ Судаков приказал стоявшему рядом красноармейцу стрелять, и В. Г. был убит.

Геройски погиб расстрелянный в каторжной тюрьме поручик Зимин. Уходя из камеры, он сказал оставшимся:

- Товарищи, я иду умирать. Кто из вас останется в живых, доведите до сведения всей Добровольческой армии, что я спокойно умираю за ее честь и ее достоинство.

II. Царицын

По словам Царицынских жителей, деятельность местных чрезвычаек достигла наивысшего расцвета осенью 1918 г. Не говоря уже о «буржуях», излюбленных козлах отпущения большевистского террора, власти хватали и казнили всех, не разделявших их убеждений. Меньшевики и эсеры были объявлены вне закона, так что каждый мог расстрелять любого из них, как собаку. Место заключения, тюрьма, гауптвахта, дома Голдобина и Амирханова были настолько переполнены, что арестованных начали размещать на баржах.

На баржах

На баржах арестованные содержались в трюме, куда их спускали через люк. В трюме не было ни одного окна. Лучи света едва пробивались через щели в стенах и создавали днем полумрак, переходивший с заходом солнца в полную тьму. Нечего и говорить о том, что никакого искусственного освещения заключенным не полагалось. Пол был настлан неплотно пригнанными досками, под которыми гнила застоявшаяся вода. На полу люди спали без всяких подстилок, вповалку, ни нар, ни коек не было.

Прогулок не полагалось. На верхнюю палубу выходить не позволяли. Выпускали только для отправления естественных потребностей, по очереди, причем сторожа-красноармейцы всячески издевались над заключенными.

У люков часами простаивала очередь ожидающих; иногда ее без всякой причины прекращали на половине, ни просьбы, ни мольбы оставленных не действовали. В ответ раздавались лишь площадная брань и наглый хохот. Многие не выдерживали и отправляли свои нужды тут же, на барже. Можно себе представить, какая атмосфера царила в трюме!

Кормили восьмушкой хлеба в день. И больше ничего!

Впоследствии красноармейцы согласились возить заключенным обеды, конечно, за плату. Они привозили пищу раз в день, обычно вечером. Эти обеды заключенные делили между собой, так как в противном случае могло произойти междуусобное голодное побоище. Однако в скором времени большевики взяли этот дележ в свои руки, причем отбирали себе все, что им нравилось.

Иногда арестованным приносили пищу родные. И тут не обходилось без издевательства. Комендант баржи, мальчишка Гольштейн, называвший себя Троцким и выдавший себя за родственника Льва Троцкого, любил, стоя на палубе, насмехаться над женами и сестрами, навещавшими заключенных.

- Разуйте ваши ножки, гражданки, и лезьте в воду, иначе промочите ваши башмачки! - цинично говорил он.

Расстрелы производились ночью. Палачи устраивали из этого развлечение, подражая испанскими инквизиторам. Они спускались в трюм с фонарями в руках, в черных капюшонах, надвинутых на лица, бряцая оружием.

Наступая сапогами на тела, они обходили ряды спящих, тыкали проснувшимся в лица фонарями и со смехом проходили дальше.

- Не тот!… Ну ты, подожди еще, пока до тебя дойдет очередь!

Не найдя тех, кого искали, выкликали имена, и если какой-либо несчастный, скованный ужасом, не откликался, поднимали всех и выстраивали в ряды.

Найденного тут же били нагайками, нанося удары по чему попало.

Одному несчастному так выхлестнули глазное яблоко.

Затем обреченных увозили в чрезвычайку. Иногда, впрочем, приканчивали тут же, на берегу.

Возник своего рода спорт: жертв выстраивали в шеренгу по колено в воде. Палачи подъезжали верхом и рубили шашками. Недорубленные захлебывались в воде. Трупы оставлялись тут же.

Кроме Троцкого-Гольштейна палачами барж были Постников, Ратенко, Богатов и еще другие.

Дом Голдобина

Когда подъезжаешь к Царицыну по Волге, дом Голдобина виден издали, он расположен почти у самого устья реки Царицы. В этом громадном здании помещалась прежде чайная; большевики реквизировали дом и устроили в нем «чрезвычайку».

Подвалы большевики использовали под конюшни, лучшие комнаты заняли сами под свои канцелярии, а весь второй этаж превратили в арестное помещение. Отсюда была выписана вся мебель - кровати, столы, стулья; заключенным предоставлялось устраиваться на полу. Однако теснота была настолько велика, что даже пола на всех не хватало! Спали друг на друге в два этажа.

Помещение не отапливалось.

Допросы производились в канцелярии - над письменным столом следователя, на стене, очевидно, в целях психологического воздействия на опрашиваемых, висел большой плакат, исполненный в красных тонах: атлет сокрушает молотом гидру.

Над плакатом надпись: «Смерть Буржуазии!»

Расстрелы производились во дворе или на песчаной косе, как раз против дома.

Казнь считалась занятным зрелищем, и администрация чрезвычайки специально приглашала на этот случай гостей. Хозяева и приглашенные выходили на балкон наслаждаться кровавой расправой. Палачи, зная это, нарочно растягивали экзекуции, не сразу убивали несчастных, а сперва истязали их. Например: обреченных заставляли бежать и стреляли им вдогонку; простреливали им ноги или руки, а затем добивали штыками.

Женщины, особенно молодые и недурные собой, доставались комиссарам и палачам - Червякову, Лекатошу, Сергееву, Иванову и пр. Их заставляли принимать участие в оргиях, оскорбляли и обесчещивали. Некоторых это спасало от смерти. Других же все равно потом расстреливали.

Дом Амирханова

Еще мрачнее был дом Амирханова, расположенный невдалеке от Голдобинского дома. Здесь заключенные содержались в темном каменном подвале - склепе. Их сводили вниз по осклизлым ступеням к большой, тяжелой железной двери, у которой виднелась надпись: «Камера для уголовных контрреволюционеров».

Как и у Голдобина, спали на полу. Нары хотя и были, но их не хватало. Подвал не отапливался. Тут же стояла распространяющая зловоние параша.

Расстреливать водили на Волгу, на кладбище или в ров верстах в полутора от города.

При раскопках были найдены три ямы-могилы с трупами казненных. Число расстрелянных в Царицыне превышает три тысячи.

Публикацию подготовил Евгений Клименко

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник

Нежная женщина

Воспоминания об Александре Михайловне Коллонтай. Часть вторая

Война страшно поразила ее. Война застала ее в Берлине, откуда ей удалось выбраться при помощи Либкнехта. «Только что вырвалась из немецкого плена. Пришлось пережить много ужасов и тяжелого, даже не верю, не верю, что вырвалась. Что пережито, напишу в другой раз. Сейчас - только радостный крик человека, пережившего плен. Зато я знаю, что такое - плен!»

Ей пришлось испытать не только плен, но и тюремное заключение. В Швеции она сразу стала на работу с левыми социалистами, и за ее статьи и выступления шведское правительство арестовало ее, посадило в тюрьму, а затем выслало и «навсегда» запретило въезд в Швецию. Мне невольно приходится употребить ставшее трафаретным выражение, что «жизнь куда изобретательнее на выдумки, чем любой романист». В той самой Швеции, где ей впервые пришлось испытать тюремное заключение, - 15 лет спустя тот же шведский король, по повелению которого ей был «навсегда запрещен въезд» в его страну, принимал ее как посланника Советского Союза, и она поехала вручать ему свои верительные грамоты, как подобает полномочному представителю великого государства, - в золоченой карете!

А вот еще контраст, каких так много было в ее книге жизни.

Норвегия всегда представлялась ей прибежищем в трудную минуту - страной тишины и полного покоя, и она, которой невольно иногда хотелось этого, не дававшегося ей покоя, мечтала о «сказочной тишине Норвегии, о ее молчаливых фиордах и торжественных лесах», - и эта самая Норвегия была первой страной, в которой ей пришлось с волнением и сознанием огромной ответственности принять пост первой женщины-посланника в мире. Впервые в истории женщина стала членом правительства - этим актом советское правительство перед всем миром на практике признало равноправие женщин. После войны она долго в Норвегии не оставалась: я получила от нее письмо, написанное в вагоне:

«Поезд на Берген… - Я должна же хоть мысленно обнять тебя перед „разлукой“: ведь я уезжаю в Америку. Мой отъезд решился быстро. Я получила приглашение читать серию лекций на три месяца - и согласилась. Еду с норвежским пароходом, 29 сентября, 10 октября приезжаю в Нью-Йорк, а 12-го я уже начинаю читать. Еду в Бостон, Чикаго и т. д. до Сан-Франциско и Калифорнии. Заканчиваю турне только 12 января 1916 года. Мечтаю вернуться уже в Россию…» (Тут идут строки, густо зачеркнутые цензурой…)

Вот она пишет из Лос-Анджелеса: «Я влюблена - влюблена в пустыню Могаби - с ее сыпучими песками, с ее холмами-великанами, с ее нежными тонами. Влюблена в ее станции - оазисы, растительность чисто восточная, пальмы, рододендроны… Влюблена в ее воздух, пахнущий кипарисами, в ее жаркое солнце, в ее горы Сьерра-Невада, окаймляющие горизонт, неожиданно прорезающие пески и снова исчезающие».

Я часто думала, что если бы какой-нибудь художник взялся иллюстрировать ее описания природы и виденных ею мест, вышел бы интереснейший альбом. Вот открытка с Ниагары. «Только что вернулась с Ниагары. Величественно, грозно… Но Иматра - романтичнее. Может быть, мешала дурная погода. Ветер был такой властный, что сторож просил держаться за перила… Я была совсем одна на водопаде. Ни единого туриста. Темные, нависшие тучи, и эта силища темной воды, превращающейся в белое облако брызг… Кругом - глубоко осенний пейзаж. Сумрачно и величаво. Думала: какое сильное, могучее впечатление производила Ниагара, когда еще не было ни фабрик, ни железных мостов. Сейчас Ниагара уже на службе у человека, порабощена!»

«Здесь, под Нью-Йорком, лето еще борется с осенью. Деревья еще только-только желтеют, а в персиковых рощах еще красуются доспевающие персики. И все же не думай, что здесь чувствуется юг. Мы на широте Неаполя - но юга не ощущается. Растительность в этих краях Америки вялая, бледная и мертвая. Много кленов, попадаются чахлые березки, а южных деревьев почти нет. Нью-Йорк весь окружен болотами. Мы живем с Мишей почти на краю города. Здесь город разбит на прямые аллеи, обсаженные чахлыми кленами. Тянется ряд однотонных деревянных домиков-коттеджей, где расставлены качалки-кресла и где по вечерам сплетничают или просто скучают мало занятые своим хозяйством американки. Перед домом всегда кусок газона, но без цветов. Цветов ты не увидишь здесь, даже в окнах цветочных магазинов поражаешься бедностью выбора цветов: самые банальные осенние цветы - георгины, астры, и то плохенькие. Американки не умеют любить цветов, и я тоскую о пестром, душистом цветочном рынке Норвегии, где за гроши можно купить таких красавиц-роз и такие разнообразные сорта и виды.

В доме всегда с первого взгляда кажется уютно - но потом начинает надоедать отсутствие индивидуальности в домах и их убранстве. У всех вещи те же и расставлены на тот же лад. Меня же еще удручает отсутствие столов: это уже наследие Англии, там тоже в меблированных комнатах не найдешь письменного стола, и приходится мириться с крошечным и шатким сооружением, на котором писать трудно и неудобно.

И опять вспоминаю мою милую комнату на Хольменколлен, где, как великолепное панно, за окном виднелся фьорд и где удобный, вместительный стол так и звал на работу! Американцы народ общительный, и напрасно о них идет слава, что у них «время - деньги». Дамы большую часть дня проводят в магазинах, а вечером на качалке, а мужчины ждут каждой случайности, которая позволит им оторваться от работы. Хозяйство здесь доведено до минимума, многие, имея дом, - столуются в ресторанах, а дома редко у кого есть прислуга. Комнаты убирают наскоро, и в домах не особенно чисто. Раз в неделю приходит черненький и производит более тщательную, но и то далеко не немецкую уборку. С пылью приходится мириться; скучно и то, что все окна и выходные двери всюду затянуты густой черной сеткой от москитов, так что даже при открытом окне видишь все в черном свете.

Хороши только библиотеки, красивые, вместительные здания, - и школы. Познакомилась я здесь с учительницами высшей школы - милые, приветливые и неглупые девушки - но чего-то в них не хватает: может быть, «бунта душевного».

От той Америки, что показывают в кино, осталось не больше, чем у нас от былой славянской Руси. Если что и есть здесь «своего», то это мелкие, «вторичные» признаки, например, климат - несравненно несноснее нашего северного. Здесь 98 процентов влажности в воздухе, солнце всегда подернуто туманом, и не столько жарко, сколько «мокро», как в теплице. Несносны и ветры. В глубине страны климат лучше, и я мечтаю, чтобы нас перевели из Нью-Джерси куда-нибудь, где зимние ветры не будут резать лицо и хлестать в окна. Незаманчивую картину Америки я тебе нарисовала? Да, я думаю, тебе было бы здесь не по душе. Другое дело - Калифорния, пустыня Невады… Я в нее влюбилась, и моя мечта - пожить там когда-нибудь«.

«Нью- Йорк… Какая оторванность от всех, кого люблю! Здесь жизнь деловая, дни, часы заполнены. Много народу кругом, много ответственной работы, но душа заперта на ключик: здесь, в Америке, ей нет места! Живу я здесь в очень симпатичном «семейном отеле», где по вечерам можно полюбоваться на очаровательных юных американок в новомодных, широких, воздушных платьях, напоминающих бабочек. Жизнь богатых американских семейств, приезжающих из провинции на «сезон» в Нью-Йорк. Мне порою кажется, когда я наблюдаю за ними, что это просто театр -так все по шаблону, так все ясно и просто. Из моего нарядного отеля еду далеко на окраины Нью-Йорка, а там, на собраниях, среди совсем другой публики говорю на всех языках, какие только знаю!

Завтра я уезжаю в Пенсильванию. Мелькают люди, города… Все это любопытно, но остаешься зрителем, не успеваешь сродниться с обстановкой, с людьми… Мчишься, как поезд, все дальше, дальше».

«Моя поездка по Америке - тяжелый труд. Хватило бы сил вынести. Американцы умеют заставить работать!»

Из Америки А. М. вернулась в свою любимую Норвегию. Но долго там ей не пришлось оставаться: война вылилась в революцию. Это слишком великое время, чтобы его касаться в беглом очерке: скажу только, что в первый же день революции я послала А. М. телеграмму, что жду ее к себе. А. М. сейчас же собралась в Россию. И так вышло, что свой последний день в России перед отъездом в эмиграцию провела она у нас в доме - и в наш же дом вернулась после многолетнего отсутствия. Все волнения нашей встречи не передашь словами.

Пошли бурные годы, когда страна раздиралась гражданской войной, интервенциями и пр. Мы то теряли друг друга, то находили опять, о переписке нечего было и думать. Но вот власть большевиков окончательно установилась, все вошло в колею - и опять потянулась наша ничем не разорванная золотая нить.

Жизнь и деятельность А. М. после революции - на виду у всего мира. Она уже стала достоянием истории: но я хочу приоткрыть дверь в тот мир ее, о котором не все знают. Мой очерк, по сравнению со всем, что написано и будет написано об А. М., - это любительская фотография по сравнению с большой картиной: но за верность ее я ручаюсь.

Вот передо мною листки ее жизни. Перелистывая их за многие десятилетия - я в них нахожу все ту же свежесть восприятия, ту же художественность впечатлений. Зимой она пишет мне, посылая снимок зимнего леса: «Вот кусочек зачарованной Норвегии. Снежная сказка. Нигде в мире снег так не украшает лес, как в Норвегии. Здесь нет ветров - защита - горы на севере. Снег ложится причудливо, будто чудовища стоят. А березки - невесты в облачно-тюлевых снеговых одеяниях, на фоне голубого-голубого неба. Когда иду по дорожкам среди фантастических снежных лесов, мне не хватает тебя. Заденешь ветку - посыпятся серебряные снежинки, искристые, будто самоцветы, и сама станешь похожа на „Бабушку-Мороз“. Я пробыла здесь 12 дней - работала над своей книгой…»

Какая разница с ее письмами из Мексики, куда она была назначена посланником непосредственно после Норвегии. Еще с борта парохода «Лафайет», на котором ей пришлось провести много дней, - с крайнего севера на крайний юг! Опять «контрасты» ее жизни.

«У вас, в далеком знакомом Петербурге - еще раннее утро - 6-7 часов утра. А здесь - полдень. Мы в тропиках. На пароходе у меня всегда чувство, будто меня лишили свободы - „вот тебе кусочек бортов парохода - гуляй, а дальше запретная стихия“. А вот что было прекрасно, это остановка в Сантандере, на берегу красавицы Испании. Солнце, пальмы, удивительная чистота и прибранность портового городка, и эта картинность самих испанцев, с их четкими профилями, испанок в кружевных мантильях и с глазами с поволокой. Народ, весь пропитанный морской солью и солнцем. Я думала о тебе, пока бродила по чистеньким узким улицам испанского городка, с игрушечным трамваем и с его более игрушечными осликами, нагруженными апельсинами. Сантандер - я унесла с собой в памяти. И пожалела: почему далекая Мексика, а не Испания - цель моего путешествия?»

«Я здесь, в далекой Мексике, уже почти три недели. Широкий и глубокий океан отделяет меня от старушки Европы, и как-то легче видишь отсюда просыпающуюся, юную в своих стремлениях к возрождению Азию, чем разоренную, разочарованную, разобиженную Европу. Мексика сама страна любопытная, полная отзвуков древней культуры ацтеков и племени майя, и вся трепещущая порывом в самое прогрессивное будущее. Здесь пирамиды - древнее египетских, города на сваях - и правительство лейбористов. Город на высоте 2 400 метров на песчаном плато. Напоминает отчасти наш восток в своей старой части, отчасти городки французской Ривьеры в новых кварталах. Пальмы, бананы, старинная роща, обращенная в парк на манер Булонского леса, с деревьями в тысячу и больше лет, дивными седыми эвкалиптусами, которых не обхватит и круг из десяти человек. Но тропики здесь, на высоте плато, не ощущаются. Днем всегда солнце, тепло, как в хороший летний день, к пяти часам свежеет, а ночью около нуля. Времен года - нет, есть лишь сезон сухой - это сейчас - до мая, и сезон дождей, это с мая до октября. Красивы закаты, когда низкое солнце освещает верхушки вулканов; днем горы почти не видны, так как песчаная почва дает обилие пыли и небо здесь почти всегда серо-свинцовое - даже без туч и при ярком солнце. За городом поля агав, будто чудовищные артишоки. Живописные крестьяне на чудесных холеных лошадках, с вышитыми седлами, в огромных сомбреро и с неизбежным лассо. Такими изображены ковбои в фильмах. Бывают очень нарядные и красивые фигуры в бархатных куртках, шитых золотом. Все это ново, любопытно, но пока я здесь еще очень одинока внутренне. Да и с трудом свыкаюсь с разреженностью воздуха. Когда я вижу что-либо интересное и красивое, я всегда хочу поделиться с тобой. Ты бы видела красоту там, где ее не чувствуют другие. Мне очень нравятся маленькие потухшие вулканчики - точь-в-точь как на таблицах для наглядного обучения. Их много вокруг самой Мексики.

На днях состоялось торжественное вручение мною грамоты. Все было обставлено высокоторжественно и красиво. Я почему-то очень волновалась, читая свою речь перед всеми членами кабинета и большим, небывалым стечением публики (этот акт здесь публичный). Но все сошло очень хорошо, что и было отмечено прессой. Как странно писать, сознавая, что я получу ответ лишь через два месяца… Ведь я почти на другой половине земного шара.

На днях у меня было большое переживание. Хорошее. Я видела древний храм и пирамиды ацтеков. До чего величественно! И какие смелые размеры. Храм - арена, без крыши. Прямые линии бесконечных площадок - четырехугольничков. Но как внушительно. Храм, а крыша - само небо. Больше всего меня поразило, до чего это архи-модерн! Стилизация. Прямые, срезанные углы. Бесконечные лестницы, никуда не ведущие. Площадки - квадратики, вкрапленные в главную площадь, конусообразные, срезанные стены, за которыми нет ничего - и ничего и не было. До чего «стилизовано». А украшения на стенах - рельефы? Кубизм, чистейший кубизм. Вся сила в том, что это не «от ума», а от наивности! Ты бы оценила. Это самое сильное переживание за все месяцы эти».

Вот уже она пишет мне опять с парохода - на обратном пути. Мексиканский залив.

«Теплый вечер. Вчера было душно и сыро - тропическое лето. Но сегодня ветерок и набегают тучи. А вода - будто синька разведенная. Впереди островок, а на нем кивают перистые метлы кокосовых пальм. Серые стволы на синем-синем море».

Разреженный воздух Мексики так плохо действовал на здоровье А. М., что по возвращении в Европу ей сразу пришлось поехать в Баден-Баден полечиться. Усталость, как она писала оттуда, мешала ей воспринимать какие-либо впечатления. Но понемногу возвращались силы, а с ними восприятие внешних впечатлений.

«Близко от дома, где я сейчас приютилась - трогательный по скромности домик Тургенева. Да, я понимаю, что он любил Баден-Баден. Это для него было то же, что для меня - Норвегия. Сочетание красот природы с творческой деятельностью. Но мне здесь чуждо и тоскливо. Понравился мне своей исторической ценностью средневековый женский монастырь в Лихтентале. Когда-то ведь монастыри были не просто местом, где люди „спасались“, - туда шли не „от соблазна“, а от раздоров, от крови, от варварской переломной эпохи, накануне твоего любимого „кватроченто“. Я думала о тебе, когда стояла в монастырском дворе, построенном внучкой Ричарда Львиное Сердце. Тут клубятся легенды! Вечные распри и разрушения, а там снова строительство, созидание вокруг какого-либо коллектива данного и во вражде с коллективом другой общины, нации, сейчас - остро - класса…»

Свойство А. М. очень отличительное: она ярко воспринимает красоту и поэзию жизни, пейзажа, искусства: но все это преломляется у нее в аспекте исторического взгляда, превращается в интересный синтез явления.

Она пишет мне из Нового Света, еще до революции, во время первой мировой войны:

«Знаешь, мне кажется, что мы живем в эпоху, напоминающую Реформацию, религиозные войны, весь переход от средних - к новым векам. Это перелом человеческой истории, сдвиг. Что-то новое созидается, растет и крепнет в мире. Историк скажет: люди в эпоху великой войны жили - и не понимали, что они накануне всемирного исторического сдвига, что они вступают в новую историческую эру. Более чем когда-либо убеждаюсь, какой прочный научный фундамент у той исторической школы, последовательницей которой я являюсь. Как много эта школа дает для того, чтобы охватить события и найти утешение в горизонтах будущего!»

Эти строки сами по себе уже блестящее доказательство ее точки зрения.

Несколько лет спустя:

«С любопытством и жадностью читаю живые страницы истории. Мир движется - нигде нет застоя, шевелится, идет, складывается новая жизнь. И я люблю то оглядываться назад, на пройденный человечеством путь, то забегать вперед - в то волшебное, прекрасное будущее, где человечество найдет себя и будет жить, расправив крылья и говоря: „Счастье, счастье для всех!“».

Еще несколько лет спустя, уже из Мексики:

«Удивительно интересно сейчас читать историю. Все видишь иными глазами - я с наслаждением слежу за тем, как на глазах изменяется психология восприятия людей, быт, как идет ломка всех понятий, взглядов. И как кипит мир - меняя кожу!»

Оттуда же:

«Такой маленькой кажется наша старенькая Европа! Боюсь, что после этой войны Европа начнет медленно, но неизбежно увядать. Только Россия еще, как юная страна, полная соков, не подпадет под общий закон. Но остальные страны… Я вижу впереди только убыль Европы».

Я привела эти отрывки, чтобы показать, как на протяжении многих лет мысль А. М. шла по своему верному пути без колебаний, без уклонений. Переносила изгнание, лишения, опасности - и все это без громких фраз… Мне невольно вспоминается, как мы с ней раз сидели в ложе МХАТа и смотрели «25-й год». А. М. внимательно слушала, а в антракте сказала мне: «Знаешь, это все очень интересно и красиво… Только совсем не похоже. Не так делали революцию: мы, например, никогда не произносили длинных, красивых монологов, в самые роковые минуты мы говорили что-нибудь вроде:

- Главное сейчас связаться с товарищем таким-то.

Или:

- Подремлите хоть немного, пока тихо, - ведь опять всю ночь не спать!

Она и принадлежала к тем, кто делал революцию - без красивых фраз. На ее долю выпало огромное счастье: видеть осуществление своих заветных желаний и цели всей жизни - в своей стране. Это счастье - удел немногих.

Но конечно, наряду с тем, что ее общественная жизнь вполне удовлетворяла ее - личная жизнь у такой богатой натуры не могла проходить безмятежно. Потери, разлуки - все испытала А. М. и все переносила мужественно, с помощью своего верного друга и помощника - труда.

В 1939 году скончалась Зоя Леонидовна Шадурская. Эта смерть глубоко потрясла А. М. Зоя часто говаривала А. М. со своей обычной шутливостью: «Нет, уж ты, пожалуйста, не делай мне неприятности - не умри раньше меня!» Но А. М. как-то не могла - как всегда, когда любишь, - допустить, что она останется одна, а Зои не будет - и что она не сможет рассказать ей, именно ей, что за боль и горе переживает она. Я ее понимала: я сама любила и ценила чудесного человека, верного друга Зою, и делила скорбь А. М.

А через два месяца пришло и ко мне самое великое горе моей жизни. Я потеряла мужа.

Тут А. М. разделила мое горе. Она очень хорошо относилась к Н. Б., - всегда, смеясь, говорила: «Я признаю только один брак - Полыновых». Он платил ей тоже теплым чувством. Еще дня за два до своей кончины - он не предчувствовал близости конца, к счастью - он говорил о ней: строил планы, как, когда он поправится, мы поедем навестить А. М. в Швецию.

За моей работой она продолжала следить и радовалась моим удачам. Она пишет: «Я горжусь твоей работой и тем, что ты умеешь жить в созвучии с успехами и великими достижениями нашей чудесной страны». Поздравляя меня с почетным званием, полученным мною в 40-м году, она пишет: «Это была исключительная минута личной радости. Я чувствую, как ты счастлива, что родина тебя отметила за твои заслуги - и как именно тебе сейчас не хватает твоего друга-мужа».

Из всех поздравлявших меня только она нашла эти слова.

А. М. незадолго до войны прилетала в Москву. Она привезла мне каких-то особенных колоссальных гвоздик из Стокгольма и свое обычное тепло. Расставаясь, мы не думали, что опять пройдут годы - и какие годы! Пока мы увидимся.

Во время войны переписка была затруднена… Но мы знали друг о друге все, что можно было друг другу сообщить. Потом был год молчания - это был год ее тяжкой болезни. Война окончилась, и А. М. приехала отдыхать в «Сосны» - санаторию на Николиной Горе, поблизости от которой и я проводила лето. И с тех пор опять связалась наша золотая нить - и переписку заменили личные встречи.

Незадолго до войны А. М. писала: «Нет ни одного дня, когда я могла бы запереть дверь и хоть на два часа сесть за письменный стол не для деловых текущих работ».

Теперь ее желание исполнилось. Ее отпустили с работы, требовавшей слишком много сил, - в результате тяжелой болезни ей был предписан «отдых». Но для А. М. отдых - главным образом только в работе; хотя теперь это работа уже другого порядка, чем та, которой она посвятила всю свою жизнь до сего дня. Теперь она может уже «сидеть за письменным столом не для деловых бумаг». Но дни ее как всегда заполнены. Она советник Министерства иностранных дел, ей приходится часто принимать самых разнообразных людей, и она пишет свои воспоминания. Книга ее вышла уже на нескольких языках. Сейчас, в своем уютном уголке, полном цветов, с балконом, на который она выходит, чтобы кормить воробьев, сотнями слетающихся туда, - она живет как мудрый советник молодости, как рассказчица о пережитых исторических событиях… Так бывает иногда, что бурный день, в котором чередовались солнце, грозы, тучи, зной, ураган, - вдруг к вечеру переходит в мирный и необычайно прекрасный закат.

В одном из последних писем из Швеции она писала мне:

«Я вспоминала нашу молодость и те дни, полные смеха и задора молодости, которые мы проводили с тобой в Монтре. Я мысленно беседовала с тобою, и мне так захотелось послать тебе мой теплый привет, что я отложила в сторону пачку газет и пишу эти строки. Пусть они скажут тебе, что в этом мире, полном больших смятений для человечества, в великую переломную эпоху, когда рушится старый мир и мы радостно строим новый, - дружба остается великой ценностью. Наша дружба с тобой - это ценность. Мы обе это знаем и чувствуем».

Этими словами мне хочется закончить мой очерк о замечательной женщине, о редком человеке - А. М. Коллонтай.

Публикацию подготовила Альбина Исмаилова, Санкт-Петербург

Артур Ренсом

Шесть недель в Советской России

Впечатления английского журналиста

Предисловие

Предлагаемая русским читателям книга английского писателя Артура Ренсома появилась поздним летом 1919 года и сыграла громадную роль в борьбе против интервенции. Россия была тогда отделена от прочего мира стеной блокады и туманом лжи и клеветы. Что происходило за этой стеной, не мог представить себе даже друг Советской России. Этот туман лжи прорвал Артур Ренсом, пробравшийся нелегально в Россию и опубликовавший после возвращения в капиталистическую Европу эту живую книгу, написанную не только пером, но ищущим мозгом и любящим сердцем. Я помню впечатление, которое вызвала эта книга у меня. За решеткой берлинской тюрьмы перед моими глазами развернулась не только лента героической борьбы русского пролетариата, его страданий, но перед моими глазами появились живые лица близких товарищей. Так же восприняли эту книгу наши английские, французские, итальянские друзья, и еще в 1920 году, когда туман уже начал рассеиваться, зачитывались ею германские рабочие. Автор книги попал за это в списки подкупленных агентов Советского правительства.

Артур Ренсом не коммунист. Он вообще не политик. Он приехал в Россию перед войной для собирания русских сказок, которые его очень интересовали. До этого времени Артур Ренсом писал книги только по вопросам искусства. Его не интересовала даже английская политика. В России он не имел никаких связей с социалистическими кругами. Его друзьями были Милюков, Струве, как полагалось гуманитарному английскому писателю. Во время войны английская либеральная газета «Дейли Ньюс» послала его в качестве бытового корреспондента на русский фронт. Артур Ренсом - человек очень самостоятельный и коренастый - сумел там скоро освободиться от опеки приставленных к нему штабных офицеров, говорил с солдатами, говорил с интеллигентами, попавшими по призыву в армию, говорил с мужиками в тылу, - и шаг за шагом начал понимать не только преступность, но невозможность войны для России. Когда началась Февральская революция, Ренсом приветствовал ее и всей душой сочувствовал эсерам и меньшевикам. Но скоро увидел, что слабые руки этих интеллигентских партий, связанных с буржуазией, не могут ни распутать, ни разрубить страшный узел войны. Сердце Ренсома начинает передвигаться параллельно развитию масс налево. Перед самым падением Керенского он уехал в Англию, откуда вернулся в декабре 1917 года, вполне сочувствуя Советской власти. Ренсом жил в России до осени 1918 года, поддерживая ближайшую связь не только с руководителями советской политики, но и с нашими массами. Его телеграммы «Дейли Ньюс» представляли собой острый и ясный анализ положения в России и предостерегали от интервенции. Они вызвали к нему такую ненависть в кругах английской военщины, что, когда он намерен был ехать через Мурманск в Англию, я получил предостережение от одного из случайно честных английских представителей, чтобы Ренсом не ехал этим путем, ибо будет убит. Ренсом вернулся в Россию в 1919 году, как я уже выше сказал, чтобы сызнова начать кампанию в защиту Советской России. В третий раз он к нам приехал уже после нашей победы над Деникиным и Колчаком. Тогда он написал вторую книгу «Кризис в России». И позже во все острые моменты, как, например, во время Керзоновского конфликта, Ренсом приезжает в Москву и оказывает делу сближения Англии и России громадные услуги своими телеграммами в «Манчестер Гардиан». Он это делает, как английский патриот, знающий реальную Россию и понимающий, что если Англия хочет жить в мире с русским народом, то она должна жить в мире с Советской Россией, ибо другой России нет. Нам придется, наверное, еще не раз полемизировать с Ренсомом, ибо он защищает интересы Англии, но русские народные массы не забудут этого честного публициста, который стоял на их стороне в момент тягчайших опасностей, им угрожавших.

К. Радек

Москва, февраль, 1924

По пути в Петроград

30 января (1919 г. - РЖ) мы, четверо газетных корреспондентов - два норвежца, один швед и я, - покинули Стокгольм, чтобы отправиться в Россию. Мы ехали с членами посольства Советского правительства, с Воровским и Литвиновым во главе, которые возвращались в Россию после разрыва официальных отношений со Швецией. Несколько месяцев тому назад большевики разрешили мне приехать в Россию, чтобы собрать новый материал для моей «Истории революции», но в последний момент появились некоторые препятствия и, по-видимому, мне хотели отказать в разрешении. По счастью в Стокгольм попал номер газеты «Морнинг Пост», в котором было сообщение о докладе г. Локкарта, где говорилось, что я после шестимесячного отсутствия из России не имею больше права сообщать в газеты о ее внутреннем положении. Таким образом я мог доказать, насколько важна была для меня поездка, чтобы я лично мог ознакомиться со всем происходящим. После этого больше препятствий к въезду в Россию для меня не оказалось.

Наш пароход с трудом пробивал себе дорогу через ледяные глыбы в Або. Оттуда мы поехали по железной дороге до русской границы. Путешествие продолжалось дольше обыкновенного, встречались разные препятствия, которые финская администрация пыталась оправдать разными причинами. Нам говорили, что русские белогвардейцы собирались устроить нападение на поезд. Литвинов спросил, улыбаясь: «Не нарочно ли медлят, чтобы дать им время для организации нападения?»

Более нервные из нас считали это возможным. В Выборге, однако, нам сообщили, что в Петрограде начались сильные волнения, и что финны не имеют охоты ввергнуть нас в хаос восстания. Кто-то нашел газету, и мы прочли подробный отчет о том, что случилось. На обратном пути я узнал, что это сообщение, так же как и многие подобные, были прямо протелеграфированы в Англию. Сообщалось, что в Петрограде произошло серьезное восстание. Семеновский полк перешел к восставшим, им удалось захватить в свои руки город. Правительство бежало в Кронштадт, который обстреливал Петроград из тяжелых орудий.

Это казалось малоутешительным, но что было делать? Мы решили кончать партию в шахматы, которую начали на пароходе. Выиграл эстонец. Я шел вторым. Неожиданным удачным ходом я обыграл Литвинова, который, по существу, был лучшим игроком, чем я. В воскресенье ночью мы приехали в Териоки, а в понедельник утром мы медленно приближались к границе Финляндии у Белоострова. Отряд финских солдат ожидал нас. Никто не имел права войти в здание станции, и тщательно следили за тем, чтобы ни один опасный революционер не вступил на финскую территорию. Лошадей не было, но нам дали трое маленьких саней. На них мы положили наш багаж, а сами под конвоем финнов пошли пешком к границе. Финский лейтенант шел во главе нашей маленькой группы, беседовал с нами по-немецки и шведски с видом человека, который считает нужным быть любезным с несчастными, которых собираются бросить в адский котел.

Несколько сот метров двигались мы вдоль рельс, а потом пошли по тропинке в снегу, которая вела через лесок, и подошли к маленькому деревянному мостику, переброшенному через узенькую замерзшую речку, отделявшую Россию от Финляндии. На обоих концах этого мостика, едва достигавшего двадцати метров в ширину, находилось по шлагбауму, по две будки и по два часовых. На русской стороне как шлагбаум, так и будка были полосатые: черные с белым - цвета, обычные для старой русской империи. Финляндцы же, очевидно, не имели еще времени покрасить шлагбаум и будку на своей стороне.

Финны подняли шлагбаум и финский офицер, как наш предводитель, торжественно прошел до середины моста. Здесь был выгружен наш багаж, а мы в это время наблюдали, как старенький дряхлый мостик скрипит под тяжестью нашего скарба, так как мы взяли с собой столько съестного, сколько это было возможно. Никто из нас не имел права ступить на мост, пока офицер и несколько солдат с русской стороны не пошли нам навстречу; только маленькая Нина, десятилетняя дочка Воровского, болтавшая с финнами по-шведски, получила разрешение перейти через мостик. Робко перешла она на другую сторону и заключила дружбу с солдатом Красной армии. Он стоял с ружьем в руке и ласково наклонился к ней, чтобы показать ей значок Рабоче-Крестьянской Республики, который был на его фуражке и состоял из перекрещивающихся серпа и молота. Наконец, финский офицер взял список конвоируемых и громко прочел фамилии: Воровский, его жена и ребенок. Улыбаясь, он через плечо посмотрел при этом на Нину, которая в это время любезничала с часовым. Затем он вызвал: «Литвинов». Одного за другим вызывал он всех русских, их было около тридцати. Мы, четверо иностранцев, Гримлунд - швед, Пунтервальд и Штанг - норвежцы - и я были последними. Наконец, после общего прощания и восклицания Нины: «Helse Finnland», финны вернулись обратно к своей культуре. Мы же пошли вперед, к борющейся за свое существование новой цивилизации России. После перехода моста мы попали из одного миросозерцания в другое, от одной крайности классовой борьбы к другой, от диктатуры буржуазии к диктатуре пролетариата.

Различие сразу бросалось в глаза. На финской стороне мы восторгались новой, великолепной постройки станцией, которая была по размерам больше, чем нужно, но давала правильное понятие о духе новой Финляндии. На русской стороне мы увидали тот же серый, старый деревянный дом, который знаком всем путешественникам, приезжающим в Россию, как из-за своего международного значения, так и из-за трудностей с паспортами, которые там чинили. Носильщиков не было; это не могло удивить, так как всюду на границе были проволочные заграждения, и нейтралитет был крайне враждебного свойства, так что всякая торговля прекратилась. В очень холодном буфетном зале нельзя было купить ничего съестного. Длинные столы, когда-то нагруженные икрой и другими закусками, были пусты. Правда, стоял самовар. Мы взяли чай - по шестьдесят копеек стакан, и сахар - по два рубля пятьдесят копеек за кусок. Мы пили чай в комнате, где проверялись паспорта и где только накануне, по-видимому, топилась печка. Шведский хлеб Пунтервальда показался нам очень вкусным за чаем. Мне очень трудно передать ту странную смесь подавленности и веселья, которая охватила наше общество при взгляде на эту заброшенную изголодавшуюся станцию. Мы знали, что нас больше не стерегут и что мы более или менее можем делать что хотим. Общество разделилось на две части, из которых одна плакала, а другая пела. Г-жа Воровская, которая с первой революции не была в России, горько плакала. Литвинов и более молодые члены нашего общества становились веселее, несмотря даже на отсутствие обеда. Они пошли по деревне, играли с детьми и пели. Пели не революционные песни, а какие-то красивые мелодии, которые приходили им в голову. Когда мы, наконец, попали в поезд и убедились, что вагоны не топлены, кто-то взял мандолину и мы согревались танцами. В этот момент я думал с огорчением о тех пяти детях, которые ехали с нами и для которых страна, испытавшая войну, блокаду и революцию, была малоподходящим местопребыванием. Но детям передалось душевное состояние родителей-революционеров, возвращавшихся к своей революции, и они бегали возбужденно взад и вперед по вагону или садились на колени то к одному, то к другому пассажиру. Были сумерки, когда мы прибыли в Петроград.

В то время, как станция в Финляндии была совершенно безлюдна, здесь мы нашли четырех носильщиков, за двести пятьдесят рублей перенесших с одного конца платформы на другой весь наш багаж.

Мы сами, как и в Белоострове, погрузили наши вещи на подводу, для нас приготовленную. Много времени ушло на то, чтобы распределить между нами по жребию комнаты в гостинице. Воспользовавшись этим, мы вышли на улицу, чтобы расспросить о восстании и бомбардировке, о которой мы слышали в Финляндии. Никто об этом не имел ни малейшего понятия.

Как только закончилось распределение комнат по жребию - мне, по счастию, досталась комната в отеле «Астория» - я направился в город через Литейный мост. Трамваи шли. Город казался абсолютно спокойным. На противоположной стороне реки я увидел во тьме - которая, впрочем, зимой никогда не бывает полной из-за снега - слабые контуры крепости. Все, что я так часто видел за последние шесть лет, опять предстало перед моими глазами: Летний сад, Английское посольство и обширная площадь перед Зимним дворцом.

На ней стояли во время июльского восстания вооруженные грузовики, на ней во время корниловской авантюры расположились бивуаком солдаты, а еще раньше на ней же Корнилов проводил смотр «юнкерам».

