Русская жизнь журнал

Добродетели (ноябрь 2008)

Русская жизнь

№38, ноябрь 2008

Добродетели

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Сторчак

Заместитель министра финансов Сергей Сторчак выпущен из тюрьмы. Сразу же по освобождении, прямо у ворот лефортовского изолятора, Сторчак, обращаясь к журналистам, поблагодарил своего начальника - министра Алексея Кудрина: «Его личное вмешательство мне очень помогло». На то, что освобождение кого бы то ни было из тюрьмы не входит в компетенцию министра финансов, давно уже никто не обращает внимания, не станем обращать внимания и мы, хотя, чего уж там, срочное (и сам Сторчак, которого обвиняют в хищении сорока трех миллионов долларов, и его адвокаты говорили о том, что освобождение и та быстрота, с которой оно случилось, было для них неожиданностью, тем более что совсем недавно Басманный суд продлил Сторчаку срок ареста до

15 ноября) освобождение замминистра отсылает наблюдателей к самому неправовому периоду новейшей истории нашей страны, когда люди лишались свободы и обретали ее заново по сугубо практическим причинам, не имеющим отношения к виновности или невиновности; нетрудно представить себе завтра или послезавтра такой диалог на заседании, например, правительства:

- Где вы были, когда начинался кризис? - спросят Сторчака.

- Я сидел, - ответит он.

- Нашел время отсиживаться, - повторит премьер знаменитую сталинскую шутку, и вечером это покажут в программе «Время». Россия, XXI век, чего вы хотели.

В некоторых СМИ, кстати, Сторчака называют бывшим замминистра. Это не так, Сторчак - действующий заместитель Алексея Кудрина. Когда выйдет этот номер «Русской жизни», Сторчак, вероятно, уже выйдет на работу - его кабинет в Минфине так и оставался незанятым все одиннадцать месяцев, пока Сторчак сидел в тюрьме. В министерстве Алексея Кудрина Сторчак считается главным специалистом по внешнему долгу, и, очевидно, его знания и умения пригодятся правительству в эти тревожные кризисные дни.

Алексей Кудрин весь год говорил о несправедливости ареста Сторчака. Но только теперь, когда будущее (как вопрос выживаемости, так и вопрос владения - перераспределение собственности, хоть и на уровне некрупных банков, но уже началось) любой российской компании зависит от финансовой поддержки со стороны государства, то есть персонально от Кудрина - только теперь Сторчак вышел на свободу. Иными словами, не будет преувеличением сказать, что главный силовик сегодня - это Алексей Кудрин.

Когда- то о степени влияния того или иного деятеля судили по тому, как близко от вождя он стоит на трибуне Мавзолея. Теперь -по тому, чьих заместителей-заложников выпускают из тюрем.

Бульбов

А вот, например, другому заместителю, лишившемуся свободы в рамках межведомственного конфликта, пока не повезло - бывший замдиректора Госнаркоконтроля Александр Бульбов так и не вышел на свободу, хотя его арест признал незаконным Верховный суд. Бульбов тоже сидит с прошлой осени, его обвиняют в незаконном прослушивании телефонных переговоров и в получении взяток, но мало кто сомневается (бывший начальник Бульбова Виктор Черкесов, уже полгода как покинувший свою должность, в своей знаменитой прошлогодней статье о «чекистском крюке» недвусмысленно на это намекал), что арест Бульбова был элементом большой войны между несколькими силовыми структурами, закончившейся как раз поражением тех сил, частью которых был Бульбов. Виктор Черкесов, переведенный на символическую должность начальника Рособоронпоставки, уже ни с кем не воюет; мне рассказывали даже, что в частных беседах Черкесов признается, что перестал помогать деньгами СМИ, еще весной регулярно публиковавшим компромат на генерала Бортникова, который теперь возглавил ФСБ, то есть победил. На этом фоне причины продолжающегося пребывания под стражей генерала Бульбова выглядят просто непонятно - Генпрокуратура не против освобождения, Верховный суд не против, а Бульбов все сидит (чтобы его выпустили, нужно специальное решение Мосгорсуда, а будет ли оно - неизвестно). Когда войны заканчиваются, пленных нужно выпускать. Но Бульбов сидит. Вот был бы он полезен для решения финансового кризиса - тогда, наверное, выпустили бы.

Бахмина

Не рубрика «Драмы», а тюремный вестник какой-то, но что поделаешь - жизнь такая. Юрист ЮКОСа Светлана Бахмина, про которую мы много раз уже говорили, написала на имя президента Медведева прошение о помиловании. Это прошение до сих пор было единственным, чего недоставало Бахминой для того, чтобы рассчитывать на освобождение. На фоне остальных аргументов в пользу того, что держать Бахмину за решеткой не имеет смысла (половину срока отсидела, финансовых претензий у государства к ней нет, первая судимость, двое малолетних детей, беременность, положительные характеристики от администрации колонии, мощная публичная кампания в поддержку), прошение выглядит той пушинкой, которая, упав на весы, обеспечит изменение положения чаш. Теперь, если Бахмину не выпустят, это будет уже необъяснимым злодейством.

Впрочем, по объему необъяснимых вещей дело ЮКОСа - всегда вне конкуренции. Как раз в те же дни, когда стало известно о прошении Бахминой, большая группа общественных, политических и культурных деятелей (Людмила Алексеева, Юрий Самодуров, Виктор Шендерович, Светлана Ганнушкина, Алексей Яблоков, Юрий Рыжов и много кто еще) выступили, что называется, со встречным планом - зачем выпускать одну Бахмину, зачем мелочиться? «Мы требуем немедленного пересмотра позорного „дела ЮКОСа“ и освобождения всех осужденных и подсудимых по этому делу!» Соответствующий сбор подписей (точно так же как ранее - в защиту Бахминой) начат в интернете.

А теперь давайте сравним. Одно дело - выпустить беременную женщину, которая сидит за выполнение чужих распоряжений и которую дома ждут дети, и совсем другое - выпустить всех во главе с Ходорковским (и даже осужденного за убийства Алексея Пичугина, написано же - «всех»). Власть и по поводу Бахминой-то колеблется и неизвестно, что решит. Колебания весов действительно зависят от пушинок - а тут не пушинка, тут, хоть и маленькая, но гирька. На противоположную чашу.

Такое ощущение, что не только в Кремле, но и в правозащитном кругу есть люди, заинтересованные в том, чтобы Бахмина сидела. В самом деле - если она окажется на свободе, то отпадет необходимость требовать освобождения Бахминой. А есть люди, у которых такая работа - требовать ее освобождения, и, судя по так некстати начавшейся кампании в защиту «всех юкосовцев», некоторые из этих людей очень боятся потерять работу.

Надеюсь, президент на их провокацию не поддастся, и Бахмину все-таки выпустят.

Зязиков

Мурат Зязиков больше не президент Ингушетии. Эта новость выглядела бы сенсационной и логичной четыре года назад, после Беслана, когда предшественник (и оппонент) Зязикова Руслан Аушев спасал из захваченной террористами школы детей, а Зязиков, которого тоже звали в Беслан, говорил, что не позволит втягивать его в эту историю. Или полтора года назад, когда по Ингушетии прокатилась волна убийств местных русских. Или хотя бы этой весной, когда новости об убийствах ингушских милиционеров стали ежедневными. Или два месяца назад, когда «самопроизвольным выстрелом в голову» был убит ингушский оппозиционер Магомед Евлоев. Сейчас, кажется, уже все равно. Современная Ингушетия остается пороховым погребом России, и, какой бы долгожданной ни была отставка самого неудачливого регионального лидера, радоваться ей невозможно, как невозможно уже рассчитывать на мир в Ингушетии.

Армия

Казалось бы - какие сенсации могут быть связаны с военной реформой? Оказывается, бывают такие сенсации. Министр обороны Анатолий Сердюков объявил о переходе от сложившейся с советских времен системы управления войсками «округ - армия - дивизия - полк» к системе «округ - оперативное командование - бригада». Более того - переформатирование армии начнется с расформирования тех дивизий, названия которых сами по себе давно стали синонимами слова «дивизия», своего рода брендами - Таманской мотострелковой и Тульской воздушно-десантной. Следующей будет тоже дивизия-бренд - Кантемировская.

Почему начали именно с них - понятно. Генералитет, большей частью оппозиционный министру Сердюкову, очень чувствителен к символике. Генерал может воровать, как распоследний жулик, пьянствовать, изменять жене, строить дачу силами солдат (я в курсе, что про дачи - это больше миф, чем распространенное явление, но мифы на пустом месте не рождаются) - но к славе боевых знамен генерал относится очень трепетно. И Сердюков распускает дивизии, начиная с самых славных, именно чтобы обидеть генералов. Наш военный обозреватель Александр Храмчихин не раз говорил, что среди главных ошибок президента Ельцина было то, что он не решился создавать новую армию с нуля, ограничившись косметическим переоборудованием Советской армии. Нынешние действия Сердюкова больше, чем все предыдущие военные реформы, походят на воплощение мечты Храмчихина, и в этом смысле такие реформы стоит приветствовать.

Вообще, мне кажется, именно то, что, реформируя Россию, постсоветские реформаторы так мало внимания уделяли символической стороне, в итоге и стало причиной непобедимости совка. Корпорации, похожие на министерства, губернаторы, похожие на обкомовских боссов, спецслужбы по образцу КГБ и партии по образцу КПСС - этим мы обязаны в том числе и тому, что в свое время областные администрации занимали здания обкомов, эфэсбэшникам не запрещали называть друг друга чекистами и вешать в кабинетах портреты Дзержинского, а топ-менеджерами становились бывшие крепкие хозяйственники. Трудно сказать, станет ли результатом сердюковской реформы новая армия, но если реальная десоветизация начнется именно с вооруженных сил - это будет очень интересный парадокс.

Марши

Поскольку нашему журналу уже больше года, о некоторых, повторяющихся событиях писать очень трудно - иногда логичнее просто скопировать в свежий номер заметку годичной давности, потому что ничего не изменилось и вряд ли что-то изменится. Среди таких событий - русский марш, ежегодная (пятый год подряд!) демонстрация националистов, так удачно приуроченная ко Дню народного единства, что этот недопраздник, по-хорошему, стоило бы переименовать, честно назвав его Днем русского марша.

Интрига, связанная с русским маршем - всегда одна и та же. Легальные, подкармливаемые госструктурами, но никому не интересные националисты, получили от мэрии Москвы разрешение на марш. Те, которых власть не любит, - не получили. В итоге «Народный союз» Сергея Бабурина соберется на «собачьей площадке» набережной Тараса Шевченко, из которой московская мэрия уже давно безуспешно пытается сделать популярное митинговое место, а ДПНИ (настоящее ДПНИ, не путать с фейковым, которое, впрочем, тоже существует и придет к Бабурину) - в метро, под землей, чтобы, поднявшись наверх, по крайней мере, попытаться пройти маршем к Кремлю.

Журнал выйдет на следующий день после этих маршей, и заинтересованный читатель уже знает, что «правильный» марш, собрав две-три сотни участников, прошел без эксцессов, а «неправильный» частью был сорван, частью бит милицией. Фашизм не пройдет, всем будет хорошо.

Единственная проблема: люди, готовые на вопрос о взглядах отвечать «националист», в очередной раз смогут убедиться, что права на выражение своих взглядов они лишены, а то, что предлагается взамен (бессмысленный и фальшивый Бабурин) - бесит, и не более. В такой же ситуации в нашей стране сегодня пребывают и либералы, и коммунисты - да все, чего уж там. В нынешней России комфортно могут чувствовать себя только те, у кого нет вообще никаких взглядов. Впрочем, кризис не пощадит и их.

Рукосыла

Кстати, вот еще интересная история на тему роста националистических проявлений в стране, победившей фашизм. В начале октября стало известно о том, что в Иркутске нацисты убили школьницу-антифашистку Ольгу Рукосылу - убили за то, что в ее ботинки были вдеты красные шнурки, свидетельствовавшие (это фирменный знак такой) о ее принадлежности к движению антифашистов, или «антифа».

Об убийстве девушки вначале сообщило какое-то загадочное интернет-издание, потом новость появилась в ЖЖ, потом попала в полноценные СМИ, потом в Москве и в Берлине прошли митинги в память об убитой школьнице. А потом две иркутские газеты - «Восточно-сибирская правда» и «Номер один» - провели собственные расследования, в ходе которых выяснилось, что никакой Ольги Рукосылы никогда не существовало и что никаких похожих происшествий этой осенью в Иркутске не было - ни по данным милиции, ни по данным больниц, ни по данным моргов. Иными словами, новость об убийстве девушки-антифашистки оказалось уткой, ложью.

Радикальные националисты, а уж тем более - пресловутые скинхеды - это, конечно, ужасная гадость. Настолько ужасная, что «антифашисты» по умолчанию воспринимаются как заведомо добрая сила, заслуживающая всяческих симпатий, одобрений и, как выяснилось на примере с Рукосылой, тотального доверия - никому из федеральных СМИ, сообщавших об убийстве, даже не пришло в голову перепроверить антифашистские пресс-релизы. В действительности же те, кого официально принято называть антифашистами - такая же гадость, как и фашисты, и стоит понадеяться, что случай с Рукосылой чему-нибудь научит тех, кто до сих пор этого не понимал.

Бешнова

Теперь о невыдуманных убийствах. В прошлом номере я писал о московской школьнице Анне Бешновой - девушку изнасиловали и убили недалеко от ее дома на западе Москвы, свидетели видели человека нерусской внешности в униформе дворника, это обстоятельство привлекло к делу Бешновой внимание националистических движений и сочувствующей им прессы, и уже через три недели после преступления подозреваемого поймали, и даже обнародовано его имя - это действительно приезжий из Средней Азии, работник компании «Фитинг» (местный ДЭЗ) узбек Фарход Турсунов. Отец, между прочим, троих детей.

Турсунов, которого арестовали где-то в Выхине, куда он бежал после убийства, во всем сознался, добавив следствию к уже имеющимся фактам некоторые подробности - в частности, он сказал, что убивать Бешнову не собирался, изнасиловал и хотел отпустить домой. Но девушка сказала ему, что пожалуется то ли маме, то ли милиции, и после этого он ее задушил воротом ее свитера.

Это очень странные показания. До них о том, что Бешнова была задушена, никто не говорил. Никто не говорил и о том, что после изнасилования девушка была в сознании и могла разговаривать с насильником. Говорили, что он избил ее до потери сознания, только потом изнасиловал (свидетели не слышали никаких криков), а смерть наступила в результате сильного удара по голове. Показания арестованного узбека противоречат всем этим данным.

Откуда противоречие? Не знаю, но почему-то очень легко могу представить, как какой-нибудь милицейский полковник приходит к старшему среди узбеков и таджиков, работающих в этом ДЭЗе (у них же есть кто-нибудь старший?) и говорит - так, мол, и так, мне кровь из носу нужен подозреваемый, дай мне кого-нибудь срочно. А у того старшего - список проштрафившихся, или должников, или еще кого-нибудь - в общем, шорт-лист смертников. Первым в этом списке - Турсунов, и аксакал вызывает этого Турсунова, вручает ему форменную куртку со следами крови Бешновой и передает его властям. Преступление раскрыто, общественность успокоена, погонам полковника ничто не угрожает, у узбеков с этого двора какое-то время нет проблем с милицией - в общем, довольны все кроме Турсунова, которого никому не жалко.

Может такое быть? Не может? А почему?

Олег Кашин

Лирика

***

Появляются новые поименные списки погибших в Цхинвале: люди 1921, 1922, 1929 годов рождения; дети; многие погибли под обстрелами или на дорогах, пытаясь эвакуироваться. Всего - 452 погибших. Стоит ли ждать, что представители Human Rights Watch извинятся за настойчивое распространение своих «экспертных данных» о нескольких десятках раненых и утверждение, что «погибших должно быть втрое меньше»? Нет, не стоит, не будет извинений.

Но какое интересное эхо у этой пятидневной войны: каждый только укрепляется в своем мифе. Государственники стали еще государственнее, я-грузины - еще я-грузинственнее. Читаю интервью Отара Иоселиани украинской газете: «Россия эвакуировала все население Цхинвала. Они знали наперед, что там будет!» - дальше отчаянное, почти истерическое проклятие. Интервьюер упорно поет о гуманизме, цитирует Михаила Рома, призывает взглянуть на проблему «в человеческом измерении», а режиссер-гуманист отвечает: «Двести лет терпения и презрения кончились!»

Может, и слава Богу? Только бы не обманул.

***

Читая последние интервью Муслима Магомаева, поражаюсь: ни звука, ни отзвука «тяжелой продолжительной болезни». Перестал петь в последние годы даже для друзей - космонавтов, объясняя: «я свое уже отпел», отказывался выступать даже в маленьких закрытых клубах; общался с поклонниками в сети, получая в день иногда до 500 посланий, писал музыку на «Ямахе», увлекался фотошопом. На редкость достойный, гордый, мужественный уход.

И ни в чем не каялся, не извинялся: «Малая Земля - героическая земля. Я был там, видел этот вагон, изрешеченный как сито, знаю о подвиге моряков, об этом написана песня - при чем тут официоз?» Скачали в сети «Малую Землю», слушаем, понимаем, - и привычно влюбляемся вслед катафалку: задним числом, непоправимо поздно, очень по-русски.

***

Из вопросов к пробному ЕГЭ по литературе. «Господин из Сан-Франциско». «Что собрало респектабельную публику на борту „Атлантиды“: стремление к развлечениям и отдыху или потребность в общении между представителями одного социального слоя?» (есть еще две опции, но они отпадают сразу). Ну да, к развлечениям с представителями, - однако же надо выбрать что-то одно. Правильный ответ - к развлечениям. Что делать ребенку, понимающему, что, несмотря на необщительность господина из Сан-Франциско, ему важно пребывать в социально однородной среде? Другой вопрос - не кроется ли в позиции автора «шутливая насмешка над главными героями»? Да уж кроется, вся из себя шутливая, - только это насмешка над учеником, хоть сколько-нибудь склонным к рефлексии.

В начале 90-х мы с каким-то щенячьим умилением убеждали себя, что великие возвращенные имена преобразят и школу, и страну; что дети, выросшие на безлимитном Мандельштаме, на «Темных аллеях», на свободном чтении Бродского и Набокова будут людьми иного духовного строя. Из множества утраченных иллюзий эта, пожалуй, - самая обидная. Сравнится ли тоска «Партийной организации и партийной литературы» с методическим унижением классики, распятой тестовой «угадайкой»?

***

Прислали ссылку на частный приют для бездомных собак, просят помочь деньгами. Со слезами читала подробности лечения гнойных абсцессов, операций на лапках, печени и глазиках стоимостью под тысячу долларов каждая, отчеты о пребывании жучек в клиниках под капельницами и на специальном питании. Объявления о необходимости срочной операции за рубежом пока не нашла, но, думаю, скоро появится. Приюты незастенчиво используют оформившиеся в последние годы волонтерские технологии сбора денег для больных детей, и от этой кальки как-то нехорошо, неловко. Все жизнь и смерть, конечно, - но есть приоритеты, и здравый смысл, и знание о громадной катастрофе в бюджетной медицине.

«Да, чрезмерно. Но что же делать, когда просят денег на бездомных зверушек?» - спрашивает собеседница. - «Дать, как мы даем алкоголику на опохмелку, как мы даем старухе в метро, не думая о плотности ее матраса. Но и не более того. Не сотни, не тысячи». Собеседница упрекает меня в жестокосердии, цитирует про «закатились глаза собачьи», а я отвечаю, что «молчаливое страданье их невидимый удел». Расходимся взаимно недовольные друг другом, мрачные, в тяжелых размышлениях о человечности.

***

На Форуме матерей Приволжского федерального округа прозвучало предложение - разработать федеральный закон «О высшем совете по нравственности на телевидении и радиовещании». О высшем и горнем! Но духовными авторитетами (интересно, какими? кто отважится представительствовать от высшей нравственности?) сыт не будешь - и для противостояния нынешним «торгашеским ценностям» возникает очередное моление о госзаказе. Уж сколько их упало в эту бездну! - вот и депутат от «Единой России» вступил на хорошо асфальтированную колею: необходимо «формирование государственного заказа СМИ, учреждениям образования и культуры по организации работы по повышению престижа семейных ценностей». И такое все вегетарианское: создание системы материальных стимулов, создание добрых детских книжек и детских фильмов, поощрять, развивать, наставлять, оплачивать.

Наверное, нет особенной пагубы в том, чтобы государство возродило почтенную традицию окормления художников, в поте пишущих, в поте пашущих, - но страшно подумать, какого именно позитива захочет «высший совет». Не говоря уж о том, что искусство для детей, проникнутое духом «семейных ценностей», - это совершенный оксюморон (если речь не идет о православном воспитании или - с другого полюса - раннем секспросвете). Как бы не вышло так, что нынешнюю аморалку в духе «вышел ежик из тумана, вынул ножик из кармана» перестимулируют на агиографические «детские годы нефтяника-внука» - с апологией костюмов от Бриони, младенческого ростовщичества и навыков творческого обращения с госбюджетом.

***

Хороший, здоровый прецедент: в Петропавловске-Камчатском к двум годам колонии приговорена начальница ЖЭКа, по вине которой погибла 9-летняя девочка. Ребенок убит глыбой снега и льда, сорвавшейся с той самой крыши, которая, согласно подписи чиновницы, была благополучно очищена.

В Москве, с ее самыми жирными снегоочистительными бюджетами, ежегодно гибнут люди, родственники пытаются судиться, - но, кажется, никто из жэковских богинь до сих пор не отправился в места лишения свободы. Провинция, которую принято считать «царством коррупции и произвола», иногда ведет себя как-то строже столиц. Например, в Саранске на шесть лет без особого шума посадили замначальника районного прокурора, устроившего ДТП, в котором погибли два человека. Пусть даже показательный процесс, - но в Москве нет и показательных, здесь чиновнику для пенитенциарной жизни надо хотя бы провороваться, а за старушек под колесами или за девочек под ледяными глыбами пока что сажать не принято: не тот масштаб.

***

После трагедии в Оренбурге зашевелились образовательные власти регионов. В Магнитогорске тоже нашли аварийную школу - и как взялись, как набросились! Смотреть репортаж дико и страшно: стоят десять начальников с проникновенными лицами, все одухотворены небывалой сложностью задачи, все рапортуют. Один прогнозирует поведение грунтов, другой говорит о специальных стяжках, третий - про укрепленные окна и двери, четвертый - отчитывается: трамваям вблизи школы приказано замедлять ход. Из контекста ясно, что школа и в самом деле держалась на честном слове, могла рухнуть от любого громкого притопа, - и только большой верховный шмон школьных зданий по всей стране, начавшийся после оренбуржской катастрофы, заставил чиновников ужаснуться. Даже эмоции - по директиве, даже естественный ужас за детей - только в рамках кампании.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Со значительной силой

Приговором Магдагачинского районного суда Амурской области осужден 17-летний житель поселка Магдагачи за совершение убийства по ст. 105 ч. 1 УК РФ. Молодой человек приговорен к семи годам лишения свободы с отбыванием наказания в воспитательной колонии.

Установлено, что вечером 22 мая 2008 года на поселковом кладбище, расположенном в черте поселка Магдагачи, возле выкопанной могилы между несовершеннолетним и нетрезвым взрослым жителем поселка произошла ссора из-за того, что мужчина толкнул свою мать, которая не удержалась на ногах и упала.

Подросток, увидев, что взрослый мужчина обижает женщину, выразился в его адрес нецензурной бранью, за что получил один удар кулаком по голове. После этого, сильно разозлившись на обидчика, он сбил его с ног и нанес ему десять ударов кулаком в голову. Не остановившись на этом, полагая, что мужчина вырвется из-под него, подросток поднял с земли штыковую лопату и, держа ее руками за черенок, металлическим наконечником со значительной силой нанес потерпевшему три удара в голову, а также множественные удары лопатой в шею, грудную клетку, по рукам.

После этого подросток заметил, что потерпевший еще дышит, испугавшись, что мужчина сможет его узнать и выдать милиции, он снова схватил штыковую лопату и нанес три удара плашмя в грудь потерпевшего. Всего потерпевшему было нанесено более 50 ударов, его смерть наступила на месте происшествия от полученной тупой черепно-мозговой травмы.

В судебном заседании подросток не отрицал своей вины в совершении преступления, объясняя его тем, что просто заступился за женщину. В пресс-службе отметили, что такая неадекватная реакция подростка объясняется тем, что два года назад он потерял свою мать, воспитывался отцом. Согласно заключению судебно-психиатрической экспертизы в момент совершения преступления подросток не находился в состоянии аффекта, не страдал психическим расстройством, его действия носили целенаправленный характер. Государственное обвинение поддержано прокуратурой Магдагачинского района.

Есть такое расхожее мнение, что, дескать, жизнь - лучший сочинитель, что она порождает такие сюжеты, каких не выдумать ни одному мастеру детективного жанра. Может, оно и так, но одновременно надо признать, что так называемая реальная жизнь так же умело может прикинуться никуда не годным сочинителем-графоманом.

Весь этот сюжет с дракой и убийством на кладбище словно бы написан старательным девятиклассником, имеющим твердую четверку по литературе, который вознамерился написать рассказ о «страшных ужасах и смертоубийствах». Нетрезвый мужчина вместе со своей матерью оказывается почему-то на кладбище вечером, и прогуливаются они прямо около свежевырытой могилы. Нетрезвый мужчина толкает несчастную мать, и она падает - не удивлюсь, если непосредственно в могилу. Рядом почему-то оказывается подросток. Наверное, в поселке Магдагачи Амурской области такая традиция - прогуливаться вечерами по кладбищу, невдалеке от разверстых могил. И остальное тоже как будто из неумелого, вымученного детектива - удар кулаком по голове, борьба на краю могилы, удары лопатой плашмя «со значительной силой». И сентиментальный финал - подросток-то не просто так набросился на нетрезвого мужчину, чувствительный был подросток, мать потерял, воспитывался отцом, не вынес несправедливости, не мог видеть, как женщину обижают, закипела молодая кровь. В своем роде, благородный разбойник.

В общем, хоть я и люблю тебя, жизнь, но по литературе тебе - двойка.

Двенадцать лет отсрочки

В Амурской области жительница Белогорска осуждена к семи годам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора на 12 лет за совершение преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 105 Уголовного кодекса Российской Федерации - убийство. При назначении наказания суд учел обстоятельства совершения преступления, а также наличие у осужденной на иждивении малолетних детей.

Уголовное дело было возбуждено 26 ноября 2007 года по факту обнаружения трупа мужчины в одном из домов Белогорска. В данном доме проживали муж, жена, две их взрослые дочери и трое малолетних детей. 25 ноября 2007 года около семи часов вечера одна из дочерей собиралась на работу, ее сборы вызвали негодование отца, находившегося в состоянии алкогольного опьянения. Он начал кричать на дочь, оскорблять ее. Затем подошел и ударил ее по лицу. От полученного удара женщина упала на пол. Мужчина схватил ее за волосы и начал тянуть. Увидев это, жена и другая дочь подбежали, чтобы их разнять. В ходе борьбы мужчина схватил за руку одного из малолетних детей, находившегося рядом, причинив последнему физическую боль, отчего ребенок закричал. Мужчина отпустил ребенка и попытался встать. В это время одна из дочерей, опасаясь, что отец снова начнет ее избивать, взяла разделочную доску и несколько раз ударила его по спине, а затем по голове. Другая дочь, сев на отца сверху, начала вызывать по телефону наряд милиции. Супруга, взяв вязаный шарф, накинула его ему на шею и развела концы шарфа в сторону. В результате от удушения мужчина скончался на месте происшествия.

Приговор суда вступил в законную силу.

Снова Амурская область, и снова жизнь преподносит нам нелепый в своей пошлой литературщине сюжет. Мелодрама, переходящая в душегубство. Домашний тиран, мучает близких, начал кричать, ударил по лицу, причинил боль. Жертвы восстают, в ход идет разделочная доска (странно, что не скалка), и трагический финал - разведение концов шарфа в стороны.

Впрочем, тут интересна не вопиющая литературщина, а приговор суда - семь лет с двенадцатилетней отсрочкой. Что-то фантасмагорическое. Помню, пару лет назад какому-то чиновнику за диких размеров взятку вынесли затейливый приговор - восемь лет условно. Я думал, это только коррупционерам такие приговоры выносят, оказалось - нет, и простым бойцам бытового криминала. Двадцать пять лет условно с запретом занимать такие-то и такие-то должности в течение шести месяцев, расстрел с пожизненной отсрочкой - что еще?

Украли гири

Сотрудники Кемеровского линейного ОВД на транспорте задержали двух молодых людей, похитивших около 40 тонн чугунных эталонных гирь. Два работника городской товарной станции в течение нескольких месяцев вывозили гири, предназначенные для вагонных весов, и сдавали чугунные изделия в пункт приема металлов. Всего водитель и крановщик похитили 19 гирь весом две тонны каждая. Ущерб, причиненный железнодорожному предприятию, составил более 160 тысяч рублей.

Пропажу гирь обнаружил начальник весового хозяйства, который тут же обратился с заявлением о краже металла в транспортную милицию. Благодаря оперативной работе правоохранителей преступление было раскрыто всего за несколько часов. В одном из приемных пунктов сотрудники транспортной милиции нашли похищенные гири. Кроме того, номера автомобиля КамАЗ записывались в специальный журнал, а сам водитель оставлял свою подпись на бланке приемо-сдаточного акта.

Четырнадцать похищенных гирь удалось вернуть предприятию, а вот за остальные пять, уже отправленных на переплавку, «предприимчивые коллеги» будут обязаны выплатить их полную стоимость.

В настоящее время в отношении крановщика и водителя следственным отделением при Кемеровском ЛОВДТ уже возбуждено уголовное дело по пунктам «а, б» части 2 статьи 158 УК РФ (кража, совершенная группой лиц по предварительному сговору, с незаконным проникновением в помещение или иное хранилище).

Итак, снова в нашем нескончаемом сериале наши чудо-богатыри, похитители металла. Давненько что-то они не радовали нас своими былинными подвигами.

На сей раз удивляет даже не физический масштаб деяния (хотя он и велик), а тот факт, что отсутствие девятнадцати железных штуковин по две тонны каждая было обнаружено только спустя несколько месяцев. Ладно бы пропажу гвоздей не заметили или, там, плоскогубцев. Но две тонны, да умножить на девятнадцать - это как-то… в общем, много. Хорошо поставлена охрана на железнодорожной станции.

Стоимость гирь-гигантов тоже несколько изумляет. Металлический предмет весом в две тонны стоит каких-то восемь с половиной тысяч рублей. Дешевые нынче гири пошли…

Может, кому-то покажется странным то, что я пишу про приключения металлоохотников в такой, несколько приподнятой интонации, хотя речь идет о самых настоящих преступлениях. Ну, а чему удивляться. После всех этих убийств детьми отцов и отцами детей, после маньяков и насильников, после всего этого кровавого и дикого прочитаешь, что люди украли здоровенные железные гири, - и на душе как-то легче становится.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Артур Ренсом

Шесть недель в советской России

Впечатления английского журналиста. Окончание

Из моих бесед с Лениным

Как бы ни думали о Владимире Ильиче Ульянове-Ленине его враги, но даже и они не могут отрицать, что он один из величайших людей нашего времени. Поэтому излишне пояснять, почему я передаю те отрывки из разговора с ним, которые мне кажутся характерными для склада его ума.

Он говорил мне о том, что английскому рабочему движению не хватает теоретиков, и рассказал, что на одном собрании он слышал Бернарда Шоу. «Шоу, - сказал он, - честный парень, попавший в среду фабианцев. Он гораздо левее, чем все, кто его окружает». Ленин еще ничего не слыхал о книге Шоу The perfect Wagnerite и был заинтересован, когда я ему рассказал о ее содержании. И когда кто-то прервал нас восклицанием: «Шоу - это клоун», Ленин резко обернулся и сказал: «В буржуазном государстве он, может быть, и клоун для мещанства, но в революции его не приняли бы за клоуна».

Он спросил меня затем, сознательно ли работает Сидней Вебб в пользу капиталистов. И когда я ответил, что он ничего подобного не делает, то заметил: «Тогда у него больше прилежания, чем разума. Вебб обладает безусловно огромными знаниями».

Ленин был глубоко убежден, что Англия накануне революции, и он отвергал мои возражения: «Еще три месяца назад я полагал, что центром реакции будет Англия. Теперь я думаю иначе. Если известия о развитии стачечного движения соответствуют действительности, то ясно, «что события в Англии назревают скорее, чем во Франции». Я указал на географические и экономические условия, которые делают сомнительной бурную и победоносную революцию в Англии. Я повторил ему те же аргументы, какие приводил Бухарину, а именно, что подавленное революционное движение в Англии может иметь для России гораздо худшие последствия, чем применение нашего традиционного метода компромиссов. Он с этим вполне согласился, но заметил: «Это правда. Но никто не может удержать революции, хотя Рамзей Макдональд и будет пытаться это делать до последнего момента. Стачка и Советы. Как только они станут привычными для английских рабочих, - никто их от этого уже не отучит. А как только Советы начнут действовать, они рано или поздно захватят власть. Конечно, положение дел в Англии будет более трудное. Ваши имущие классы, состоящие по большей части из купцов и промышленников, будут бороться до тех пор, пока рабочие не сломят их сопротивления. Россия действительно была единственной страной, где должна была начаться революция. И все же мы не одолели всех трудностей в отношении к крестьянству».

Я заметил Ленину, что революция в России была возможна еще и потому, что ее огромные пространства делали возможными отступления.

- Да, - сказал он, - расстояния нас спасают. Немцы боялись нас, в то время как фактически они могли нас уничтожить и добиться мира, который союзники могли им даровать в благодарность за наше уничтожение. Революция в Англии не будет иметь возможности отступления.

По поводу Советов он сказал следующее: «Вначале я думал, что эта форма чисто русская, но теперь ясно, что под разными именами они везде будут орудием революции».

Далее он сообщил мне, что в одном социалистическом журнале его теория сравнивается с теорией американца Даниеля де Лиона, что он достал эти брошюры у Рейнштейна (который принадлежит к партии, основанной Лионом в Америке) и был поражен, до какой степени и как близко идеи Лиона соприкасаются с русскими идеями.

Его теория, что представительство должно было быть от промышленных районов, а не от территориальных, уже носила в себе зародыши советской системы. Ленин вспомнил, что видел де Лиона на Интернациональном Конгрессе. Он не произвел никакого особого впечатления. «Это был седой, старый человек, совершенно не умевший говорить перед такой аудиторией, но несомненно человек большой мысли, так как его брошюры написаны до опыта русской революции 1905 года».

Несколько дней спустя я увидел, что Ленин ввел в новую программу коммунистической партии несколько фраз де Лиона, чтобы таким образом почтить его память.

Больше, чем когда-либо раньше, Ленин произвел на меня впечатление счастливого человека.

Возвращаясь обратно из Кремля, я старался припомнить человека, у которого был бы такой же темперамент и характер, проникнутый радостью. Но мне это не удалось… Этот маленький, лысый, морщинистый человек, который, качаясь на стуле, смеется то над тем, то над другим и в то же время всегда готов каждому, кто его попросит, дать серьезный совет, - такой серьезный и так глубоко продуманный, что он обязывает его приверженцев более, чем если бы это было приказание.

Его морщины - морщины смеха, а не горя. Я думаю, что причина этому та, что он первый крупный вождь, который совершенно отрицает значение собственной личности. Личное тщеславие у него отсутствует. Более того, как марксист, он верит в массовое движение, которое с ним, без него ли все равно не остановится. У него глубокая вера в воодушевляющие народ стихийные силы, а его вера в самого себя состоит в том, что он в состоянии учесть точно направление этих сил. Он думает, что ни один человек не может задержать революцию, которую он считает неизбежной. По его мнению, русская революция может быть подавлена только временно и то только благодаря обстоятельствам, которые не поддаются человеческому контролю. Он абсолютно свободен, как ни один выдающийся человек до него. И не то, что он говорит, внушает доверие к нему, а та внутренняя свобода, которая в нем чувствуется, и самоотречение, которое бросается в глаза. Согласно своей философии он ни одной минуты не допускает, чтобы ошибка одного человека могла испортить все дело. Сам он, по его мнению, только выразитель, а не причина всех происходящих событий, которые навеки будут связаны с его именем.

Оппозиция

На коммунистов, как на правящую партию, сыплются все хулы, и они - объект недовольства. Такое же недовольство очень быстро обрушилось бы на всякую партию, которая сменила бы их.

Новое правительство должно было бы еще усилить дисциплину. Транспортные и другие затруднения не только не уменьшились бы, но из-за хаоса нового политического переворота увеличились бы. Недовольство возросло бы от активного и пассивного сопротивления многих убежденных революционеров и тех, кто станет революционером, чтобы бороться против репрессий.

Коммунисты того мнения, что оставление ими власти было бы равносильно измене революции. С другой стороны, многие лидеры оппозиции ввиду приближения сил союзников и Колчака склоняются к мысли как-нибудь сговориться с большевиками и временно подчиниться тому, что они считают классовой тиранией.

Новые «правители» приближаются из Сибири к Москве. Я убежден, что они не принесут с собой новых принципов.

И все же, хотя массы стоят за новые принципы, они могут подчиниться восстановлению старых, в надежде избавиться от холода и голода. Но надо быть сумасшедшим, чтобы считать это принятие добровольным и рассчитывать, что восстановление это будет надолго.

Под угрозой, что им придется подчиняться не новым, а очень старым принципам, некоммунистические вожди не решаются использовать для своих целей существующее недовольство. Голод и холод превосходный предлог для агитации, для того, кто хочет свергнуть существующее правительство.

Левые с.- р., руководимые истеричной, но честной Спиридоновой, единственная партия, которая не испытывает в этом вопросе ни сомнений, ни колебаний. Другие же партии сильнее проникнуты чувством ответственности, боятся анархии и ослабления революции, которые неизбежно последуют за всяким насильственным поворотом.

Левые социалисты-революционеры

Левые с.- р. стремятся к чему-то, что похоже на анархию, и поэтому им нечего бояться низвержения существующего порядка вещей. Они стоят за армию партизанскую, а не за армию регулярную. Они против привлечения прежних кадровых офицеров в армию, против приглашения специалистов-техников и опытных коммерсантов на заводы и фабрики. Они убеждены, что офицеры и специалисты, прежние буржуа, являются врагами народа и будут поддерживать реакцию. Они противники какого бы то ни было соглашения с союзниками, точно так же, как они в свое время были противниками соглашения с немцами. Я слышал, как они называли большевиков «буржуазными жандармами согласия» за то, что большевики предлагали концессии, которые будут поддерживать порядок в России в пользу союзного капитала. Они устранили Мирбаха и будут стараться устранить его заместителя. Враги регулярной армии (вульгарная буржуазная армия), они считали бы себя при оккупации вынужденными восстать против нее с бомбами в руках.

Я больше не видел Спиридоновой, так как 11 февраля коммунисты арестовали ее под предлогом, что ее пропаганда опасна и анархистична, что она возбуждает недовольство. Уважая ее политическую честность, они не знали, что с ней делать. В конце концов, ее осудили на год заключения в санаторию, «где она могла читать и писать и прийти в нормальное состояние».

Что коммунисты имели основание бояться пропаганды, видно по волнениям, происшедшим в Петрограде, где забастовавшие рабочие нескольких фабрик приняли лево-эсеровские резолюции. И хотя это вовсе не доказывало, что они желают реакции и генерала Юденича, но это все же говорило о том, что они недовольны и склонны повернуть налево.

Меньшевики

Вторую значительную группу оппозиции составляют меньшевики. Их вожаками являются Мартов и Дан. Из них Мартов - умнее, а Дан - болтливее, и его болтливость ставит его часто в положение, которое не всегда встречает одобрение со стороны его друзей. Оба очень храбры и оба евреи. Меньшевики стоят за возвращение к капитализму, но иначе организованному и серьезно контролируемому ими самими. В противоположность Спиридоновой и ее романтическим приверженцам они одобрительно относятся к политике Чичерина, к его предложению мира и концессий союзникам. Они опубликовали обращение к союзникам, в котором говорят о необходимости соглашения Антанты с «правительством Ленина». Судя по тому, что они Советское правительство связывают с именем Ленина, ясно, что они опасаются худшего и поэтому боятся использовать (что им было бы легко) недовольство народа из-за голода и холода. Они боятся, чтобы возбуждение не перешло в анархию, что лишило бы республику возможности защищаться против Колчака, Деникина, Юденича и других вооруженных реакционных групп. Их враги некоммунисты говорят о них так: «У них нет никакой сознательной программы, они хотели бы возвращения буржуазного правительства, так как при нем были бы левой оппозицией».

2 марта я был на избирательном собрании рабочих и служащих Московских кооперативов. Было так холодно в вестибюле университета, где происходил митинг, что у меня замерзли нос и ноги. Было объявлено, что будут выступать коммунисты, интернационалисты, меньшевики и правые социали-сты-революционеры. Последние не явились. Президиум был в большинстве некоммунистический, а собрание почти поровну разделилось на защитников и противников коммунизма.

Первый из ораторов-коммунистов произнес очень слабую речь об общем положении дел в Европе; он старался доказать, что единственное спасение России - держаться пути, намеченного правительством в последнее время.

После него слово взял Лозовский, старый интернационалист. Он поддерживал общую политику коммунистов, но критиковал применение репрессий в отношении печати. За ним выступил меньшевик Дан; его-то я и пришел послушать. Это живой человек небольшого роста; когда он говорит, то легко приходит в возбуждение. Он нападал на общую политику большевиков, но в то же время заявил, что если бы на них напали извне, он был бы готов их поддерживать. Вот главнейшие тезисы его речи:

Он согласен с тем, что необходимо разбить Колчака.

Политика большевиков по отношению к крестьянам должна была кончиться тем, что армия, становящаяся в процессе своего развития все более и более крестьянской по своему составу, должна будет превратиться в армию с контрреволюционными симпатиями.

Он противопоставил странные аргументы критике большевиков, касающейся Бернской делегации: хотя Тома, Гендерсон и др. поддерживали своих империалистов во время войны, но все это уже дело прошлого, и соглашение с ними не помешает, а, наоборот, поможет революции в Англии и Франции.

Он объяснил, что формула «вся власть Советам» означает теперь «вся власть большевикам» и выразил желание, чтобы Советы действительно пользовались полной властью, вместо того чтобы поддерживать большевистскую бюрократию.

Его спросили, какова его программа. Он ответил, что у него нет времени ее излагать. Я внимательно следил за теми, кто аплодировал. Было ясно, что все недовольны настоящим положением вещей, но не менее очевидно было и то, что ни одна партия не имела бы успеха, если бы дело шло о разрушении Советов (в конце концов, Дан желал превращения Советов в не политическую, а промышленную организацию), и если бы она не была готова бороться против внешней реакции.

Я посетил Суханова, одновременно друга Горького и Мартова, но ни с тем, ни с другим не сходившегося в своих политических взглядах. Я пришел, с одной стороны, чтобы взять у него корректирующие листы его первого тома воспоминаний о революции, с другой, - чтобы узнать, что думал он о событиях. Я нашел его в нетопленной комнате, закутанного не то в халат, не то в пальто. Он собирался пить чай без сахара с небольшим ломтиком хлеба, с таким же ломтиком колбасы и с микроскопическим кусочком масла, который ему привез из деревни один из друзей.

У него был меньшевик Никитин, мрачный пессимист, предсказывавший гибель всех революционных завоеваний.

Суханов спросил меня, заметил ли я пропажу всех ложек (в «Метрополе» остались одни только деревянные ложки) и не видел ли я в этом символа грядущей гибели революции. Я сказал ему, что, хотя не жил в России тридцать с чем-то лет, как он, я все же жил в ней достаточно долго до революции и успел привыкнуть к исчезновению принадлежностей для рыбной ловли настолько, чтобы не удивляться тому, что русские крестьяне, даже в роли делегатов, не могут удержаться, чтобы не украсть, если это возможно, ложки, особенно в период революционных потрясений, хотя бы как доказательство того, что они действительно были в Москве.

Мы, конечно, стали говорить по поводу их отношений к большевикам. Оба работали в советских учреждениях. Суханов был убежден, и Никитин соглашался с ним, что стоит только большевикам войти в соглашение с остальными партиями, как Колчак и Деникин принуждены будут покончить с собой, а Ллойд-Джордж - оставить мысль об интервенции.

Я спросил его, что произошло, если бы им поставили условием либо собрать Учредительное собрание, либо подвергнуться блокаде. Суханов мне ответил: «Такое Учредительное собрание было бы невозможно, и мы были бы по отношению к нему в оппозиции».

По поводу Советов один из них, не помню кто, ответил мне: «Мы в настоящее время сторонники советской программы, но мы думаем, что подобная форма правления не может существовать долго. Мы смотрим на Советы как на прекрасное орудие для классовой борьбы, но не как на совершенную форму правления».