Мои мысли обратились к Февральской революции. Я снова видел перед собой бивуачные огни революционеров на углу площади в ту ночь, когда последние члены царского правительства, потерявшие рассудок, выпускали обращения к народу, в которых они требовали, чтобы народ оставил улицы, требовали в тот момент, когда сами они уже были осаждены в Адмиралтействе.

Я видел ту же площадь еще раньше, в день объявления войны, запруженную толпами народа, когда царь на один миг показался на балконе дворца.

На этом мои воспоминания прервались. Мы остановились около «Астории», и я должен был заняться другими делами.

Снаружи «Астория» представляет теперь убогое зрелище, внутри в ней довольно чисто. Во время войны и в начале революции в ней жили, главным образом, офицеры. Некоторые из них во время первой революции совершили глупость и стреляли в мирно настроенных матросов и солдат, которые пришли с единственной целью просить офицеров пойти с ними. В происшедшей затем борьбе здание сильно пострадало. Я помню еще, как я и майор Скель повесили на стене гостиницы экстренный выпуск о падении Багдада. Это случилось в ночь обстрела или накануне его. Собралась толпа в уверенности, что это новые сообщения о течении революции. Когда же поняли, о чем шла речь, все досадливо отворачивались.

Теперь все повреждения исправлены, только красные ковры исчезли; может быть, из них сделали знамена. Электричество горело не повсюду, вероятнее всего из-за сокращения в отпуске тока.

Я дал снести мой багаж наверх, где мне была предоставлена довольно хорошая комната.

Каждый этаж гостиницы будил во мне особые воспоминания. В одной из комнат жил офицер, реакционер, который гордился тем, что он принял участие в набеге на большевиков, и при этом он показывал, как на победный трофей, на шляпку г-жи Коллонтай.

В другой комнате я обыкновенно слушал Персифаля Гиббона, рассказывавшего мне о том, как нужно писать маленькие рассказы, или объяснявшего, какие явления могут быть при инфлюэнце.

Здесь была комната, где мисс Битти угощала чаем усталых революционеров и не менее усталых исследователей революции. Это она написала единственную до сих пор книгу, которая дает наиболее правдивую картину незабвенных дней.

Там была комната, в которой бедный Дени Гарстен мечтал об охотах, в которых он будет участвовать по окончании войны.

Я хотел заказать себе кушанье, но узнал, что в гостинице, кроме горячей воды, ничего нельзя было получить. Тогда я отправился на небольшую прогулку. Правда, я не особенно охотно вышел на улицу со своим английским паспортом, без всяких других бумаг, дающих право на пребывание в России. Мне, как и другим иностранцам, обещали дать такую бумагу, но я ее еще не получил. Я направился в «Регину», ранее одну из лучших гостиниц города. Те из приехавших, кто попал туда, очень жаловались на свое помещение. Я там не остался, вышел и пошел к Невскому по Мойке, а затем обратно к своей гостинице. На улицах, так же как и в гостинице, было неполное освещение. В редких домах были освещены окна. В старом овчинном полушубке, который я носил еще на фронте, в своей высокой меховой шапке я казался сам себе призраком старого режима, который блуждает по мертвому городу. Тишина и спокойствие на улицах еще усиливали это впечатление. И все-таки редкие прохожие, которых я встречал, оживленно разговаривали между собой, а проезжавшие изредка извозчики и автомобили двигались по относительно хорошей дороге. Улицы были подметены чище, чем в последнюю зиму при царском режиме.

Смольный

На следующее утро я получил чай и хлебную карточку. На купон мне дали маленький кусок черного хлеба, качество которого было, однако, значительно лучше, чем та смесь из отрубей и соломы, от которой я так хворал прошлое лето в Москве. Затем я вышел, зашел за Литвиновым, и мы отправились в Смольный институт, где воспитывались раньше дочери дворян. Позже здесь была штаб-квартира Советского правительства, а потом, после переезда правительства в Москву, здание это было предоставлено Северной Коммуне и Петроградскому Совету. При дневном свете город казался менее заброшенным. Разгрузка Петрограда, довольно безрезультатно предпринятая при Керенском, теперь до известной степени осуществилась. Город обезлюдел отчасти из-за голода, отчасти вследствие остановки фабрик, которые, в свою очередь, должны были закрыться из-за невозможности доставить в Петроград топливо и сырье.

Что больше всего бросается в Петербурге в глаза после шестимесячного отсутствия, это - полное исчезновение вооруженных солдат. Городу, казалось, возвращен был мир, революционные патрули больше не были нужны. Встречные солдаты не вооружены, живописные фигуры революции, опоясанные пулеметными лентами, исчезли.

Второе, что обращает на себя внимание, особенно на Невском проспекте, раньше пестревшем чрезвычайно элегантной публикой, это полнейшее отсутствие новой одежды. Я не видел никого, кто носил бы что-либо, что казалось купленным за последние два года, кроме некоторых офицеров и солдат, которые были одеты теперь так же хорошо, как и в начале войны. Петроградские дамы обращали раньше особенное внимание на обувь, а в обуви сейчас абсолютный недостаток. Я видел молодую женщину в хорошо сохранившейся и, как оказалось, очень дорогой шубе, на ногах которой были лапти, обвязанные полотняными тряпками.

Мы довольно поздно вышли и потому на Невском проспекте сели в трамвай. Трамвайных кондукторов все еще заменяли женщины. Проездной билет стоит один рубль, платят обыкновенными почтовыми марками. Раньше поездка стоила гривенник.

Бронированный автомобиль, который раньше обыкновенно стоял перед входом в Смольный, исчез, вместо него стояла теперь ужасающая статуя Карла Маркса, грубая и тяжеловесная на неуклюжем пьедестале; огромная шляпа, которую он держит на спине, похожа на отверстие восемнадцатисантиметровой пушки.

Единственные признаки охраны - два легких полевых орудия, немного пострадавшие от непогоды; они стоят под сводами входа, который они разнесли бы на тысячи кусков, если когда-либо пришлось бы из них стрелять.

Когда я вошел внутрь, чтобы получить пропуск в верхние этажи, мне едва верилось, что я столько времени отсутствовал. Здание было менее оживлено, чем раньше. В коридорах не сновала уже шумная толпа делегатов, выбирающих себе революционную литературу у книжных стоек, как это было в те дни, когда маленький серьезный рабочий из Выборга стоял на часах у двери Троцкого и когда из окон ниши можно было видеть большую залу, откуда доносились отзвуки нескончаемых прений Петроградского Совета. Литвинов пригласил меня пообедать с представителями Совета. Я принял приглашение с радостью: первое - я был голоден, второе - я считал лучшим встретиться с Зиновьевым здесь, чем где-либо в другом месте. Я хорошо помнил, как мало он был ко мне расположен в первые дни революции. Зиновьев - еврей, у него густая шевелюра, круглое гладкое лицо и очень быстрые движения. Он был против Октябрьской революции, но, когда она свершилась, он опять сблизился с Лениным, сделался представителем Северной Коммуны и остался в Петрограде, когда правительство переехало в Москву. Он - ни оригинальный мыслитель ни хороший оратор, исключая моментов дискуссии, когда надо ответить оппозиции. В этом он чрезвычайно ловок. После убийства его друга Володарского и Урицкого в прошлом году у него было сильное нервное потрясение. Я не замечал никогда ничего, что дало бы повод думать, что он германофил. Несмотря на то, что он марксист, против англичан у него ярко выраженное предубеждение. В первые дни революции он принадлежал к тем коммунистам, которые мне, как «буржуазному» журналисту, чинили препятствия. Я слышал также, что он с большой подозрительностью отнесся к моей дружбе с Радеком.

Я испытал большое удовольствие, наблюдая за выражением его лица, когда он вошел и увидел меня сидящим за столом. Литвинов представил ему меня и очень тактично рассказал ему о выходке Локкарта по отношению ко мне, после чего он стал очень любезен ко мне и сказал, что если я на обратном пути из Москвы задержусь на несколько дней в Петрограде, то он позаботится о том, чтобы меня ознакомили с историческим материалом, касающимся деятельности Петроградского Совета в мое отсутствие. Я сказал ему, что удивляюсь, что он здесь, а не в Крондштадте, и спросил его о восстании и об измене Семеновского полка. Громкий смех ответил мне, и Позерн объяснил, что Семеновский полк вообще не существует и что люди, сочинившие эту историю, хотели придать ей правдоподобие тем, что упоминали имя полка, который четырнадцать лет назад играл главную роль при подавлении Московского восстания. Позерн, худой, бородатый мужчина в очках, сидел на другом конце стола; он был военным комиссаром Северной Коммуны.

Обед в Смольном прошел так же непринужденно, как в былые дни, только еды было гораздо меньше. Делегаты, мужчины и женщины, приходили прямо с работы, садились на свои места, ели и возвращались к своим занятиям. Зиновьев задержался только на несколько минут. Обед был чрезвычайно прост: суп с куском конины, которая была вкусна, каша с чем-то белым, не имевшим никакого вкуса, и чай с куском сахара.

Разговор вертелся, главным образом, около вопроса о возможности мира, и довольно пессимистические сообщения Литвинова были приняты с разочарованием. Когда я кончил обед, пришли Воровский, г-жа Воровская, маленькая Нина, оба норвежца и швед. Я узнал, что половина нашей компании собиралась сегодня же вечером уехать в Москву; я решил поехать с ними и поспешил в мою гостиницу.

Из Петрограда в Москву

Перед отъездом, конечно, было много волнений. Некоторые из нас в последнюю минуту не были готовы. У девяти человек с маленьким ручным багажом был в распоряжении только один автомобиль. За ним был подан грузовик для больших вещей, я предпочел ехать на грузовике, и меня порядочно трясло дорогой. Эта поездка напомнила мне поездки в первые дни революции, но те поездки были гораздо веселее. Тогда грузовики были нагружены пулеметами, солдатами, ораторами, энтузиастами всякого рода и всяким другим людом, которому удавалось туда забраться.

На Николаевском вокзале отправка произошла в полном порядке. Когда мы вошли в вагон (старый вагон третьего класса), мы увидели, что на наших местах, занятых для нас одним из нашей компании, сидели, не имея на это права, чужие. Но даже этот инцидент был мирно разрешен - год или даже шесть месяцев назад это было бы невозможно.

Перегородка с дверью делила вагон на две части, отделения были открытыми и боковые скамейки могли служить для спанья. Мы спали в три этажа один над другим на деревянных полках. У меня было довольно удобное место на второй полке. К счастью, верхняя полка над моей головой была занята вещами; таким образом, я мог сидеть согнувшись, а мои ноги болтались над головами матерей, маленьких детей и большевиков. На каждой станции начиналось всеобщее хождение через вагон, каждый, у кого был котелок, кофейник, кувшин или даже пустая жестянка, проталкивался через вагон, чтобы достать кипятку. У меня были два термоса. Я взял их и пошел вслед за другими. Из всех вагонов вылезали пассажиры и спешили в буфет. Никакого надзора за порядком не было, но сильный инстинкт общественности, который так отличает русских, сделал то, что люди автоматически встали в очередь, а когда поезд двинулся дальше, все опять заняли свои места и стали пить чай. Это продолжалось всю ночь. Засыпали, просыпались, пили чай и принимали участие в разговорах, которые велись в разных концах вагона. С моей высоты я слушал то одних, то других. Одни ворчали на дороговизну продуктов, другие не могли понять, почему остальные нации все еще ведут войну против России. Один рабочий рассказывал, что приехал окольным путем из Архангельска; он описывал царившее там недовольство и рассказал историю, которую я передам как пример того, что говорят в России небольшевики. Несмотря на присутствие многих коммунистов, этот человек не скрывал своей антипатии к теории и практике большевиков. И все-таки он рассказал следующий случай.

Какие- то части русских войск в районе Архангельска отказывались идти на фронт. Их начальство было не в состоянии воздействовать на них, и было заменено другим. Были вызваны американские войска, которые окружили бараки и потребовали от русских, отказывавшихся идти на фронт, убивать своих земляков, и чтобы они выдали своих зачинщиков, угрожая, что в противном случае каждый десятый из них будет расстрелян.

Двенадцать вожаков были после этого выданы, должны были сами вырыть себе могилы и были расстреляны.

Вся эта история могла быть выдумана, но она типична для того времени.

В другом конце вагона начались горячие споры о сущности эгоизма, причем спорившие подкрепляли свои взгляды примерами, взятыми из поведения противной стороны. На маленькой станции произошел забавный ругательный поединок между кондуктором и кем-то, пытавшимся влезть в наш вагон, в то время как место его находилось в другом вагоне. Оба располагали фантастическим запасом проклятий. Даже человек из Архангельска прервал свой рассказ, чтобы послушать ругающихся. Я помню, как один горячо желал, чтобы рука другого отсохла, но и тот тоже не отставал и желал первому, чтобы такая же участь постигла его голову. В Англии такая горячая ссора кончилась бы дракой, здесь же ничего подобного не случилось, собралась только небольшая кучка людей, которые сочувственно слушали словесный поединок и беспристрастно и восторженно одобряли то одного, то другого.

Наконец, я попытался заснуть. Воздух был такой затхлый, что можно было задохнуться. Пахло дымом, маленькими детьми, поношенным платьем и тем особым запахом русского мужика, которого никогда не забудет тот, кто его раз испытал. Было невозможно спать. Но все же я ехал с некоторыми удобствами. Я постарался поэтому не обращать внимания на гудящие кругом разговоры, мысленно представил себя в Англии на рыбной ловле и пытался доставить некоторое облегчение моим ноющим костям тем, что время от времени менял положение на моем твердом ложе.

Первые дни в Москве

Был очень холодный день, когда я пробирался сквозь толпу на вокзале в Москве. Я долго торговался с извозчиком, который потребовал сто рублей за поездку до «Метрополя». Улицы в глубоком снегу казались в меньшем порядке, чем в Петрограде, но все же были чище, чем год назад. Трамваи шли. Извозчиков было, по-видимому, столько же, сколько их было раньше. Лошади казались в лучшем состоянии, чем прошлым летом: тогда они еле передвигали ноги. Я спросил о причине этого улучшения; извозчик рассказал мне, что лошади теперь имеют паек, подобно людям, и, таким образом, каждое животное получало теперь немного овса. На улицах было много людей, но большое число закрытых магазинов угнетающе действовало на меня. Тогда я еще не знал, что причиной этого была национализация торговли. «Общественная» торговля преследовала цель подорвать в корне спекуляцию мануфактурой и другими товарами, в которых был большой недостаток. В течение моего пребывания в России во многих из этих магазинов были устроены городские лавки, похожие на наши народные кухни. Теперь, если кому-нибудь нужен новый костюм, он должен идти со старым костюмом в отдел снабжения и должен доказать, что он действительно нуждается в платье; тогда ему выдают ордер, по которому он получает новый костюм. Это было попыткой прекратить спекуляцию и устроить более или менее правильное распределение товаров, в которых был недостаток.

Литвинов дал мне письмо к Карахану в Комиссариат иностранных дел, которое содержало его просьбу озаботиться предоставлением мне комнаты. Я нашел его в «Метрополе» таким же, каким он был шесть месяцев назад, с его неизменной папиросой. Он сердечно приветствовал меня и сказал мне, что все иностранные гости помещаются в Кремле. Я объяснил ему, насколько охотнее поместился бы в гостинице. И он немедленно принялся за поиски комнаты. Это было нелегко, несмотря на то, что Свердлов - председатель Исполнительного комитета выдал ему мандат на право для меня поселиться или в «Метрополе», или в «Национале». Обе были переполнены, и, в конце концов, я получил комнату в старой «Лоскутной гостинице», которая называлась теперь «Красный флот».

После небольшого разговора я и Карахан отправились в Комиссариат иностранных дел, где мы встретили Чичерина, который показался мне значительно постаревшим. Отнесся он ко мне, казалось, не так сердечно, как Карахан, но, может быть, это было его манерой. Он осведомился об Англии, и я ему ответил, что Литвинов может ему больше рассказать о ней, чем я, так как он только недавно вернулся оттуда.

Потом я встретил Вознесенского, левого социалиста-революционера, работающего в отделе Востока. Он резко осуждал отношение большевиков к его партии. Вознесенский достал мне карточку на обед в «Метрополе». Обед состоял из тарелки супа и маленькой порции какого-то другого блюда. В разных частях города устроены советские столовые, которые тоже дают подобные обеды; стакан слабого чаю без сахара стоит тридцать копеек. Моя сестра накануне моего отъезда из Стокгольма прислала мне маленькую бутылочку сахарина. Было трогательно видеть, с какой радостью некоторые из моих друзей пили сладкий чай.

Из «Метрополя» я пошел в «Красный флот», чтобы привести свою комнату в порядок. Шесть месяцев тому назад здесь можно было получить относительно чистое помещение. Но матросы привели гостиницу в ужасный вид и теперь грязь здесь неописуемая. Я попросил служащего немного прибрать и заказал самовар. Он не мог принести мне ни ложки, ни ножа, ни вилки, и только с большим трудом я уговорил его достать мне стакан.

Телефон все же работал. После чая я позвонил г-же Радек, которая из «Метрополя» переехала в Кремль. Я еще не имел пропуска в Кремль. Поэтому мы условились встретиться, чтобы вместе взять у коменданта пропуск. Я шел по снегу к белой стене в конце моста, который круто поднимается над садом. Здесь горел костер и три солдата сидели вокруг него. Г-жа Радек уже ждала меня, она грела руки у огня. Вместе мы вошли в цитадель Республики.

Конечно, г-жа Радек спросила меня о том, что я слышал о ее муже. Я сказал ей, что в стокгольмских газетах я читал, будто он переехал в Брауншвейг и живет там во дворце.

Она очень боялась, не вернулся ли он в Бремен в то время, когда город заняли правительственные войска. Она не верила, что он когда-либо вернется в Россию. Потом она спрашивала меня, не замечаю ли я необычайных успехов, которые сделала революция за последние шесть месяцев (я это действительно находил).

В моей комнате в «Красном флоте» в эту ночь было настолько холодно, что я лег в постель в овчинной шубе и покрылся всевозможными платками, одеялами и даже матрацем. И все-таки я очень плохо спал.

На следующий день я напрасно пытался найти лучшую комнату. Во время моей прогулки по городу я видел всюду революционные скульптуры. Одни были очень скверные, другие очень интересны, но все они были сделаны наспех к торжеству годовщины Октябрьской революции. Художники тоже приняли участие в украшении города. И, хотя погода сильно испортила большинство картин, все-таки уцелело достаточно, чтобы дать понятие о праздничном впечатлении, которое они производили. Там, где фасады каких-нибудь домов были для ремонта обнесены лесами, художники использовали всю гладкую поверхность, чтобы на них нарисовать огромные панно, изображающие символические фигуры революции. Больше всего мне понравился ряд деревянных ларьков против «Националя» в «Охотном ряду». Футуристы и им подобные художники разрисовали их. Ларьки были очаровательны, и их яркие краски и наивные мотивы так шли к Москве, что я не мог представить себе города без них. (Раньше они были монотонного, грязновато-желтого цвета.)

Чистые основные краски - синяя, красная, желтая, - примитивные узоры цветов на белом или пестром в клетку фоне казались теперь, по контрасту со снежными массами на улицах, с пестрыми головными уборами женщин и с желтыми овчинными полушубками мужиков, менее футуристическими, чем памятники средневековой Москвы.

Может быть, будет интересно отметить, что некоторые упрямые ригористы во время моего пребывания в Москве подняли серьезный протест против слишком большой свободы, которую дали футуристам, и было предложено, чтобы искусство революции было более доступным и менее кричащим.

Однако эта критика не относилась к росписи вышеупомянутых деревянных ларьков, смотреть на которые мне всегда доставляло удовольствие.

Вечером я посетил Рейнштейна в гостинице «Националь». Рейнштейн - маленький старый человек, член Американской Социалистической партии. Он в прошлом году неутомимо пытался помогать американцам. Его познания в области революции поразительны. Ему около семидесяти лет, но он не пропускает ни одного заседания Московского совета или Исполнительного комитета. В семь часов утра он встает и идет из одного конца города в другой, чтобы читать лекции молодежи, готовящейся стать офицерами Советской армии. Он наблюдает за английскими военнопленными, к их успехам в большевизме он относится крайне пессимистически. Кроме того, он занимает официальный пост заведующего отделом английской пропаганды, отдел совершенно ненужный, где печатаются сотни брошюр, которые никогда не достигают английского побережья. Он был очень разочарован, что я не привез никаких американских газет и очень жаловался на недостатки транспорта. Жалобу эту я слыхал во время моего пребывания в Москве от самых разнообразных людей по крайней мере три раза в день. Он находил политическую ситуацию великолепной, хозяйственную же - очень скверной. Если где-то и был хлеб, то его нельзя было доставить в город из-за недостатка паровозов. Эти хозяйственные затруднения должны были раньше или позже повлиять на политическую ситуацию.

Он говорил об английских военнопленных: солдаты были привезены в Москву, где им выдали особые разрешения, с которыми они имеют право ходить по городу без охраны. Я спросил об офицерах, он сказал мне, что они в тюрьме, но имеют все, что им нужно. Член международного Красного Креста, работающий совместно с американцами, аккуратно их посещает и приносит им пакеты. Дальше он рассказал мне, что при получении первых известий о попытках братания на архангельском фронте он с двумя военнопленными, одним англичанином и одним американцем, поехал туда. С трудом удалось устроить свидание: два офицера и один сержант со стороны союзников, Рейнштейн и два военнопленных со стороны русских сошлись на мосту между враждебными линиями. Разговор шел, главным образом, об условиях жизни в Америке и о тех причинах, которые в конце концов заставят союзников вернуться домой, предоставив Россию своей судьбе.

В конце разговора представители союзников (вероятно, американцы) предложили Рейнштейну поехать с ними в Архангельск и там изложить свои доводы. Ему был обещан пропуск туда и обратно. Один из двух приблизившихся между тем русских нагнулся, чтобы на его спине можно было написать пропуск для Рейнштейна. Рейнштейн показал мне этот пропуск. Он сомневался в его действительности и сказал представителям, что без дальнейших инструкций из Москвы он не может им воспользоваться.

Когда стемнело, стали расходиться. Офицеры сказали военнопленным: «Как? Вы с нами не пойдете?» Оба покачали решительно головой и ответили: «Нет, спасибо».

Я узнал, что кто-то на следующий день хочет покинуть «Националь», чтобы ехать в Харьков, очевидно, я мог получить освобождающуюся комнату. После моего, довольно позднего, чаепития с Рейнштейном, я пошел домой, зарылся в гору всевозможных одежд и уснул.

На следующее утро мне удалось переехать в комнату в «Национале». Выяснилось, что это было очень милое помещение, расположенное около кухни и потому довольно теплое.

Продолжалось довольно долго, пока перенесли мои вещи; переезд из одной гостиницы в другую стоил, несмотря на близкое расстояние, сорок рублей. Я устроился по-домашнему, купил несколько книг и составил два списка: документов, необходимых для моей работы, и тех людей, которых я хотел видеть.

Комната была чрезвычайно чистая, чистота была, очевидно, предметом гордости горничной, которая пришла для уборки комнаты. Я ее спросил, как нравится ей новое правительство. Она ответила, что, правда, голодно, но она себя чувствует гораздо свободнее, чем раньше.

После обеда я отправился на кухню гостиницы, где постоянно можно было достать кипяток; обширная кухня находилась в распоряжении жителей гостиницы. Здесь нашел я множество людей, которые старались всячески использовать огромную плиту.

Тут был, например, казак с седыми волосами, одетый в красную черкеску с патронами на груди. Он разогревал свой суп рядом с маленькой еврейкой, которая пекла картофельный пирог. Видный, немолодой уже член Исполнительного комитета был усердно занят приготовлением небольшого куска мяса. Две маленькие девочки варили в старых жестянках картошку. В другом помещении, которое было приспособлено для прачечной, маленькая, длинноволосая революционерка стирала юбку. Женшина, повязанная синим головным платком, гладила блузку. Другая усердно кипятила постельное белье или что-то в этом роде в большом котле. И непрестанно приходили люди со всех этажей гостиницы с кувшинами и чайниками, чтобы получить кипяток для чая. В другом конце коридора, в большом окне, отделяющем вторую кухню от первой, находилась форточка: здесь ждала большая очередь людей с собственными тарелками и мисками, чтобы получить свою порцию супа и мяса по обеденному купону.

Мне сказали, что по общему мнению, порции здесь больше, нежели те, которые подают в ресторане. Я тщательно следил за раздачей и пришел к выводу, что утверждение - результат воображения.

Когда я в начале недели платил за комнату вперед, мне выдали карточку, по краям которой были напечатаны все дни недели. По этой карточке я имел право получать каждый день обед. Каждый день от карточки отрезался купон, так что я никаким образом не мог получить обед два раза. К обеду давали очень хороший суп и кусок мяса или рыбы. Цена колебалась между пятью и семью рублями. Обед выдавался от 2 до 7 часов.

До обеда голодали. В два же часа сознание, что каждую минуту можно пойти поесть, действовало так успокаивающе, что я все время откладывал и большей частью обедал в пять или шесть часов.

В гостинице было что-то вроде кооператива, и вот однажды я прочел на лестнице объявление, что, подав заявление в продовольственный отдел гостиницы, можно получить горшок повидлы. Таким образом, я раз получил повидлу, другой раз мне выдали маленький кусок украинской колбасы.

Кроме предметов первой необходимости, покупаемых по карточкам, съестные продукты можно было доставать и у спекулянтов по баснословным ценам. Фунт хлеба по карточке стоит один рубль двадцать копеек, а у спекулянта от пятнадцати до двадцати рублей. Пайковый сахар стоит двенадцать рублей фунт, в вольной продаже - не менее пятидесяти рублей. Из всего этого ясно, что отказ распределять продукты по карточкам привел бы к тому, что богатые ели бы досыта, а бедные бы недоедали.

Также нельзя отрицать того, что здесь страдают от холода. Я меньше стал ощущать мои страдания, когда узнал, что правительственные чиновники были не в лучших условиях, чем простой народ. Даже в Кремле я видел архивариуса, работавшего в старой овчинной шубе и в валенках. От времени до времени он вставал и хлопал руками, как то в старые времена делали лондонские извозчики, чтобы привести в движение стынущую кровь.

Печатается с сокращениями по изданию: Артур Ренсом. Шесть недель в Советской России. М., 1924.

Публикацию подготовила Мария Бахарева

* ДУМЫ *

Борис Кагарлицкий

Маленькая гражданская

Личный опыт с элементами анализа

Это был странный государственный переворот, о котором все знали заранее. Ельцин умудрился еще весной 1993 года всех предупредить, что осенью разгонит парламент и сменит конституцию - кто не спрятался, он не виноват. Однако прятаться мы совершенно не собирались.

В то время я был депутатом Моссовета, одновременно работая экспертом в Федерации независимых профсоюзов России. И отвечал на те самые политические вопросы, вокруг которых все крутилось. Недели за полторы до рокового указа 1400 мы проводили в ФНПР международную конференцию. Главная забота состояла в том, чтобы успеть все закончить вовремя и дать возможность иностранным гостям покинуть столицу до того, как здесь начнут стрелять. Без эксцессов, однако, не обошлось. Москва и безо всяких государственных переворотов была в те дни местом странным и опасным. Утром, когда участников конференции нужно было заселять в гостиницу «Спутник», я обнаружил там такую картину… Предыдущей ночью в гостинице произошла перестрелка, не имевшая, разумеется, никакого отношения к политическому кризису. Какие-то бандиты с автоматами Калашникова пытались штурмовать вход в здание, кто-то из вестибюля отстреливался. Продолжалось это безобразие до тех пор, пока один из жильцов, разбуженный шумом внизу, не швырнул из окна гранату. Надоедавшая уличная пальба немедленно прекратилась, и теперь можно было, наконец, спокойно уснуть. Наутро там нашли три или четыре трупа.

Милиция вяло составляла протокол, а уборщики ликвидировали следы перестрелки, в то время как прибывающие гости регистрировались обычным порядком. В тогдашней России вовсе не обязательно было заниматься политикой, чтобы попасть под обстрел.

Между тем политический кризисстремительно приближался к кульминации. В чем состояла суть противостояния? Как ни странно, это далеко не такой уж простой вопрос. Формально президент и парламент столкнулись в споре о границах своих конституционных полномочий. За этим стояло растущее по всей стране недовольство проводимыми неолиберальными реформами, стремительное падение жизненного уровня, разорение предприятий, умирание научных учреждений и стремительное обогащение владельцев полубандитского бизнеса. С точки зрения сторонников Кремля все дело было в сговоре коммунистов и националистов, которые пытались использовать «временные трудности» и «отдельные ошибки» для того, чтобы повернуть страну вспять. Однако, приглядевшись повнимательнее, можно было обнаружить, что в конечном счете борьба велась лишь за то, кто и как будет управлять приватизацией. «Красные директора» были возмущены разрушительной и безответственной политикой бывших комсомольских и партийных функционеров, составлявших ядро новой, формирующейся буржуазии. Они требовали своей доли, указывали на свою компетентность и взывали к социальной ответственности, вербуя себе сторонников в массах. А массы, отученные за годы советской власти от самостоятельной организации и политической борьбы, готовы были поддержать любого защитника, который избавлял их от необходимости действовать и думать самим.

Во время «кровавого октября» погибло немало демонстрантов и защитников Белого дома, где сидел отказавшийся расходиться парламент. Однако лидеры парламентской партии не слишком пострадали, а большинство из них продолжало свою политическую карьеру при новом режиме, пусть и не на первых ролях. Что же касается «директорской оппозиции», которая являлась ведущей социально-экономической силой за спиной парламента, то ее не только нельзя назвать проигравшей, но скорее следует признать выигравшей. Расстреляв Белый дом и перебив кучу народа, победоносная либеральная партия предпочла пойти на компромисс с серьезными людьми в директорских кабинетах. Приватизация была скорректирована, бывшие советские хозяйственники получили свою долю и в угоду им некоторые наиболее абсурдные и одиозные элементы реформ были ограничены (например, решили не продавать землю из-под домов и предприятий, не уничтожать полностью бесплатное образование и т. д.).

Однако прежде чем правящие круги достигли компромисса, который позволил российскому капитализму худо-бедно развиваться в течение следующих 15 лет, должна была произойти грандиозная разборка на улицах обезумевшей от реформаторских экспериментов столицы.

С юридической точки зрения действия Ельцина, разгонявшего законно избранный парламент и аннулировавшего конституцию, были типичным государственным переворотом в латиноамериканском стиле. Такой переворот сверху, «пронунсиаменто» уже не раз имел место в истории, начиная с Наполеона III во Франции и заканчивая президентом Фухимори в Перу.

Когда указ № 1400 был обнародован, в Моссовете собралось совещание, и переворот был единодушно осужден. В профсоюзах ситуация оказалась сложнее. Игорь Клочков, возглавлявший ФНПР, был настроен поддержать Верховный Совет, но что именно может сделать федерация, оставалось неясно. Формально в ней были миллионы членов, но никто не знал, способна ли профсоюзная бюрократия их понять. В руководстве ФНПР вполне реалистически оценивали свой авторитет в массах. Молодые левые, составлявшие костяк «экспертной» команды, напоминали, что оружие профсоюзов - стачка, так как если не будет призыва к ней, то организацию никто не будет воспринимать серьезно. Тем более что и аппарат, и основная часть рядовых членов организации были резко настроены против Ельцина - на этот счет у нас были достаточно внятные социологические данные. Но одно дело настроение, другое - способность к действию. Костяк аппарата ФНПР составляли ветераны советской профсоюзной бюрократии, известной в прошлом как «кладбище кадров». Они вполне резонно замечали, что организовать никакие массовые выступления трудящихся не смогут, да и вообще не имеют достаточного влияния. В итоге бурного обсуждения была принята компромиссная формулировка. Федерация призывала своих членов сопротивляться перевороту всеми имеющимися у нас законными средствами, «вплоть до забастовок». Этот компромисс, как часто бывает, оказался худшим вариантом. Он не удовлетворил никого. Верховный Совет прекрасно понял, что ФНПР впрямую к политической стачке призвать не решается и уж тем более не станет ее организовывать. А в Кремле данное заявление припомнили, когда все закончилось, - от ФНПР потребовали «исправиться», пригрозив разгоном. После того, как сопротивление перевороту было подавлено, в Кремле занялись «профсоюзной оппозицией». Пригрозив отъемом собственности ФНПР, власть легко добилась уступок. Клочков вынужден был уйти в отставку, а старые советские профсоюзы вновь пошли по привычному пути прислуживания власти, который и привел их, в конце концов, в «Единую Россию». Показательно, кстати, что и Клочков своему свержению не слишком сопротивлялся, «спасая организацию». Ценность профсоюзной собственности сознавали все.

Однако я опять забегаю вперед. В те дни мы, участники событий, не слишком утруждали себя многофакторным анализом и размышлениями о перспективах процесса. Переворот был вызовом, на который надо было ответить даже в том случае, если особой надежды на успех не было. Это было уже не политической, а моральной проблемой.

Большую часть двухнедельного кризиса я провел, мотаясь между Моссоветом, Белым домом и «Кривым домом», как называли здание профсоюзов на Ленинском проспекте (официальное название - Дворец труда). Поскольку от ФНПР толку было мало (разве что пару раз подвезли припасы осажденному парламенту), деятельность понемногу перемещалась в Краснопресненский райсовет, ставший чем-то вроде городского штаба сопротивления. Много написано о том, что мы были отрезаны от средств массовой информации, распространявших клеветнические сведения об осажденных. Однако не это было самым губительным. Сопротивление, разворачивавшееся в столице, было изолировано от остальной страны. Сегодня в провинции принято ругать москвичей, благополучных и зажравшихся. Но в сентябре - октябре 1993 года именно Москва дала бой Ельцину, именно столица встала на защиту конституции. Провинция, которая все последующие десять лет упорно голосовала против либералов, которая все это время копила протест, в 1993 году лишь пассивно наблюдала за происходящим. Две недели страна, как загипнотизированная, ждала развязки. Лишь изредка мы видели приходивших в Краснопресненский райсовет провинциалов с рюкзаками, самостоятельно проделавших путь до Москвы, чтобы присоединиться к нам. Это были единицы. Миллионы бездействовали.

Именно это бездействие провинции делало любую борьбу в столице заведомо безнадежной. Но и сломить сопротивление власти не удавалось. По крайней мере, до тех пор, пока оно было ненасильственным.

2 октября, утомленный двумя почти бессонными неделями, я уехал на дачу. О происходящем в столице 3 октября я узнал по телевизору, и тут же ринулся назад. В Краснопресненском райсовете сидел один Александр Краснов, которого вице-президент Руцкой (законный президент по версии парламента) назначил новым мэром столицы.

- Что происходит в городе? - спросил я.

- Не знаю, - совершенно искренне ответил он.

- А что в Октябрьском районе?

- Тоже не знаю. Но ты пойди и узнай.

- Дашь машину?

- У меня нет, но в Белом доме, наверно, есть.

В Белый дом мы направились вместе с депутатом Моссовета Владимиром Кондратовым и пресс-секретарем ФНПР Александром Сегалом. Никаких машин там, естественно, не было. Был полный хаос. В конце концов, мы достали машину сами, вернее ее предложил нам полный парень, представившийся отставным офицером КГБ. После отставки он занялся бизнесом, но когда дошло дело до пальбы, явился в Белый дом предложить помощь. Толком понять, кто чем руководит, ему так и не удалось, и он присоединился к нам, поскольку у нас хотя бы имелась более или менее ясная цель - добраться до Октябрьского райсовета.

По прибытии на место мы обнаружили столь же плачевную картину. Никто ничего не знал и ничем не руководил. Председателю совета сообщили о бронетранспортерах, идущих по Ленинскому проспекту, и он послал кого-то из депутатов узнать, есть ли на броне гвардейский знак. В самом деле, было очень важно понять, кто будет в нас стрелять - гвардейцы или обыкновенная армия.

По выходе из здания мы были захвачены группой пьяных мужиков в спортивных костюмах, с автоматами Калашникова. По виду они производили впечатление совершенных бандитов, но оказалось, это милиция. Надо сказать, что это очень неприятное ощущение, когда вам в живот тычут стволом Калашникова, передергивая затвор и одновременно дышат в лицо перегаром.

Нас отвезли в отделение, для порядка избили и уже собирались отпускать, но выяснилось, что наступил комендантский час, а потому ночевать придется в камерах. Ночью пришли серьезные люди из КГБ с какими-то списками. Услышав наши фамилии, они радостно улыбались и ставили на своих листочках галочки. Говорят, списки эти составлял еще Гавриил Харитонович Попов в бытность свою мэром. Возможно, не для того, чтобы нас арестовать, а просто так, для каких-то не вполне определенных целей. К октябрю 1993 года Попова уже в мэрии не было, но если это и в самом деле были его списки, надо признать, что бюрократия наша отличается изрядной преемственностью и стабильностью. В любом случае нам урок: не надо было на заседаниях с критикой мэрии выступать.

Утром нас перевезли в другое отделение милиции, сложив вместе с другими задержанными в газик - штабелями в багажную часть машины. Мне повезло, я оказался почти наверху. На мне лежал всего один слой людей, и можно было даже посмотреть в окно. Правда, увидеть довелось не много. По дороге попалась какая-то баррикада, увенчанная триколором, видимо, сооруженная сторонниками Егора Гайдара и Ельцина. Странные люди - зачем строить баррикады, если у вас есть танки?

По прибытии в новое отделение нас построили. Мы узнали, что являемся террористами, что мы ездили по городу и убивали ментов. Осталось малое: подписать соответствующие признания. Мы отказались. Избив нас, сотрудники органов правопорядка доступно объяснили, что никуда отсюда мы все равно не денемся. Нас будут обрабатывать столько времени, сколько надо, пока все не подпишем. Однако они ошиблись. Информацию из отделения нам удалось уже к середине дня передать на волю. Моя жена связалась с профсоюзными международниками, те вывесили сведения о нас на электронных конференциях - прообраз нынешнего интернета. Уже через час-другой вовсю закрутилась машина Amnesty International. Мне опять повезло - меня там помнили еще со времен, когда я был политзаключенным при Брежневе.

Пошли телефонные звонки - прямо в отделение милиции, в разные учреждения. Телефон надрывался. Приехало телевидение (программа «Человек и закон»). Это было самое экстремальное из моих интервью - его пришлось давать прямо через решетку. Затем прибыл Сергей Караганов, состоявший тогда в президентском совете: профессиональная солидарность и человеческая порядочность оказались важнее политических пристрастий.

К вечеру нас уже отпускали. Правда, возникла проблема: шофер нашей машины успел во всем признаться. Стражи порядка решили проблему с присущей им изобретательностью. Беднягу снова вызвали на допрос, обвинили в том, что он оклеветал честнейших людей, и снова избили. После чего показания, естественно, изменились.

Можно было идти домой. Но, черт возьми, начинался очередной комендантский час. Оставаться еще на одну ночь в обществе гостеприимных милиционеров почему-то не хотелось. Наши хозяева, однако, теперь страшно боялись, как бы с нами чего не случилось. Выйдете на улицу, а там другие менты. Опять загребут!

Решение было найдено простое и почти гениальное: к метро мы шли под конвоем спецназовцев в масках и при полном вооружении. Доведя нас до станции, они сердечно попрощались, заметив, что держались мы хорошо, а Ельцин - козел. Но приказ, сами понимаете.

Ранним утром уже у меня дома появился испанский журналист Рафаэль Пок. Разглядывая синяки и ушибы, он подробно записывал рассказы о том, кого и как били, причмокивая от удовольствия и вскрикивая: «Потрясающе! Великолепно! Какой сюжет!»

Приятно иметь дело с профессионалом.

За пятнадцать лет, прошедших с тех пор, изменилось многое, в том числе и наше собственное сознание. Быт и нравы Москвы стали другими, вчерашние противники власти стали ее поклонниками, а ее бывшие поклонники жалуются на «обманутые надежды» в эфире «Эха Москвы». Страна живет - вернее, некоторое время жила - в условиях стабильности. Но время от времени возникает вопрос: а как будут вести себя люди в случае очередного политического кризиса? И так ли сильно изменились общественные нравы, чтобы мы с уверенностью могли утверждать: в российской столице стрелять больше не будут…

Михаил Харитонов

Девяносто третий год

На что мы способны

Диктофон хрюкнул: пленка кончилась.

Я вскрыл приборчику черное пузико, осторожно выпотрошил и сунул свежую кассету - последнюю, кстати, больше не купил. Кассета не лезла, я вытянул ее, перевернул, поставил на перемотку.

Генерал смотрел на мою возню неодобрительно. У него-то все делалось четко, на раз-два, по схеме - и во времена Подразделения, и теперь, в охранном бизнесе. Я, в свою очередь, не то чтобы считал себя творческой личностью, - такие мысли меня перестали посещать еще в институте, - но с раз-два не дружил и к четким схемам относился без должного уважения. Это было зря, но понял я это только потом. Впрочем, мы вообще мало чего понимаем вовремя. Сова Миневры вылетает в сумерки, когда она уже на хрен никому не сдалась. Как и генеральские мемуары, которые я было взялся записать, расшифровать и привести в божеский вид.