Я спросил Суханова, считает ли он возможной победу контрреволюции. Он ответил отрицательно, но признал, что есть опасность, чтобы агитация меньшевиков не возбудила недовольства в массах настоящими условиями жизни и не окончилась погромом, который снесет и большевиков и меньшевиков одновременно. По их мнению, Россия не была еще готова для социалистического государства. Они предпочитали поэтому государство, в котором существовал бы частный капитал и где предприятия велись бы не под управлением государства, а под управлением хозяев. Они полагали, что крестьяне, мелкие собственники по инстинкту, будут стоять за подобного рода правление и что все это кончится утверждением одной из форм демократической республики. Оба они были против уступки концессий союзникам, потому что это отдавало бы во власть концессионерам весь север России, его железные дороги, леса, право организовывать собственные банки, железнодорожные станции в городах, со всем, к ним относящимся.

Суханов принципиально был против концессий и жалел, что меньшевики признавали их.

Я посетил Мартова в редакции его газеты. Газету только что закрыли из-за статьи, которую сам Мартов признавал неосторожной, так как она протестовала против дальнейшего существования Красной армии. Выразительным жестом указал он мне на печати на дверях и сказал, что они выпустят другую газету. Он показал мне первый номер этой газеты и сказал, что спрос на нее так велик, что они изменили свое первоначальное решение выпускать ее еженедельно и сделали ее ежедневной газетой. Мартов сообщил мне, что он и его партия были по следующим соображениям противниками всякой интервенции. Во-первых, они думали, что продолжение столкновений и необходимость существования армии и активной обороны страны помогали развитию нежелательных сторон революции, тогда как соглашение, разряжая общую враждебность, заставило бы большевиков вести более умеренную политику. Во-вторых, потребности армии парализовали все усилия привести в нормальное состояние экономическую жизнь страны. Кроме того, он был убежден, что интервенция, какая бы она ни была, поддерживает реакцию, допуская, что Антанта, быть может, ее и не желает.

- Это выходит само собою, - сказал он, - что силами, которые поддерживают интервенцию, руководит реакция, вот почему все нереакционные партии забывают все свои разногласия с большевиками, чтобы защищать революцию в целом.

Он был убежден, что большевики или изменят свою политику, или уйдут. Он мне прочел в подтверждение своего мнения письмо одного крестьянина, которое доказывало, что крестьяне противились вхождению в сельские коммуны (принуждение было отвергнуто центральным правительством).

«Мы взяли землю, - писал крестьянин. - Взяли столько, сколько могли обработать. Мы обработали то, что до сих пор было необработанно, и если теперь будет организована коммуна, придут лентяи, которые до сих пор ничего не делали и воспользуются нашей работой».

Мартов был того мнения, что сама жизнь, нужды страны и воля крестьянских масс приведут к тем изменениям, которые он считал желательными при советском строе.

Правые с.-р.

Позиция правых с.-р. гораздо сложнее, чем меньшевиков. В своей последней декларации они так же далеки от левого, анархо-романтического крыла своей партии, как и от крайней правой. Они хотят, как и раньше, Учредительного соб-рания, но они отказывались от мысли собрать его силой. У них были с союзниками более тесные отношения, чем у любой партии, стоящей левее кадетов. Они себя сильно скомпрометировали, действуя таким образом, входя в сношения с чехословаками на Волге и принимая участие в небольших реакционных восстаниях внутри России. Надо приписывать изменение их отношений к Советской власти не изменению их программы, а тому факту, что силы, на поддержку которых они рассчитывали, оказались гораздо правее, чем они ожидали.

Газета печатников, орган не большевистский, напечатала одну из их резолюций, в которой требовалось устранение реакционных правительств, поддерживаемых союзниками или немцами. В ней же осуждалась всякая попытка свергнуть вооруженной силой Советскую власть, на том основании, что это может повредить всему рабочему классу и будет использовано реакционными группами для их собственных целей.

Вольский, правый с.-р., был председателем съезда членов Учредительного собрания, того съезда, который вручил власть Сибирской Директории и назначил командующим своими войсками адмирала Колчака (его настоящий титул был Командующий военными силами Учредительного собрания). Члены Учредительного собрания должны собраться 1 января текущего года и, вместо Директории, организовать всероссийское правительство.

Между Директорией и Комитетом членов Учредительного собрания происходили постоянные трения, так как Директория была гораздо реакционнее. В ноябре Колчак устроил переворот. Комитет выпустил против него декларацию и призывал к его ниспровержению. Несколько членов Учредительного собрания были арестованы группой офицеров, некоторые из них, говорят, были убиты. Насколько мне известно, Колчак заявил о своей непричастности к этому делу; возможно, что он и не знал о намерениях реакционеров, находившихся под его командованием. Другие члены Учредительного собрания бежали в Уфу. 5 декабря за двадцать пять дней до занятия этого города большевиками, они объявили о своем решении не вести вооруженной борьбы против Советского правительства. После занятия Уфы советскими войсками начались переговоры между делегатами комитета членов Учредительного собрания и другими правыми с.-р., с одной стороны, и представителями Советского правительства, с другой, - с целью найти почву для соглашения. Результатом этих переговоров была резолюция, принятая исполнительным комитетом 26 февраля. Делегация членов Учредительного соб-рания прибыла в Москву и была размещена в большом зале отеля «Метрополь», в котором поставили по стенам кровати, а посредине комнаты поместили большие столы. В этой комнате я впервые увидел Вольского, позже мы виделись у меня в отеле.

Я спросил его, что побудило его и тех, чьим представителем он был, покинуть Колчака и перейти на сторону Советского правительства. Он поглядел мне прямо в глаза и проговорил: «Я скажу вам правду. Факты убедили нас, что политика представителей союзников в Сибири имела своей целью не поддержку Учредительного собрания против большевиков и немцев, а просто усиление реакционных сил за нашими спинами».

Его жалобы сводились к следующему: «В течение целого лета мы, вместе с чехословаками, охраняли фронт, так как нам говорили, что две немецкие дивизии в боевой готовности стоят против нас. Теперь мы узнали, что тогда в России вообще не было немецких войск».

Он критиковал большевиков за то, что они хорошие составители программ, но плохие организаторы. Например, они обещали бесплатное электрическое освещение, а кончилось тем, что вообще не будет электричества из-за недостатка топлива. Они ведут свою политику, не считаясь с действительностью. «Но для нас ясно, что они по-настоящему борются с диктатурой буржуазии, поэтому мы готовы всячески их поддерживать».

«Интервенция, - сказал он еще, - какова бы она ни была, будет способствовать продолжению большевистского режима, побуждая нас быть не в оппозиции к Советской власти (хотя бы мы ее и не любили), а поддерживать ее, так как она защищает революцию». По поводу помощи, которая оказывалась группам и правительствам, борющимся против Советской России, Вольский сказал что не видит разницы между такой формой интервенции и иной, которая состоит в том, что в Россию посылаются войска.

Я спросил его мнения о будущем. Он ответил почти в тех же выражениях, что и Мартов, а именно, что события сами заставят большевиков или изменить свою политику, или уйти. Рано или поздно крестьяне скажут свое слово. По существу они и против буржуазии, и против большевиков. Буржуазная реакция не могла бы одержать продолжительную победу над Советской властью, так как у нее нет ни одной идеи, за которую народ пожелал бы бороться. Если бы внезапно случилось так, что победили бы Колчак, Деникин и подобные им, то им необходимо было бы убивать тысячи людей (в то время как большевики убивали сотни), а результатом всего этого была бы окончательная гибель и ввержение России в анархию. «Пример Украины - не доказывал ли он союзникам, что оккупация в течение шести месяцев небольшевистской территории полумиллионной армией достигла одного результата - поворота населения к большевизму?»

Третий Интернационал

3 марта

В конце февраля Бухарин, узнав, что я собираюсь скоро уехать, сказал мне с таинственным видом: «Останьтесь еще на несколько дней, так как должно произойти событие международного значения, которое, конечно, будет для вас чрезвычайно интересно».

Это было все, что я мог узнать о подготовке к созыву Третьего Интернационала.

Больше Бухарин ничего не хотел мне сказать.

3 марта в 9 часов утра ко мне явился Рейнштейн, чтобы сообщить, что у него есть для меня пригласительный билет на конференцию в Кремле. Он был удивлен, что я не присутствовал на открытии ее.

Я сказал, что никто не уведомил меня о ней и что Литвинов и Карахан, которых я накануне видел, тоже ничего мне не сказали. Предполагая, что это то событие, о котором говорил мне Бухарин, я подумал, что они молчали нарочно. Я протелефонировал Литвинову и спросил, нет ли у него оснований быть против моего присутствия на конференции. Он ответил, что думал, что меня это не интересует.

Я, конечно, отправился. Конференция происходила тайно, и в утренних газетах о ней ничего не сообщалось. Собрание происходило в маленьком зале в здании Судебных установлений, возведенном еще Екатериною II (она бы, наверное, перевернулась в гробу, если бы знала, что происходило теперь в этом дворце). Два красноармейца, парадно одетые, охраняли вход. Весь зал, даже паркет были затянуты и убраны красной материей, повсюду развевались знамена с надписью на всевозможных языках: «Да здравствует Третий Интернационал!»

Президиум помещался на тронном возвышении в конце зала. Место посередине, за столом, покрытым красной материей, занимал Ленин, направо от него находился Альберт, молодой немецкий спартаковец, налево - швейцарец Платтен. Стулья для присутствующих были поставлены так, что посредине оставался широкий проход. Перед первыми рядами стульев стояли маленькие столики с письменными принадлежностями.

Все наиболее значительные и известные лица были в зале: Троцкий, Зиновьев, Каменев, Чичерин, Бухарин, Карахан, Литвинов, Воровский, Стеклов, Раковский, представитель балканских социалистических партий, и Скрипник, представитель Украины. Здесь же находились: Штанг (левый норвежский социалист), Гримлунд (левый социалист Швеции), Садуль (француз), Фейнберг (представитель Британской социалистической партии), Рейнштейн (Американской Социалистической Рабочей партии), турок, австриец, китаец и др.

Речи произносились на всех языках, но преимущественно на немецком, так как большинство иностранцев лучше знало немецкий язык, чем французский. Это было очень неудобно для меня.

Когда я вошел, делегаты давали отчеты о положении дел в разных странах. Фейнберг говорил по-английски. Раковский и Садуль - по-французски. Скрипник отказался говорить по-немецки, о чем его просили, и объявил что будет говорит по-русски или по-украински. Говорил он, к удовольствию большинства слушателей, по-русски и рассказал много интересного о только что происшедшей на Украине революции.

Убийство революционных вождей правительством Скоропадского не задержало хода событий, и города сдавались один за другим, после ряда местных восстаний (все это происходило до взятия Киева и задолго до взятия Одессы, но и то и другое он предсказывал с уверенностью). Суровый урок, подобный испытанию, которому подверглись русские с.-р., получили украинские социалисты-революционеры во время немецкой оккупации, длившейся пятнадцать месяцев, и теперь все партии работали вместе.

Центральным пунктом конференции было: какую позицию займет она по отношению к Бернскому конгрессу. Было получено несколько писем от членов этого конгресса, в том числе и от Лонге, который хотел, чтобы коммунисты приняли в нем участие. В Москве хорошо понимали, что левые в Берне чувствуют себя плохо, заседая с Шейдеманом и Ко, и что им остается только покончить со Вторым Интернационалом, уйдя с конгресса, и затем примкнуть к Третьему.

Было ясно, что на конференцию в Кремле смотрели как на колыбель нового Интернационала, противника того Интернационала, который разбился во время войны на национальные группы, поддерживавшие каждая свое правительство. Это было лейтмотивом собрания.

У Троцкого был превосходный вид, но его внешний облик показался бы странным тем, кто знал его как одного из самых ярых противников войны, так как на нем была кожаная куртка, военного покроя брюки, гетры и меховая шапка со значком Красной армии.

Ленин спокойно слушал и говорил, когда это было необходимо, на всех почти европейских языках с удивительной легкостью.

Балабанова выступала от Италии и, казалось, была счастлива, что присутствует даже в Советской России на «тайном заседании».

Происходило, действительно, исключительное событие, и я не мог, немного ребячливо, не подумать, что я присутствую на собрании, которое будет вписано в историю социализма как событие величайшего значения, так же ярко, как знаменитая конференция, которая происходила в 1848 г. в Лондоне.

Самыми замечательными лицами собрания, не считая Платтена, которого я не знаю и о котором не могу судить, надо признать Ленина и молодого немца Альберта. Последний, возбужденный событиями, происходившими в его стране, говорил с твердостью и воодушевлением. Впечатление значительного человека произвел выступавший на конгрессе австрийский делегат.

Раковский, Скрипник и финн Сироля были действительными представителями своих партий, в то время как Фейнберг (левый английский социалист) и Рейнштейн (американец) были только мнимыми представителями, так как у них не было возможности связаться со своими партиями.

4 марта

В этот день обсуждалась программа нового Интернационала. Вопрос шел о диктатуре пролетариата и о всем том, что вытекает из этого лозунга. Я услышал прекрасную речь Ленина, в которой он доказывал, что Каутский и его последователи осуждали теперь тактику, которую они одобряли в 1906 году. Уходя из Кремля, я встретил Сироля, который гулял по площади без шапки, без пальто и на таком сильном морозе, что я должен был снегом оттирать свой нос, чтобы не отморозить его. Я не мог удержаться от восклицания, когда увидел его в таком виде. Сироля доверчиво улыбнулся мне: «Уже март, - сказал он, - скоро весна!»

5 марта

Сегодня проявились, немного преждевременно, тайные намерения конференции. Как только я вошел в зал заседания, в первый раз прозвучала нота разногласия, и с той стороны, откуда ее можно было меньше всего ожидать. Молодой немецкий делегат Альберт стал возражать против немедленного образования Третьего Интернационала; он подтверждал свои возражения двумя доводами: 1) что на конгрессе нет представителей всех наций и 2) что образование Третьего Интернационала может создать в каждой стране затруднения для тех политических партий, которые принимали в нем участие.

Альберту возражали все. Раковский заявил, что можно было привести подобные же доводы против основания в Лондоне Первого Интернационала Карлом Марксом. Австрийский делегат оспаривал второй довод Альберта. Другие делегаты утверждали, что партии, представители которых собрались в Москве, уже давно окончательно порвали со Вторым Интернационалом. Альберта никто не поддержал.

Было решено, в результате прений, считать настоящую конференцию первым конгрессом Третьего Интернационала. Платтен объявил результаты голосования, и после этого был спет на двенадцати языках «Интернационал». Тогда поднялся Альберт, красный от возбуждения, сказал, что он, конечно, подчиняется решению и сообщит о нем в Германию.

6 марта

Заседание в Кремле окончилось, как обычно, пением и затем фотографированием конгресса. Перед самым концом заседания, в тот момент, когда Троцкий кончал свою речь и сходил с трибуны, раздавались жалобные протесты фотографа, который наставлял свой аппарат. Некоторые из делегатов заявили что это «диктатура фотографа», и, среди смеха собрания, Троцкий должен был вторично подняться на трибуну и молча стоять там, пока безжалостный фотограф не сделал двух снимков.

Основание Третьего Интернационала было объявлено в утренних газетах, а на вечер был назначено торжественное заседание в Большом театре.

Я пришел к театру в пять часов и едва мог войти, несмотря на то, что у меня был специальный корреспондентский билет. Длинные очереди стояли у всех дверей. Здесь были представители Московского Совета, Центрального Исполнительного Комитета, профессиональных союзов, фабрично-заводских комитетов и т. д. Обширный театр и сцена были полны народа. Люди стояли в проходах, толпились даже за кулисами.

Каменев открыл заседание торжественным провозглашением основания Третьего Интернационала в Кремле. Буря аплодисментов раздалась в зале. Все встали и запели «Интернационал» с таким воодушевлением, которого я не наблюдал с того дня, когда на Всероссийском съезде Советов во время брестских переговоров узнали о стачках в Германии.

Каменев напомнил о погибших Либкнехте и Розе Люксембург, и весь театр опять встал, а оркестр заиграл: «Вы жертвою пали…»

Слово взял Ленин. Если когда-либо у меня возникало сомнение, что он может потерять свою популярность, то ответ на это я получил сегодня. Прошло много времени, пока он смог начать речь; аплодисменты и топанье ног заглушали все его слова. Это производило исключительное, захватывающее впечатление. Около меня стояла группа рабочих; они почти дрались, чтобы увидеть его, и каждый из них старался изо все сил, чтобы его восклицания дошли до слуха Ленина.

Ленин говорил, как обычно, очень просто, подчеркивая, что повсюду революционная борьба принимала форму борьбы за Советы. Он прочел выдержки из итальянской газеты, в которой говорилось: «Мы заявляем нашу солидарность с целями, которые себе ставит Советская Россия», и прибавил: «Это было написано тогда, когда еще не были совершенно ясны наши цели, и не была еще нами окончательно составлена наша программа». Альберт произнес длинную речь о движении спартаковцев, он рассказывал много фактов. Речь перевел Троцкий. Гильдо, по виду почти мальчик, говорил о социалистическом движении во Франции. Стеклов начинал переводить его, когда я уходил. Выходя, я видел у каждой двери театра толпы людей, которые были в отчаянии, что не могли попасть на заседание.

Торжества окончились на следующий день парадом на Красной площади. Это был день всеобщего праздника. Если бы делегаты из Берна приехали, то коммунисты, конечно, приветствовали бы их, но сказали бы им, что не считают их представителями Интернационала. Произошла бы, наверное, жестокая борьба из-за каждого левого делегата. Меньшевики уговаривали бы его остаться верным Берну, а большевики убеждали бы его присоединиться к Интернационалу, основанному в Кремле. Были бы устроены манифестации и контр-манифестации. Я очень огорчен, что этого не произошло, и что я не мог этого видеть.

Мой последний разговор с Лениным

Я пошел повидаться с Лениным на следующий день после парада на Красной площади и после празднества в честь Третьего Интернационала. Преж-де всего он мне сказал:

- Я опасаюсь, чтобы джингоисты Англии и Франции не воспользовались вчерашней манифестацией как предлогом для новых выступлений против нас. Они скажут: «Как можем мы оставить их в покое, когда они заняты тем, чтобы зажечь пожар во всем мире?» На это я ответил бы им: «Между нами война, господа! Вы сами во время войны пытались устроить революцию в Германии, а Германия делала все возможное, чтобы вызвать беспорядки в Ирландии и Индии. Теперь, когда мы воюем с вами, мы прибегаем к средствам, которые нам кажутся подходящими. Ведь мы сообщили вам, что мы согласны начать мирные переговоры».

Он заговорил о последней ноте Чичерина и сказал, что его друзья основывают на ней все свои надежды. Бальфур однажды сказал: «Пусть огонь пожрет сам себя». «Этого не будет, - заявил Ленин. - Но самым быстрым средством восстановить нормальные условия жизни в России были бы мир и согласие с союзниками. Я уверен, что мы могли бы сговориться, если бы у них действительно было желание заключить с нами мир. Может быть, Англия и Америка пошли бы на это, если бы у них руки не были связаны Францией. Но интервенция широкого размаха вряд ли возможна в настоящее время. Согласие должно понять, что Россией нельзя управлять так, как управляют Индией, и что послать сюда войска, это значит послать их в коммунистический университет».

Я заговорил об общем возмущении, с которым будет встречена попытка большевиков вести пропаганду за границей. - «Скажите им, - проговорил Ленин, - чтобы они выстроили китайскую стену вокруг своих государств. У них есть свои границы, свои таможенные досмотрщики, своя береговая стража. Они могут, если пожелают, изгнать из своей страны всех большевиков. Революция не зависит от пропаганды. Если нет условий для революции, никакая пропаганда не ускорит ее и не сможет ей помешать. Война создала эти условия, и я убежден, что если бы наша Советская Россия была бы поглощена морем или совершенно перестала бы существовать, революция продолжалась бы в остальной части Европы. Спрячьте Россию под воду на двадцать лет, и это ни в чем не изменило бы требований рабочих Англии».

Я сказал ему то, что часто говорил его друзьям, что я не верю в революцию в Англии.

- У нас часто говорят, - ответил мне Ленин, - что у человека тиф, а он переносит его на ногах. Двадцать или тридцать лет назад у меня начался тиф в скрытой форме, я продолжал свою прежнюю жизнь, пока не свалился. Англия, Франция и Италия охвачены болезнью. Англия вам кажется еще здоровой, но зараза уже действует.

Я ответил, что, подобно тому, как он выздоровел от скрытого тифа, так и в Англии беспорядки и волнения, на которые он надеется, могут привести к неудачной революции, которая в конце концов окончится ничем.

Я рассказал ему о неопределенном и несогласованном характере стачек, о том общем либеральном характере движения, отличающемся от социалистического, которое напоминало мне Россию в 1905 году, но ни в коем случае не в 1917 году, на что, как мне показалось, он рассчитывал.

- Возможно, - сказал он. - Может быть, ваша страна переживает период обучения, в течение которого рабочие научатся отдавать себе ясный отчет в своих политических нуждах и эволюционируют от либерализма к социализму. Конечно, социализм еще не крепок в Англии. Ваше социалистическое движение… ваши социалистические партии… Когда я был в Англии, я горячо вникал во все и знаю, что для страны, в которой такое огромное количество населения занято в промышленности, это очень не много. Группка людей на углу улицы… собрание в квартире… в классной комнате - все это производит жалкое впечатление. Но вы должны признать, что существует большое различие между сегодняшней Англией и Россией 1905 года. Первый Совет в России был создан во время революции. Ваши рабочие комитеты существуют уже давно. Правда, у них нет программы, никто не руководит ими, но сопротивление, на которое они наталкиваются, заставит их создать свою программу.

Во время разговора по поводу ожидаемого приезда бернской делегации он спросил меня, знаю ли я Макдональда, о приезде которого вместо Гендерсона, сообщали последние телеграммы. Сам он сказал: «Я рад, что приедет Макдональд, а не Гендерсон; он, конечно, далеко не марксист, но он, по крайней мере, интересуется теорией. Можно быть уверенным, что он сделает все возможное, чтобы понять, что у нас происходит. Ведь мы не требуем большего».

Затем мы немного поговорили о том, что меня сильно занимало, а именно: почему незаметно, вне связи с войной, коммунистические теории подвергались изменению в момент их практического осуществления?

Мы говорили об изменениях в рабочем контроле, который теперь сильно отличался от того, каким он был вначале, и который раньше делал почти невозможной всякую работу, об антипатии крестьян к принудительному проведению коммунизма в деревне.

Я спросил у Ленина, как и в какие формы укладываются отношения между коммунистами в городах и крестьянами, пропитанными привязанностью к частной собственности, и не было ли, по его мнению, опасности в том, что между ними мог долго продолжаться антагонизм. Я прибавил, что жалею о том, что должен так скоро покинуть Россию и не смогу убедиться в степени податливости коммунистической теории неизбежному давлению со стороны крестьянских масс России.

Ленин ответил мне, что в России можно провести резкую черту между богатыми и бедными крестьянами. «Единственная оппозиция, на которую мы наталкиваемся, исходит непосредственно от богатых. Бедняки же, как только будет уничтожена их политическая зависимость от кулаков, перейдут на нашу сторону, они ведь составляют подавляющее большинство».

Я заметил, что на Украине положение должно было быть другим, так как там земля среди крестьян распределена гораздо равномернее.

Ленин ответил: «На Украине вы увидели бы большие уклонения от той политики, которую мы проводим здесь. Что бы ни произошло, Гражданская война примет там гораздо более жестокие формы, потому что собственнические инстинкты там гораздо более развиты, и число богатых и бедных почти одинаково».

Он спросил меня, приеду ли я еще раз в Россию, и не хотел ли бы я тогда поехать в Киев, чтобы изучить там революцию, как я это сделал в Москве. Я ему ответил, что был бы очень огорчен, если бы мог подумать, что это мой последний приезд сюда, так как на второе место после своей страны я ставлю Россию. Он засмеялся и, желая сказать мне что-нибудь приятное, проговорил: «Хоть вы и англичанин, вам удалось более или менее понять сущность революции. Я буду рад опять встретиться с вами».

Возвращение

Мне нечего рассказать о последних днях моего пребывания в России. Они ушли целиком на то, чтобы собрать и упаковать мои бумаги и записки и приготовить все необходимое для отъезда. Я уехал с двумя англичанами: Буллитом и Стефенсом, которые несколько дней тому назад приехали в Москву. В нашем поезде ехал Шатов, комендант Петрограда. Он не большевик, большой поклонник Кропоткина, сделавший больше, чем кто-либо, чтобы распространить его труды в России. Шатов жил в Нью-Йорке как эмигрант. Он приехал в Россию и принялся за восстановление порядка на железнодорожной линии Петроград - Москва. Он никогда не упускает случая оказать какую-нибудь услугу американцу.

Благодаря своей уравновешенности и практическому смыслу он сделался одним из самых дельных работников Советской России. Несмотря на это, он говорил, что в тот день, когда перестанут нападать со всех сторон на Советскую Республику, он будет одним из первых, кто пойдет против большевиков.

Он ездил в эвакуируемые немцами русские губернии, чтобы купить у немецких солдат оружие и аммуницию. «Цены, - говорил он, - были очень низкие. Можно было купить ружье за марку, полевое орудие за 150 марок и радио-телеграфную станцию за 500 марок». Позже его назначили комендантом Петрограда, хотя был момент, когда возникла мысль поручить ему организацию транспорта. Когда я его спросил, сколько времени, по его мнению, выдержит Советское правительство, он ответил: «Мы способны еще в течение года выносить голод, чтобы спасти революцию».

Печатается с сокращениями по изданию: Артур Ренсом. Шесть недель в Советской России. М., 1924.

Публикацию подготовила Мария Бахарева

Мария Бахарева

По Садовому кольцу

Часть первая. Садовая-Черногрязская

Имя этой улице дала речка Черногрязка - маленький приток Яузы, берущий начало где-то между современными Чистопрудным бульваром и Большим Харитоньевским переулком. Заключенная в каменный коллектор, Черногрязка и сейчас течет почти под самой Садовой-Черногрязской, сворачивая в сторону только в районе пересечения Садового кольца с Малым Казенным переулком. Длина речки - около двух километров. Улица короче - всего 620 метров, от площади Красных ворот до площади Земляной Вал.

Красные ворота, отмечавшие начало Садовой-Черногрязской до 1927 года, были сооружены в 1753-1757 годах по проекту Дмитрия Ухтомского. Самой улицы тогда еще не было - только пустырь перед Проломными воротами Земляного вала, на котором еще с петровских времен стояли триумфальные ворота. Первые, посвященные победе над шведами, сгорели в 1737 году; вторые, сооруженные для торжественного въезда Елизаветы Петровны в Москву на коронацию, уничтожил пожар 1748 года. Каменные ворота Ухтомского были почти их копией - только увеличенной и богаче украшенной.

В 1810- е годы Земляной вал был срыт. Ворота оказались прямо на проезжей части, которая со временем стала довольно оживленной. Мимо них пролегал путь к московским вокзалам. Здесь проходили сразу две линии конки (впоследствии замененные трамвайными): Сретенско-Сокольничья (от Сокольников до Ильинских ворот) и Садовая (от Сухаревой башни до Смоленского рынка), причем рельсы одной из линий проходили прямо сквозь центральную арку ворот.

Трамваи и стали формальным предлогом для сноса ворот в 1920-е годы. Формулировка сторонников сноса была стандартной для тех лет: «мешают движению транспорта». На защиту памятника встали Наркомпрос и Академия наук СССР. Обсуждался и компромиссный вариант: сохранить ворота, но перенести их в сторону - в сквер между Каланчевской и Новой Басманной или во двор здания НКПС. Но к этому решению со скепсисом отнеслись даже защитники Красных ворот. Руководивший в те годы Третьяковской галереей Алексей Щусев заявлял со страниц «Рабочей Москвы», что «Красные ворота… представляют особую ценность именно на своем месте на возвышенной площади. Все же если вопрос будет состоять в том, перенести их в другое место или уничтожить, то, разумеется, придется примириться с тем, что они будут установлены в Лермонтовском сквере. С другой стороны, я глубоко убежден, что лучшие московские архитекторы согласились бы безвозмездно принять участие в конкурсе на перепланировку площади с сохранением Красных ворот. Конкурс, несомненно, выявил бы много интересных предложений, которые позволили бы Моссовету оставить Красные ворота». В 1926 году ворота отреставрировали - казалось, это означало, что теперь они в безопасности. Однако 7 марта 1927 года президиум ВЦИК принял парадоксальное решение: «Разрешить Моссовету снести Красные ворота».

«Странная вещь, - записала в дневнике художница Нина Симонович-Ефимова, - Ангел на Красных воротах всегда был маленьким, а когда приговорили ворота к смерти, стал вдруг крупнее… А когда огородили высоким забором место казни, он вырос еще… Чтобы снять Ангела, его застроили лесами до груди. Но и поверх досок он трубил о помощи - свободно и легко, как бы с дразнением… А когда свалился Ангел на дощатый помост - тут и ударил колокол в соседней церкви Трех Святителей… Это было в шесть часов вечера 8 июня 1927 года». Аллегорическая фигура Славы, которую Симонович-Ефимова называет Ангелом, сохранилась до наших дней, ее передали в Исторический музей. «Соседняя церковь Трех Святителей» стояла левее Красных ворот, на том месте, где сейчас крошечный скверик, полностью загороженный рядом ларьков. Деревянная Трехсвятительская церковь появилась на этом месте еще в середине XVII века, а на излете столетия, в 1699 году, ее заменили каменной, построенной на средства подьячего Большого казенного приказа Ивана Венюкова. В 1814 году в этой церкви крестили Михаила Лермонтова, о чем свидетельствует запись в метрической книге: «Октября 2-го в доме господина покойного генерал-майора и кавалера Федора Николаевича Толя у живущего капитана Юрия Петровича Лермонтова родился сын Михаил, молитствовал протоиерей Николай Петров, с дьячком Яковым Федоровым, крещен того же октября 11-го дня, восприемником был господин коллежский асессор Фома Васильев Хотяинцев, восприемницею была вдовствующая госпожа гвардии поручица Елизавета Алексеевна Арсеньева, оное крещение исправляли протоиерей Николай Петров, дьякон Петр Федоров, дьячок Яков Федоров, пономарь Алексей Никифоров». А в 1882 году здесь отпевали героя Русско-турецкой войны генерала Скобелева, скоропостижно скончавшегося при подозрительных обстоятельствах. Несмотря на свою историю, церковь просуществовала всего на несколько недель дольше, чем Красные ворота - ее уничтожили тем же летом 1927 года. При сносе удалось спасти резной иконостас - его передали в церковь Иоанна Воина на Якиманке.

Нынешняя застройка Садовой-Черногрязской начинается с бывшего 3-го городского казенного училища (дом № 4). Вообще училище появилось в этом месте еще в 1820-е годы, но современное здание построили в 1900 году по проекту А. А. Никифорова. После революции училище преобразовали в строительный техникум.

Дальше вдоль улицы тянется глухой каменный забор владения № 6. За ним - особняк, построенный в 1886-м архитектором К. Вишневецким по заказу действительного тайного советника Сергея Павловича фон Дервиза. Двухэтажное здание напоминает итальянские палаццо эпохи Возрождения. Вероятно, в этом сказались вкусы владельца - в том же духе решен и фасад его петербургского дома на Галерной. Оформлением интерьеров особняка занимался Федор Шехтель. Удивительно, но они практически полностью сохранились до наших дней. Только вот посмотреть невозможно: с 1941 года в здании разместился Всесоюзный научно-исследовательский институт электромеханики, занимающийся секретными разработками для космической отрасли. Даже в День культурного наследия, когда перед любопытными открываются двери многих «режимных» памятников архитектуры, сюда попасть нельзя. Любоваться можно только оградой. Она появилась на Черногрязской в 1909-1911 годах, уже после того, как фон Дервиз продал особняк потомственному дворянину, нефтепромышленнику Льву Зубалову. Причины, которые заставили Зубалова отгородиться от чужих глаз, доподлинно неизвестны. В большей части краеведческой литературы фигурирует версия, согласно которой миллионера до смерти напугала революция 1905 года. Выглядит она малоправдоподобно, против говорит и дата постройки стены (испуганный человек не раздумывает так долго), и то, что по свидетельствам очевидцев, во время революционных событий Садовая-Черногрязская оставалась вполне спокойным местом, боев и баррикад на ней не было. Куда убедительней менее популярная версия: Зубалов укрылся за стеной от городского шума. Здесь, в двух шагах от Красноворотской площади, и правда было очень шумно: дребезжали вагоны трамваев, громыхали по брусчатке обозы ломовиков, часто возникали заторы, сопровождавшиеся громкими перепалками.

Дом № 8 стр. 1, вплотную прилегающий к флигелю особняка фон Дервиз, построен на рубеже 1920-х - 1930-х годов. Некогда в нем размещалось министерство топливной промышленности, сейчас здесь офисы и автотехцентр. До революции на этом месте находилась усадьба XVIII века. Ее первым известным владельцем был камергер Павел Петрович Нарышкин. Позже усадьба еще не раз переходила из рук в руки, до тех пор, пока в 1863 году ее не приобрел почетный гражданин Сергей Владимирович Алексеев, наследник знаменитого купеческого рода Алексеевых-Рогожских и отец будущего основателя Художественного театра Константина Сергеевича Станиславского. В 1880 году к усадьбе пристроили здание домашнего театра, сохранившееся до наших дней (дом № 8). После революции в этом здании открыли кинотеатр «Ривьера», затем тут была столовая, а с начала 1980-х годов в здании заработал ресторан югославской кухни «Дубровник». Уже после его открытия, в 1984 году театровед Наталья Шестакова писала на страницах книги «Садовая-Черногрязская, 8», вышедшей в серии «Биография московского дома», что планировка здания «мало изменилась к настоящему времени. Особенно это относится ко второму этажу, где внутренняя архитектурная отделка прежнего зрительного зала и сцены полностью сохранилась». Сегодня, спустя два десятилетия, от театрального флигеля Алексеевых остались только несущие стены и оформление фасада: после «Дубровника» в нем поселился клуб-ресторан «Жизнь замечательных людей», владельцы которого приняли решение полностью изменить планировку здания.

Дальше стоит невзрачный двухэтажный дом XIX века, примыкающий к бывшему обер-полицмейстерскому дому. На рубеже XIX и XX веков оба здания принадлежали потомственному почетному гражданину Ивану Дементьевичу Борисову.

Квартал между Большим Харитоньевским и Фурманным переулком с 1820-х годов занимала Яузская полицейская часть. Ее главное здание сохранилось до наших дней (№ 14). Сейчас оно входит в комплекс Института глазных болезней им. Гельмгольца. Глазная лечебница (институтом она стала в 1935 году) появилась на участке полицейской части в 1900 году, ее открыли на средства, полученные по завещанию потомственной почетной гражданки Варвары Андреевны Алексеевой (дальней родственницы Алексеевых-Рогожских). Первый больничный корпус расположился слева от полицейской части, на углу с Фурманным переулком. Стоящий же на углу Большого Харитоньевского корпус с ампирной колоннадой построен в 1929 году.

Весь следующий квартал занимает жилой дом, построенный по проекту архитектора И. З. Вайнштейна в 1950 году (№ 16/18). Ранее на этом месте стояли два двухэтажных дома второй половины XIX века. В первом, принадлежавшем до революции потомственному почетному гражданину Александру Чумакову, работали колбасная и колониальная лавки. В доме купца Ивана Чуева находились дешевые меблированные комнаты «Чикаго» и «Волга» (они работали под тем же названием и после революции, вплоть до середины 1920-х годов). Через дорогу, в сохранившемся до наших дней трехэтажном доме Тарасовых на углу Садовой-Черногрязской и переулка Добрая Слободка (ныне ул. Машкова) с 1901 года работала казенная винная лавка - монополька. «Весь низ дома покрывала рябь красных отметок, - писал в воспоминаниях живший по соседству полярник Э. Т. Кренкель - Происхождение их было вполне определенное: бутылку горлышком прижимали к стене и лихим движением освобождали от сургуча, оставляя красный след на стене. Затем - удар рукой по донышку, и живительная влага тут же на улице лилась в горло». Работала монополька с семи утра до десяти вечера. По воскресеньям и двунадесятым церковным праздникам торговля начиналась с полудня, после окончания обедни. С утра и до вечера у входа в лавку стояли лоточники, торговавшие закуской: горячими пирогами, селедкой, солеными огурцами и квашеной капустой. На первом этаже следующего, также сохранившегося до наших дней здания находилась парикмахерская: «бритье десять копеек, стрижка пятнадцать».

На этом правая сторона нынешней Садовой-Черногрязской заканчивается: пространство до угла с Покровкой занимает площадь перед фасадом Центрального дома предпринимателя (построенного в 1977 году как кинотеатр «Новороссийск»). Здесь стоял дом купца Четверикова, на втором этаже которого работал небольшой кинотеатр «Нерон». После революции кинотеатр переименовали в «Спартак», под этим названием он и просуществовал до самого конца 1960-х.

Левая сторона Садовой-Черногрязской начинается с конструктивистского здания ОАО РЖД (изначально - Наркомат путей сообщения), увенчанного башней с часами. В основе этого здания - Запасный дворец, построенный в царствование императрицы Елизаветы на месте сгоревшего Житного двора. Изначально здание было двухэтажным. В XIX веке часть помещений была отдана под квартиры дворцовых служащих и военных (Сергей Романюк в своей книге «По землям московских сел и слобод» отмечает, что в 1850-х годах здесь жил знаменитый историк Москвы Иван Забелин, служивший тогда в Оружейной палате). Работали в здании и различные учреждения. Так, на рубеже XIX и XX веков одним из арендаторов Запасного дворца было товарищество Мигаловского пивоваренного завода - здесь находилась его главная контора и склады. В это время, кстати, здание уже было передано «московскому Дворянству в распоряжение с целью помещения в нем учреждаемого Дворянством Института благородных девиц имени Императрицы Екатерины II и с тем при том, что в случае упразднения этого учреждения или перевода его по усмотрению Дворянства в другое здание этот Запасный дворцовый дом должен быть возвращен по принадлежности дворцовому ведомству». Интересно, что над созданием нового учебного заведения трудились сыновья сразу двух знаменитых русских поэтов: устав разрабатывал гофмейстер Иван Федорович Тютчев, а почетным опекуном института был назначен генерал-лейтенант Александр Александрович Пушкин. Подготовка проекта перестройки дворца под учебные нужды заняла несколько лет - строительство началось только в 1901 году. А 24 октября (по старому стилю) 1906 года состоялось торжественное открытие института. На следующий день газета «Русское слово» писала: «Вчера состоялось освящение домовой церкви нового дворянского института имени Императора Александра III в память Императрицы Екатерины II.Новый институт помещается в зданиях бывшего Запасного дворца, что у Красных ворот. Запасной дворец, где до сих пор помещались провиантские склады, переделан почти заново, с соблюдением всех требований учебно-воспитательной и строительной техники». Ставший институтом дворец сильно изменился: стал на один этаж выше, фасад сделался выразительнее, в закрытом внутреннем дворе разбили уютный сад.

В 1919 году в Запасном дворце обосновался Наркомат путей сообщения. В 1932 году началась очередная перестройка здания. Проект создал только что переехавший в Москву из Ленинграда архитектор Иван Фомин. В результате его работы старый Запасный дворец стал совсем уж неузнаваемым. Только со стороны двора сохранилась старая отделка.

За зданием РЖД сплошным фасадом стоят три доходных дома начала XX века - Надежды Борисовской, Александры Тупицыной и Евдокии Лукутиной. Оставшуюся часть квартала некогда занимал приют Трехсвятительской церкви. На его месте в 1950-х построили невзрачный желто-кирпичный жилой дом по проекту архитекторов Г. Г. Аквилева и И. В. Иванова. На первом этаже нового здания открыли кинотеатр «Встреча» и магазин сельскохозяйственной литературы «Урожай». Сегодня в их помещениях работают театр песни Надежды Бабкиной и филиал московского Дома книги.

Весь последний отрезок Садовой-Черногрязской занимает огромное жилое здание с высокими проездными арками и угловой башенкой, построенное в 1939 году архитектором В. Д. Кокориным. До революции этот квартал состоял из двух-трехэтажных зданий наподобие тех, что сохранились на другой стороне улицы. Верхние этажи этих домов были, как правило, жилыми, в нижних работали разные мелочные лавки. Предпоследний дом по Садовой-Черногрязской занимала третьеразрядная гостиница «Фантазия». В угловом со Старой Басманной доме работал трактир.

Джон Гэбриель Скулдер

Начало

Американский бизнесмен о России 1917 года

Множество жандармов, казаков и солдат по всему городу. Приблизительно до четырех часов пополудни манифестации не провоцировали никаких беспорядков. Но скоро публика начала приходить в возбуждение. Запели «Марсельезу», вытащили красные знамена, транспаранты, на которых было написано: «Долой правительство!», «Долой Протопопова!», «Долой войну!», «Долой немку!» Вскоре после пяти часов на Невском произошли одна за другой несколько стычек. Были убиты три манифестанта и три полицейских чиновника; насчитали до сотни раненых. Я беспокоился, покинули ли Нижний Новгород Джозеф и Стивен. Новостей поступало очень мало, в основном все новости были с фронта. У русских хорошо получалось держать народ в неведенье. Многие выходцы из кругов интеллигенции сочувствовали народу искренне, хотя сами происходили из богатых семейств!

Вечером спокойствие было восстановлено. Я воспользовался этой передышкой, чтоб пойти с женой моего секретаря, виконтессой дю Альгуэ, на концерт Зилоти. По дороге мы поминутно встречали патрули казаков. Знаете, какое ощущение, когда эти гордые, ничего не боящиеся, строптивые люди оказываются в непосредственной близости от вас?! Ощущение дуновения с того света, ибо, похоже, это одни из немногих, кто по-прежнему остаются верными царю и кого действительно опасаются все - и большевики, и меньшевики, и эсеры с анархистами.

Зал Мариинского театра почти пуст, не больше пятидесяти человек; в оркестре тоже много пустых мест, некоторые музыканты не пришли. Мы выслушиваем, а скорее претерпеваем, Первую симфонию молодого композитора Стравинского; произведение неровное, местами довольно сильное, но все его эффекты пропадают в изощренности диссонансов и сложности гармонических формул. Эти тонкости техники заинтересовали бы меня в другое время, но сегодня вечером они меня раздражают. Очень кстати на сцене появляется скрипач Энеску. Окинув грустным взглядом пустой зал, он подходит к креслам, которые мы занимаем в углу оркестра, как будто бы собираясь играть для нас одних. Удивительный виртуоз, достойный соперник Изаи и Крейслера, производит на меня сильное впечатление своей игрой, простой и широкой, способной доходить до самых тонких модуляций и самого бурного воодушевления. «Фантазия» Сен-Санса, которую он исполнял, дивная по своему пламенному романтизму. После этого номера мы уходим.

Площадь Мариинского театра, обычно оживленная, имеет вид унылый; на ней стоит один только мой экипаж. Жандармы караулят мост через Мойку; перед Литовским замком сосредоточены войска. Я подумал, что наступает момент истины, который не пощадит никого. Имя ему - революция.

Пораженная, как и я, этим зрелищем, г-жа дю Альгуэ говорит мне:

- Мы, может быть, только что видели последний вечер режима.

***

Сегодня ночью министры заседали до одиннадцати часов утра. Протопопов отдал приказ во что бы то ни стало остановить революционный настрой, вследствие чего генерал Хабалов, военный губернатор Петрограда, велел расклеить сегодня утром следующее заявление: «Всякие скопища воспрещаются. Предупреждаю население, что возобновил войскам разрешение употребить для поддержания порядка оружие, ни перед чем не останавливаясь».

Возвращаясь около часу ночи из министерства иностранных дел, куда меня пригласили для того, чтобы дать совет относительно безопасности моего пребывания в России, я встречаю одного из корифеев кадетской партии, Василия Маклакова:

- Мы имеем теперь дело с крупным политическим движением. Все измучены настоящим режимом. Если император не даст стране скорых и широких реформ, волнение перейдет в восстание. А от восстания до революции один только шаг.

- Я вполне с вами согласен и я сильно боюсь, что Романовы нашли в Протопопове своего Полиньяка… Но если события будут развиваться скорым темпом, вам, наверное, придется играть в них роль. Я умоляю вас не забыть тогда об элементарных обязанностях, которые налагает на Россию война.

- Вы можете положиться на меня.

Несмотря на предупреждение военного губернатора, толпа становится все более шумной и агрессивной; она разрастается с каждым часом на Невском проспекте. Четыре или пять раз войска вынуждены были стрелять, чтобы не быть стиснутыми; насчитывают десятки убитых. К концу дня двое из моих информаторов, которых я послал в фабричные кварталы, - докладывают мне, что жестокость расправы привела в уныние рабочих, и они повторяют: «Довольно нам идти на убой на Невском проспекте».

Но другой информатор сообщает мне, что один гвардейский полк, Волынский, отказался стрелять. Это является новым элементом в положении и напоминает мне зловещее предупреждение 31 октября прошлого года. Это измена, а может быть, это и есть проявление огромного русского патриотизма? Не знаю, мне очень сложно давать ответы на эти вопросы. Нам, американцам, трудно постичь то, как понимают свою бытность русские. Если им плохо - они говорят «плохо», если хорошо - говорят «хорошо»! Терпят до последнего, но не дай Бог довести русского до отчаяния!