- И чего он тогда? - я уже знал, что разговор прекращать нельзя, генерал мог уйти в себя и потом не найти зацепки в памяти. Однажды мы с ним уже так застряли, когда он рассказывал про Афган, - там было интересное, а потом заголосил мобильник, генерал напрягся, и я почти физически почувствовал, как интересная фактура просыпалась мимо. Фактура, конечно, а не факты. Факты генерал излагал как по писаному: в таком-то году Подразделение выполняло такие-то задачи, в таком-то такие-то, с датами и именами. Схему помещений в школе номер 12, где двое дезертиров захватили в заложники девятиклассников, он, похоже, помнил. А вот какая была погода, что передавали по телевизору - нет.

Но тут- то все было близко -ну, относительно.

- Что он? - генерал потер лоб. - Сказал и ждет. Все сидят молча. Тогда он спрашивает: вы будете выполнять приказ президента? Мы все молчим. Он тогда сделал паузу и спрашивает: вы не будете выполнять приказ президента? Мы опять все молчим. Он посмотрел и вышел, дверью хлопнул. Потом Барсуков объявил, что или мы идем, или он подпишет приказ о расформировании.

- Я там был, - зачем-то сказал я. - Ну, не в самом Белом доме. Не дошел. Там уж все перекрыли.

Генерал смотрел в потолок. Ему давно было все равно. Мне - нет. Мне хотелось понять, почему все получилось так, как получилось.

- Вы же могли, это… - осторожно начал я, не зная, как сказать. - На той стороне тоже была законная власть.

Генерал посмотрел на меня без понимания. Потом махнул рукой.

- Крови мы не хотели, - сказал он, наконец. - Ничьей. Один м… к оттуда с нами по спецсредству связался. Говорил, что вешать нас будет.

- А что потом с ним стало? - поинтересовался я, слушая, как мотается пленка и тоскливо ноет слабосильный моторчик.

- Тогда все на нервах были. Мало ли чего кто говорил. У нас все-таки какое-то понятие осталось - люди все военные… Ну что там у тебя, пишет?

Я нажал клавишу.

***

Количество исторической правды, собранной любителями и профессионалами о московских событиях девяносто третьего года, поменьше, чем вокруг убийства Кеннеди, но по российским меркам - внушительно. В интернете есть несколько сайтов, где подробнейшим образом реконструировано - по дням - как оно там было. Остались кое-какие материальные свидетельства - начиная от самодельного мемориала вблизи Белого дома (не знаю, жив ли он еще: при Ельцине не трогали, а в эпоху стабильности могли и вынести, некрасивая штука - фотографии мертвых людей, это ведь, наверное, мешает законодательной работе) и кончая следами от пуль в тоннеле, соединяющем корпуса в останкинском телецентре. Лучше сохранились слова: начиная с текста Указа № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации» и кончая письмом Дудаева: «Правительство Чеченской Республики одобряет подавление коммунистическо-фашистского мятежа в Москве», и еще письмо российской интеллигенции того же содержания. А также фотоархивы, видеозаписи, тома мемуаров, вороха воспоминаний. Могилы, наконец.

И я не хочу лить в это море несколько своих жалких воспоминаний. Чужих тоже - хотя сколько-то любопытного материала как раз по этой теме у меня бы нашлось, включая ту кассету, о которой выше, и еще кое-что. То есть это, наверное, все интересно, и надо бы сохранить для истории. Но вопрос о пользе и вреде истории для жизни со времен Ницше не разрешен окончательно. Скорей, больше вреда - люди клеют танчики или спорят о форме пуговиц на ширинке офицера вермахта, и будут это делать, даже если НАТО нападет. Потому что их интересует неизменное и завершенное, а не то, что на улице.

Разумеется, события записаны и подшиты в скрижали двух противоборствующих российских идейно-политических сил - условных «демократов» (которые теперь «либералы») и условных «патриотов» (которые сейчас по большей части «националисты»). Не буду цитировать Новодворскую и прочих идеологических монстров. Мне больше запомнилась одна интеллигентная тетенька, которая в 2003 году с удовольствием написала в интернетном дневничке: «Десять лет тому назад наши танки раздавили большевистскую сволочь». Мнение это с удовольствием поддержали все приличные люди. Неприличные - то есть «патриоты» - разумеется, скрежетали зубами. Я тоже. Я тогда возненавидел эту дурную тетеху даже больше, чем тех ментов, которые забивали насмерть людей по подворотням. Сейчас я отношусь к ней ни на скрупул не лучше и не теплей, но уже, как говорится, без живого чувства. «Прошло».

Да, прошло. События девяносто третьего стали именно что историей, окончательной, бесповоротной, бессмысленной.

Проверяется это простым мыслительным экспериментом. Можно ли воспользоваться какими-то обстоятельствами в текущей политической ситуации? Если да, то эти обстоятельства еще не совсем история, еще что-то дымится. Если нет - значит, все.

Так вот. Например, «ветеран Отечественной войны» - это вполне себе политическая позиция, причем сегодняшняя. Найти бодрого старичка, который Берлин брал, вывести его на трибуну, и все будут его слушать. А вот защитника Белого дома - ну, будут, но не больше, чем любого другого. Этот факт биографии ничего ему не прибавит: ни лишнего внимания, ни даже лишнего возмущения - вне зависимости от того, из кого состоит предполагаемая аудитория.

Ибо Вторая мировая до сих пор остается чем-то актуальным - хотя бы потому, что итоги ее пересматриваются. Итоги девяносто первого, может быть, когда-нибудь тоже будут поставлены под сомнение. Но итоги девяносто третьего пересматриваться не будут. Во всяком случае, я не могу себе представить такого варианта развития событий, даже в самой смелой фантазии. С этим покончено - именно как со сколько-нибудь живой реальностью.

Осталось эти итоги подвести.

***

Сейчас трудно вспомнить, кто, собственно, был сторонами конфликта. Формально это было вооруженное противостояние двух ветвей власти. На самом деле это был конфликт эпох.

Упомянем все же формальную сторону. Поссорились друг с другом президент РФ и Верховный Совет того же государства.

Сначала о последнем. ВС РФ имел почтенную историю: некогда он назывался Верховным Советом РСФСР. Это был квазипарламент, орган, мало чего решающий, поскольку русские территории управлялись напрямую союзным руководством. Из девяти председателей его (с тридцать восьмого по девяностый год) в народной памяти остался только Жданов, из двенадцати председателей президиума - никто. Тринадцатым стал Ельцин, к которому перешли в конце мая девяностого года все полномочия. После чего Ельцин сделал себя президентом, а опустевшее кресло сдал Руслану Имрановичу Хасбулатову, которому был многим обязан.

Ельцинский пост был совершенно новым, но быстро оброс могучим аппаратом. В дальнейшем Администрация стала абсолютно всесильной, а законодательный орган - Госдума - была усовершенствована до машинки для подписания решений президента. При Ельцине же этот процесс только начинался - и начался он с пересмотра конституции. Ельцин намеревался выписать себе абсолютный карт-бланш. Верховный Совет этому воспротивился - засим последовала блокада силами милиции, как пишут в справочниках, «подчинявшейся Ельцину и Лужкову».

Дальнейшее известно. Добавлю только, что на уровне межэлитных разборок, «дерущихся панов», все завершилось относительно благополучно. Никто из больших людей не пострадал - включая Руцкого и Хасбулатова. Оба до сих пор живы и, скорее всего, здоровы.

Мне не хочется тут рассуждать о вине - или заслугах - этих людей.

Не буду также писать о Ельцине и его клике. Не хочу.

Я хочу написать о тех, кто, собственно, все и сделал. О людях в шинелях, с дубинками и на броне - и о людях в драных пальто с разноцветными флагами, от советского до «имперки».

Это было последнее столкновение остатков советской машины насилия с последними советскими людьми.

***

Иногда специалисты по советской истории задаются вопросом: почему в тоталитарном СССР не случилось ни единой попытки бунта военных?

На это обычно отвечают, что попытки такие были - в тридцатые годы, например, вполне мог иметь место какой-нибудь настоящий, а не липовый заговор военных, и Сталину было чего бояться. После войны тот же Сталин откровенно опасался Жукова, задвигал его подальше - в Одессу, на Урал. Хрущев от него и вовсе избавился. Но после этого тема была снята с повестки дня. Советская армия, непобедимая и легендарная, не представляла никакой угрозы для политической системы страны - несмотря на вечное недовольство военных своим положением, которое со временем только ухудшалось. К концу советского периода армия подошла уже почти нищей - а с его завершением пала в настоящую нищету. При Ельцине военные перешли в касту так называемых бюджетников (что-то вроде парий), причем абсолютно бесполезных, даже по сравнению с врачами и учителями, которых, конечно, тоже слишком много, но они приносят хотя бы минимальную пользу: ведь даже при рыночной экономике у людей болят зубы и печень, да и учить их иногда чему-то надо. Но военные? Кто собирается нападать на Россию, если кругом друзья, и лишь Россия сама себе злобный буратино? Зачем же кормить чудиков на танках?

Девяносто третий - это «исторический максимум» подобного отношения. В декабре девяносто четвертого началась Чечня, и люди на танках занадобились. Кормить их, правда, лучше не стали - но хотя бы перестали ими брезговать.

Тем не менее, танки Таманской дивизии расстреливали Белый дом. А не тех, кто их туда послал.

То же самое можно сказать и о милиции, и о спецподразделениях. Последние, впрочем, проявили самостоятельность: «Вымпел» отказался участвовать в штурме (почему и был уничтожен), «Альфа» поступила умнее, взяв на себя роль посредника и обойдясь без крови, - за что тоже была наказана, но не сильно. Но никому и в голову не пришло взбунтоваться, повернуть оружие против начальства, взять на штыки Ельцина - и преподнести его голову Хасбулатову в обмен на место у власти. Или взять ее самим. Ведь у них были винтовки, пушки и танки. И что?

Ответ - в психологии советского военного.

Начнем, однако, с другого конца. Что такое воин - в традиционном смысле этого слова? Это, прежде всего, человек, зарабатывающий на жизнь войной. В исходном смысле - воюющий за добычу. Меч для него - что-то вроде плуга, орудие труда. Воевать, чтобы отнимать - это архетип воина как такового. И никак иначе. Человек, прекрасно управляющийся с оружием, отправивший на тот свет с десяток-другой себе подобных, прошедший военную кампанию - все еще не воин. Воин - это мужчина, взявший добычу. Взявший ее открыто, по праву сильного. Победил - и отнял. Даже если он наемник и воюет за плату - это то же самое.

Разумеется, воин должен уметь еще и отстаивать свое. Начиная от своих денег и кончая своим домом, своим народом и своим Отечеством. Но все это тесно связано с тем, что они - его. Это его имущество.

Воинский дух состоит именно в этом, а не в каком-то особенном «бесстрашии», «презрении к смерти» и так далее. Поэтому воин готов рисковать, лишь бы добыча того стоила. Если добыча может быть очень большой, воин готов рисковать очень сильно. Максимально большой добычей является власть. Поэтому, кстати, ни одна традиционная система власти не основывалась только на насилии: необходимо было сделать так, чтобы просто силой ее было отнять нельзя. Правильное происхождение, благоволение богов, мнение народа - все это страховало власть от попытки насильственного захвата, переворота. И все равно эти попытки повторялись из года в год, из века в век, в разных странах и среди разных народов, иногда успешно.

Это изменилось с появлением огнестрельного оружия и регулярной армии. Возник солдат - то есть прямая противоположность воину.

Само слово «солдат» происходит от названия мелкой римской монетки, солида. Это было поденное жалование самых дешевых наемников времен императора Севера. Но современный солдат ведет свое происхождение не столько от наемников - все же благородная профессия - сколько от обслуги, сервов, войсковых рабов. Правовое положение солдата в новых армиях было именно таким. Как правило, это был человек, принужденный к службе силой - по воинской повинности - или продавший себя в военное рабство. То, что он держал в руках оружие, не делало его свободным. Он воевал не за добычу, а из страха перед своим господином, начальником.

Солдат, в отличие от воина, безвольный, послушный, покорный человек. Его единственная добродетель - рабская: он должен точно исполнять приказы, желательно даже не задумываясь об их смысле. Он может убивать и умирать, это входит в его обязанности. Но он не имеет права даже мечтать о добыче - она вся достается господам. Разумеется, солдат старается вознаградить себя мародерством и воровством. Но все это он делает тайком, тишком, боясь.

Первые солдаты в современном смысле этого слова появились, наверное, в армии Фридриха Второго, который провозгласил принцип: солдат должен бояться палки капрала больше, чем пули неприятеля. В дальнейшем этот принцип - воевать из страха - распространялся все больше. Но все же существовало различие между офицерами - сохранявшими в себе воинский дух, хотя и рафинированный - и солдатами.

Советская армия была задумана как чисто солдатская. Это был идеал, к которому стремились большевики: обезофицеренная, лишенная амбиций и желаний масса затравленных людей, боящихся комиссаров. Советский офицер - это всего лишь старший солдат, но не воин. Правда, такая армия плохо воюет. Так что и в Гражданскую, и в Отечественную приходилось давать волю воинскому духу - а потом его истреблять на корню. Но это уже другая история.

Итоги - невеселые. Классический советский военный - это человек, прежде всего, послушный. Он будет исполнять любые приказы и терпеть любые унижения, если они исходят от начальства. Он будет стрелять не то что по Белому дому, а по собственному - если ему прикажут. Если ему станет тошно, он запьет или застрелится. Но никогда, ни при каких обстоятельствах он не сможет организовать сколько-нибудь внятный бунт.

Возможно, сейчас это уже не так: «горячие точки» кого-то чему-то научили, хотя и не так, чтобы очень. Но тогда оно полностью соответствовало действительности.

Тогда, у Белого дома, я слышал легенды о поездах, набитых сослуживцами Руцкого, которые-де только и ждали часа, чтобы выступить. Ну, может, кто и приехал - один, без оружия, как частное лицо. Сражаться на стороне народа было некому.

Кстати, о народе.

***

Советский патриотизм - словосочетание странное и несколько оксюморонное.

Большевики начинали с того, что «у пролетариев нет отечества». То, чем они закончили - «славься, Отечество наше свободное» - не зачеркивало первый тезис, а оттеняло его. Советское Отечество было все-таки условным, ненастоящим. Оно и называлось совершенно абстрактно - СССР, Союз Советских Социалистических Республик. Какой-то французский философ по этому поводу язвил, что государство с таким названием можно было учредить где угодно, хоть в Африке. Он был бы прав, если бы не слово «советский» - единственное, имеющее в себе что-то национально-окрашенное. Soviet не переводилось, как sputnik и babushka.

Другое дело, что назвать страну по имени одного, хотя и крайне важного политического института - это надо было постараться. Более того, оно же вошло в название народа - СССР населял именно «советский народ». Если понимать буквально - народ, имеющий происхождение от выборных органов власти, причем как раз выборность их была не просто фиктивной, а демонстративно-символической: совнардеповские депутаты фактически назначались партийным руководством. Все это, если разобраться, очень странно, но все привыкли.

СССР создавался как революционное государство, база мировой революции. Неудивительно, что - по всем правилам материалистической диалектики - к своему концу он пришел крайне консервативным обществом, не поспевающим за «большим настоящим миром» и сбившим ноги в попытках успеть и догнать - ну или хотя бы не оторваться слишком уж позорным образом, не отстать. Само слово, которым советская власть клеймила убитую Российскую империю - впрочем, «отсталость», как некая сущностная характеристика, была приписана всему русскому вообще, - вернулось к ней же вечным кошмаром: «догнать» никак не получалось, разрыв увеличивался, и приходилось изо всех сил маскировать его, засыпать словами. Слова проваливались в разверзающуюся пропасть, откуда они дурно пахли. Уже в середине семидесятых и в восьмидесятые годы к «самому передовому учению современности» в народе относились как к привычной, хотя и стыдной обузе - надо терпеть, раз уж это наше, но именно что терпеть. Так терпят старого, выжившего из ума родственника, какого-нибудь дедулю по мамке. Терпят, потому что «когда-то дедуля ого-го был, нас всех поднял», а что теперь он шамкает гадкие глупости и регулярно обделывает порты - так это ничаво, как-нибудь… Собственно, таким дедом - не метафорически, а буквально - был дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев. К которому ровно так и относились. Но и последующие руководители, помоложе, все равно воспринимались в том же ключе: «глупости все это».

При этом существовала и поддерживалась низовая, народная советская идея. Которая была, в сущности, противоположной официозу - но только за ее счет официоз жил.

И идея эта была крайне консервативной. По сути, она представляла собой апофеоз консерватизма как такового.

Если кто- нибудь помнит разговоры за жизнь, какие вели простые люди в те неторопливые времена, то довольно часто беседа упиралась в сравнения типа «у нас» и «у них». Под «ними» понимался не только Запад, но и «остальной мир вообще». Сравнения -особенно если люди подбирались не только простые, но и сколько-нибудь осведомленные - сначала всегда шли не в нашу пользу. Все прекрасно знали, что там, в большом настоящем мире, люди работают в небоскребах, ездят на блестящих автомобилях, употребляют сто сортов колбасы и двести - разливного пива, получают хорошие зарплаты, не обязаны служить в армии, а если служат, то за деньги, что там студентов не посылают на картошку, а женщины ведают другие способы регулирования рождаемости, кроме периодических абортов. Это все оживленно обсуждалось. Но в беседе всегда наступал такой момент, когда самый старший или самый опытный наклонял голову и говорил - «ну да… ну да… зато у нас еще осталось это самое…» И крутил в воздухе пальцами, изображая это самое, которое у нас еще есть, а у них уже нет.

При попытке узнать подробнее, что же такое у нас осталось, говорилось разное. Начиная с густого мычания - «ну, вот это, что мы такие вот… простые люди, с земли, у нас связь какая-то человеческая между людьми, добрые, а не как волки» - и кончая довольно изощренными построениями. Например, помню одного колхозника, который объяснял мне, мальцу, что там, на Западе, «вся земля частная, пойти никуда нельзя, даже земляники не пособираешь, везде колючая проволока и собаки, частное владение». «А у нас хоть в лес можно сходить» - блаженно добавлял он, осматривая дыры в корзине: собирался с утречка насчет опят. Апокалиптическая картина с собаками и колючей проволокой и в самом деле выглядела непривлекательно. Потом я нашел ровно то же самое рассуждение в каком-то позднем советском романе, печатавшемся, кажется, в «Нашем современнике», уже приобретающем соответствующую репутацию - там американский шпион, посланный растлевать советский народ при помощи «Библии и порнографий» (да, так было в тексте), удивлялся, что советские люди «сообща владеют природой». Но это уже была какая-никакая рефлексия, а мы сейчас про народное.

Так вот. Народный советизм весь стоял на формуле «зато у нас еще осталось».

Что именно осталось - об этом можно было судить-рядить, «отношения добрые» или «землянику пособирать». Формула была одна - у нас пока еще есть то, что во всем остальном мире уже кончилось. Что - неважно; мы должны держаться этого, потому что в этом наш единственный шанс. Ибо это что-то - невосполнимый ресурс: у них его уже почти нет, а у нас он остался, и когда у них там все накроется - потому что не хватит вот этого самого - мы-то как-нибудь выживем. Кстати, очень часто под «этим самым» понималось именно умение выживать: они там без сортирной бумаги и кока-колы через неделю передохнут, если что, а мы на хлебушке да молочке пересидим, такие уж мы люди. Иногда же это самое нечто назывались словом «духовность».

Изводом той же самой идеи было - «чужого нам не надо, но за свое будем держаться до последнего». Это, кстати, была точка соприкосновения низших слоев с официозом - «чужой земли не надо нам и пяди, но своего вершка не отдадим». Из чего немедленно следовала доктрина глухой обороны: пересидеть, переждать, пока враг сам не загнется, биясь головой о наши неприступные ворота. Куда-то лезть - это переживалось как нехорошее, недолжное действие. Помню, каким извиняющимся тоном говорилось по радио и телевизору про тот же Афган, как подчеркивались слова «ограниченный контингент», «по неоднократным просьбам руководства Афганистана».

Хочется подчеркнуть, что в этом «у нас осталось» не было никакого чувства избранности. У всех оно когда-то было, просто все это потеряли, а у нас еще немного есть. Это, конечно, повод для гордости - но гордости тихой и смиренной: ведь это не мы нашли то, чего нет у других, а другие, слишком рванув вперед, потеряли то, что имели. С другой стороны, это же способствовало снисходительному отношению к чужакам: ведь они, растяпы, лишились чего-то главного, хотя и непонятно чего.

Теперь вопрос. За какие идеалы воевали под разными флагами сторонники Верховного Совета, Руцкого и Хасбулатова?

Не буду разбирать подробно, каким ноевым ковчегом в идейном смысле был тогдашний Белый дом. Но всех этих людей, даже считавших себя антисоветчиками, объединяло это чувство: они все хотели что-то «отстоять», «сохранить».

В то страшное время у людей отняли последнее - их жалкие социальные гарантии, их лядащие доходы, их маленькое самоуважение и духовно-нравственые ориентиры. Советское ощущение «нам бы удержать свое кровное» тогда обострилось до крайности, будучи подкреплено практикой: пресловутая «духовность» ненадолго обрела осязаемую плоть.

Но. На такой идеологии - «удержать что-то, не знаем что» - гражданские войны не только не выигрываются, но и не начинаются.

Все, на что оказался способен советский народ - это на попытку бунта. Которую подавили при помощи другой части того же народа.

Александр Храмчихин

Пир победителей

Штурм Белого дома и его последствия

21 сентября 1993 г. в 20.00 я, как обычно, собрался посмотреть программу «Вести» по РТР. Вместо часиков на черном фоне на экране появились слова на синем фоне: «Обращение президента РФ Б. Н. Ельцина к народу». Я мгновенно понял, что именно скажет сейчас президент и что за этим последует. Это единственный момент во время тех событий, когда мне было страшно. Причем уже почти год было ясно, что без силового решения не обойдется, поскольку ни президентская сторона, ни ее противники уступать не собирались. Но одно дело понимать, что это будет когда-то, а другое дело - узнать, что вот оно пришло. Через несколько дней начнут стрелять, причем совершенно неизвестно, каковы будут масштабы стрельбы и каков будет ее исход. Потом, когда «процесс пошел», было уже легче, даже вечером 3 октября.

Могло ли превращение СССР в Россию обойтись без гражданской войны? Видимо, нет. Ломка политического, экономического, социального уклада была слишком радикальной, а 73 года Совдепии слишком глубоко прошлись по стране и ее обитателям. Можно удивляться как раз тому, что война получилась очень короткой, очень ограниченной в пространстве, обошлась относительно небольшим числом жертв и закончилась сокрушительным поражением противников Ельцина. И это при том, что война пришлась на период, когда экономическое положение большей части населения было крайне тяжелым, а оппозиция единственный раз в современной российской истории была объединена общей целью и общим врагом. Более того, формально она даже не была оппозицией, а обладала высшей легитимностью. Съезд народных депутатов правил конституцию произвольным образом (ее в тот период правили с такой скоростью, что печатного варианта просто не существовало, т. е., по сути, не было в России никакой конституции, поэтому и нарушать было нечего) и мог решать «любые вопросы, относящиеся к ведению Российской Федерации». Кроме того, во Фронт национального спасения, для которого Съезд стал просто ширмой, входили люди, не имевшие вообще никаких комплексов. Этим ФНС был особенно страшен. В тот момент перед Россией всерьез стояла угроза национал-социалистической диктатуры, очень похожей на гитлеровскую.

Впрочем, в широте оппозиции была не только ее сила, но и ее слабость. Различные группировки, входившие в ФНС, и люди, их возглавлявшие, ненавидели друг друга лютой ненавистью. При этом никого не устраивало, что фактическим лидером всей компании оказался Руслан Хасбулатов, человек патологически властолюбивый, к тому же бывший соратник Ельцина, да еще и чеченец. Однако его приходилось терпеть, поскольку он обладал должностью председателя Верховного Совета, то есть был первым лицом в стране по конституции, которая действовала в тот период.

Разумеется, невозможно точно сказать, как развивались бы события в случае победы ФНС, хотя наиболее вероятной представляется война (в прямом смысле этого слова) между входящими в него группировками. «Президент» Руцкой в лучшем для него случае стал бы декорацией, а скорее всего, был бы просто выброшен на свалку истории. Старые партаппаратчики из КПСС-КПРФ столкнулись бы с молодыми волками нацистской ориентации, и те, и другие попытались бы привлечь на свою сторону силовые структуры, которые, очевидно, поделились бы примерно пополам, а не устраивающий никого Хасбулатов для удержания власти использовал бы вооруженные формирования своих соотечественников. При этом разумеется, не остался бы в стороне нарождающийся класс предпринимателей, часть которого наверняка попыталась бы сопротивляться. Победил бы кто-нибудь в этой борьбе или страна сразу развалилась бы - ответа нет и быть не может. То, что счет жертв шел бы на миллионы, - сомнений не вызывает. Однако ФНС проиграл.

Причин поражения несколько. Одна из них - вышеупомянутая внутренняя раздробленность оппозиции. Впрочем, при наличии общего врага она сказывалась не очень сильно. Чрезвычайно угнетающе подействовало на лидеров и сторонников ФНС тяжелое поражение на апрельском референдуме («да-да-нет-да»). Противники Ельцина настолько активно доказывали, что выражают интересы народа, что сами в это поверили, поэтому столкновение с действительностью их ошеломило. Референдум очень сильно укрепил легитимность президента, что оказало влияние на поведение силовых структур. Нет сомнения, что очень значительная часть офицеров Вооруженных сил, МВД и спецслужб сочувствовала оппозиции. Но они понимали, что за президентом стоит огромная часть населения, а разобраться в юридической стороне противостояния в тот момент и юристам было нелегко, не то что военным. Фактически, в стране действовали две параллельные законодательные системы, президентская и съездовская. В такой ситуации «государевым людям» оставалось только самоустраниться. Тем более, они прекрасно помнили, как их многократно подставляли и делали крайними при Горбачеве.

Вполне естественно, что в условиях самоустранения силовиков главную роль играли позиция населения и сила лидеров противоборствующих сторон. Как известно, судьба революций решается в столицах, и в этом плане президенту повезло. Москва была настроена радикально демократически, здесь он сразу получал широчайшую поддержку. Впрочем, и в провинции никакой по-настоящему серьезной, организованной поддержкой оппозиция не обладала. Главное же в том, что демократически настроенным москвичам было вокруг кого сплотиться. Вечером 3 октября огромную роль сыграло выступление по телевидению Гайдара, призвавшего народ сопротивляться начавшемуся вооруженному мятежу. До сих пор даже не все сторонники Ельцина уверены в том, что Гайдар был прав, призывая безоружных людей идти, фактически, под пули боевиков. Однако другого выхода, по-видимому, не было. Надо было продемонстрировать и противнику, и колеблющейся армии, что президент имеет реальную поддержку.

В ночь с 3 на 4 октября у Ельцина оказалось значительно больше сторонников «из народа», чем у ФНС. Более того, у «защитников парламента» было две недели на сбор сторонников не только со всей России, но и всего бывшего СССР. Ельцинисты собрались всего за пару часов из Москвы и ближнего Подмосковья. Это и было решающим фактором победы. Увидев, сколько людей собралось на Тверской, военные со скрипом выползли из казарм. Остальное было «делом техники» в прямом и переносном смысле.

Как мне приходилось уже замечать, осенью 93-го в России правые победили левых, граждане - люмпенов, русские - советских. Излишне напоминать о том, что победа была использована не слишком эффективно. И тем не менее событие было поистине историческим. Левая и нацистская сволочь встретилась с настоящей силой, с той, которой не нашлось в 1917-м. Силой власти и силой народа. Последнее им признавать особенно тяжело, поэтому они до сих пор так бесятся. Вечером 3 октября у Моссовета граждан России вообще и русских по национальности в частности за пару часов собралось в несколько раз больше, чем у Белого дома за почти две недели. И конечно, наличие воли народа должно было сочетаться с наличием воли у власти. Много всякого сброда сидело во властных кабинетах, но был Ельцин и это все решило.

Postfactum идеологи проигравшейстороны активно доказывали, что им противостояли чужеземцы, а не соотечественники. Появилась легенда о неких еврейских боевых отрядах, стрелявших в защитников Белого дома (куда ж без евреев-то?). Более того, еще одним участником боев была названа «бригада быстрого реагирования НАТО», коей даже был придуман какой-то номер. В Североатлантическом блоке и до сего дня все воинские формирования до корпусов и армий включительно остаются национальными, лишь начиная с региональных командований появляются объединения именно НАТО, а не США, Великобритании и т. д. Кроме того, ни в одной из натовских армий в тот момент не было такого типа соединений, как «бригада быстрого реагирования». Разумеется, авторам легенды это все прекрасно известно, но очень уж не хотелось признавать, что они проиграли россиянам, а не «инородцам».

В те дни очень ярко проявили себя политические лидеры, до сих пор не сошедшие с политической сцены. Геннадий Зюганов, состоявший в руководстве ФНС, сделал все, чтобы не принимать никакого участия в происходящем. А Григорий Явлинский, вечером 3 октября с телеэкрана на всю страну требовавший от президента подавить мятеж всеми возможными средствами, уже через пару дней начал негодовать по поводу варварских действий Ельцина и его сторонников. Именно эти принципиальные люди ввели в обиход редкий по степени лицемерия термин «расстрел парламента». Интересный получился «расстрел», от которого не пострадал ни один парламентарий. Кроме того, этот термин как-то исключает из рассмотрения факты вооруженного штурма мэрии и «Останкино», которые случились раньше «расстрела». С тех пор и до сего дня жители России ежегодно получают солидную порцию стенаний по поводу очередной годовщины гражданской войны 3-4 октября. Причем стенают не только непосредственно проигравшие национал-социалисты, но и либерально-гуманистический сброд, часть которого, как и Явлинский, в те дни требовала от Ельцина стрелять и давить. Ельцин неожиданно именно так и поступил, предоставив гуманистам широкую возможность проклинать его за исполнение их призыва сколь угодно долгое время (даже мертвого). В общем, ничего удивительного в единении коммунистов и гуманистов нет. Левые всех разновидностей всегда сходятся по принципиальным вопросам.

Вообще чрезвычайно занятно было наблюдать, как Ельцину и его сторонникам пытались «шить дело» за октябрь 93-го. Весной 1999-го «расстрел парламента» был аргументом № 2 в пользу вынесения ему импичмента. Самое интересное было то, что импичмент осуществлялся тогда в соответствии с процедурой, которую породил октябрь 93-го. Импичмент выносила Дума, созданная по тому самому указу № 1400, а процедура описывалась в конституции, принятой на референдуме, проведенном по тому же указу. То есть импичмент сам себя юридически уничтожал. Если его инициаторы считают «расстрел парламента» преступлением, почему они стали его соучастниками, приняв новую систему и начав игру по этим правилам? Вся нынешняя политическая система - дитя октября 93. Уже поэтому никто из политиков не имеет морального права объявлять его преступлением.

Что касается журналистов и публицистов, то и они тоже дети октября 93, все без исключения. Право говорить и писать все что угодно они получили именно тогда. То есть формально это произошло раньше, но в октябре это право было закреплено. Причем они это прекрасно знают. То есть все проклятия в адрес победителей - гнусность и лицемерие.

В первые дни после разгрома ФНС президент мог делать все что угодно. Например, «выстроить» региональных лидеров; в тот момент сопротивляться ни у кого желания не было. Или объявить Россию правопреемницей не СССР, а России до 1917 г., и на этом основании отказаться от выплаты советских долгов. Единственное действительно полезное юридическое наследство Советского Союза - место постоянного члена Совета Безопасности ООН - мы к тому времени уже получили, и отнять его никто не мог. Можно не сомневаться, что Запад бы утерся, слишком он был напуган видом «защитников парламента». Однако не в правилах Бориса Николаевича было пользоваться плодами собственных побед. Он всего лишь отменил уже назначенные досрочные выборы президента, а выборы в Госдуму провел предельно демократично, о чем свидетельствуют их результаты, категорически не устроившие Кремль, но безоговорочно им признанные.

Московские события осени 1993 года можно рассматривать как агрессию СССР против России. Речь идет не только и не столько о том, что главную ударную силу ФНС составляли приднестровские «гвардейцы» и бывшие прибалтийские омоновцы. Агрессия была в первую очередь идеологической - тоталитарная империя атаковала демократическую республику. Агрессия была отражена силовыми методами и, как тогда казалось, провалилась и в идеологическом плане. Однако, как показывают нынешние события, идеологическая агрессия была еще впереди. Современная история демонстрирует, что информационная война часто оказывается эффективнее прямой вооруженной борьбы. Битые левые и нацики получили возможность интерпретировать реальность. В 90-е - благодаря подаренной Ельциным свободе слова. В нулевые - благодаря тому, что власть стала если и не совсем их сторонницей, то уж точно не их противницей. В итоге, понятие «расстрел парламента» стало синонимом понятия «события сентября-октября 1993-го». «Расстрелянные» сделали благодаря этому «расстрелу» шикарные политические и/или медийные карьеры, что позволило им установить монополию на данную трактовку реальности. Рядовых боевиков руководство, разумеется, кинуло, но кто мог ожидать чего-то другого, их ведь изначально рассматривали как расходный материал.

В итоге проигравшие постепенно стали победителями. Причем в режиме гораздо более комфортном для себя самих, чем если бы они победили на поле боя 15 лет назад. Они не сгрызли друг друга, не убили и не разорвали страну. Ее им построил Ельцин и передал Путину. По крайней мере, это была реальная полноценная страна, а не первозданный хаос, полученный самим Ельциным от Горбачева. Вот эта страна и была оформлена так, как хотели проигравшие осенью 93-го. Не на 100 %, конечно, но гораздо больше, чем на 50 %. А тогдашние победители не получили ничего.

Для построения демократии в России снова не хватило демократов. В «элите» единственным демократом оказался первый секретарь свердловского обкома КПСС с замашками русского царя. Ельцин искренне хотел построить в России демократию и тащил в нее страну насильно. Силы у него было много, но страна очень уж активно сопротивлялась, потому первый президент и надорвался. Остальные представители власти и прочих элитных групп использовали новые возможности, как правило, для личного обогащения, что вызвало довольно сильное отвращение к понятию «демократия» среди «простого народа». То, что демократия получилась несколько недоразвитой и вряд ли могла быть иной в наших условиях, никто объяснить не удосужился. Когда прозвучала привычная команда «к ноге!», исполнять ее бросились даже те, кому это было совершенно невыгодно. Ничего не поделаешь, сложно противостоять собственным рефлексам.

Впрочем, как показали 90-е, особенно - октябрь 93-го, демократы в России есть, причем их довольно много. Они скрываются в недрах того самого «простого народа» (если бы их не было - падение в авторитаризм произошло бы гораздо раньше и в гораздо более жесткой форме). Однако они так и не удосужились даже всерьез осознать свои интересы, тем более - самоорганизоваться. И уж совсем не додумались до того, чтобы попытаться интерпретировать реальность. Ну и получили, что заслужили.

Олег Кашин

Два креста и баррикада

Народный мемориал на Пресне

I.

Человека с молотком зовут Владимир Семенович Анохин. Сидит прямо на тротуаре, забивает гвозди в рамку стенда с газетными вырезками и лозунгами, ремонтирует («подновляет») стенд к годовщине. Содержание стенда - тоже его, Владимира Семеновича, забота, и при желании над этим произведением наивного искусства можно даже посмеяться - помимо плакатов с именами погибших в девяносто третьем году там много всякого разного. Статьи с заголовками «ОПГ „Еврейские расисты“», «Фашистское лицо Израиля», фотографии Владимира Путина в кипе и карикатура на Юрия Лужкова в костюме пирата, а поверх всего - почему-то вырезанный из афиши последнего концерта группы «ДДТ» лозунг «Не стреляй!». Владимир Семенович честно признается: для того чтобы добыть этот лозунг, ему пришлось испортить две афиши, а потом жалуется на «дебильную молодежь», которая прошлой ночью оторвала от лозунга частицу «не», и получилось «стреляй!» Ты слушаешь бубнеж старика, тут еще какой-то знакомый Анохина проходит мимо, выгуливая собаку, видит, что Владимир Семенович дает интервью, и кричит ему: «Семеныч, кончай пиар!» Ты уже готов засмеяться, но тут к горлу снова подступает комок - здесь не смешно, здесь страшно и грустно.

Пенсионер Анохин проводит на Дружинниковской все дни, с утра до ночи. Как так вышло - сам не знает. То есть, конечно, вечером 21 сентября 1993 года он, услышав об указе номер 1400, пришел к Дому Советов на митинг, оставался на баррикадах до самого конца, до 4 октября, потом был бит милицией, потом отлеживался дома. А потом, буквально через два дня после танков, у Анохина убили единственную дочь, двадцатилетнюю медсестру. Пошла в обувную мастерскую забирать туфли, сапожника на месте не было, зато были два каких-то подонка, которые ее вначале изнасиловали, а потом чугунной сапожной лапой снесли ей череп. Опознавал по родинкам на теле, потом три недели не мог похоронить, потому что после 4 октября на кладбищах еще долго не было свободных мест. Когда похоронил, остался совсем один. Пришел к Белому дому. Говорит, что в СССР детей сапожными лапами не убивали, поэтому он за советскую власть. Ну, пускай будет такое объяснение.

II.

Их вообще, наверное, всегда будет сюда тянуть. Вот, например, Михаил Смирнов - отставной милиционер, работал в центральном аппарате МВД СССР, на пенсию ушел майором, но теперь называет себя полковником советской милиции, потому что и. о. президента Александр Руцкой своим указом присвоил всем офицерам, участвовавшим в обороне Дома Советов, внеочередные воинские звания, сразу через одно. Смирнов в то время работал в ЦК профсоюза работников агропромышленного комплекса, но, когда пришел на баррикады, представился действующим офицером. Его приняли в первый батальон добровольческого полка защиты Верховного Совета России. В полку народу было человек сто пятьдесят, то есть раза в три меньше, чем полагается по уставу, зато ни одного рядового - все майоры, подполковники да полковники. Командир полка полковник Марков выставил первый батальон в оцепление по периметру Краснопресненской набережной - там и простояли тринадцать дней. В здание Дома Советов бойцов не пускали, местом дислокации было бюро пропусков, спали там по очереди. Утром 4 октября, когда пришли танки, те, кто спал, остались под обстрелом, а те, кто дежурил, при появлении первой колонны бронетехники по приказу Маркова пошли отступать - по мосту на Новый Арбат, да и разбежались по домам, то есть Смирнов в те дни не пострадал. Упрекать отступавших, конечно, не в чем - оружия у них не было, да и вообще - что бы они сделали против танков-то, - но Смирнову неловко говорить об этом, и, видимо, чтобы как-то сгладить эту неловкость, он вспоминает ночь с третьего на четвертое:

- Ночью поступила команда восстанавливать баррикады, потому что стало известно, что Гайдар призвал сторонников Ельцина собираться у Моссовета, а Шойгу раздает им автоматы. Мы строим баррикады, а тут к нам первая группа гайдаровцев уже подошла - человек пятьдесят, без оружия. Мы с ними вступили в словесные дебаты, после чего некоторые из них выразили желание встать с нами в ряды защитников Верховного Совета, а остальные разошлись по домам.

III.

Майор (или полковник; не знаю, как правильно) Смирнов тоже через несколько недель вернулся к Белому дому. Бетонная стена стадиона «Красная Пресня» с первых дней после разгона защитников парламента стала такой стеной плача - на бетонных плитах огромными буквами было написано «Не забудем, не простим» и еще разные лозунги помельче. С первых же дней люди стали клеить на стену ксерокопии фотографий погибших родственников и знакомых. Через несколько лет стену снесут, заменят металлической решеткой - то ли для красоты, то ли чтобы на этой решетке никто ничего не писал. Все равно пишут - с одной стороны там написано «Помни!», с другой - нарисованы серп и молот.

IV.

К тому моменту, когда бетонную стену заменили решеткой, газон перед тыльной стороной стадиона уже превратился в, как принято его называть, народный мемориал. Мемориал состоит из стенда с фотографиями и газетными вырезками, двух поклонных крестов (один установили казаки, второй - кто-то из священников, окормлявших защитников Белого дома; автор второго креста, между прочим - скульптор Александр Сусликов, тот самый, который в марте 1999 года обстреляет из гранатомета здание посольства США в знак протеста против американской политики в отношении боснийских сербов) и символической баррикады из булыжников и железных решеток, построенной активистами «Трудовой России». Это все, разумеется, самострой - никаких разрешительных документов по поводу этого мемориала ни у кого нет, и если учесть даже не политический смысл этих сооружений, а просто градостроительную ситуацию в Москве, даже странно, что эти кресты и стенды стоят на Дружинниковской уже пятнадцать лет, и никто их не сносит.

- Как это не сносят? - кажется, Михаил Смирнов даже обижен. - Именно что сносят. Вы разве не знаете, что на месте стадиона предполагается построить новое здание Федерального Собрания? По проекту оно займет весь квартал, и от наших крестов уже ничего не останется.

Смирнов сейчас говорит не как участник обороны Белого дома, а как председатель правления Регионального общественного благотворительного фонда содействия увековечению памяти погибших граждан в сентябре-октябре 1993 года. Организаций, объединяющих ветеранов гражданской войны осени-93, в Москве в девяностые было много - «Вахта памяти», движение «4 октября», Комитет памяти жертв и Бог знает что еще. Идею создания фонда, который собирал бы деньги на поддержание в порядке существующего мемориала и, возможно, строительство нового, в свое время одобрили все эти организации - сейчас ни одной из них не существует (кто-то не прошел перерегистрацию, кто-то просто в какой-то момент плюнул на все), а фонд остался, и с регистрационными документами у него тоже все в порядке. Поэтому хоть за мемориалом и ухаживает Анохин, все равно Смирнов - глава единственной легитимной организации, которая может сказать, что это ее кресты.

V.

Каким образом эти кресты уцелели - все равно загадка. Раньше их сохранность можно было списать на то, что управу Пресненского района возглавлял непримиримейший оппонент Юрия Лужкова Александр Краснов, которого Александр Руцкой в сентябре 1993 года назначил мэром Москвы, но Краснов уже пять лет как лишился должности, а на мемориале это никак не сказалось. Более того - и в этом, наверное, самая главная загадка Дружинниковской улицы, - 26 декабря 2006 года Мосгордума своим постановлением номер 420 (когда мне рассказывал об этом Смирнов, я не поверил, посмотрел на сайте Мосгордумы - действительно, так и есть) включила памятник защитникам Верховного Совета Российской Федерации (именно такая формулировка - защитникам Верховного Совета) в перечень произведений мемориально-декоративного искусства городского значения, которые должны быть возведены в Москве. Объем финансирования этого проекта, согласно постановлению - 20 миллионов рублей, источником финансирования назначен фонд, возглавляемый Михаилом Смирновым. За шесть лет существования, впрочем, фонду удалось собрать только 700 тысяч рублей. Я спрашиваю Смирнова, когда, по его мнению, фонду удастся собрать деньги на сооружение памятника. Отвечает, что не знает - кроме памятника, у фонда много разных расходов - литературные чтения, фестиваль «Песни сопротивления», выпуск аудиокассет с этими песнями и еще какие-то такие же, очевидно, важные вещи.

Смирнов, однако, уверен, что рано или поздно деньги будут собраны, и когда он придет в Мосгордуму с этими 20 миллионами, депутатам придется объявить, как требует постановление, открытый конкурс на сооружение памятника на улице Рочдельской вблизи Горбатого моста.

Это действительно загадка. Вклад Юрия Лужкова в победу Бориса Ельцина в 1993 году приуменьшить трудно, и никогда, даже в 1999 году, уже будучи в оппозиции Ельцину, Лужков не ставил под сомнение свою и Ельцина правоту в октябрьских событиях 1993 года.

И при этом - он не мешает существовать самодельному мемориалу на Дружинниковской (а Мосгордума, степень привязанности которой к Лужкову всегда стремилась к бесконечности, голосует за сооружение стационарного памятника - причем даже не «всем погибшим», а именно «защитникам Верховного Совета»). Может быть, это всего лишь незначительный подарок московским коммунистам, которые против Лужкова никогда всерьез не воевали и для которых памятник на Дружинниковской очень важен. Но если бы было так, те же коммунисты шумели бы на весь мир о великодушии Лужкова, а никто не шумит, никто вообще об этом не знает. И получается, что сохранение мемориала и планы по сооружению нового - то ли тайное покаяние мэра, то ли тихое признание своей вины. За выключенные в Белом доме свет и канализацию, за открытые для снайперов чердаки, за московский ОМОН, реализовавший в те дни, вероятно, все свои садистские мечты на много лет вперед.

VI.

На стендах, которые подновляет Владимир Анохин, хулиганы не пишут матерных надписей, а риэлторы не клеят объявлений о сдаче квартир. Я спрашиваю Анохина, почему нет вандализма, Анохин отвечает, что вандализм есть.

- Вот видите, здесь фотография Михаила Леонтьева, который «Однако»? Это я наклеил, чтобы не было видно дыры, которая получилась, когда кто-то ободрал вырезку со статьей «Тайна беззакония» из газеты «Патриот». Найду что-нибудь подходящее, заклею и Леонтьева. Гадостей почти не пишут, но что-нибудь сдирают регулярно, однажды семь венков, которые здесь лежали, кто-то сжег, а весной вообще был жуткий случай. Пришли гэбэшники из охраны Белого дома и повалили вот эту витрину, с фотографиями убитых. Прямо днем, при мне. Я их спрашиваю - милые мои, вы чего? А они говорят: прости, дед, это не мы придумали, это нам сказали. Кто сказал? А они молчат, пальцем вверх показывают. Наверное, проверяли нас на прочность. Но мы починили все, вот я последнее заканчиваю.

Торопится - 4 октября здесь будет митинг коммунистов. Геннадий Зюганов пятнадцать лет назад призвал своих сторонников не выходить на улицы, сам ни разу не ночевал в осажденном Доме Советов, но сегодня он - единственный статусный политик, который участвует в мероприятиях памяти погибших в октябре 1993 года. За эти митинги люди с Дружинниковской прощают ему все - даже то, что пятнадцать лет назад называли предательством.

VII.

- Семеныч, что делать с шабашниками? - кричит Анохину кто-то из его товарищей, копошащихся у крыльца.

- Не трогай их, пусть все видят! - машет рукой Анохин, и я спрашиваю: шабашники - это наемные рабочие, помогающие ремонтировать памятник? Пенсионер показывает рукой на стайку подростков-готов, которые пьют пиво у ограды стадиона, рядом с крестом.

- Они - тоже памятник тому, что Ельцин с Россией сделал. Споили, одурманили. Пусть все видят.

Снова хочется засмеяться и снова к горлу подступает комок. На каком-нибудь митинге этот старик с такими речами смотрелся бы идиотом, а здесь - ну да, все правильно говорит.

Александр Храмчихин любит говорить, что, мол, в октябре 1993 года правые победили левых, граждане - люмпенов, русские - советских. Допустим, что так оно и было. Но даже если вы - правый, русский и гражданин, и в вас нет ни капли левого, советского и люмпенского, если вы придете вечером, на закате на улицу Дружинниковскую и даже просто пройдете по ней от метро в сторону парка, за которым стоит Белый дом, - вам станет страшно и грустно, и ни о каких победах вы уже, конечно, думать не станете.

Дмитрий Быков

Чувство врага

Как сладко уничтожать

Гражданской войны в России не было и вряд ли будет. То, что у нас происходило с 1917 по 1922 год, называется иначе.

Недавно у меня была на эту тему долгая дискуссия с одним профессиональным историком. Собственно, этот текст и есть попытка расширенного ответа, договора о терминах - потому что единой даты начала гражданской войны в российской историографии нет, кто-то отсчитывает ее от 1916 года, когда впервые начали убивать офицеров и пропагандистов на фронтах, а кто-то - от второй половины 1918-го, когда организационно оформилось Добровольческое движение и одновременно возникла боеспособная Красная армия. При сочинении «Орфографии», действие которой происходит как раз в восемнадцатом и частично в девятнадцатом, мне пришлось читать о гражданской войне много всякого - и художественного, и документального, и фантастического, и достоверного. Надо бы, наконец, договориться, что это такое. Потому что происходившее в России после революции никак не может претендовать на это гордое название. У нас была смута, потому что гражданская война - это идейная схватка одной половины общества с другой. А в нашем печальном случае это была драка всех со всеми - совершенно другая история.

Определений гражданской войны много: война между политическими силами одного государства, охватывающая значительную часть населения. Организованная вооруженная борьба за государственную власть между классами и социальными группами внутри страны. Высшая и наиболее действенная форма классовой борьбы. Применительно к послереволюционным событиям в России существует специальное определение - вооруженная борьба между социальными группами во главе с большевиками, пришедшими к власти в октябре 1917-го, и их противниками (энциклопедический словарь «История Отечества с древнейших времен до наших дней»). Последнее предельно расплывчато: что это за таинственные «социальные группы во главе с большевиками»? Большевики были не социальной группой, а сравнительно малочисленной радикальной партией, чрезвычайно пестрой в социальном, национальном и профессиональном отношении. Их «противники» - еще более размытая категория. Все это напоминает стихотворение Валерия Попова о нахимовце: «Он стоял, он молчал у реки, а на клеши его с двух боков синеватые лезли жуки и враги синеватых жуков».

Полноценная история гражданской войны не написана, потому что дело это чрезвычайно путаное; конспективный учебник Веллера и Буровского систематизирует факты, излагает биографии, но концепции опять-таки не дает. Проблема в том, что пресловутые социальные группы, боровшиеся против большевизма, не были едины и постоянно воевали друг с другом; объединяла их только ненависть к Ленину и его присным. Сами большевики постоянно меняли союзников. Идеологические установки большевиков, эсеров, белых, махновцев и каких-нибудь «зеленых» были расплывчаты, представления о будущем - противоречивы, а уж что крестьянская масса знала о Ленине - довольно точно описал Маяковский: «что есть, говорят, какие-то большаки»… Братья Васильевы в «Чапаеве», конечно, нафантазировали диалог про «большевиков али коммунистов», однако сам Фурманов, описывая романтико-анархистские взгляды Чапая и его команды, не питал никаких иллюзий насчет коммунистической идейности этой славной гвардии. Рубились они значительно лучше, чем теоретизировали, а крестьянская утопия большинству из них рисовалась по-платоновски: солнце не заходит, земля родит сама. Вера в то, что после отмены эксплуатации изменится не только социальный строй, но даже погода, отражена почти во всех свидетельствах о тогдашних умонастроениях - и крестьянских, и пролетарских, и даже интеллигентских. Врут, что Россия - страна антиутопий: она одна из самых утопических, мечтательных стран мира, после каждой революции все убеждены, что уж теперь-то все устроится и заколосится без всяких наших усилий; вспомните, сколько было надежд после 1991 года, какая святая наивность, какая вера в то, что теперь-то мир нас примет в распростертые объятия и будет кормить вечно… После революции всегда становится хуже, но этого закона в России еще не усвоили; гражданская война - или то, что мы ею называем, - как раз и есть реакция народа на это горькое разочарование. Как это - весь мир разрушен до основанья, а солнце по-прежнему заходит! Ах ты… И пошло взаимное истребление без принципов и правил - на кого Бог пошлет, в полном соответствии с точным анекдотом. Конец семидесятых, очередь за маслом. Масло кончилось. Один мужик бьет другого в рожу. «За что, Вася?» - «А что делать, Петя?!»

У Бабеля, Булгакова, да и Алексея Толстого показана главная особенность русской гражданской войны: о ее классовой природе надо забыть с самого начала, трещина проходит через семьи. Вспомним «Письмо» Бабеля с одинаково тупыми и страшными лицами всей семьи Курдюковых (кроме матери с ее «застенчивыми и светлыми» чертами). Курдюковы истребляли друг друга, вот и вся гражданская война. Вспомним раскол интеллигенции, непрерывные склоки и перегруппировки в самом белом движении, дворян, встававших на сторону революции, и пролетариев, ненавидевших большевизм; гражданская война в ленинской России не имела ни классовой, ни национальной, ни религиозной природы (даже в церкви у большевиков нашлись союзники-обновленцы); это не была даже война одной территории против другой, как, скажем, в Штатах, где поныне актуально деление «Север - Юг». Вдобавок то, что в конце концов получилось у большевиков, по факту очень мало отличалось от того, что мечталось их противникам: на смену военному коммунизму пришел НЭП, на смену интернационализму - кондовейший национализм, на смену футуризму - ползучий реализм, жизнь пролетариев ничуть не улучшилась, крестьянство и вовсе с голоду мерло… Не зря сменовеховцы, устряловцы, евразийцы - в массе своей бывшие активные белогвардейцы вроде Эфрона и Родзевича - кинулись признавать советскую власть: красная империя или белая - какая разница? Важно, что родная, узнаваемая в каждой черте. Вот почему почти вся уцелевшая литература второй половины двадцатых - о массовом, грозном, страстном разочаровании героев гражданской: «Вор» Леонова, «Гадюка» и «Голубые города» Толстого, «У» и «Кремль» Иванова. «За что боролись?» - главный лозунг момента; до осознания, что боролись «ни за что», тогда еще не дошли.

Хотя… Писал же любимейший мой прозаик Андрей Соболь в 1922 году (застрелился в Москве четыре года спустя): «Второй год жизни города Красно-Селимска - сотни лет знает за собой городок Царево-Селимск. Но - красный ударил по царскому затылку, исправника застрелили на Козьей Горке, в участке на стенке четырехугольное белесоватое пятно вместо портрета с короной и державой, на тех же гнилых обоях с мушиными воспоминаниями, но на другой, соседней, стене новый портрет, гарнизонный начальник на Кубани, в его дому районный комитет, из Борисо-Глебской обители раку с мощами увезли в вагоне с надписью „Рыба“, петербургский футурист в фуфайке с вырезом открыл студию поэтики, а снег все падает и падает». Это из рассказа с хорошим названием «Паноптикум».

В Штатах после гражданской войны 1861-1865 гг. искоренилось рабство. В Испании после гражданской войны 1936-1939 гг. потерпели поражение коммунисты. В России после гражданской войны продолжалась гражданская война, которая то тлеет (когда «твердеет», по слову Есенина, закон), то выходит на поверхность под любым предлогом. В отличие от большинства друзей, я чрезвычайно высоко оцениваю «Тихий Дон» и никогда не сомневаюсь в том, что написал его один человек, наивный, свежий, малообразованный, жестокий и сверходаренный. Лучшую картину гражданской - когда свои убивают своих, мужья - жен, отцы - сыновей, братья - братьев, - оставил именно Шолохов, показавший, что никаких сдерживающих центров, тормозов, идей - у казачества нет: герой, ничуть не меняясь, без конца перебегает от красных к белым, и все остальные заняты тем же самым; все это происходит на фоне столь же иррациональных метаний от жены к любовнице и обратно. Именно Шолохов однажды в ответ на вопрос сына, когда, по его мнению, окончательно завершилась гражданская, - ответил хмуро: она, может, и вовсе не кончилась…

Скажем, наконец, правду: гражданская война в отечественном варианте - то есть война всех со всеми - происходит постоянно, за отсутствием в обществе религиозных либо национальных скреп. Именно об этом догадался в эпоху повальной романтизации гражданской войны превосходный прозаик Юлий Даниэль, напечатавший под псевдонимом Николай Аржак повесть «Говорит Москва». Большинство помнит ее под названием «День открытых убийств» - по названию главного события.

Там сидят интеллигенты на даче и вдруг слышат постановление Президиума Верховного Совета: «В связи с неуклонно растущим благосостоянием, идя навстречу пожеланиям широких масс трудящихся, - объявить 10 августа 1960 года Днем открытых убийств. В этот день всем гражданам Советского Союза, достигшим шестнадцатилетнего возраста, предоставляется право свободного умерщвления любых других граждан, за исключением лиц, упомянутых в пункте первом примечаний к настоящему Указу. Действие Указа вступает в силу 10 августа 1960 года в 6 часов 00 минут по московскому времени и прекращается в 24 часа 00 минут. Примечания. Пункт первый. Запрещается убийство: а) детей до 16-ти лет, б) одетых в форму военнослужащих и работников милиции и в) работников транспорта при исполнении служебных обязанностей. Пункт второй. Убийство, совершенное до или после указанного срока, равно как и убийство, совершенное с целью грабежа или являющееся результатом насилия над женщиной, будет рассматриваться как уголовное преступление и караться в соответствии с существующими законами. Москва. Кремль. Председатель Президиума Верховного…

Потом радио сказало:

- Передаем концерт легкой музыки…

Дальше начинается легкая музыка, то есть интеллигенты обсуждают между собой, что это и зачем. Художник-авангардист, для заработка рисующий плакаты, рисует плакат - кроваво-красное солнце, кроваво-красная лужа, труп в подворотне, на его фоне торжествующие юноша и девушка. Писатель размышляет о тщете литературы - все равно ведь никто никого не остановил! Любовница героя подговаривает его убить мужа. Разводиться не хочет, а убить - пожалуйста: очень он ее раздражает. Герой посылает ее подальше и выгоняет. «Слякоть», - бросает она ему. Герой много размышляет, как до этого дошло, и вспоминает, конечно, гражданскую войну: тогда ведь тоже все убивали всех! Но тут же перед ним встает светлый образ отца, комиссара, взятого в тридцать шестом одним из первых: судя по его уцелевшим письмам, он знал, за что воевал… «А в тридцать седьмом? - возражает ему друг. - Тогда тоже знали? Нет, милый, тогда каждый - каждого, и сейчас то же самое…»

В день убийств сам герой хочет отсидеться дома, но заставляет себя выйти на улицу: там, на Красной площади, напротив Мавзолея и кремлевской стены, в которую замурованы герои революции, он начинает было размышлять - «тот, кто первым сюда лег, этого не хотел», - но тут на него кто-то нападает сзади; ему удается отбиться и, что еще важней, преодолеть пароксизм ответной ярости. Потом герои собираются по случаю сорок третьей годовщины Октября и, радуясь, что уцелели, подводят итоги дня открытых убийств: в Москве убили около тысячи человек, а в Украине восприняли как директиву. Там все так воспринимают. Создали специальные отряды из молодежи. Из центра остановили в последний момент… В Нагорном Карабахе случилась чудовищная резня. А в Прибалтике не убили никого, и это сочли политической демонстрацией: вышло специальное постановление об усилении там политической работы.

Поразительно, как Даниэль все предсказал. Хотя, если честно, ничего поразительного: когда объявили настоящий день открытых убийств, то есть очередную свободу, все ровно так и вышло. Только тогда одним днем не ограничилось, так что поубивали несколько больше народу. Очередная гражданская приобрела форму братковских войн: тамбовские против солнцевских, грузинские против московских… И народу в этих войнах полегло, наверное, не меньше, чем в гражданскую. А если и меньше, то состав-то был тот же самый, самый уязвимый и самый необходимый во все времена: молодые мужчины.

Поначалу повесть Даниэля - который вообще всегда был в тени Синявского, его дерзких и ярких повестей, его крутого и безбашенного нрава, - воспринималась как мрачный анекдот о готовности населения выполнять любую директиву партии и правительства. Но анекдот на эту тему уже существовал; помните: «Товарищи! Завтра всех вас будут вешать! Вопросы есть?» - молчание, и вдруг одна рука. «Да!» - «А веревку свою приносить или вы дадите?»

Даниэль писал, конечно, не про это, его вещь шире - он о том, что милые люди, окружающие протагониста, уничтожили все тормоза. Да их никогда и не было, собственно. Они реально могут убить друг друга, и их не остановит ни тот факт, что они соотечественники, ни христианский запрет, ни врожденный инстинкт благоговения перед чудом жизни, который на самом деле древней и глубже религиозного чувства. Жизнь дешево стоит - даже тогда, когда написана эта вещь, в шестьдесят первом, в мирное, сравнительно благополучное время, отмеченное оттепельной симфонией государства и общества. Думаю, именно за эту повесть - обнаружившую роковую пустоту на месте всех идеологем - Синявский и Даниэль и пострадали прежде всего: «Что такое социалистический реализм?» им бы уж как-нибудь простили.

Я почти уверен, что если бы день открытых убийств был объявлен сегодня - уцелели бы не многие. Масштабы выкоса населения были бы примерно сопоставимы с той единственной гражданской (как все-таки талантлив Евтушенко! Ведь это он предложил Окуджаве вариант с «единственной» - у него было нейтральное «на той далекой, на гражданской». А она - единственная, всегда та же самая, и Окуджава на ней действительно погиб - трудно сомневаться, что октябрь 1993 года достался ему много тяжелей, чем подписантам «письма сорока трех»). Проблема в том, что российская власть, давно поднаторевшая в создании закрытых обществ, мастерски создает ситуацию, при которой любой хоть сколько-то мыслящий гражданин ненавидит себя, и все вместе терпеть не могут друг друга. Сейчас у нас ровно такая ситуация, и создает ее множество факторов: отсутствие внятной общей, да и личной цели (вертикальные лифты перевозят недалеко, и забираться в них приходится на четвереньках); страшное количество позорной, ничем не прикрытой, наглой лжи на всех этажах общества; подчеркнутый и столь же наглый аморализм большинства должностных лиц; агрессивная риторика, осознание внешней и внутренней угрозы, обострившееся «чувство врага», который везде… Я уже не предлагаю читать форумы и живые журналы - там даже самый невинный вопрос, вроде возрастных границ применения пустышки, немедленно вызывает реакцию столь непропорциональную, что страшно становится за всех этих людей, реальных, ездящих в одном с тобой транспорте. Россия - страна прекрасная и удивительная, но при всех своих несомненных плюсах она еще и абсолютный чемпион по созданию невыносимой атмосферы для подавляющего большинства ее населения. Сегодня душная злоба сгустилась, кажется, до предела, и объявить день открытых убийств снизу мешает только недостаток пассионарности. Все-таки, чтобы убивать, нужна хоть минимальная идея, а общество испорчено консьюмеризмом. Так что прав Борис Стругацкий - за этот самый мещанский консьюмеризм, столь ненавистный бескорыстным шестидесятникам, еще ухватятся как за последний тормоз: жрите сколько хотите, только не стреляйте.

Тошна, душна, самой себе невыносима сегодняшняя Россия. Падающего толкнуть - норма, оскорбить женщину, инвалида, ребенка - норма; убийство - доблесть, милосердие - трусость. Такого растления давно не было - со времен, пожалуй, предыдущей гражданской войны. Как ее ни романтизировали, сколько ни снимали кинематографических финалов с четырьмя всадниками на фоне восходящего солнца, тихо напевающими «Бьют свинцовые ливни, нам пророча беду», - кровь, грязь, а главное - мертвенная бесплодность этой войны очевидны были всем, кто о ней всерьез думал. Конечно, было и вдохновение, и счастье кратковременной свободы, и восторг строителей нового мира - все это отблеском легло на страницы «Чапаева» и даже «Конармии», - да только утопистов выбили первыми. Остались одни Курдюковы, составляющие большинство победителей во время всякой войны. По крайней мере - гражданской. И жить вместе они по-прежнему не научились - это еще одно доказательство, что гражданской войны в России не было. Была бойня, в которой поучаствовали все. Ведь один из главных итогов гражданской войны всегда сводится к тому, что люди преодолевают исходное противоречие, смиряются, начинают жить вместе… А в России вслед за «Незабываемым 1919-м» наступили столь же незабываемые 1937, 1949, 1963, 1993, далее везде. Боен будет еще много, и слава Богу, что пока существует виртуальное пространство, где они развертываются бескровно. Но что-то подсказывает мне, что и это ненадолго.

А гражданской войны не будет, не надейтесь. Для гражданской войны, как и для гражданского общества, нужны граждане.

* ОБРАЗЫ *

Захар Прилепин

Terra Tartarara

Это случилось, когда ничего уже случиться не могло

Все, как всегда, началось неожиданно. Спустя три дня уже никто не мог поверить, что всего этого не было еще неделю назад.

Неделю назад в стране Terre Tartarara выступал министр финансов и в очередной раз уверил всех, что ничего не случится. Неделю назад на первой полосе в прошлом оппозиционной газеты Tomorrow было опубликовано 116-е за минувший год интервью главного редактора с представителем главы госкомитета то ли по энергетике, то ли по кибернетике: в целом, смысл и вопросов и ответов интервью сводился к тому, что Empire № 5 уже вокруг нас, и ее можно потрогать руками. Неделю назад телевидение было как телевидение, президент как президент, Мalakhov как Мalakhov, Sobchak как Sobchak, Мalakhov как Мalakhov.

Ничего не предвещало беды.

Были некоторые проблемы с бывшей колонией страны, землей Ukraine, там как-то постепенно, разгораясь понемногу, началась чуть ли не гражданская война, West против East. Но с другой стороны - разве это касалось страны Terre Tartarara? Напротив, чужие нелады стали, как поначалу казалось, отличным способом еще раз сплотиться вокруг власти в своей земле, где подобного кошмара безусловно никто никогда не допустит.

Нужно было, конечно же, что-то предпринимать, тем более что по всей стране неожиданно стали самоорганизовываться добровольческие пункты, которые легко переходили границу и терялись на просторах Ukraine.

Но все как-то ничего не предпринималось, тем более что внутренняя обстановка все-таки несколько раздражала.

Уже около полугода маленькие банки лопались один за другим, а большие уже устали их подъедать. По всей стране разорилось несколько тысяч малых и средних предприятий, которые не смогли взять вовремя нужные им кредиты, и стремительно расстались сначала со своими работниками, потом со своими помещениями, затем со своими директорами и звучными юридическими именами. Большие банки сначала гарантированно выдавали вклады напуганному и недоверчивому населению в объеме до 700 тысяч, потом сумму снизили до 400 тысяч, потом - до 200.

Все это, впрочем, по-прежнему не имело никакого значения.

Больше всего нервничали граждане, имеющие хоть что-то, но они точно не хотели иметь дело с, так сказать, оппозицией. И, значит, ничего произойти не могло.

А те, кто как и прежде, не имели ничего, смотрели на, так сказать, оппозицию с тем же удивлением, как мужики и мальчишки, зависшие на заборах и деревьях, смотрели в свое время на riot of decembrist.

Оппозиция, как и прежде, щетинилась и повышала голос, но это было немое кино. Тут и не такое не замечали.

К примеру, где-то в районе Caucasus, кажется, в Ingush Republic, уже несколько месяцев шла небольшая позиционная война, имели место захваты заложников и убийства первых административных лиц.

Но и это, знаете, не имело никакого значения.

Равно как и новый виток передела собственности в портовом городе St. Petersburg, связанный с очередной сменой местной власти.

Равно как и недавний случай у границы с государством China, где было вырезано несколько деревень. На главной площади страны, в Большой Башне, минуту подумали, что, может, стоит заявить ноту протеста по этому поводу, но так как никто в мире ничего не заметил, решили тоже ничего не замечать. И не заметили. Быстро отвлеклись на иные заботы, их было много - беда с этими оффшорами.

… Да и какой смысл в этих деревнях, есть они, нету их…

Здесь вообще мало что имело значение ровно до того момента, когда нежданно, в одну секунду значение стало иметь все, в том числе и не имевшее его в принципе. Разом обвалились все смыслы, и все люди предстали голые.

А началось так, по глупости.

Губернатор области N, крайне встревоженный происходящими в его личной карьере событиями, проснулся больной, раздраженный и даже раздавленный. Его, это уже было точно известно, не переназначили на новый срок. Вчера он был на приеме в Большой Башне и, посекундно задыхаясь, пытался доказать, что с его уходом регион обвалится и рассыплется, экономика остановится, а элиты рассеются. Его молча выслушали и не ответили ни слова.

Пора было вставать и уходить.

Губернатор встал, лобастый, лысый и потный, и еще секунду стоял, дерзнув смотреть самому главному человеку в державе прямо в глаза.

- Вас услышали, - сказал самый главный, не отводя взгляда, и губернатор почувствовал, что его жизненный путь завершен, и он ничего уже не успеет, ничего уже не сможет, никому уже не нужен.

- Да что вы услышали… - в сердцах сказал он, разворачиваясь к дверям, и уже на букве «ш» в слове «услышали» начал седеть корнями волос от ненароком вырвавшейся, оплошной и нелепой фразы. На выходе он оглянулся быстрым, взмыленным кабаньим взглядом, надеясь, что никто не понял сказанного им, но по первозданной брезгливости лица главного, уже выговаривавшего что-то секретарю, все стало окончательно ясно.

Утром губернатор пришел на работу с жуткой головной болью, и тут же был огорошен своим собственным ставленником и крепким другом, начальником местного MVD, потребовавшим срочной встречи и с порога доложившим о шумных беспорядках в кварталах проживания выходцев с Caucasus.

- В чем проблема? - прохрипел губернатор, сжимая голову и потряхивая ей, в детском ожидании, что произошедшее вчера окажется все-таки сном.

- Выходцы с Caucasus утверждают, что милиция убила их человека. Это был очень важный человек. Муфтий.

- Кто?!

- Mufti.

- Кто убил, я спрашиваю? - прорычал губернатор.

- Наши опера. Вчера. В кафе на рынке, - скороговоркой ответил глава MVD. - Но это пока закрытая информация.

Губернатор сжал голову еще раз, так, что, показалось, хрустнула черепная коробка.

- Это не сон, - сказал губернатор. Начальник MVD вскинул умные глаза, понял, что фраза его не касается, и сделал вид, что ничего не расслышал.

- Сядь, - попросил губернатор. - Давай-ка, выпьем, - и вызвал секретаря.

Принесли коньяк, включили огромный телевизор, размещавшийся напротив губернаторского кресла, закрытый в обычное время специальной панелью. Сразу угодили в новости. В Ingush Republic вчера ночью была попытка штурмовать здания MVD и республиканской управы. Властью был открыт огонь на поражение, погибли люди.

Следом шел комментарий второго лица в государстве, который привычно и жестко говорил о необходимости соблюдения конституционного порядка и недвусмысленно выразил поддержку руководству Ingush Republic. Видимо, ему больше ничего не оставалось делать: а кого еще было поддерживать там, в конце концов.

Тут начальнику MVD позвонили, и он несколько секунд сидел с ледяным лицом; маленькая трубка почти исчезла в мохнатом ухе.

- Демонстрация у здания MVD. Весь центральный рынок собрался… - сообщил он губернатору, отключившись. -… Возбужденные…

(Наполненные стаканы остались стоять на столе. Этот коньяк выпьет спустя день совершенно посторонний человек, в недавнем прошлом - водитель трамвая.)

- Пожестче там! - крикнул губернатор вслед начальнику MVD, вдохновленный увиденной на экране картинкой. - Дави, если что!

- Пожестче там! Выводи спецназ, - отзвонился начальник MVD своему заместителю спустя минуту.

- Пожестче, ребята! - сказал начальник спецназа личному составу за 10 минут до того, как они высыпали в заднем дворе здания MVD, и за 15 минут до того, как они выстроились цепью перед злыми, гортанно кричащими людьми.

Собственно, стрелять никто не собирался, но в толпе кто-то бросил безобидный, но очень дымный взрыв-пакет, и у парня по имени Gavrila Princip, не выдержали нервы. (Он только что отслужил «срочку» в районе Caucasus, и собирался жениться на подруге убитого в Ingush Republic однополчанина - но подруга была против.) Gavrila, неожиданно для себя самого, дал очередь прямо в толпу, а толпа неожиданно для самой себя, тоже оказалась немного вооружена. Стрелять начали все, но у спецназа стволов было больше, и вскоре они убили множество людей, причем, отдельных из них догоняли уже во дворах.

По странному стечению обстоятельств в тот же день через тот же город проезжал поезд, где один вагон был занят парой взводов из состава спецбатальона «Caucasus - East» - они направлялись в портовый город St. Petersburg, разрулить одну сложную ситуацию, связанную с очередным переделом собственности.

В городе N вспомнили об этом только за десять минут до прибытия поезда. Начальник MVD решил блокировать опасный вагон, во избежание эксцессов, тем более что в городе творилось черт знает что. Но в вагоне уже знали о происходящем - им отзвонились собратья из города N, причем звонок, как и следовало ожидать, был маловнятный: в трубку кричали, что «… тут озверели совсем… стреляют всех подряд… Dghohar убит… да-да, двоюродный брат твоего дяди по матери… Hasan убит… да, да, шурин твоего троюродного брата по отцу… вас положат прямо в поезде, клянусь… береги себя, брат!»

Был сорван стоп-кран, бригада высадилась в течение сорока секунд, через 11 минут захватила на трассе три легковых машины и фуру, через 27 минут беспрепятственно, за 1500 rupee, въехала в город через пост GIBDD; а через 39 минут в городе началась гражданская война.

Начальник MVD был убит одним из первых случайной пулей, влетевшей в окно его кабинета, а затем в мохнатое ухо.

Растерявшийся губернатор позвонил в Большую Башню. Его соединили с нужным человеком. Нужный человек безобразно накричал на губернатора (кричал почему-то с акцентом), а в финале разговора послал собеседника прямым текстом.

Слыша беспрестанную стрельбу по всему городу, губернатор выпил два стакана коньяка, сказал: «Да пошли вы сами…», заказал бронированное авто и выехал в аэропорт, откуда вскоре вылетел за границу.

На помощь бойцам спецбатальона «Caucasus - East» стремительно выдвинулось ополчение из соседнего региона. На помощь горожанам стремительно вернулось ополчение, направлявшееся в сторону Ukraine.

Регион оказался лишен управления, и в городе немедленно начались погромы. Свои боевые бригады быстрее всех организовали: местная преступная группировка - это раз, и служба охраны градообразующего предприятия - это два.

В течение двух суток партизанская война и хаос перекинулись в соседние регионы. В тот же день, в разных концах страны, никто уже не знает по какой причине, случились две крупные аварии; в Ingush Republic все-таки сменилась власть, и новоприбывшие сразу же объявили о своей независимости; у границы с государством China началась натуральная резня; в портовом городе St. Petersburg другие два взвода спецбатальона «Caucasus - East», все-таки добравшиеся до места назначения, взяли заложников, но ничего не потребовали.

Зато банки, наконец, лопнули, сразу все. Остановился транспорт. Упал курс rupee.

Воинские подразделения центральной части страны стремительно проявили свою полную деградацию. Самоорганизованные части народного ополчения отказывались воспринимать хоть чьи-то приказы; но им никто ничего и не приказывал.

Когда, на пятый день, обращение к нации из глубин Большой Башни было все-таки готово, в половине центральной части страны не было ни местной власти, ни электричества.

… Странная встреча случилась спустя неделю у бывшего губернатора.

Он шел по шумному коридору многоэтажного здания; здесь никто не говорил на его родном языке, но все говорили на чужом, неустанно перебегая из комнаты в комнату (на телевизионных экранах шли стремительные, невнятные, шумные новости из родной страны губернатора). Он только что провел, как сам он это назвал, «консультацию».

У переводчика были рыжие пальцы, он сидел совершенно бесстрастно, но губернатор мучительно мечтал удавить этого свидетеля сразу после завершения беседы.

Но беседа завершилась, и он никого не удавил, а шел себе и шел по коридору.

И тут ему встретился тот человек, что неделю назад послал его прямым текстом, когда губернатор звонил в Большую Башню.

Они минуту стояли молча друг напротив друга.

- Ты что здесь делаешь? - мрачным шепотом спросил житель Большой Башни; впрочем, в речи его чувствовалась некая неуверенность.

- Ты же меня послал, - сказал бывший губернатор шепотом, ухмыляясь, и уверенно перейдя на «ты», - ты сам, что здесь делаешь? - спросил он.

- … Я не послал, - ответили ему, и улыбка смягчила губы отвечавшего. - Я не послал тебя, - повторил он по слогам, - я просто назначил тебе встречу. И, видишь, мы все здесь встретились.

Дмитрий Ольшанский

Двое с пальмовыми ветвями

1 мая 1918 года в Москве

Cхожие мысли однажды услышал я и в проповеди снегиревского батюшки отца Никодима. Как-то заговорив о вражде христиан между собой, он вдруг резко перешел к нашей Гражданской войне и заявил, что она никому в укор поставлена быть не может. Те, кто в ней убивал, и те, кто погибли, каждый на свой лад хотели спасения человеческого рода. Они, исполнившись верой, как и положено, под водительством пророков и пастырей, шли к раю - неважно, небесному или земному. Ошибались они или нет, судить не нам.

Владимир Шаров

конспиратор

Бывший студент, бывший социалист-максималист самого разрушительного направления, бывший наследник трехэтажного дома на Долгоруковской улице, теперь уже безнадежно национализированного, бывший ниспровергатель основ, впервые в жизни оставшийся без родителей и потому стремительно, в шесть месяцев, повзрослевший, Григорий Исаакович с раннего утра топтался возле Исторического Музея и старательно делал вид, будто участвует в первомайском шествии.

Затеряться в толпе, как велел ему вчера Флегонт, оказалось не так-то просто.

- Вас ни в коем случае не должно быть заметно, - зудил Флегонт, снова и снова нервически поправляя рваную, для пущей конспирации полностью затемнившую окно занавеску, - но за те часы, что большевики проведут на площади, вы узнаете о них все, что только возможно. Содержание речей, численность полков, их вооружение, личная охрана главарей, автомобили, оцепление у всех ворот, слухи, происшествия, китайцы - нас интересуют любые сведения, что вы там выведаете. Со своей стороны, я обещаю доложить лично Борису Викторовичу о ваших успехах, если, конечно… - тут Флегонт окончательно уткнулся взглядом в занавеску и на минуту перестал замечать своего подчиненного, -…таковые, как мы надеемся, воспоследуют.

Мысль о том, что его успехи станут известны самому Борису Викторовичу, была сладкая, пьяная.

Но пока что докладывать было нечего.

Военный парад и все основные торжества, как обьяснили Григорию Исааковичу словоохотливые старухи у Иверской, почему-то перенесли на Ходынку, в то время как здесь вот уже третий час происходило нечто весьма заурядное и ничем совершенно не примечательное. Вздрагивая и уворачиваясь от пронзительного ветра, со стороны Никольской улицы по направлению к Москворецкой брели небольшие, по трое-пятеро, компании победившего пролетариата, все довольно оборванные и облезлые. Всякий раз, когда ветер хищно налетал на них, знамена с кривоватыми надписями «Освобожденный труд раскует мир из цепей капитала!», «Каждому гражданину революция дарует жизнь, но жизнь и потребует!», «Проснись дремлющий рабочий! Гидра буржуазии не спит!» сами собой широко развертывались и летели высоко над головами, но, как только порыв стихал, флаги и лозунги почти что падали на головы шествующих, и те, бранясь и бормоча что-то, отдирали их от себя и вяло подымали руки.

Хуже всего было то, что и ему самому, разумеется, в целях конспирации, приходилось держать в руках знамя с лозунгом. «Одолеем чуму империализма и капитала!» - торжественно сообщал Григорий Исаакович Красной площади и всему миру, сгорая в это время со стыда, хотя еще год назад он, по правде сказать, был бы счастлив разгуливать с чем-то подобным.

Время от времени на голову Григорию Исааковичу сыпались какие-то мокрые бумажки - должно быть, листовки, сброшенные с противно гудящего наверху аэроплана. Развернув одну из них, он с ненавистью узнал о том, кто, а именно он сам, сегодня является авангардом мирового рабочего движения, переходящего в наступление на эксплуататорские классы. Листовка то и дело бесцеремонно тыкала, как если бы хулиганским жестом брала читателя за пуговицу, и грустнее всего было узнавать в тяжеловесных оборотах речи неизвестного комиссара те самые выражения, которыми он сам еще так недавно громил несознательных товарищей по университетскому курсу.

Уже не думая о конспирации, он красноречиво озирался по сторонам, великое множество раз бесцельно бродил вдоль стены Музея, а когда наконец спохватывался, что со всех сторон на него могут быть устремлены злые, подозрительные взгляды - неуклюже сплевывал и спешно показывал пустоте вокруг себя семечки и папиросы, предусмотрительно купленные в целях уравнения себя с народом и теперь без всякого употребления томившиеся в карманах.

Но сколько не жди, а Флегонт будет им недоволен.

Никто не выступал еще сегодня на площади, хотя деревянная трибуна возле Минина и Пожарского явно готовилась для ораторов. Никаких полков пока видно не было. Из всех видов вооружений ему бросились в глаза только отдельные винтовки за спинами нескольких то ли красноармейцев, то ли краснофлотцев, то ли красногвардейцев, явно разбойничьего вида типов, которые одни на всей демонстрации сохраняли важное выражение лиц, до того важное, что самый высокий из них то и дело снимал оружие с плеча и позировал с ним, словно бы только что самолично изловил если не самого Клемансо, то уж по меньшей мере Керенского. Никого из известных по фотографическим изображениям и карикатурам вождей в первомайских рядах также не наблюдалось - возможно, они сразу отправились на Ходынку, а может быть, все еще тревожно ожидали чего-то за своими крепостными стенами. Из всех слухов, которые Григорию Исааковичу удалось подцепить у Иверской (расспрашивать хмурых пролетариев он, к стыду своему, так и не решился), самым правдоподобным был тот, что большевики, мол, готовят все эти праздники и командуют шествиями для того только, чтобы в конце концов, и не далее как этим же летом, вернуть на престол Николая, тайными агентами которого они и являются. Вот только восстановят в народе порядок и послушание - и сразу же царя на место.

Но Григорий Исаакович сомневался, что Флегонта заинтересует народная логика.

И, уж конечно, здесь не было ни одного китайца. Один скверный ветер, и все больше с дождем. Состоящая из разноцветных кружков, ромбов и прямоугольников гидра буржуазии, нарисованная на большой доске, намокла и расплылась, от чего приняла вид еще более отвратительный. Стоять на одном месте, соблюдая при этом конспирацию, за всеми наблюдать и ждать важных событий было холодно.