Я хочу вспомнить Москву, там мне нравилось намного больше, чем в Петрограде, да и новости из Москвы были поспокойней, чем здесь. Говоря о достопримечательностях Москвы, нужно в первую очередь упомянуть московский Кремль. Издревле кремлем называлась укрепленная стеной часть города. Таким образом, во многих русских городах раньше были, да и сейчас есть кремли. Однако московский Кремль получил наибольшую популярность. Мне часто приходилось бывать там, я очень люблю это место, да и Кремль сам располагал к себе людей. В центральной части стены Кремля, граничащей с площадью, находится Сенатская башня. Недалеко от этой башни возвышается, пожалуй, самая известная - Спасская башня, в которой находятся Спасские ворота. До 1658 года эта башня называлась Фроловской, мне рассказал об этом Кузьма Захрев, мой слуга, сопровождавший меня первое время по Москве. Тут же недалеко находится Оружейная палата, которая по своей архитектуре не очень привлекательна, хотя кто я такой, чтобы об этом судить. Ведь в Америке не сыскать таких же старинных храмов и строений!

Очень знамениты такие памятники, как Царь-колокол и Царь-пушка. Колокол был отлит в Кремле в 1733-1735 годах Иваном Моториным и его сыном Михаилом. Его повесили на колокольню, но во время пожара в Кремле в 1737 году он упал и раскололся (упал он с высоты 6-7 метров). Причем есть мнения - правда крестьянские, - что колокол раскололся не от падения, а от того что он при пожаре сильно нагрелся, и его начали поливать холодной водой. Царь-пушка в пять раз легче колокола: она весит около 40 тонн. И что интересно, есть вероятность, что эту пушку назвали Царь-пушкой не столько из-за ее размеров, сколько из за изображения на ней царя Федора Иоанновича.

***

Чтобы отдохнуть от работы и суеты этого дня, я отправляюсь после обеда выпить чашку чая к графине П., которая живет на улице Глинки. Расставаясь с ней около одиннадцати часов, я узнаю, что манифестации продолжаются перед Казанским собором и у Гостиного двора. Поэтому, чтобы вернуться к себе, я считаю благоразумным сделать крюк по Фонтанке. Едва мой автомобиль выезжает на набережную, как я замечаю ярко освещенный дом, перед которым стоит длинный ряд экипажей. Это прием у супруги князя Леона Радзивилла; проезжая мимо, я узнаю автомобиль великого князя Бориса.

По словам Ренака де Мелана, много веселились и в Париже 5 октября 1789 года.

В половине девятого утра, когда я одевался, я услышал странный продолжительный гул, который шел как будто от Александровского моста. Смотрю: мост, обычно такой оживленный, пуст. Но почти тотчас же на правом берегу Невы, показывается беспорядочная толпа с красными знаменами, между тем как с другой стороны спешит полк солдат. Кажется, что сейчас произойдет столкновение. В действительности обе толпы сливаются в одну. Солдаты братаются с повстанцами.

Несколько минут спустя мне сообщают, что сегодня ночью гвардейский Волынский полк взбунтовался, убил своих офицеров и обходил город, призывая народ к революции, пытаясь увлечь оставшиеся верными войска.

В десять часов невдалеке от моего дома, на Литейном проспекте возникла сильная перестрелка, я увидел зарево пожара. Затем воцарилась тишина.

В сопровождении моего друга, американского атташе, подполковника Лингуэлла, я отправляюсь посмотреть, что происходит. По улицам бегут испуганные обыватели. На углу Литейного невообразимый беспорядок. Солдаты вместе с народом строят баррикаду. Пламя вырывается из здания Окружного суда. С грохотом валятся двери Арсенала. Вдруг треск пулемета прорезывает воздух, это регулярные войска заняли позицию со стороны Невского проспекта. Повстанцы отвечают. Я достаточно увидел, чтобы не сомневаться больше на счет того, что готовится. Под градом пуль мы с Лингуэллом возвращаемся в апартаменты.

Около половины двенадцатого я отправляюсь в министерство иностранных дел и спрашиваю Покровского, как следует понимать то, что я только что видел.

- Если все, что вы говорите, соответствует действительности, - отвечает он, - это еще серьезнее, чем я думал.

Он сохраняет, однако, полное спокойствие, но о заседании кабинета министров, состоявшемся сегодня ночью, рассказывает не без скептической усмешки:

- Сессия Думы отложена на апрель, и мы отправили императору телеграмму, умоляя его немедленно вернуться. Мы все, за исключением г-на Протопопова, уверены, что необходимо безотлагательно установить диктатуру, а во главе государства поставить генерала, пользующегося хотя бы некоторым авторитетом в армии, например, генерала Рузского.

Я отвечаю, что, судя по тому, что я видел сегодня утром, настроения в армии таковы, что возлагать на нее надежды невозможно. Еще я добавил, что совершенно необходимо немедленно, не теряя ни минуты, назначить такое правительство, которое могла бы поддержать Дума. Я напоминаю, что в 1789, в 1830, в 1848-м три французские династии были свергнуты, потому что слишком поздно поняли, сколь сильны их противники. Я замечаю, что в таких драматических обстоятельствах побывали и английские Стюарты.

Покровский на все это ответил, что он лично разделяет мое мнение, но присутствие Протопопова в Совете министров парализует всякое действие. Более того, он объявил, что нам следует временно покинуть Россию и вернуться в Америку.

Я спрашиваю его:

- Неужели же нет никого, кто мог бы открыть императору глаза на положение вещей?

Он делает безнадежный жест:

- Император слеп!

На лице моего собеседника отражается глубокое страдание. Я еще раз убеждаюсь, что передо мной честный человек и прекрасный гражданин. Его бескорыстие, прямота сердца, патриотизм не знают себе равных. Он предлагает нам опять придти в конце дня.

К моменту, когда я вернулся в апартаменты, положение ухудшилось.

Мрачные известия приходят одно за другим. Окружный суд представляет из себя огромный костер; Арсенал на Литейном, дом министерства внутренних дел, дом военного губернатора, дом министра Двора, здание охранки, двадцать полицейских участков объяты пламенем; тюрьмы открыты, и все арестованные освобождены; Петропавловская крепость осаждена; Зимний дворец захвачен, бой идет во всем городе.

В полседьмого я опять прихожу в министерство иностранных дел.

Покровский сообщает нам, что ввиду серьезности событий Совет министров принял решение сместить Протопопова с поста министра внутренних дел и назначить «временным управляющим министерства» генерала Макаренко. Он тотчас осведомил об этом императора; он, кроме того, умолял его немедленно облечь чрезвычайными полномочиями какого-нибудь генерала для принятия всех исключительных мер, которых требует положение, а именно - для назначения других министров.

Кроме того, он сообщает нам, что, несмотря на указ об отсрочке, Дума собралась сегодня после полудня в Таврическом дворце. Она образовала временный комитет, который должен взять на себя посредничество между правительством и восставшими войсками. Родзянко, председатель этого комитета, телеграфировал императору, что династия подвергается величайшей опасности и что малейшее промедление будет для нее роковым.

Я выхожу из министерства иностранных дел, уже совсем темно; ни один фонарь не горит. В тот момент, когда мой автомобиль выезжает с Миллионной перед Мраморным дворцом, меня задерживает какая-то свалка между солдатами. Происходит что-то непонятное у казарм Павловского полка. Солдаты в бешенстве кричат, воют, дерутся на площади. Мой экипаж окружен; против меня поднимается оглушительный крик. Тщетно мой егерь и мой шофер стараются объяснить, что мы - американцы. Открывают портьеры. Наше положение становится опасным. Но тут какой-то унтер-офицер, верхом на лошади, узнает нас и громовым голосом предлагает: «Ура Америке, Франции и Англии!» И мы выходим из этой передряги под дождем приветствий.

Я употребляю вечер на то, чтоб попытаться получить кое-какие сведения о Думе. Затруднение велико, потому что всюду выстрелы и пожары.

Мне доставляют, наконец, кое-какие сведения, которые согласуются между собой. Дума, говорят мне, не щадит своих усилий для организации Временного правительства, восстановления какого-нибудь порядка и обеспечения столицы продовольствием.

Такая, скорая и полная измена армии является большим сюрпризом для вождей либеральных партий и даже для рабочей партии. В самом деле, она ставит перед умеренными депутатами, которые пытаются руководить народным движением (Родзянко, Милюков, Шингарев, Маклаков и прочие), вопрос о том, можно ли еще спасти династический режим. Страшный вопрос, потому что республиканская идея, пользующаяся симпатиями петроградских и московских рабочих, чужда общему духу страны, и невозможно предвидеть, как армии на фронте примут столичные события!

Стрельба, которая утихла сегодня утром, около десяти часов возобновляется; она, кажется, довольно сильна около Адмиралтейства. Беспрерывно около апартаментов проносятся полным ходом автомобили с пулеметами, украшенные красными флагами. Новые пожары вспыхивают в нескольких местах в городе.

Чтоб не попасть в переделку вроде вчерашней, я предпочитаю не ездить на своем автомобиле, в министерство иностранных дел я отправляюсь пешком в сопровождении моего егеря, верного Леонида.

У Летнего сада встречаю одного из эфиопов, который караулил у двери императора и столько раз вводил меня в кабинет к министру. Милый негр надел цивильное платье, и вид у него жалкий. Мы проходим вместе шагов двадцать; у него слезы на глазах. Я говорю ему несколько слов утешения и пожимаю руку. На фоне падения целой политической и социальной системы он представляет для меня былую царскую пышность, живописный и великолепный церемониал, установленный некогда Елизаветой и Екатериной Великой, все обаяние, которое вызывали эти слова, отныне ничего не означающие: «Русский Двор».

Покровский мне говорит:

- Совет министров беспрерывно заседал всю ночь в Мариинском дворце. Император не обманывается насчет серьезности положения, так как он облек генерала Иванова чрезвычайными полномочиями для восстановления порядка; он, впрочем, по-видимому, решил вновь завоевать свою столицу силой, не допуская ни на один миг идеи о переговорах с войсками, которые убили своих офицеров и водрузили красное знамя. Но я сомневаюсь, чтобы генерал Иванов, который еще вчера был в Могилеве, мог так быстро добраться до Петрограда, тем более что все железные дороги уже находились в руках повстанцев. Кроме того, если б ему и удалось добраться, что мог бы он сделать? Весь флот перешел на сторону революции. В его распоряжении остаются лишь несколько отдельных отрядов и некоторые полицейские войска, которые еще не вступили в бой. Что касается моих коллег министров, большинство бежало, некоторые арестованы. Мне самому сегодня ночью очень трудно было выбраться из Мариинского дворца… И теперь я жду своей участи.

Он говорит ровным голосом, просто и мужественно. Чтобы вполне оценить его спокойствие, надо знать, что, пробыв очень долго генеральным контролером финансов империи, он не имеет ни малейшего личного состояния и обременен семейством.

- Вы только что прошли по городу, - спрашивает он меня, - осталось у вас впечатление, что император может еще спасти свою корону?

- Может быть, потому что растерянность большая со всех сторон. Но надо было бы, чтобы император немедленно преклонился перед совершившимися фактами, назначив министрами временный комитет Думы и амнистировав мятежников. Я думаю даже, что, если бы он лично показался армии и народу, если бы он сам с паперти Казанского собора заявил, что для России начинается новая эра, его бы приветствовали… Но завтра это было бы уже слишком поздно…

Есть прекрасный стих Лукиана, который применим к началу всех революций: Kit irrevocabile vulgus. Я повторял его сегодня ночью. В бурных и мятежных обстоятельствах, какие мы сейчас переживаем, безвозвратное совершается быстро…

Продолжение (начало см. в № 15 (32) от 12 августа 2008 года).

Публикацию подготовил Феруз Камилов

* ДУМЫ *

Аркадий Ипполитов

Бедность святого Франциска

Истоки современной добродетели

Джованни, раб и друг Всевышнего, родился в Ассизи, городе по тому времени не то что бы маленьком, хотя и не большом, но тем не менее были у него и стены, и башни, и дома, и улицы, и бедные, и богатые, и всяческие лавки, полные товаров, и площадь, и своя жизнь, не слишком насыщенная событиями, но и не то чтобы пустая, как жизнь итальянской провинции, столь красочно изображенная в «Амаркорде» Феллини. Дело даже не в том, что Ассизи был больше или богаче города детства Феллини, но в том, что не было тогда еще Италии, а, следовательно, не было у нее признанного центра, не было столицы, и в сознании отсутствовало само понятие провинциальности, так как Ассизи был независим, никому не подчинялся, сам ощущал себя центром хотя бы для прилегающих к нему селений и деревушек, и даже вел войны со своими соседями, с Перуджей, например, не в пример более большой и богатой, но ни на гран не более центральной, чем Ассизи. Самостоятельность и независимость очень были важны для Джованни, они определяли его детское самоощущение баловня, которому многое доступно и многое позволено. Доступно и позволено же ему многое было с рождения, так как его отцом был один из самых богатых купцов Ассизи, принадлежавший к почтенному семейству Бернардоне, а мать - французской дворянкой из Прованса, изысканной иностранкой. Пьетро Бернардоне вывез свою жену из путешествий, и этот брак, несколько экзотический с точки зрения добропорядочных граждан, придавал семейству Бернардоне, старому, почтенному, особый шарм и особое положение. Все же, как ни был Ассизи уверен в себе и самодостаточен, ему льстила связь с провансальским дворянством, ведь все в Ассизи (все - то есть круг благородного Бернардоне) слышали о провансальских рыцарях и дамах, о провансальских трубадурах и турнирах. Что-то отдаленное, но слышали, и знали, что провансальским манерам и обычаям подражают и в Перудже, гораздо более крупной и богатой, хотя и ни на гран не более самостоятельной, чем Ассизи, и в еще более крупной и богатой Сьене, совсем уже далекой, но кое-кто из Ассизи там бывал, и многие достойные жители Ассизи имели дело со сьенцами, обходительными и лукавыми в делах и общении, но очень уверенными в себе, столь уверенными, что всегда при сделках с ними у ассизских граждан оставалось чувство особое, не то чтобы неприятное, но и особо приятным его не назовешь, - чувство того, что с тобой имеют дело лишь постольку поскольку дела надо делать, но при этом сьенец ассизцу не пара, и дела с Ассизи для сьенца столь явно не главные, второстепенные, не слишком важные, что впору было бы и оскорбиться, если бы не сьенская ловкость, все так сглаживающая, что и не придерешься. В общем, Сьена со своими башнями, гораздо более высокими, чем башни Ассизи, со своей площадью, гораздо более широкой, чем площадь Ассизи, со своим собором, гораздо более величественным, чем собор Ассизи, была прельстительным смутным объектом желания, и хотя никто из благородных жителей Ассизи под пыткой бы этого не признал, тот факт, что у одного из виднейших граждан города жена была родом из Прованса, - то есть из той области, о которой сами сьенцы любили вскользь упомянуть в разговоре о делах с ассизцами, тем самым подчеркивая наличие у них интересов и связей более важных, чем данный предмет обсуждения, что ассизцев унижало мучительно, - льстил ассизcкому самолюбию и ставил семейство Бернардоне в особое положение.

Жене Пьетро Бернардоне, именно потому, что она была дворянкой и иностранкой, многое прощалось и предоставлялась определенная свобода. Прощался акцент и некоторая непохожесть манер и одежды, и предоставлялась свобода быть одной и как бы в стороне от жизни благородных семейств Ассизи, против нее не только ничего не имевших, но даже, как было уже сказано, ею гордившихся, и все же относившихся к ней с некоторой опаской, как к посторонней, подглядывающей, составляющей свое мнение об их жизни, и Бог знает, что она там себе составить может. Поэтому у нее оставалось гораздо больше свободного времени, чем у остальных ассизcких дам, бывших всегда с ней любезными, может быть даже слишком любезными, но избегавшими близости. А она на ней и не настаивала.

Будучи более свободной, она была и более независимой. Настороженное уважение, оказываемое ей чинным ассизским обществом, влияло и на Бернардоне, так что он легко позволял ей многое, что другим ассизским женщинам даже и не приходило в голову требовать. Например, он позволял ей страстно любить своего сына, проводить с ним гораздо больше времени, чем обычно матери проводят с сыновьями, разговаривать с ним на своем языке, ему, отцу, почти непонятном, почти тайном для него, обучать своим стихам и песням. Снисходительно смотрел он на то, как мать балует своего сына, как называет его своим маленьким принцем - его, купеческого отпрыска, - как прививает ему привычку к тратам, а не к счету, как учит его чему-то совсем бесполезному, поверхностному, пустяковому, какому-то легкому, пестрому и изменчивому, а не постоянному и основательному. Так же, как Бернардоне льстило, что его брак вызывает всеобщее внимание, не лишенное, правда, некоего привкуса зависти, - зависть же высшая степень внимания, Пьетро Бернардоне, будучи умным человеком, прекрасно это понимал, и понимал, что зависть ставит его над, хотя и немного вне, общества; также льстило ему и то, что его сын Джованни с самого младенчества был отмечен знаком некой инакости, отличающей его от других отпрысков благородных семейств. Пеленки у него были как-то тоньше, и рубашки белее, и вышивки ярче, и волосы нежнее, и глаза светлее, и кожа бледнее и чище, чем у других детей, и на нем лежала печать особой избранности, признаваемой всеми, даже его сверстниками, так что был он больше похож на детей богатых сьенцев, тех самых сьенцев, что были столь обходительны, привлекательны и отчужденны, что не могли не вызывать завистливого радражения, одного из признаков восхищения, со стороны тяжеловесных ассизцев. Характер Джованни, легкий-легкий, сглаживал всякое раздражение, окружающие его любили, баловали вслед за матерью, все прощали, но, чувствуя его инакость, с малых лет прозвали французиком, Франческо, и Джованни нравилось это прозвище, ставшее его вторым именем. В конце концов, обаяние хоть и не профессия, но здорово профессии помогает, так что пусть будут все эти бредни о рыцарях и трубадурах, думал Бернардоне, и мало в чем перечил своему наследнику. Он гордился своим Джованни.

Учился ли Джованни? Никто о его учебе ничего не говорит, так что сам факт наличия какого-нибудь основательного образования сомнителен. Скорее всего, это были какие-то приходящие домой учителя, может быть - общая школа для состоятельных отпрысков Ассизи, где учили читать, писать и считать, то есть необходимому минимуму, не больше. От матери он знал провансальский, который вроде как любил, но знание его ограничивалось лишь небольшим набором стихов и песен, и вряд ли он говорил по-французски. Знал ли он латынь? Ему приписывают несколько небольших сочинений на латыни, в том числе «Похвалу добродетели» и «Похвалу Богу», но авторство их более чем сомнительно. Да и когда и где он бы мог успеть выучить латынь? Он был непоседлив, все время двигался, все время общался, сорил деньгами, раздавал подарки и много думал о модных среди юношества вещах, о рыцарстве, о турнирах, о путешествиях. Черты лица у него были приятные, но мелкие, волосы светлые, мягкие, но не очень густые, сложения он был деликатного до тщедушности, хотя и довольно вынослив, росту среднего, - прелестное дитя превратилось в субтильного молодого человека. В его внешности не было ничего поражающего, привлекающего внимание с первого взгляда, но все искупали чистота и благожелательность, им излучаемые и создающие вокруг него какой-то особый ореол притягательного обаяния, подчинявшего и покорявшего любого, кто имел с ним дело. Рядом с ним каждый чувствовал себя очень комфортно и просто, так, как будто именно он - единственный, избранный, приближенный, как будто именно ему, и только ему принадлежит все внимание этого чудесного, славного и простого юноши, Французика Джованни, Джованни Франческо, просто Франческо, как все чаще и чаще его называли. Так, во всяком случае, рассказывают о его юности: он был обожаем сверстниками, согражданами, нравился женщинам. Казалось, что у него нет врагов. Что-то среднее между князем Мышкиным и Себастьяном Флайтом.

Как уже говорилось, он был очень подвижен и много путешествовал с самой ранней юности. К девятнадцати годам он побывал на войне с Перуджей, в Риме, что было по тому времени далеким заграничным путешествием, собирался даже в далекую Апулию, воевать за права некоего Готье де Бриена, француза, на корону Сицилии. Какое ему было дело до французского претендента? Да никакого, просто увлечение рыцарственностью и рыцарством, да воспоминания о провансальской поэзии. Впрочем, за отсутствие патриотизма Джованни Франческо упрекать незачем, - Италии тогда не существовало, да и папа призвал всех католиков поддержать Готье де Бриену. Однако его свалила тяжелая болезнь, из-за которой он вынужден был отложить свой поход и остаться в родном городе. К этому же времени, примерно к 1200 году, относится и первый рассказ о сне святого Франциска: он увидел горы оружия, сверкающего крестами. Восприняв это видение как призыв, он выехал из Ассизи, решив сделаться великим вождем крестоносцев, но тут же, в воротах, услышал голос: «Ты не понял. Вернись в Ассизи». Это был первый сон и первое видение в жизни Джованни Бернардоне, известные нам, ничего особенного, типичная юношеская греза о подвигах, о доблести, о славе. Потом их будет очень много, святой Франциск вообще часто будет видеть сны и еще чаще - во снах являться. Но это произойдет несколько позже.

Что ж, пришлось вернуться к обыкновенной жизни, встать за прилавок и торговать в лавке отца. Несмотря на то, что щедрость его граничила с мотовством, что раздражало его отца все больше и больше, торговля у Французика шла довольно бойко. Обаяние все же - большое подспорье в жизни. «Ну, прямо как принц», - говорили про молодого купца, управляющегося в лавке. Забавная деталь, выдающая смутные желания его матери, окружающих, да и его самого, так и не реализованные. Принцы, вообще-то, в лавках не торгуют. Торговать, как принц, - это какой-то оксюморон, странное достоинство, напоминающее о современном гламурном Милане и элегантных менеджерах-приказчиках из бутиков мужской одежды. Впрочем, подобная способность очень полезна и прибыльна, так что все шло хорошо. Даже такие мелочи, как, например, случай с нищим, ничего особенно не портили. Нищий вторгся в лавку прямо во время работы Франческо с покупателем, что было совсем непозволительно, и был прогнан, но, затем, Франческо почувствовал раскаяние, побежал вслед за ним, догнал его и одарил узорчатыми материями. Милая причуда, похожая на благотворительную акцию современной высокой моды: модное дефиле в пользу голодающих, поешь пирожных, если у тебя нет хлеба. Да и согражданами, наверное, этот случай был воспринят как удачная рекламная акция. Судя по всему, даже отец не очень сердился.

Был ли очаровательный Французик девственником? Никто не задавал такой вопрос и, соответственно, на него и не отвечал. О каких-либо романах или приключениях во время его юности никто никогда не упоминает, хотя мизогинии, столь свойственной Средневековью, у святого Франциска не было - женщин он никогда не обличал и никаких запретов на общение полов не накладывал. Наоборот, всем известна его история с Кларой, которой он помог бежать из дому и которая стала сестрицей-луной, и, даже приняв монашество, Франческо все время говорил, что очень хотел бы иметь детей. Тем не менее, из историй его юности мы знаем только одну: как-то его веселые друзья обсуждали любовные приключения и, смеясь, спросили Франческо, кого же он себе выбрал. Франческо ответил, что его невеста - самая прекрасная в мире, и подошел к женщине в лохмотьях, изможденной, грязной, которой все пренебрегали и на которую никто не обращал внимания. Подошел и поцеловал ее, и обручился с ней, и нарек ее своей единственной возлюбленной. Это была Madonna Poverta, сама бедность, и вся эта история, придуманная позже, аллегорическая, удивительно напоминает две русские любовные истории: швейцарский роман князя Мышкина с Марией и Федора Карамазова с Елизаветой Смердящей. Не пренебрегайте моветками!

У художника Сассетты, славного примитивиста кватроченто, есть прелестная картинка «Обручение святого Франциска». На ней Франческо, уже принявший монашество, склонился перед тремя девами, блондинками, похожими друг на друга, в одинаковых трикотажных платьях разных цветов: белого, красного и коричневого. Платья достойно, но изящно облегают фигуры, у дев все на месте, но все просто, прямо Прада какая-то. Франческо надевает колечко на пальчик той, что в коричневом, после чего тут же, на той же картине, девы резко, но так же достойно, без лишних движений, взмывают вверх. И, удовлетворенные, улетают. Джованни Франческо Бернардоне выбрал стиль гранж. С безошибочным вкусом. Потом бедность назовут «болезнью святого Франциска» - Mal de st. Francis.

Нормальная, несколько заурядная жизнь обаятельного буржуазного принца. Перелом наступает в 1206 году, когда Франческо исполняется двадцать пять лет. Он опять видит сон и слышит призыв к строительству храма. Наутро он берет из кассы отца деньги, со склада - несколько тюков лучших материй и относит все епископу. Этого уже Пьетро Бернардоне не выдерживает: он обвиняет сына в воровстве и вызывает в суд. Епископ, уже принявший пожертвование, попадает в сложное положение. Вызванный на публичное разбирательство, он отказывается от подношения Франческо на том основании, что благое дело не может быть основано на нарушении права собственности, то есть - преступлении. Отец в ярости: он и так потакал всем прихотям сына, угрохал кучу денег на его причуды, но все должно иметь пределы. Никаких особых репрессий против Франческо, однако, предпринимать не собираются, отец лишь требует вернуть то, что у него взято без спросу. Но Франческо поступает довольно решительно. Он отказывается от всего, снимает с себя все одежды, оставшись абсолютно голым посреди площади, заполненной народом, и отрекается от отца и матери. Некоторые авторы, правда, сообщают, что под одеждой у него была власяница, им себе оставленная в качестве нижнего белья, но на фресках в Капелле Арена в Падуе, приписывавшихся Джотто, событие изображено именно так: святой Франциск - а именно с этого момента Французик превращается в святого Франциска - голый стоит посреди толпы и кто-то из сердобольных горожан окутывает его плечи простым темным плащом. Потом Франческо нищенствует, выпрашивает у всех камни в качестве милостыни, потом к нему присоединяются двое единомышленников, он основывает братство миноритов, слава его растет, он встречается с папой, со святым Домиником, со многими важными персонами, едет проповедовать маврам в Испанию, едет с крестоносцами в Египет, там спорит с видными деятелями ислама, имеет закрытую аудиенцию у султана, совершает множество чудес, имеет много видений, вводит в обиход стигматы, проповедует людям, птицам и цветам, в общем, - основывает францисканство, означающее окончательный переход от Темных веков к развитому Средневековью. Определяет европейское мышление вплоть до сегодняшнего дня. Но кульминацией его жизни становится сцена на площади, тщедушное белое тело, очень голое, беззащитное, среди жадной любопытной толпы.

В этой сцене, на которую мы смотрим сквозь толстенное стекло времени, удивляет то, сколь прозрачна на самом деле плотность тысячелетия. Она как-то резко отчетлива и современна, эта сцена, гораздо более отчетлива и современна, чем последующее житие святого Франциска, чем жизнь Абеляра, Арнольда Брешианского, Иоахима Флорского, даже более близких нам по времени Савонаролы или Терезы Авильской. Она очень сильно похожа на финал «Теоремы» Пазолини. То есть, конечно, «Теорема» похожа на нее, но отречение святого Франциска представляется с такой же визуальной четкостью. Это могло бы сейчас произойти в Милане, Нью-Йорке, Москве. Могло бы, но не происходит.

Быть может, магия приближенности этого эпизода из жизни Джованни Франческо Бернардоне к нашему времени заключается в том, что он - первый представитель скромного обаяния буржуазии, отказывающийся от своей буржуазности. Восемьсот лет назад случилась победа, как говорил Томас Манн, «влажного очажка» над маленьким буржуа, победа, обернувшаяся чудом добродетели. Добродетели отказа в эпоху накопления. Одно только настораживает - отказываться можно, только когда имеешь, когда «стыдно быть бедным». Когда же бедным быть не стыдно, отказываться не от чего. Так не является ли отказ просто соблазном?

Елена Веселая

«Это про меня!»

Интеллигентские добродетели

Лет 25 назад по телевизору довольно часто показывали встречу в Останкинской студии с академиком Лихачевым. На вопрос, кого можно считать интеллигентным человеком, Дмитрий Сергеевич ответил в том смысле, что интеллигентность - единственное качество, которое нельзя имитировать или подделать, и именно поэтому люди, не обладающие этим качеством, ненавидят обладающих.

«Это же про меня!» - подумали тут многие и приосанились на диване.

Это было еще до того, как в широком постсоветском обиходе процвел солженицынский термин «образованщина», согласно которому не каждый человек с высшим образованием мог считаться интеллигентом. Интеллигентность подразумевала некий набор ценностей и добродетелей. Академик об этом ни словом не обмолвился, но аудитория-то не только их знала, но и была согласна, что им можно и нужно завидовать. Список, если и существовал, всегда был то ли засекречен, то ли сожжен, то ли съеден перед прочтением. Носители этого тайного знания с детства слышали о том, что такое хорошо и что такое плохо. И главной провинностью или же символом жизненной неудачи служила измена идеалам «прослойки». Как можно им изменить? Не поступив в институт («Учись, деточка, а не то будешь всю жизнь разгружать вагоны!»), попав в армию («Там из тебя сделают идиота!»), поклоняясь мамоне («Деньги в жизни - не главное, главное - идеалы!»), женившись или выйдя замуж за «человека не нашего круга».

Причем понятие «не нашего круга» было вполне растяжимым. Героиня «Весны на Заречной улице» так и не смогла скрыть отвращения и страха перед своими учениками из вечерней школы. Оно зависло у нее на лице, свело скулы, отчего лицо перестало быть хорошеньким. Но рабочих хотя бы предписывалось уважать. Русский интеллигент, по капле выдавливавший из себя Чехова, все-таки тогда еще помнил, что это наши «кормильцы». Их надо любить, а может, и просвещать. Они не виноваты, что не знают того, что знаем мы. Как любить и чему учить, было неясно. Примиряло всех относительное имущественное равенство. Рабочий тащил в дом купленный в рассрочку телевизор, учитель шарил по развалам в поисках книги. Каждому свое, всем - мир во всем мире. До нынешней пропасти между «чистыми» и «нечистыми» было каких-нибудь 30-40 лет…

Гораздо хуже, если происходило столкновение с «мещанством». Помню, у Паустовского где-то описано, как к ним в дом пришла невеста брата. «Пирожные брала вилкой», - пишет автор. «Не нашего круга», разве не ясно?

В восьмом классе у меня появилась мечта. Я хотела работать в театре костюмером или парикмахером. Узнала, где учат этим профессиям - оказалось, есть ПТУ прямо рядом с домом. Туда брали после восьмого класса. Скандала не было. Дома мне просто тихо («интеллигентно») дали понять, что девушки из хорошей семьи не бросают английскую спецшколу ради того, чтобы всю жизнь рыться в чужих волосах: «Подумай, как к тебе будут относиться окружающие? Хочешь быть обслугой? Ты потеряешь всех своих друзей - они перестанут с тобой общаться». С мечтой было покончено.

Вторая попытка пробраться в театр закончилась еще одним молниеносным классовым уроком, правда, удар был нанесен с другой стороны. Соседка по лестничной клетке, дочь нашего управдома, уговорила меня поступать в ГИТИС - на театроведческий факультет. «Только придумай, что написать в анкете про родителей, - советовала она мне. - Я написала, что мама уборщица. Пролетарское происхождение еще никому не мешало!» Я решила, что не буду скрывать профессию родителей - они мне ничего плохого не сделали!

Соседка оказалась права. На первом, творческом собеседовании мне сказали, что я прекрасно подготовлена. На втором стали задавать совсем другие вопросы - о родителях, о школе… И тут же порадовали: «У вас нет шансов!» Я, вместо того, чтобы гордо повернуться и уйти (как воспитывали), слабо пискнула: «Почему?» - «Вы москвичка, из интеллигентной семьи, вам 16. Для вас не будет трагедией, если не поступите. Устроитесь куда-нибудь еще. У нас тут люди приезжают из Владивостока с направлением из рабочего театра - им это нужнее».

Думаете, я расстроилась? В первую минуту - да, ужасно. Но домой шла с гордо поднятой головой. И впрямь - я уже интеллигент по рождению, мне не обязательно иметь запись об этом в дипломе и трудовой книжке. Пусть бьются те, кому это надо. Пусть, в конце концов, завидуют!

В девятом классе я влюбилась в одноклассника. Мы сидели за одной партой, вместе прогуливали уроки, после школы часами ходили вокруг моего дома, разговаривая… конечно, о книжках. Все остальные темы были «не интеллигентными». Я поняла, что мое чувство взаимно, когда предмет моей любви принес мне «Мастера и Маргариту» - книга тогда только что вышла, ни у кого ее не было. Это был знак особого доверия, общей «тайны». Реакция моей мамы была странной: «Откуда у него эта книга? Кто его родители?» Родители его, как и мои, оказались журналистами, зато дед его был когда-то видным кагэбэшником, попавшим своими трудами даже в «Архипелаг ГУЛаг». Дефицитные книги доставались в особом «распределителе» (Господи, слово-то какое - теперь не все даже догадаются, что оно означает!)

Это и решило судьбу моего романа. Мама предъявила ультиматум: «Мальчик - не нашего круга. Когда-нибудь вы с ним окажетесь по разные стороны стола - он будет тебя допрашивать». Это был единственный случай вмешательства в мою личную жизнь, но запомнила я его навсегда. И с тех пор оценивала молодых людей с точки зрения «стола».

Роман, как и все школьные привязанности, умер бы и так, естественной смертью. Но мне был дан урок классового и политического сознания. И что теперь? Дед давно помер, мальчик вырос. Я тоже. Мы встречаемся иногда. Мальчик носит шляпу, служит советником у какого-то то ли депутата, то ли олигарха. Я смотрю на его упитанную и немного брюзгливую физиономию и не признаю в нем человека, когда-то читавшего Булгакова. Теперь-то я понимаю, что мама была права. Не в том, что нас разделит стол следователя, а в том, что круги разные и жизнь разведет.

Кстати, о книгах. В моей молодости по книгам в незнакомом доме можно было судить о характере, пристрастиях, интеллекте хозяина. Мы всегда бросались к книжному шкафу в первую очередь, оценивая личность собирателя по названиям на корешках. Книги было трудно достать, и библиотеки собирались осмысленно. Содержимое шкафа могло привлечь, заинтриговать или отпугнуть. Ну, а уж если хозяин дома сам писал книги, то этому обстоятельству не могло противостоять ни одно девичье сердце. Поход в «Книжную лавку писателей» с обладателем членской книжки СП сегодня, пожалуй, можно сравнить с приглашением провести уик-энд на Сардинии.

Книги были главной ценностью и главной валютой. Один очень известный ныне телеперсонаж, учивший меня много лет назад журналистике, попросил как-то напечатать на машинке его статью. «Я мог бы заплатить вам, но мне кажется, лучше в знак благодарности подарить вам книгу», - важно сказал он. Я была просто счастлива, получив сборник стихов Пастернака. Какие там деньги, кто считает?

Интеллигенция в пролетарской стране всегда была вынуждена как бы извиняться за свой образ мыслей, но в этом извинении было больше классовой гордыни, чем истинного смирения. Буржуй в стране победившего социализма так и остался «недорезанным», а интеллигенция - «гнилой». Действительно, что может быть у нормального пролетария общего с людьми, которые живут не по-человечески и занимаются черт знает чем? Работу в советском учреждении они презирают и называют «сотрудничеством с властью», дети их всегда поступают в институт (конечно, по блату) и никогда не служат в армии, и даже простой разговор с водопроводчиком в их исполнении превращается в апофеоз презрения к честному работяге. Да и вообще - многие из них евреи. Попробуй полюби таких!

После школы я решила пойти работать. Университет - только вечернее отделение, надо зарабатывать. Только как? Навыков после школы - никаких, фанаберии - выше крыши. Я точно знала, что я - звезда, умнее и грамотнее всех. Но это все как-то не понадобилось. В результате пригодились единственные уроки, которыми в школе я манкировала - английской машинописи. Я попала в самое идеологическое заведение, какое можно себе представить - в иностранный отдел Гостелерадио. Как же я стеснялась своей первой профессии! Даже избегала встреч с одноклассниками - они все поступили на дневное, а я… печатаю на машинке! Потом уныние сменилось гордыней: я стала всем говорить с вызовом: «Работаю машинисткой!» и следить за реакцией. «Ах, вам не нравится? Ну и катитесь отсюда!» Лишь спустя несколько лет и стыд, и гордость ушли в песок, и я поняла, что машинистку переросла. Надо двигаться дальше.

В соседнем отделе работал молодой человек, знавший наизусть всего Гумилева. Он не курил, но все рабочее время простаивал на лестнице с курившими секретаршами, рассказывая им «Декамерон» своими словами. Секретаршам льстило внимание умного дяденьки. Они хихикали и краснели. Он и не пил, хотя присутствовал на всех редакционных посиделках, остроумием возмещая отсутствие компанейских вредных привычек. Молодого человека устроили в насквозь пропагандистское заведение по блату, но он ни минуты не собирался там работать. Не хотел «служить режиму». По его словам, демонстративно ничего не делая, он элегантно «косил» от идеологии. Человек он был невредный, начальник отдела был интеллигентом, поэтому терпел «сеньора из общества», который его забавлял. Я до сих пор общаюсь со знатоком Гумилева. Он по-прежнему нигде не служит. А бывшие коллеги, уехавшие в разные страны, все так же поддерживают его - то компьютер привезут, то пальтишко подбросят. Интеллигентные же люди!

«Не сотрудничать с режимом» хотели многие. Некоторые поступали совсем уж радикально, как, например, Ольга Свиблова, в трудовой биографии которой была работа дворником. А сколько бородатых мальчиков в очках читали свои книжки в тесных лифтерских и котельных! Работать в «учреждении» вообще было стыдно. Деньги тоже были чем-то стыдным, о них было неприлично говорить. Без них можно было прожить - достаточно было иметь хороших друзей, которые и накормят, и напоят, и спать уложат, и оденут, если что. Жаждущих подробностей отсылаю к творчеству Сергея Довлатова, рыцаря интеллигентского образа 70-х годов прошлого века.

Была и другая точка зрения - надо работать в идеологии, чтобы способствовать смягчению нравов. Кто, если не мы, будет работать в газетах и журналах, бороться с мракобесием и реакцией? Подобными же доводами оправдывались те, кто вступал в партию, - надо улучшать структуру изнутри. Улучшений не возникало, а вот люди эти теряли в глазах окружающих статус интеллигенции.

«Не верь, не бойся, не проси» - лагерные принципы были усвоены интеллигенцией весьма прочно. С годами, правда, оказалось, что просить-то уж точно не зазорно. Та же г-жа Свиблова не смогла бы провести ни одного из своих блистательных мероприятий без регулярного облета спонсоров. Современные богачи, очарованные неподдельной интеллигентностью блондинки, которая и просит-то не для себя, а на хорошее дело, время от времени дают денег, благодаря чему мы видим в столице достижения мировой фотографии.

Изменилось и отношение к самим деньгам. Теперь не стыдно работать там, где платят. Вся молодая кинокритика, поднимавшая «новое русское кино» в начале 90-х и готовая в те годы до хрипоты спорить за бутылкой красного вина об оттенках серого цвета на экране, организованно спланировала в «глянец». Теперь никого из них не затащишь в кинозал, зато в фасончиках, трусах и часах все разбираются. Ну и, конечно, в рекламодателях, их вкусах, пристрастиях и национальных особенностях.

Книги теперь не вписываются в интерьер, а разговор о них может показаться странным. Более того - я уже давно не встречаю молодых людей, которые говорят со мной на одном языке. То есть слова вроде бы понятны, но если где-нибудь случайно упомянешь о Паоло и Франческе, Рафаэле или даже о Пьере Безухове, на меня смотрят непонимающими глазами. Рафаэль для них в лучшем случае - один из рекламодателей, открывший ювелирный магазин на Тверской, а Леонардо непременно носит фамилию Ди Каприо.

Некоторые бывшие «люди искусства», правда, еще испытывают рудименты стыда за измену «большому и чистому». Разговаривать с ними - беда и неудобство. Неловко слушать нытье на тему «вообрази, я здесь одна» от немолодых женщин, строящих себе дома на деньги рекламодателей. В котельных было, конечно, лучше.

Я оказалась там же. То есть, в мире прекрасного. На вопрос: «Чем вы теперь занимаетесь?», отвечаю привычно: «Вечными ценностями». То есть, бриллиантами. Кстати, как-то встретила в аэропорту города Милана писателя Виктора Ерофеева. Там-то и произошел описанный выше диалог. «Как, и вы тоже?» - ахнул писатель, имея в виду себя. Вот тут-то мы и сравнялись - если не в интеллигентности, то в оценке собственных занятий.

Евгения Пищикова

Смотрящие

Мещанские добродетели

Нет более вечных и крепких добродетелей, чем мещанские. На них стоит мир. Попробуем перечислить хотя бы некоторые из них, начиная с самых тихих, самых кротких, самых воинственных.

Чистоплотность. Мальчик спрашивает: «Папа! Что такое чистоплотность?» - «Не знаю, сынок. Наверно, чисто масса на чисто объем…» Ну, не милый ли анекдот - а если вспомнить цикл «про новых русских» во всей полноте, так один из лучших. А удача-то в чем? Удача анекдота в совпадении с жизненной правдой или, напротив того, в оглушительном несовпадении. Тут - второе. Кому, как не новому русскому «из девяностых» знать, что такое чистоплотность. Ведь все первые бизнесмены (как космонавты) родом из крестьян, из мещан; а чистоплотность - одна из главных женских мещанских добродетелей. Мещанские добродетели вообще делятся на мужские и женские, в этом отличаясь от интеллигентских, - те «общечеловеческие». То есть (по определению) мужские; и интеллигентная девица, принимая добродетели своего круга, во многом отказывается от своего пола.

Символ мещанской чистоплотности - постельное белье, вывешенное на балконе. А то еще и развешанное во дворе. Демонстрация чистоты. Меня всегда удивляло и умиляло это ритуальное развешивание простынь. Казалось бы, мещанская семья очень закрытая, всегда немного ханжеская - и вдруг такой публичный вынос простыни на всеобщее обозрение. В этом (казалось мне) есть что-то древнее, азиатское - все начиналось с демонстрации белья во время важного для клана ритуала - свадьбы (нечистота простыни как доказательство чистоты невесты); а теперь демонстрация чистоты белья свидетельствует о чистоте семьи - фамильных устоев и обычаев. Соседи могут удостовериться: белье в этом доме (в этой квартире) - кипенно-белое. Кипельно-белое. Эти два довольно противных определения редко когда используются в другом контексте - все больше насчет простынок.

Наталья Трауберг (переводчица Честертона и Льюиса, человек, естественно, интеллигентской традиции) вспоминает слова отца Станислава Добровольскиса, которые тот сказал ее дочери перед конфирмацией: «Главное, туфельки ставь ровно». Наталья Леонидовна, очевидно, считает этот совет в чем-то основополагающим. Речь тут идет о борьбе порядка с хаосом. Нисколько не хочу умалить важности ровно поставленных туфелек, и прямой спинки, и прочего, что считается самым главным в воспитании девочки из «хорошей семьи». Но почувствуйте разницу между туфельками и простынями. Одно - порядок, другое - чистота. А порядок в доме и чистота в доме - бесконечно разные вещи. Первое - способность упорядочить, осмыслить и встроить в жизненную систему все на белом свете. В том числе и все нечистое. А чистоплотность - это отрицание нечистого, идея дома как убежища от «жизненной грязи». Грязь - это и доброе матерное слово, и дурная новость, и лишняя бутылка, и сигаретная пачка, и похабная книжка, и нежеланная правда, и неожиданное знание - вон, вон. Поэтому женщины, умеющие блюсти порядок, но не чистоту, так презираемы в мещанских семьях. Они - не чистоплотны.

Смекалка. Смекалка - мужская добродетель. И к тому же добродетель чуть ли не официальная. Это одно из тех редких достоинств сословия, которые признаны, обдуманы, включены в список черт и особенностей «русского характера». Порукой тому - многочисленные пословицы. Для сметливого солдата - и варежка граната. Боец со смекалкой воюет и палкой. Главный только мигнул, а народ уже смекнул. Не нужен нам ученый, а нужен смышленый. Наша сметка на вашу «нет-ка».

В последней поговорке брезжит истинная правда - правда о том, откуда эта достопочтенная добродетель растет.

Смекалка - великое замещение «нельзя» на «можно попробовать», и растет она из особого отношения русского мужчины к слову «нет». Психологи называют это отношение «инфантильным»; ну да что ж возьмешь с психолога. Всякий образованец готов облаять исполина. Но, тем не менее, вот простейший пример того скромного конфликта интересов, из которого, верно, и выводит свою родословную смекалка.

Приходит в магазин свойский посетитель (пацан, мужик) и добродушнейшим, компанейским голосом говорит продавщице: «А дай-ка мне, сестренка (дочка, красавица), бутылочку-другую водки «Журавушка». А продавщица, холодея от нехорошего предчувствия, говорит чистую правду: «Журавушки» нет. Конец. Мир обрушивается в бездну, человек из последних сил удерживается на краю, бледность его пугающа, в глазах - красные огни: «КАК нет?» «Кончилась». «А ты пойди в подсобке поищи!» И ведь знает свойский человек, что разговор бессмысленный, а сделать с собой ничего не может - не выносит душа той ужасной определенности, той конечности надежды, той стены, которая есть в словах «нет» и «нельзя». Ум его мечется возле стены не в поисках выхода, а в поисках входа - маленькой дверки, лазейки в сказочное царство «А вдруг!» и «А если?» А если приложить смекалку, вдруг все и получится?