А может их и не будет, событий?

Семечки, которые он все равно не умел грызть, выскользнули из ладони и посыпались на мостовую. Григорий Исаакович проклинал всех. Флегонта, который отправил его сюда мерзнуть неизвестно зачем. Комиссаров, предъявляющих себя массам повсюду, но только не там, где ему выпало сегодня дежурить. Дремлющих на ходу пролетариев, с их гидрами и цепями, которые в эти шесть месяцев, казалось, заполонили собой весь привычный мир и уже никогда не уйдут из него в свое вожделенное царство социализма, труда и свободы. Он проклинал и себя - за чтение революционных книжек, за демонстративные, только чтобы позлить родителей, радикальные разговоры, за тайную убежденность, что разрушать и ниспровергать можно бесконечно, ибо нечто очень важное, сохраняющее жизнь его и близких, все равно ни за что не разрушится. Как глупа была эта самоуверенность, с которой он, не имеющий никакого понятия о слежке, маскировке, разведке, взялся караулить большевиков на Красной площади! Еще бы, ведь его похвалит сам Борис Викторович. Как же. В действительности, ему самому стоило бы поблагодарить эту власть за то, что она все никак не соизволит явиться. Когда явится - его тут же заметят и заберут.

А ведь еще две недели назад, в восторге от первой встречи с Флегонтом, он воображал себе скорое крушение большевизма, неожиданную, но в чем-то принадлежащую и ему победу, открытые ворота Кремля, сквозь которые свободно, как в прошлом году, идет гуляющая публика…Ничего этого не будет. Он вовсе не повзрослел, а всего лишь кинулся из одной наивной крайности в другую, примкнул к тем, кого ждет провал, арест, поражение, а затем, вероятно, и смерть. Как можно было осенью отказаться ехать с родителями? Это гнусное знамя с колючим древком, которое нельзя выбросить, нельзя даже на минуту выпустить из рук, стерло пальцы до крови. Хорошо бы сбежать отсюда прямо сейчас, а потом уже придумать приличные обьяснения. Когда же эти сволочи устанут маршировать, каким должен быть дождь, чтобы их смыло прочь с площади, вон из города…

Странный шелест за спиной оборвал эти сердитые рассуждения.

На ближайшей к зданию Музея кремлевской башне (он не знал, как она называется), прямо над воротами, красовалась огромная революционная тряпка, как обычно, кричавшая ура всемирному рабоче-крестьянскому интернационалу. Теперь, обернувшись, он увидел, как она, без всякой причины, ибо ветер вроде бы чуть притих, слетела с каменной поверхности и медленно опустилась вниз, прямо под ноги удивленному часовому. На том месте, которое она закрывала, оказался православный образ, икона какого-то неведомого святого. Святой был пожилым, седобородым и, как показалось Григорию Исааковичу, довольно грозным. Следы от выстрелов и артиллерийских залпов полностью стерли его левую руку, но в правой он держал высоко поднятый меч, своей тонкостью и изяществом почему-то напоминавший иллюстрации из детской книги о мушкетерах. По обе стороны от святого помещались два ангела, хрупкие черты которых были повреждены куда больше, и единственное, что еще можно было заметить - какие-то мирные, вовсе не похожие на мечи, предметы в их руках. Казалось, что они доверчиво обращаются к святому, совсем не глядя на его оружие, как если бы были детьми, пришедшими пожаловаться на какого-то невидимого обидчика. Они так бережно держали свой стершийся от пулеметного огня груз, глядя на заступника.

Что они принесли ему? Этого он не мог разглядеть.

Но в этот момент важнее всего было то, что он никак не мог отвести глаз от образа. Святой глядел на него строго, но в этой строгости одновременно жило многое: и прямой вопрос, отчего он трусит и ерзает, на который нечего было ответить, и словно бы отдававшееся тонким мечом указание не теряться, не прятаться, а еще оттенок снисхождения, благословения даже, явно внушавшего надежду на то, что пустое, скучное и опасное дело, ради которого он застрял здесь надолго, окажется частью чего-то важного, сделается началом совсем другой, куда более сложной и драгоценной борьбы, нежели та, которой так театрально гордились мокрые флаги, картонки и тряпки вокруг.

Погоди, будет тебе еще и весело и тяжело, - обещал ему этот взгляд, казалось, обращенный к мельтешащей внизу площади с каких-то безмятежных, бесконечно удаленных от нее высот.

Когда Григорий Исаакович отвернулся от образа, ему уже менее всего хотелось покидать демонстрацию. И дело было уже не в том, что скажет ему Флегонт, что подумает о нем Борис Викторович. Размахивая знаменем, как самый заправский пролетарий, и уже не помня ни о какой маскировке, он нетерпеливо зашагал в сторону Минина и Пожарского. Тем более, что там, кажется, начинался митинг.

попович

Бывший семинарист, бывший крайний консерватор самого рептильного направления, бывшая любовь всего отцовского прихода, бывший любимец епископа Феодора - ректора родного училища, Иван Александрович был совершенно счастлив оказаться на первомайском параде уже на третий день своей службы в Красной Армии.

Единственное, что портило ему триумфальное настроение в праздник, было никак не выходящее у него из головы брезгливое-жалостливое выражение на лице врача в районном комиссариате. Врач должен быть всего лишь осмотреть его и поставить печать, одну из многих. Но, когда на столе у него оказались анкета и заявление Ивана Александровича, он неожиданно углубился в чтение, как если бы изучал течение болезни опасно хворающего пациента. Иван Александрович возвышался над столом (еще в училище он был выше всех, это ему и в армии, может быть, пригодится) и терпеливо ожидал начала осмотра. Наконец, доктор будто очнулся, отложил бумаги и уставился на него.

- Значит, вы, гм, сын… священнослужителя? - вежливо кашлянув, спросил он и задумчиво похлопал себя по щеке.

- Так точно.

- И отличались примерным поведением и прилежанием в духовном училище, а далее и в семинарии?

- Так точно.

- А теперь изъявили добровольное желание вступить в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии?

- Так точно.

- Что ж… извольте получить вашу печать.

И доктор отпустил его без всякого осмотра, но те бесконечно долгие минуты, пока он молча, с недоумением глядел на Ивана Александровича как в зеркало, в котором на мгновение показалось иное лицо - были почему-то невыносимы, и даже теперь, три дня спустя, их никак не получалось забыть.

Но к черту врача. Сегодня Первое мая.

Пока новобранцы, а Иван Александрович шел среди них первым, маршировали на Красную площадь от Хамовнических казарм, где их пока что разместили, погода становилась все лучше и лучше. Само солнце, обыкновенно еще жадное на тепло в эти дни, казалось, присоединилось к коммунистической партии. Ветер, широко поднимавший знамена представителей Эйнема, Гужона, Цинделя и Бромлея, с которыми они соединились на пути к площади, был ласковым и мягким, как вата. Он лишь легонько подталкивал шествие к тому месту возле памятника Минину и Пожарскому, где должен быть состояться митинг, словно бы и ему, ветру, в точности как самому Ивану Александровичу, не терпелось услышать выступления товарища Троцкого и товарища Каменева. А когда порыв утихал и лозунги клонились вниз, демонстранты, о чем-то весело переговаривавшиеся друг с другом, с силой толкали флаги к небу, так, что за стеной из красных материй Покровский собор становился почти незаметным.

Аэроплан, ласково гудевший где-то наверху, осыпал Ивана Александровича и его товарищей листовками, как цирковым конфетти. Развернув одну из них, он прочел краткую историю празднования Первого мая: забастовка в Чикаго, расстрел на площади…рассказ этот чем-то напоминал жития святых, которыми много лет терзали его преподаватели, но на этот раз ему не нужно было ни механически заучивать важнейшие места, ни терпеливо преодолевать ощущение чего-то безразличного, казенного. Строки неизвестного происхождения, отданные ему кем-то почти с облаков, как будто крепко брали его за ворот шинели и спрашивали: а ты знаешь, зачем сюда заявился? Знаешь, что бывают на свете и вовсе не праздничные, а кровавые, пока непредставимые для тебя сейчас революционные выступления? Не слиняешь, не запросишься домой, если что?

Ему было и страшно и радостно от этих вопросов.

Мешала только винтовка.

Иван Александрович совершенно не умел стрелять и, вплоть до позавчерашнего дня, вообще никогда не брал в руки никакого оружия. Стрелковые курсы были у них еще впереди и, если точно следовать уставу, они должны были ходить безоружными, но, в честь большого праздника и предстоящего парада, каждому из них в казармах выдали сегодня не только обмундирование, но и винтовку. Теперь, когда ее нахождение за плечом представлялось Ивану Александровичу хоть и в небольшой степени, но уже обычным делом, он понял, что внешний вид вооруженного человека, каким он привык видеть его на улицах и в иллюстрированных изданиях - это вовсе не то сложное состояние, которое отныне обременяло и даже изумляло его. Дело было не в том, что винтовка, вместо со штыком, оказалась довольно-таки тяжелой, и ствол ее время от времени бил его чуть пониже лопатки, и даже не в том, что его, ни разу в жизни не стрелявшего, не оставлял страх случайного выстрела, произведенного по роковой неосторожности, страх своего или чужого увечья. Важнее всего, что оружие было не естественной частью его собственного облика, как то полагалось любому солдату с картинки, но скорее каким-то странным, нелепым предметом у него на плече, подобно тем причудливым знакам чужого религиозного культа, какие можно увидеть на церковной процесссии в далекой стране. Его и без того длинная фигура, довершенная высоким окончанием штыка, сделалась несуразной, смешной. Чем дальше по направлению к площади шел Иван Александрович, тем больше ему казалось, что он тащит на себе какой-то брусок, случайую доску, которую он зачем-то подобрал на улице и которую теперь неудобно бросить, а вовсе не орудие чьего-то будущего убийства. О том, что из этой самой винтовки, этим самым штыком кого-то можно и нужно будет убить, Иван Александрович ни разу еще не думал, а когда один раз эта мысль все-таки пришла к нему, он сумел легко отогнать ее, настолько она, трудная и тяжелая, не вязалась с его собственным глупейшим видом. Его, подумать только, красноармейца, впервые идущего по улице уже не по собственной надобности, а на самый настоящий военный парад. Но винтовка, неуклюже барабанившая по спине, не давала ему покоя - он то и дело снимал ее, крутил в руках, примеривая и так и этак, точно незнакомую игрушку, а затем, убедившись, что все равно пока что не сумеет как следует с нею сладить, убирал ее обратно за спину.

Неужели все это взаправду, счастливо думал он, как будто бы только что убежал с уроков и мог при этом уже не бояться возможного наказания. Вот я выхожу на площадь, вот прохожу мимо Казанского собора, равняю шаг, заворачиваю, спотыкаюсь, снова выравниваю шаг, обхожу рабочих, и за все это время никто не остановит меня, не закричит, не сделает так, чтобы я понял, что все это шествие, и митинг, и парад - недоразумение, пуф, мираж. Если бы ректор видел меня сейчас… но тут Иван Александрович вдруг ясно разглядел перед собой хорошо знакомое, сморщенное лицо ректора, епископа Феодора, и понял, что тот не сказал бы ему вовсе ничего резкого, а только озабоченно перекрестил его, как тяжелого больного в жару и бреду. Ректор почему-то слился в его воображении с издевательской жалостью комиссариатского врача, отчего Иван Александрович, по-прежнему шагавший по площади, почувствовал себя уязвленным, обиженным даже. Коммунизм и пролетариат - это совсем не шутки, как вам всем, господа, представляется! - захотелось сердито прокричать ему, но кричать было некому. Мы еще убедим вас, что все в мире устроено не по-вашему, и никогда по-вашему больше не будет! - ссорился он с ректором и врачом, мысленно отдаваясь участию в некотором множестве, состава которого он сам еще не знал, и даже не хотел знать в эту гневную секунду. Достаточно было и того, что он мог и хотел в нем участвовать.

Гидра мировой буржуазии, нарисованная из кружков, ромбов и прямоугольников на большом деревянном щите, смотрела на Ивана Александровича ласково и даже как-то утешительно. Пока он злился, пошел дождь, но такой же смирный, уютный, как и ветер до этого. Но теперь его уже ничто не радовало.

Мы вам еще покажем, снова начал он шипеть про себя - и тут его отвлекли прерывистые, но все же очень резкие звуки, как будто что-то рвалось и портилось где-то совсем рядом. Он остановился и обернулся.

В двадцати шагах от него была Никольская башня в окружении низеньких часовенок, снизу вся разбитая от артиллерийских обстрелов. Над ее воротами вывешено было большое красное знамя, кажется, посвященное мировому Интернационалу. Теперь, на глазах у Ивана Александровича, оно разрывалось и слетало вниз - точнее, отдельные его части ровными, как в мастерской отрезанными кусками плавно опускались и падали к ногам задравшего голову часового. За знаменем оказался образ Николая Угодника, с разбитым пулями крестом и отчетливо видным мечом, в окружении двух ангелов, почтительно державших пальмовые ветви.

Пальмовая ветвь обыкновенно служит символом мученичества, как-то само пришло в голову обьяснение, много раз слышанное в училище.

Ангелы, основательно поврежденные пальбой, и, вследствие разнообразных огнестрельных следов уже не похожие между собой, любовно смотрели на Святителя Николая, смотрели, аккуратно сжимая свою ношу, но, казалось, совершенно не замечали друг друга. Им, соседствовавшим так близко, не было друг до друга никакого дела - они были всецело поглощены созерцанием святого.

А он, подняв меч, смотрел прямо на Ивана Александровича. Во взгляде его, вполне открывшемся, когда предпоследний кусок ткани спустился на землю, можно было прочесть и воинственность, и огорчение, и суровую решимость открыть какую-то новую, невыносимую правду, но Иван Александрович, не ожидавший такого столкновения именно здесь, именно сегодня, увидел в нем нечто мгновенно его успокоившее, примирившее, изгнавшее прочь его прежнее раздражение.

Ему показалось, что все его неловкое, лишнее прошлое, в одну минуту оказавшееся перед ним на покалеченной башне, на него уже не сердится, и не осуждает, но лишь тихо следует за ним.

Даже сейчас я как-нибудь останусь с тобой, словно бы шепнул ему образ, выглянувший из-под знамени.

И та мучительная дистанция между озабоченным, грустным ректором, который даже теперь наверняка любил и молча перекрестил бы его, и этими галдящими вокруг него гужоновцами и бромлеевцами, один из которых, тощий, растрепанный, вдруг замахал флагом, на котором было выведено «Одолеем чуму империализма и капитала!» и, мелко семеня, побежал к Минину и Пожарскому, под ногами у которых начинался митинг, - теперь эта дистанция разом пропала. Злости больше не было. Весь его жар, все болезненное волнение - исчезло.

И, вместо того, чтобы поклониться, Иван Александрович как-то неловко улыбнулся Святителю Николаю, как воспитанные дети улыбаются незнакомому взрослому, вручившему им нежданный, удивительный и не открытый еще до конца подарок.

Наталья Толстая

О жуликах и героях

Фронтовые сводки

В доперестроечные времена наша тихая монотонная жизнь озарялась время от времени нечаянной радостью. Вспомни, товарищ, продуктовые наборы тех лет, их называли «заказы», хотя никто ничего не заказывал: государство само их формировало и время от времени вбрасывало. Надо же иногда побаловать народ. Давали заказы на заводах и в ПТУ, но и НИИ, и вузам кое-что перепадало. В вузах продукты распределяли профсоюзы, выходило по пять-шесть наборов на кафедру, а там уж их разыгрывали между сотрудниками. Заказы состояли из дефицита и нагрузки. Дефицит - это банка сайры, плавленый сыр «Виола» и твердокопченая колбаса, а нагрузка - пачка перловки, несъедобные конфеты «Ласточка» или банка свиной тушенки из военных запасов. Сорок лет прошло, а народ помнит, какие наборы были на майские, а какие - на ноябрьские. В табеле о рангах растворимый кофе шел на первом месте, чай «со слоном» - на втором. Кто же мог предвидеть, что настанет день, и грянет изобилие, и будем, смеясь, вспоминать о советском убожестве и о тех приснопамятных пайках рабов.

Вообще, лицемерие брежневской поры было трогательное, с человеческим лицом. Просматриваю свои конспекты по научному атеизму. Читаю: «Путаное, противоречивое, так называемое „христианское учение“»… И в то же время в Чистый четверг в продажу поступает кекс «Майский» (он же - пасхальный кулич), а в Страстную пятницу в магазине канцелярских товаров появляется на прилавке «краска для окрашивания яиц».

Жулики в Питере были всегда, но поскольку граждане делились горьким опытом, а у жуликов все было по шаблону, без фантазии, то урон был не так велик. Все эти звонки в квартиру: «Хозяйка, меду не надо? Липовый, от всех болезней, из Башкирии везем. Даем пробовать». Ежу понятно, что под тонким слоем меда в этих трехлитровых банках - патока. Раз купишь такую банку, а второй раз спустишь на продавца собаку.

В начале девяностых жилось голодно, но весело. Всем виделись миражи: кому - отмена виз, кому - возвращение родового поместья. Знакомый профессор сидел в своей «Волге», ждал жену из поликлиники. По тротуару, поглядывая на часы, ходил взад-вперед какой-то парень. В руках у него было три пластиковых пакета. В каждом пакете опытный профессор распознал набор забытых деликатесов: растворимый кофе, три пачки индийского чая и две консервные банки без наклеек, но по образу и подобию напоминавшие тушенку. Профессор высунул голову из машины.

- Молодой человек, где кофе брали?

- У нас на заводе. Вот, взял себе и двоим ребятам с автобазы. Я на электричку опаздываю, а этих придурков нет. Тут, у проходной, договорились встретиться. Сделаешь людям добро, а они…

Профессор заволновался.

- Товарищ, если у вас есть лишние наборы, я бы купил. А что за консервы?

Парень подошел ближе.

- Тушенка говяжья. Этикетки отклеились, видите? Читайте: изготовлена месяц назад… Знаете что? Если вам так нужно, берите и мой заказ. Мне сегодня надо в три места успеть, не хочу с мешком таскаться.

Надо ли говорить, что банка из-под растворимого кофе была набита свежими опилками, вместо индийского чая профессор получил жеваную бумагу, а в консервных банках обнаружили фаршированный перец, опасный для жизни. И все это в трех экземплярах.

Из мемуарной литературы мы знаем, что Максим Горький любил, когда его обманывали, восхищался ловкостью итальянских мошенников. Но то было на Капри. Наш профессор стал посмешищем в своем НИИ высокомолекулярных соединений, а любимая жена, прошедшая с ним вместе долгий жизненный путь, впервые назвала его старым дураком.

Сорок лет уборные филологического факультета ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени Ленинградского государственного университета имени А. А. Жданова представляли собой следующее. Представьте себе: на все огромное здание филфака всего три туалета: один мужской и два женских. Про мужские не скажу, не бывала, но запах достигал набережной Невы: говорили, что эта уборная не ремонтировалась с 60-х годов XVIII века, когда здание построили. Женские туалеты (студентки в перерывах мчались туда сломя голову - занять очередь) были темными узкими катакомбами. На полу всегда, и летом, и зимой, стояла вода, поэтому к цели добирались или по кирпичам, поставленным на попа, или по доске. С доской бывали проблемы: если вы становились ногой на ее край, то противоположный конец доски поднимался и ударял вас в лоб. По лбу получали и первокурсницы, и убеленные сединами преподавательницы. И с этим ничего нельзя было поделать.

Как только марксизм-ленинизм вкупе с диаматом и истматом убрали из учебных планов, приметы новой, цивилизованной жизни начали появляться повсюду. Однажды филологи проснулись в другой стране: на факультете открыли десять новых, сверкающих чистотой туалетов. Сине-белый кафель, имитирующий дельфтские изразцы, лампы дневного света, зеркала… Но главное - шведские унитазы фирмы «Густавсберг», лучшие в мире. К нам приходили делегации из других вузов, любовались, завидовали. Первую неделю в туалетах звучала музыка, концерты Рахманинова, кажется. Но недолго музыка играла: пять унитазов из десяти бесследно исчезли. Сперли. Понять можно: вещь уж больно хорошая. Студенты кивали на профессуру, профессура - на работников деканата. Бог их разберет. Но с тех пор на факультете завели военизированную охрану, с собаками.

Отшумели бурные годы. Очереди и всякий дефицит забыты. Граждане вернулись на свои сотки, уселись перед интернетом, покатили по белу свету - в Турцию и Египет. Политические страсти улеглись. Себе дороже. Но, оказывается, есть борцы, и их немало, и борются они за сады и парки, за свой сквер и свой пруд. Нынешнее руководство города с остервенением рубит деревья и выкорчевывает кусты, и терпение народа кончилось.

На дне рождения у коллеги я познакомилась с молодой женщиной, математиком. Вот ее рассказ.

- Я родилась и выросла в Петроградском районе, наши окна выходили в сад, где я гуляла с няней, а потом и со своими детьми. Там пели соловьи. Знала, что городские власти губят фауну и флору по всему городу, но когда принялись за наш любимый сад… Единственный, последний в нашем старом районе. Я начала бороться и подняла на борьбу жильцов. Мы писали письма, заявления и петиции. В результате сад огородили и привезли строительную технику. Мы создали комитет, председателем выбрали ветерана войны, героя, в надежде, что к нему прислушаются: как-никак старик отстоял Ленинград. Думали, может и теперь отстоит. Ветерану русским языком объяснили: во-первых, у вас не сад, а сквер, а во-вторых, сквера тут не будет, решение принято. После передачи по телевизору с жильцами встретилась губернаторша и успокоила: никакого решения еще нет, устроим общественные слушания, учтем и ваше мнение. И тут же пошли звонки с угрозами. Многие отступили, но не все. Мы стали по очереди дежурить в саду в ночное время, ведь они повадились спиливать деревья по ночам. Неделю назад в сквере дежурила пенсионерка с ротвейлером. Домой она больше не вернулась: вместе со своим псом она попала под асфальтовый каток. Несчастный случай произошел в белую питерскую ночь, в соловьином саду.

А женщина, которая нам рассказала эту правдивую повесть, на днях уезжает в Голландию. На ПМЖ.

P. S. Свежие новости. «Городской Комитет по градостроительству и архитектуре предложил исключить из списка охраняемых зеленых территорий больше полутора тысяч скверов и садов».

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Агент Кремля

Человек, который думал, что он разведчик

I.

- Так кем же вы все-таки работали? - спросил я.

- Координатором личной секретной разведки и контрразведки Генерального секретаря ЦК КПСС, - ответил он, и мы оба замолчали. Он - вероятно, чтобы насладиться моей обескураженностью, я - чтобы не задать следующий напрашивающийся вопрос: «А вы не сумасшедший?»

Дальнейшее цитирую с его слов. То, что он рассказывает, глупо считать правдой и обидно считать просто враньем, поэтому пока стоит отнестись к его словам нейтрально - как к версии. А выглядит версия вот так:

- Я даже не знаю, кто у кого украл схему - мы у Моссада или Моссад у нас, но принцип был тот же - в своей стране мы работали, как в чужой. Никто о нашем существовании не знал, все думали, что есть только Лубянка, но что такое Лубянка? Пугало для населения. Ходили в погонах, все их знали - вон, мол, разведчик пошел. Что это за разведка? Взять хотя бы бобковский отдел (Пятое управление КГБ СССР под руководством Филиппа Бобкова, см. «Русская жизнь» № 15. - О. К.) - я, когда встречался с митрополитом Питиримом, брал у него список сотрудников его епархии и показывал - вот этот у тебя от Бобкова, этот тоже от Бобкова, - комедия, да и только. Питирим на Бобкова не работал, он работал на нас - сейчас об этом уже можно говорить, а о живых людях я ничего не говорю. Нас было много, друг о друге мы знали мало, работали автономно, каждый подчинялся начальнику системы, или, как мы ее называли, паутины. Начальником был Суслов - всегда, с самого начала. Паутина образовалась из разведки Коминтерна - когда Коминтерн распустили, разведка осталась, и в 1943 году Сталин поставил Суслова во главе этой разведки, и он до самой смерти ею руководил. Менялись Генеральные секретари, менялось политбюро, а на Суслове это никак не отражалось, паутина всегда подчинялась ему. Мне Суслов об этом рассказывал, когда брал меня на работу. У него в кабинете хранился составленный Сталиным устав разведки, напечатанный в единственном экземпляре, Суслов мне его показывал. Удостоверений, учетных карточек, конечно, никаких не было - абсолютная секретность, понимаете же. А крыша менялась раз в несколько лет.

II.

«Крыша», о которой рассказывает Александр Байгушев, - это легальные места его работы, обозначенные в трудовой книжке. Трудовую книжку он мне даже зачем-то показал - все сходится, и, надо сказать, список рабочих мест свидетельствует в его пользу - и агентство печати «Новости», в котором он проработал почти десять лет, и тем более общество «Родина» и его газета «Голос Родины», ориентированная на эмигрантскую аудиторию - это, конечно, были не просто СМИ.

Своего деда, Николая Филипповича Прохорова (из «тех самых» Прохоровых), он называет масоном и говорит, что дед «по масонской линии» познакомился со Сталиным еще до революции, помогал большевикам деньгами, репрессирован («как и все масоны») не был и умер в 1943 году, будучи валютным экспертом Госбанка («но вы же понимаете, что он занимался не только валютой»). Байгушев утверждает, что именно родство с этим Прохоровым позволило ему поступить на суперэлитное романо-германское отделение филологического факультета МГУ. Понятно, что все, что он говорит, нужно делить как минимум надвое, но рассказывает интересно:

- Я с детства - ну, дворянская традиция, - занимался языками, но куда мне было тягаться с посольскими сынками. Конкурс - 8 человек на место, и все - кто из Лондона, кто из Нью-Йорка. Конечно, сам бы я туда не пошел. Но, когда я учился в десятом классе, к нам в школу приходил человек из МГБ. Вызвал меня и говорит: Вам надо поступить на мехмат. Я удивился, конечно - какой, мол, мехмат, если я гуманитарий? Давайте хотя бы на филфак? Он отвечает: хорошо, но только на романо-германское отделение. Так надо. Я пришел поступать, и, видимо, декан Роман Михайлович Самарин уже был предупрежден. Уже потом я узнал, что он тоже работал на Суслова, а тогда я еще ничего не знал, но мне Самарин просто сказал: считай, что ты принят. Я ему говорю: но мне же еще экзамены сдавать, - а он отвечает: - херня это все, отдыхай пока. И я уехал на юг, не сдавая экзаменов, а первого сентября пришел учиться. Что это не обычный вуз, было сразу понятно. Железного занавеса для нас не существовало, не играли мы в эти игрушки. На лекциях нам читали про Парвуса, открытым текстом говорили, что он был главнее Ленина. Во все спецхраны допуск был совершенно свободный. В группах было всего по семь-восемь человек, но каждый понимал, что, когда он окончит университет, обычным советским человеком он не будет никогда.

III.

Весной 1956 года, как рассказывает Байгушев, его, дипломника, вызвал к себе на Старую площадь Михаил Суслов - тогда и состоялся тот разговор про секретную разведку и про ее устав в единственном экземпляре.

- И тогда он мне говорит - вот тебе первое задание. Пойдешь учиться. Я возмутился, конечно - зачем это мне еще учиться, я только что прекрасный факультет закончил. А Суслов говорит: Ты не понял, учиться - это только для вида. Тут сейчас может начаться брожение среди студентов, нам в этой среде нужны люди. Иди во ВГИК к Довженко, он предупрежден.

Александр Довженко действительно сказал Байгушеву, что так-то он бы его не взял, но за него просили, и Байгушева сразу приняли на второй курс сценарного факультета:

- А там, вы знаете, вся эта шобла училась. Шукшин Василий Макарыч, Шпаликов Гена, мой ближайший друг. Шукшин меня всегда за говно считал, потому что догадывался, зачем я туда внедрен, а со Шпаликовым мы выпивали вместе постоянно. Тогда же по заданию Суслова я начал печататься в «Московском комсомольце».

Насчет «Московского комсомольца» он тоже говорит правду - трудовая книжка подтверждает, что в 25 лет Александр Байгушев был принят на работу в эту газету в качестве литсотрудника и ответственного секретаря литературного объединения при «Московском комсомольце».

- Что это было за литобъединение - вы только представьте. Там и Женя Евтушенко был, и Беллочка, и Егор Исаев. Вся будущая поэзия эта, исповедальная. Михаил Андреевич задачу четко сформулировал: выпустить пар, но чтобы не было эксцессов.

Потом Байгушев работал в «Культуре и жизни», в отделе изобразительного искусства - разумеется, тоже говорит, что это было задание:

- Суслов уже понимал, чего можно ждать от художников, поэтому приставил меня к Илюше Глазунову и Эрнсту Неизвестному. Об Илюше была моя первая громкая статья, она называлась «Обещание» - Михаил Андреевич поручил мне приручить Илюшу, и я о нем очень хвалебно написал. Если бы не эта статья, он мог бы стать видным антисоветчиком, как Эрнст, который со мной дружить не хотел. Но я Илюше помог, и он всегда был лоялен советской власти.

IV.

Я уточняю, каким именно образом Суслов давал Байгушеву свои поручения - сам ли или через кого-то. Байгушев говорит, что сам:

- Встречались мы два раза в месяц, вполне открыто, но неофициально. Иногда я приходил к нему в ЦК, иногда ловил его в Александровском саду - все знали, что Суслов там каждый день гуляет после обеда, и, в принципе, каждый желающий мог к нему подойти, только все почему-то боялись. Я подходил, он давал мне задание, и я его выполнял.

Еще Байгушев говорит, что дружил с Брежневым - еще когда Леонид Ильич работал в Казахстане, Байгушев ездил в командировку на целину, написал хвалебный очерк о Брежневе, «а Леонид Ильич умел быть благодарным».

- И когда решался вопрос о том, что Хрущева надо отправлять в отставку, мне было дано поручение - как-нибудь подставить его, чтобы интеллигенция в нем разочаровалась. Мы с Михаилом Андреевичем придумали этот стенд абстракционистов на выставке «30 лет МОСХ». Он там устроил скандал, интеллигенция пришла в ужас, и, когда его сняли, никто за него не вступился.

V.

Потом, уже при Брежневе, Байгушева перевели работать в «Театральную жизнь» - разумеется, с новым заданием:

- Михаил Андреевич попросил меня подружиться с Товстоноговым, Кешей Смоктуновским и Любимовым, узнать их настроения и передавать ему. С ними у меня ни с кем не получилось - они очень настороженно к новым знакомствам относились, поэтому Любимовым, например, очень скоро стал заниматься лично Андропов, а мне поручили Высоцкого. Высоцкий меня тоже не принял в друзья, хотя я его ссужал и деньгами, и с наркотиками помогал, и даже книжку его пытался пробить. Про книжку - это мне Брежнев говорил: давай издадим Высоцкого, примем в Союз писателей, дадим дачу - будет советский поэт. Я к Маркову: так и так, Георгий Мокеевич, нужно издать. Он отвечает: я знаю, чья это идея, но я на такой шаг не готов. Мы его примем в Союз, а он что-нибудь устроит, я не хочу за него отвечать. В итоге пришли к компромиссу - если кто-то из «левых» - Евтушенко, Рождественский или Белла, - возьмет его на поруки, тогда печатаем. Но все отказались, сказали, что он не поэт.

VI.

После «Театральной жизни» Байгушев работал заместителем главного редактора в «Голосе Родины» и был членом правления общества «Родина» - редакция почти полностью состояла из отставных сотрудников внешней разведки КГБ и ему, единственному, по его словам, «сусловцу», приходилось постоянно лавировать между Сусловым и Андроповым:

- Я лизал жопу всем, - говорит Байгушев. - Был случай - дали мы статью Семанова про Солженицына. Это 1978 год, имя Солжинцына вообще под запретом - даже ругать его нельзя, чтобы не рекламировать. А у нас статья почти хвалебная. Суслов читал гранки и единственная правка, которую он внес, - это заменил «Исаевича» на «Исааковича». Я ему говорю: Михаил Андреевич, он же на самом деле не еврей? А Суслов отвечает: пускай все думают, что еврей, но больше недостатков у него нет. К Солженицыну он, в отличие от Андропова, относился хорошо, и когда статья вышла, мне позвонил Андропов, орал: что ты сделал, почему со мной не посоветовался? А я ему: Юрий Владимирович, я был уверен, что Михаил Андреевич действовал по согласованию с вами. Он так смутился и говорит: да, вы правы, наверное, я забыл просто. В аппаратных делах главное - правильно выбрать интонацию, это я хорошо знаю.

VII.

Последнее место работы Байгушева перед выходом на пенсию - это творческое объединение «Экран», в котором с 1982 по 1985 год он был главным редактором. «Экран», формально будучи подразделением Гостелерадио СССР, в действительности был крупнейшей советской киностудией, Байгушев говорит, что бюджет «Экрана» был больше, чем бюджет всей Прибалтики, и называет эту должность наградой за то, что после смерти Суслова его команда поддержала Андропова в борьбе за должность Генерального секретаря.

- Брежнев пообещал сделать своим преемником украинского первого секретаря Щербицкого. Щербицкий, конечно, нас во многом устраивал, но Андропов привел здравые аргументы: придет Щербицкий, привезет своих людей из Киева, всех разгонит. А если придет Андропов, он никого разгонять не будет, и все мы останемся. И не обманул - отправил меня на «Экран». Там я уже никаких поручений не выполнял, зато делал что хотел - заключил договоры с Толей Ивановым на экранизацию второй части «Вечного зова», с Калининым на постановку «Цыгана». Еще должен был выйти сериал по «Войне» Ивана Фотиевича Стаднюка, но там все сорвалось из-за Говорухина, который должен был его ставить, но побоялся, потому что «Война» - вещь просталинская, и наша интеллигенция Говорухину такого фильма бы не простила.

VIII.

А потом карьера закончилась - в 1985 году, сразу после прихода Горбачева, 52-летнего Александра Байгушева отправили на пенсию. В конце восьмидесятых он стал постоянным автором радикального антиперестроечного журнала «Молодая гвардия», написал два романа о Хазарском каганате, потом возглавил «Славянский собор», в который среди прочих входило «Русское национальное единство» Александра Баркашова, но это уже совсем другая и совсем не интересная история.

О том, что он был секретным агентом Суслова, Байгушев впервые заговорил в начале двухтысячных. Строго говоря, все, что он рассказывает, можно было бы счесть простым бредом. Но если бы он просто фантазировал, он мог бы рассказать какие-то гораздо более захватывающие небылицы в стиле историй о Джеймсе Бонде - все равно все, кто мог бы подтвердить или опровергнуть его слова, уже давно умерли. Но он рассказывает о том, как втирался в доверие то к Шукшину со Шпаликовым, то к Евтушенко с Ахмадулиной, то еще к кому-то - и, кажется, временами говорит правду, потому что выдумать можно было бы что-нибудь гораздо более героическое.

А все остальное легко делится и на два, и на четыре. Давать шпионские задания про ВГИК или про литобъединение «Московского комсомольца» - это, конечно, совсем не уровень Суслова. Наверняка соответствующие просьбы - пусть даже со ссылкой на секретную партийную разведку, почему нет, - Байгушев слышал от каких-то неизвестных и нестатусных клерков. А сегодня, когда проверить уже невозможно, представляет на месте этих клерков самого Суслова или даже Брежнева - и, судя по всему, сам в это верит.

С этой точки зрения его рассказы безумно интересны, потому что таких «разведчиков» и сегодня - и в ЖЖ, и в молодежных движениях, и в помоечных интернет-изданиях - вагон и маленькая тележка. Когда пройдет много лет, когда все умрут, кто-нибудь из нынешних шестерок обязательно поделится с кем-то из журналистов своими рассказами о тайнах Кремля двухтысячных (некоторые, кстати, и сейчас делятся - многозначительным шепотом), и цена этим рассказам будет такая же, как и цена нынешних байгушевских баек.

Пасынок

Франсиско Мансилья Карамес о «детях войны» в Советском Союзе

Я из Мадрида, моя семья жила почти в самом его центре - у блошиного рынка. История моей эмиграции в Россию началась, как вы догадываетесь, во время Гражданской войны в Испании. Мои родители не были коммунистами, просто республиканцами - вопреки общему мнению, это не синонимы. Испания чуть ли не первая начала войну с фашистами, И вот, в какой-то момент, когда стало ясно, что дела плохи, мои родители отправили меня в детский лагерь, организованный правительством для многодетных семей. Именно там я узнал, что есть предложение перевезти детей на время в Советский Союз. Ну, а мне было 12 лет, и я был пятым ребенком в семье - представляете, Советский Союз! Мир повидать! Решать надо было очень быстро. Мама дала согласие. Я согласился тут же. Нас эвакуировали в Валенсию, а там посадили на пароход, уже советский. Меня сразу попытался усыновить капитан, командовавший операцией по нашей эвакуации из Испании, - на корабле он меня уговаривал через переводчика, по прибытии подключилась и его жена. Хороший человек, добрый, светлая ему память, но семья бывает только одна.

Отправляли-то в разные страны, принимали Англия, Бельгия, а также Латинская Америка - Мексика, Чили. И когда закончилась война, все дети вернулись домой. Отовсюду, кроме Советского Союза. Своя логика в этом была - победил-то Франко, как советское государство отдаст ему детей? Дипломатических отношений у СССР с Испанией не было, даже корреспонденция шла через Францию. «Скоро увидимся», - написал мне оттуда брат. Мы увиделись уже стариками.

Я не помню, чтобы кто-нибудь как-то переживал и возмущался по поводу того, что нас не возвращают домой; так, разговоры были, не более того. Во-первых, мы жили в абсолютно замкнутом испаноязычном мире - мы жили все вместе, у нас были учителя из Испании, книги на испанском, все предметы на испанском. Кроме истории - русскую историю нам преподавали по-русски. Во-вторых, нам рассказывали, какой ужас воцарился в стране после победы Франко. Нас привезли в «Артек», где мы провели лето (там были замечательные вожатые, русские, говорившие по-испански, позже они все были репрессированы), а потом в Москву - нас поселили в особняке с садом на Большой Пироговской. Преподаватели были испанцы, директор - русский.

Во время войны нас всех выпустили из детского дома. Ну, то есть не выпустили, а изменили режим. Нас эвакуировали из Москвы на Волгу, в село Цюрих, которое раньше занимали этнические поволжские немцы - их отправили в Сибирь. Ой, страшно, что там было. Коровы ходили недоенные, мычали, куры бегали по улицам. Нас просили - доите коров прямо на пол, чтобы облегчить их страдания. И мы доили - сначала пытались посуду подставлять, а потом, действительно, прямо на пол. Если бы знали, что нас ждет, мы бы ни за что так не делали. Потому что дальше нас ждал голод. Одну зиму мы прожили запасами, которые были оставлены ссыльными в домах - конечно, стыдно было, но жить-то надо. Иногда даже наш директор нас посылал: идите, найдите что-нибудь поесть для всех. Были адские холода - под сорок-пятьдесят градусов мороза.

Затем нас перевели в Саратов, где я пошел на завод. Комбинат, на котором я работал, делал комбайны, однако в военное время был перепрофилирован на производство самолетов. Я там освоил штамповку и проработал неполный год - фронт подходил ближе, и нас переправили в Тбилиси, где я пробыл до конца войны. Там для нас организовали заочную школу - но уже все было по-русски. Было трудно, но, слава Богу, что так - иначе я бы совсем по-русски говорить не мог. Там я тоже пошел работать на авиазавод, благо уже хоть какая-то специальность в руках была. К тому же нам давали паек для рабочих - 700 грамм хлеба в день. Половину можно было продать - и купить еще какой-нибудь еды. А потом, в 1947 году, карточки отменили, раньше, чем в любой другой стране-участнице Второй мировой (в Испании их отменили только в 1953-м). И тут, конечно, стало совсем голодно.

Мы все, конечно, сочувствовали СССР - кто, как не мы, знали, что такое борьба против фашизма? У нас миллион человек погибло на войне против Франко, и еще миллион человек уехали. Была партизанская война, организованная коммунистическим подпольем, но и она задохнулась. Поэтому мы очень следили за успехами Красной армии.

Однако после войны мы, конечно, надеялись, что вернемся в Испанию. Во-первых - не сочтите меня за пекущегося только о собственном благе человека - здесь после войны было очень, очень плохо. Во-вторых, политика политикой, а семья семьей - я еще в 30-х отказался «усыновляться», так и теперь, в общем, не было желания как-то ассимилироваться. Многие тогда пытались уехать нелегально - их ловили и отправляли в Сибирь. Одна из немногих удачных попыток была предпринята в конце 40-х - люди скрылись в аргентинском посольстве, их уложили в чемоданы и так пронесли на борт самолета. Нам всю жизнь помогал Красный Крест - многие из нас получили квартиры через него, иногда - питание. Многим он помог в установлении национальности, откуда приехал, где родился, кем родился. Единственное, чего они не могли добиться - так это воссоединения с семьей, нет дипломатических отношений и точка. Уехать стало можно только в 1956 году, после того как группа испанцев написала письмо в ООН, и Хрущеву ничего не оставалось делать, кроме как позволить нам уехать.

Ну, а после войны Сталин решил собрать всех испанских детей после Великой Отечественной в Москве. Правда, не сразу - меня и еще целую группу моих соотечественников отправили в Коломну, где я поступил в сельхозтехникум. Есть было совершенно нечего, и мы время от времени предпринимали вылазки в Москву. Ездил я, естественно, без билета - он на тот момент стоил пятую часть средней зарплаты. Меня несколько раз ловили контролеры и каждый раз требовали денег - штраф. Денег у меня не было, и меня каждый раз высаживали в Раменском (несколько раз я даже прыгал из окна). В конце концов я перезнакомился со всеми контролерами - они говорили: «А, привет, испанец. Ну-ка иди в конец поезда». Там я и дожидался конца контроля. А в Москве в тот момент - по сравнению с Коломной, конечно, - было все. Можно было хотя бы хлеба своим привезти, картошка-то у нас была своя, нам дали участок, где мы ее сами выращивали.

Я задержался дольше других - нашлась работа в колхозе, в Коломенском районе, агрономом. Представляете - испанец в русском селе! И я вам скажу, что нигде не было ко мне отношения лучше, чем там. Председатель колхоза был мне просто отец родной. Я разутый, раздетый, он посмотрел на меня и сказал: «Ты же зимы не переживешь», - и первым делом продал машину капусты и отдал деньги мне, чтобы я обулся и оделся. И все без исключения, все были ко мне добры: и бухгалтер, и заведующий парткомом, и хозяйка, у которой я жил. Единственная сложность - мое имя, Франциско, никто не мог выговорить, меня все называли «агроном». Ну, агроном так агроном. Хозяйка, правда, меня испугалась поначалу - я пришел к ней первый раз, увидел ее в окно, стучусь, а она юрк под стол! Я стучу, стучу, никто не открывает. Тогда я пошел за председателем. Он стучится, говорит: «Открывай, тетя Таня». Она потом его в сторонку отозвала, говорит: «А он не еврей?». «Не еврей, - смеется, - испанец». Она не очень себе представляла, где Испания находится, грамоте была не обучена, зато была сильно религиозна - каждый день молилась и била поклоны. Я ей один раз говорю: «Тетя Таня, а ты Иисусу поклоны бьешь?» - «А как же!» - «А ведь он еврей!» Как она плевалась на меня, вы бы видели. Так и другие - поначалу меня побаивались, на одну скамейку в клубе не садились, а потом осмелели.

Первые трудности у меня были с пропиской, когда я женился, - ведь мы, несмотря на свой статус, были лицами без гражданства (забавно - моя невеста была с Арбата, а я в Мадриде жил в районе Блошиного рынка) - у нас был документ, который мы между собой называли «шпионским паспортом». Плюс советским гражданам нельзя было выходить замуж за иностранцев. Меня прописали только благодаря моему тестю, который был коммунистом, старым большевиком. Мы жили в комнате в 25 метров вместе с ними, а в коммуналке было еще семь семей. Но, знаете, вот говорят, что жить скученно нельзя, а мы вот жили прекрасно, душа в душу. Прекрасные люди были.

Вообще, нам всегда шли навстречу. Для нас были предусмотрены льготы - испанцы могли поступать в учебные заведения вне конкурса, достаточно было просто набрать положительный балл. Чем я в какой-то момент и воспользовался - первый раз еще в техникуме, второй - при поступлении в Сельскохозяйственную академию в Москве.

О, это была целая история. Я к тому моменту уже четыре года работал в колхозе, и только женился - на русской девушке. Прихожу я в учебную часть и говорю: вот, я испанец, хочу на льготных условиях поступать. А мне инспектор говорит, что льготных мест у нас нет, поступай на общих. Ну, делать нечего, принял условия. Я получил положительные оценки по всем предметам, кроме русского языка - тройка по устному. С тем уровнем преподавания языка, который у меня был, это еще было неплохо - язык мне все-таки не родной. «У тебя такой акцент, что четверку я тебе поставить не могу», - сказал экзаменатор. - Как ты литературу-то умудрился сдать?«Письменный экзамен я, действительно, сдал на четыре - не без помощи однокашников своей жены, конечно. Настает день зачисления, и меня нет ни в списках поступивших, ни в списках провалившихся. Иду в учебную часть - мне снова: «Не могу вас принять, у вас тройка, стипендии для вас нет». И тут мне секретарша говорит: «Иди в первый отдел, жалуйся, и качай права, тебе скажут, что делать». Я пришел, там сидит сотрудник. Я ему излагаю суть дела. Он мне - да ты же ребенок войны, тебя должны так брать, и стипендию должны платить 500 рублей, приказ Сталина. Ну сейчас, говорит, я им устрою.

В общем, зачислили меня, конечно, в академию. После ее окончания тот же начальник курса продолжал со мной счеты сводить - на целину меня решил послать. А я там побывал на практике, в совхозе «Целинный». Хуже, чем в ГУЛАГе - люди умирали от голода! На нас распределение не распространялось. Я снова в первый отдел: меня отправляют на целину. НКВДшник снова меня спас, и я поступил работать в институт механизации сельского хозяйства.

Когда в 1956 году испанцы начали выезжать, комнаты выехавших отдавали тем из нас, кто оставался. Для нас этот вопрос не стоял - именно тогда мы с женой приняли решение, благодаря которому мы разговариваем с вами на Кузнецком мосту, а не в Мадриде… Ее родители к тому моменту были уже старенькие, и я подумал: они были так добры ко мне, как же я их оставлю одних? Ну, и почти все кто остался, остались по этим же соображениям. Из тридцати тысяч выехало около двух. Ну, а у оставшихся появился вот этот центр, в котором мы сейчас разговариваем. Появился благодаря Красному Кресту и компартии Испании - многие из нас имели ее членские билеты (что избавляло нас от необходимости вступать в КПСС), и каждую неделю можно было послушать политинформацию - так что мы всегда были в курсе происходящего на родине.

Почти все 60-е я отдавал долг Советскому Союзу - работал на Кубе по линии Госкомитета по внешним связям, переводчиком. И в чисто культурном отношении это было, конечно, возвращение на Родину - тепло, испанский язык, испанская культура и кухня. Происхождение у многих кубинцев испанское, как вы знаете. Но не было такого, что, мол, вот - дорвался, глотнул родного, останусь здесь или уеду в Испанию, а в Союз больше не вернусь. Такие были - возвращались с Кубы обратно домой, не могли больше в Советской России жить, я их понимаю и не осуждаю. У меня сердце было на месте - мы не могли бросить наших замечательных стариков, да будет земля им пухом.

Я думаю, что скажу за многих - Советскому Союзу, России мы можем быть только благодарны, не только власть, но и простые люди всегда делали для нас все: любили, помогали, прощали. Сейчас о нас, в общем, заботится еще и правительство Испании - правый Аснар больше говорил, левый Сапатеро больше делает. Сказал, что выведет войска из Ирака, - вывел. Сказал, что нашему центру поможет, и помогает: мы уже старенькие, а за его счет нам строят лифт. Мы каждый год за счет правительства ездим на родину.

Я социалист, сын республиканца, сижу перед вами под портретом короля Хуана Карлоса - потому что этот король смог мудростью победить диктатуру. И я бы был коммунистом - если бы не видел, что икона компартии - Сталин делает со своей страной, и тем жутче мне было это все наблюдать, будучи на особом положении (под нами на Арбате жили поляки - когда их пришли забирать, ошиблись дверью, и мы кричали: «Мы не поляки, мы испанцы!»). Сталин - первый антикоммунист и антисоциалист, хуже Франко - во имя всеобщего блага утопил в крови свою прекрасную и добрую страну, вернул ее в Средневековье! Если бы не он, вы бы… мы бы жили сейчас лучше, чем Америка.

Евгения Долгинова

Соблазн ненавидеть

Новгородское дело как попытка гражданской войны

I.

Лет через несколько, почти не сомневаюсь, снимут сериал.

Если стало фабулой сериала «Атлантида» дело Александры Иванниковой - москвички, в 2004 году убившей подвозившего ее юношу, - то новгородское дело, куда более резонансное, с громадным мелодраматическим потенциалом, просто обязано обогатить масскульт. Редко какое судебное дело сочетает красивую love story с элементами детектива, жесткого судебного триллера, физиологического очерка, острой публицистики и - это впереди - романа скитаний.

Но в первой серии 20-летняя девушка будет смотреть на ветки в осеннем окне и слушать джаз. Это девушка удивительной, тонкой красоты и сложных духовных запросов. Она необычная, нездешняя, невесомая. Она выше, лучше своей среды (фоном пройдет комнатка в предместье Великого Новгорода, годовалый младенец, сварливая простецкая свекровь, любящий, но (по сюжету) ограниченный муж-программист и постирушка, ползунки, отчаянная бытовая тоска и усталость). «Представь себе - я здесь одна, никто меня не понимает, рассудок мой изнемогает», - переполненная музыкой, она подойдет к компьютеру и напишет в своем блоге (интернет-дневнике) про джаз и ветки, и что это самые прекрасные минуты в ее жизни. И молодой преподаватель философии в Москве прочитает это, будет потрясен («мне показалось, что она сказала нечто очень важное для меня», - вспоминал он недавно) и через какое-то время возьмет билет в Новгород.

Не все сразу, конечно. Вскоре после встречи с Кириллом Тоня объявит мужу, что уходит от него и забирает ребенка, но так получится, что она не уедет к философу, а уйдет к матери в общежитие, в 11-метровую комнату, доставшуюся той после развода и размена квартиры, в густой коммунальный смрад. Примерно год они проживут в узнавании друг друга, в режиме встреч, в поезде Москва-Новгород; он откроет ей мир тонких, умных разговоров и сложных интуиций, он познакомит ее со своими друзьями; будут Питер, дожди, стихи, детский смех на снегу, счастье.

Весной он снимет для нее и девочки квартиру в Новгороде, а она, наконец-то, получит развод и с трудом отсудит себе малышку, которую страшно любит, это главный смысл и свет ее жизни. Осенью 2006-го Тоня с Алисой, наконец-то, переедут в Москву, она будет готовиться к поступлению в МГУ (конечно, на философский), а в конце февраля приедет к маме в гости, и здесь, обычным будничным утром, на лестнице общаги и произойдет то страшное, непостижимое, загадочное и ужасное событие, которое второй год будоражит СМИ, Генпрокуратуру, Общественную палату, депутатов Госдумы, объединяет непримиримых идеологических противников и ссорит тысячи людей в разных концах света.

Начнется легендарное «новгородское дело».

II.

Она проводила маму на работу и не закрыла дверь, Алиса (ей было 2 года и семь месяцев) выскочила на лестничную клетку, перелезла через перила и прыгнула с третьего этажа в пролет. Случилось чудо - Алиса отделалась сотрясением мозга, трещиной в челюсти и потерей трех зубов и через три дня вышла из больницы. Но через три недели Тоне предъявят обвинение в покушении на убийство дочери - сначала с формулировкой «мешала личной жизни» (через несколько месяцев, когда она уже будет замужем, формулировку поменяют на «желая вызвать чувство жалости у своего сожителя»; какими щами, какими пожилыми рейтузами пахнут эти отвратительные формулировки!). Дело возбудят по показаниям единственного очевидца - вздорного 11-летнего мальчишки, соседского приятеля, прогульщика, вруна и очкарика, который стоял на площадке сверху, и ему примерещилось, что Тоня вышла на площадку вместе с Алисой и вовсе не пыталась ловить дочь, а сбросила ее, подержав над пролетом.

Страшно жить в стране, где за несчастный случай с ребенком по облыжному обвинению его мать могут посадить на десять лет.

Впрочем, в стране, где можно безнаказанно бросать детей с третьего этажа, жить не менее страшно.

Они наняли местного адвоката, съездили в Москву, прошли экспертизу на полиграфе у частного специалиста Белюшиной, встретились со следователем Колодкиным. Дело открыли; полетели письма от членов Общественной палаты, и местный адвокат отказался работать с Антониной; через три недели ее отправили в СИЗО.

В этот день Кирилл поднял на уши весь русскоязычный интернет, журналистов, телевизионщиков, друзей-политиков. Он объяснил, что отказался давать взятку (правда, так и не назвал того, кто взятку просил), и теперь прокуратура шьет дело молодой женщине. Зачем ей это нужно? Для отчетности. Год ребенка в Новгороде. Помогите - это может быть с каждым.

Кирилл раздал десятки интервью, записался в ток-шоу, представители Общественной палаты провели пресс-конференцию в Новгороде, прокурорские только диву давались и блажили про «высокопоставленного покровителя». Они-то думали, что общажная мать-одиночка жениха себе выдумала, а она оказалась вон какая - звезда.

Более 500 писем написали граждане в Генеральную прокуратуру РФ; Максим Кононенко, член политсовета партии «Гражданская сила», передал бумагу генпрокурору. «Лично ручаюсь», - сказал Кононенко про доселе незнакомую ему девушку. Тысячи людей молились за Антонину, слали посылки, открытки, подарки Алисе.

Через три недели Антонину - слабую, изможденную, 36 кило живого веса - выпустили из СИЗО; несколько недель ее ограничивали в свиданиях с дочерью, но и этот запрет отменили.

Была свадьба, возникла молодая семья Мартыновых. «И не было у меня ни белого платья, ни фаты, ни колец, ни шампанского, но была черная „Волга“ с московскими номерами и триколором на капоте», - писала счастливая Тоня.

От следственного эксперимента они отказались - не иначе как на этой волне общей эйфории, когда Кирилл чувствовал себя без пяти минут триумфатором (погнали наши городских!). Это чувство не обошло и Тоню - в сентябре прошлого года, перед тем как попасть на месячную судебно-психиатрическую экспертизу, она обратилась к своим многочисленным интернет-друзьям с просьбой писать письма, как можно больше писем в институт Сербского («нужно обязательно помочь сотрудникам института осознать, что преследуют меня по политическим мотивам, причем совершенно не важно, насколько это соответствует действительности, главное, чтобы в самом учреждении в это верили»). Никакого «аффекта» у нее не обнаружили.

Прокуратура долго пыхтела над делом, отправляла на доработку, менялся следователь - наконец в апреле закончили. Тоня попросила суда присяжных. Суд присяжных разрешили, но в интересах несовершеннолетних (мальчика Егора и девочки Алисы, по заявлениям их отцов) сделали процесс закрытым, это вызвало новую, сильнейшую волну негодования в интернете и СМИ. Шоу отменялось.

В конце июля этого года одиннадцать присяжных из двенадцати признали Антонину Мартынову виновной в покушении на убийство и уточнили, что «снисхождения не заслуживает».

Через два дня после объявления вердикта, не дожидаясь приговора суда, Антонина сбежит вместе с 4-летней дочерью, а ее муж напишет в дневнике: «Лучше бы мне было не рождаться, чем видеть такое».

Сейчас Тоня и Алиса в федеральном розыске.

III.

Пристрастно наблюдая за новгородским делом полтора года, все чаще ловлю себя на нехорошей мысли: действительная вина или невиновность Антонины Мартыновой - не главная интрига этой истории. Боюсь, что мы так и не узнаем, что же на самом деле произошло на третьем этаже 26 февраля прошлого года, на Космонавтов, 26 - по крайней мере, до тех пор, пока не заговорят новгородские присяжные и не будут опубликованы протоколы суда. Было ли это в самом деле запланированным покушением или секундным срывом или же вся эпопея построена единственно на энергии заблуждения 11-летнего мальчика - Бог весть; тертое-перетертое в тысячах дискуссий, просмотренное на свет в каждом сантиметре, новгородское дело давно уже стало предметом веры, а не исследования. Чтобы поверить в невиновность Антонины, надо верить, что жена философа не может совершить злодеяния, потому что она жена философа; чтобы встать на сторону обвинения, надо верить хотя бы материалам обвинительного заключения - а там все зыбко, видны скульптурные усилия в создании негативного морального облика; да, ясно, что мальчик не врал, - но разве не мог он заблуждаться? И пусть общественная защита лжет, кликушествует, умалчивает детали, но не убеждает и обвинение; нет железобетонных доказательств и, кажется, нет ни одного положения, которое не мог бы опровергнуть даже средней руки адвокат, а ведь адвокатов было четверо, один - звездный, Константин Рыбалов из бюро Михаила Барщевского (впрочем, звездность не всегда означает высокий профессионализм), увы, не опровергли или не сумели убедить присяжных.

Почему же Мартыновы проиграли, имея на руках все мыслимые ресурсы - телевизор и СМИ, поддержку ОП и депутатов, Фонда эффективной политики со всеми его политтехнологиями, контроль Генпрокуратуры, народную (пусть и не всенародную) поддержку, команду адвокатов?

Сам Кирилл Мартынов в своем блоге дает такой ответ:

«…Потому что мы, конечно, жили в иллюзорном мире, населенном по большей части добрыми и разумными людьми, как научили нас вы, дорогие учителя и воспитатели, спасибо вам.

Но настоящим выяснилось, что мы трижды не заслуживаем права на жизнь. Виновата столица, виноват развод. Адвокаты просто не знали, что защищали врага народа. Им следовало бы присоединиться к обвинению.

Моя жена научилась читать в четыре года. В последний раз дома, в июле она купила в «Фаланстере» книгу японских пьес Хагакурэ и альбом японских гравюр. В день знакомства мы спорили о «Хризантеме и мече». Она не работала, потому что ей это было не нужно. Она любит читать, я люблю обсуждать с ней прочитанное. Вот это уже достаточное основание для казни.

«…» Пять лет я учил детей этого народа «гуманизму». «…» Вот мне и ответ.

В других записях он объяснял решение присяжных «завистью к богатым москвичам».

Кирилл, я полагаю, искренне верит в то, что пишет.

Не знаю, какие нравственные ценности проповедал студентам 27-летний преподаватель, но в его картине мира «этот народ» - он действительно «этот».

Буквально с первых дней началось моделирование прецедента как, во-первых, межсословного конфликта (пьющее быдло оговорило интеллигентку, потому что быдлу свойственна жестоковыйная, всепобеждающая зависть к москвичам), и во-вторых, как войны двух цивилизаций. Речь шла о цивилизации московской, где главенствуют Поэзия, Любовь и прогрессивные Начальники, и новгородской, почти ушкуйнической, где правят Бандитизм, Коррупция и демонический следователь Колодкин. (Была и третья цивилизация, по имени www, работала кордебалетом. В солисты так и не выбилась.)

IV.

Судя по материалам обвинительного заключения, уголовное дело не возбудить не могли, даже если бы и хотели. Роковое, ужасное стечение обстоятельств - уверенность мальчика Егора в том, что «большая девочка столкнула маленькую девочку», по горячим следам данные соседям и дознавателям показания; странное поведение матери (после падения Алисы Тоня закричала и побежала на улицу, а к дочери не подошла, и сосед с первого этажа увидел, как «маленькая девочка лежала на полу и плакала» - картина не для слабонервных); подозрительная путаница в показаниях Тони, ее неубедительные объяснения, почему вдруг в феврале оказалась незакрытой дверь в секцию, - словом, так все сошлось, что следователи увидели событие умышленное и хладнокровное.

Развитие дела могло быть каким угодно, пока Кирилл не привлек тяжелую артиллерию - пресловутые московские связи.

Вот как излагал ситуацию Алексей Чадаев, член Общественной палаты, давний друг Кирилла Мартынова и один из застрельщиков кампании в защиту Антонины:

Он (следователь прокуратуры Колодкин - Е. Д.) идет по соседям. Соседи по «квартире» - вполне себе люмпен-пролетариат, с которыми у Тониной матери-преподавательницы классовая война в форме коммунального конфликта. У них - свои счеты к соседке (которая до того, бывало, нередко вызывала милицию к ним самим), и они с радостью объясняют, что могла, еще как могла, зараза. А мальчик - приятель соседского чада сообщает: а я даже и видел, я там тогда был!

Логично? Логично. Только вот Тонина мама, Нинель Булатовна, в то время работала продавцом в магазине «Лакомка», сейчас - рабочая на кирпичном заводе (канал НТВ крупным планом показал ее руки в кровавых ссадинах). Откуда же взяться классовому чувству? Да и неклассовому тоже - в показаниях соседей ни одного дурного слова нет про Нинель Булатовну, про Тоню, впрочем, тоже не говорят, если не считать таковыми показания о том, что они не видели Тоню гуляющей с ребенком. Ну, так она в Москве жила, где же им видеть. И следователь, разумеется, не ходил ни по каким квартирам, это соседка, адвокат Анисимова (наверное - люмпен-адвокат?) записала рассказ и данные мальчика сразу же после происшествия. Ошибкой или испорченным телефоном объяснить чадаевский пассаж нельзя: Кирилл не мог не знать, кем работает его без пяти минут теща, в какой среде родилась и выросла Тоня.

Кирилл тоже творчески развивал тему классовой вражды. В интервью объяснял:

Конфликт связан с тем, что как бы наша семья благополучная. В нашей семье никто не пьет. У нас в семье ни за кем не бегают с ножом, как водится в одной семье. И естественно есть еще такой момент - зависть. Она уехала в Москву. Это вообще страшное преступление.

Иными словами, был симулирован классовый конфликт - и очень эффективно! Тема противостояния провинциального «быдла» и столичной «интеллигентки» точечно попала в какой-то нерв образованной интернет-публики, она прозвучала даже ярче, чем противостояние маленького человека и монструозной прокурорской машинерии, люди приятно взволновались. Быдлофобская истерика в сети достигла такого накала, что произошла забавная рокировка смыслов: стало жалко никому не известных соседей, травимой и оклеветанной начала выглядеть новгородская прокуратура. Травили новгородских журналистов, писавших новостные заметки по материалам прокуратуры, блоггеров, посмевших сомневаться в канонической классовой версии, просто сомневающихся. На фоне оголтелого сетевого и медийного улюлюканья хотелось даже посочувствовать следователю Колодкину, кондовому, но, видимо, честному службисту, - да тоже как-то не получалось (за необоснованный арест Антонины у Колодкина накрылась премия в квартал, ура). Теории и практике следственного дела общественные защитники учили не только Колодкина, но и Генпрокуратуру. «Ваши доводы о неправильной методике и тактике расследования уголовного дела по факту покушения на убийство Федоровой А. П. своей малолетней дочери удовлетворению не подлежат», - терпеливо отвечала Генпрокуратура великому множеству блоггеров, и они гневно цитировали эти письма как пример циничного бюрократического бездушия.

V.

Классового мотива показалось мало. Подключили мотив политический: молодые, прогрессивные, интеллектуальные политики партии власти давят функционеров бандитской провинции.

Из блога Алексея Чадаева:

Главный прорыв, случившийся с «новгородским делом», состоит в том, что все впервые происходит не по правилам. Это выражается в самых разных вещах. Начиная от инверсии публичных ролей, когда в числе застрельщиков правозащитной по содержанию кампании оказывается патентованная кремлядь разной степени гламурности (тогда как штатные борцы с засильем путиночекизма встают в циничную позу «это не наша война»). И заканчивая сознательным отказом «потерпевшей стороны» (изначально, насколько мне известно, даже Антонины, а не Кирилла) от «серых» способов решения проблемы. Почему мы должны от кого-то откупаться или просить начальственной милости, если мы правы? - вот тот вопрос, одна постановка которого - страшный вызов этой традиции «ярлычного» произвола.

Вызова, однако, не случилось: молодая «кремлядь» оказалась равна самой себе. Пафос освободительный, а ресурсы административные? - нет, не складывается пасьянс. В одну телегу впрячь не можно культ юридической щепетильности и привычку к телефонному праву; требование соблюдать закон и организацию петиций к президенту с просьбой этот самый закон нарушить (более 2000 человек подписали обращение к президенту с просьбой отменить решение Новгородского областного суда о закрытом процессе над Мартыновой, не понимая, не думая, не желая понимать, что фактически просят президента совершить преступление). Сверхполномочное использование админресурса, шепоток нужному человечку - это тот же «серый» способ решения проблемы, только еще более пагубный, чем взятка, - потому что взятка развращает одного мента или прокурора, а блат, притворяющийся правозащитой, доламывает систему, которая и так уже - совсем на ладан. К тому же эти прокурорские «региональные свиньи», выражаясь языком К. Мартынова, - люди битые, интуиты неплохие и с табелью о рангах в спинном мозгу, они прекрасно отличают энтузиазм «отдельного члена» ОП от воли центра, понимают, кого можно игнорировать, а перед кем опасно не построиться. (Уж на что большой человек Олег Зыков, председатель комитета ОП по правам детей, - а его так даже и на процесс не пустили, закрытый - он для всех закрытый, сказали: идите, гражданин.) Триколор на капоте «Волги» с московскими номерами оказался всего лишь триколором на капоте - и не более того.

VI.

Объявить Мартынова главным виновником хиросимы, случившейся с его семьей, - дело благодарное (иные бывшие соратники уже приступили к мочилову), но неблагородное. В конце концов, пусть глупо, опрометчиво, гибельно - он защищал возлюбленную от тюрьмы, но не защитил от самого себя, от своего чувства социальной и интеллектуальной исключительности, от выстроенных им самим ложных социальных оппозиций.

Причины провала проанализировал сотрудник ФЭПа Павел Данилин - один из участников кампании - в своем сетевом дневнике:

Имела место организованная медийная кампания, в которой принимали участие журналисты и политики. Целью медийной кампании было очернение следствия и прокуратуры, а также представление позитивного имиджа Антонины Мартыновой. Адресатом кампании являлись присяжные заседатели. Поскольку медийная кампания была организована непрофессионально и переросла в общественное движение поддержки Антонины Мартыновой, не удалось предотвратить изменение кампании. И вместо достижения двух конкретных целей получилась общая волна негодования с мессиджем «судят такую прекрасную девочку, судят рафинированную интеллигентку, судит провинциальное тупое быдло». Присяжные, подвергшиеся соответствующему давлению со стороны общественности, поступили в противовес агрессии.

Кирилл не согласился, изобразил изумление («Какая кампания?»). Инсайдерам, конечно лучше знать, но все-таки, на мой взгляд, не стоило бы переоценивать политтехнологическую составляющую новгородского дела. Журналисты, писавшие пламенные статьи и снимавшие пронзительные, на разрыв аорты телесюжеты в защиту Антонины Мартыновой, не были проплаченными мартыновскими либо фэповскими наймитами, они действовали по личной инициативе, по зову чистого сердца, в соответствии со своим чувством справедливости и честным желанием помочь (Кирилл на этой стадии был не заказчиком, но диспетчером информационных потоков). Точно так же благими намерениями руководствовались и бесчисленные блоггеры, выражавшие поддержку, подписывающие письма и за полтора года не уставшие подсчитывать миллиметры между прутьями лестницы, куда (якобы) выскочила быстрая, как ртуть, Алиса. Это была - без иронии - подлинная операция спасения матери и ребенка, парад добра и подвижничества. Вообще стихийное, общенародное начало кампании изначально превосходило всю режиссуру - новгородское дело предельно честно отзеркалило реальность российского массового правосознания.

Эта реальность удручающе грустна. Она стоит на двух уродливых данностях, очевидных, в общем-то, для каждого обывателя, но упорно игнорируемых властью.

Первая. Уровень доверия к милиции, прокуратуре, суду - уже не «запредельно низкий», а минусовый. Репутация этих структур столь угнетающа, что можно запустить практическую дезу - и она будет иметь успех. Если завтра где-то напишут, что некий следователь скуки ради отрезал у подследственной девственницы белы груди и накормил ими домашнего волкодава, найдется немало сограждан, которые поверят и без предъявления девы. И не в том дело, что люди доверчивые, легковоспламеняющиеся дураки (хотя дефицита дураков в отечестве не наблюдается), но, скорее, в личном опыте обывателя, свидетельствующем, что невозможное возможно, - это зона абсурда, бессмысленного и гибельного вздора. Если власть в ближайшее время не озаботится этим настроением, гражданские потрясения неизбежны.

И вторая: растущее, социальное напряжение, масштабы скрытой классовой неприязни. При этом агрессивной стороной выступает «интеллигенция», которая еще не может жить без «быдла», но уже верит, что без него можно жить. Когда сотни людей с высшим образованием, а то и с научными степенями, людей начитанных, повидавших мир, на голубом глазу уверяют, что в интеллигентных семьях не бывает детоубийств, потому что это антропологически невозможно, и с той же страстью уверяют, что «неинтеллигентные люди» по определению могут за просто так, из той же мифической неприязни к инаковости, отправить на казнь мать и дитя, - становится довольно-таки жутко. Эти умонастроения достаточно массовы и - глубоко закономерны, они естественное следствие полутора десятилетий легитимного социал-расистского дискурса.

… Решение по новгородскому делу отложено на неопределенный срок. Новая волна может вспыхнуть завтра, через год, через несколько лет. Но - сами ли обнаружатся Тоня и Алиса, найдут ли их, или не найдут; проживут ли они, две акварельные девочки, какую-то жизнь под чужими паспортами, пугаясь каждой тени; какая страшная - или напротив - правда выяснится лет через 15, когда Алиса найдет Егора и спросит: «Что же ты видел на самом деле?» (а почему-то думается, что эта встреча состоится) - все это сейчас, пока затихла перестрелка, не так уж важно.

Гораздо важнее, чтобы общество, по капле выдавив мелодраму, прислушалось к своим фобиям и социальным предрассудкам и различило в себе пока этот смутный, легкий, но уже ядовитый соблазн межсословной розни, - чувство, на которое так соблазнительно повестись и от которого так тяжело освободиться.

А иначе к чему звучал весь этот джаз?

Дмитрий Данилов

Молитва Василия Ивановича

Музей Чапаева в Чебоксарах: отсутствие героя

Мне, как и подавляющему большинству моих соотечественников, Василий Иванович Чапаев знаком в двух ипостасях: как герой одноименного фильма и как герой бесчисленных анекдотов, по большей части дурацких. Никогда специально не интересовался этим персонажем, даже знаменитого романа Фурманова не читал. Собираясь посетить музей Чапаева в Чебоксарах, я думал, что узнаю о героическом Василии Ивановиче нечто новое, и его несколько трафаретный образ в моем сознании станет более объемным. Заиграет, так сказать, новыми красками.

К сожалению, этого не произошло.

Здравствуйте, билет у нас стоит пятьдесят рублей, сказала служительница музея, увидев входящего меня. И бахилы, пожалуйста, наденьте.

Здоровенные брезентовые бахилы, с веревочками. Неудобные. Вожусь с веревочками. Веревочки плохо завязываются. У нас есть еще одноразовые бахилы, удобные, говорит служительница. Пять рублей стоят.

Покупаю удобные платные бахилы, покупаю билет. Достаю фотоаппарат. За съемку - еще шестьдесят рублей, немедленно реагирует служительница. То есть съемка дороже входного билета. Надо же.

Экскурсии, оказывается, возможны только по предварительной заявке. Значит, придется без экскурсии. Может, оно и к лучшему - музейные экскурсоводы часто обрушивают на посетителя массу совершенно ненужной информации, или, наоборот, начитают «гнать», и не получается толком рассмотреть заинтересовавшие экспонаты.

В первом зале экспозиции полторы стены посвящены Василию Ивановичу, а остальные две с половиной - разным людям и явлениям, прямо или косвенно относящимся к главному герою, а порой и вовсе никакого отношения к нему не имеющим. Посередине зала - тачанка, мирное гужевое транспортное средство, переоборудованное для боевого применения путем установки на него станкового пулемета «Максим». Эх, тачанка. Все четыре колеса.

Начинается экспозиция, как и положено, с метрики. Иерей Павел (фамилия неразборчива) удостоверяет, что 28 января 1887 года в деревне Будайка Чебоксарского уезда Казанской губернии в крестьянской семье родился раб Божий Василий. Рядом - карта-схема деревни Будайка с указанием номеров домов, составленная каким-то архитектурным чиновником и утвержденная самим казанским губернатором.

Фотографии родственников. Отец Иван Степанович, человек с чрезвычайно буйной растительностью на голове. Старший брат Михаил Иванович, человек с ничем не примечательным чиновничьим лицом. Младший брат Григорий Иванович, человек с молодцеватым выражением, в военной форме, в фуражке набекрень, типичный дембель.

А вот и сам Василий Иванович, в компании друзей перед призывом в армию. 1908 год. Молодые крестьянские ребята. Кто из четырех молодых людей - Василий Иванович, понять затруднительно.

Молодой Василий Иванович с молодой женой, Пелагеей Никаноровной Метлиной. 1909 год. У Чапаева того времени - очень обычное, ничем не выделяющееся, не запоминающееся лицо (в отличие, кстати, от младшего брата). Обыкновенный такой паренек, в пиджаке, в рубахе навыпуск, в сапогах. И жена под стать - Мисс Невзрачность.

Через семь лет Василий Иванович уже бравый вояка, на груди - Георгиевские кресты. Лицо уже совсем другое, в нем появляется что-то ощутимо-героическое. Явственно отразилось на этом крестьянском лице участие в империалистической войне (в подписи к фотографии так и написано - «Империалистическая», а не «Первая мировая»).

Приказ о присвоении старшему унтер-офицеру В. И. Чапаеву звания фельдфебеля. Приказы о награждении Георгиевскими крестами. Герой.

Дальше начинается другая стена, первый экспонат - фотография Василия Ивановича на фоне красных большевистских лозунгов: вся власть советам, земля крестьянам, фабрики рабочим. Здесь мы видим уже другого Василия Ивановича - не просто храброго вояку, а командира, военачальника. Взгляд совершенно меняется - на смену былому дембельскому ухарству пришла яростная отчаянность и какая-то самоотрешенность.

Дальше - много карт боевых действий, нарисованных на серой бумаге чьей-то не очень умелой рукой. Белые обозначены черным цветом, красные - красным. Стрелки, обозначающие перемещения войск. Подавление восстания в Николаевском уезде. Первый поход на Уральск. Разгром Колчака. Бузулук, Бугуруслан, Татарский Кандыз, Чалыкла, хутор Логашкин, хутор Беленький.

Похороны военного коменданта города Балаково Григория Ивановича Чапаева, младшего брата, убитого во время антисоветского восстания. На переднем плане - гроб, за ним сгрудилась военизированная большевистская урла. У одного, судя по всему, болят зубы (щека подвязана). Другой радостно улыбается.

Бурка Василия Ивановича. Черная, лохматая. Внизу скромная, малозаметная надпись: «муляж».

Головной убор башлык - колпакообразный, с длиннющими свисающими «ушами». Подпись: «Башлык А. П. Биватова, чапаевца, нашего земляка». Башлык земляка.

Фотография Марии Андреевны Поповой, начальника «санитарной летучки» чапаевской дивизии, прототип Анки-пулеметчицы. Типаж - задорная, с горящими глазами «комсомольская богиня» с невидимым ожерельем из человеческих черепов. В кокетливой шляпке. Из подписи следует, что задорная коммунистическая тетенька впоследствии закончила юрфак МГУ и «работала за границей». Жизнь у Анки удалась.

Большинство подписей к экспонатам - убогонькие, корявые, сделаны от руки. Неаккуратные, некрасивые. Какой-нибудь музейный сотрудник сидел, высунув кончик языка от напряжения, и старательно выводил перышком про башлык земляка и про Марию Андреевну Попову. Эти подписи придают всей экспозиции атмосферу провинциальной скуки и убожества. Неужели нельзя было на принтере распечатать.

В зале тем временем появились еще посетители - мальчик и девушка, судя по всему, брат и сестра. Немного странноватые. Мальчик, на вид примерно пятиклассник, читает подписи к экспонатам вслух, практически по слогам. Написанное, кажется, не очень понимает. Девушка, разговаривая по мобильному, очень долго не может подобрать слова, чтобы объяснить, где находится. Ну мы тут с ним, это, в общем, ну как его, в этом, ну, как это называется, блин, ну, короче, в этом, на выставке, в этой, как его, в музее, этого, ну, Чапаева, да.

У девушки очень неприятное, неблагополучное, землистого цвета лицо.

Стенд про взятие Уфы. Слева большое фото Фрунзе, справа - Чапаева. Два совершенно разных типа. Фрунзе - люциферианский злодей, с горящими черным адским огнем глазами, несколько даже опереточный. Чапаев - простой грубый мужик, суровый воин, может быть, неплохой человек, которого в кровавый большевистский проект затянули обстоятельства и собственная недалекость.

Пришла очередь Василию Ивановичу помирать. Очередная неумело нарисованная от руки схемка на серой бумаге - «Обстановка, в которой погиб В. И. Чапаев». Река Урал, три зловещие черные стрелки, устремленные к городу со страшноватым названием Лбищенск. Группа товарища Аксенова, 2-я кавалерийская дивизия генерала Сладкова.

Фотография: берег Урала, в землю воткнута палка с табличкой: «Место где погиб Чапаев» (именно так, без запятой). Рядом стоят два уныло-задумчивых красноармейца в буденовках и с винтовками.

О конкретных обстоятельствах гибели Василия Ивановича - ни слова.

Ксерокопия некоей публикации впрессе. Текст называется «В. И. Чапаев». Подпись - «Самара, 7 октября 1919 г.» Кто автор, где опубликовано - сведений нет. Может быть, это какой-то настолько известный текст, например, Ленина или Фрунзе, что авторство можно и не указывать, это, мол, и так каждый знает. Вот несколько цитат.

Это Славный Герой гражданской войны. Бывший пастух и шарманщик, почти безграмотный, он творил великие дела…

Он был не воспитан и не имел выдержки в обращении с людьми; часто был груб и жесток. Но никогда никого не оскорбил из пустого самодурства; в основе всегда лежала какая-либо глубокая и значительная причина, которую подчас он сам не мог определить…

Он был слабый политик, зато он был настоящим революционером, прекрасным коммунаром в жизни и благородным самоотверженным борцом за коммунизм. Были случаи, когда он мог казаться легкомысленным…

Война была его стихией…

Единственный на весь музей экспонат, сообщающий нечто о личности Василия Ивановича, а не о его деяниях.

Собственно, больше про Василия Ивановича ничего нет. Погиб - и все. Остальная экспозиция - про кого угодно, только не про него.

Личные вещи Стефана Федоровича Данильченко, соратника Василия Ивановича. Сапоги Стефана Федоровича, галифе с лампасами, шашка, кобура.

Много информации про Чапаевскую дивизию, про ее подвиги во время Великой Отечественной войны.

Большой стеклянный параллелепипед, посвященный обороне Севастополя. В левой части - пробитая каска советского солдата, в правой - целая, неповрежденная каска немецко-фашистского захватчика. Советская каска усыпана деньгами - купюрами в пятьдесят и десять рублей, множеством монет. Посетители просовывают деньги через щелочку между стеклами. Вокруг немецкой каски валяется несколько сиротливых монеток.

Третья стена зала представляет собой огромное панно-чеканку, символическую карту чапаевских боевых действий. Реки, города, направления ударов, много лошадей и красноармейцев. Величественный, но довольно уродливый объект.

Перед панно на железных стояках закреплены два седла. На таких скакали кавалеристы-чапаевцы. Седла практически ничем друг от друга не отличаются. Можно было бы ограничиться и одним.

Подарок музею Чапаева от экипажа рефрижераторного судна «Чапаев» - модель каравеллы времен открытия Америки.

Экземпляр журнала «Русский дом», на обложке - фотография Василия Ивановича и анонс статьи: «О чем молился Чапаев». При попытке предположить, о чем же мог молиться Василий Иванович во дни своих славных подвигов, становится немного страшновато.

Генеалогическое древо Чапаевых. Самая младшая представительница рода, Василиса, 1991 г. рождения, живет в Москве.

Отдельный застекленный стенд, на нем - современный пистолет, из таких частенько стреляют друг в друга персонажи кинобоевиков. Подпись: «Пистолет Beretta подарен Президенту Чувашской республики Н. В. Федорову за миротворческие инициативы в г. Шали, Чеченская республика. 2.06.1996 г.».

Афиша, извещающая, что 13 марта 1982 года в неуказанном месте состоится творческий вечер Народного артиста Чувашской АССР Мефодия Денисова. В программе - арии из опер, русские и чувашские народные песни, произведения чувашских композиторов.

Я внимательно изучил афишу, прочитал ее всю вдоль и поперек, включая набранное мелким шрифтом, и так и не понял, какое она имеет отношение к памяти Василия Ивановича Чапаева.

Тут же, рядом с афишей, - пилотка чапаевца А. Максимова. Почему именно здесь, а не в той части экспозиции, где сапоги, штаны с лампасами и прочие «личные вещи» - непонятно.

Лист бумаги формата А3 под стеклом, заголовок, выведенный все той же неумелой робкой рукой - «Образ В. И. Чапаева в искусстве». Посередине листа - фотография памятника Василию Ивановичу, который возвышается тут же, в сквере рядом с музеем. Подпись под фотографией - «Памятник В. И. Чапаеву в Чебоксарах».

Этим жалким, бессмысленным листком заканчивается экспозиция первого зала.