Ведь что представляет собой этот любопытнейший способ мысли? Это такой род творческого озарения, экстатическое состояние ума, когда предполагается, что ничего невозможного нет и быть не может. Какое там европейское отношение к «нельзя» как к законному запрету (с которым можно и должно смириться), какое там и «суда нет»! А мы еще посмотрим. А мы поборемся еще!

В бытовой своей ипостаси смекалка проявляет себя самым привлекательным образом - непонятно как чинятся семейные машины, неясно из чего строятся дома на дачных участках. И в каждой семье, в каждой деревне найдется еще один из самых лучших мужских типов, которые только рождает мещанский мир - человек-чудак. Самодеятельный изобретатель, сметливый, немеркантильный мужичок, который «желает странного».

Хочется - перехочется. Вот это «перехочется» - одна из самых важных мещанских добродетелей. Она не мужская и не женская - она детская. Так воспитывают детей. Мистагоги-рекламщики считают городское мещанство важной аудиторией, а того не знают, что работают с этой аудиторией вхолостую. Побуждение к покупке у простого человека не совпадает с тривиальной «философией потребительского общества». Принято считать, что желание - это главная победительная сила, а в мещанской семье все знают, что желание - это слабость. Даже больше - опасность, грех.

Покупка делается не оттого, что хочется, а для того, чтобы больше не хотеть. Чтобы «перехотеть». Желание - опасная стихия, мечта может сломать человека. Девочке, девушке еще можно разрешить мечтать, а юнцу мечта - западло. Неоднократно в самых разных простых семьях я слышала важное присловье; обсуждая того или иного молодого человека, матери семейств повторяли: «Так-то все хорошо, главное - ЧТОБЫ НЕ ОПРОКИНУЛСЯ».

В крепкой семье считается важным, чтобы юноша не то что бы бежал вперед (учился, делал карьеру), а чтобы он не опрокинулся назад. Не оборотился, не обернулся, не стал бы вглядываться в темень слишком простой, слишком свободной, совсем уж бессмысленной жизни.

Ценности дружбы. Конечно, дети в простых семьях должны учиться. Главной считается наука жизни. С чем уходит ребенок из всякой родительской семьи? Из интеллигентской - ребенок уходит с символическим капиталом. Буржуазные семьи строят для ребенка трамплин. Есть еще социальный лифт - как-то до него нынче добраться? Из простой семьи дитятя выносит багаж жизненных навыков и умений.

Во многом этот багаж противопоказан молодому карьеристу - так как мещанская семья старается задавить в юнце мечту, но есть и кое-что полезное. Великая вера в добродетель жизненного круга, ближнего окружения, клана. Вера в друзей. Помочь может только свой - что ж, свои и помогают.

Недавно мне рассказали удивительную историю о дружеской мужской взаимопомощи простых людей, русских пацанов. В самом сердце Финляндии, в сказочном хвойном бору затерялась небольшая лесная дорога. Замечательна она тем, что посреди асфальтового полотна есть люк. Называется он - тяжелый магистральный люк для смотровых колодцев. И вот представьте себе - некая дружеская компания из небольшого русского городка (расположенного близ границы) зачастила на эту дорогу с совершенно определенной целью. Цель - злонамеренный обман финской дорожной службы. Подъезжает отечественный автомобилист к чугунной крышке, открывает ее и проваливает машинное колесо в дырку. Ох, беда-беда! Машина, накренясь, стоит посреди дороги, водитель бегает вокруг и набирает финскую службу спасения. Ущерб-то какой, господа чухонцы! Ось-то сломалась! И полуось тоже. Да, и сделка сорвалась - опоздал из-за вашего головотяпства к бизнес-ланчу. Какой бизнес-ланч в лесу? Не ваше дело, где русскому деловару нальют и насыплют, - платите еще и моральный ущерб. Долго кормился этим промыслом небольшой провинциальный клан - и если уж совсем становилось плохо с деньгами у какого-нибудь близкого этому прекрасному кружку человечка, его отводили в сторону и шепотом говорили: «Прости, Витек, в долг не даем из принципа, чтобы ты не привыкал к благотворительности, а вот адресок один, так и быть, скажем. Дадим тебе не рыбку, а удочку!»

И вдруг случилась самая настоящая неприятность - финские дорожники крышку заварили. Подъехал очередной Витек к люку - а кормушечка и екнулась. Позвонил тут Витя друзьям, и вихрем примчались на лесную дорогу все члены дружеской компании. Привезли с собой атмосферу мужской взаимопомощи, все добродетели сословного единства и газовую горелку. Отрезали друзья крышку люка, и, под одобрительный гул, Витек въехал колесом в родную дырку.

Стыдливость. Есть у меня подруга Катя, сосредоточие всех тех добродетелей, о которых я здесь упоминала, и всех тех, до которых еще и не дошла. Например, выносливость - женская же добродетель?

Катя считает себя выносливой. И любит об этом поболтать. «Из школы, - говорит она, - я ничего не вынесла, а с работы сразу вынесла два ведра майонеза!»

И про «хочется - перехочется» имеется у нее своя история. «Муж, - рассказывает она, - запил у меня этим летом. Да еще в деревне, у мамы. Надо ж в Москву его перевозить - а как? Чистый фантомас. Посадила я его в автобус, едем кое-как. Автобус раз в два часа останавливается - девочки направо, мальчики налево. А мой штаны расстегнуть не может, не то что пипиську держать. Пытался, так у него струя, веришь ли, во все стороны, как поливалка. Вот я, пока держала своего зомби, сама ничего сделать-то и не успевала. Ну, ничего - хотелось и перехотелось».

И про стыд Катя знает лучше многих других. «Стыдно, - говорит она, - когда видно!» - «А что видно, Катя?» - «Видно, что у тебя ничего нет. Что ты гол, как сокол. Нечем прикрыться, не за кого спрятаться». Вот это Катино представление о стыде кажется мне страшно интересным. Что нужно стыдиться не чего-то дурного, что ты сделал, или чего-то нехорошего, что в тебе, у тебя есть, а главный стыд - это когда ничего нет. Вот этот-то главный стыд и надо скрывать, прятать. Мне кажется, что если когда-нибудь отыщется какой-нибудь фантастический русский клад, что-то вроде главного сокровища отечества (на поиски такого рода невозможных чудес американские мифологи любят посылать Индиану Джонса), то это будет тщательно запрятанный пустой ящичек. Спрятали, потому что стыдно, что - пустой.

Напрячься. «У такого легче украсть, чем попросить», - иной раз говорит Катя про того или другого своего знакомого, но я знаю - ей вообще легче украсть, чем попросить. Катя ничего не крадет (разве что вынесет ведерко-другое майонеза), но она никогда и ничего не просит. В этом главное отличие интеллигентских и мещанских жизненных укладов. Елена Веселая считает, что это интеллигенты усвоили лагерную мудрость: «Не верь. Не бойся. Не проси», только приноровились просить. Так вот, кто б там эту мудрость ни усвоил (я-то считаю, что скорее мещанские сословия приняли эти слова всей душой), но просить простые люди никогда не умели и никогда не научатся.

Но главное знание, которое я получила от Кати - это ее уверенность, что в каждой семье должен быть «смотрящий». «Смотрящий» - это Катя взяла опять же из лагерного фольклора («смотрящий» зоны, «смотрящий» отряда), но я слышала, что таких людей называют еще «держателями».

Чаще всего это женщины, которые удерживают семью, удерживают пьющих своих мужей, «держат» детей.

Уходит такой человек, и семья рассыпается; те домочадцы, что послабее - пропадают, «опрокидываются».

«Катя, - спрашиваю я, - а как это - держать? Что нужно делать, чтобы держать?»

«Не могу сказать, как, - говорит Катя. - Надо НАПРЯЧЬСЯ».

Людмила Сырникова

Keep smiling

Офисные добродетели

Главная добродетель среднего класса - добродетель совсем не хитрая. Заключается она лишь в том, чтобы быть средним классом. Быть тем, чего, по общему мнению, нет. Или почти нет, но оно вот-вот должно появиться, только все никак не появится. Быть основой экономики цивилизованного государства. Быть как на Западе. Быть как у людей. Быть самой широкой целевой аудиторией. Быть основной группой налогоплательщиков, которые за свои же собственные деньги имеют право. Быть главной политической опорой действующей власти, которая эту власть сама выбрала и сама же не переизберет, если что. Быть теми, с кем считаются. Быть наиболее страдающим от финансового кризиса сегментом. Быть наиболее тонкой (в России) прослойкой. Быть надеждой и опорой, но все же в большей степени надеждой.

За пятнадцать капиталистических лет Россия пришла к тому, что роль страдающего народа в интеллигентском сознании перешла к среднему классу. Глашатаи среднего класса поклонялись интеллигентским кумирам - Чубайс с Гайдаром ездили в гости к Окуджаве, трезвоня об этом на всю страну и показывая себя по телевизору. Интеллигенция, в гроб сходя, благословила, и с тех пор средний класс есть самое ущемленное, самое уязвимое, самое страдающее, самое бесперспективное (наподобие апельсинов в северных широтах), самое несчастное и девиантное, что только может быть в России. Первое время средний класс отождествлялся с демократией. Давайте восклицать, друг другом восхищаться, высокопарных слов не надо опасаться. Газета «КоммерсантЪ» разговаривала с читателем латинскими крылатыми фразами. Этот дискурс обладал весьма продолжительным временным континуумом, иллюзия сделалась уже очевидной, но с ней не хотели расставаться. Так до сих пор никто и не воскликнул (даже в газете «КоммерсантЪ»): Mala tempora currum!

А ведь давно пора. Потому что о главной своей добродетели - быть средним классом - средний класс давно забыл, если вообще когда-либо знал.

А что осталось? В общем-то, ничего особенного, ничего выдающегося не осталось. Все как у людей.

Важной добродетелью среднего класса является соблюдение правил приличия. Главным правилом приличия считается хорошее настроение. Улыбка - звериный оскал капитализма - в любое время и в любом месте. Сотрудники корпорации, улыбаясь, едут в тесном лифте в 9 утра и желают друг другу приятного дня. Включая компьютер и занимая свое рабочее место, они улыбаются и на вопрос: «Как дела?» отвечают: «Прекрасно». Расходясь по домам, они улыбаются из последних, казалось бы, сил и желают друг другу «приятного вечера». Нет ничего, что звучало бы в офисе или в телефоне с большей частотой, чем пожелания хорошего дня и приятного вечера. Эти кальки с английского, вполне органично звучащие по-русски, кажутся тем не менее совершеннейшими варваризмами, потому что лицемерие претит русскому человеку. Он не умеет улыбаться, встретившись с незнакомцем глазами, он не умеет желать хорошего дня, а на вопрос «как дела?» он начинает и в самом деле рассказывать, как у него дела. Светскость из салонов и романов перекочевала в офисы, а вовсе не в квартиры. Обитатели квартир - вместо того чтобы составить смычку с обитателями офисов - составили смычку с обитателями очередей. «Че вылупился?!» - кричат им в очереди. «Быдло!» - отвечают они. И те, и другие уверены, что день удался. В самом деле, к чему им пожелания хорошего дня.

Вот то- то и оно, знала бы дающая классовому слободскому врагу свой последний и решительный бой в очереди интеллигенция, во что превратился средний класс, порождение вчерашних любителей Окуджавы.

Он утратил духовность. Не в том смысле, что предпочитает Окуджаве песню «Я не такой, как все, я работаю в офисе». И не в том, что не выходит на демонстрации, призывающие очистить Москву от Церетели. Все это, в конце концов, дело вкуса, - справедливо считает интеллигенция. Но духовность как участливость, духовность как отзывчивость, духовность как душевность - эти свойства русского народа, а значит, и русского среднего класса, безвозвратно утрачены. На смену им пришло невмешательство в частную жизнь, полагаемая этим самым средним классом колоссальной, фундаментального свойства добродетелью.

Ни один представитель среднего класса не станет обсуждать прыщавую секретаршу, сохнущую по экспедитору. Или отечного генерального директора, загремевшего в больницу с неприятным заболеванием. Или зарплату коллег. Конечно, конспирологи уверены в том, что и стенокардия директора, и вагинальная секреция секретарши, и спермотоксикоз семнадцатилетнего экспедитора, и уж тем более «размер компенсации» сидящего за соседним столом менеджера среднего звена - все это живо интересует каждого представителя среднего класса, интересует до такой степени, что дома, в мрачной и таинственной темноте, менеджеры устраивают спиритические сеансы, выведывая у духов Рокфеллера и Моргана размеры компенсаций и прочую частную информацию, мастерят из воска фигурки начальства, в которые затем яростно втыкают булавки, а также смешивают золу с мочой, привораживая неприступных экспедиторов. Но пусть вся эта слободская конспирология будет уделом слободских конспирологов, начитавшихся газеты «Жизнь». Реальная жизнь далека от этих примитивных моделей. У интеллигенции другое развлечение - пытаясь выстроить конструкцию тайного частного бытия менеджера, интеллигенция подходит к этому ответственному делу со всем - немалым - накопленным европейской культурой опытом экзистенции. В Германии клерк-людоед отрезал своему любовнику, тоже клерку, половой член и съел его. Отрезание и поедание было произведено с полного согласия жертвы, зафиксированного документально. Телеведущий спрашивает людоеда в зале суда: «Вы не голодны?» Людоед смеется. А вы читали, читали Эльфриду Елинек? Это то же самое, что Франсуаза Саган, только гораздо, гораздо честнее. Менеджеры в галстуках ползают на коленях перед строгими госпожами на конспиративных квартирах, едят дерьмо, стонут и канючат: «Бей меня по мудям!», а после, наутро, приняв душ и смыв с себя дерьмо, направляются в офис: «Хорошего дня!» Едучи в лифте, они думают только о дерьме, только о расчлененке, только о хлещущей крови и вытянутых жилах.

Но на лицах их сияют фальшивые улыбки, сквозь сахарные, тщательно отбеленные зубы доносятся фальшивые слова. Бедные, бедные заблудшие овечки, - думает начитавшаяся Сорокина интеллигенция. Интеллигенция никак не соблюдает правила невмешательства в частную жизнь - она сделала вмешательство культурным кодом, трендом, направлением, она размахивает Мишелем Уэльбеком и сладостно, страстно и неостановимо копается в грязном белье горячо любимого ею, неизменно защищаемого ею среднего класса. И разница состоит в том, что если средний класс и думает о крови и дерьме, то о своем дерьме, а интеллигенция - всегда о чужом, она извечно лезет не в свое дело, интеллигент - это кошмарная помесь вуайериста со сплетником, для которого, как и для бабки на лавочке у подъезда, нет границ и дверей, но сфера его интересов куда шире бабкиной.

Всех этих неприятных особенностей представитель среднего класса, скромный менеджер, лишен, вместо них у него - сплошные добродетели. Главная из которых, конечно, состоит в кротости - в том, что он позволяет относиться к себе как к ребенку - бессловесному, несознательному и чахоточному. Он есть, и вместе с тем его нет…

Эдуард Дорожкин

Семь заповедей

Великосветские добродетели

Существует такое нехитрое соображение: наши недостатки являются продолжением наших достоинств. Московский свет устроен по-другому: добродетели его фигуранток суть выражение их пороков. Что же, однако, нужно для того, чтобы прослыть добродетельной особой?… О! список совсем невелик.

Завести свой бизнес. Отчего-то (я никак не пойму, отчего) светское общество упорно отказывает дамам в главном женском праве - сидеть на шее у мужа. Женщину, имеющую смелость не скрывать истинного положения дел, обязательно запишут в какую-нибудь бранную категорию - «гламурная соска», «рублевская жена», а то и еще покруче. Для того, чтобы иметь возможность беспрепятственно тратить мужнино состояние на свежий подвоз в «Третьяковку» (имеется в виду проезд, а не галерея), необходима маскировка в виде салона красоты, магазина цветов, агентства по подбору персонала или хотя бы визитки с указанием рода занятий - «декоратор», «специалист по имиджу» да хоть даже и «журналист». Моя светская подруга ужасно волновалась, что у нее нет «статуса», но потом все как-то наладилось - сначала возник «историк искусств», потом случился «психолог», а теперь она «консультант по поло». Тоже дело. Среди важных светских занятий имеется также «проект-менеджмент» и «студентка МГИМО», настоящая палочка-выручалочка для несчастных светских хроникеров, которым приходится из ничего рожать подписи к фоторепортажам. «С подругой» теперь не пишут - за такое оскорбление можно и схлопотать. На крайний случай, если уж совсем ничего в голову не идет, «с гостьей вечера». В любом случае, быть просто чьей-то женой или любовницей сейчас уже совсем неприлично - прошли, знаете ли, те времена, когда было все дозволено.

Принимать участие в воспитании ребенка. Нет, разумеется, речь не идет о том, чтобы ребенка самостоятельно пеленать, кормить или, упаси Господь, читать ему на ночь сказку. В каждой светской семье этими глупостями занимается няня. Няня - самая дефицитная специальность на рынке труда, и единственная профессия, представительницы которой во время кризиса подняли оплату за свои аринородионовные услуги. Однако, с точки зрения света, чрезвычайно важно, чтобы ребенок не был «заброшен». Поэтому раз в неделю светская девушка самостоятельно отвозит дитя в школу - или забирает его. Сделать и то и другое обычно не позволяет напряженный график: работа учредительницы СПА-салона отнимает все силы и время, а ведь еще надо успеть осмысленно переодеться к вечеру. Но в свой день рождения ребенок чувствует себя королем: оставить чадо без веселого праздника детства - ужасное некомильфо. В одном из «Аркашиных» ресторанов заказывается стол, созываются друзья, знакомые. Ребенок в коляске (или без) усаживается во главу стола, и неизбежная няня кормит его детской фуа-грой, пока гости накачиваются взрослой.

Любить животных. Без этого, действительно, никуда. Кошечки, собачки, попугайчики и прочая домашняя живность - не в счет. Любить надо крупных животных. Например, лошадей. Каждая суббота должна начинаться с поездки в конно-спортивный клуб, где специально обученные люди ухаживают за лошадкой, как за британской королевой. Можно прокатиться - а можно и не прокатываться, а так - потрепать по холке, дескать, ты жива еще, моя старушка, убедиться в том, что корма задали, сбруя в порядке - и поехать в «Причал» на бранч с такими же небезразличными любителями животных. Как ни странно, большое распространение сейчас получили кролики. Я знавал одну даму (сейчас они с мужем в бегах), у которой их было аж сто штук - и все ужасно симпатичные. Меня несколько беспокоит их судьба: хозяева скрываются от правосудия, в стране кризис, охрана подмосковного дворца с мезонином хочет есть…

Заниматься благотворительностью. Ах, сколько метких строк написано на эту тему! Актрисы, жены министров, владелицы соляных копей и морских пароходств - не только Чип и Дейл, все спешат на помощь. Пометку «благотворительный» не имеют ну разве что приглашения на свадьбы и похороны. На моей памяти только за последний месяц под этим благородным грифом продавали сосиски в супермаркете, вешали икру, разливали водку, пели оперные арии, танцевали и даже продавали землю с обязательным подрядом на строительство. Я не знаю ни одной светской дамы, которая не была бы вовлечена и сердцем, и душой в реализацию какой-нибудь благотворительной программы - и не рассказала бы публично о своей деятельности с подобающей ситуации интонацией скромности. Странное дело: все вроде знают - да хоть от Тургенева, - что добро надо творить тихо, но тихо не получается, а получается невероятно громко - с аукционами, банкетами, разворотами в газетах, аплодисментами и даже государственными наградами. Эта светская благотворительность, направленная на повышение продаж, приняла столь массовые формы, что в пьяных разговорах пиарщики признают: на рынке жуткий дефицит благотворительных идей, - и надеются, что кризис подкинет какие-нибудь новые объекты для благотворения, иначе - ужас и нищета.

Хвалить все русское. Кроме, конечно, одежды, машин, техники, ну и еще много чего. Мода на отечественный продукт, затеянная нынешним премьером в прежней его должности, обычно имеет два выражения: гастрономическое и туристическое. В стометровые позолоченные гостиные краснокирпичных особняков вернулись чай со слоном, продукция фабрики «Красный Октябрь», «Брауншвейгская» и «за 28 копеек». Черная треска, дорада и сибасс готовятся уйти в отставку, освободив дорогу для стерлядки и путассу. Все чаще и чаще светские приемы принимают вид советских застолий - с мясным, рыбным, овощным нарезом, с капустой по-гурийски и увядшей веточкой петрушки. Не пить водку снова стало ужасным моветоном. Она снова появилась на модных тусовках, раньше надменно воротивших носы от нашей спасительницы. Русский стол, русский лес, русская рыбалка, русская охота, русская музыка - попробуй тут возрази. Почти каждый вечер слышу рассказы о каких-то невиданно прекрасных местах, где побывали очередные патриоты России. Набор впечатлений довольно стандартный: церковь, речка, кабак - эдакий турпакет «Тарковский».

Дружить с геем. Всенепременная, необходимейшая добродетель для дамы, которая не желает прослыть глупой необразованной страшной бабой с сомнительным вкусом. Причина многочисленных внутрисемейных конфликтов: пузатые супруги, поклонники творчества Григория Лепса, обычно не разделяют слишком широких взглядов жены - но в целях сохранения ячейки вынуждены терпеть «пидорасика» и даже принимать его у себя дома. Дружба с геем, по замыслу инициаторши, не только демонстрирует либерализм взглядов (каковой либерализм, на удивление, сохраняет притягательность в глазах света, в остальном вроде поумневшего), но и является своеобразным пропуском в мир высокого гламура, и в самом деле довольно сильно населенного членами профсоюза. На самом деле, пропуском туда являются деньги, и они одни, - но к пониманию этого каждый пусть приходит сам.

Иметь Духовного Наставника. Именно так, с двумя большими буквами. В районной газете, где я работаю, есть рубрика про быт. Мы спрашиваем, как человек решает проблемы с ГАИ, какую книжку прочитал, на что потратил в последний раз тысячу долларов, а что приобрел за большую сумму. Так вот, все чаще в ответах фигурирует тема Бога. «Последняя книжка, которая вам понравилась? - Святое Евангелие». «У кого вы были недавно в гостях? - У моего Духовного Отца». «Кто был у вас в гостях? - Сестра Прасковья». «Последняя серьезная покупка? - Икона Спасителя, написанная рукой художницы из Августейшей фамилии». «Чай или кофе? - Как Господь пошлет». Ну что тут скажешь… Список закрыт.

Борис Кагарлицкий

Эпоха Кинг Конга

Новый кризис: он возвращается

Когда несколько лет назад на экраны кинотеатров вышел римейк знаменитого «Кинг Конга», наиболее удачными моментами фильма показались не спецэффекты, а кадры, создававшие общий фон повествования. Толпы безработных на площадях, демонстрации, суповые кухни для голодающих… Короче, Великая депрессия.

Классический фильм о Кинг Конге действительно снимался в разгар депрессии, причем он принадлежал к числу тех масштабных проектов, с помощью которых индустрия пыталась пережить кризис. Недостаточно уже было просто снять хорошее кино или придумать захватывающий сюжет. Нужно было найти какое-то абсолютно нестандартное и грандиозное решение, которым можно было бы привлечь в кинотеатры обнищавших людей, считающих каждый цент.

Черты времени отразились и в сценарии, ведь героиня фильма, попадающая на тропическом острове в лапы добродушного, в сущности, чудовища, отправлялась в эту поездку, чтобы спастись от безработицы. Выход фильма на экраны был по-своему тоже символичен: премьера состоялась в 1933 году, когда, с одной стороны, Великая депрессия уже завершалась, а с другой стороны, мир уже начал крениться ко Второй Мировой войне. Торжество нацизма в Германии, начало новой гонки вооружений, резкое усиление экономической роли государства - все это были закономерные следствия глобального кризиса. Но они же, в некотором смысле, позволяли этот кризис преодолеть. Возникал новый порядок вещей, при котором ценой за продолжение развития все чаще оказывался отказ от свободы. Разумеется, прогрессивный либерализм Ф. Д. Рузвельта в Америке резко контрастировал с тоталитарными репрессиями в Германии, но Соединенные Штаты тоже готовились к войне. В ходе кризиса Америка не только пострадала, но и многое выиграла. Сложилось новое соотношение сил в мировой экономике, при котором Британия не только утрачивала лидирующие позиции, но и резко ослабляла связи со своими колониями. Поднимающаяся Америка готовилась к заполнению возникающего политического вакуума и неизбежной в таких условиях схватке с Германией. Новые рабочие места создавались на военных заводах и для строительства дорог, которые с самого начала имели стратегическое назначение.

Герои фильма, привозя в Нью-Йорк Кинг Конга, делают по большому счету то же, чего пытались добиться в реальной жизни авторы сценария, - преодолеть таким образом свои экономические трудности. Символично, не правда ли?

Кстати, неправильно думать, будто Великая депрессия была временем, когда масштабные экономические проекты совершенно прекратились. Инерция бурной экспансии 20-х годов не могла исчезнуть в один миг. Именно в разгар депрессии в Нью-Йорке происходит «высотная гонка», когда сразу три компании пытаются построить самый высокий небоскреб в городе (и в мире). Три здания возводились одновременно - Уолл Стрит, 40, Эмпайр стейт билдинг и Крайслер билдинг. Правда, Эмпайр стейт билдинг несколько отставал по времени, но именно это позволило ему, в конечном счете, выйти победителем, поскольку проект был расширен и увеличен по ходу работ. Каждое из зданий-соперников держало титул высочайшего небоскреба мира в течение нескольких месяцев, пока Эмпайр стейт билдинг не превзошел всех. Однако после 1 мая 1931 года, когда состоялось официальное открытие величайшего небоскреба, обнаружилось, что некому снимать в нем помещения. Среди острых на язык ньюйоркцев здание получило прозвище Empty State Building («Пустой-стейт-билдинг»). Лишь десять лет спустя все помещения, наконец, были сданы, а дохода владельцам небоскреб не приносил до 1950 года. Зато с него сразу же стали прыгать самоубийцы, первым из которых еще до завершения проекта стал уволенный рабочий-строитель.

Высотная гонка 1930-1931 года отнюдь не была средством против депрессии в духе последующих идей Дж. М. Кейнса, призывавшего гасить кризис масштабными общественными инвестициями. Напротив, она представляла собой отчаянную попытку частного капитала доказать, что все идет нормально, несмотря на явный, происходящий на глазах у всех распад экономики и социальный кризис. Это был своего рода пир во время чумы, мегаломаниакальный вызов реальности, ближайшим аналогом которому могла быть только знаменитая атлантическая гонка 1912 года, в ходе которой погиб «Титаник».

Чудовище, карабкающееся по огромному пустому небоскребу, а затем там погибающее, оказалось образом фантастическим, но вполне в духе времени, закономерным порождением Великой депрессии.

Кинг Конг являлся далеко не единственным культурным мифом, связанным с той эпохой. Эрих Фромм в «Бегстве от свободы» пишет, что у Диснея в образе Микки-Мауса отразились бессилие и ужас маленького человека перед разбушевавшейся и вышедшей из-под контроля рыночной стихией. И в самом деле, этот персонаж появился на экранах в самый разгар кризиса. Правда, первый мультик с Микки-Маусом вышел в свет еще в 1928 году, но его триумфальный успех относится именно к 1929-1931 годам. В 1930 году опубликованы первые комиксы о его приключениях.

Надо сказать, что мышонок Микки выглядел тогда совершенно иначе, чем сегодня. Он был маленьким и жалким, а его экранное существование сопровождалось сплошными неприятностями, источниками которых были не только другие, более крупные и агрессивные существа, но и обезличенные силы вроде огня и воды, которые обретали какую-то собственную жизнь, наносили по нему решительные удары, разрушали все, что он делал. В фильме 1930 года The Fire Fighters («Пожарные») огонь, вырывающийся из окон горящего здания, неожиданно превращается в мощный кулак, резким ударом сбрасывающий мышат-пожарных с лестницы. Точно так же Микки беспомощно пытается сопротивляться огромным волнам в фильме Wild Waves (1929). Впоследствии, по мере того, как менялось, преодолевая кризис, американское общество, эволюционировал и образ Микки-Мауса, который в послевоенных лентах предстает уже вполне ухоженным, сытым и обладающим все большей собственностью (у него появляется дом, машина, собака Плуто и так далее).

Точно так же и миф о Кинг Конге в послевоенных версиях полностью утрачивает первоначальный драматизм, воспроизводясь снова и снова как серия трюков и обязательных эпизодов (обезьяна с девушкой на ладони на Эмпайр стейт билдинг и т. д.).

Вместе с драматизмом сюжетов уходит и память об их первоначальном происхождении. Это тоже по-своему отражает восприятие Великой депрессии американским, а позднее и глобальным обществом. Драма 1929-1932 годов постепенно свелась к серии грустных картинок, изображающих очереди безработных за пособием, толпы плохо одетых мужчин на городских улицах, а иногда еще для экзотики вспоминают плоты с гниющими апельсинами, которые сплавляются по американским рекам (продавать их невыгодно, а раздавать даром полуголодному населению противоречило бы рыночным принципам).

Что на самом деле происходило и почему - сейчас мы размышляем на эти темы не больше, чем о том, зачем Кинг Конг лезет на Эмпайр стейт билдинг. Он туда должен по сюжету залезть, и все тут.

Вытеснение из массового сознания травматических воспоминаний о Великой депрессии происходило поэтапно. С одной стороны, драма кризиса 1929-1932 годов была заслонена еще более грандиозной трагедией Второй мировой войны. Причем военная трагедия, хоть и была кровавой, оказывалась и куда более оптимистической. И дело не только в победе над фашизмом (торжестве добра над злом, демократии над диктатурой и т. д.), но и в том, что массовые участники событий воспринимали себя героями, а не жертвами, - они сражались, принимали решения, рисковали, побеждали. Если драма Великой депрессии была историей бессилия, то трагедия войны завершалась торжеством коллективной воли свободных людей (парадоксальным образом лозунг «Триумф воли», выработанный нацистской пропагандой, в наибольшей степени описывает как раз самосознание англо-американской демократии). Не случайно американские культурные мифы второй половины 1930-х разительно отличаются от тех, что бытовали в начале десятилетия. Два наиболее известных: Бэтмен и Супермен представляют собой воплощение осознанной и сконцентрированной доброй силы, которая неумолимо преодолевает любые препятствия.

На экономическом уровне уроки Великой депрессии считались хорошо понятыми и усвоенными, так что повторение подобных событий в будущем оказывалось заведомо невозможным. Ответом была теория Дж. М. Кейнса о социально-регулирующей роли государства, которое должно создавать своими действиями сознательный противовес капиталистическому циклу: если рынок переживает снижение деловой активности, правительство должно увеличивать инвестиции. Социальная защита населения была провозглашена своего рода догмой нового капитализма, который все больше нуждался в социалистических подпорках. Эти элементы социализма в буржуазном обществе имели, однако, двойственную природу. С одной стороны, они способствовали поддержанию стабильности, выживанию и развитию системы (как, впрочем, и буржуазные элементы в позднем феодальном обществе), а с другой стороны, они создавали наглядное доказательство того, что жизнь вообще может быть устроена по другим принципам. Более того, из теоретической перспективы эти иные принципы превращались в систему практических институтов, функционировавших здесь и сейчас. Классовая борьба из столкновения масс с силами системы все больше превращалась в противостояние структур и институтов внутри самой системы. Это, впрочем, таило в себе определенную опасность и для самих масс: полагаясь на «свои» институты в рамках демократического государства, трудящиеся постепенно утрачивали привычку к борьбе, готовность к ежедневной мобилизации для защиты своих прав - то, на чем вообще-то и основывается жизненная сила гражданского общества.

«Окончательная преодоленность» и «невозможность возвращения» Великой депрессии стали своего рода догмами общественного сознания, настолько очевидными, что вопросы о том, как депрессия была преодолена и почему она никогда не вернется, сначала ушли на второй план, а потом и окончательно стерлись из общественной памяти. Существование потребительского общества на Западе стало аксиомой, а для Восточной Европы и многих стран третьего мира оно сделалось естественной и единственно возможной целью.

Можно сказать, что уроки Великой депрессии - вполне по Фрейду - вытеснялись из коллективной памяти сначала стихийно, а потом и вполне сознательно. Начиная с 1980-х годов, когда на политическую сцену вышли идеологи неолиберализма, мировая экономика вступила в новый этап, на котором борьба против разросшихся социалистических институтов сделалась главной целью элит Запада, а затем и всей планеты. Демонтаж социального государства, дерегулирование, приватизация, уничтожение общественного сектора (т. е. всего того, что было порождено опытом Великой депрессии) опирались на уверенность в невозможности возвращения глобального кризиса. Реванш буржуазии, кульминацией которого стала капиталистическая реставрация в бывшем Советском Союзе, имел в качестве идеологической и психологической основы эту уверенность. Депрессия никогда не вернется. Ужасы 30-х годов являются таким же историческим мифом, как Кинг Конг на Эмпайр стейт билдинг - мифом культурным. О том, что подобные культурные мифы воплощают совершенно реальные коллективные страхи, надежды или переживания, никто уже не подозревал. А потому возвращение кризиса казалось не более реальным, нежели материализация мифических фигур, порожденных творческим воображением кинематографистов.

Общество, сложившееся в Европе и США после Великой депрессии и Второй мировой войны, должно было уступить место новому порядку, при котором массовое потребление сохранялось не на основе государственной политики и социалистических институтов, а за счет стихийного саморазвития рынка. Потребление превращалось в новую религию, а потому, по законам религиозного мышления, оно уже не имело ни причины, ни естественных внешних оснований. Оно должно было бесконечным и чудесным образом поддерживать себя само, превращаясь из экономического фактора в естественную основу жизни. О том, насколько потребление зависит от труда, и насколько сам труд является заложником социальной организации, теперь можно было не думать.

Вполне по законам мифа, забвение и незнание были жестоко наказаны. Прошлое вернулось в ужасающей и непредсказуемой форме нового кризиса, который стал возмездием за многолетнюю социальную безответственность правящих классов. Но, как всегда бывает в истории, те, кто вызвали кризис, сами же на первых порах и руководят работами по его преодолению. А потому груз новой депрессии будет переложен на плечи трудящихся так же, как это произошло и в 1929-1932 годах. Правящие классы в первую очередь спасают себя. Другой вопрос, насколько они в этом преуспеют.

Первое издание Великой депрессии породило фашизм и мировую войну, но оно также породило народные фронты, революцию в Испании, антиколониальные выступления в Индии и массовый подъем левого движения, которое поставило под вопрос само существование капитализма. Разумеется, сталинский СССР вместе с западной социал-демократией серьезно способствовали тому, чтобы этот кризис, в конце концов, нашел себе реформистское, а не революционное разрешение. Но сегодня уже нет ни Советского Союза, ни социал-демократии в том смысле, в каком она существовала на протяжении большей части ХХ века (исторические названия партий говорят об их политике не больше, чем древние племенные имена Бельгии, Иберии или Венеции об их сегодняшнем населении).

Отсутствие вменяемой левой альтернативы - тоже одно из последствий многолетнего невнимания к историческим урокам. Неготовность общества к кризису на всех уровнях гарантирует, что он будет затяжным и мучительным. И призраки прошлого получат достаточно шансов, чтобы материализоваться.

И, увы, шансов увидеть колонны нацистских штурмовиков, марширующих по улицам европейских (и российских) городов, куда больше, чем надежд на то, что мы в один прекрасный день обнаружим Кинг Конга, вновь карабкающегося по этажам Эмпайр стейт билдинг.

* ОБРАЗЫ *

Лидия Маслова

Стальные трусы

Целомудрие

«Как бы избавиться от бл…ства?» - много лет систематически я слышу этот трагический вопрос от одного своего приятеля, вроде бы давно закосневшего в добросовестном ребяческом разврате. Лицо у него при этом немного смущенное, но скорее довольное, потому что физиологическое и психологическое удовольствие от разврата составляет одно из главных, необходимых удовольствий в его жизни, в которой в общем-то нет никаких объективных факторов, сдерживающих его хаотическую сексуальную активность, - за исключением вот этого странного побочного эффекта, смутного подозрения, что есть все-таки какая-то неправильность в том, чтобы едва поздоровавшись, сразу совать гениталии в человека, которого ты видишь первый и, вероятнее всего, последний раз в жизни.

Ощущение это вряд ли связано с угрызениями совести или страхом общественного порицания - просто даже в самом закоренелом развратнике иногда неожиданно просыпается то, что называется «целомудрием», и окончательно задавить это в себе не всегда удается даже годами самого отчаянного наплевательства на те моральные ограничения, которыми социум пытается загнать «основной инстинкт» в удобное ему русло. Хотя, казалось бы, о каких ограничениях можно говорить сейчас, когда общеупотребительная, обиходная мораль растянулась до совершенно безразмерного резинового контрацептива? Целомудрие в этой ситуации выглядит как-то не модно, не круто и несколько постыдно, как какая-то чрезмерно затянувшаяся девственность. Человек легко способен признаться, например, что сидит на диете и запрещает себе сладкое, но объявить на полном серьезе, что ты принципиально исключаешь из своего сексуального рациона контакты, не сопровождающиеся глубоким искренним чувством к партнеру, - значит выставить себя закомплексованным лохом, попросту оправдывающим свою непривлекательность какими-то мифическими моральными принципами.

Нетрудно догадаться, почему целомудрие оказалось сильно скомпрометированным. В процессе воспитания и социализации каждому из нас очень подробно и обстоятельно перечисляют все, что нельзя, и очень редко и не-охотно объясняют, при каких условиях все-таки можно делать то, что хочется, и не испытывать при этом угрызений совести. Все мы вырастаем здорово запуганными, боящимися своих инстинктивных желаний: по мере того как мы живем дальше, почти на каждом шагу выясняется, что как только ты сделал то, что хотел, ты неизбежно ущемил чей-то интерес, задел чьи-то чувства и, сам того не желая, причинил кому-то зло, даже если это было почти незаметное невооруженным глазом микрозло. Разумеется, человек, желающий ощущать себя хоть в чем-то свободным, первым делом посылает куда подальше целомудрие: если начать грабить и убивать, за это предусмотрены санкции, а если совокупляться направо и налево, за это не то что статьи не предусмот-рено, но к тому же и перед пацанами есть чем похвастаться. При этом человек перестает воспринимать целомуд-рие как свою внутреннюю душевную потребность, заложенную в него природой, а видит в нем исключительно навязанный ему, ненавистный социальный ограничитель. Вообще, честно говоря, при слове «целомудрие» возникают какие-то сомнительные визуальные ассоциации: представляется прыщавый девственник лет двадцати пяти, который угрюмо сидит в углу и прожигает оттуда взглядом каждую проходящую мимо женщину - он хочет ее тем больше, чем сильней ему запрещает его целомудрие. На самом деле становится обидно за целомудрие, которое является не уродливым и постыдным, а безусловно похвальным качеством: хочется сделать ему какой-то ребрендинг и реабилитировать в глазах общественности как нечто, чем можно гордиться. Для этого, наверное, стоит перевести это понятие из религиозной сферы, где оно воспринимается несколько ханжески и упрощенно как пропаганда воздержания, в светскую, где оно приобретает более широкий общефилософский смысл. В человеке, который мучается вопросом «Как избавиться от бл…ства?», говорит не менее сильная, чем половой инстинкт, психологическая потребность - ощущать себя цельным (то есть не испытывать противоречивых, раздирающих тебя на части желаний и эмоций), и мудрым (то есть понимающим смысл того, что с тобой происходит). В этом смысле целомудрие совсем не синонимично невинности - для невинного человека, не имеющего представления о пороке, проблема целомудрия, то есть сохранения своей внутренней целостности и восстановления ее, в случае если она нарушена какими-то неправильными поступками, вообще не стоит.

Апологетику целомудрия хочется начать с того, что оно вовсе не требует от вас защелкнуть на чреслах стальные трусы и ключик выбросить в пропасть. Принципиально запрещать себе половые связи, не облагороженные брачным союзом или любовными отношениями, - довольно плоское и примитивное понимание целомудрия. Это все равно, что проводить прямую зависимость между физической чистотой и духовной. Нет никакой особой цельности характера и мудрости в том, чтобы насиловать себя. Скорее некая трусость видится в том, чтобы изолировать себя от контактов с другими людьми из опасения, что они разрушат вашу внутреннюю цельность, вызвав в вас какие-то разрушительные, предосудительные желания и эмоции.

Современные философы формулируют понятие целомудрия вообще достаточно либерально, так что считающий себя целомудренным человек вполне может вести довольно сексуально раскованный образ жизни. Самое ловкое из встреченных мной энциклопедических определений гласит: «Целомудрие - положительная моральная характеристика человека, которая раскрывается в соблюдении сознательного самозапрета на познание, переживание и совершение всего того, что может ослабить или разрушить способность противостоять и сопротивляться злу». Тут мы сразу упираемся в необходимость сформулировать, что такое зло, и встаем перед фактом, что целомудрие в привязке к понятию зла оказывается крайне субъективной категорией (ну если оставить за скобками такое объективное зло, как венерические заболевания, к которым ведут беспорядочные связи). Причиняю ли я зло, ложась в постель с первым встречным, например, его жене, если она об этом никогда не узнает? Причиняю ли я зло этому первому встречному, который, если бы я проявила моральную устойчивость, пошел домой к жене и не был бы вынужден ей врать, что задержался на совещании? Причиняю ли я зло себе, когда трачу время своей единственной жизни на человека, ничем мне не интересного, кроме того, что его половые органы устроены иначе, чем у меня?

Основная проблема с целомудрием в том, что ты не всегда можешь четко отдать себе отчет, сколько в твоем влечении к человеку физиологического, а сколько душевного. Вот, например, лондонский профессор философии Роджер Скрутон довольно романтическим образом определяет целомудрие как готовность лишь на такой сексуальный контакт, который направлен на полное, не только телесное, но и душевное слияние с другим человеком. Но ведь чисто телесным ваш сексуальный контакт никогда не бывает, даже если вы забыли спросить имя вашего случайного парт-нера. Биологическое, животное в каждой личности все равно отретушировано психосоциальным, даже если это очень просто устроенный человек, не склонный к лишним рефлексиям. Совокупляясь, вы не только какие-то части тела суете друг в друга - вы неизбежно засовываете что-то свое в душу другого, в его сознание, даже будучи полностью равнодушным к партнеру и интересуясь сугубо физической стороной дела. С этой точки зрения, наверное, настоящее целомудрие заключается в умении загерметизировать свою душу на время сомнительного контакта, чтобы непроверенный и малознакомый партнер ничего лишнего в нее не засунул, не внед-рил в нее никаких психологических «инородных тел», не навязал вам своего понимания того, что происходит между вами. В конечно счете, целомудрие - это непротиворечивость и ясность вашего мышления, ваша внутренняя философия и индивидуальная этика разврата, позволяющая минимизировать его негативные последствия для личности, раз уж отказаться от него совсем выше человеческих сил.

Дмитрий Быков

Гуттаперча

Сентиментальность

Двадцатый век подарил человечеству несколько принципиально новых состояний, для описания которых нужны небывалые литературные приспособления. Как все четные века, он сильно раздвинул границы дозволенного - как в этике, так и в эстетике, - и двадцать первому столетию долго придется нащупывать их заново, определяя ценовые эквиваленты, пределы низости и конвенциональные безусловные добродетели. В этом смысле - размывающем, разламывающем, обеспределивающем, - самым показательным прозаиком ХХ века была Фланнери О'Коннор, чья слава была бы много больше нынешней, не будь ее чтение столь мучительным занятием. «Жуткая баба», - сказала мне о ней подруга-переводчица, женщина нежнейшей души, сроду ни о ком не отозвавшаяся дурно. О'Коннор всю жизнь мучалась от волчанки, от которой и умерла в 39 лет, - немудрено, что проза ее так болезненна (вдобавок, как большинство настоящих южанок, она была пламенно религиозна). Наиболее известен ее рассказ «Хорошего человека найти нелегко», обжегший глотку многомиллионной читательской аудитории; О'Коннор гениально создает наиболее типичные для ХХ века ситуации, когда герой (и читатель) ждет, что над ним вот-вот смилостивятся. Ну нельзя же, чтобы не смилостивились. Так не бывает. Ведь я уже сделал все, что они сказали, и готов сделать все остальное. Ведь я их уже почти люблю. Вот сейчас, сейчас они меня пожалеют, и из глубины моего сердца прольются благодарные слезы. Ничего подобного, разумеется, не произойдет: с тобой сделают все, что собираются. Так получается, по крайней мере, в прозе этого сумасшедшего автора - но сумасшедшие, как показал опыт, не обладают патологически жестоким нравом. Это они с обостренной чувствительностью реагируют на чужую жестокость. О'Коннор всего лишь угадала генеральный тренд. Скажем, еще лет двадцать тому назад почти невозможно было себе представить, что государство станет держать на цепи больного СПИДом, вдобавок полуослепшего, или томить в заключении мать двоих детей, вдобавок беременную, за которую просит чуть не вся творческая интеллигенция плюс тысяч шестьдесят нетворческой. Представить, что будет создан отдельный сайт, на котором другие люди изо всех сил требуют не выпускать мерзавку, тоже было очень трудно. Короче, хорошего человека найти нелегко.

Но даже у этой страшной женщины, многие тексты которой так и не дают читателю ответа - зачем она так изощренно издевается и кому от этого хорошо, - случаются удивительные прорывы вроде рассказа «Озноб», в котором человеку все-таки даруется спасение, одинаково неожиданное для него, читателя и автора. Автор сам, кажется, изумлен: что это меня пробило? Обычно я вроде свидетелей не оставляю… Короче, там молодой клерк в Нью-Йорке чувствует приметы некоей страшной болезни, окончательно его измучившей: слабость, аппетита нет, ночной пот, лихорадка, обмороки, все прелести, и все непонятно отчего. Он худеет и бледнеет не по дням, а по часам, и наконец возвращается в южный штат, под крыло матери, умирать. Лежит, умирает. Старый семейный врач, воплощенный здравый смысл, скучно ездит к нему, скучно расспрашивает, берет бессмысленные анализы и уезжает, и так три месяца. А потом однажды входит торжествующе и заявляет: «Как, микроб, ты ни хитрил - старый док тебя словил!» Он обнаружил-таки роковую заразу, злокозненную бактерию, какой-то, что ли, ботулизм, - и теперь герой, приготовившийся несправедливо и страшно сдохнуть во цвете лет, будет в два счета поставлен на ноги. Конечно, романтической ранней смерти, о которой он столько успел передумать, уже не будет, - но что значит романтика по сравнению с возвращенной, чудесно дарованной жизнью! И по телу героя пробегает никогда прежде не испытанный, легкий озноб - вроде дуновения тихого ветра. Того тихого ветра, о котором много думала и писала страстная католичка О?Коннор: «И сказал: выйди и стань на горе пред лицем Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, [и там Господь]». Это третья Книга Царств, глава 19, ст. 11, 12.

Вот это, в словах кратких и мощных, наилучшее описание того, как работает сентиментальность; как вызывается то особое, ни с чем не сравнимое слезное умиление после сильного и жестокого потрясения, которое одно и есть истинная задача всякого настоящего искусства. Но описанный в Книге Царств «тонкий хлад» не подействует сам по себе, да сам и не явится: сначала должен быть ветер, раздирающий горы. И тогда чудесно спасенный ощутит всю весомость внезапного дара и всю невозможность его: совсем уж было разуверился, что в мире осталось что-то человеческое. И на тебе.

К сожалению, жестокость входит в состав сентиментальности непременным и важным компонентом, но это не та самоцельная жестокость гордыни, о которой я писал в предыдущем опусе, посвященном наиболее ненавистному для меня пороку. Там человек мучает ближних и забавляется, выводя из этого свою сверхчеловечность; сентиментальность - жестокость ответная, защитная. Надо как-то пробить человека, чей болевой порог превышен: он такого насмот-релся, что трагедии повседневной жизни его не трогают. Требуется шок.

Сентиментализм возник, дорогие ребята, как реакция на век просвещения; он пошел, конечно, не от Томсона и Грэя, не от Ричардсона даже, не от всех тогдашних британских эмо, полагавших долгом постоянно плакать и ломать ручки, - но от Стерна, священника, хорошо понимавшего, что такое тонкий хлад. В его сочинениях не было ничего особенно ужасного - только сплошные контрасты, переходы от безвредных кощунств, как выразился бы Бабель, к высокому пафосу и обратно. Читателя надо было слегка потрясти, чтобы он расчувствовался; но уже Карамзин, адаптируя сентиментализм к русским нравам, понял, что бить надо ниже пояса. Его «Бедная Лиза» заставляла подростков рыдать на протяжении добрых полутора столетий, прежде чем стилистическая избыточность и прогрессирующая архаичность не сделали эту историю скорее смешной, чем печальной. Что касается солнца нашей поэзии, то оно было удивительно невосприимчиво ко всему чувствительному и любило над ним издеваться, как, скажем, над несчастным Кюхельбекером, жестоко страдавшим в лицее от одиночества и тоски по дому. Солнцу нашему не по чему было тосковать, семья его не больно-то любила; зато он всю жизнь потом тосковал по лицею и на последней встрече с товарищами разрыдался-таки. В принципе ему - хоть и универсальному, и всеобъемлющему - были понятней грубые, сильные, дневные чувства; что до эмоций более тонких - тут на первом месте было раскаяние: «с отвращением читая жизнь мою» и т. д., и к тому были, что скрывать, основания. Жалобное умиление, сострадание к сирым и убогим мало ему свойственны: отсюда - жесточайшая пародия «Станционный смотритель», сардонический смысл которой первым вскрыл Гершензон. Дуня сбежала с офицером и счастлива, а маленький человек Самсон Вырин страдает и мечется, и гибнет в конце концов, но жалко ли нам маленького человека Вырина, пропавшего ни за что? Мы над ним горько смеемся; и не надо приписывать Пушкину чувства, менее всего свойственные его здоровой, петролюбивой, сильной натуре. В этом смысле и Гоголь, при всей своей болезненности, еще чужд поначалу всяким сантиментам: существо солнечное, малороссийское. Но вот он приехал в Петербург - и на страницы его выполз Акакий Акакиевич, идеальное воплощение сентиментальности, нежность и ужас в одном флаконе, последний из последних, беднейший из бедных, обернувшийся после смерти гигантским привидением, срывающим шинели с сильных мира сего. Вот вам русский сантимент во всей его наглядности: так жалко, что убил бы.

А уж Лермонтов - это классический сентименталист, словно рожденный потрясать читателя, разжалобливать его с такой силой, какая только у офицера-головореза и возможна. Никто больше не умел извлекать такого чистого, небесного - и жалобного звука. Он душу младую в объятиях нес для мира печали и слез… Но это бы еще полбеды, а ужасное это стихотворение про дубовый листок, над которым рыдал умирающий Бунин! И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый»… Господи, какая Чарская, какой журнал «Игрушечка» произвели бы на свет что-нибудь подобное?! Чтобы так написать, нужно быть поистине немного садистом - знал ведь, на какие болевые точки нажимает, на каких играет струнах! Сам под смертью ходит ежедневно, дружит с чеченцами, тоже головорезами, известен такими безжалостными шутками, что дошутился в конце концов - вывел-таки из себя простака Мартынова, который перед смертью только и сказал: была бы еще раз дуэль - еще бы раз его убил… Окуджава, помнится, многим пересказывал эту историю и добавлял: неспроста. Что-то там такое было, мы не все знаем. Это, конечно, изнанка сентиментальности: ведь тот, кто умеет разжалобить, - отлично знает, как взбесить, а то и раздавить. Но знание собственных слабых и уязвимых сторон предполагает - по крайней мере у большинства - уважение к чужим; и потому Лермонтов, думается, последней черты все же не переходил. Как, однако, совместить этот образ циничного мальчишки, который так и торчит из его писем, - и «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою»? Поистине, чтобы выбить у читателя слезу, надо обладать медвежьей силой: заметим, что сентименталисты в массе своей не самые приятные ребята.

Впоследствии таким же контрастом поражал Куприн, тоже офицер: невозможно ведь без слез перечитывать «Кадетов», где, помните, у маленького кадетика с курточки оборвали пуговицы. А мама старалась, пришивала. И каждый, пишет Куприн, хоть раз в жизни да был таким кадетиком в курточке, сшитой дома любящими руками. Это кто пишет? Это пишет человек чудовищной физической силы, подрабатывавший одно время борцом в цирке; организатор столь циничных розыгрышей, что товарищи, завсегдатаи «Вены», и те от него шарахались. Пьяница, заслуживший уважительную эпиграмму: «Если истина в вине, то сколько истин в Куприне?!» Медведь, забияка, кутила, предупреждавший при знакомстве картавой своей скороговорочкой: «Задираться со мной очень не советую». Злопамятнейший, ничего не забывавший и не прощавший, - но как начнет давить коленом на слезные железы, так читателю и карачун. В детстве я бесконечно ревел над «Королевским парком», давно не перечитывал, а ведь и сейчас, наверное, зареву. Там старые короли, после всемирной революции сосланные за ненадобностью в дом престарелых, прогуливаются по аллеям городского парка, ссорятся, доспоривают никому не нужные старые споры, - и вдруг девочка подбегает к одному такому дедушке и предлагает ему сахарное яичко. А он не может съесть это яичко, у него нет зубов. Тогда девочка, расчувствовавшись, зовет папу: папа, давай возьмем дедушку к нам! «Что ж, возьмем», - покряхтев, вздыхает папа. И старого короля принимают в семью, но, прежде чем отправиться в новое жилище, он останавливается среди садовой аллеи и дрожащим голосом произносит: «Не думайте, что я… совсем бесполезен! Я могу клеить… прелестные коробочки… из цветного картона!»

Ведь это сделано, в общем, на пальцах. Но прошибает - может быть, именно по контрасту с самой купринской личностью, которая чувствуется в каждой фразе: видно, что сильный человек пишет, властный, склонный к простым решениям. Сентиментальность - вот, сформулировал наконец, - это именно искусство сильных, пребывающих во временном отчаянии. Слабый слабого не пожалеет, закон такой, много мы видели ему подтверждений; впервые на эту мысль навел меня Константин Райкин, чей острый и парадоксальный ум давно б наплодил ему врагов, когда бы бесконечное, чисто физиологическое обаяние не уравновешивало этой опасной черты. Заговорили про Чаплина - должно быть, говорю я, все-таки исключительных душевных качеств был мужчина, несмотря на свинство с подругами и высокомерие с коллегами. Другой не мог бы так изобразить сирого-малого-убогого… А знаете ли вы, говорит Райкин, какая это страшная сила - сирый-малый-убогий? Как мало он сам склонен кого бы то ни было жалеть? Чаплинский бродяга - это не маленький человек. Попрошу не путать. Это большой человек, переживающий временные трудности. А маленький человек - это гоняющийся за ним констебль или мысленно пожирающий его толстяк из «Золотой лихорадки».

Прошибить современного человека еще трудней - тут требуется железный кулак. Как-то Юрий Буйда, сам писатель огромного темперамента и неоцененной покамест изобретательности, сравнил Петрушевскую с, тысячу раз прошу прощения, классическим немецким офицером, который собачке лапку лечит, а через час идет пытать. Не знаю, какова Петрушевская в жизни, - говорят, очень обаятельна, - но думаю, что жести ей не занимать. С ней трудно, должно быть, и за своих она глотку порвет. Вот Татьяну Толстую - резкую, большую, часто грубую - я не боюсь совершенно: я не чувствую в ней и близко той силы, которая есть в тихой и язвительной Людмиле нашей Стефановне. Потому что и проза Толстой, в общем, не сентиментальна: была попытка в «Петерсе», но - малоудачная. Никого по-настоящему не жалко, и слишком много в мире горячей, цветущей прелести, чтобы отвлекаться на больное и бедное, слабое и жалостное, одинокое и трогательное. Вот веранда с цветными арлекиновыми стеклами, вот радуга вокруг шланга, вот граммофон со старыми пластинками - ребенок в детской, да и только. Сплошное счастье. Нет, сентиментальность - искусство непрощающих, тех, кому с детства оттоптали душу: ничто, кроме одной кровоточащей раны их внимания не привлекает, ничто не веселит. Маниакальная сосредоточенность на несчастных. Как смеешь ты пахнуть, куст сирени, как смеешь ты вообще тут светить, звезда, когда где-нибудь в печальной однокомнатной квартире лежит парализованная старуха, а у постели ее сидит больная дочь?

Сентиментальность как род литературы требует, конечно, определенной редукции мира, такого фильтра на глазах: отмечено Лидией Гинзбург, разбирающей поздние толстовские очерки. Вот, пишет Гинзбург, Толстой дает портрет умершей прачки - и подчеркивает ее мягкие тускло-золотистые волосы, и кроткое выражение бледного лица. А другой автор, объективный, упомянул бы, допустим, ее большие красные руки или вспомнил бы, как груба бывала эта прачка, потому что кротких прачек не бывает (или уж они умирают совсем рано: профессия не располагает к душевной мягкости). Но Толстой сделал так, что нам запомнились кроткие мягкие волосы, и мы рыдаем над прачкой, и все сентименталисты мира подносят к нашим глазам именно такие линзы, чтобы самое жалкое и трогательное бесконечно укрупнилось, а все земное и пошлое отодвинулось в бесконечность. Ведь даже у героев Петрушевской есть какие-то свои радости, даже у всех этих параличных старух и их непутевых, всегда беременных дочерей; но автор этого не видит в упор. Он видит то, что так убийственно, так жарко и жалко назвал «робкой любовью», и в результате мы дергаемся, припеченные каленым железом жалости, и временами ненавидеть автора готовы за то, что он снова и снова к нам прикладывает это клеймо; но автор знает, что иначе с нами нельзя.

Собственно, только это качество - знание всех болевых точек собеседника и умение нажать лишь на некоторые, и то не до смерти, а только чтобы потревожить зажиревшую душу, - я ценю в людях больше всего и опознаю мгновенно. В сказках, которые мне рассказывала мать (и которые она рассказывает теперь внукам, тоже весьма до них охочим), всегда есть какие-нибудь этакие чудовищные детали, их хватало, чтобы я на ночь разревелся. И жена отлично это умеет, и обнаружив когда-то эту черту в ее первых рассказах, опубликованных еще в Сибири, - я влюбился сначала в эту прозу, а потом и в автора. Мне всегда хотелось несколько ее переиродить, что ли, доказать, что я могу не хуже, и потому весь первый год брака мы соревновались в выдумывании жестоких и трогательных историй, в которых рассказчик представал максимально бедным, всеми гонимым… Один раз я довел-таки ее до слез, которых она ужасно потом стеснялась. Сын благополучно перенял эту гнусную, но спасительную способность - со страшной силой изображать слабость; несколько раз он попробовал рассказывать сказки про бедного себя, чтобы не ходить на английский, - но мы ребята тертые, нас на мякине не проведешь.

Лучшие стихи на эту тему написал, конечно, Лев Лосев - человек большой сдержанности и даже холодноватости, но другой бы и не выдержал лосевской жизни, со всеми ее внутренними драмами, эмиграцией и ее последствиями. Могучее это стихотворение, короткое и опять-таки предельно простое, дало нам лучший, пожалуй, символ самой тонкой из добродетелей - гуттаперчу. Нет ничего гибче - но и ничего прочней:

Как осточертела ирония, блядь;

ах, снова бы детские книжки читать!

Сжимается сердце, как мячик,

прощай, гуттаперчивый мальчик!

«Каштанка», «Слепой музыкант», «Филиппок» -

кто их сочинитель - Толстой или Бог?

Податель Добра или Чехов?

Дадим обезьянке орехов!

Пусть крошечной ручкой она их берет,

кладет осторожно в свой крошечный рот.

Вдруг станет заглазье горячим,

не выдержим мы и заплачем.

Пусть нас попрекают сладчайшей слезой,

но зайчика жалко и волка с лисой.

Промчались враждебные смерчи,

и нету нигде гуттаперчи.

Ну как же нет! Она-то уж - никуда не девается. Смею напомнить, что написал эти стихи не какой-нибудь нежный лирик - нет, их написал человек железный, желчный, в чьей ненависти столько страсти и упорства, что куда любому современнику. «Не присягаю, Сатана, тебе служить, иди ты на!» Воистину - только тот и способен очень сильно жалеть, кто умеет очень крепко ненавидеть; и весь Некрасов такой, с его надрывом и желчью. Не знаю насчет сестер тяжести и нежности, но сестры злоба и нежность - это да, видел многократно. «Не ходят одна без другой».

Почему? Потому что каждый из нас, кому хоть раз было жалко зайчика и волка с лисой, поклялся в душе самой страшной детской клятвой ненавидеть и по мере возможности гнобить любого, кто их обидит. Потому что только тот и делает самые великие и страшные дела, кто раз в жизни пожалеет лошадку, рыжую лошадку с плачущими глазами, избитую извозчиком.

Правда, тут у Достоевского преувеличение. Старуху бы такой человек все-таки не убил. Он бы написал «Преступление и наказание» или что-нибудь вроде.

Захар Прилепин

В мерчандайзеры хочу - пусть меня научат

Наивность

Наивный юноша, увольняющийся из спецназа, в 199+ году я прибыл в город N в надежде найти работу. На предпоследние деньги купил я пышные, как перины, газеты с вакансиями, разложил их на полу и прилег рядом.

Сердце мое подрагивало в приятных предчувствиях. Меня возбуждало самое слово «вакансии», в нем слышался гул моего бесконечно очаровательного будущего.

Сейчас я найду себе отличную работу, был уверен я, и мне будут платить много денег, ведь я молод, красив, обаятелен. То, что я никакими полезными навыками не обладал, и последние пять лет ничего не держал в руках, кроме автомата, меня не волновало.

О, наивность юношества. Единственный способ познания мира.

Ввиду того, что ни плотником, ни столяром, ни газовщиком, ни крановщиком я быть не мог по определению, мое внимание сразу привлекли наб-ранные крупным шрифтом, изобилующие восклицательными знаками объявления о поиске «экспедиторов» и «продавцов-консультантов». Это как раз то, что мне нужно, был уверен я. Я стану лучшим в мире экспедитором. Тем более что все эти вакансии, согласно объявлению, были высокооплачиваемы.

На звонок ответила светлым и сладостным голосом особа женского пола: «Здравствуйте, меня зовут Катя. Давайте знакомиться?»

Несколько легкомысленно улыбаясь, я назвал свое имя.

- А сколько вам лет?

Прозвучала цифра.

- Замечательно! Учитесь, работаете?

Выяснилось, что и с первым, и со вторым в моем случае покончено; но со вторым - временно.

- Очень хорошо! - неизменно реагировала моя очаровательная собеседница, улыбаясь за кадром. Сердце мое при каждой положительной реакции сладко вздрагивало. «Подхожу! Подхожу! - пели в душе ликующие птицы. - Нет, все-таки у меня замечательные данные: и возраст, и образование…»

- Итак, мы предлагаем вам следующие вакансии, - сообщили мне, перечисляя. - Вас что-то заинтересовало?

Конечно, заинтересовало, особенно обещанный размер зарплаты. «Вас будут ждать по такому-то адресу».

Фирма, куда я направил стопы, имела внушительную железную дверь, которую мне открыли только после того, как я назвал фамилию в домофон и показал паспорт охраннику в белой рубашке и галстуке.

Приемная выглядела прекрасно: солидная мебель, успокаивающие обои, ковер, за спиной миловидной секретарши музыкальный центр с большим выбором компактов.

Присев на диванчик, с презрением или, гораздо реже, с интересом оглядывал я своих конкурентов. В основном, молодых людей мужеского пола. Некоторые нервничали, некоторые вели себя развязно. Секретарша, улыбаясь, раздала всем анкеты. Нервные буквально выхватили анкеты из белых душистых рук; наглые брали лениво, не вставая, и тут же спрашивали: «Ручку дадите, что ли?» Секретарша была выдержана и корректна: «Вот, пожалуйста».

По заполнении анкеты, меня и еще одного молодого человека пригласили в кабинет к директору.

Директор был красив, подтянут, молод - не старше тридцати. Одет безуп-речно, ногти на руках будто полированные.

Первый вопрос: как вы, и вот вы, потеряли работу?

- Нахожусь в отпуске и ищу новое место, - поясняю я.

- Причина? - генеральный директор смотрит серьезным и твердым взглядом.

Называю убедительную причину; на лице директора удовлетворение.

- А вы, Толя? - обращается он к парню, зашедшему вместе со мной.

- Я не работаю.

- Как давно?

- Год.

- Как случилось, что вы целый год (ударение на двух последних словах) не работаете?

- Не мог устроиться.

- Куда вы устраивались?

- На завод.

- Но у меня же не завод! - директор изображает некоторое неудовольствие. Спрашивает у нас про образование, и я снова в выигрышном положении перед несчастным Толей.

- Итак, - переходит директор к делу, - я не могу взять на работу всех подряд. Мне нужны люди деятельные, инициативные и коммуникабельные. Работа сложная, требующая физической активности. В моей фирме 72 человека, все с 08.00 до 19.00 находятся в разных местах города, выполняют всевозможные задания. Вы коммуникабельный человек? - спрашивает он у меня. Как можно красноречивее убеждаю его в этом.

- Ну что ж (отлично выдержанная пауза), вы мне (пауза по типу «секундная задумчивость») нравитесь. Но, естественно, я не могу вас сразу поставить начальником отдела. Мне нужно на вас посмотреть в деле. Можете завтра посвятить нам целый день?

- Конечно, могу, - немедленно соглашаюсь я, уже уверенный, что через неделю я точно буду начальником отдела.

- Завтра в 08.00 сюда же. Всего хорошего.

Крепкое мужское рукопожатие. С трудом сдерживаю довольную улыбку, которая все-таки проявляется, когда я слышу за спиной:

- Ну, а что же мне с вами делать, Толя?

В сердце моем расцвела ясная уверенность, что я всю жизнь мечтал быть экспедитором или мерчандайзером. Даже не зная смысла этих слов.

На другой день в полвосьмого я на месте. Топчусь у железной двери. Не пускают. Строго тут у них, сразу видно - порядок. Это вам не «хочешь похудеть - спроси меня как». Собираются претенденты. Чем больше претендентов, тем меньше мне нравится происходящее. Нас впускают. В приемной за десять минут набирается человек тридцать. Мало того, что неудачливый Толя здесь и масса подобных ему нервно подрагивающих юношей, - среди созванных на подготовительный день обнаруживаю вместе с нами прошедшую тяжелый отборочный день женщину бомжеватого вида, которая, открыв сумку (в ужасе ожидаю, что она достанет что-то вроде бутерброда), извлекает оттуда пачку календариков и тут же преподносит в качестве подарка соседям, затем секретарше.

В соседней с приемной комнате слышны звонкие юношеские голоса, шум, крик, визг и хохот. «Что у них там, театральный кружок?» Со временем шум упорядочивается, мне слышно, как за стеной произносят бойкие речовки, но разобрать слов я не могу.

Наконец вся эта толпа из соседней комнаты вырывается на волю, мальчики и девочки - все куда-то уходят, при расставании хлопая друг друга по ладошам - эдак, по-американски, вертикально поставленной рукой.

Юноши с несытым вожделением в глазах считают своим долгом хлопнуться ладошками с невозмутимо улыбаю-щейся секретаршей. «Дурдом какой-то», - раздраженно думаю я, но тут же одергиваю себя: «Ну, просто у них тут веселая и дружественная обстановка, сплоченный коллектив».

Меня вызывают к директору.

- Как дела? - сегодня в его голосе звучит целая гамма жизнеутверждающих чувств, вплоть до полного восторга.

- Отлично! - в тон ему отвечаю я. («Чего мы так кричим?» - думаю про себя.)

- Вот, даю тебе наставника. Знакомься, это Андрей. Пообщаешься с ним, он тебе все объяснит.

Выходим. С нами еще один парень - видимо, уже некоторое время поработавший. Иные мальчики и девочки, вооружившись объемными пакетами, расходятся по улице в разные стороны.

Я спрашиваю у Андрея, чем занимается фирма, в душе уповая, что все будет в порядке.

- Сейчас поедем совершать сделку - все увидишь.

Ну, сделку так сделку. Садимся в автобус, разговариваем. На конкретные вопросы мой собеседник отвечает пространными фразами, где фигурируют «дистрибьюторы», «бонусы» и прочие приметы серьезного дела.

- Давай-ка с начала, - обращаюсь я к нему. - Что у вас означает «бонус»?

Наставник насмешливо смотрит на меня: «Чудак-человек - бонуса не знает».

- Ну, например, у нас каждое утро проводится конкурс на лучший анекдот. Выигравшему - три червончика. Бонус.

- Понятно.

- Приедет глава московской фирмы - бонусы будут до 100 долларов.

- За лучшие анекдоты? («Определенно дурдом».)

- Нет, лучшей команде, набравшей большее количество единиц.

- Каких единиц?

- Все реализованное исчисляется единицами.

Я начинаю уставать:

- И для чего ты реализовываешь эти единицы?

- Ну, вот представь, что вместо цент-ральной городской ярмарки - гора мусора. А под этой горой - дипломат с акциями. Будешь копать?

Я молчу. Он окликает меня по имени. Собираю остатки энтузиазма: может, я просто мнителен?

- Конечно, буду, Андрей. Вот ты до чего докопался?

- До многого. Сейчас мы заедем ко мне домой - я тебе покажу сертификат профессионализма, который я недавно получил.

Заехали. Недовольная молодая жена открыла дверь и сразу пропала куда-то. Будто к реликвии, мой наставник подвел меня к вставленной в рамочку бумаге. У меня дома таких много, называется «Почетная грамота». Давали их мне, как пионеру, с неизменной активностью участвовавшему в Ленинских маршах. Только с печатями. А на этой грамоте печати не было. Посередине украшенного нелепыми вензелями листа чернела гордая надпись: «Сертификат профессионализма», под надписью - приписанная от руки, корявым почерком, видимо, самого профессионала в неведомой пока области, его же фамилия. В левом углу, напротив отпечатанного слова «директор», - неразборчивая подпись. Кто ты, директор? И чего именно?

Андрей смотрел на меня с искренней гордостью. Я заглядывал ему в глаза с интересом, сдерживая желание пощелкать у него пальцами перед лицом, сначала слева, потом справа.

- Андрей, покажи мне, пожалуйста, как ты работаешь. Мне интересно.

- Ну, ладно, примерно это выглядит так. Я буду показывать, а ты записывай. Основой умелой работы является знание краткого курса, именуемого «Пять шагов, восемь ступеней».

«Через две ступени, что ли, надо шагать?» - пытаюсь в уме найти логику.

- Вот ты клиент, - говорит мне наставник. - Первые шаги: улыбаться, смотреть глаза в глаза. Итак, начнем.

Неожиданно мой наставник распахнул взор мне навстречу; казалось, что он превратился в парус и сейчас его унесет.

- Здравствуйте! - воскликнул он, глядя на меня глазами мягкими, как шанкр. - Как дела? Сегодня у нашей фирмы юбилей. На ярмарке с 12-го числа открывается выставка-распродажа товаров нашей фирмы. Мы предлагаем вам в качестве ознакомления несколько вещей, которые будут представлены на выставке, но, конечно, гораздо дороже!

Взгляните: часы. (С изяществом провинциального фокусника мой наставник достает коробку, на которой изображены старомодные, мышиного цвета часы.) Такое ощущение, что в коробке ничего нет! На самом деле! они! там! - прекрасные, подходящие к любой мебели, безотказно действующие часы. Не мне вам говорить, что они в любом магазине стоят от 700 рублей. Наша цена - всего шесть червончиков.

Но и это еще не все. (Извлекается колхозная косметичка.) Мне ли вам говорить, что мех чернобурки - самый дорогой из всех пушных зверей. Шесть кисточек из меха чернобурки находятся в данной косметичке. (Открывает неказистую коробочку, я вижу что-то наподобие небольших акварельных кисточек, которыми когда-то в школе неудачно пытался передать бредовые тона заката.) Точно такая же, но чуть побольше, - продолжает наставник, - на ярмарке стоит 200 долларов. Мы предлагаем всю косметичку всего за пять червонцев. Но здесь есть еще сюрприз. (Сует мне в руки эту гадость.) Нажмите на кнопочку. (Нажимаю, и за зеркальцем загорается нудный желтый цвет, смутно схожий с тем, что наводит тоску в уборных поездов дальнего следования.)

Сейчас зима, темнеет рано, - продолжает Андрей работу со мной, «клиентом». - Косметичка с таким сюрпризом будет незаменимым подарком вашей подруге или матери. Но и это! Еще! Не все! Вы, конечно же, видели рекламы степлера по второму каналу ТВ. Его закупочная цена - 12 долларов. Не мне вам говорить о его назначении. («А какое у него назначение?» - подумал я.) Склеивать пакеты! Продукты в пакетах, склеенные степлером, купленным у нас, могут храниться сколько угодно! У нас, ввиду праздника, он стоит всего четыре червончика. Если вы купите все эти товары, общая стоимость которых составляет всего 150 рублей, вас ожидает сюрприз.

Тупо смотрю на своего наставника.

- Обычно спрашивают, что за сюрприз, - недовольно подсказывает он.

- Что за сюрприз (без вопросительного знака).

- Детский конструктор! (Извлекается пластмассовая машина, набитая детдомовскими, разного размера кубиками.) Данный конструктор включает в себя 124 детали. В любом магазине он стоит не менее 200 рублей. Купившему у нас весь набор конструктор достается! бесплатно! Итак, покупаете? - Андрей вошел в роль.

- Да, - говорю, - заверни.

- Подожди, - останавливает наставник. - Последний шаг - re hech, то есть, двойной оборот.

- Что это?

- Продолжаем разговор с клиентом, - Андрей вновь преображается. - Стоит ли напоминать, что на носу столько праздников! Данный набор будет лучшим подарком вашим друзьям! И если покупают еще один набор, - на мгновение он выходит из роли, - то я говорю: «А ваш директор только что купил восемь наборов! Слабо еще пару? Неужели у вас так мало друзей?» - Андрей придвигается ко мне в упор.

- Я все покупаю, вместе с пакетом.

На мою иронию наставник не реагирует, и сразу, без перехода, рассказывает мне про восемь ступеней, а потом еще про готовность ко всему и веру в свое дело.

Третьим в нашей компании был паренек лет восемнадцати, все руки в наколках. На улице спрашиваю его тихо:

- Недавно вернулся?

- Ага, четыре месяца.

- Как попал на эту работу?

- Три месяца искал. Нигде после тюрьмы не берут. А здесь - всех подряд.

На что- то еще надеясь, спрашиваю у Андрея:

- А как же экспедиторы?

- А их вакансии уже заняты, - отвечает он мне.

Опечаленный, но еще не разочаровавшийся, вернулся я в свой дом, и вновь улегся животом на газеты, подтаскивая за шнур телефонный аппарат, который цеплялся за ковер, что твой котяра.

Зачем- то снова набрал телефон той фирмы, где был.

- Алло, это по поводу работы, - сказал я.

- Давайте знакомиться, меня зовут Катя.

- Потом познакомимся. Катя, меня интересует, какие вакансии вы предлагаете.

- У нас открыты вакансии экспедиторов, торговых представителей…

- Я сегодня с утра был у вас, - перебиваю ее. - Мне предложили поносить пакет с барахлом. Вы скажите, у вас есть вакансии экспедиторов?

- Уже нет, - ни капли не смутившись ответили мне.

Порывшись в газете, обнаружил я другое объявление: «Все на музыкальный склад - требуются продавцы-консультанты». Немедленно позвонил, помогая нетерпеливым пальцем телефонному диску возвращаться на место.

- Девушка, - начал первым, - я хотел бы участвовать в конкурсе на должность продавца-консультанта. У вас есть такая вакансия?

- Конечно, молодой человек. Обязательно отличное знание музыки. Дело в том, что в нашем городе открывается сеть музыкальных магазинов, и…

- Все понял, - оборвал ее я, - давайте знакомиться.

На следующий день я уже произносил свою фамилию в домофон на железной двери. Вошел в коридорчик, где из подсобной комнаты доносились речевки и смех. Отчего-то не ушел сразу.

Директриса, коротко стриженая блондинка, в красивых тонких очках, лет тридцати, свободно расположилась в кресле.

- Присаживайтесь, - предложила и мне.

Я присел, облокотившись для удобства на внушительный и широкий стол. Не поднимая на меня глаз, что-то записывая, директриса сделала мне замечание:

- Это. Мой. Стол.

Пожав плечами, оставив при себе: «А это мои локти», извинился и убрал руки. Табуретка, которую мне предложили, была маленькой и неудобной, вынуждая сидеть либо по-кадетски прямо, либо по-стариковски ссутулившись. А ведь в прихожей, вспомнил я, располагалось с десяток отличных кресел.

«Методы, как в уголовном розыске, - подумал я, брезгливо ежась. - Им надо сразу унизить».

- Давайте знакомиться. Меня зовут… - холодно улыбаясь, заговорила директриса. - Наша организация называется «Творческая студия Дома офицеров», то есть работа творческая, дисциплина - армейская. («При чем здесь продавец-консультант?» - думаю. Еще думаю: «Вот сидит наглая птица в чулках и рассказывает мне про армейскую дисциплину».) Итак, чем вы занимались до сегодняшнего дня?

Честно рассказываю.

- Надо же, какой разброс, - говорит она.

- Я думаю, что это плюс, - отвечаю.

- Ну, хорошо. Я хотела бы сразу вас предупредить: коллектив у нас боевой, веселый. Для ребят выйти на главную городскую улицу и спеть песню не проб-лема.

- Веселый коллектив - это замечательно, но я, собственно, слышал, что вы предлагаете вакансии продавцов-консультантов.

- Почему я вам что-то должна предлагать? Я вас первый раз в жизни вижу!

Определенно, эта дама получала удовольствие от своей работы.

- Я готов участвовать в любом конкурсе и для этого сюда пришел, - ответил я, мягко улыбаясь.

- Чем вы увлекаетесь? - перевела она разговор.

- Музыкой. («Ну не макраме же, если я здесь!») Некоторое время играл в рок-группе.

- Вы вообще общительный человек?

- Очень общительный. У меня две тысячи друзей.

- В конкурсах, КВНах участвовали?

- Несколько десятков раз. И в половине случаев получал призы.

- Ну что же. Вы мне нравитесь. Вы можете посвятить нам целый день?

- Конечно, могу.

- Завтра, в восемь утра.

- Я обязательно приду, - перебиваю я, - но мне очень интересно, чем я буду заниматься.

- Вы будете работать.

- Что именно я буду делать?

- Я дам вам наставника, и вы увидите.

- Вы не могли бы мне сразу сказать?

- Заниматься деятельностью, напрямую связанной с музыкой.

Не получается у нас разговаривать.

- Вы мне скажите, пожалуйста, - насколько могу убедительнее прошу я, - мой наставник будет рекламным агентом?

- У нас есть постоянные клиенты («Видимо те, кому хоть раз что-то сбаг-рили»), есть новые.

Крепкая девушка. Военную тайну не выдаст. Иду на «ты».

- Я вот вчера зашел в одну фирму, так они дали мне пакет с помойным барахлом и попросили убедить как можно больше прохожих, что выгоднее купить содержимое пакета всего за 150 червончиков, чем, умаявшись в очередях, выложить несколько сот долларов за тот же товар в магазине. Запевки, кстати, в той фирме такие же, как у вас. Самое главное, я все это умею, даже лучше, чем эти ваши дети - пять шагов, восемь ступеней, - но я не буду этим заниматься.

Директриса смотрит на меня, честное слово, это так - смотрит ледяными глазами.

- Чтобы чего-то добиться в жизни, нужно столько говна разгрести, - говорит она, едва шевеля тонкими губами.

(Помните гору мусора вместо цент-ральной ярмарки? Знаменательное совпадение.)

- Так вы напишите тогда в объявлении, что набираете артель ассенизаторов, - советую я.

- Покиньте мой кабинет, пожалуйста, - попросила меня директриса, при этом что-то нервное делая ногой под столом. Тут же из подсобной комнаты вышел рослый мужчина, столь старательно игравший желваками и челюстями, что походил на сумасшедшего с нервным тиком.

Я засмеялся, глядя на него. Встал, уперся руками в «ее» стол и, не нашедшись как сострить, сказал директрисе в очки:

- С удовольствием! С удовольствием покину ваш кабинет!

Вышел в приемную, там меня встретила неизменно улыбающаяся секретарша.

- Я там вашего босса обидел, - сказал ей.

- Замечательно! - по привычке ответила она, вся сияя.

На улице подставил лоб снежку, перешел дорогу, направил стопы к магазину, купить пива на последнюю мелочь.

На дверях магазина висела надпись: «Вход рекламным агентам, всевозможным торговым представителям строжайше запрещен. Штраф 50 рублей».

«Надо же, - подумал я, - с собаками можно, можно детям с мороженым, можно в нетрезвом виде, верхом на лошади - и то, наверное, можно. Но не дай Бог, чтоб с пакетом в руках и с речью: „Сегодня у нашей фирмы юбилей“».

В последующие недели меня вновь занесло еще в несколько подобных фирм, предпоследний раз меня выводили с охраной, в последний раз - просто не пустили, когда я назвал свою фамилию в домофон.

Теперь я даже жалею, что не остался работать там, в одной из этих контор. Уверен, что скоро я бы возглавил отдел. Я очень серьезно это говорю. Какой бы любопытный случился со мной опыт, с какой первозданной глупостью пришлось бы мне столкнуться, с какой беспримерной подлостью…

Но я был недостаточно наивен.

Впрочем, я, кажется, догадываюсь, чем сегодня занимаются эти люди, встретившиеся мне тогда директрисы и директора своих многолюдных фирм. Тогда им было 30, сейчас - 40, они еще молоды. Их опыт актуален, речовки снова в моде, они еще научат разгребать всевозможный мусор глазастое и жадное до бонусов юношество.

Дмитрий Данилов

Туда и обратно

Терпение.

Пам-пам, па-па-па-пам, па-па-па-пам.

Пам-пам, па-па-па-пам, па-па-па-пам.

И так еще много раз.

Мелодия называется Motivation. Она внедрена в мобильный телефон и выполняет функцию сигнала будильника.

По замыслу создателей мелодии, человек, услышав ее, должен вскочить с постели, мотивированный и бодрый, и поскакать на работу, к трудовым свершениям.

Пам-пам, па-па-па-пам, па-па-па-пам.

У телефона есть кнопочка «повтор». Если ее нажать, телефон умолкнет, а через пять минут снова мотивирующе заголосит. Отсрочка исполнения приговора.

Нажать кнопочку «повтор», подремать.

В полудреме снится, будто к станции Куровская подходит электричка, но не останавливается, как положено по расписанию, а почему-то проносится мимо, и внутри вагонов заметна паника, люди толпятся в тамбурах, хотят выйти, но электричка уносится вдаль, в темноту, а люди на платформе тоже в недоумении, они хотели наполнить собой электричку и понестись вместе с ней вдаль, в темноту, но вот незадача - электричка уехала, и люди стоят, переглядываются и беспомощно разводят руками.

Снова это проклятое пам-пам, па-па-па-пам, па-па-па-пам.

Ох.

Ладно, надо вставать. Надо не опоздать на электричку.

Вялое ковыляние на кухню. Минутная маета, смотрение в окно. Ярко-оранжевый уличный фонарь освещает кусок кирпичной стены пятиэтажного дома напротив. По мокрому блестящему асфальту идет человек с собакой. Собака останавливается, человек тоже останавливается, собака приседает и замирает на несколько секунд, потом человек и собака продолжают движение и покидают область света, а на блестящем ярко освещенном асфальте остается небольшой объект, и если не видеть человека и собаку, то практически невозможно определить, что это за объект лежит на ярко освещенном мокром асфальте, на дороге между двумя серыми кирпичными пятиэтажными домами в городе Куровская Московской области.

Надо собираться, надо идти, надо бежать.

Гигиенические процедуры. Когда-то давно, в незапамятные годы, по радио передавали утреннюю гимнастику, музыкальное сопровождение обеспечивал пианист Родионов, а в самом конце ведущий говорил: переходим к водным процедурам. В данном случае имеют место водные процедуры без зарядки.

Ощущается нечто отдаленно похожее на слабый намек на бодрость.

Наливание в кружку кипятка, опускание в кипяток чайного пакетика. Намазывание сливочного масла на кусок белого хлеба. Укладывание на хлебно-масляную поверхность кусочков сыра. Отхлебывание, жевание. Можно было бы яичницу еще сделать, ну ладно, некогда, надо идти, электричка в шесть десять.

Паспорт, кошелек, телефон, ключи.

Подъездная дверь захлопывается с оглушительным лязгом.

Кто- то уже успел наступить на объект, лежащий на мокром ярко освещенном асфальте.

Из боковых проулков на главную улицу вытекают тонкие людские струйки, устремляющиеся к станции Куровская.

Главная улица и площадь перед станцией хорошо освещены. Коммунальное хозяйство в последние годы переживает некоторый подъем.

Суета у турникетов. Молодые парни, оттолкнувшись руками, перепрыгивают через запрещающие механизмы турникетов. Толкотня на пешеходном мосту через пути.

Женский голос при помощи громкоговорителя сообщает о том, что на второй путь прибывает электропоезд Шатура - Москва.

Как же много охранников. Тут и там - охранники. Человек в камуфляже, на спине надпись «Охрана». Человек в камуфляже, на рукаве надпись «ЧОП Беркут». Человек в серой милицейской камуфляжной куртке с погонами старшего сержанта. Еще один милиционер в сером бушлате. Остальные люди тоже похожи на охранников или милиционеров, даже если они не в камуфляже, а в обычной одежде. Охранник - востребованная на рынке труда профессия. Охранники едут в Москву охранять.

Еще много студентов. Охранники и студенты - основной контингент.

Женский голос, усиленный громкоговорителем, опять объявил о том, что на второй путь прибывает электропоезд Шатура - Москва. И еще раз объявил. А электропоезд все не прибывает.

Наконец, прибыл. В электропоезде много народу, но еще есть свободные места. Надо рвануть, успеть, занять место. Вот, есть небольшое место между мужичком, который сидит у окна, и мужичком, который сидит у прохода. Удалось сесть. Хорошо. Многим сесть не удалось, они стоят в проходе. Осторожно, двери закрываются, следующая станция Гжель.

Грохот и свист, мелькающие огоньки. Многие пассажиры спят или пытаются спать. Многие слушают музыку при помощи MP3-плееров и наушников, причем некоторые одновременно слушают и спят. Музыка, наверное, автоматически отпечатывается в их так называемом подсознании. Многие читают газеты, журналы или книги. Многие просто бодрствуют, просто смотрят прямо перед собой, или в окно, за которым ничего не видно, или просто куда-то вбок, сидят и смотрят.

Парень в камуфляже с надписью «ЧОП Беркут» достал книгу Хантера Томпсона «Ангелы ада» и углубился в чтение. Мужичок, сидящий рядом, у прохода, достал кроссворд и углубился в его разгадывание.

Сидеть неудобно. Спинка как-то выпирает, и на нее неудобно облокачиваться. Начинает побаливать спина. Ноги вытянуть невозможно, начинает побаливать колено.

На улице холодно, а в вагоне тепло. Электричка новая, вагоны оборудованы стеклопакетами и нормально работающим отоплением. Над дверьми, ведущими в тамбуры, размещены световые табло. Посредством комбинации светящихся красных точек на табло обозначается следующая станция. В данный момент на табло написано слово «Гжель».

Одновременно хочется спать и болит спина. Сидеть неудобно, уснуть не получается. Хорошо бы вытянуть ногу. Напротив сидят женщина и совсем молодой парень, возможно, это мать и сын, в любом случае, они знакомы друг с другом, периодически обмениваются тихими репликами. Хорошо бы вытянуть ногу, просунув ее между левой ногой матери (если это, конечно, мать) и правой ногой сына (если это, конечно, сын). Но нет, нет такой возможности - мать и сын сидят вплотную, без зазора.

Станция Гжель. Где-то в этих местах гнездится народный промысел, заключающийся в изготовлении белых керамических предметов разных форм и размеров с их последующим разрисовыванием синей краской. Вошло еще некоторое количество пассажиров. Дальше электричка пойдет со всеми остановками. Как говорят в народе, будет кланяться каждому столбу.

Как же болит спина. И еще ехать довольно долго.

Парень- сын достает из кармана картонную коробочку, достает из нее ручку, снимает колпачок, наносит на коробочку несколько невидимых штрихов, поворачивает ручку другим концом, нажимает кнопочку, из ручки исходит яркий сиреневый луч света, и в свете этого луча невидимые доселе штрихи становятся видимыми. Такая специальная ручка. Смотри, говорит сын матери. Ух ты, говорит мать сыну.

Платформа 49-й километр. Спина болит, сидеть неудобно, заснуть не получается. Может, лучше было бы стоять. Может, лучше встать. Нет, лучше сидеть - проход уже практически до отказа заполнен стоящими пассажирами, они входят на каждой остановке. Лучше уж сидеть. Хотя сидеть очень неудобно.

Охранник из ЧОП «Беркут» то и дело засыпает, «клюет носом», периодически роняет книжку Хантера Томпсона, но каждый раз просыпается и упорно продолжает чтение.

Мужичок разгадал примерно треть кроссворда, а дальше - никак. Сначала он вместо Стокгольма пишет Хельсинки (столица одной из скандинавских стран, вообще-то, Финляндия - это не скандинавская страна, мог бы и догадаться), потом вместо Пежо - Рено (марка французских автомобилей), и все у него приходит в полнейший хаос, горизонтали с вертикалями не сходятся, мужичок переворачивает страницу, там другой кроссворд, морская рыба семейства тресковых, мужичок, ничтоже сумняшеся, пишет треска, а что, по количеству подходит, кажется, у него сейчас опять начнутся проблемы.

Какой- то бородатый дедушка протиснулся сквозь строй стоящих в проходе пассажиров и ни с того, ни с сего вышел на станции Хрипань. Интересно, зачем дедушке, живущему в Шатуре или в Куровской, нужно в семь утра ехать на станцию Хрипань. Совершенно непонятно.