В музее есть еще небольшой кон- ференц-зал, по периметру которого располагаются разные музейные объекты, уже совсем ни малейшего отношения к Василию Ивановичу не имеющие. Например, ворох спортивных грамот, врученных различным чувашским командам, в основном детским и юношеским, за победы в соревнованиях. Рядом - полусдувшийся сине-оранжевый мяч для пляжного волейбола.

А теперь снимайте бахилы, сказала служительница. Пойдемте, покажу вам дом, где родился Чапаев.

Небольшая изба в три окна, рядом с музеем. Ее заботливо перенесли сюда из деревни Будайка. Именно в этом здании родился и провел первые десять лет своей жизни Василий Иванович Чапаев.

Внутри - идеальная чистота, приятно пахнет деревом. Обычная русская изба. Кровать, детская люлька, стол. Печь, которую клали уже здесь, в Чебоксарах, - транспортировать сюда аутентичную печь оказалось затруднительным. В красном углу - одинокая картонная софринская иконка Спасителя. Иконка современная, говорит служительница, но настоящая, из церкви, освященная.

Это, конечно, хорошо, что освященная. Вспомнился журнал «Русский дом» и заголовок «О чем молился Чапаев». О чем же он молился…

Есть еще чердак, сказала служительница. Хотите посмотреть?

Да нет, спасибо.

Осмотр экспозиции окончен.

Как уже было сказано, о личности Василия Ивановича музейная экспозиция практически ничего не сообщает. Исключение - та анонимная самарская публикация, из которой мы узнаем, что Василий Иванович был малограмотен, груб и неотесан, зато храбрый воин и отличный коммунар, и если кого и оскорблял, то не из самодурства, а по глубоким причинам, которые он, правда, и сам не очень-то осознавал.

Наверное, это не вина музея. Просто личность такая - целиком и полностью уместившаяся в своих действиях военного характера. Все эти планы, схемы боевых действий, приказы о перемещениях и наградах, толпы красноармейцев, тачанки, кони-люди - это и есть личность Чапаева. Кстати, в той же самарской публикации говорится, что у него совсем не было никакой личной жизни.

И все же музей производит несколько удручающее впечатление. Своей во многом хаотичной, заполненной случайными предметами экспозицией. Пистолетом Beretta. Листком про образ Чапаева в искусстве. Убогими надписями от руки. Сдувшимся волейбольным мячом.

Приезжайте к нам еще, сказала на прощание служительница.

Да, да, конечно, спасибо вам большое.

Проклятая вежливость.

Карен Газарян

Слово не воробей

Кровавая терминологическая война

20 февраля 1988 года внеочередная сессия народных депутатов Нагорно-Карабахской Автономной Области обращается к Верховным Советам Армянской ССР, Азербайджанской ССР и СССР с просьбой рассмотреть и положительно решить вопрос о передаче НКАО из состава Азербайджана в состав Армении. 21 февраля Политбюро ЦК КПСС принимает постановление, согласно которому требование о включении Нагорного Карабаха в состав Армянской ССР представляется как принятое в результате действий «экстремистов» и «националистов» и противоречащее интересам Азербайджанской ССР и Армянской ССР. Постановление ограничивается общими призывами к нормализации обстановки. В ответ на это в Степанакерте и Ереване собираются многотысячные митинги. В Ереван на экстренную встречу с партийным руководством Армении прибывают член Политбюро ЦК КПСС тов. А. И. Лукьянов и кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС тов. В. И. Долгих. Один из них произносит фразу: «Что же это вы, два мусульманских народа, не можете поделить между собой этот Карабах?» Слова выплескиваются на улицу. Улица оскорблена. А улица уже становилась обществом. Принимая на Старой площади армянских писателей Сильву Капутикян и Зория Балаяна, Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев сказал: «А вы подумали о судьбе тех сотен тысяч армян, что живут в Баку?» Горбачев думал, что перед ним сидят экстремисты. Советская власть привыкла разговаривать с инакомыслящими в кабинетах, и беседы эти всегда сводились к вербовке, замешанной на шантаже: «Ну зачем же вы так, у вас ведь дети, мать старенькая…» 28 февраля 1988 года в азербайджанском городе Сумгаит случились армянские погромы. Погромы в Баку начались аж через два года, 20 января 1990-го, но даже тогда происходящее еще не называлось войной. Советский Союз формально продолжал существовать. Меж тем на его территории шла самая настоящая война - гражданская. Война одних граждан СССР с другими гражданами СССР. Совсем скоро СССР исчез с политической карты мира.

Принято считать, что советскую власть погубил Карабах. Подобное утверждение не то чтобы спорно - оно перпендикулярно сути проблемы. Оно лежит в области эйзенштейновской поэтики: Карабах - как символический выстрел крейсера «Аврора», нацеленный на ненавистный Кремль-Зимний, а потом за дело берутся революционные матросы, они бегут, перелезают через ограду - и вот, правительство низложено, ура. Это глубочайшее преувеличение. Советскую власть и страну погубили не пассионарии, выступавшие на ереванских митингах. И не сумгаитские погромщики. И даже не Советская армия, в 1990 году введенная в Баку. Советскую власть погубили слова. Вот что предприняло союзное руководство в ответ на погромы, митинги и перестрелки. Весной 1988 года вышло постановление Верховного Совета СССР «О мерах по ускорению социально-экономического развития Нагорно-Карабахской Автономной Области Азербайджанской ССР в 1988-1995 годах». Понятно, что руководство страны, действовавшее в рамках подобного дискурса, не могло и не умело вести полемику с новыми национальными элитами о том, какая юридическая норма важней - о праве наций на самоопределение или о территориальной целостности и нерушимости границ.

Лишь 12 января 1989 года в НКАО впервые в СССР было введено прямое управление с образованием Комитета особого управления Нагорно-Карабахской автономной областью под председательством заведующего отделом ЦК КПСС Аркадия Вольского. Были приостановлены полномочия областных партийных и государственных органов, ограничены конституционные права граждан. Комитет был призван предотвратить дальнейшее обострение обстановки и способствовать ее стабилизации. Так советская власть - с сильнейшим опозданием - пыталась вернуть армянам и азербайджанцам советскую национальную идентичность и таким образом остановить гражданскую войну. Но поскольку советская национальная идентичность существовала только на бумаге (а иного и быть не могло в стране с национально-территориальным делением), то лишь на бумаге она и была восстановлена. Арестовываются и помещаются в Бутырскую тюрьму члены комитета «Карабах». Казалось бы, более ясного сигнала Баку о том, что советское правительство поддерживает принцип территориальной целостности Азербайджанской ССР, и придумать было нельзя. Ответ из Баку не заставил себя ждать: в июле 1989 года была создана новая партия - Народный фронт Азербайджана. В августе руководство Азербайджанской ССР в качестве меры давления на НКАО (и заодно Армению) предпринимает экономическую блокаду, перекрыв доставку народнохозяйственных грузов (продовольствия, топлива и стройматериалов) железнодорожным и автомобильным транспортом через свою территорию. НКАО оказалась практически изолирована от внешнего мира. Постановление ВС СССР «О мерах по ускорению социально-экономического развития Нагорно-Карабахской Автономной Области Азербайджанской ССР в 1988-1995 годах» обретает реальный смысл.

1 декабря 1989 года Верховный Совет Армянской ССР и Национальный Совет НКАО, «основываясь на общечеловеческих принципах самоопределения наций и отзываясь на законное стремление к воссоединению двух насильственно разделенных частей армянского народа», на совместном заседании принимает постановление о воссоединении Армянской ССР и Нагорного Карабаха. Азербайджан отвечает масштабной силовой акцией. Начинается настоящая война. Центральной власти более не существует, элиты союзных республик всячески демонстрируют наплевательское отношение к нерушимому братству советских народов, мирной жизни трудящихся и прочим идеологическим костылям, на которых держалась советская власть. Резолюция об «общечеловеческих принципах самоопределения наций», принятая армянскими и карабахскими властями, находится при этом в полнейшем соответствии с новой советской идеологией, озвученной Генеральным секретарем ЦК КПСС Горбачевым М. С. еще в 1987 году. О чем же тогда говорил Горбачев? О том, что общечеловеческие ценности важнее классовых.

Именно эти страшные слова, а не глупая фраза тов. Долгих и Лукьянова о двух мусульманских народах, стали самым сокрушительным ударом по Советскому Союзу. Советская власть совершила самоубийство, карабахский конфликт был лишь орудием этого самоубийства. Прогрессивная общественность, ненавидевшая все советское в первую очередь на идеологическом, словесном уровне, быстро встала на сторону свободолюбивых карабахцев и их армянских союзников. И если в 1988 году позицию, отличную от позиции программы «Время», высказывали лишь некоторые деятели культуры и глашатаи прогресса, то в 1989-м, в дни Первого съезда народных депутатов СССР, таких публичных фрондеров было уже несравнимо больше. Язык партхозноменклатуры не желал сдаваться, но сознавал, что слаб, и призывал на помощь охранительных публицистов с их чудовищным метафорическим рядом: изо всех щелей повылезала мертворожденная литературщина: «не расшатывайте стены», «не раскачивайте лодку». Тут-то все и рухнуло. Принцип территориальной целостности оказался в ряду суконных словесных конструкций, а значит, ценность его равнялась ценности любой советской фальшивки и ничуть не отличалась от «интернационального долга в Афганистане». Ложь о единстве советской нации была побеждена сначала на лингвистическом, а после на всех остальных фронтах. Терминологическая ненависть была утолена. Неудивительно, что после развала страны президентами трех закавказских республик бывшего Советского Союза стали три доктора филологических наук - Звиад Гамсахурдиа, Левон Тер-Петросян и Абульфаз Эльчибей.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Идеальные солдаты

Красные и белые вне отчизны

Последствием грандиозных катастроф Первой мировой войны и Гражданской войны в России стал феномен русской эмиграции, которая повлияла на судьбу многих стран, ее принявших. В эмиграции оказалось огромное количество военных, причем имевших огромный боевой опыт. И часть из них стала искать за границей применения своим способностям по специальности.

Русские оказались в составе французского Иностранного легиона, в этом качестве они приняли участие в боевых действиях (то есть в колониальных войнах) в Марокко, Сирии, Ливане, Индокитае. В Легионе они очень резко выделялись своими высокими умственными способностями и душевными качествами на фоне разноплеменного уголовного сброда, из которого, в основном, Легион и состоял. Благодаря русским жители французских колоний начинали гораздо лучше относиться к Иностранному легиону, что крайне бесило как французов, так и легионеров из других стран. В результате русским приходилось тяжелее всего в ходе повседневной службы, они несли самые тяжелые потери в войнах за совершенно чуждые им интересы бывшей «союзницы».

В 1924 году Русский отряд оказался решающей силой в гражданской войне в Албании, восстановив там прежнее правительство, двумя годами ранее свергнутое просоветской группировкой. В середине 30-х исключительно благодаря русским офицерам Парагвай выиграл у гораздо более сильной Боливии (чьей армией руководили немецкие офицеры) войну Чако («Русская жизнь» уже писала об этом).

Одновременно укрепляющийся СССР начал понемногу создавать за пределами страны сферу своего влияния, сочетая при этом идеологические и чисто геополитические мотивы. Все больше советских военнослужащих принимали участие в боевых действиях за рубежом, как в качестве советников, так и в качестве командиров и бойцов. И здесь бывшие соотечественники и противники по Гражданской войне - красные и белые - столкнулись вновь, уже в чужих гражданских войнах. Впрочем, в некоторых случаях они оказывались и на одной стороне в не своей войне. Наиболее широкое участие россияне, как красные, так и белые, приняли в гражданских войнах на противоположных концах Евразии - в Испании и Китае.

В Испании, как и во Франции, был свой Иностранный легион. Разумеется, в нем также служили русские эмигранты. Этот Легион стал основной ударной силой Франко. Некоторые историки считают, что именно русские легионеры подвигли Франко на восстание против республиканцев, действия которых очень сильно напоминали то, что делали красные в России. После начала восстания Российский общевоинский союз, штаб-квартира которого находилась в Париже, организовал дополнительную переброску добровольцев в армию Франко.

Далеко не все эмигранты, впрочем, поддерживали данное мероприятие. Например, известный историк А. Керсновский считал, что «иностранные националисты - будь то испанские белогвардейцы, французские „огненные кресты“, немецкие наци и итальянские фашисты - такие же враги для нас, русских эмигрантов, и нашей Родины, как и преследуемые ими коммунисты». Он также писал, что в 1917-1920 годах испанские офицеры отнюдь не считали своим долгом умирать за русское Белое дело, почему же теперь русские должны считать своим долгом умирать за дело Франко? Но и ненависть к коммунистам среди эмигрантов была сильна. В составе армии Франко воевало более 100 русских добровольцев, из них погибло более 30. Впрочем, из-за малочисленности не удалось сформировать отдельную русскую часть, поэтому белые воевали в составе батальона испанских монархистов.

Советский Союз направил в Испанию значительно больше людей. Только советников в армии республиканцев было не менее 600. Они работали на всех уровнях, от Генштаба до отдельных частей и соединений. Кроме того, непосредственное участие в боевых действиях принимали около двух тысяч советских военнослужащих, в том числе около 800 летчиков и 350 танкистов. Они внесли решающий вклад в то, что испанские красные продержались целых 3 года.

Сталкивались ли в бою русские красные с русскими белыми - точно не известно. За исключением, пожалуй, одного эпизода. В сентябре 1937 года бомбардировщик франкистов, пилотируемый русским белым летчиком Всеволодом Марченко, был сбит республиканским истребителем И-15, которым управлял русский красный летчик Иван Еременко. Выпрыгнувший с парашютом Марченко погиб в перестрелке с пытавшимися взять его в плен испанскими красными. По требованию советских летчиков, узнавших, что Марченко русский, его похоронили на городском кладбище, однако позже гроб был выкопан местными жителями и зарыт вне кладбища. Испанская классовая ненависть столкнулась с солидарностью русских, воевавших по разные стороны фронта.

Впрочем, воевали и по одну сторону. В составе интербригад сражалось, по разным данным, от нескольких десятков до тысячи русских эмигрантов, включая генералов и полковников, занимавших в республиканской армии достаточно высокие командные должности. В частности, сын известного эсера-террориста Бориса Савинкова был у республиканцев капитаном. Большая часть «покрасневших белых» стремилась таким образом заслужить право на возвращение в СССР. Заслужили ли они это право и, если да, то какова была их судьба на Родине - история умалчивает.

Участие россиян в гражданской войне в Китае было гораздо более масштабным (хотя бы потому, что он, в отличие от Испании, имел с Россией общую границу), но об этом гораздо меньше известно.

Больше всего русских оказалось, естественно, в Маньчжурии. К проживавшим здесь работникам КВЖД добавились остатки армий Колчака, Семенова и Унгерна. В начале 20-х численность русского населения Маньчжурии достигала 150 тысяч человек. Правда, переход дороги под советский контроль привел к тому, что многие ее работники приняли советское гражданство, хотя в СССР возвращаться не собирались. Просто иначе их бы уволили, поскольку советская администрация разрешала работать здесь только гражданам СССР и Китая. С другой стороны, часть непримиримых белых с территории Маньчжурии продолжала совершать набеги на советское Забайкалье. А часть эмигрантов втянулась во внутрикитайские разборки, тем более что Китай в это время представлял собой совокупность провинций, контролируемых местными военными правителями, постоянно воевавшими между собой.

В частности, Русская часть, сформированная в конце 1924 года, воевала в составе армии правителя Восточных провинций Чжан Цзолиня против коалиции правителей Среднего Китая. В апреле 1926 года она приняла активное и непосредственное участие во взятии Пекина. Для обеспечения русской части пополнением были созданы и русские военные учебные заведения. Деятельность части продолжалась четыре года. В конце концов она полностью разложилась и была расформирована. Этому способствовали и довольно активная деятельность советской разведки, и невыполнение китайским командованием условий контракта, и, главное, утрата личным составом части понимания: ради чего они проливают кровь? Какое отношение к интересам России имеет борьба китайских диктаторов между собой, ведь в ней даже идеологического подтекста нельзя найти, - чистая борьба за власть и деньги? Ответов на эти вопросы не нашлось, поэтому части и не стало.

После захвата Маньчжурии японцами и образования здесь марионеточного государства Маньчжоу-Го оккупанты начали создавать из белогвардейцев русские части для их заброски в СССР с целью диверсионной деятельности. К 1945 году общая численность этих частей достигла четырех тысяч человек. В конце 30-х они участвовали в атаках на советские пограничные заставы, однако масштаб этих действий был ограничен. Исключение составили бои на Халхин-Голе, где была разгромлена и почти полностью уничтожена «бригада Асано» - отряд русских добровольцев в составе японской армии (в тот момент его реальная численность едва превышала роту). Во время Второй мировой Япония уже слишком дорожила договором с СССР о нейтралитете, поэтому хотя и продолжала формирование и подготовку русских частей, но никаких акций на советской территории совершать им не разрешала. А в короткой Советско-японской войне в августе 1945 года белогвардейцы уж точно никакой роли сыграть не могли, слишком сокрушительным был советский удар.

СССР оказывал Китаю очень большую помощь в войне с Японией, поставляя ему в значительных количествах новейшую боевую технику, а также направляя в страну советников и военнослужащих. В 1937-1942 годах через Китай их прошло не менее пяти тысяч, 227 из них погибли. С белыми соотечественниками они, по-видимому, в бою не встречались.

Зато они встретились в бою на территории Синьцзяна, причем по одну сторону фронта. Здесь возник совершенно уникальный красно-белый симбиоз, видимо, не имевший никаких исторических аналогов.

Северо- западная провинция Китая Синьцзян (она же -Восточный Туркестан) даже сейчас населена, в основном, не ханьцами, а дунганами, монголами, уйгурами, казахами. Большая часть этих народов исповедует ислам. Даже нынешней могучей КНР, ведущей активную политику китаизации Синьцзяна, этот склонный к сепаратизму автономный район доставляет большую головную боль. В первой же половине ХХ века Синьцзян чисто формально входил в состав Китая, никакого реального контроля над ним Пекин (точнее, Нанкин, который в то время был временной столицей страны) не осуществлял. После Гражданской войны в России здесь оказалось значительное количество белогвардейцев (в первую очередь - из армии атамана Дутова), затем к ним добавились крестьяне, бежавшие от коллективизации, а также остатки отрядов басмачей.

Губернаторы Синьцзяна, формально подчинявшиеся центральным властям Китая, в борьбе с постоянными восстаниями дунган в качестве главной ударной силы использовали отряды русских казаков, которыми командовал полковник Генштаба Папенгут. Им удавалось сдерживать значительно превосходящие силы восставших и регулярно наносить им поражения, однако выиграть войну в целом они не могли из-за недостатка сил. Это заставляло губернаторов обращаться за помощью к СССР (ждать помощи от Нанкина не приходилось).

Москва находилась в достаточно сложном положении. Лидер дунганского восстания генерал Ма Цзуин воевал под коммунистическими лозунгами, а русские белогвардейцы сражались против него. С другой стороны, перманентная нестабильность в Синьцзяне, с территории которого продолжались набеги на СССР басмачей, Москву совершенно не устраивала. Кроме того, Советский Союз имел здесь значительные экономические интересы. Наконец, при всей коммунистической риторике Ма Цзуина, советское руководство видело в нем, в первую очередь, мусульманина, его восстание могло оказать крайне нежелательное воздействие на народы Средней Азии. Поэтому после долгих и тяжких раздумий в начале 1934 года на территорию Синьцзяна были направлены для подавления восстания части Красной армии численностью семь тысяч человек с танками и авиацией. Они были одеты в белогвардейскую форму и носили название Алтайской Добровольческой армии. Причем маскировкой была не только форма, советские военнослужащие получили «белые» воинские звания, среди них было введено обращение «господин» вместо «товарищ», что сильно шокировало многих.

Части полковника Папенгута быстро оказались под советским контролем, правда, сам Папенгут был расстрелян, жертвами репрессий стало еще несколько белых командиров. Но после этого красные и белые россияне начали совместные боевые действия против дунган. Проявляя взаимовыручку и демонстрируя высокую боевую эффективность, бывшие враги, снова ставшие союзниками и соотечественниками, за полтора месяца разбили восставших. Ма Цзуин, разгромленный красно-белыми, попросил политическое убежище не где-нибудь, а в СССР. Оно было ему предоставлено, но через два года в Москве генерал при невыясненных обстоятельствах умер. Группировка советских войск на территории Синьцзяна после этого была сокращена до 350 человек, которые продолжали «косить» под белогвардейцев. В апреле 1937 года в Синьцзяне началось новое дунганское восстание, которое снова было подавлено совместными действиями красных и белых (китайские части, подчиненные синьцзянскому губернатору, как были, так и остались совершенно недееспособными). После этого на территории провинции остался уже гораздо более крупный советский контингент численностью в несколько тысяч человек. В его задачу входила охрана коммуникаций, по которым из СССР в Китай перебрасывалась боевая техника для войны с Японией, а также авиационного завода № 600 в городе Хами, выпускавшего истребители И-16. Охранявшие завод части НКВД были по-прежнему одеты в белогвардейскую форму, служили в них «господа поручики», а не «товарищи лейтенанты». В созданной Советским Союзом «армии Восточного Туркестана», формально подчинявшейся синьцзянскому губернатору, также служили «господа штабс-капитаны» с советскими военными билетами.

«Настоящие» белые постепенно растворились в «красных белых». После установления в Синьцзяне в конце 40-х китайской коммунистической власти часть эмигрантов вернулась в СССР, часть уехала в США и Австралию. На этом уникальная история красно-белого симбиоза и закончилась.

В войнах за пределами Отечества и белые, и красные россияне почти всегда оказывались армейской элитой, чуть ли не идеальными солдатами. Они становились «мозгом» чужих армий, работая в штабах разного уровня, они оказывались лучшими техническими специалистами, создавая для чужих армий танковые войска и авиацию. В подавляющем большинстве случаев они демонстрировали чрезвычайно высокую боевую и психологическую подготовку, очень часто в самых тяжелых ситуациях побеждая не числом, а умением, иногда выигрывая войны в целом, чего, очевидно, местные без них не добились бы никогда.

Куда это все девалось, когда воевать приходилось за свою страну? Почему так позорно были проиграны Русско-японская и Первая мировая? Почему крахом Белого движения окончилась Гражданская? Почему только ценой совершенно запредельных людских и материальных потерь была выиграна Великая Отечественная? Ведь на всех этих войнах воевали те же красные и те же белые.

Нет ответа. Никогда нет никаких ответов, а мы продолжаем спрашивать.

* СЕМЕЙСТВО *

Евгения Пищикова

Чужие

Межсословные браки - семейные баталии

I.

Девушка печалится, спрашивает совета: за кого ей выходить замуж.

«Есть у меня бой-френд, и я его очень люблю, - рассказывает она старшим своим подругам, - но со временем мне с ним стало тяжеловато. Пожалуй, скучно. Он другой. Он кончил ПТУ. У нас разный взгляд на вещи. И есть у меня друг детства, с которым мы абсолютно понимаем друг друга. Семья его родителей принадлежит к тому же кругу, что и моя семья, мы закончили один институт, оба планируем продолжить образование за границей. У нас общий бэкграунд. Как мужчина он меня не волнует, но волнует как собеседник. А то ведь мой бой-френд уверен, что бэкграунд - это собачья порода. Есть альпийский бладхаунд, а есть московский бэкграунд».

Тут же раздается хор голосов: «Разумеется, за друга детства!», «Только не мезальянс!», «Межсословные браки разрушают личность», «Помилуй, что ты будешь делать со своим ПТУшником через пару лет - он никогда не простит тебе твоего превосходства!», «Подумай о его родителях, что там за мама и папа! А ты из интеллигентной семьи. А если общие дети? О! О! О!»

«Наверное, - говорит печальная девушка, - я не до конца прояснила ситуацию. Мой бой-френд очень хороший, у него свой бизнес, много денег. Только он не очень-то хочет жениться немедленно и совсем не хочет меня ждать, если я поеду учиться куда-нибудь в Европу. Он просто не понимает, зачем мне еще учиться. А у моего друга детства денег куда как поменьше, и зеркальная ситуация - он несколько лет уже встречается с девушкой-мажоркой из Высшей школы экономики. Она живет в загородном доме в Жуковке, и ее родители не пускают моего приятеля на порог. Вот мы с ним и подумали: может быть, лучший цемент для брака общее детство и одинаковые возможности?»

Тональность хора меняется: «Знаешь, „другой“ часто дает новую энергию, свежую кровь», «Жить со „своим“ человеком - все равно как жить с самой собой, ничего не получая и не отдавая. Тоскливо…», «Пожалуй ты, как интеллигентная девушка, вполне могла бы пережить некоторую ограниченность партнера», «А как сейчас определяется грань между своим сословием и чужим?»

Действительно, как?

Вот возлюбленный нашей вдумчивой девушки, даром что окончил ПТУ (и, значит, человек «простой»), но сделался вполне себе буржуем, а родители девицы (хотя и интеллигенты) тоже сумели что-то заработать, и принадлежат, вероятно, к средним кругам мелкой буржуазии - раз уж могут оплатить дочкино ученье в Сорбонне. Значит, один круг, одно сословие? Один альпийский бэкграунд?

Но что же тогда делать с пр. и интел. - главными определениями социальной розни в стране? Так всегда формулируют в брачных объявлениях: «Я простой человек и хочу познакомиться с пр. девушкой». Или: «Только интел. мужчина с в/о». Я уж писала об этом, писала, да как не повториться, когда настолько в тему? Когда общество само себя делит только по этим двум признакам? Никто же не сообщает в своем объявленьице: «Желаю вступить в межсословный брак, рискованный по своей природе, с человеком другого образа жизни и другой конфессии, только с богатым»? Суди люди, суди Бог, как же я любила - без хиджаба босиком к милому ходила.

И, пожалуй, уже много десятилетий само понятие межсословного брака связано именно и только с метаниями интеллигента, попавшего в «простую» семью, или с мучениями простой семьи, желающей поскорее этого интел. (иное, инородное тело) из себя исторгнуть.

Тут не обойтись без горстки банальностей.

Действительно, межсословный брак предприятие рискованное. Отчего? Оттого, что по большей части он недолговечен, но успевает нанести непоправимый вред обоим брачующимся и их родственникам. Соединяются две семьи, две различные системы с полярно противоположным укладом и разной внутрисословной идеологией. Любая система обладает мощным чувством самосохранения, всякая семья хочет быть верной своему роду. Чужак, пробравшийся в семейную теплоту, в самую сердцевину убежища, несет с собой угрозу. Он узнает тайну выживания чужого сословия, разведает источник семейной силушки. Допустить этого никак нельзя.

И вот, скажем, влюбленная девица (из образованцев) вступает на порог квартиры, где живет и не тужит «простая» семья. Она долго училась, у нее хорошая работа, она вообще завидная невеста. Наша героиня, подобно лирическому герою г-на Ольшанского, хочет примкнуть к народному рою и узнать тайну смирения и жизни во имя жизни. Она уверена, что сейчас окунется в море народной приязни или хотя бы обнаружит вокруг себя атмосферу безусловного признания собственных заслуг.

Как замечтавшаяся институтка, подъезжающая к сельской школе, где ей предстоит учительствовать, уже видит себя окруженной восторженными детскими личиками и добрыми физиономиями благодарных поселян (а кончается все кнопкой на стуле и лютым равнодушием поселка), так и наша молодая с надеждой стоит у железной двери и ведать не ведает, что ее ждет. А ждет ее вот что. Она столкнется с замкнутой системой, глубоко враждебно настроенной к юной неофитке, припершейся в честный дом из другой детской. Она не нужна простой семье. Более того, она нарушает целостный порядок семейного уклада уже тем, что проговаривает «несказанное», пытается понять секретный внутрисословный договор и «засвечивает» глубоко скрытый от других общественных страт и от государства Смысл Жизни Сословия. Кроме того, самим своим присутствием она пародирует повседневность семьи.

Простейший пример разрушительной силы чужака - судьба окраинной учительницы словесности, первой из всех жертв межсословного брака, виденных мною в жизни. Перед нами знакомый тип сельской педагогини-подвижницы, волею случая ставшей (вместе со всей деревней) горожанкой. Начало восьмидесятых, на месте подмосковного села только что возведен московский микрорайон, все жители деревни переселены в один из домов-новостроек. Деревенский образ жизни еще не успел измениться - практикуются совместные праздники с выносом столов под окна девятиэтажки, а в пятницу вечером - публичные семейные сцены. То там, то тут выбегает из подъезда наспех одетая дама (чаще всего в руках она держит бутылку водки, только что отобранную у супруга), и пускается бежать вокруг дома. Муж с проклятиями преследует беглянку. Дамским галопом несется вчерашняя колхозница, огромными скачками нагоняет ее вчерашний механизатор, ныне, скажем, водитель автобазы № 5. Казалось бы, неприятная сцена. Но нет. Бег этот был весел. Путь супруги лежал к родным или подругам, живущим в том же самом доме. Подруги или родные с самого начала сцены свешивались из окон, азартно приветствуя как беглянку, так и бутылку. Часто на шум выглядывали праздные соседи, свекровь или теща громко учили молодых основам любви и согласия. Веселье. Шум.

Когда же водитель Василий принимался гонять вокруг дома свою жену, педагога Тамару Ивановну, все выглядело иначе. Тамара Ивановна бежала в никуда. Ей было стыдно. Она выбирала укромный путь, но какая уж укромность вокруг панельного, только что построенного дома. Каждый раз это была не игра и даже не погоня. Это был неудавшийся побег. И ни один деревенский житель не припадал к окну и не комментировал происходящее - настолько явственна была постыдность эпизода. Дом замирал в эти минуты. Очевидно, Тамара Ивановна разрушала коллективное деревенское эго. Не было б ее - как было бы легко, привычно, потешно. Так нет же, тычет в нос своей культурностью: посмотрите, мол де, на себя со стороны. Чем это вы по пятницам занимаетесь? И сгинула традиция, лишилась деревня развлечения.

Но молодая наша еще не знает, что она - опасный враг. С интел. непосредственностью прощебетав целый день с новыми родственниками (и еще не замечая угрюмой тени на челе собеседников), в первую же ночь она обнаруживает нежданное. Например, свекровь, сидящую на табуретке возле двери супружеской опочивальни.

Девушка возмущена и заинтригована одновременно, десяток-другой версий бродят у нее в голове, из которых главная проста: мамаша любопытствует. Забавно. Неужели в семье мужа принято столь открыто проявлять свои, так скажем, эротические причуды?

На основании случившегося строятся могучие концепты, уже задумана серия статей под общим названием «Простая семья и секс», перо уже трясется в руке самодеятельной исследовательницы, и тут выясняется (случайно) причина свекровиных бдений. Дело в том, что молодые берут с собой в спальню канделябр. Свечи, шампанское, атмосфера, то да се. Добрая простая женщина, гений домашнего порядка (немного болезненно относящаяся ко всякой опасности, которая может подстерегать семейное имущество), просто стережет дом от пожара. Типа - напьются цимлянского и заснут, свечку не задуют.

Дальнейшие несколько месяцев проясняют картину со всей ясностью - ни одна привычка нашей новобрачной, ни одна ее хозяйственная инициатива, ни одна прихоть, ни одно усилие - ровным счетом ничего не совпадает с укладом дома. И в основных вопросах - экономить или не экономить; копить или занимать в долг; отправиться в отпуск или купить пластиковые окна; какую еду можно считать праздничной, а какую повседневной; синтетическую следует ставить елку или настоящую и каким именно образом ее наряжать - короче, во всем решительно Дом и девица были не согласны друг с другом. И Бог там с ними, с окнами или едой. Семейство оказалось спаянным, многоколенным, с изрядным разнообразием хозяйственной деятельности, производимой во имя благополучия. Сдавались квартиры, возделывались три огорода. Места работы взрослых членов фамилии тщательно выбирались не с точки зрения интереса или возможной карьеры, а с точки зрения возможности сбора сословной ренты (скажем, для получения частных заказов удобно служить в ЖЭКе; работая на металлообрабатывающем заводе, можно заниматься выполнением кое-каких личных ремесленных трудов).

Дальше девица сообразила, что семья, ею потревоженная, состоит из людей удивительной цельности, не ведающих сомнений. Что, возможно, нехорошо. А вот цельность семьи была прекрасна. Семья составляла собой систему настолько гладкую, функционально экономную, обтекаемую, компактную, остроумно слепленную, что являлась, по сути дела, произведением социального искусства. Ее собственная родительская сота (ячейка, фамилия) была обдумана неизмеримо меньше. На устройство интел. семейства не было потрачено и тысячной доли усилий, очевидно приложенных к созданию совершенной модели семейства «народного». Складывалось стойкое впечатление, что, если каждый член простой семьи был сам по себе устроен несколько проще, нежели наша девица (которая тоже, между прочим, не бином Ньютона), то «простая» семья устроена значительно сложнее интеллигентской. То есть силы были потрачены не на совершенствование себя, а на совершенствование роя.

И эта фантастическая система смертельно девицу боялась. Потому видела главный залог своего сохранения в абсолютной безвестности и закрытости стратегий выживания. Описание семьи могло семью уничтожить. О чем-то подобном говорил социолог Симон Кордонский в одной из своих публичных лекций: «Я могу просто привести пример, когда я в каком-то мохнатом году подробно описал деятельность одного сельского райкома партии и одного сельского исполкома, то кончилось это уголовным делом, по которому посадили довольно много народу. Такая социологическая случайность: сделал отчет в одном экземпляре, этот экземпляр был использован в рамках политической борьбы на уровне края. Значит, описание системы уничтожает систему».

Простая семья, разумеется, не занималась никакими противоправными действиями, подобно сельскому райкому партии, но каждым своим прожитым днем ясно давала понять, что достижение цели самосохранения для нее гораздо важнее выбора средств, необходимых для этой работы. Девица была потрясена - с чем же именно она столкнулась? Какое сословие перед ней? Можно ли обойтись расплывчатыми понятиями «городского мещанства», «простой семьи»?

II.

С тех пор прошло много лет, а любопытство не отпускает меня до сих пор.

Время идет, появляются новые общественные страты, исчезают сословия и классы («класс рабочих, класс крестьян, класс служащих, прослойка советской интеллигенции»), растет если не количество буржуа, то, по крайней мере, количество людей, ведущих буржуазный и мелкобуржуазный образ жизни (а мелкобуржуазный образ мыслей имеет уже вся страна), а социальное устройство российского общества так и не описано.

В России живет непонятно кто и непонятно как. Что именно объединяет живущих в стране людей, тоже не до конца ясно. Тот же Кордонский как-то сказал, что язык и телевизор. У меня есть менее конструктивная, но более трогательная версия. Однажды, в далеком и богатом сибирском городе я была в гостях у достойнейшего человека, прекрасного архивиста, страдающего, к несчастью, провалами памяти. На дверях его квартиры (с внутренней, разумеется, стороны), было написано аршинными буквами: «Паспорт, ширинка, газ». То была памятка, что именно проверить в первую очередь, выходя из дома. Я смотрела и думала - идеальный перечень предметов, объединяющих страну. Идеальный. Паспорт. Ширинка. Газ.

Пока основная масса социологов все вычленяет новые российские классы богатых и бедных и нащупывает средний класс, появились несколько работ, дающих надежду, что страну все-таки рассмотрят и опишут.

Чрезвычайно интересна работа Симона Кордонского «Сословная структура постсоветской России». Кордонский - ученый с исключительной интуицией, чувствующий общественное устройство как никто сейчас, и, по его мнению, в России «сословия, а не классы, были, есть и в предвидимом будущем останутся, основными элементами актуальной социальной структуры». Почему? Потому что «… Россия страна, в которой в стабильные времена, вне революций и перестроек доминирует сословное мироустановление, основанное на неравенстве граждан перед законом и различиях в объемах прав и обязанностей перед государством». А это отчего? «Россия - ресурсное государство, - пишет Кордонский, - в котором ресурсы не приумножаются, а распределяются - делятся между сословиями. Классовая структура в России уже больше ста лет не может сформироваться, ее сметают волны сословной жажды социальной справедливости».

Кордонский описывает семь титульных сословий, ибо они выделены федеральными законами. Государственные гражданские служащие. Военнослужащие. Правоохранители. Судьи. Депутаты. Казаки. Муниципальные служащие. «К деятельности членов титульных сословий неприменимы понятия труд и оплата труда. Служивые служат, а не работают».

Кордонский вводит понятие социальной ренты, которой члены титульных сословий облагают сословия нетитульные. Простейший пример - гаишная рента. Проговаривает межсословные отношения, которые, по его мнению «манифестируются неформализованной процедурой старшинства крыши. Известно, например, что прокурорская крыша весомее, чем ментовская, и в сборе сословной ренты представители титульных сословий облагаются гаишной рентой гораздо реже, чем нетитульных».

Он же выделяет и нетитульные сословия. Это коммерсанты, лица сводных профессий (деятели культуры и науки, журналисты, писатели, художники, спортсмены, священнослужители), бюджетники, работающие по найму, заключенные.

Интересно очень. Идея, что основное понятие сословного общества - справедливость, но само сословное общество равно неравенству, блестящая.

Правда, опять досталось интеллигенции: «Классовому расслоению (соответствующему рыночным отношениям) препятствует тщательно культивируемое сословным устройством стремление к распределению ресурсов сообразно статусу сословий. Межпоколенческую трансляцию этого стремления обеспечивает особая и весьма жизнеспособная социальная группа специфичная для сословного общества, но сама не являющаяся сословием - интеллигенция. Она всегда противостоит породившему ее сословному общественному устройству, но при перестройках, когда рыночные начала теснят сословные институты, интеллигенты, которые собственно и составляют осознающее себя сословное общество, сначала становятся властными фигурами, в дальнейшем, обнаружив сопротивление своим властным амбициям, пытаются вновь построить общество, в котором ресурсы распределяются справедливо. Для них это прежде всего означает, что ресурсами должны быть обеспечены образование, наука, культура, здравоохранение и пр. - то есть главные интеллигентские занятия».

Итак, интеллигенция сначала была недоклассом, а теперь недосословие.

Хотя она единственная свою сословную общность осознает и артикулирует. Прочие же члены сословий, по Кордонскому, не обладают сословным самосознанием и менталитетом. В наличии только профессиональная самоидентификация.

Я бы сказала - корпоративная, а влияние корпорации куда шире и глубже обычной профессиональной общности.

Ведь сословный характер формирует общий образ жизни, общие пристрастия.

Милиционер, например, уже узнаваем по поведению в семье.

Его машина всегда стоит дороже той суммы, которую семья могла бы себе позволить без напряжения. Важен возраст машины. Среди силовиков распространены два основных определения автомобиля: «новье» и «взял целкой». Какой же она марки, машина-то? Немецкая. В самом крайнем случае - японская. Чаще всего - «Опель» или «Ниссан». Считается, что немецкие и японские автомобили сделаны без поэзии. Так и есть. Очень функциональные, очень организованные машины. Стандартный «Мерседес» похож на даму из немецкого порнографического фильма: отмеренная доза тяжеловесной игривости, обдуманная безопасность, мягкая езда и свидетельство об оплате, колом торчащее на капоте. Но вот нравится милиционерам «Мерседес», что ж тут можно поделать.

Что пьет силовик и сколько? Он пьет водку или коньяк. Пиво - это напиток женщин и детей. Водка с ее прозрачностью показана младшим чинам. Коньяк пьют от «давления» - видимо, чем выше чин, тем больше давления на погоны. Капитаны еще пьют водочку, а майоры все уже переходят на коньячок. Как и у врачей, у милиционеров много подарочных напитков. Правда, силовикам их не дарят, а «подносят». И не в «знак благодарности», а в «знак уважения». Это тонкое, но важное различие.

Распространенное корпоративное ругательство в аппарате МВД таково: «Твое место у параши огненной».

А чиновницы - разве они не похожи друг на друга? Это тип, сословный тип. Только чиновницы России поголовно красят волосы в цвет богатства. У богатства два цвета: чистого золота и красного дерева. Носят униформу. Сорокалетняя чиновница обязательно должна иметь норковую шубу в пол, такую же шапку, шарф с норковыми помпончиками и сапожки на каблуках. Молодые госслужащие - норковые же жакетики и сапожки на шпильках.

Может быть, и отыщутся в сословии вольнодумицы, которые оденутся в какой-нибудь твид, но это они так, тешат свое эго. Пытаются пролезть в сословие повыше. Куда, служивая? Сиди, пугай народ, элита. По Сеньке и норковая шапка.

А молодые чиновники не носят шапок вообще. Шапка (пыжиковая ушаночка, каракулевый пирожок ) была важной частью образа державного человека, а теперь отказ от шапки в почете.

Какие же межсословные браки возможны между представителями титульных сословий? Какая в них трагедия? Безусловная трагедия, на мой взгляд, это союз между милиционером и чиновницей… По-моему, это будет ужасный межсословный брак. Задавят друг друга понтами.

А вот обратный пример - благополучнейшего союза.