Обычно в это время продавцы по вагонам не ходят, пройти невозможно, но вот вдруг появляется продавец и начинает мучительно протискиваться, газета «ЗОЖ» («Здоровый образ жизни»), журнал «Садовод», брошюра «Секреты домашнего консервирования». Пассажиры ругаются. Милиционер в сером милицейском бушлате покупает брошюру про домашнее консервирование.

Станция Вялки, станция Овражки. Уже скоро. Болит спина, не получается уснуть, нога совсем затекла. Ничего, уже скоро, хотя ехать еще очень далеко, но уже другими видами транспорта, можно будет немного размяться, а потом мучения дороги сменятся мучениями работы, хоть какое-то разнообразие.

В Люберцах в вагон вваливается какое-то дикое количество пассажиров, как они все уместились. Тетенька с сумкой нависает над любителем кроссвордов, другая тетенька поставила свою сумку чуть ли не на голову парню-сыну. Тепло давно превратилось в духоту. Болит спина, затекла нога. Еще три перегона.

Наконец, Выхино. Вагон исторгает из себя примерно половину содержавшихся в нем пассажиров. Наконец-то можно разогнуть ногу, выпрямить спину.

Толкотня на платформе, суета около турникетов. Молодые парни, оттолкнувшись руками, перепрыгивают через запрещающие механизмы турникетов.

Теперь метро. На станции метро «Выхино» очень узкие платформы. Пассажиры не равномерно распределяются по всей длине платформы, а стараются кучковаться напротив воображаемых дверей будущего поезда, чтобы было удобнее эти двери штурмовать. Поезд подходит, двери открываются, и стоящие у самой двери врываются в вагон и моментально занимают сидячие места. Через две-три секунды начинается борьба: одна часть людей останавливается перед открытыми дверями, чтобы поехать на следующем поезде сидя, а другая часть напирает изо всех сил сзади, чтобы успеть в этот поезд, пусть и придется при этом ехать стоя. Конфликт скорости и комфорта. Толкотня, давка, мат, проклятия. Наконец, двери закрываются, и цикл бега и борьбы повторяется.

До края платформы удается добраться в три приема, три поезда приехало, наполнилось людьми и уехало, и вот он, край платформы, самое выгодное место - можно будет первым ворваться в следующий поезд.

Сзади наседает толпа. Что-то долго нет поезда, обычно они один за другим идут. Вот, наконец, поезд. Поезд останавливается, двери не открываются. Женский голос, усиленный громкоговорителем, объявляет, что на поезд в сторону центра посадки нет, отойдите от края платформы. Отойти от края платформы никак невозможно, сзади напирает толпа. Поезд довольно долго стоит, и потом медленно уезжает. Самый краешек платформы. Сзади напирают. Как бы не упасть. Как бы не упасть. Любой сколько-нибудь ощутимый толчок из толпы - и неизбежное падение на рельсы. Как бы удержаться. Еще немного, и придется упасть на рельсы. Медленно подъезжает следующий поезд. Самый край. Только бы не упасть. Чтобы не получить по башке зеркалом заднего вида, приходится изо всех сил отклоняться назад. Поезд остановился. Двери открылись. Рывок, бросок к сидячему месту. Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Рязанский проспект».

Можно поспать.

Снится платформа станции метро «Выхино», самый край, сзади наседает толпа, приходит поезд, двери не открываются, женский голос объявляет, что на поезд посадки не будет и что надо отойти от края платформы, потом приходит еще один поезд, и еще один, посадки все нет, и вот - падение, и другие люди тоже начинают массово валиться с платформы вниз, на рельсы, со стороны депо мчится на полной скорости синий поезд с ярко горящими желтыми фарами, сейчас он всех передавит, осторожно, двери закрываются, следующая станция «Пушкинская».

Пора выходить.

Семь пятьдесят утра. От железнодорожной станции Куровская до станции метро «Пушкинская» - час сорок езды. Ну, вообще-то, не так уж и много. Ничего, нормально. Многие вообще из Тулы ездят, из Твери. А из Куровской - ничего. Ничего, как-нибудь. Бывает и хуже.

Правда, это еще не все. Надо ехать дальше.

Переход, потом в отнюдь не переполненном вагоне три остановки до «Динамо».

На поверхности Земли уже светло. Остался последний бросок.

Маршрутки на этом маршруте устроены так, что в них есть только одно более или менее удобное место - впереди у двери. Все остальные места без исключения - неудобные. Второе место впереди - коленкой приходится упираться в рычаг переключения скоростей. Две пары кресел, повернутых друг к другу, люди сидят, упираясь друг в друга коленями. Четыре кресла в ряд, вдоль стены. Очень неудобно протискиваться. Еще одна пара кресел - на арке заднего колеса, некуда ставить ноги. И еще одна пара кресел - опять коленками в коленки.

Есть свободное место, самое первое в ряду четырех кресел, у двери. Это еще ничего. Влезли еще какие-то люди, все с сумками, некоторые с зонтами. Влезли дедушка с внуком, у внука на спине ранец, он сел и пытается снять ранец, надо было его раньше снять, и вот он возится, возится, а у дедушки в руках огромный пакет и почему-то тоже школьный ранец, странно как-то, может быть, дедушка тоже учится, ликвидирует пробелы в образовании, трудно сказать. Передайте, пожалуйста, это за одного, да, а это за двоих, там со стольника восемьдесят рублей сдачи, спасибо. Поехали.

Петровский парк, Петровско-Разумовская аллея. Узкие улицы, светофоры, пробки. В салоне воняет бензином. Люди то и дело входят, выходят. У поворота остановите. На Зыковском остановите, пожалуйста. Пожалуйста, у 8 марта остановите.

Полная женщина с сумкой и пакетом протискивается от самого дальнего кресла к двери, наступает на ноги, задевает других пассажиров пакетом и сумкой. Парень с коробкой, сидящий рядом с водителем, вылезает, девушка, сидящая рядом, у двери, тоже вылезает, давая парню возможность выбраться наружу, а потом залезает обратно. Грузный дедушка со своим ранцем, пакетом и маленьким внуком, чертыхаясь, протискивается к двери, а внук тоже протискивается и в процессе протискивания зачем-то начинает надевать ранец, рукава курточки цепляются за лямки ранца, внук продирается наружу, задевая своим дурацким ранцем лица пассажиров.

Болит спина, затекла нога.

Свернули на Петровско-Разумовский проезд. У проходной остановите, пожалуйста. Показать пропуск на входе. Небольшое офисное здание на территории фабрики. Работа.

Привет, говорит Света. Здорово, говорит Андрей. Как дела, говорит Маша.

Дела - нормально. Нормально идут дела. Дела идут хорошо.

А ведь правда. Нормальная работа. Ну, такая. В общем, не особо, конечно, интересная. Отчеты, договора, накладные, бесконечные клеточки программы Microsoft Excel. Нормальная, обычная работа. Как у людей. Зарплата тоже, в принципе, нормальная. Ездить, правда, далеко. Ну, ничего.

Хочется положить голову на клавиатуру и так сидеть и спать, и пусть на экране отображаются беспорядочные, бессмысленные сочетания символов. Нет, так, конечно, нельзя. Надо работать. Начинается рабочий день. Это хорошо, что закончилась поездка на работу и начался рабочий день. Примерно как если бы у человека болела голова, а потом голова болеть перестала, и заболела поясница. Что-то в этом есть приятное, позитивное.

Что- то ты усталый какой-то, говорит Света. Какая проницательность.

Зато можно удобно разместиться в кресле и вытянуть ноги. Спина не болит, нога не затекает.

В сонном полузабытьи пройдет рабочий день, восемь часов плюс обед. Накладные, квитанции, отчеты. На обеде Андрей расскажет, как проходил плановый техосмотр и сколько с него содрали, Света распространит слух о том, что начальство собирается отменить премии.

Потом пленка отмотается в обратную сторону - маршрутка с единственным удобным сиденьем, люди в громоздких пальто и с неудобными сумками, протискивающиеся к выходу, сон в метро, Выхино, штурм электрички… В электричке будет немного по-другому, чем утром - обязательно будет несколько пьяных, возможно, они будут орать или приставать к девушкам. И вообще атмосфера будет более оживленной, все-таки люди едут домой, им приятнее ехать домой, чем на работу. А завтра будет пятница, и ехать в электричке будет еще веселее. Пятница - это хорошо. Как поется в песне, которую крутят каждую пятницу на каком-то радио, сегодня пятница, пора расслабиться. Можно будет, например, попить пива. Попить пива в пятницу - это нормально. В Выхино в ларьке купить пару «сибирских корон», ехать в электричке, пить пиво, смотреть на проносящиеся за окном огоньки. Хорошо. Это радость такая - пиво и огоньки.

Нет, конечно, устаю, по два с половиной часа в один конец, конечно, старик, устаю. Достало уже, честно говоря. Ну а что делать, работа она и есть работа. Работа хорошая, надо как-то крутиться, как-то держаться, ну ты понимаешь. Есть такое слово - надо. Ничего, ничего. Ничего.

Ярко- оранжевый фонарь освещает кусок стены серого пятиэтажного дома. Мимо идет человек с собакой. Подъездная дверь захлопывается с оглушительным лязгом. Все, дома.

Теперь главное - не забыть завести мелодию Motivation, на пять двадцать. И не опоздать на электричку.

Дмитрий Воденников

Исповедь китайского лиса-оборотня

Честность

Для обычной зоологии китайский лис не очень отличается от остальных, но это не так для зоологии фантастической. Статистика указывает, что продолжительность его жизни колеблется от восьмисот до тысячи лет. Считается, что это существо приносит несчастья и что каждая часть лисьего тела имеет волшебное назначение. Ему достаточно ударить хвостом об землю, чтобы вызвать пожар, он может предсказывать будущее и принимать образы стариков, или невинных юношей, или ученых

Хорхе Луис Борхес. «Книга вымышленных существ».

У кицунэ может быть до девяти хвостов

Википедия.

I.

Хорошо быть лисой. Особенно китайской. Встретишься с человеком в чистом весеннем поле (бежала по черной пашне, тявкала, искала мышь), а человек посмотрит в твои синие равнодушные глазки, на два твоих колдовских хвоста (а третий растет), слезет с коня и говорит: - Хочешь со мной жить?

Сидишь на попе в жирной апрельской земле, лижешь свой первый хвост и отвечаешь: «Нет».

Но человек не слышит «нет» (такая его человечья доля, такое твое лисье проклятье). Жаворонок вьется в небе, свиристит. Мышь под землей скребет. Трава беззвучно растет. Каждому свое. Человек всегда слышит «да». Смотрит на тебя как на свою собственность и не видит: ни первый хвост, ни второй, ни третий, который уже растет, ни морду в усах.

- Значит, будешь жить со мной? - говорит.

- Значит, буду, - отвечаешь уже, как смирился.

И вот уже везут тебя домой.

Матушка, матушка, что во поле пыльно,

Сударыня- матушка, что во поле пыльно.

А то и пыльно, что три хвоста дорогу метут.

II.

«…достигнув пятидесяти лет, лиса может превращаться в человека; в сто лет - обретает способность узнавать, что делается за тысячу ли от нее; в тысячу лет - способность общаться с Небесами. Справиться с такой лисой человеку не под силу. Нрав же у нее непостоянный, превращения бесконечны, и обольщать она умеет… «…»…собираясь превратиться в женщину, лиса берет теменную кость умершей женщины; если же лис желает превратиться в мужчину, он берет такую же кость, но мужскую. Возложив эту кость себе на макушку, они принимаются кланяться луне. Ежели превращению суждено совершиться, кость удержится на голове при всех поклонах. Ну а коли не удержится - значит, не судьба!» ( Г. Л. Олди «Мессия очищает диск»).

Первый год прошел. Второй год прошел. Третий год платком помахал.

Лежит человек с тобой, живой, горячий. Лежит, как в могиле. Тобой же закопанный. Плачет. А любой плачущий человек, как ребенок. Девочка, мальчик, собачка.

Как его отпустить? Как его ударить? Как ему сказать: я не люблю тебя?

В самую мякоть сказать: «Ничего у нас не получится».

Лиса не умеет в таких случаях говорить «нет». Всегда - «да».

(Это же только человек - честный воин, с большой буквы и не как все - способен рубануть по пальчикам из любовной могилы, которые царапаются, лезут, уцепиться пытаются, жить хотят. Лиса рубануть не может. Жалко ей. Что ж с нее возьмешь: она же - подлая.)

«Ну что ты, не плачь, я еще с тобой поживу», - говорит.

И вот ребенок перестает плакать, и встает с постели взрослый человек, и в глазах его степь. Темная, тысячелетняя… «Мое» говорит, «мое», «никому не отдам» и тянет тебя эта безымянная, неразличающая тебя, но внимательная к твоим движениям сила - в дырку, в душную человечью нору. Глядит пристально. Наблюдает. Стережет.

За дверьми - хозяйство, укорененность, родня, пес цепной лает. У тебя - за плечами - ничего. Окно одно. В окне - луна. А хотелось бы - жаворонка, мышку. В небе - полетать.

Но не тут-то было.

Хвать тебя за горлышко, перехватил за холку: вот тут летать - полезно (показывает на постель), а вот - тут нет. Не полезно.

И опять глазами темными смотрит. А в них бездна.

(Эта бездна - у них любовью зовется. Тупая, жаркая, злая, аж дрожь берет)

Висит лисичка - за холку схваченная - вниз головой. Ботинки хозяина рассматривает.

- Я люблю, когда я у тебя один, и ты у меня одна, - лисе говорят.

Лиса послушно кивает. Хотя сама и не навязывалась.

(При этом у человека корова в хлеву мычит, дети чужие за стенкой визжат: справное все же хозяйство, с цветочками.)

- Но и это еще не все, - продолжает настаивать человек (степь же, она, оказывается, разговорчивая). - Мне нужна только правда. Никогда не лги мне. Ложь разлагает. Запомни это.

Бабах, приехали.

Извернулась, цапнула за руку, вырвалась, на пол брякнулась, в стойку встала (задом к углу, пастью в говорящему):

- Правду хочешь? Так ты же знаешь, ее, правду-то… Лучше меня знаешь. При твоей-то чувствительности. Оттого и плакал. Или, может, ты плакал, что тебя блохи замучили?

Молчит.

Опять начинает плакать.

- Хорошо, - говорит лиса с закипающим раздраженьем. - Хочешь свою поганую правду? Возьми ее: не люблю я тебя.

- Нет, - отвечает, плача. - Любишь. Потому что я знаю, что у тебя любовь ко мне - есть. Я ее чувствую. Когда ее не станет, я уйду. Или тебя прогоню.

(Прогонишь, ага, как же… А внутри - у лисы пустота.)

- Ок, - говорит, - есть.

Ложится обратно в постель, сворачивается в крендель и вылизывает себе четвертый хвост.

А пес человека за дверью заливается злобным лаем. Даром, что трахнутый на голову кобель. Но чует. Давно его усыпить надо. Ненавижу его.

III.

«- Я решительно ничего не боюсь, - отвечал лис. - Однако лет десять тому назад, когда я был по ту сторону горы, я как-то украдкой поел на полевой меже, и вдруг явился какой-то человек в широкой шляпе, с орудием, искривленным на конце, в руках, - и чуть было не убил меня. До сих пор еще его боюсь» (Пу Сун Лин. «Рассказы Ляо Чжая о чудесах»).

Каждый человек для другого человека учитель (это мне тоже одна китайская чернобурка сказала). Я недавно лишний раз в этом убедился. - Будешь любить меня? - спросил лис. - Буду, - ответил путник.

А потом передумал.

Тут лис и взбесился.

Спасибо - за науку.

…Долго себе кусал пятый хвост, до неба скакал и высокими деревьями оборачивался (есть у него такая привычка: умеет навести морок). Фальшивой луной в небе висел.

Уж насколько казалось был лис просветленный, не первый уже хвост на себе таскал, а тут совсем распоясался. Ибо такая черная злоба его душила, что даже ночью случайно кошечку (которая привыкла с ним спать, сирота несчастная) придавил за шею и не отпускал. Пока кошечка со страху не описалась. Только тут и опомнился. Что ж это за любовь такая, что если мне отказали в любви (пусть и пообещав), то я так на бедной животине сублимируюсь? (А дали бы право - и самого виновника не пожалел бы: убить не убил бы, а жизнь попортил бы.)

А вот такая и есть эта любовь… Обычная. Человеческая. Про которую песни поют и стихи пишут. О которой в каждом уютном черно-розовом интернет-дневничке мальчики и девочки разного возраста тоскуют и плачутся.

Когда любой человек (в которого ты якобы влюблен) тебе не лис, товарищ и брат, а подспорье, функция и театральный задник. А иначе - откуда это унижение: «отказ от моей любви»? Разве отказавшись от меня, меня можно унизить?

Можно.

…отчего же так душно, - спросила лиса однажды у одного человека на «Одноклассниках» (есть такой милый человечий загончик).

- А оттого и душно, - ответил он, - что ты и не ты вовсе, а какой то крантик в чьей-то судьбе, и это уже невозможно терпеть. Потому что нужно дышать. - Потом помолчал и добавил: - крантик ведь еще и потому, что часто тебя не видят тем, кто ты есть на самом деле, - а придумают какой-то образ и живут с ним. А ты ходишь по ночам, куришь на балконе, а она спит и ей снится, что у нас дети.

Кстати, о детях. Они у нас, кстати, тоже - есть.

IV.

«Мальчик, слыша, как мать смеется или говорит, всякий раз быстро вскакивал и зажигал огонь…Это у всех домашних вызывало признание его храбрости. Однако его игры стали какими-то непутевыми. Целыми днями он изображал каменщика и накладывал на окно кирпич и камни. Его останавливали - не слушался, а если кто-либо уносил хоть один камень, так он катался по полу и капризничал» (Пу Сун Лин. «Рассказы Ляо Чжая о чудесах»).

… Я все хочу спросить, дорогие мама и папа. А также все остальные мои родители… Я вас звал? Я вас искал? Нет. Я просто бежал по пашне. Все, что я хотел получить (мечтал, надеялся) - не получил. Мышь ускользнула, жаворонок не дался. Вы же ступили на землю, увидели меня и спросили: хочешь быть со мной? - Нет, честно ответил я. И все закрутилось.

Вы говорили, что любите меня. Я молчал. Вы говорили, что любите меня всего (но при этом менялись в лице, если я говорил про жаворонка или про мышку, потому что вы видели меня торговцем или солдатом, но никак не юным натуралистом), я же принимал вас со всеми вашими родственниками и даже старой чужой бабкой. Когда я вернулся в 16 лет с синяком на шее, папа меня ударил. Потому что он знал, что этот синяк не от девочки Ляли. И даже не от тетушки Люси (Бао-дай). И синяк - горел как огонь. И все смотрели на меня косо. И так было всегда.

Иногда я загрызал на летнем отдыхе куру, и меня опять били.

В принципе куру мне было жалко.

Но это было выше меня.

…Вы говорили: любить - это значит любить полностью. А любили - на четвертинку. (Я же, не обремененный любовью, - смотрел на вас зорко и прощал вашу манеру любить кого угодно в моем обличье - кроме меня самого. И даже - по-своему был к вам привязан.)

Иногда я лежал на припеке, свернувшись калачиком и пытался дотянуться носом под свой воображаемый первый хвост.

Тогда меня уже били всей деревней.

…Каждый из вас имел семью, детей, второго какого-нибудь человека, люди сильно любят иметь двойников, свои половинки, составлять одно целое («…он мне как сиамский близнец, - говорили вы? Отлично. Можно я заведу такого же? Нет? Я так и думал), я же был всегда - постоянно - третьим.

Поэтому когда мои родители постарели, я не смог уйти от них.

Я тосковал на закате о фальшивой лисьей луне и какой-то не давшейся мне лесной любви, вы на закате тосковали обо мне. Вам стоило только протянуть руки - и вот оно ваше счастье. Мне вообще не нужно было тянуть свои руки и лапы, у меня на руках и лапах были вы, и вы плакали. Если я говорил, что собираюсь уйти от вас, вы плакали громче. Я оставался.

У вас было все, у меня - ничего. Только терпенье.

Поэтому я ушел на сто вторую китайскую войну - и там меня наконец-то убили.

- Расскажи мне все. Мне важна твоя честность. Где ты был на рассвете?

- Кур жрал.

- Не лги мне. Мне это нужно, чтобы я мог жить.

- А мне нужно, чтоб жить, не говорить тебе ничего. Может, если я скажу - я рассыплюсь в дорожную пыль, стану сброшенной мертвой шкуркой? Так уже было - с одной лягушкой. Все очень плохо кончилось. Для нее. Почему же твоя жизнь важнее моей?

- Потому что я люблю тебя…Нет, все равно скажи.

Отлично.

Отлично даже не то, что нам всем невыносима чужая настоящая жизнь (хотя мы и говорим: «Мне главное, чтоб ты был просто честным со мной, я смогу все пережить», а не можем пережить даже молчания), а то, что даже такую жизнь - при всей ее для нас невыносимости - мы хотим у другого отобрать, узурпировать, присвоить. Загнать в наши общие разговоры, обмусолить, исплакать, убить, сделать затхлой (его виной, нашей якобы великодушной, терпеливой мукой). Спрятать в баночку, поставить в подвал, налепить резиновым клеем этикетку «Его честность 2008, октябрь, перламутровое утро». Вместо того, чтобы просто закрыть на другого человека глаза.

И любить его бескорыстно. Почти не видя.

И кто- то еще после этого говорит, что можно любить -сильнее?

V.

Лиса-оборотень, привлекая чистого сердцем (разделив ложе с ни разу еще не источавшим из себя мужской силы, она бы приворожила его к себе и сочеталась с ним брачными узами, чтобы обрести бессмертие), обольстила шайку грабителей, чей старший главарь хотел сделать ее своей женой, но та полюбилась и второму главарю, и третьему, и четвертому, да и многим другим. Они стали ссориться между собой, никак не могли сговориться и потому решили привязать ее к большому дереву, а сами куда-то скрылись. Пять дней и пять ночей терпела она невыносимые муки, будучи верхней частью тела привязанной лианами к стволу огромного дерева, а нижней частью закопанной в землю. В лесу она умерла с голоду через несколько дней, а то и через полмесяца, но после этого душа ее благополучно переселилась в царство теней. («Путешествие на запад»).

В самый короткий день в году, в день зимнего солнцестояниия, мне исполнится сорок лет.

И у меня нет сил ждать еще десять, чтобы превратиться в человека.

У меня вообще больше нету сил ни в кого превращаться.

Ни в мальчика, ни в девочку, ни в женщину, ни в мужчину, ни в говорящего с Небесами, ни в старика, ни в ученого. Меня загнали в нору - из которой я могу только скалиться и лаять (впрочем, и лаять я уже не могу, только глухо ворчать оттуда - и защищаться: приседая на задних лапах, мордой к входу в нору, задом к глухой земляной стенке, - защищаться до последнего).

«…Когда кицунэ получают девять хвостов, их мех становится серебристым, белым или золотым». Это - просто прекрасно. Это - замечательный выход.

Хочу быть белым, золотым и серебряным… Серебряным, белым и золотым…

Поэтому давайте считать, что вот эта пыльная грязная тряпочка с девятью хвостами - это мой вам подарок.

На шапку.

А че? По- моему, вам идет.

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Последний враг перестройки

Иван Кузьмич Полозков, которым всех пугали

I.

Такого политика ждали тогда, кажется, все. Сталин умер, Чаушеску расстреляли, Нина Андреева и в лучшие годы никого особенно не пугала, и даже сам Егор Лигачев со своей добродушной сибирской физиономией выглядел бумажным тигром - вот и получалось, что настоящих врагов у перестройки вроде как и нет, а что это за революция без врагов? Это пародия какая-то, а не революция.

И вот тут появился он - настоящий вандеец, ортодоксальный большевик и немного антисемит, человек, в котором все - от имени до внешности (у Хичкока в «Иностранном корреспонденте» был такой же - и лицом и ростом, - киллер, который хотел столкнуть героя с верхушки лондонского Биг-Бена, но в итоге сорвался сам) свидетельствовало, что перед нами - воплощенное сталинско-брежневское вчера, живой мертвец, который, конечно, исчезнет с первым криком петуха, но пока не исчез, его следует бояться и бороться с ним. Вот все и боролись - демократический Моссовет даже отказался предоставить ему московскую прописку, когда он переехал в Москву из Краснодара (решение об отказе в прописке, впрочем, было вполне символическим - штамп в паспорт поставила паспортистка Кунцевского райотдела милиции без каких-либо проволочек), журнал «Огонек» посвящал ему самые яростные передовицы, пародист Александр Иванов каламбурил: «Вперед, к победе кузьмунизма» (от отчества Кузьмич), а критик Станислав Рассадин со значением напоминал читателям, что точно так же - Иван Кузьмич - звали гоголевского Подколесина (что в этом такого, я до сих пор не понимаю; у меня, например, имя и отчество - точь-в-точь как у олигарха Дерипаски, так и что теперь?) - в общем, все радовались его появлению на всесоюзном политическом небосклоне. Когда он шагал к съездовской трибуне - маленький, очкастый, остроносый, - без слов было ясно, что вот она - махровая реакция, вот он - номенклатурный реванш. Иван Полозков, бесспорный лидер антирейтинга политических симпатий 1990 года, последний враг перестройки.

Июнь 1990 года - в Италии начинается чемпионат мира по футболу, а в Большом кремлевском дворце народные депутаты РСФСР выбирают первого председателя Верховного Совета России, и шестнадцатая полоса «Литературки» обращается к председателю советской Федерации футбола: «Вот, товарищ Колосков, главные умельцы: крайний правый - Полозков, крайний левый - Ельцин». Советская сборная так и не смогла выйти из группы, а депутаты так и не смогли выбрать председателя - ни Иван Полозков, ни Борис Ельцин, набрав практически одинаковое количество голосов, не сумели привлечь на свою сторону необходимые 50 процентов. Повторное голосование результата также не дало. Накануне третьего тура выборов собралось специальное заседание политбюро.

II.

Советское законодательство разрешало одному человеку быть депутатом не более чем двух Советов. Первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС Иван Полозков уже имел мандаты народного депутата СССР и депутата Краснодарского крайсовета, поэтому в народные депутаты РСФСР выдвигаться не собирался. «Но в последнюю неделю выдвижения мне позвонил из Москвы Лигачев, говорит: иди в российские депутаты. Я отвечаю: так нельзя же! А он говорит: После разберемся, иди. И я пошел».

Депутатом Ивана Кузьмича избрали. Зачем это было нужно Москве - он узнал уже весной, когда его пригласил к себе в Кремль Михаил Горбачев, который сказал, что политбюро собирается выдвинуть его, Полозкова, на одну из двух руководящих должностей в РСФСР - председателя Верховного Совета или председателя Совета министров. Когда открылся российский съезд, политбюро рекомендовало народным депутатам, входившим в КПСС, избрать председателем парламента (по сути - президентом России) Полозкова. «Демократическая Россия» поддерживала Бориса Ельцина.

- В первых двух турах голосования я опережал Ельцина на 13-15 голосов, но для победы этого не хватало. Должен был быть третий тур, и тут мне звонит Александр Николаевич Яковлев и вызывает на заседание политбюро. В повестке дня - один вопрос, ситуация на российском съезде.

Михаил Горбачев был тогда в большом заграничном турне - Исландия, США, Канада. Заседание политбюро проводил секретарь ЦК Вадим Медведев, но он все время молчал, главным был Яковлев.

- Он сказал: съезд зашел в тупик, депутаты не могут выбрать председателя, надо что-то делать, Иван Кузьмич должен снять свою кандидатуру. Политбюро это предложение поддержало, стали решать, кого выдвигать вместо меня.

Дублер у Ивана Полозкова был - Александр Власов, бывший первый секретарь Ростовского и Чечено-Ингушского обкомов КПСС, бывший министр внутренних дел СССР, с 1989 года возглавлявший правительство РСФСР. Ему и рекомендовали выдвинуться против Ельцина.

- Я прямо там же, на заседании, сказал Власову: не слушай никого, снимай кандидатуру, ты проиграешь Ельцину. Тогда Яковлев мне говорит: Иван Кузьмич, я не узнаю вас, мы всегда вас знали как дисциплинированного и спокойного коммуниста, что это за демарши? И я замолчал.

Молчал Полозков, впрочем, только до конца заседания. А потом сразу же побежал к телефону - звонить Горбачеву.

- Я ему сказал, что в ситуации, когда съезд расколот строго пополам, любой новый кандидат гарантирует победу Ельцина. Горбачев в ответ: ну, политбюро же решило, значит, надо выполнять. Я, говорит, когда политбюро со мной не согласно, всегда выполняю решение политбюро. На том разговор и закончился. Я, чудак, повел себя по-партийному, и на съезде снял

кандидатуру. Выдвинули Власова. Власов с первого же раза пролетел, избрали Ельцина.

III.

Сегодня это выглядит очень странно - союзное руководство и лично Михаил Горбачев не хотят (или, по крайней мере, делают вид, что не хотят), чтобы Российскую Федерацию возглавил Борис Ельцин. И при этом выставляют против суперпопулярного Ельцина непонятно откуда взявшегося и никому толком не известного Полозкова. Это первая странность. Вторая - в том, что непонятно откуда взявшемуся Полозкову удается при голосовании соперничать с Ельциным на равных и, по большому счету, уйти непобежденным - он ведь так и не проиграл Ельцину, он сам снял кандидатуру, да и то под давлением. Я спрашиваю Полозкова, как он может объяснить эти странности. Он говорит: чтобы это понять, нужно понимать, как выглядела вся его жизнь до 1990 года.

Выглядела жизнь так. Военное детство в курской деревне Лещ-Плата, отец погиб на фронте, эвакуация. Полозков рассказывает, что население его деревни, по которой во время Курской битвы проходила линия фронта, эвакуировали дважды - сначала советские войска увезли крестьян на 20 километров восточнее, потом фронт сместился к востоку, и жителей Лещ-Платы эвакуировали уже немцы - тоже недалеко, на 30 километров западнее. Во втором случае эвакуация проводилась не из гуманных соображений, а в целях антипартизанской профилактики, но все равно забавно. Потом послевоенный голод и разруха, от 800 дворов Лещ-Платы остались два, жили в землянках, работали круглые сутки. Еще забавная история от Полозкова: пахали на волах, а потом появились буйволы, подаренные индийским правительством Советскому Союзу. В первую же послевоенную зиму все буйволы передохли от холода, а летом, когда они еще были живы, наоборот - было жарко, и животные забирались в заполненные водой воронки, которыми была изрыта курская земля. «Забирается в воду с головой и сидит, только ноздри торчат. У нас, у ребятишек, была такая обязанность - бегать с длинными палками и выгонять буйволов из воронок». Через некоторое время Иван уехал в Москву и поступил в лесотехнический институт. Отучился два года, потом призвали на флот, служил в Калининградской области, после службы хотел вернуться в институт, но дома заболела мать, а сестра вышла замуж - пришлось вернуться. Поступил в строительную бригаду.

- Строили коровники, я уже был бригадиром, секретарем комсомольской организации, и тут у нас в колхозе (он уже назывался «Память Ленина», а раньше был - «Путь Сталина») появилась девушка Маша Завершинская из Москвы. Закончила Тимирязевку, и ее распределили к нам старшим зоотехником. И она, уж не знаю, сама ли придумала или прочитала где-то, устроила революцию коровников в масштабах всего Советского Союза.

Дело в том, что, как объясняет Полозков, до Завершинской коровы в коровнике располагались хвостами к проходу между стойлами. Так было удобнее убирать навоз. Завершинская предложила развернуть коров рогами к проходу, что существенно облегчало процедуру кормления скота, а с какой стороны убирать навоз - это для производительности труда менее важно. К Завершинской приехал первый секретарь Курского обкома КПСС Леонид Ефремов, о почине Марии Завершинской (подхваченном вскоре во всех коровниках страны) много писали в газетах, и в каждой газетной статье отмечалось, что почин состоялся в том числе и благодаря поддержке секретаря комсомольской организации Полозкова, который вместе с Марией тоже стал звездой, - правда, если Завершинская осталась в колхозе и проработала в нем до пенсии, то Полозкова отправили учиться в Москву в Высшую комсомольскую школу, из которой он вернулся в родной Солнцевский район Курской области уже секретарем райкома комсомола.

Началась блистательная комсомольско-партийная карьера - первый секретарь райкома комсомола, секретарь райкома (уже Рыльского, по соседству) партии. В 1975 году перевели в Москву, в ЦК КПСС.

IV.

- Я был вначале инструктором ЦК, потом - в орготделе завсектором Центрально-Черноземного и Волго-Вятского района, это в принципе та должность, которую сейчас занимает Полтавченко. Курировал 16 областей и автономных республик, со всеми секретарями обкомов постоянно находился в рабочем контакте, ни с кем конфликтов не было. Когда Андропов выгнал Медунова и отправил вместо него руководить Кубанью Виталия Ивановича Воротникова, меня отправили вместе с ним, секретарем по идеологии.

В Краснодарском крайкоме Полозков сразу же оказался героем шумного политического скандала. В 1983 году Краснодар отмечал 190-летие со дня основания. Это совпало с начатой ЦК КПСС очередной кампанией по борьбе с великодержавным шовинизмом, а юбилей кубанской столицы - мероприятие по определению шовинистское. Налево пойдешь - казаков найдешь, направо - Екатерину Великую.

- С Екатериной скандал и вышел. С давних пор в атаманском доме висел ее портрет работы художника Ревона. Красивая - дух захватывает. Потом он какое-то время находился в краеведческом музее, а при Хрущеве Леонид Федорович Ильичев приказал его выбросить в запасник. Перед юбилеем я осматривал запасники, нашел этот портрет, говорю - давайте вернем ее в экспозицию и еще календарики с ней отпечатаем, красиво же, и вообще - историческая личность. Заказали в Пятигорске в типографии тираж календариков - сто тысяч, оплатили, ждем, когда напечатают. А через месяц - звонок от директора типографии. Говорит, что готово уже 50 тысяч календариков, но из Москвы поступила команда остальной тираж не печатать, а то, что есть, порезать в лапшу. Я говорю: как же так, мы же все оплатили? Директор мне отвечает: с вами, наверное, еще разберутся.

Действительно, не прошло и недели, Полозкова вызвали в Москву, в ЦК, к замзаву отдела культуры Зое Тумановой, которая обвинила его в идеологической диверсии и пропаганде монархии. Хотели снять с работы, но начальник Тумановой Василий Шауро пожалел - объявил выговор и сказал: «Иди, не хулигань больше».

В Краснодар Полозков вернулся народным героем. Точнее, не народным, а интеллигентским - кубанская интеллигенция к началу восьмидесятых уже явочным порядком рассталась с коммунистической идеологией, не ударившись при этом в либеральное западничество. Уже вышла книга Виктора Лихоносова «Наш маленький Париж» о дореволюционном Екатеринодаре, ставшая идеологическим манифестом краснодарских патриотов, на фоне которых любой московский русофил типа Владимира Солоухина выглядел Булатом Окуджавой. После скандала с портретом Екатерины Полозков стал для патриотической интеллигенции Кубани по-настоящему своим. Ему же, кстати, удалось найти в бюджете крайкома деньги на превращение ежегодного литературного альманаха «Кубань» в полноценный ежемесячный журнал, который в годы перестройки стал одним из всесоюзных рупоров писателей-патриотов наряду с «Москвой» и «Нашим современником».

V.

В 1985 году Полозков возглавил Краснодарский крайком. Губернатор курортного края - это во все времена влия- тельный политик. Все политбюро, весь ЦК КПСС, все секретари обкомов хотя бы раз в году отдыхали в Сочи. По партийному этикету первый секретарь обязан был встречать только членов политбюро, Полозков встречал всех и дружил со всеми («Пить тогда нельзя было, сухой закон, поэтому мне было просто»), его аппаратный вес рос пропорционально количеству VIP-отдыхающих в Сочи (чтобы не создавалось впечатления, что Полозков занимался только курортными делами - при нем Краснодарский край по всем экономическим показателям побил рекорды времен Сергея Медунова, даже по урожаю риса, не говоря уже о пшенице - сегодня губернатор Ткачев называет рекордным урожай 8 млн тонн, в конце восьмидесятых собирали по 12 ежегодно). Первым секретарем на Кубани Полозков проработал пять лет, к 1990 году превратившись в самого, может быть, влиятельного регионального партийного руководителя в стране, тем более что краснодарская парторганизация с 333 тысячами членов была четвертой по численности в КПСС.

VI.

Между прочим, у Полозкова отдыхал и Борис Ельцин. В книжном шкафу Ивана Кузьмича - большая фотография, на которой он и Борис Николаевич осмат- ривают животноводческую ферму на Кубани.

- Мы с ним дружили, - говорит Полозков. - Уже когда он был председателем Верховного Совета России, регулярно встречались, выпивали - он обычно за вечер уговаривал 0,7 «Посольской» - знаете, такая, с черной этикеткой была, - а мне, я же непьющий, наливали графин 16-процентного разбавленного коньяка. Он все ворчал: что ты пьешь, мол, - но потом понюхает - коньяк, - и успокаивается. Горбачеву постоянно докладывали - не дай Бог, мол, если Полозков с Ельциным объединятся. И он очень этого боялся. Наверное, это и было причиной, по которой меня так травили.

Действительно, основной ударной силой антиполозковской кампании 1990 года были близкие к Михаилу Горбачеву и Александру Яковлеву «Огонек» и «Московские новости». Сам же Ельцин ни разу ни в одном своем выступлении или интервью о Полозкове плохо не отозвался, единственный раз, в феврале 1991 года на встрече с избирателями в Доме кино, кто-то из зала передал Ельцину записку с каким-то ругательством в адрес Полозкова. Ельцин записку прочитал, сказал, что на провокации не поддается и вопрос закрыт.

VII.

Парторганизации регионов РСФСР - это 56 процентов от общего числа членов КПСС. Лучшего способа уничтожить КПСС, чем создание в России собственной компартии, не существовало («Российский ЦК даже мог бы исключить из партии всех членов ЦК КПСС - и что бы они делали?»), поэтому партийные консерваторы, и Полозков в том числе, возражали против учреждения компартии РСФСР. Строго говоря, изначально у этой идеи был только один сторонник - он же ее автор, Михаил Горбачев, который в 1989 году даже создал (и сам возглавил) Российское бюро ЦК КПСС, которое должно было стать оргкомитетом партии. К весне 1990 года, однако, у Горбачева появился неожиданный союзник - группа радикальных критиков перестройки во главе с Виктором Тюлькиным и Алексеем Сергеевым провела в Свердловске «инициативный съезд» коммунистов России, на котором, впрочем, партия учреждена не была. Полозков говорит, что «инициативников» использовали втемную - их активность позволила Горбачеву форсировать создание КП РСФСР, мотивируя это тем, что если партия не будет создана сверху, ее создадут радикалы снизу. За две недели до XXVIII съезда КПСС в Кремле собрались делегаты этого съезда, избранные от российских парторганизаций. Мероприятие называлось «Всероссийская партийная конференция», но никто не сомневался в том, что это учредительный съезд компартии РСФСР.

- Горбачев выступил с большим докладом, потом конференцию действительно объявили учредительным съездом, а потом, поздно вечером, он попросил остаться в зале по четыре человека от каждой парторганизации. Выглядело это странно - у меня от Кубани было 106 человек, а от Калмыкии, например - 7 делегатов, но в итоге мы равны - от них четверо, и от нас четверо. И вот на этом совещании Горбачев предложил выдвигать кандидатов на пост первого секретаря российского ЦК.

Полозков вспоминает, что атмосфера в зале была достаточно мрачной - в президиуме сидел один Горбачев, который не скрывал, что уже договорился с Борисом Ельциным о том, что КП РСФСР возглавит давний соратник Бориса Николаевича по Свердловскому обкому Олег Лобов. В то время Лобов работал вторым секретарем компартии Армении, именно ему было поручено выступить с приветствием от братских компартий на российской партконференции, более того - у Лобова болела мать, он опаздывал к открытию съезда, и его сняли с поезда и доставили в Москву вертолетом.

Внешне, впрочем, все выглядело пристойно - Горбачев объявил рейтинговое голосование, по итогам которого получился список из двенадцати кандидатов (в основном секретари обкомов), к каждому Горбачев обращался с персональным напутствием («Просил каждого - не отказывайтесь сразу, подумайте до утра»), рассказывал о своем отношении к кандидатам. Полозкова в списке не было.

- И вдруг встает первый секретарь Ростовского обкома Суслин и говорит: Михаил Сергеевич, подождите, у нас же есть Полозков. И липецкий первый сек-ретарь Донских сразу вслед за ним тоже встает и говорит: да, а где же Полозков? Горбачеву ничего не осталось, как включить в список и меня. Выборы на съезде - завтра утром.

На том же совещании с Полозковым случился еще один инцидент. Накануне XXVIII съезда ЦК КПСС решил предоставить каждой республике право напрямую избрать в новый ЦК по пять человек - так называемые республиканские квоты. Михаил Горбачев предложил избрать пятерых от России на том же вечернем совещании и назвал своих кандидатов - Михаил Шатров, Андрей Нуйкин, Борис Пиотровский, Александр Гельман, Аркадий Вольский.

- По какому принципу он их отобрал - непонятно. Я вышел к микрофону и сказал, что такая квота вызывает много вопросов. Если точно, то вот мои слова: «Россия не знает Нуйкина, Россия не знает Гельмана». И я предложил свой список - Василий Иванович Белов, Валентин Васильевич Чикин из «Советской России», Карпов из Союза писателей СССР, Бабичев из ЦК и композитор Андрей Петров. Мой список поддержали, горбачевский провалили. На этом разошлись.

VIII.

В ночь перед голосованием Полозкову в гостиницу «Россия» позвонило, кажется, все политбюро - Николай Рыжков, Анатолий Лукьянов, Владимир Крючков, Егор Лигачев.

- И каждый говорил: не снимай свою кандидатуру, - вспоминает Полозков. Кандидатуру он не снял. Во второй тур вышел вместе с Олегом Лобовым, в итоге Лобов набрал около 700 голосов, Полозков - 1800.

Во главе партии, которая теперь называется КПРФ, он провел чуть больше двенадцати месяцев - до июля 1991 года, когда с давлением 60 на 30 и пульсом 32 лег на операцию к Евгению Чазову, уступив свою должность Валентину Купцову. Август девяносто первого, роспуск КПСС, Беловежские соглашения - все это время Полозков пролежал под капельницами, а в январе 1992 года, под старый Новый год, к нему в ЦКБ приехали соратники по уже бывшему политбюро ЦК КП РСФСР - Геннадий Зюганов, Иван Антонович (потом он станет министром иностранных дел лукашенковской Белоруссии, а сейчас преподает в академии ФСБ в Москве), Владимир Кашин и другие. Решили возрождать партию - поделили между собой обкомы, чтобы обзванивать их и: «Если первый секретарь за нас, звать его, если не за нас - звонить второму, потом просто секретарям и так до тех пор, пока не найдется тот, кто за нас». Через год, когда конституционный суд подтвердит, что российская компартия не находится вне закона, именно эти секретари обкомов будут воссоздавать КПРФ на местах. Сам Полозков уже никогда не вернется к активной политической деятельности, ограничиваясь членством в консультативном совете КПРФ у Анатолия Лукьянова, - но это скорее номинально, гораздо больше времени и сил Иван Кузьмич тратит на работу в возглавляемом им Курском землячестве Москвы, которое вместе с покойными скульптором Вячеславом Клыковым и композитором Георгием Свиридовым сам же и создал в середине девяностых.

Еще рисует пейзажи (в основном - виды родной деревни) и пишет стихи.

IX.

В 1990 году в Норильске, когда первый секретарь ЦК КП РСФСР Иван Полозков встречался с коллективом горно-металлургического комбината, из толпы выскочил двухметрового роста страшный мужчина, который закричал, что, мол, сколько можно терпеть этих коммунистов, и давайте сбросим Полозкова в штольню. Полозков ответил, что сбрасывать его не нужно, потому что он сам как раз хотел спуститься посмотреть, как работают горняки. На глубину 1 100 метров спускались вместе со страшным мужчиной.

На домашний телефон в те дни звонили неизвестные почитатели, обещали оторвать голову, расстрелять и Бог знает что еще. Звонили жене, звонили дочери, звонили членам аттестационной комиссии, когда дочь защищала диссертацию кандидата медицинских наук. По Курской области и Краснодарскому краю ездили репортеры «Огонька» и «Московских новостей», искали компромат - не нашли (я нарочно рылся в подшивках, действительно - ничего конкретного про Полозкова нет, зато оборотов вроде «Иван Кузьмич, как-то очень обидно видеть слово „Российская“ в наименовании вашей партии» - гораздо больше, чем даже разоблачений сталинских злодейств).

«Русскую жизнь» некоторые называют наследницей перестроечной прессы. Я, в общем, согласен с этим сравнением (считаю его лестным), и, на правах наследника перестроечной прессы, хочу извиниться перед Иваном Кузьмичом Полозковым за то, что творилось вокруг его имени восемнадцать лет назад. Понятно, что революция без врага - это не революция, и перестройке действительно больше всего на свете был нужен враг, которым можно было бы пугать впечатлительную аудиторию. Но то, что этим пугалом стал успешный губернатор, честный коммунист, хороший умный дядька Полозков - за это по-настоящему обидно. Особенно если учесть, что ничего уже не вернешь.

Вечная мерзлота

Две Колымы и одна пенсия агрария Юрия Брюханова

Зона

Меня арестовали во дворе моего дома, в селе Алзамай Иркутской области, во время заготовки дров на зиму и судили за невыход на работу. После четырех классов средней школы я пошел на завод, работавший для фронта, и после войны он не был снят с военного положения. Невыход на работу приравнивался к дезертирству; я тогда просто не успел привезти из леса дрова, и мне пришлось пропустить на работе день. Теперь мне вовсю светило пять лет - за обвинительные приговоры судьям тогда давали надбавки к окладу. А у меня через полгода от голода и холода умер брат - дров привезти в дом было уже некому.

Человеком, спасшим меня в следственной тюрьме, был Варлам Шаламов. Он был старостой камеры. А общая камера - это когда триста человек спят сидя, а покойников подтаскивают к выходу из камеры только тогда, когда они начинают пахнуть. «Привет тебе, пионерия, шлет Лаврентий Берия», - так встретили меня, когда я вошел в камеру (мне тогда пионерский галстук служил и шарфом, и утиралкой для соплей). И если вы думаете, что это был знак расположения, то ошибаетесь: малолеткой меня уже не считали (поскольку уже исполнилось 16), а совершеннолетним я не был (18 еще не исполнилось). На раздаче баланды стоял Шаламов. Если бы он не наливал мне погуще, меня через месяц такой жизни подтащили бы к выходу.

Через полгода меня освободили на очень странных условиях - «по списку мертвых». Вызвали к начальнику зоны, и говорят: «Подписываешь неразглашение обстоятельств ареста и выходишь отсюда. Едешь домой и сидишь тихо. Если кому-нибудь проговоришься, получишь пять лет вдобавок к своей статье». Я говорю - а жить-то мне как без документов? Ах, тебе еще и документы? Может, ты на свободу не хочешь? В общем, выбора особенно не было. Я выходил из зоны, шагая за труповозкой, как будто я тоже мертвец, только ходячий. Открывавший ворота безоружный вохровец (в лагерях так устроено, один без табельного впускает-выпускает, другой с автоматом его прикрывает с вышки) говорит своему напарнику вертухаю: «Давай шлепнем этого щенка от греха. Он все равно окочурится где-нибудь назавтра, а проблемы у нас будут нешуточные, что мы его выпустили». Я шагал через ворота как на ватных ногах - ждал, что тот выстрелит.

До дома добрался на товарняке. Вся моя семья к тому моменту работала в колхозе за трудодни, то есть на самом деле - за краюшку хлеба. Я подождал маленько, сунулся за паспортом: мне его, что самое удивительное, выдали. А паспорта тогда были кодированные, и у меня стояло «1147», что означало «освободившийся из мест», и любой мент мог с одного взгляда определить, что со мной делать и куда меня тащить.

Армия и учеба. Иркутск

Больше всего тогда хотелось учиться. Я когда слышу слова «выбор профессии», мне смешно делается. После вонючей зоны, после беспросветного колхоза мне хотелось учиться хотя бы чему-нибудь. Я пошел на завод, в цех холодной обработки металла, и окончил вечернюю школу. Это советская власть мне позволила. Проблемы начались потом, когда захотелось в Иркутский авиа-техникум. Там, кроме паспорта, понадобилось свидетельство о рождении, которое осталось на зоне, - кто, мил человек, твои папа и мама? Пришлось мне идти за повторным свидетельством, а с таким документом было ясно, что человек - бывший враг народа. Посмот-рели они на мой паспорт кодированный, на мое свидетельство - и дали мне от ворот поворот. Я вернулся на завод.

В 1953 году, как известно, прошла бериевская амнистия, и работать стало некому. Как вы думаете, кого отправили на лесоповал вместо вышедших из зон? Солдат. Каких солдат? Стройбат. Из кого набирали стройбат? Из бывших зэков. В 1953 году я был вызван повесткой в военкомат и отправлен точно в ту же зону, из которой меня как мертвяка выпустили, только теперь здесь не было колючки и вышки, вместо конвойного был дневальный. Точнее, так: для начала меня отправили в бронетанковую учебку, и это хотя бы было похоже на армию. Но только выучился танк водить - отправляйся теперь на лесоповал, логика железная. А так - ну ровно все то же самое! Четыре года по воле партии и правительства я провел на лесоповале. На зоне не отработал - дашь стране древесины в армии. В Москве, значит, разоблачение культа личности, а мы, значит, лес валим. Это вам для сравнения.

Что солдат, что зэк - стране все едино: раб. Я сразу после дембеля решил поехать в Ригу, у меня там служил друг-старлей. Устроиться там не получилось, мест не было, и я пошел к вокзалу, чтобы брать обратный билет на Иркутск. Иду как положено, воротничок расстегнут. Останавливает меня патруль, ведут в комендатуру, несмот-ря на свидетельство о демобилизации. А там майор так смотрит на меня и говорит: «Сейчас придет картошки вагон, пойдешь разгружать его». Я ему - а ничего, что я дембель? Он говорит - а мне все равно, кто ты. Я говорю ему - а ты, скотина, сначала меня накорми и где поспать дай, а потом приказывай! И кулаком по столу грохнул. Расчета не было, что я дерзить буду. «Ремень сдал, звезду с пилотки снял и вон отсюда пошел! - заорал комендант. - И что бы не позорил наши ряды!» Я звезду с пилотки с мясом вырвал и ему швырнул. В ту же ночь сел на поезд и уехал.

Ряды больше не позорил. В 1960 году исполнилась моя мечта - дали мне наконец аттестат зрелости (это в двадцать девять-то лет!), можно было документы в институт подавать. Я и подал - в Иркутский сельскохозяйственный, на вечернее. Бывает, знаете, что жизнь решает за человека: ну вот я на земле работал, ну и учиться тоже пошел по этому профилю. При этом сам уже преподавал в строительном техникуме. И вагоны разгружал по ночам - учеба-учебой, а жить как-то надо было. Мне на жизнь всегда хватало - на образ жизни не хватало постоянно. Ну да нам, сибирякам, не привыкать.

Впрочем, было и кому потяжелее. Друг мой Валера, например, из-за работы не смог придти на зачет, так его стипендии лишили. А у нас в институте учились студенты-иностранцы из стран соцлагеря, в частности, из ГДР. У них была повышенная стипендия. Валера пошел к декану и сказал: «Вы фашистским сынкам стипендию, значит, платите, а мне, едва от голода в военное время не сдохшему, нет?» Сразу все образовалось. И кто, как вы думаете, его подучил так сказать? Но времена уже другие были, конечно: меня вон за неявку на работу в ГУЛАГе чуть не уморили, а тут - стипендия.

Учеба, работа, министерство. Москва

Курсе на втором у нас в Иркутске стало просто некого слушать и не у кого учиться: профессор был на весь вуз один. И я решил с этих дел перевестись в Москву. Я к тому моменту находился на хорошем счету - был профоргом всего института, учился на отлично, но мне всего было мало. Однажды к нам в Иркутсксельхоз приехал профессор Шпаер, служивший в войну стременным у Буденного. Поговорили мы с ним, и, благодаря ему, мне и моему другу Валере посчастливилось получить направление в Москву. Так я оказался на дневном отделении, но уже Ветеринарной академии. Знаете, кто в ГУЛАГе выживал? Те, кто работал с животными. Лошадь - значит, будет овес, корова - молоко. Вон лагерь у меня как глубоко засел.

После института у меня был «свободный диплом»: я мог распределяться куда хотел. Ну, молодой был и горячий, выбрал Сахалин. Шпаер мне тогда сказал довольно решительно: «Вы не Чехов в эту гниль ехать», и после ряда пертурбаций я попал в Министерство сельского хозяйства.

Со стороны может показаться, что мне свезло, - но ничего подобного, у меня даже зарплата стала меньше, чем была вместе со стипендией в институте. А я к тому моменту уже женился, надо было семью содержать. Плюс в смысле работы мне всегда было больше всех надо, и я от министерства ездил разбираться на места по всяким конфликтным поводам: кого уволили не справедливо, кому денег недодали. Должен же кто-то был всем этим заниматься. Этим кем-то в данном случае был я.

В одной из таких поездок судьба свела меня с Горбачевым. Приехал на Ставрополье разбираться в одном случае с незаконным увольнением. Председатель говорит: ну, пошли в обком, пусть нас первый секретарь рассудит. Приходим, первого нет, но нас приглашает к себе второй. Я гляжу, молодой такой, с родимым пятном. Вот, думаю, хорошо, ровесник, сейчас хоть разберемся. Садимся. Михаил Сергеевич открывает рот - и говорит ровно, по стрелке, два часа, слова не воткнешь. О Брежневе, о решениях партии и правительства, о том, как важно в этом аспекте то, это… Два часа гипноза. Сели мы к нему в 12, а в 14.00 он сказал: «Ну что, товарищи, на обед мы с вами заработали». На обед заработали, понимаете? Он же потом ровно также управлял и всей страной. И доуправлялся.

Перед отъездом

В 1971 году в Минсельхозе было открытое партсобрание. Обсуждались актуальные, так сказать, проблемы. В какой-то момент, после доклада министра о закупке зерна, звучит: «Товарищи, есть вопросы?» Я встаю и говорю: «Будьте добры, объясните, почему мы закупаем за границей зерно по 100 рублей за тонну, а при этом не закупаем у наших совхозов - по 50, и входит ли в связи с этим в задачу нашего министерства на нынешнюю пятилетку обогащение зарубежных фермеров в ущерб трудящимся наших совхозов». Повисла такая тяжелейшая пауза, пос-ле которой председательствующий объявил перерыв.

Я первый раз в жизни такое видел: все выходят курить, и вокруг меня как будто вакуумная сфера. Три метра пустоты вокруг. На следующий день начались звонки, коллеги в трубку говорили: «молодец, Юрий Альсаныч!», но…

В общем, стало ясно, что пора менять мраморные лестницы на что-нибудь другое. Оставаться в Москве перед светлыми очами ЦК после такой плюхи было невозможно.

И я поехал на Колыму. Был командирован для оказания помощи вновь организующемуся советскому хозяйству, говоря языком документов. Жена уперлась: «Всех денег не заработаешь! Оставайся в Москве». Уговорил я свою Зою, поехали мы.

Колыма-2

300 километров от Магадана. Вечная мерзлота. Двести километров на Запад - шахтерский городок. Еду возят самолетами, жрать людям нечего, а если и бывает, то не на что: золотые получаются помидоры, брильянтовые огурцы, мясо и птица - из области фантастики. Неплохой простор для работы, да?

Знаете, кто живет в Магаданской области? Докладываю: бывшие зэки, оставленные на поселении, бывшая вохра и военнослужащие. Я, слава Богу, умел с ними разговаривать - все-таки лагерное прошлое сказывалось. Всякое бывало. Иду как-то мимо теплицы и слышу: «Что ты мне указываешь? Ты кто такая? Забыла как в м…де моей ковырялась?» Захожу, спрашиваю в чем сыр-бор. А это зэчка бывшая со своей охранницей бывшей лагерной поссорилась, с вохровкой. При Сталине одна сидела, другая сторожила, а теперь обе в колхозе у меня работают.

Ну я, слава Богу, умел с ними разговаривать. Попадались ведь среди них и политические. Был у меня скотником, к примеру, бывший штурман дальней авиации. Подходит он ко мне как-то после совещания и говорит: «А знаете ли вы, председатель, вашу мать, что я вам могу сейчас лекцию по диалектическому материализму прочитать?» А я ему - вашу лекцию я послушаю на досуге, а в судьбе вашей не виноват, и пойдемте-ка работать. С тех пор он меня зауважал как-то. И с ножами на меня кидались, и под дулом я сидел, бывало. Люди-то разные.

Всякое бывало. Меня люди любили - я за три года превратил свое хозяйство из дотационного в рентабельное, зарплату людям платил, разрешал рабочим самим нанимать себе подмогу. Старатели ко мне просились - надоело золото мыть, давай мы у тебя на земле поработаем! Шахтеры наши, соседи, хотя бы кушать стали по-человечески.

И вот тут-то случилась закавыка. Регион дотационный? А как же, вечная мерзлота! Отчетность по целой области смотрят - батюшки, да у вас тут вон как хорошо все. Бац, и срезают нам дотацию. Можете себе представить, какую злобу на меня соседние хозяйства затаили - подкузьмил, мол, сука московская! На меня даже уголовное дело завели - за незаконное строительство котельной.

Съездил я в Москву на несколько месяцев, думал, ну к черту эти интриги. Одно предложение - мраморные лестницы, другое - мраморные лестницы. Скоро опять заскучал по Северу и вернулся, на то же место. За время, пока меня не было, совхоз мой свалился обратно в яму, к моему приезду план был недовыполнен. Пришлось срочно рукава засучивать и за работу браться. И вот тут, друзья, началось такое, по сравнению с чем все это зэчье с ножами - просто цветочки. Потому что самые беспредельщики - они тогда сверху сидели.

Для начала меня чуть не сделали региональным председателем комиссии по госприему объектов народного хозяйства. Я посмотрел, а они птичник сдают бракованный, а если дело вскроется - верная тюрьма. Я отказался. Тогда на меня навесили приписку. Я не знаю, какими вы помните брежневские годы, а тогда боролись с приписками по-сталински, прямо скажем. Боролись так: свыше 50 рублей - заводилось уголовное дело, свыше 100 000 - ставили к стенке. К тому моменту двух замечательных аграриев, председателей колхозов Белоконя и Худенко, одного замучили в тюрьме (инвалида войны на протезе), другого довели до слепоты и оставили умирать без пенсии. В первой половине года ко мне приехал первый секретарь Магаданского обкома КПСС Мальков. Помню, вышли мы его встречать, стоим у доски почета, а он вместо «здрасте» пальцем так ковырнул по-хозяйски, где было написано в две строчки «…Такой-то такой-то / Герой Соцтруда…» и говорит - что же у тебя безграмотные все такие, запятую некому поставить? Я тогда озлился, а надо было прочувствовать, что вот она, опала настоящая подошла.

За первую половину 1980 года ко мне приехало 15 проверок. Городской ОБХСС, областной ОБХСС. Сначала искали эту самую сотню, когда не получилось - искали уже хотя бы полтинник. Чтобы хоть как засадить. В какой-то момент сердце не выдержало, и я слег в больницу с инфарктом. Как только вышел - мне несут копию моей трудовой. А там увольнение по статье. Как так? А вот так. За финансовые нарушения.

Поехал я со всех бед к областному прокурору Винокурову. Говорю - что мне делать-то? Он говорит - собирайся и уезжай в Москву, иначе тебя убьют. Я в областной КГБ, лейтенант, как сейчас помню, Орлов - как так, что можно сделать. Он смотрит на меня и говорит: «Юрий Александрович, уезжайте отсюда немедленно». И, видно, оба что-то знали, чего мне не говорили, - облпрокурора просто убили скоро. Мы бежали, как семья Лота, - если бы оглянулись, превратились бы в соляные столбы.

Тунеядец

Это сейчас все равно - потерял трудовую, заводишь новую. А я, представьте, уже в годах, возвращаюсь со статьей и без трудовой. Куда меня теперь возьмут, в министерство? Ко мне в эту квартиру, где мы разговариваем, аж до 1990 года милиция приходила, проверяла как тунеядца. Меня, кормившего половину Маганданской области и дававшего работу сотням людей? Это при том, что по новой трудовой я уже работал начальником зообазы на Центрнаучфильме; спасибо, взяли меня по специальности, добрые люди.

Это, наверное, личное что-то было. Кто меня травил, мне примерно понятно, а вот другое не могу взять в толк. Я на пенсию вышел только восемь лет назад, когда мне было уже без пяти минут семьдесят. Из-за увольнения этого поганого я не добрал до стажа, и мне даже базовой пенсии теперь не положено. Вроде Брежнев помер давно, другие времена, другая власть, все другое - но сколько я ни ходил в собес, сколько ни пытался доказать, что я заработал чуть больше тех грошей, которые мне платят, ничего никого не убеждает. И я ведь после своей пересылки и зоны не убивать пошел и грабить, а страну снабжать и людям работу давать. Я партбилет у станка получил и людей кормил всю жизнь, чтобы она со мной вот так.

Я каждое свое слово документами подтвердить могу - если это, конечно, хоть кого-то интересует.

Записал Алексей Крижевский

* ГРАЖДАНСТВО *

Евгения Долгинова

Мальчики и матери

Чадолюбие

I.

Татьяна с сыном ушли ловить рыбу, объяснил молодой человек. Спрашиваю: «Вы кем ей будете?» - «Сожителем!» - гордо ответил Володя. Он надел сапоги, и мы пошли за Татьяной через большой, с аккуратными постройками, двор крупного фермера Карсакбаева, - чистый, выстланный свежим сеном двор. Володя хвалил пруд, устроенный на задворках, и хозяина, который пускает ловить рыбу; приветливо улыбались работницы с граблями, золотилось сено, меня задержала баба Катя - старая казашка с высоким сооружением на голове, сложенным из оренбургских платков: вы кто да откуда, - поселок Южный стоит на отшибе, и о каждом приезжем принято любопытствовать.

Вернулся Володя: «Не пойду, сказала! Сами уговаривайте». Я прошла по узкой плотине, поздоровалась с детьми, - чуть дальше сидела на камне женщина смутного возраста в детской вязаной шапке с помпоном. Сидела, ссутулившись, угрюмо смотрела в воду. В красном ведре плескались два ратана.

«Я устала очень, - глухо сказала она, не повернув головы. - Меня в районной газете каким-то маньяком выставили. Зачем, я не понимаю, я не верю никому». Я заныла про две тысячи километров между Москвой и Магнитогорском и что не все журналисты сволочи. «Вы поймите, - повторила Татьяна, - я очень устала».

Вздохнула, поднялась и начала сворачивать удочку.

II.

«Не знаю, как вам добраться. Двадцать хижин на отшибе и плохая дорога», - сказал районный прокурор Катков. Оказалось не двадцать, а все семьдесят, но в поселок Южный действительно не ходит рейсовый транспорт, только школьный автобус. Дорога - грунтовка. Как же вы до райцентра добираетесь? - спрашиваю жителей. Пешком до совхоза, а там маршрутки. - Но до совхоза двенадцать километров?! - Да пешком, пешком, - или за сто пятьдесят рублей подвезут. Это если они есть, сто пятьдесят. На Южный нет даже указателя, и мы с водителем поначалу пропустили поворот и проехали по прямой лишних пятьдесят километров.

16 августа в Южном произошла двойная трагедия: 17-летний Витя Ч. изнасиловал (или пытался изнасиловать, - как ни странно, до сих пор нет четкого представления) 7-летнего соседа Сережу, в тот же вечер Татьяна, мать Сережи, подожгла дом, в котором сгорела 47-летняя Роза, мать Вити и еще четверых детей, которых, слава Богу, в тот момент дома не было. Подожгла, подперев дверь поленом, убедившись, что Роза находится в доме. Заголовки уральских СМИ пестрят словами «вендетта» и «суд Линча», идет следствие, Витя в СИЗО. Татьяна - подозреваемая в умышленном убийстве, ей грозит от 6 до 15. Пять дней она отсидела в ИВС, потом отпустили под подписку о невыезде, как мать ребенка-инвалида, ранее не привлекавшуюся, не состоящую, имеющую положительные характеристики.

Чтобы нанять адвоката из района, продали единственную корову.

III.

Предупреждали: семейство того, употребляет. Таню, несколько одутловатую, с низким, хрипловатым голосом, выглядящую старше своих 37 лет, и впрямь можно по первости принять за пьющую, - но она показывает плотный извилистый шов под подбородком: несколько лет назад вырезали лимфоузлы и вставили какую-то пластинку в трахею, - оперировали в Магнитогорске, диагноза, правда, не помнит, сложное научное слово. «Судьи поначалу решили, что я такая же, как Роза, а потом разобрались», - говорит она. В доме нет особой зажиточности, зато есть воля к быту: гостей не ждали, но сияют чистые полы, на креслах свежие кружевные накидки. В гостиной серебрится новый плоский телевизор, в спальне, на веревках сушится добротное белье. Вижу, как трепетно возятся с младшим сыном, 4-летним Ильей (у него детский церебральный паралич) - чистенький, ухоженный, зацелованный мальчик в коляске. Нет, это явно не люмпенизированная семья, - и скорее выпивающая, чем пьющая. Сожитель Володя Попов оказывается вовсе даже мужем, отцом Сережи и Ильи, просто брак не зарегистрирован, а сожителем его впервые обозвали в милиции, - нехорошее слово, соглашаемся мы, неприятное.

А главное - Володя работает. Неизвестно, как и чем жила бы семья сейчас, если бы не тот же знаменитый Карсакбаев, один из самых уважаемых в области фермеров, поставщик кумыса в Москву. В город перебираться нет нужды - Володя зарабатывает (сообщил не без гордости) в среднем 22 тысячи, а можно сделать и до тридцатки, если что - можно взять взаймы, хозяин всегда входит в положение.

IV.

Соблазнительно рассуждать, какими медийными тропами пряные городские пороки проникают в самую что ни на есть южноуральскую глубинку, в кондовый хуторской уклад, и нет ли здесь, к примеру, растленного влияния Магнитогорска - города богатого, брутального и неуютного, он в 60 километрах от Южного. Однако нет, здесь не ветер, но почва: Витя Ч., конечно, никакой не педофил и не гомосексуалист, а всего лишь ранний алкоголик и деградант, - «вялый от водки, и скучный от водки, и от водки чувствующий себя подлецом» (Глеб Успенский); он совсем нехорош собой, как только может быть нехорош болезненный, отстающий в развитии (иные так и говорят - «да олигофрен!») сын сильно пьющей матери, которая «ни на одну пенсию детям даже плавки не купила». Отец Витька тоже пил, и в советские еще времена гостил в ЛТП, но худо-бедно держал семью, а несколько лет назад, обнаружив у себя обострение туберкулеза - обильно пошла горлом «черная кровь» (все повторяют про черную, черную кровь) - повесился на ремне, - и уже после этого Роза пошла во все тяжкие. Репутация у Витька - при всей деревенской снисходительности к разного рода асоциальностям - была самая мрачная: «Совсем плохой парень. Работать он, ишь, не может, а напиться, украсть, подраться - запросто!» «Вы бы видели, - брезгливо сказал прокурор Катков, - ему семнадцать, а выглядит за сорок». Все просто и грустно: девушки брезгуют, организм требует, в томный августовский день под рукой оказывается прелестный Сережа с длинными золотыми ресницами.

Мог бы оказаться и раньше - Витек в дом заходил запросто, и по праву близкого соседства, и по отдаленному родству: его старший брат - племянник Татьяны. Володя иногда брал его на работу - подсобить, помахать лопатой, Татьяна подкармливала, отдавала донашивать мужнины рубашки. «Да он был нормальный, - говорит Татьяна, - не идиот, безобидный», - и сама верит, надо же в первую очередь себе как-то объяснять, почему такой парень был своим в доме.

Они пили чай у двоюродной сестры - отмокали после дня рождения, Сережа оставался дома с Витьком. Курили на крыльце - «и вдруг меня как ожгло изнутри», говорит Татьяна, совсем непонятная, но острая тревога, она помчалась домой. Витек увидел ее в окно и торопливо вышел навстречу - в штанах, но со всем генитальным хозяйством навыпуск. «Ты что это? - закричала она. - Ты как это?» - «Я сикать хочу», - застенчиво сказал Витек и убежал.

Сережа плакал, ему было очень стыдно говорить, он долго мучился, прежде чем произнести это непроизносимое, но все-таки сказал: «Мама, меня Витя трахал». (Здесь Татьяна начинает всхлипывать, а Володя стискивает кулаки.)

Витька, конечно, отловили и били, потом догнали и снова били, «хотя, знаете, кого там бить? ведь сморчок, смотреть не на что!» - и как знать, чем бы все закончилось, если бы не подоспели из района милиция и скорая, вызванные Татьяной. Врачи бегло осмотрели Сережу и сказали явиться в райцентр на обследование, а милиция увезла Витька.

Но через несколько часов она вернулась - уже за Татьяной.

V.

Наревевшись, отрыдавшись, кое-как успокоив сына, Татьяна с сестрой пошли в магазин за поллитрой - «снять стресс».

И когда шли обратно мимо дома Ч-х, у окна стояла, покачиваясь, пьяненькая улыбающаяся Роза.

Сейчас Татьяна называет ее не по имени, а протокольным словом «сожженная». В окне стояла «сожженная» и кричала Татьяне: «Танька! Твой сын теперь пидарас! Его все будут в жопу е…ать!»

Ей было весело, смешно.

Так рассказывает Татьяна, и двоюродная сестра подтверждает: стояла в окне, глумилась, радовалась. (Это Роза-то, Роза, та самая, которую Татьяна, было дело, два раза «спасала от верной смерти, отхаживала - бегала искала самогонку, чтобы ей в рот залить»!)

Растерзать? Растерзать! Но дверь была заперта изнутри.

Татьяна принесла соломы, обложила дом по периметру - и подожгла. Роза все видела, она сто раз могла бы выбраться, - в доме, как рассказывают, несколько окон были без стекол, но она не сдвинулась; она могла бы выбраться и тогда, когда Татьяна ушла искать полено, чтобы подпереть им дверь. То ли боялась попасть в руки Татьяны, то ли просто плохо понимала, что происходит. Не металась она и в последние минуты жизни, на помощь не звала - обугленный труп пожарные нашли на диване, сидела ровно, аккуратно. (Уже когда дом полыхал, односельчанка, свидетельница Лысикова, отпихнула полено и попыталась открыть дверь - но она по-прежнему была заперта изнутри.)

Теперь что же: Татьяна, плача, говорит, что убивать не хотела, а хотела попугать, - «от сердца говорю: не хотела!» - ну и чтобы она заткнулась, наконец, чтобы замолчала; говорит также, что представляла себе, собирая сено для поджога, как Сережа будет ходить в школу мимо этого дома, а неуязвимая Роза вот так же встанет у окна и начнет кричать ему, маленькому, про жопу и пидараса, - и что не будет на нее никакой управы, и не будет спасения. «А бревно, - говорит она, - я положила, чтобы оно горело, я не подпирала эту дверь-то, не подпирала я ее!» - говорит и, похоже, сама верит, что полено - горючее не хуже бензина.

Самое загадочное: экспертиза установила, что дом загорелся изнутри, из сеней. «Ты в окно к ней, что ли, влезла?» - спрашивал следователь. Но там были такие узкие окошки, что громоздкая Татьяна застряла бы уже в шее. (Роза-то пролезла бы, она была худенькая, как подросток; жительница Южного, встретившаяся на окраине, сказала про покойницу не без зависти: «Испитая вся - а девочка девочкой! у нее и грудки стояли, и мужикам нравилась, ведь в темноте лица не видно».)

Вину свою в поджоге Татьяна признала, но считать себя виновной в умышленном убийстве - отказывается. «Кто бы в душу мне заглянул! Не хотела я ее убивать, не хотела!»

…Из- за ареста Татьяны Сережу так толком и не обследовали, и семья не знает, был ли, что называется, факт изнасилования -или только попытка. «Вот сидят два следователя. Один следователь пишет постановление о моем задержании, другой пишет мне документ завтра явиться с Сережей к врачам на экспертизу». Володе не с кем было оставить Илью, он постоянно под присмотром, на бабушку же можно оставить совсем ненадолго. Когда ее выпустили - три дня уже прошло, Володя с сыном сходили в баню и решили, что поздно, врачи следов не найдут. Возили к психологу, она прописала успокоительные таблетки. Люди в поселке относятся в высшей степени сочувственно, с пониманием, и учителя, и товарищи, никто не напоминает, не дразнится. Сережа почувствовал это всеобщее тепло и даже немножко разбаловался, например, порвал целых три альбома для рисования, когда у него не получался рисунок. «Ну я и не куплю ему больше альбомов», - говорит Володя. «А я куплю», - твердо говорит Таня.

Когда ее увезли, жители села написали письмо в прокуратуру с просьбой освободить Татьяну до суда, - подписались все, кого застали дома, и даже старшая, 23-летняя дочь Розы. За Витька никто никого не просил.

VI.

В Южном немногие скорбят о Розе, - но и Татьяну не все поддерживают безоговорочно. Вот если бы она Витька - тогда да; самосуд над педофилом - милое дело! Для него вспомнится уместный ветхозаветный императив, проявится сдержанное, но почти единогласное общественное одобрение. Совсем недавно в Екатеринбурге городской родительский комитет (общественная организация) пообещал премию в сто тысяч рублей каждому, кто доставит педофила в милицию, и один - студент, обнаруживший на железной дороге насильника и девочку, - уже благополучно награжден. Но куда интереснее обещание этого же комитета заплатить полмиллиона руб-лей всякому, кто при задержании ранит педофила или нанесет ему какое-то члено-вредительство, - правда, это уже называется не премией, а «вспомоществованием на адвоката». Спонсоры охоты - предприниматели, уральские «реальные челы», так они заботятся о безопасности своих и наших детей. По всему судя, легендарный «Город без наркотиков» обещает прирасти «Городом без педофилов».

Граждане- родители коротки на расправу -но кто их осудит, кроме Уголовного кодекса? Их ярость - благородная. Часто под раздачу попадают гастарбайтеры - такие же, как и Витек, деморализованные лютым телесным голодом. В Омской области до смерти забили ногами 40-летнего узбека: чин чинарем выпивали на берегу, привели на ночлег, как человека, - а ночью он, глядь, шестилетнюю дочку хозяев раздел и стал гладить. Милиционеры чудом успели спасти от самосуда 34-летнего таджика в Егорьевском районе Мособласти, после того как он заманил конфетами и изнасиловал 6-летнюю Настю. Впрочем, не только гастарбайтеры: в Казахстане отец 9-летней девочки зарезал в поле бомжа-насильника, в Москве родители пострадавших мальчиков сильно изуродовали 27-летнего педофила из Южного Медведкова. И Витек Ч. вполне мог бы оказаться в этом славном коллективе жертв собственной похоти, а Таня и Володя, отправившись в пенитенциарные заведения, мгновенно стали бы местночтимыми праведниками, - но вышло иначе, погибла мать Витька, а сам он живой и целый, и есть подозрение, что его придется отпустить - несовершеннолетнего, умственно и, по всей вероятности, психически неполноценного, а, в сущности, глубоко несчастного, жалкого парня, не оставившего о себе ни одного воспоминания, которое не было бы окрашено презрением и брезгливостью.

В деле поселка Южный сюжеты изнасилования и мести разведены: Роза ответила не за сына - она за себя ответила. По народной этике мать за сына не вполне ответчица, максимум, что ей грозило бы, - неприязнь односельчан, хотя чаще случается жалость, «бедная, себе на голову выкормила». Нет, к Розе не ломились с ломами поселковые погромщики, не набрасывалась на нее обезумевшая Татьяна - но в бессмысленном пьяном глуме Роза стала выглядеть соучастницей и подельницей своего сына. Конечно, пьяная баба своему языку не хозяйка, но странно ждать понимания и адекватного поведения от убитой горем Татьяны.

Но и в канонический сценарий народного самосуда дело Татьяны К. не укладывается, даром что Татьяна выглядит «завершившей гештальт» - продолжившей незаконченную расправу над насильником. Деревенский самосуд - почтенное коллективное дело: «мир порешил», - по общей тесноте существования индивидуальное возмездие случается довольно редко. Наиболее яркий из последних самосудов - «краснопольское дело»: под Нижним Тагилом двое 18-летних ублюдков, уже отсидевших, терроризировали село. Воровали, били, глумились - их боялись, но ситуация была, как в Южном: ближайший участковый - за десять километров. Туда, за десять километров, их и гнали из Краснополья, связав веревками, после того как они забавы ради изнасиловали двух старух. Ублюдков отпустили на следующий день, потому что бабушки не смогли написать заявление, а одна из них, направленная на экспертизу, через неделю умерла, как все считают, «от стыда». Ошалев от безнаказанности, грабили детский сад, убили молодого сторожа, - и здесь уже в дело вступил отчим погибшего и его друзья. Судей было семеро, судили в лесу, на поляне. Одному дали нож и заставили убить другого, а потом заставили повеситься на ременной петле от пилорамы. Народные мстители (один из них - учитель, двое - воевали в Чечне) получили сроки от 3 до 8 - но, кажется, не жалеют об этом.

VII.

Петербургский писатель Александр Мелихов в эссе «Зов предков» писал: «…утратив эмоциональную связь с общиной, с миром, крестьянин утрачивал и всякий интерес к вопросу о том, что справедливо, а что несправедливо, и принимался чинить суд и расправу по принципу „чего моя левая нога пожелает“. А уж радетелем справедливости его не мог бы назвать даже самый большой поклонник народной правды. Возможно, это справедливо для всякого атомизированного общества… В обществе, живущем по принципу „каждый за себя“, сколько ни делегируй ему полномочий на суд и расправу, убийство соседа сделается неизмеримо более частым явлением, нежели убийство мироеда, уголовного авторитета или наркоторговца».

Вот оно и началось.

Поселок сельского типа Южный - странное межеумочное образование: не село, не деревня, даже не «пгт» - а разросшийся совхозный хутор, в каком-то смысле - остров посреди суши. Дома на центральной улице выглядят крепкими, справными, но озадачивает количество брошенных жилищ - хорошие бело-кирпичные пятистенки с выбитыми окнами, без крыши. В девяностые многие уехали, бросая жилище, - теперь, когда фермеры обеспечивают неплохой работой, начинают возвращаться, осваиваются заново. Большинство домов - не частная собственность, а муниципальное жилье, и семья Татьяны легко расширила жилищное пространство, переехав в двухквартирный дом с водопроводом и небольшим огородиком. Почти все жители - наемные рабочие, тот самый «деревенский пролетариат», о котором писал Глеб Успенский. Впрочем, Успенский не мог предвидеть до каких масштабов дойдет люмпенизация крестьянства, что подростковый алкоголизм не будет считаться чем-то из ряда вон выходящим, а к угрозам радикально спившейся женщины нужно будет относиться всерьез.

У жителей этого острова - тоже межеумочное сознание. Хуторские - но без хуторской морали, изолированные от большой земли бездорожьем - но не сплоченные изоляцией, вроде бы и работящие - но не способные завести собственность, беспредельно зависимые от «хозяина» (ладно, хоть с ним повезло), начальства, не верящие ни в закон, ни в справедливость, ни в знание. Женщина поджигает дом обидчицы еще и потому, что нет в поселке никаких механизмов общественной саморегуляции, потому что никто, кроме мужа, не вступится за мальчика, которому ходить в школу этим маршрутом.

А в других случаях - напротив, поражает кротость несчастья, привычка к одинокому его переживанию. Вот Татьяна радуется: недавно был ВТЭК, Илюше дали инвалидность до 18 лет, - а четыре тысячи пенсии - большое подспорье. Когда я спрашиваю, вози-ли ли мальчика в Челябинск, в Мос-кву (он умный, веселый, живой, и это пробивается сквозь физическую скованность), в хорошие реабилитационные центры, они удивленно пожимают плечами: это же большие деньги. Денег нет - нечего и пытаться, нечего биться, незачем. А искали? Нет, не искали, а где искать? Также Татьяна почему-то была уверена, что суд присяжных - это за деньги подсудимого, и заикаться нельзя. И не то чтобы в поселке нет грамотных - нет самой привычки обращаться к сельскому миру хотя бы за информацией; хотя в моменты потрясений этот мир сам организуется и собирает, к примеру, прошение об облегчении Татьяниной участи и проявляет удивительный такт в отношении пострадавшего мальчика.

Татьяна ждет суда, ловит рыбу, провожает Сережу на прогулки. На допросы ее почти не вызывают (это же надо присылать машину), а психиатрическая экспертиза, по ее словам, длилась пять минут, - спросили, какое число сегодня, и помнит ли она, что делала. Все помнит, за все отвечает, но еще не решила, что страшнее, - то, что случилось с Сережей, или то, что сделала она. Считает, что Сережина жизнь теперь «покалечена», Розу жалеет, жалеет себя, детей, свое несветлое близкое будущее. Спрашиваю, считает ли она поджог «актом справедливости». Задумывается. «Да какая справедливость? Не надо было… Витька-то не пострадал», - а на пепелище Розиного дома гуляет одинокая белая курица.

Олег Кашин

Сектанктка Света

Случай в мертвой деревне

I.

Жуткая история из жизни тоталитарных сект - у шестнадцатилетней школьницы Светы обнаружили злокачественную опухоль в брюшной полости. Родители Светы (собственно, сектанты) отказались оперировать дочь. Райбольница подала на родителей в суд, суд ограничил их в родительских правах, назначил девочке опекуна, но теперь уже сама Света написала собственноручный отказ от операции. Школа, милиция, социальные органы - никто ничего не может сделать. Остается только наблюдать за тем, как девочка медленно умирает.

Это - краткое содержание истории. Подробности - дальше.

II.

Место действия - Сямженский район Вологодской области, село Двиница (сто тридцать километров по федеральной трассе «Холмогоры» на север от Вологды до Сямжи, потом еще сорок по другой дороге, потом десять - по грунтовке, желтая глина, лужи, все застревает, кошмар). Точнее - по документам это Двиница, а на самом деле - деревня Макаровская, ставшая частью Двиницы несколько лет назад, когда большая часть дворов Макаровской вымерла окончательно. Северные пейзажи и сами по себе достаточно тоскливы, а когда по обе стороны единственной улицы - пустые черные дома с даже не заколоченными, а выбитыми окнами, делается вообще страшно. Кое-где на стенах уцелела фигурная резьба, вологодское деревянное кружево. Когда-то здесь жили люди, которые умели вырезать из дерева кружева. Теперь людей нет - умерли, уехали, спились. Колхоза «Волна», который здесь был, тоже давно нет. Здесь вообще ничего нет. И сотовая связь не работает.

А на самом краю мертвой деревни - большой двухэтажный дом, во дворе - играют в догонялки маленький мальчик и две собаки, толстая белая лайка и тощая рыжая овчарка. В глубине двора стоят трактор-лесовоз и новые «жигули». Вообще-то в семье две машины, но на второй сегодня хозяин в город уехал.

Это дом Загоскиных. Посмотришь на него и сразу поймешь - сектанты. Тоталитарные, разумеется.

III.

Когда- то они были обычной семьей -муж работал трактористом в соседнем колхозе и, как вспоминает Елена Ивановна, каждый вечер его, пьяного, привозил домой водитель колхозного грузовика, бросал перед домом и уезжал. Елена Ивановна (она тогда не работала, сидела с маленькой Светой) вздыхала, выходила во двор, подхватывала мужа под руки, заносила в дом и укладывала спать. Но так происходило, когда Елена Ивановна сама была трезва, а если оказывалось, что пьяна и она, тогда мужу было не на что рассчитывать, и спал он прямо на земле, во дворе. Однажды, двенадцать с половиной лет назад, ранней весной, подхватил воспаление легких, провалялся больной до майских праздников, навещать его приезжала из Сямжи старшая сестра Елены Ивановны Светлана - она-то и рассказала Загоскиным, что с пьянством, в принципе, можно успешно бороться - когда-то у нее муж тоже пил, но потом ему кто-то рассказал о подвиге братца Иоанна Чурикова, муж проникся и пить перестал.

Муж Елены Загоскиной, в общем, тоже понимал, что пьянство ни до чего хорошего его не доведет. Расспросил Светлану про братца Иоанна, занял денег и уехал в Вырицу.

IV.

В Вырице, популярном дачном местечке недалеко от Петербурга, когда-то жил братец Иоанн - самарский крестьянин, который в возрасте 31 года решил посвятить свою жизнь Богу, надел на себя железные вериги и пошел странствовать по России. Какое-то время жил в Кронштадте у отца Иоанна Кронштадтского, потом был изгнан, бродяжничал в Петербурге, читал на улицах Евангелие, собирая вокруг себя толпы слушателей (Елена Загоскина добавляет: «Как Христос»). Его неоднократно арестовывали, избивали. Однажды даже заперли в сумасшедшем доме, где силой заставили снять вериги - но на популярность братца Иоанна это никак не влияло. Братец Иоанн умел своими молитвами лечить от пьянства.

Когда к власти пришли большевики, братец Иоанн, к тому времени много лет общавшийся со своими поклонниками тайно, получил возможность работать легально - создал сельскохозяйственную артель братцев-трезвенников, которая просуществовала до 1929 года, когда Иоанна Чурикова арестовали за антисоветскую агитацию и этапировали в Ярославль, где в местном политизоляторе он и умер. Братцы-трезвенники снова перешли на нелегальное положение, но продолжали, следуя заветам братца Иоанна, исцелять от пьянства всех, кто хотел исцелиться.

Когда Загоскиных называют сектантами, Елена Ивановна не обижается: «Братец Иоанн так говорил: называй хоть горшком, только в печку не ставь. А если поставишь в печку, я только звонче буду».

V.

Николай (Елена Ивановна просила изменить его имя при публикации) Загоскин пробыл в Вырице неделю. Вернулся непьющим («Как вылечился? Написал записку братцу Иоанну и вылечился. Братец Иоанн - это Бог») и верующим. Из трактористов уволился, два года проработал в Сямже на грейдере, потом семья занялась частным бизнесом, и вот уже десять лет Загоскины (Елена Ивановна - частный предприниматель, бизнес записан на нее, хотя она только ведет бухгалтерию) торгуют лесом - Николай сам рубит, сам возит, сам продает. Я спросил: «Продает кругляк?» Елена Ивановна обиделась - нет, не кругляк, муж и срубы делает, и доски пилит. В общем, братец Иоанн помог Загоскиным не только бросить пить, но и разбогатеть.

VI.

Загоскины называют себя христианами, но в церковь не ходят - «от православия сейчас одно пьянство осталось». Молитвенный дом чуриковцев есть в Сямже, Елена Ивановна ездит туда каждую неделю, и у нее есть много разных историй о чудесно исцеленных - не только от пьянства, но и вообще от всех болезней, даже от рака и СПИДа. «Не верите? А вы спросите у Жени-наркомана. Он в тюрьме сидел, был ВИЧ-инфицированный. А теперь выздоровел, в Вологде теперь живет».

Женю- наркомана исцелил Алексей Иванович -духовный отец Загоскиных, братец из Выриц. «Алексей Иванович назначил Жене сухие пятницы. Он попостился два месяца, и все прошло, анализы нормальные». Этот случай, наверное, и стал причиной, по которой Загоскины отказались оперировать свою дочь Светлану, когда к ней в школу приходил гинеколог, обнаруживший у нее опухоль яичника.

VII.

В школу Света ходит до сих пор - пешком, в Сямжу, десять километров (обещали пустить школьный автобус, но он пока стоит сломанный в Двинице). Каждый день учителя говорят ей, что нужно лечь на операцию, каждый день Света затыкает уши, а потом приходит домой и молится. Живет она с родителями, хотя Сямженский районный суд и постановил ограничить Загоскиных в родительских правах, назначив ей опекуном младшую сестру Елены Ивановны Валентину. «Она не из трезвенников, - вздыхает Елена Ивановна. - Ее заставляют уговаривать Свету оперироваться, но Света ее даже в дом не пускает».

Строго говоря, учение братца Иоанна не запрещает его последователям оперироваться. Ну да, братец писал когда-то, что Бог создал человека без операций и что каждый врач - это антихрист, но сами по себе чуриковцы гораздо менее радикальны, и даже Елена Ивановна несколько лет назад ложилась в больницу вырезать аппендицит. «Если не знаешь, что тебе делать, прочитай Евангелие, - объясняет Елена Загоскина. - Прочитаешь и поймешь. Если оно тебя не судит, значит, можно делать. Если судит - делать нельзя. Бог - это же слово. Я читаю Бога, и все понимаю. Света исцелится сама. Все братцы за нее день и ночь молятся».

Братцы молятся, районное начальство давит. На прошлой неделе приходил человек из сельсовета, обещал, если не будет согласия на операцию, выключить Загоскиным свет - Елена Ивановна ему ответила, что свет ей дал братец Иоанн, и никакой сельсовет с этим светом ничего не сделает.

VIII.

Вот такая жуткая история из жизни тоталитарных сект. За судьбой Светы следит вся Вологодская область, дело взято на особый контроль областным минздравсоцразвития. Битва двух миров - сектантского и нашего - продолжается, и закончится, скорее всего, победой нашего мира. Того, в котором среди мертвых домов с выбитыми окнами стоит сломанный школьный автобус, а пьяных трактористов каждый вечер выбрасывают у ворот сердобольные друзья.

А мир, в котором происходят чудеса, в котором алкоголик может превратиться в зажиточного лесопромышленника, а у Жени-наркомана - нормальные анализы, - этот мир, конечно же, потерпит сокрушительное поражение. Потому что чудес не бывает.

Захар Прилепин

Не хотелось всерьез, но придется…

Ответ Петру Авену

Журнал с очаровательным названием «Русский пионер» опубликовал критическую статью главы «Альфа-банка» Петра Авена о моем романе «Санькя».

Аргументация моего оппонента оказалась, к сожалению, предсказуема; я как-то даже не ожидал, что мне в который раз сообщат, что нехорошо устраивать революции вместо того, чтобы «посадить дерево, построить дом, постирать носки, прочитать на ночь сказку ребенку…», ну и так далее, бла-бла-бла.