В Красноармейске поженились сын мэра города и дочь наиболее влиятельного городского предпринимателя. И хотя семья, принадлежащая к титульному сословию, породнилась с нетитульной семьей (налицо неравенство), праздник был отмечен замечательно. В день свадьбы вся выпивка в городе отпускалась бесплатно. Правда, давали только по одной бутылке в руки. Оцените варварское великолепие жеста. Предлагаю учредить новый орден - орден Почетного региона. И присваивать за такого рода прекрасные дела.

И все же вопросов еще очень и очень много. И главный - а народ-то где? Где мои простые семьи? Работники по найму - и все?

Ведь главная моя задача - понять, с какой же сословной стратой я столкнулась десять лет тому назад. «Простая» семья оказалась больше, крупнее, интереснее, чем можно было себе представить. Если исследователь провел эксперимент на себе, должен он хотя бы понять, с каким явлением встретился?

Как живут эти семьи последние десять лет, откуда деньги берут, и в чем главная военная тайна тихой гражданской войны, которую «простое» сословие ведет «против всех»? В какое сословие оно делегирует своих детей, к какому социальному лифту подталкивает? Где сословие мелких лавочников? Пол России приторговывает по мелочи, а сословия нет.

А интеллигенция что же? Только одними свободными профессиями образованцы не обойдутся. Куда делся тип интеллигентной старухи? Раньше был. Была Вероника Маврикиевна, и каждому телезрителю было понятно, чем она отличается от Авдотьи Никитичны. Нынче же на экране царят «новые русские бабки» - какие-то там Матрена и Цветочек. Оба актера, изображающие старух, - утомительные глупцы. Оба транслируют одинаковый образ - малограмотной деревенской скабрезницы.

Тип интеллигентной старухи уничтожен массовым мундиром бедняка - недорогой одеждой с рынка?

Все же мне кажется, что сословия сословиями (тем более если их появление институализирует государство), но что-то, напоминающее один хотя бы класс, в обществе есть. И он, как ни набило оскомину это определение, все же средний. И это - мое городское мещанство, простые семьи. Так получилось, что средний класс в России - внизу. На дне. Офисные самураи совсем не средние - у них нет образа жизни, который они хотели бы сохранить. Они хотят заработать денег и уехать. Среднего класса ведь не может не быть. Если есть первый и третий классы жизни, не может не быть второго. Если современная социофилософия как данность использует мысль, что средний класс нельзя вырастить, она обязана согласиться с тем, что его нельзя уничтожить. Я имею все основания предполагать, что он благополучно и без перерыва функционировал все время существования советского и российского государства и в полном объеме своей очевидной массовости представлен и сейчас. В среде городского мещанства легко обнаруживается внятная корпоративная философия, там ощущают себя общностью. Там выжили, погрузившись в свой внутренний мир. Он у них - коллективный. Эта общественная прослойка отделена от государства, незаконопослушна? Нет, они законопослушны в той мере, в какой это вообще возможно в нашем государстве. Платят подати, хотя уже много лет на самообеспечении.

И жизненных сил у этой страты чрезвычайно много. А тайна у них самая обыкновенная. Они способны работать только на самих себя, поскольку их основная идея - выживание и регенерация в любых условиях.

В этом смысле крайне занимательна цитата из г-жи Берберовой: «„Честь дороже жизни“?! Никогда не понимала, что это значит. Как может быть что-нибудь дороже жизни? Все равно, как если бы дырка была дороже бублика. Сравнивать жизнь с чем-нибудь, все равно как множить яблоки на груши». Это крик души типичного мещанина, человека среднего сословия (как бы Берберова ни считала себя утонченной натурой, тут классический случай сословной принадлежности по принципу мировоззрения). Дело не в том, что люди среднего класса бесчестны, они честны. Сами с собой. Они твердо знают - пока галантерейщик идет брать Бастилию, его братья по оружию идут брать галантерею. Этот урок запомнился. Не делай другому ничего дурного, и тогда он ничего дурного не сделает тебе.

Труд каждого во благо всех? А мы уж хотим труд всех во благо каждого. Нам уж нужно хорошее будущее порционно, а не целым куском. От целого куска ничего не отхватишь. Нам, пожалуйста, в нарезку.

Прошлой зимой, под Новый год, я была в командировке в Ельце. Днем меня везли на какой-то сельскохозяйственный объект, и проехали мы мимо поселковой пятиэтажки. Поставлена она, надо сказать, была удивительным образом - в полном смысле слова в чистом поле. Холодно, зябко, тучи низкие, пороша сеет. Поле выгнутое, лысое. И посреди серый дом о четыре подъезда со всеми подробностями обычного хрущобного жилья - балконы, забитые ерундой, облупившиеся окна. Плоская крыша. Дом-сирота. Печаль и печаль.

А вечером везли меня обратно - с сельскохозяйственного объекта. Темно, идет снег, выезжает машина на это голое поле, а там стоит невообразимо прекрасный дом. Золотой улей, налитый теплом. Горит каждое окно, в окнах видны елки с гирляндами, и снежинки, вырезанные детьми из бумаги и наклеенные на стекла. И дом еле слышно гудит - посреди темноты, посреди пустыря. Это было такое острое переживание, такое пронзительное чувство гордости за людей, которые живут в этой сиротской пятиэтажке… Они устоят, что бы ни случилось. И праздник у детей будет. И если жизнь ради жизни - главный подвиг мещанина, то городское и поселковое мещанство - героическое сословие. Героический класс.

* МЕЩАНСТВО *

Эдуард Дорожкин

Личная линия обороны

Не проиграть соседям

Наиболее изощренные драмы нашего времени не попадают в поле зрения наблюдателей. Они происходят за обитыми дерматином дверями квартир и взглядонепроницаемыми дачными заборами. Исследователь современных нравов обнаружил бы неиссякаемый запас «фактуры» на этом, самом ответственном, поле брани. В войне за собственность все, действительно, comme a la guerre.

Я лишний раз убеждаюсь в этом, слушая эмоциональный рассказ Ларисы Пафнутьевны. Последний раз мы виделись восемь лет назад. Лариса Пафнутьевна, обладательница изумительных 27 соток земли в ДСК «Красный бор» в Кратово, тогда откликнулась на мое вечное «Сниму дачу». Дачи в полном смысле слова у нее не было. Было то, что в советское время называлось «гостевой домик», а сейчас со всеми на то основаниями сошло бы за хозблок. Собственно же дача исчезла при весьма странных обстоятельствах. Двухэтажный каркасно-засыпной дом 20-х годов постройки Лариса Пафнутьевна делила с потомком старого большевика, основателя поселка. Так часто бывает, когда кто-то женится, разводится, плодит детей. Потомок, известный защитник репрессированных, выстроил новый прекрасный дом, и старая дача с отваливающейся штукатуркой портила ему вид из кабинета. Однажды явившись на участок, Лариса Пафнутьевна застала следующее зрелище: дом грудой балок лежал на земле. Что случилось? Упал. Но старобольшевистские дома не падают просто так. Скорее Луна упадет с небосвода, чем рухнут перекрытия дома борца с царским режимом.

По версии латифундистки, озвученной ею тогда же, «кто-то, ну вы сами понимаете, кто» под покровом ночи подпилил несущие конструкции первого этажа и все, шито-крыто, вместо дома куча мусора. Бдительная дачница опасалась дальнейших диверсий. «Домик покажу вам, только когда растает снег, - говорила она. - Нам важно не наследить». Я, тогда еще очень молодой боец дачного фронта, не понял, почему именно это так важно, и уговорил Ларису Пафнутьевну провести нас по сверкавшему на солнце насту, присыпанному сосновыми иголками. Домик мне не понравился.

Следующая наша встреча состоялась вот только что, в августе. «А где же домик?» - спрашиваю. «Сгорел на следующий день после вашего, Эдуард, прихода. Я же вам тогда говорила. А вы не послушались». Выяснилось, что в ночь после нашего осмотра кто-то («ну вы сами можете догадаться, кто, но я свечку не держала»), ступая ровно в наши следы, поджег недвижимость Ларисы Пафнутьевны. Чужие следы были необходимы для того, чтобы собака, приведенная милицией, сбитая с толку сразу несколькими запахами, не взяла правильный след.

Таких историй сотни. Поджог - самый распространенный способ выражения социальной или моральной неудовлетворенности дачным соседом. Иногда целые поселки оказываются охвачены огнем - как, скажем, ДСК им.1905 года в Жаворонках, но это уже, конечно, чистой воды рейдерство. Частный поджог - это поджог зимний, чтобы можно было свалить на бомжей, которые якобы развели огонь в целях согрева, или на неисправную электропроводку. В этом году при непонятных обстоятельствах сгорела дача Лепешинской в Быково: чем выше социальный статус сожженного врага, тем упоительней победа. Полностью уничтожена огнем была дача публициста Рубинова в Переделкино: возможно, это дух писателя Всеволода Кочетова, когда-то застрелившегося на ней, таким образом протестовал против новых хозяев.

С моим, ныне покойным другом, литератором Михаилом Новиковым, мы как-то прогуливались мимо этой самой дачи и дошли потом до дома писателя Куницына, сына писателя Куницына, часть этого дома должна была отойти нашему приятелю Николаю Климонтовичу. «Ну что, будем бросать в окна комья смерзшегося кала?» - спросил Миша. Он шутил. Я иногда думаю, что Николай правильно тогда сделал, отказавшись от дачи: быть собственником в России ужасно опасно.

Поджог - хотя и самый эффективный, но далеко не единственный способ высказать свою гражданскую позицию. Можно пустить на соседские деревья жука-короеда. Слить тосол, закачанный на зиму в отопительную систему. В лютый мороз повернуть кран газа на «выкл.». Опрокинуть в колодец канистру с бензином. Мою библейскую подругу дальние русские родственники выжили с дачи способом настолько изощренным, что вся мудрость еврейского народа оказалась бессильна перед их изобретением. Они просто ставили на полную громкость группу «Нэнси».

Российское законодательство устроено таким образом, что собственник земли, дома, квартиры как бы и является владельцем и не является им. Хочешь продать участок - изволь согласовать с соседями границы. «У вас есть споры по границе?» - спрашиваю я свою соседку, протягивая ей протокол согласования границ. «Нет, но бумагу вашу я не подпишу». - «Почему?» - «Я с детства не люблю блондинов». - «Что же мне делать?» - «Идите в суд». Между прочим, ее колодец находится в непосредственной близости от моего забора, да и газовая труба проходит под моим участком.

Подмосковные суды - московскую ситуацию я знаю хуже - буквально завалены делами о дележе участков, домов, гаражей, сараев, колодцев, водопроводных труб и септиков. Обычно это история про то, что «никто не хотел уступать». В результате раздела по суду участки получаются жуткой формы, вытянутые, неудобные, с какими-то пешеходными тропками вместо подъезда, из прекрасного товара превращаются в абсолютный неликвид, но зато такой же неликвид получается у родственника-соседа, и эта радость важнее каких-то ничтожных рыночных преимуществ.

Мой бывший кратовский арендодатель, человек-легенда Яков Моисеевич,15 лет судился со своей сестрой Изольдой Моисеевной из-за трех метров забора. Изольда Моисеевна для охраны своих владений от рулетки Якова Моисеевича вынуждена была завести двух кавказских овчарок, я с ними, впрочем, очень дружил. Точку в этом споре поставила смерть Якова Моисеевича в Анталии: он умер в объятиях юной любовницы, так и не узнав, на чьей стороне была Истина. Сердце, утомленное дачной войной, перестало биться в самый ответственный момент.

Отдельный вид боевых действий - так называемые подъездные войны, когда соседи не могут договориться, как совместно обустроить их маленькую Россию и кто за это будет платить. Моя личная линия фронта проходит по вопросу консьержки. Я считаю, что это фигура ключевая, без которой в приличном доме обойтись невозможно. Некоторые мои соседи разделяют мою убежденность. Другие - нет. Те, кто не разделяет, имеют обыкновение выставлять на лестничную клетку пакеты с мусором так, как в приличных домах выставляли раньше, при уборке, подшивку журнала «Советская музыка» за какой-нибудь 1956 год. Эти же господа имеют обыкновение открывать подъезд разносчикам всякого печатного спама типа «Сотрудники инофирмы купят вашу квартиру» и источать из квартиры, как из газовой камеры, ужасающий запах картофеля, жаренного на маргарине. Наша старшая по дому, великая и ужасная Мина Марковна, убеждает меня смириться. «Вы должны помнить, дорогой, что это вы въехали в наш дом, а не мы в ваш». Все-таки удивительно твердо и заодно держится старая гвардия.

Тем временем во дворе, в нашем тишайшем московском дворе, где летом бьет фонтан, а к Новому году ставят елку, ситуация уже близка к боевой. Дело в том, что из-за непротивления злу старых «автолюбителей» насилию нынешних автовладельцев мы до сих пор не распределили стоянки для машин. Где хочешь, там и ставь. Но находятся, конечно, циничные умы, пытающиеся это правило обойти. С неведомых дорожек они притаскивают желто-оранжевые колпаки, которыми обычно огораживаются зоны асфальто-бетонных работ. И этими колпаками «метят» некое пространство для автомобиля. На эти колпаки я бросаюсь так, как разве что Солженицын бросался на несправедливость. Однажды дошло до драки: колпаков не было, но наглая рожа из 3-го подъезда заявила, что площадка его, потому что он ее, видите ли, «расчищает от снега».

Вообще, изобретательность, хитрожопость нашего народа не знает себе равных. Большевик, дорожкой длинною да ночкой лунною пробирающийся с коробкой спичек по чужим следам к вражеской хате. Русское семейство, девчачьей попсой выживающее из дома еврейских родственников. Еврейский бонвиван, десятилетиями выбивающий метры из родной сестры. Татарин, лопатой устанавливающий право собственности на сугроб. Я, с грузом колпаков в багажнике, партизаном выезжающий из двора. И нет ведь этому ни конца ни края.

* ХУДОЖЕСТВО *

Аркадий Ипполитов

Битва с Ахматовой

Рисунок Модильяни выставят в Фонтанном доме

Священные коровы раздражают. Они жирные, наглые, медлительные и, с точки зрения практического человека, совершенно бесполезные. Им поклоняются оголтелые фанатики с горящими глазами и осоловевшие ханжи, а коровы медленно жуют, поводят очами и иногда, подняв хвост, выпускают мощную струю навоза, густо-жидкую, остро пахнущую. Навоз падает с гулким шлепаньем, брызги по ветру летят, он, этот навоз, безусловно полезен, он насыщен, питателен, он, при умелом использовании, даже может что-то взрастить. Еще священные коровы гладкие, красивые, достойные, облизанные. Двигаются они с безнаказанной уверенностью, поводя толстыми боками, беззастенчиво расталкивая окружающее. Широкая публика, обманутая фанатиками и ханжами, бросается перед ними на колени и свято верует в то, что прикосновение к их жирным бокам излечивает язвы души и тела. Но радикалы и радикалки с мозгом маленьким, но чистым, претендующим на свободу, священных коров ненавидят. Душно им от них, тошно. Они хотят священных коров разорвать, сожрать, чтобы их не было, переварить и произвести на основе сожранного свои собственные какашки. Они не такие густые и пахучие, как навоз священных коров, но гораздо более оформленные. Они тверденькие, похожи на овечьи горошины, барабанят легко, с сухим стуком, и гораздо менее питательны. Кому что нравится, хотя, несомненно, священные коровы первичны. В этом их неоспоримое достоинство. Пожиратели священных коров без коров не могут, в то время как священные коровы прекрасно существуют и без своих пожирателей.

Любая так называемая «культура» превращается в загон для священных коров. Они там стоят, медленно жуют свое сено и производят тонны навоза. А за загородкой - толпа жаждущих их сожрать. Они жаждут правды, реальной правды, а не культа. Сожрать им священных коров не удается, только укусить, при этом коровы к укусам безразличны. Ведь они уже давно мертвы и, следовательно, бестелесны.

Недавно сквозь загородку культурного коровника прорвалась славная интеллигентная девушка, Тамара Катаева, и, разметав коровниц и коровников, впилась своим, очень милым и очень накрашенным, судя по прелестнейшей фотографии, украшающей обложку ее книжки, ротиком, в задницу одной из главных священных коров нашего коровника, ААА. Впилась и высосала текст в пятьсот шестьдесят страниц. Молодец какая!

В книжке много всего интересного, и то, и се, и про менопаузу очень интересно, и про то, какая Лилия Брик была гламурненькая, и вообще много захватывающей и полезной информации. В том числе и рассуждение о связи ААА с Модильяни. И утверждение, что «Доказательств существования рисунков Модильяни нет» (с. 274). А вот поди же ты, 8 октября в Фонтанном доме Петербурга открывается выставка рисунка Модильяни, на котором изображена та самая Ахматова.

История же такова. В 1964 году в Италии, на итальянском языке, впервые были опубликованы воспоминания Анны Ахматовой об Амедео Модильяни. Эта публикация предварила визит Ахматовой в Италию, состоявшийся в том же году, и поставила ее имя, тогда еще в Италии известное лишь очень узкому кругу русистов, в прямую связь с именем одного из самых прославленных итальянских художников XX века. Под небольшим эссе стоит дата «1958 - 1964», и сама Ахматова сообщает, что к его написанию она приступила в 1958 г., называя этот небольшой очерк «воспоминаниями». В России этот текст был опубликован позже, только в 1967 г., уже после смерти автора, но в среде знакомых Ахматовой он был хорошо известен: она часто читала его вслух и очень им гордилась.

«Воспоминаниями», однако, этот короткий текст назвать трудно. В Музее Ахматовой хранится его авторская редакция - пять машинописных страничек с собственноручными пометками и исправлениями, на обороте одной страницы написано: «Моди 1964» - и это именно небольшое эссе, в котором Парижу и началу двадцатого века уделено место чуть ли не большее, чем самому Модильяни. Никаких ответов на прямые вопросы, более всего интересующие историков, литературоведов и искусствоведов, пишущих биографии великих людей, в нем не найти. Остается неизвестным, как, где, при каких обстоятельствах познакомились Ахматова и Модильяни; случай ли свел их, общие ли знакомые, или вообще посторонние люди; неизвестно, длительны ли были их встречи и сколь длительны они были, что послужило толчком их связи, да и вообще, была ли связь, или это было une hantise, наваждение, неизвестно сколько продолжавшееся.

Обо всем этом можно лишь строить предположения. В эссе Ахматовой есть только божественно красивый юный итальянский художник с «головой Антиноя и глазами с золотистыми искрами» и юная русская поэтесса в африканских бусах. Они одни на фоне огромного, роскошного, чужого им обоим города. Все остальное тонет в недомолвках, в общей размытой отдаленности, так что весь строй ахматовских воспоминаний похож на ворох выцветших фотографий с нечеткими контурами, доносящий до нас свидетельство о том, что уже давно не существует, унесено бегом времени. Сама Ахматова в первых же строках своей прозы задает нам общий колорит своего повествования: «Это должен был быть светлый легкий предрассветный час». Слышится определенное противоречие - «светлый» и «предрассветный» - но она этого не замечает, ибо «светлый» относится к тону, окрашивающему воспоминание семидесятилетней дамы, пишущей о своей далекой счастливой юности, об исчезнувшей эпохе. А так - все очень романтично: смутный серебристо-серый цвет давным-давно приснившегося сна, - дождь, стихи Верлена, Малларме, Лафорга и Бодлера, серый камень le vieux palais l? Italienne, дремлющего неподалеку, прогулки при луне, и - «„А далеко на севере“… в России», - Ахматова здесь цитирует слова Лауры из пушкинского «Каменного гостя»: «А далеко, на севере - в Париже - Быть может, небо тучами покрыто, Холодный дождь идет и ветер дует», - не случайно, но как бы подчеркивая сходство своих парижских воспоминаний о Модильяни с воспоминаниями о петербургском Серебряном веке, с «Северными элегиями», с «Поэмой без героя».

Общий сумеречный тон повествованию задает первая же цитируемая Ахматовой фраза Модильяни, единственная, удержанная ею в памяти из его писем: Vous кtes en moi comme une hantise - Вы во мне, как наваждение. Затем всплывают еще несколько фраз, произнесенных Модильяни, столь же загадочно многозначных, неуловимых, - On communique - О, передача мыслей; Il n'y a que vous pour realiser cela - О, это умеете только вы; Les bijoux doivent etre sauvage - Драгоценности должны быть дикарскими; Je ai oublie qu'il y a une оle au milieu - Я забыл, что посередине находится остров; Mais Hugo - ce est declamatoire? - А Гюго - это декламатор? Je ai oublie de vous dire que je suis juif - Я забыл вам сказать, что я еврей. Наваждение, недоумение, потерялся, забыл, не понял - и африканские бусы; вот и все, больше ничего не помнит. Из этой прямой речи Модильяни мы должны понять, что обращался он к Ахматовой на «вы», и что сны, предчувствия, поэзия и ночные скитания по пустынному городу составляли саму суть этого изысканного романа Серебряного века, развернувшегося на фоне vieux Paris, Paris avant guerre, города, воплощающего Европу belle epoque, - то чудное, безвозвратно ушедшее время, когда фиакры еще не были заменены автомобилями, женщины еще только пытались носить штаны, большевики и меньшевики сидели друг напротив друга за столиками в Taverne de Pantheon, Чарли Чаплин был безвестен, а Пруст, Джойс и Кафка еще живы. А так - все закончилось, пропало, погибло, исчезло: «молодые современники» в мясорубках Марны и Вердена, шестнадцать рисунков в пожаре революции, vieux Paris в чаду двух мировых войн, Петербург в переименованиях, Россия в коммунистическом смерче. А Ахматова, как Ниобея, стоит, закутавшись в шаль, и вспоминает. Вся такая каменная. Только одно яркое пятно сияет в этих сумеречных и светлых набросках, столь похожих на серебряную печать ранней фотографии начала прошлого века: охапка красных роз, разбросанных в продуманном беспорядке на полу мастерской Модильяни. «Не может быть, - они так красиво лежали…» - еще одна фраза Модильяни, цитируемая Ахматовой, на этот раз - уже по-русски. Эта деталь влечет внимание читателя, магнетизируя его символистским ощущением предрешенности. Красные розы, поэзия и пророчество одновременно. До ахматовских воспоминаний уже несколько дам подобным образом раскидали цветы в мастерских других художников. Красиво, как у Пугачевой, - миллион, миллион, миллион алых роз…

Иосиф Бродский не без лукавства вспоминал, что «Анна Андреевна, после того как дала мне прочитать свои записки о Модильяни, спросила: «Иосиф, что вы по этому поводу думаете?» Я говорю: «Ну, Анна Андреевна… Это - «Ромео и Джульетта» в исполнении особ царствующего дома«. Что ее чрезвычайно развеселило». Это часто цитируемое и полное иронии замечание Бродского очень точно передает ощущение от ахматовской прозы. Королева русской поэзии вспоминает о принце «парижской школы», о том, как они были юны, прекрасны и безвестны (осознано или нет, но Ахматова делает Модильяни моложе, чем он был на самом деле: «Что он родом из Ливорно - сказал сразу, и что ему двадцать четыре года, а было ему двадцать шесть…»); о том, как они были чисты («… я могла знать только одну сторону его сущности (сияющую)…»); как были одиноки («Он казался мне окруженным плотным кольцом одиночества. Не помню, чтобы он с кем-нибудь раскланивался в Люксембургском саду или Латинском квартале, где все более или менее знали друг друга. Я не слышала от него ни одного имени знакомого, друга или художника, и я не слышала от него ни одной шутки»); о том, как он был непорочен («Я ни разу не видела его пьяным, и от него не пахло вином»); о том, как будущее затаилось рядом, готовое «обуглить» их юные жизни своим страшным дыханием, «обуглить» и прославить, превратив их короткую встречу в символ эпохи, в великую романтическую историю belle epoque, столкнувших две равновеликие фигуры: лучшую поэтессу России и лучшего художника Италии того времени во vieux Paris, старом Париже, полном воспоминаний о Бодлере и Верлене. В историю для Истории, вскоре превратившуюся в миф, многих очаровавший и многими потом использованный для разнообразных спекуляций. Ничего не скажешь, это - настоящий шекспировский сюжет. Сюжет, готовый обернуться трагедией: трагедией смерти Модильяни, Первой мировой войны, революции, фашизма, сталинизма, трагедией «настоящего, не календарного» Двадцатого Века.

Так все красиво, что заставляет засомневаться. Документальные свидетельства тоже очень мало что проясняют. Мы знаем, что первый раз Ахматова побывала в Париже в мае-июне 1910 г. вместе с Гумилевым, за которого она вышла замуж 25 апреля того же года, так что это было что-то вроде свадебного путешествия. Несмотря на медовый месяц, юная жена, неизвестно где и неизвестно как, познакомилась с Модильяни, который настолько был ею пленен, что «… он всю зиму писал мне…» (письма не сохранились, о них мы знаем только из ахматовских воспоминаний. Судя по тому что вообще писем Модильяни дошло до нас не много, он был не большим любителем эпистолярного жанра, так что молодая русская очень уж его поразила, если он писал ей «всю зиму». О письмах Ахматовой к Модильяни не упоминает даже она сама, так что писал он, судя по всему, не ожидая никакого ответа). Второй раз она приезжает в Париж в июне 1911 г., заметив в Модильяни «… большую перемену. Он как-то потемнел и осунулся». Но, несмотря на то что он не похорошел, именно тогда и начинается «роман», так как с этим временем и совпадает большинство событий, упоминаемых в ее рассказе. Она была в Париже одна и свободна: даты, раскиданные в тексте, все относятся только к этому времени: «Жил он тогда (в 1911 году) в Impasse Falguiere»; «Скульптуру свою он называл la chose - она была выставлена, кажется у Independants в 1911 году. Он попросил меня пойти посмотреть на нее, но не подошел ко мне на выставке, потому что я была не одна, а с друзьями. Во время моих больших пропаж исчезла и подаренная им мне фотография этой вещи».

Никто никогда при жизни Модильяни о его встрече с Ахматовой не упоминал. В 1936 г. в книге Булье смутно говорится о русской красавице, «дворянке по слухам» (а кто ж из русских в Париже не красавица и не дворянка?), с которой он был когда-то, неизвестно когда, знаком. В тех же 1930-х в окружении поэтессы появляются и первые, очень смутные, упоминания о рисунке работы Модильяни (Николай Пунин, которому по роду занятий должен был бы быть интересен рисунок Модильяни, не обронил о нем ни слова). Считается, что именно с конца тридцатых он и висит постоянно в ее комнате, после того, как «кто-то (во время заседания) передал мне номер французского художественного журнала. Я открыла - фотография Модильяни… Крестик… Большая статья типа некролога; из нее я узнала, что он - великий художник XX века (помнится, там его сравнивали с Боттичелли), что о нем уже есть монографии по-английски и по-итальянски». В книге же Аманды Хейт, написанной под чутким руководством самой Анны Андреевны, по поводу встречи с Исаией Берлиным в 1946 г. сказано следующее: «Комната Ахматовой была почти пустой. В ней стоял комод, еле вмещавший рукописи, а на стене висел рисунок Модильяни. Когда Берлин поведал ей о нынешней славе Модильяни, Ахматова была удивлена - она не знала об этом». Поэты, все же, очень не точны, до противоречивости.

До 1964 г. о рисунке ничего не говорит и Харджиев, и, судя по тому что записка Ахматовой к нему от 2 мая 1964 г. содержит просьбу взглянуть на рисунок, который специально везет ему Александр Павлович Нилин, он его до того никогда и не видел. В своих воспоминаниях Ахматова говорит, что всего рисунков было шестнадцать, остальные же «… погибли в царскосельском доме в первые годы Революции». Иосиф Бродский и Лев Озеров оба сообщают, что в частных беседах она высказывалась определенней: из рисунков Модильяни понаделали козьих ножек красноармейцы. Вообще-то, для козьих ножек бумага, употребляемая Модильяни для рисования, толстовата, и оба слушателя воспринимают рассказ как апокриф.

Впрочем, скудость фактов никак не мешала красоте становящегося все более и более популярным мифа о романе двух прекрасных юных существ начала века, художника и поэтессы. В 1970-1980-е гг. в Советском Союзе многие зачитывались поэтичным описанием Парижа и Серебряного века, набросанным в ахматовском «Амедео Модильяни». Это эссе восстанавливало, как тогда казалось, связь убогой советской современности с русской культурой начала века, свободной, европейской, богатой, изощренной, а заодно, через поэтический рассказ о любви итальянского гения и русской поэтессы, такой нежный, такой красивый, выводило петербургский декаданс десятых годов, воплощением которого стали акмеизм и гордый профиль Анны Ахматовой, за рамки чисто русского явления, лишало его несколько нафталинного душка запоздавшего местного fine de siecle и придавало ему размах европейской грандиозности, связывало с искусством «настоящего» Двадцатого Века, одним из героев которого был Амедео Модильяни. Роман короткий, но значительный, и, как сказал Вольтер о Боге, если бы даже его и не существовало, его бы надо было выдумать.

Все оплакивали уничтоженные революцией рисунки Модильяни. В этом была даже какая-то символика: потеря непосредственной связи с авангардом, с «парижской школой», с Европой, с культурой вообще. Но вот, на выставке произведений Модильяни из коллекции его близкого друга Поля Александра, состоявшейся в Венеции в 1993 г., демонстрируется целая серия ранних, малоизвестных его рисунков, и А. Докукина-Бобель пишет в «Русской мысли», что среди них целых восемь, несомненно изображающих Анну Ахматову. Блеклый образ небесной любви двух юных гениев, обрисованный в эссе семидесятилетней поэтессы, вдруг оказался выхваченным из сумерек подвала памяти ярким светом. Расплывчатая фраза «Уцелел тот, в котором меньше, чем в остальных, предчувствуются его будущие ню…» обрела убедительную осязаемость: вот они, эти ню, с непреложностью того, что Модильяни рисовал Ахматову обнаженной, того, что те, упоминаемые Ахматовой шестнадцать, существовали, и что их, судя по тому, что Полю Александру эти восемь достались прямо от Модильяни, могло существовать и больше, много больше. Было, точно было! Радости поклонников поэтессы нет границ: и вот уже появляются книги, доказывающие, что чуть ли не все ранние любовные стихи Анны Андреевны посвящены Амедео, что Модильяни чуть ли не всю жизнь рисовал Анну. С ней связываются уже не только его рисунки, но скульптура и живопись. Доказывается, что Анна была романом жизни и постоянной музой Модильяни, а Амедео -романом жизни и постоянным вдохновителем Ахматовой, так что парижская школа многим обязана одесситке Ане Горенко, а русская поэзия - еврею из Ливорно.

Утверждения о романе жизни нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Похожи они, правда, на издержки культа, но пусть это все остается на совести авторов, сочно упражняющихся в романтичных подробностях, подобно М. Д. Вольпину в записи Дувакина:

«В… она мне рассказывала о Модильяни о своем: то, что она потом записала, как она ему бросила цветы в окно и как он не верил, что она была у него дома - так красиво они легли на полу. Очень мне этот ее рассказ не понравился и казался вообще…

Д. Манерным, да?

В. Манерным. А я подсмеивался и говорил: А, Анна Андреевна, бросьте врать! Аннушка, ну было у вас с Модильяни, а? Грех-то был? Я все так ей (усмехается).

Д. Ну, она не…

В. Вот это ей безумно нравилось. Вы понимаете, стареющей даме… Тут надо иногда быть решительным, желая понравиться, серьезно«.

Особой нужды в спекуляциях нет. Понравиться уже некому. Но того, что мы видим - рисунок одного из самых известных художников прошлого столетия, вдохновленный самой красивой русской поэтессой - вполне достаточно. Он красноречив сам по себе, а не как доказательство по делу Ахматова - Модильяни. Был ли он сделан непосредственно с обнаженной Ахматовой, как хочется думать многим, или, как утверждает сама Анна Андреевна: «Рисовал он меня не с натуры, а у себя дома…», то есть по памяти, не имеет большого значения. Серов рисовал голую Иду Рубинштейн, а Роден - голого Нижинского, и что дальше? Но зато вновь найденные рисунки снова восстанавливают связь петербургского Серебряного века с европейским искусством двадцатого столетия, и явление образа юной Анны Ахматовой, воскрешенного рисунком Модильяни, в Фонтанном доме теперь, спустя полвека после написания ее эссе, и почти через столетие после их встречи, оказывается столь же убедительно мифологичным, сколь убедительна и мифология самой Ахматовой, собравшей на карнавал в том же Фонтанном доме в «Поэме без героя» весь Петербург тринадцатого года.

Так что пусть жует своего Модильяни. А тебе, Тамара, какое дело?

Максим Семеляк

У аппарата

«Сжечь после прочтения» братьев Коэнов

В середине 1997 года, сменив ряд должностей одна нелепее другой, я устроился работать музыкальным обозревателем. Приблизительно через год мне неожиданно выделили столь обширное газетно-журнальное поле деятельности, что в какой-то момент мне стало элементарно нечем его заполнять. Я стал думать, какую именно из локальных университетских музыкальных фиксаций мне ославить - из чисто хулиганских соображений (поскольку в те времена печатное слово еще ценилось сравнительно высоко). Выбор, собственно говоря, был невелик - в нашей университетской компании начала девяностых водились ровно два музыкальных культа, и оба были безупречны в своей глубочайшей сомнительности для широкой аудитории - это группа «Чердак офицера» и исполнитель Псой Короленко (в те годы его еще никто не называл Псоем, на паре ходивших по рукам кассет было написано «Нечеловеческая музыка»). Была еще, впрочем, группа под названием «Бука», но то был студийный и совсем уже больной на всю голову проект, и в 1998 году его было поднимать на щит совсем уже не с руки.

Итак - «Чердак» или Псой? Поразмыслив немного, я стал рупором последнего - и не ошибся. Псой пришелся исключительно ко двору - он так или иначе приватизировал актуальный тогда шансон, в то время как «Чердак» шпарил безобразный арбатский блюз-рок с текстами, вроде «Мы будем ползать раком и метать харчи». В «Чердаке» пели глупо, играли плохо, но в них, конечно, была уникальная и мало кому понятная скотская феерия. Псой как профессиональный филолог был в сто раз благозвучнее, изящнее и пластичнее в своих экзерсисах, зато лидер «Чердака» по прозвищу Кац, будучи по образованию философом, тяготел к величественно-аморальному обобщению, наивысшим образчиком которого стало сочинение «Через торпедный аппарат». Это была первая песня с первого альбома (сразу хочу предупредить, что ее впоследствии неоднократно записывали, но канонической силой обладает только первый вариант - с кассеты, которая, кажется, слава Богу, утеряна). На этой песенке часть нашей университетской братии просто помешалась. Сложно объяснить, что это означает. Торпедный аппарат - то ли мантра, то ли гештальт, то ли вектор развития - всеобъемлющая штука, понимай как хочешь. Что-то вроде всеохватывающего словечка «фнорд» у Роберта Антона Уилсона - в те годы вообще была в чести бытовая конспирология. Я бы сказал, что словосочетание «через торпедный аппарат» означает некий крах, но исключительно в процессе. Это уже не пляски на развалинах и еще не апокалиптическое предвкушение. Это не обросшее прискорбно экономическими коннотациями «вылететь в трубу»; это, скорее, лететь по трубе - бесконечно, на небольшой скорости и с непременной улыбкой до ушей. Никакого саморазрушения, никакой рефлексии, никакого негатива, никакого позитива - просто своеобразная невесомость здравого смысла, веселящий газ от метафизики. Тогда это ощущение почему-то радовало несказанно.

Если Псой совместными усилиями и собственными талантами выбился все же если не в герои, так хотя бы в персонажи эпохи, то господа офицеры так и остались священнодействовать на своем чердаке. Впрочем, иногда обломки «Чердака» во всей своей произвольной стати всплывают, причем в самых неожиданных контекстах и столь же неподходящих местах. Например, на прошлогоднем дне рождения крупного предпринимателя и покровителя искусств А. Л. Мамута не менее крупный арбитр всего съестного, а также алкосодержащего А. А. Зимин неожиданно для самого себя (и уж тем более для неслучайных гостей праздника) оглушительно пропел композицию, которой как раз закрывался первый альбом «Чердака офицера»: «Отдайте креветку сержанту и пусть он подавится ей, поручик, держите служанку - пойдите вы на х… еврей». И ничего, прокатило.

Все это, конечно, очень интересно, только при чем тут братья Коэны?

Я уже много лет как забыл про все эти торпедные фикции и не вспоминал о них ровно до того дня, пока не посмотрел кинокартину «Сжечь после прочтения». В этом фильме принцип «через торпедный аппарат» торжествует с первой до последней секунды. Глубоко пьющий сотрудник ЦРУ (Малкович) теряет диск с мемуарами, обладающими приблизительно такой же государственной ценностью, что и данный текст. Этот диск похищают герои и начинают цеэрушника шантажировать в полном соответствии с вышеуказанным принципом.

Зрители, в основном, потешаются над Питтом, он действительно тут неплох, пожалуй, это его первая выразительная роль со времен «Джонни-замши» (особенно хороши предсмертная улыбка в платяном шкафу и спортивное питье воды уголком рта), но на самом деле фильм держится на кривых (см. соответствующие сцены в халате) ногах Джона Малковича, чье лицо в этом кино приобрело ту неподдельную помятость, которая была присуща одним только актерам Свердловской киностудии в период ее непродолжительного расцвета. Недурен, конечно, и Клуни, который весь фильм бегает трусцой и по немолодым девкам, а также конструирует в подвале некий аппарат (sic!), представляющий из себя смесь тренажера с вибратором, но главный здесь, повторюсь, Малкович. Особенно в момент, когда к нему в дом забирается еще один ошалевший тренер и будучи застуканным, оправдывается: «Я здесь не как представитель спортзала». На что Малкович отпускает самую замечательную реплику этого фильма: «А я знаю, чей ты представитель - окружающего меня идиотизма!» и спускает курок.

У Коэнов много чего идиотского было в предыдущих фильмах, но столь всеобъемлющей картины на эту благодарную тему они еще не выдавали. В каждом фильме братьев присутствовало то, что называется неприятным словом «фишка» - в этом смысле допустимо-безупречные «Бартон Финк» и «Человек, которого не было» мало отличались от малоприятных «Большой Лебовски» и «Старикам здесь не место». Там, где «фишка» по каким-то причинам провисала, на помощь приходило столь же неприятное наречие «стильно» (собственно говоря, в этих двух терминах можно описать всю принципиальную поп-культуру последних лет эдак двадцати). Мне показалось, это первый из фильмов Коэнов, где все строится не на рефлексе «фишки» и не на функции «стильно». Здесь автономия шутки, идейки, образа, даже любимого братьями «фатума» уступила место глобальности нескончаемого процесса спада, который не вчера начался и не послезавтра завершится. Тут уже и не сатира, и не комедия, и вообще не бог весть что. Тут все - через торпедный аппарат. То же имя, тот же облик.

Разумеется, можно рассматривать этот фильм как очередную вариацию на тему «средний американец как орудие всемирного разрушения»; конечно, не худо бы вспомнить, что к предыдущим выборам Коэны сняли «О где же ты, брат?» и проследить за параллелями, и уж совсем очевидно, что в свете американского кризиса этот фильм станет щеголять совсем уже трафаретными смыслами. Мне кажется, что сейчас, в эти первые октябрьские дни, когда солнце светит как-то особенно ушло, а финансовая система всего мира трещит по швам, - именно в этом фильме содержится абсолютно правильное ощущение всего текущего процесса, который можно только воспринимать, но нельзя интерпретировать. Это примерно то, о чем говорил Бродский - бурю, увы, не срисовать с натуры. А убежать можно, как водится, только через торпедный аппарат.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Гражданская война (октябрь 2008)

Русская жизнь №36, октябрь 2008 Гражданская война * НАСУЩНОЕ * Драмы Ямадаев

СПС

Мультфильмы

Дзержинский

Экстремизм

Профсоюзы

Яшин

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Уснула рядом с трупом

Совесть замучила

Нехорошая квартира

Насильственное изменение внешнего облика

* БЫЛОЕ * В девятом круге

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник Нежная женщина

Артур Ренсом Шесть недель в Советской России

Предисловие

По пути в Петроград

Смольный

Из Петрограда в Москву

Первые дни в Москве

* ДУМЫ * Борис Кагарлицкий Маленькая гражданская

Михаил Харитонов Девяносто третий год

***

***

***

***

Александр Храмчихин Пир победителей

Олег Кашин Два креста и баррикада

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Дмитрий Быков Чувство врага

* ОБРАЗЫ * Захар Прилепин Terra Tartarara

Дмитрий Ольшанский Двое с пальмовыми ветвями

Наталья Толстая О жуликах и героях

* ЛИЦА * Олег Кашин Агент Кремля

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

Пасынок

Евгения Долгинова Соблазн ненавидеть

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

Дмитрий Данилов Молитва Василия Ивановича

Карен Газарян Слово не воробей

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Идеальные солдаты

* СЕМЕЙСТВО * Евгения Пищикова Чужие

I.

II.

* МЕЩАНСТВО * Эдуард Дорожкин Личная линия обороны

* ХУДОЖЕСТВО * Аркадий Ипполитов Битва с Ахматовой

Максим Семеляк У аппарата