Ситуация усугубляется тем, что я, автор романа «Санькя», на сегодняшний день и далеко не первый год состою в партии, которую нельзя называть (так как она запрещена в нашей замечательной стране, где право на политику заменено полноценным правом стирать носки и далее по списку).

Как следствие - мне приходится отвечать не только за героев моей книги, но и за себя.

По странному стечению обстоятельств, последние полгода я в муках занимаюсь строительством дома и обустройством близлежащих территорий, включая посадку деревьев. Сказку я читаю на ночь не просто ребенку, а сразу троим ребенкам. Лампочку я в своем подъезде вкрутил, налоги заплатил, и даже содержу небольшое предприятие, обеспечив рабочими местами 12 человек.

Да, забыл про носки; к сожалению, я не стираю их дома, так как у меня есть стиральная машина; зато я маниакально чистоплотен в поездках; так что могу в качестве доказательства выслать в отдел аналитики «Альфа-банка» несколько пар собственноручно выстиранных носков, которые я привез из недавней поездки по Сибири.

Несмотря на то, что свой гражданский долг я (равно как и многие мои товарищи и герои) выполнил и даже перевыполнил, я никак не могу понять, какое отношение имеет мое личное поведение к состоянию страны, в которой я живу. Ничего не знаю о том, как себя чувствует страна, где проживает г-н Авен, но касательно будущего моей земли предчувствия мои, пожалуй, апокалиптичны. Ни экономика этого государства, ни внешняя политика, ни отношение к гражданам и свободам, ни простые человеческие манеры представителей власти не дают мне надежды, что Российская Федерация сохранит свою географию и разберется со своей демографией.

Догадываюсь, что нечто подобное испытывают герои моей книги (даже нескольких моих книг). То, что не все они успели посадить свое дерево, ничего не отменяет. Зато многие из них успели посидеть (и поседеть) сами - во имя тех ценностей, с которыми многие их оппоненты с удивительной легкостью расстались, вполне благополучно устроившись в мире безо всякой там свободы и прочих парламентских благоглупостей.

Ничего, что я так примитивно рассуждаю? Все ведь гораздо сложнее, вы думаете? Ну, вот я так не думаю. В данном случае все достаточно просто.

Различие мое, равно как и моих героев, с г-ном Авеном примитивно и поверхностно: в случае кризисной ситуации он, совместно со своей семьей, если таковая имеется, сможет покинуть эту страну и наблюдать за ходом событий извне. Не так давно газета Times сообщала, что г-н Авен приобрел поместье Инглистон-Хаус площадью около 3,5 га еще в 2004 году за 8.55 миллионов фунтов (около $17 миллионов). Что бы там г-н Авен не писал про свою ответственность за эту страну, в нужный момент всегда можно будет сослаться на «взбесившееся быдло» - и в английский особняк с бомбоубежищем, заработанный праведными трудами, переехать. А я не могу вывезти отсюда ни себя - черт бы со мной, - ни своих детей, что меня, признаюсь, пугает. И сослаться мне не на кого.

И вовсе не страдания ищут герои мои - напрасно г-н Авен наделяет их поведение паразитарными смыслами: и в книге, и в жизни они, скорее, счастья жаждут, и пользоваться им умеют, и хотели бы разделить эту возможность с иными людьми.

«Вирус (левизны, разрушения, социализма) в большей части мира (отсталого во многом благодаря ему) кажется непобедим, - сетует г-н Авен. - И пишутся все новые и новые статьи - Валерия Ильинична Новодворская выдает по одной в неделю. Не помогает».

Когда я слышу подобные речи, мне каждый раз втайне хочется понимающе подмигнуть оппоненту - ну, не может же он всерьез все это говорить. Ортодоксальным социалистом быть сегодня и скучно, и нелепо. А вот ортодоксальным либералом по-прежнему вроде как прилично.

И если я Авену подмигну, он не поймет, что это я тут моргаю.

В итоге, во что я должен поверить? Что благодаря «вирусу левизны, разрушения, социализма» появился сегодняшний Китай, или вопреки вирусу? У нас же из истории родного Отечества известно, что все лучшее, созданное Советской властью, появилось вопреки ей, а все худшее - это дело рук гадких коммуняк.

Я всерьез должен поверить, что в дюжине латиноамериканских стран живут и богаче, и свободнее, и самобытнее, чем на Кубе? Что в Латвии несравненно лучше, чем в Белоруссии?

А что за вирус мучит Европу и США, с их все более усиливающейся растерянностью и откровенным креном в сторону госкапитализма, планового производства и прочих артефактов недавнего нашего прошлого?

Увольте меня из вашего черно-белого мира, где капитализм надо только разрешить, а социализм надо строить, причем исключительно на человеческих костях. Этот мир отменен давно, капитализм безусловно не менее жесток, жаден и страшен, чем любая иная форма правления миром, а свою бесперспективность доказали многие и многие идеологии; причем в России доктрина либеральная обессмыслила себя особенно стремительно, старательно и страстно. Я даже жалею об этом, честное слово.

В моей книжке много говорится о том, что новые времена все более идеологичными делают человеческую моторику, харизму, мужество.

Тем более что оппонировать на поле идеологий нынешней власти совершенно бессмысленно. Ввиду ее полной идеологической аморфности, власть в России в любое мгновение может принять «левый» окрас, может даже «красно-коричневый», а может и «оранжевый» - была бы необходимость, а PR приложится.

Посему идеологический спор меж мной и г-ном Авеном бесперспективен: и я куда более переживаю за други своя, чем за все идеологии вместе взятые, и г-н Авен, будь он действительно либерал, давно бы занялся в России другими делами, вместо руководства крупнейшим банком.

Что касается чисто человеческих претензий г-на Авена - что моими героями, моими товарищами и, возможно, мной самим движут «неудовлетворенные амбиции, лень и страх» - то здесь можно лишь руками развести.

Предполагаю, что вполне прозрачный страх движет г-ном Авеном, а моими сотоварищами движет бесстрашие, уж простите за высокий штиль.

Если «ленью» лукаво называть любое нежелание встраиваться в существующий порядок вещей - то, да, тогда и лень; правда, лень эта обладает странными свойствами - когда люди проявляют чудеса работоспособности и выживаемости в любых нечеловеческих условиях, попасть в которые для всякого ленивого человека было бы равносильно смерти.

Неудовлетворенные амбиции движут всеми нормальными людьми, и политические амбиции не хуже любых иных. Правда, в данном случае, я бы не говорил собственно про амбиции - потому что куда больше героями моими движет желание быть людьми, жить людьми, любить людьми - и отвечать за многое, за все, за целую страну, а не только за «рабочие места, стипендии - будущим инженерам» и все то, что не без сладострастия приписывает себе и г-н Авен, и многие ему подобные. Низкий вам поклон, что тут сказать. Только оставьте людям право измерять свою жизнь другими категориями. И не надо делать вид, что «рабочие места и стипендии» - это нечто такое, чего никогда не было в мире до вас, а потом вы это придумали и подарили людям, наподобие огня или колеса.

Г-н Авен в своей статье брезгливо помянул лишенный очистных сооружений, «самый грязный город в мире» Дзержинск, где жил я, а он не жил никогда. Такое ощущение, что Дзержинск построили нацболы, одарив неподалеку гостившего у бабушки молодого Авена астмой, о чем он сам вспоминает. Построили его, однако, не мы, но я все-таки замечу, что Дзержинск никогда не был самым грязным городом в мире, и даже в Советские времена делил звание одного из самых грязных городов со своими коллегами на Западе, вовсе не опережая их. В Оке, на которой стоит Дзержинск, я все детство купался, и люди там без вреда для жизни купаются до сих пор, и рыбу ловят -чего не рискнут делать граждане в половине крупнейших европейских столиц, не говоря о людях, проживающих близ зарубежных химгигантов (которые, правда, многомудрые капиталисты предпочитают переправлять в страны третьего мира - создавая при этом, конечно же, рабочие места дикарям, но лишая рабочих мест собственных граждан).

Но я не том. Я просто хочу сказать, что Дзержинск, равно как и другая моя малая родина - деревня Ильинка в Рязанской области, - актуальные по сей день примеры массового исчезновения рабочих мест, остановки десятков огромных производств (в Дзержинске) и привычного сельскохозяйственного оборота (в Ильинке) путем банкротства колхоза. Я никоим образом не желаю обвинить г-на Авена в произошедшем, - как и в том, что в России до сих пор ежегодно, как при нескончаемой чуме, исчезают сотни деревень, - но, право слово, все ваши «рабочие места и стипендии» объективно не способны изменить здесь ситуацию.

Не способны. И не меняют.

Так что делайте свое дело, и не мешайте заниматься своими делами другим людям, пусть и не похожим на вас. Либерализм - не сектантство. А то мне иногда кажется, что вы чужую свободу ненавидите не меньше, чем всевозможные ксенофобы и националисты самых постыдных мастей.

Самое важное наше с г-ном Авеном различие в том, что для меня свет клином не сошелся на моей правоте, и я в ней вовсе не уверен, но лишь ищу ее (о чем неоднократно, и прямо, и косвенно говорю внимательному читателю в своем романе). Зато г-н Авен в своей правоте уверен бесконечно и яростно, он-то давно все понял.

А мы нет. Ну и флаг нам в руки.

Что до стилистических претензий г-на Авена к тексту моего романа, то здесь мне придется замкнуть уста. Может, и у меня есть претензии к г-ну Авену по поводу его банковской деятельности - но едва ли он их стал бы даже выслушивать.

А я вот выслушал и смолчал.

Определенно, я человек большой культуры.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Гордый Андреевский флаг

Воинская честь

Летом 1910 г. эскадра Балтийского флота (броненосцы «Цесаревич» и «Слава», крейсера «Адмирал Макаров», «Рюрик», «Богатырь») под командованием контр-адмирала Николая Степановича Маньковского совершала поход в Средиземное море. На борту «Цесаревича» находился великий князь Николай Николаевич со свитой, на мачте броненосца развевался великокняжеский флаг. 19 августа эскадра (без «Славы», которая из-за поломки машин осталась во французском Тулоне) зашла в черногорский порт Антивари (ныне - Бар вновь независимой Черногории) для участия в праздновании 50-летия царствования короля Николая I. Торжества проходили в столице страны Цетинье, куда и отправились русские тезки короля, Николай Николаевич и Николай Степанович. Королю был вручен российский фельдмаршальский жезл - таким образом, черногорец стал последним русским фельдмаршалом.

После окончания торжеств эскад-ра - уже и без «Адмирала Макарова», ушедшего на Крит, где он находился до этого, - отправилась назад в Россию. Великий князь Николай Николаевич по причине неотложных дел на родине не был готов идти в обратный путь вокруг Европы на «Цесаревиче», он решил ехать домой на поезде. Чтобы высадить князя, корабли должны были зайти в принадлежавший Австро-Венгрии порт Фиуме (ныне - Риека в Хорватии). Фиуме был одной из главных баз ВМС Австро-Венгрии с мощной крепостью. Русские корабли пришли туда 1 сентября.

Обязательным ритуалом при заходе боевых кораблей в иностранный порт или при встрече двух эскадр, принадлежащих флотам разных стран, был обмен так называемым салютом наций, состоящим из 21 залпа (для его осуществления на кораблях имелись специальные салютные пушки). Русский отряд был в Фиуме гостем, поэтому первым дал салют он.

Крепость не ответила.

Это было тяжелым оскорблением российского Андреевского флага и вообще России. Тем более, на борту «Цесаревича» находился великий князь. К нему и отправился за консультациями адмирал Маньковский.

Однако Николай Николаевич повел себя в этой ситуации в высшей степени своеобразно. Оскорбление, нанесенное России, его не задело. Великий князь сказал Маньковскому, что после ухода из Антивари «Цесаревич» идет уже не под его флагом, а под флагом адмирала, следовательно, тому и разбираться в том, что произошло, и решать, как действовать. А сам Николай Николаевич сейчас просто частное лицо, которому пора на поезд. И отбыл на берег.

Почти сразу после того, как великий князь покинул борт «Цесаревича», отправившись вершить свои великие дела, к Фиуме подошла австро-венгерская эскадра (более 20 броненосцев и крейсеров) под флагом австрийского морского министра и командующего военно-морскими силами страны вице-адмирала Монтеккуколи. Снова был необходим обмен салютом наций. Русские были гостями, кроме того, Монтеккуколи был старше Маньковского по званию. Поэтому вновь первыми салют дали русские.

Эскадра, как и до этого крепость, не ответила.

Это было уже открытым вызовом. Адмирал Маньковский отправился на австрийский флагман за объясне-ниями.

На трапе австрийского броненосца русского адмирала встретил капитан 1-го ранга («капитан цур зее»), флаг-капитан адмирала Монтеккуколи. Он, как бы стесняясь, сообщил, что у австрийского командующего сейчас гости, поэтому принять Маньковского он не сможет.

Это было третье подряд оскорбление, нанесенное теперь уже лично русскому адмиралу. Более того, когда катер с Маньковским отошел от трапа австрийского корабля, ему не дали положенный в этом случае прощальный салют.

Вернувшись на «Цесаревич», Маньковский поинтересовался у минного офицера, в ведение которого входила и радиоаппаратура, есть ли связь с Петербургом или, хотя бы, с Севастополем. Офицер, разумеется, ответил отрицательно, слишком слабыми были в то время приемники и передатчики. Адмирал, впрочем, не огорчился. Даже обрадовался. Теперь он уж точно был сам себе хозяин.

Между тем к трапу «Цесаревича» подошел австрийский адмиральский катер с самим Монтеккуколи на борту. Встретил его лейтенант барон Ланге, младший флаг-офицер Маньковского. Он на безупречном немецком языке сообщил, что командир русского отряда принять его светлость не может, ибо в это время обычно пьет чай. Австрийский катер отправился обратно, при этом русские положенный прощальный салют дали. Теперь оскорбление, нанесенное Маньковскому было смыто, по данному пункту стороны оказались квиты. Однако оставалось оскорбление гораздо более тяжкое, нанесенное Андреевскому флагу и, следовательно, России.

Поэтому на австрийский флагман вновь отправился катер с «Цесаревича». На его борту находился старший флаг-капитан Маньковского, капитан 2-го ранга Русецкий. Он потребовал от австрийцев официальных объяснений по поводу того, почему ни крепость Фиуме, ни австрийская эскадра не отдали русским кораблям положенный салют наций.

Австрийский флаг-капитан, тот самый, что раньше не принял Маньковского, теперь был очень любезен с русским коллегой. Он стал ссылаться на некие технические и служебные проб-лемы и оплошности, ясно давая понять, что очень хотел бы замять дело. Однако Русецкий передал австрийцу категорическое требование Маньковского: завтра в 8 утра, в момент подъема флага на русских кораблях, и крепость, и эскадра должны дать салют наций.

Австриец обещал, что крепость салют даст обязательно, а вот эскадра не сможет, по плану она должна уйти в море в 4 утра. В ответ Русецкий сообщил, что ни на какие уступки русские не пойдут и без салюта в момент подъема флага австрийцев из бухты не выпустят. Австрийский флаг-капитан возразил, что их эскадра не может задерживаться. Русский флаг-капитан ответил, что изменение условий невозможно.

Маньковский, выслушав вернувшегося Русецкого, отдал приказ своим кораблям изменить позицию. «Рюрик» встал прямо посередине выхода из бухты Фиуме, «Цесаревич» и «Богатырь» переместились ближе к берегу. На кораблях была сыграна боевая тревога, орудия расчехлены, заряжены боевыми зарядами и наведены на австрийский флагман.

На австрийских кораблях и на берегу все это, разумеется, прекрасно видели и слышали. И понимали, что дело принимает нехороший оборот, которого они не ожидали. До сих пор неясно, оскорбили австрийцы русских намеренно или по причине бардака, которого в «лоскутной империи» хватало. Но теперь последствия были налицо.

Дважды катер с австрийским флаг-капитаном ходил на «Цесаревича», объясняя, что австрийская эскадра обязательно должна уйти, она не может ждать до 8 утра. Маньковский оба раза заявил, что об уступках не может быть и речи.

Русский адмирал прекрасно понимал, что в случае боя между эскадрами никаких шансов у него нет, превосходство австрийцев, с учетом орудий крепости, было примерно 10-кратным (даже если игнорировать тот факт, что к австрийцам быстро могли подойти дополнительные силы, русские же в Средиземном море никакого подкреп-ления ждать не могли). Скорее всего, не удалось бы потопить даже один корабль противника. Более того, действия русского отряда почти неизбежно становились причиной войны между Россией и Австро-Венгрией. И еще, Маньковский прямо «подставлял» великого князя Николая Николаевича, который в этот момент на поезде рассекал просторы Австро-Венгрии. Великий князь в случае начала боевых действий в бухте Фиуме автоматически становился заложником, что увеличивало вероятность перерастания инцидента в полномасштабную войну. Впрочем, судьба Николая Николаевича вряд ли волновала Николая Степановича. Возможно, он даже испытал бы некоторое удовольствие, подставив лукавого царедворца, столь равнодушно отнесшегося к оскорблению своей державы. Не исключено и то, что Маньковский вообще не подумал про великого князя. Потому что честь страны и Андреевского флага были превыше всего. Офицеров учили, что за нее надо умирать. Вести себя по-другому просто невозможно (да, был уже шестилетней давности позор сдачи адмиралов Рождественского и Небогатова во время Цусимского сражения, но большинство флотских офицеров именно позором его и считали). Поэтому три русских корабля готовились воевать с двумя десятками австрийских, поддержанных мощной крепостью.

Ночью на обеих эскадрах никто не спал. Было видно, как австрийские корабли и крепость активно перемигиваются сигнальными огнями. В 4 утра австрийская эскадра начала разводить пары, из труб повалил дым. На русских кораблях артиллеристы ждали команды на открытие огня. Если бы австрийцы двинулись с места, она бы поступила немедленно. Только австрийцы не ушли, даже якоря не подняли. Видимо, они прекрасно осознавали свое подавляющее преимущество в данный момент в данном месте, но понимали, что по крайней мере флагмана русские изуродовать успеют. И что начинать войну, причиной которой станет их собственное ничем не объяснимое хамство, вряд ли стоит.

Интересно, кстати, как бы пошла история, если бы фиумский инцидент действительно стал причиной начала войны между Россией и Австро-Венгрией? Насколько масштабной она бы оказалась и, главное, пришли бы на помощь Австро-Венгрии другие члены Тройственного союза (Германия и Италия), а на помощь России - другие члены Антанты (Великобритания и Франция)? То есть началась бы Первая мировая на 4 года раньше? И к «настоящей» Первой мировой ее участники были, в общем, не очень готовы, хотя «подготовительный период» между выстрелом в Сараево и началом собственно войны занял больше месяца, а здесь пришлось бы воевать буквально «с колес», поэтому состав участников, течение и исход военных действий были бы совершенно непредсказуемы. А если бы война осталась делом только двух втянутых в нее стран (хотя на нашей стороне с гарантией, близкой к 100 %, воевали бы Сербия и Черногория), то почти наверняка Россия бы одержала в ней победу. По крайней мере, в ходе Первой мировой русские почти всегда побеждали австрийцев, а уж если бы тем не помогали немцы, то в исходе войны особо сомневаться не приходится. Причем Австро-Венгрию в этом случае, скорее всего, ждала бы та же судьба, что и в реальном 1918 г., - полная дезинтеграция. В этом случае Первой мировой потом бы просто не было - Германия не смогла бы воевать в одиночку, т. е. вся история человечества оказалась бы совершенно иной, ведь именно эта война, как сейчас ясно, стала переломным моментом в истории, как минимум, европейской, как максимум - мировой цивилизации, а про российскую историю и говорить нечего.

Впрочем, утром 2 сентября 1910 г. в бухте Фиуме люди на русских и австрийских кораблях оценить это все, разумеется, не могли, заглядывать в будущее и сейчас еще никто не научился. Они просто ждали, начнется ли бой здесь и сейчас.

В 8 утра, как положено, команды были построены на палубах перед церемонией подъема флага. Командиры кораблей отдали привычную команду «На флаг и гюйс! Смирно! Флаг и гюйс поднять!» Правда, в этот раз за командой, если бы австрийцы повели себя так же, как и накануне, могла последовать война.

Но этого не случилось. Как только флаги и гюйсы на «Цесаревиче», «Рюрике» и «Богатыре» пошли вверх, загрохотали салютные пушки крепости Фиуме и всех кораблей австрийской эскадры. Маньковский считал залпы. Их было двадцать один, полноценный салют наций. Русский адмирал выиграл этот бой. Он одной своей волей отстоял честь Андреевского флага и честь России. Продемонстрировав готовность пролить свою и вражескую кровь, он предотвратил кровопролитие.

Австрийские корабли сразу начали сниматься с якорей и двинулись в море мимо русского отряда. Маньковский прекрасно знал морские обычаи. Команды «Цесаревича», «Богатыря» и «Рюрика» были выстроены во фронт, оркестры заиграли австрийский гимн. И теперь все было честь по чести. Австрийские команды тоже были построены как положено, а оркестры заиграли русский гимн. Ссориться с русскими они больше не хотели, слишком дорого это обходилось.

4 сентября ушли из Фиуме и русские, их миссия была выполнена. Их воля оказалась сильнее воли австрийцев.

Впрочем, может быть, надо пожалеть о том, что тогдашние хозяева Фиуме оказались не только хамами, но и трусами. Как уже было сказано, начнись война - мы бы ее почти наверняка выиграли, предотвратив, таким образом, катастрофу 1917 г. Но, видимо, хамство и трусость неразделимы, поэтому все пошло так, как пошло.

Фиумский инцидент канул в Лету, его все забыли. Забыли и его главного героя адмирала Маньковского.

Через девять лет, когда не было уже на планете ни Российской, ни Австро-Венгерской империй, а «Цесаревич» (переименованный в «Гражданина»), «Богатырь» и «Рюрик» гнили в Кронштадте (ни один из этих кораблей в море больше не вышел), в маленьком русском городе Ельце 60-летний вице-адмирал Николай Степанович Маньковский был арестован ВЧК и убит в тюрьме.

В этом же 1919 г. на Балтике тральщик «Китобой», кораблик водоизмещением 280 т с двумя маленькими пушками, ушел от красных в Эстонию, подняв Андреевский флаг. В начале 1920 г. из-за возможности захвата эстонцами «Китобой», которым командовал лейтенант Оскар Оскарович Ферсман, до этого воевавший в армии Юденича в качестве танкиста, двинулся вокруг Европы в Крым, к Врангелю. 27 февраля он пришел на рейд Копенгагена, где стояла мощная английская эскадра во главе с линейным крейсером «Худ». Командующий эскадры приказал «Китобою» спустить Андреевский флаг, потому что Британия его больше не признает.

Если отряд Маньковского в Фиуме уступал австрийцам примерно в 10 раз, то боевые потенциалы «Китобоя» и английских кораблей были в принципе несопоставимы. Тем не менее Ферсман отказался спускать флаг и заявил, что будет воевать.

Конфликт был улажен находившейся в Копенгагене вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Благодаря ей тральщик, не спустивший флага, был снабжен продовольствием и углем. Он дошел до Севастополя, принял участие в эвакуации армии Врангеля из Крыма и вместе с другими кораблями Черноморского флота ушел в тунисский порт Бизерта. Оскар Ферсман умер в 1948 г. в Аргентине.

Маньковский ничего не узнал о своем достойном наследнике Ферсмане. А страна забыла обоих.

* СЕМЕЙСТВО *

Михаил Харитонов

«М» и «Ж»

Гендерная честь

- Ну девка-то гуляла, вот и убили, - он сказал и почесал подбородок. Буквально - под бородой. Оттуда посыпалось.

Разговаривали о деле Ани Бешновой. Пятнадцатилетняя девочка, которая возвращалась ночью домой. Возле дома ее поймал и долго насиловал рабочий-гастарбайтер. Потом убил. Обычно такие дела никто не расследует. На этот раз, правда, народ достали, и вышел шум. В тот момент еще было неясно, чем оно кончится, - но все уже гудело.

- Эти… - он не нашел подходящего слова, обозначающего приехавших в Москву из Азии и с Кавказа, - они люди с моралью. У них Коран, все по Корану живут. Для них женщина - святое. Если она чистая. А если гулящая - она нечиста, погана! А русские бабы все гулящие, их весь Кавказ бл…ми считает, потому что себя не блюдут. Вот и трахают их, что уважения нет, - он опять поскрипел ногтями в бороде.

Наверное, у меня на лице нарисовалось что-то нехорошее, так что собеседник счел нужным несколько сдать назад.

- Нет, конечно, девочек убивать нельзя, и все такое, - это он проговорил быстро и небрежно, отдавая гуманизму его две копейки. - Но ответственность какая-то должна быть за свои поступки. Ведь у нее парень был, она с ним спала, значит, не девушка уже была. Небось и не с одним. Пивко посасывала, ночью ходила. Приличные ночью дома спят. Вот и результат. Меньше гулять надо по ночам, с пивком-то… Ей там, наверное, все порвали.

Это уже было добавлено с явным удовольствием.

Я смолчал, стиснув зубы. Мне стало интересно, до чего еще договорится этот высоконравственный.

- Я православный, в Бога верую, - продолжал он, - и Сталина считаю святым. Хоть он и церкви закрывал. Зато при нем все молодухи девственницы были. Немцы проверяли в оккупацию. И потом писали Гитлеру, что такой народ победить невозможно.

- Что, Гитлера целками закидали? - не выдержал я.

- Нравственностью победили, - собеседник строго глянул, типа, не шути тут. - Нравственным подвигом.

***

Люди не любят непонятного, в том числе непонятных слов. То есть они с ними готовы мириться - если не владеют собой. Но когда русские люди собой владели - до семнадцатого года - они и с языком обращались, как со своим имуществом, инача и пополняя его строй и состав по мере надобности. И когда встречались с заезжим незнакомым словом, пытались встроить его в язык, сведя к знакомому. Например, обезьяну в народе называли «облизьяной» - дескать, облизывается.

Интересно, что иностранное слово «мораль» произносилось как «мараль» - от «марать». Это было всем понятно. Марали дегтем ворота дома девки, которая себя не сберегла. Чтоб опозорить. Честь девичья да верность женская - главные женские добродетели. Все остальное еще как-то обсуждаемо, но это - вроде как основа основ.

Основа- то она основа. Но тот же самый народ в охотку пел песни, где каждая вторая -как раз про девку, которая себя не сберегла, «по морозу босиком к милому ходила». Пелось безо всякого осуждения. Если же брать сочинения, претендующие на реализм, то тема «податливых крестьянок», коими славился не только воспетый поэтом Валдай, раскрывалась неоднократно. Разумеется, податливость эта объяснялась «всякими социальными моментами». Но и без этих моментов - во всяком месте находилась своя ласковая вдова, девки-вертихвостки, пара гулящих бабонек неопределенного статуса и прочие «женские типы». Все так и шло, иногда взрываясь скандалами и громкими происшествиями, но по большей части тихо и незаметно. Кто-то - «за огородами», какая-то - «за полушалок», другая - «и с мужем, и с тестем», и прочая сплетенная банальщина, тысячи лет ей уже, этой банальщине.

Примерно та же картина наблюдается в любом традиционном обществе. Почитайте, что ли, арабские сказки - а ведь они были написаны в золотую пору ислама, когда Коран был увлекательнее, люди - простодушнее, а «большого Сатаны» не было даже в проекте. И что? Да то самое, только без мороза и с поправкой на темперамент.

Связано это - почитание верности как основы женской добродетели и постоянные же плутни и откровенное бл…ство - с тем пониманием верности, которое характерно для традиционного общества.

***

Вообще говоря, верность - широко понимаемая - суть любого нравственного закона. Это добродетель, которая почитается всегда и везде, так как лежит в основе любого этического кодекса, любых законов, правил, норм и обычаев. Поскольку на ней держится сама способность исполнять законы, следовать правилам и обычаям, держаться принятого решения.

Верность чему именно - тут начинаются разногласия. Кто-то считает, что нужно быть верным друзьям, а кому-то истина дороже, кто-то полагает, что нельзя отрекаться от веры отцов, а кто-то готов присягать только последнему модному журналу, но уж ему служит ревностно… И так далее. Но в том, что именно на верности, как на скале, стоят все дворцы и хижины моральных кодексов, законов, обычаев, понятий, сомневаться не приходится.

По той же причине абсолютно все законы, обычаи, правила, да и «естественные чувства» единодушно указывают на то, что худшим грехом является измена. Оправданием измены может быть только верность чему-то более важному.

Так вот. В традиционном обществе разница между мужчиной и женщиной - не анатомическая, нижепоясная, а моральная - была связана преж-де всего с тем, что от них требовалась разная верность. Точнее, верность разному.

Люди в традиционном обществе делились на воинов и работников. Первые нападали и грабили - врагов или своих, неважно. Вторые выживали, прятались и копили ценности, которые у них с большим или меньшим успехом отнимали первые.

Отсюда вытекали две морали. Мораль хищника и мораль жертвы.

Для мужчины-воина превыше всего была верность вождю. То есть воинскому начальнику, которому он служил. Если человек взлетал высоко, то это было, как бы мы сейчас сказали, «первое лицо» (государь-император, басилевс, фараон и так далее). Если не очень высоко - сеньор, сюзерен, предводитель. В любом случае - мужчина, отдающий приказы другим мужчинам.

Из этого прямо следует, что у идеального воина вообще не может быть семьи, а лучше и женщины. Римские лагеря назывались castra. Не в том, конечно, смысле, что у них чего-то между ног не болталось, а в том, что они этим не пользовались. Ну или пользовались так, что лучше не надо бы - в разоренном городе, на улице, среди криков и стонов. Другие культуры создавали свои системы - военные союзы, тайные ордена и все такое. И везде было, как минимум, безбрачие, как максимум - «вообще чтоб никаких баб». То же касается, кстати, и воинов духовных. Католический целибат - система, может, и уникальная, но монастырская практика распространена везде - что в христианском ареале, что за его пределами.

Это для воинов. Что касается мужчин-работников - от них требовалась не верность, а покорность. Покорность безличная - отдавать часть произведенного, ну и слушаться, когда чего прикажут. Оружия им в руки не давали - и идей верности в головы не вкладывали. В этом были и свои плюсы: например, не бывало тотальных войн, в которых участвует все мужское население. Такое стало возможным, когда все стали свободны и получили право на винтовку и шовинизм - причем связь между первым и вторым самая прямая, одно без другого не стреляет.

Но все- таки даже самый зачуханный крестьянин тоже имел, чему быть верным. У него был дом. То есть совокупность собственности и родственников, скрепленная кровным родством и браком. Вот дому и нужно быть верным -во что бы то ни стало.

Тут внимание. Простые люди - и мужики, и бабы - состояли в браке не столько друг с другом, сколько с домом как таковым. С хозяйством и родней в целом. Очень хорошо это показывает, опять же, язык. Русское слово «супруги» - это никакие не «сексуальные партнеры», а буквально - «запряженные в одну лямку». Верны они этой лямке. Это главное.

А как же любовь? Что касается любви, то традиционное общество знало, что такая штука случается, но относилось к этому спокойно. Ну да, бывает, что мужику сносит крышу от какой-то бабы или та теряет рассудок по поводу мужика. Относились к этому примерно как к васильку на пшеничном поле - то есть как к красивому сорняку. Впрочем, василек годится на веночек. Любовь тоже того - украшает жизнь, особенно чужую. Песню спеть о страданиях, посплетничать о том, какая девка по какому парню сохнет. Главное тут - не терять головы и не делать непоправимых глупостей.

Итак, подчеркнем главное. Муж в традиционном обществе верен своему дому, а не только и не столько «этой вот конкретной бабе». Поэтому бывают народы и культуры с узаконенной полигамией, и поэтому же во всех культурах на мужские блудни смотрят куда проще, чем на женские. Потому что «сходить налево» - если это не имело фатальных последствий для дома - это еще не измена. Плохо будет, если мужик задурит и начнет тащить налево что-нибудь ценное. Или, что еще хуже, через свою дурость поссорится с другой семьей - вот это опасно. Но не сам тот факт, что он «по морозу босиком» куда-то бегал.

Что касается женщины, к ней претензий по этой части куда больше. Хотя бы просто потому, что детей мужу нужно родных, а не от дяди. Отсюда и все переборы на фортеплясах по части женской верности и девичьей чести.

Да, к мужским гульням относились без особого ужаса - но зато ставили в строку измены другого свойства, не полового. Потому что баба может гульнуть с другим мужиком, но это практически и все. А мужик может, например, спиться. Женщины воспринимают это дело как самую натуральную измену - ну не с бабой, с бутылкой, да какая, к дьяволу, разница, раз дом разоряется и гибнет? «Лучше б к соседке ходил, чем водка проклятая».

С другой стороны, «чистота женщины» была ценностью очень серьезной, но, скорее, парадной - то есть рассчитанной прежде всего на публику.

Блюлась она не столько самой женщиной и не ее мужем, а, скорее, обществом в целом. И в тех случаях, когда образ жизни той или иной ловкой бабоньки всех устраивал - на это широко закрывали глаза. Чтобы не ходить далеко за примерами: почитайте, скажем, гоголевскую «Ночь перед Рождеством». Все преотлично знали, кто такая Солоха и за каким делом к ней ходят добрые казаки? Знали. И чего?… Вот то-то и оно-то.

Еще более однозначно дело обстояло в неевропейских культурах, особенно на юге. В кавказских и азиатских обществах женская честь считается тождественной чести семьи как таковой, а ее охранение - это демонстрация силы семьи и клана. Женщина должна быть защищена мужчинами. Ее чистота - не ее заслуга, а заслуга мужчин, которые ее охраняют. Если же такой защиты нет, она тут же становится объектом домогательств, а то и жертвой насилия. Как, впрочем, и мужчина…

Все это, конечно, касается именно традиционного общества. В котором традиционная нравственность и традиционная же безнравственность пребывают в равновесии. Достаточно тонко настраиваемом, отчасти циничном, и всегда прагматичном. Простой народ вообще прагматичен и несентиментален, ему надо жить и выживать, дом тащить.

Когда же над избами или хижинами начинают дуть ветра перемен - начинается беда.

***

О том, как гибнут старые добрые нравы под растлевающим дыханием буржуазной модернизации, тоже написано столько, что читать - жизни не хватит. Собственно, добрая половина реалистической литературы - как раз об этом самом. Потому что очень уж выигрышные декорации.

Если же посмотреть на то, что происходит на самом деле, мы увидим, что сам образ «растления и разложения морали» неверен. Ибо происходит не разложение, а, как бы это сказать, обострение. Да, именно так: обострение моральной проблематики. Еще можно сказать - «проблематизация». То есть то, что раньше принималось без рассуждений, теперь становится предметом спорным. На тропках, которыми ходили поколения, вдруг появляются камни преткновения разной величины и тяжести.

Это касается и нашей темы.

Модернизация, как известно, несет с собой - помимо всех прочих благ и неприятностей - еще и эмансипацию. Это касается и мужчин и женщин, поскольку и те и другие эмансипируются от семьи. Люди становятся все свободнее от тягла, от системы традиционных обязанностей, у них появляются новые возможности - что сопровождается, как обычно, новыми опасностями и потерей ориентиров, в том числе и моральных.

В самом деле. Мужик бросает землю, овин и хлев, и идет на заработки в город. Там он, допустим, остается. Хозяйством - в привычном понимании этого слова - он там не обзаводится, там жизнь другая. Дома тоже нет - так, какие-то «комнаты». Нет привычной родни, зато есть товарищи - с которыми совершенно по-другому строятся отношения, этому еще надо учиться… И главное - непонятно, кому тут быть верным.

Решений нашлось три.

Первое, сейчас официально считающееся единственно возможным - это переход к так называемой современной семье. Это довольно новое изобретение. Интересна она тем, что выводит человека за пределы обычной моральной дилеммы - воинской верности начальнику и крестьянской верности дому. Возникло нечто третье; как долго оно просуществует - вопрос открытый.

Идея современного брака состоит в том, что супруги должны быть верны друг другу - не дому, не семье, а именно друг другу, «как человек человеку». По сути, это крайне странное перенесение идеи личной верности (исходно - антиженской) на семейные отношения. Супругам предлагается считать друг друга напарниками - в воинском смысле слова. Или, в более мягкой формулировке, - партнерами. Которые вместе идут по жизни, прикрывая друг другу спину и завоевывая себе успех.

Картинка красивая. Некоторым такое удается. Или хотя бы удается это имитировать - что тоже имеет свои плюсы.

Но это - только один вариант. А есть еще два.

Так, в мужчине может взыграть «воинская мораль», в описанном выше смысле. Которая исключает само понятие дома и семьи и ориентирована на верность товарищам и начальству. Тут же начинают складываться соответствующие коллективы - представляющие, как правило, нечто среднее между бандой и сектой. Они имели разные формы - начиная от натуральных банд и кончая, скажем, марксистскими кружками. Но что касается половой морали, она там везде одинаковая - да-да, та самая. В лучшем случае женщина - «тоже товарищ», в обычном - проститутка, в худшем - жертва. Женщины, впрочем, ведут себя не лучше, только тут спектр другой - от все того же «товарища» до хитрой и корыстной шалавы, умеющей «тянуть с мужика» и его же кидать… Избавим себя от подробностей, они описаны в реалистической литературе последних веков.

Другая реакция - желание устрожить нравы, вернуться к традиции, к верности дому и роду. Причем нарочито, с удвоенной силой, с надрывом и нажимом. Женевские кальвинисты, кавказские ваххабиты или свежевоцерковленные православные - все требуют строгостей, причем ради самих строгостей.

Такую реакцию называют «фундаменталистской» и обычно осуждают - и справедливо, так как большинство фундаменталистов, получив хоть какую-нибудь власть, тут же перегибает все возможные палки и наводит такую всесокрушающую нравственность, что хочется выть. Ибо если традиционная мораль строилась вокруг реальных ценностей - дома, семьи - то мораль фундаменталистов становится абстрактным принципом, самоцелью. Так как предметом верности тут становится «верность традициям». Заметьте, не чему-то реально существующему - а «традициям ради традиций». Что само по себе является абсолютно нетрадиционным, ибо настоящая традиция существует не себя ради…

Полный же ахтунг происходит, когда эти два настроения соединяются. Мы сейчас как раз имеем сомнительное удовольствие это соединение наблюдать - на примере некоторых мигрантов. Которые ведут себя здесь отнюдь не как у себя дома. И не потому, что считают местных женщин «бл…ми». А потому, что городские эмансипированные женщины лишены защиты - за каждой из них не ходит мужик с кинжалом. Незащищенная женщина с их точки зрения - всегда «бл…ь», просто потому, что она не может сопротивляться физическому насилию и за нее некому вступиться. Моралистическая демагогия любого образца только распаляет их наглость - они начинают чувствовать себя еще и в своем праве.

***

- Ну так девка сопротивлялась, вот и убили, - она сказала это и осторожно тронула бровь, проверяя отошедший волосок.

Это было уже после народного схода по поводу убийства Бешновой, устроенного местными жителями с небольшой организационной помощью разных хороших людей. Организаторов потом повинтили - не всех, правда, мне вот повезло. Зато власти зачесались и убийцу стали искать. И вроде бы даже нашли.

Разговаривал я с одной интеллигентной женщиной вышесреднего возраста, отнюдь не православной, в меру циничной, к Сталину относящейся без тени симпатии, зато уважающей Жванецкого и Шендеровича.

- И мамашка хороша, - продолжала она, - не научила дуреху, как себя вести надо. Совки воспоминаниями живут, в упор не видят, что мир изменился. И детей воспитывают в совковой своей морали… Нет, конечно, девочек убивать нельзя, и все такое, - это она проговорила быстро и брезгливо, отдавая гуманизму его две копейки. - Но ответственность какая-то должна быть за свои поступки.

Я смолчал, стиснув зубы. Мне стало интересно, до чего еще договорится эта изряднопорядочная.

- Могла бы и на ночь остаться у бойфренда, - закончила она, - а не домой тащиться. А уж если пошла - будь готова ко всякому. Если попала - сделай все, но уйди живой и по возможности здоровой. Не строй из себя Зою Космодемьянскую. О родителях хотя бы подумай… Мамашка, небось, теперь с ума сойдет.

Это было добавлено с явным удовольствием.

Наталья Толстая

Пыталово

Всемирная отзывчивость

Много раз, гостя у скандинавских знакомых и наблюдая их внутреннюю семейную жизнь, я поражалась: зачем берут приемных цветных детей, когда у них есть свои собственные? По просторным шведским квартирам носились сломя голову негритята и маленькие индусы, в то время как свои, белокурые, смирно читали книжки или, лежа на ковре, смотрели в потолок, мечтали. Иногда чернокожие шалуны поливали родителей кетчупом или шампунем. Доставалось и гостям, но ни разу взрослые не дали бессовестным детям поджопник, куда там. Голос - и то не повысили. Всякий раз шалуна уводили в другую комнату и тихим, скорбным голосом проводили беседу. «Эрик, обещай маме, что в следующий раз ты будешь поливать кетчупом только макароны, а шампунем - свои чудные кудрявые волосы».

Десять заповедей, повторяемых тихим голосом изо дня в день, приносили свои плоды: приемные дети вырастали и становились добропорядочными и законопослушными гражданами. Эти дети вытащили счастливый билет, ведь там, дома, они появились на свет среди трущоб и помоек. Спрашивать, почему взяли на воспитание детей из Африки или Азии, считается неприличным. Хозяйка перестанет улыбаться, и вам станет стыдно. Получите урок на всю жизнь.

В скандинавских странах детей усыновляют не для престижа, не для особого положения в обществе, а из-за сочувствия, сострадания. Из-за христианской морали, если хотите. Никаких средств от государства приемные родители не получают, наоборот: привезти ребенка из Африки и оформить все документы стоит больших денег. Я встречала шофера автобуса, усыновившего четырех маленьких африканцев, один из которых болен ДЦП, я знакома с министром, удочерившим слепо-глухо-немую девочку из Индии. Преклоняюсь.

Еще с советских времен в памяти сохранилось воспоминание. Летний день. Группа иностранных туристов посещает детский дом, гости принесли подарки, а дети им устроили концерт. Детдом тщательно выбран, двери свежепокрашены, куклы сидят высоко на полках, чтоб дети, не дай Бог, их не испачкали. Тепло и чисто. Воспитательницы - с добрыми лицами. Когда мы подходили к дому, во дворе гуляла средняя группа, воспитанники пяти - десяти лет. Я обратила внимание на одного мальчика. Он был метис, хорошенький, как почти все они. Он стоял, прижавшись лицом к решетке ограды, и смотрел сквозь прутья на пустынную улицу.

Концерт давали силами младшей группы, для умиления. Сперва детки маршировали, потом махали флажками, потом хлопали в ладоши. Среди артистов были две очаровательные черные девочки. Они самозабвенно маршировали и хлопали. Русские дети отличались от них некоторой заторможенностью. У многих были кривые ножки и лысые головки. Кто знает, сколько поколений алкоголиков было у них в роду. Открыв рот, белокурые дети смотрели на чужестранцев, а когда выступление закончилось, не понимали, куда уходить. Забыли, где дверь. Я подумала: все они вырастут, как-то устроится их жизнь, но белолицые растворятся на просторах, а черным - не скрыться, не спрятаться. Слава Богу, девочки из младшей группы пока этого не понимают.

После концерта мы пили чай в кабинете директора. Иностранцев больше всего интересовало, как часто усыновляют сирот и что будет с детьми после выпуска из детдома. Время, повторяю, было советское, поэтому жизнь детей рисовалась лучезарной: и шанс усыновления велик, и все пути перед ребятами открыты. Хотят - поступят в вузы, хотят - пойдут на стройку. Гордое имя - рабочий. Перед уходом я спросила у молодой воспитательницы:

- А негритянских детей никто не хотел усыновить?

- Нет. Из любопытства спрашивают, откуда такие взялись, а брать не берут. Кому охота, чтоб все на вас пальцем показывали?

- Мамы у них есть?

- Еще в роддоме отказались. Представляете, вернуться в деревню с негритенком? Я бы этих пэтэушниц стерилизовала.

Много лет спустя, уже в наше время, пришлось мне поездить по Псковской области, вставшей, как и остальная страна, с колен. Почему-то детей иностранцы усыновляют охотнее всего из Псковской области. Теперь никто не делает ремонт перед приходом иностранцев, - как есть, так и есть. В Пыталове наша машина не могла подъехать к крыльцу детдома - мешала лужа, поэтому коробки с подарками передавали через окно кухни, с заднего двора. Лужу засыпать невозможно: нет лимитов на щебень.

После обязательного концерта гостей из Скандинавии пригласила в гости Анна Васильевна, старейшая воспитательница. Всю жизнь тут прожила, никуда из Пыталова не выезжала. Живет в хрущевской пятиэтажке с двумя внуками-подростками. Дочка долго болела и умерла, зять завел новую семью. Анна Васильевна, получая гроши, взяла к себе двух сестер, черных. Девочки десяти и двенадцати лет сидели тут же, пили чай. Баба Аня их нахваливала.

- Помощницы мои. Квартиру убирают, посуду моют, пышки научились печь. Ласковые, добрые. Девчонки, идите на кухню, нашинкуйте капусту.

Девочки ушли.

- Не хочу при них говорить. Жалею их очень. Мне все говорят: дура, зачем тебе эта обуза? При твоих-то доходах. Люди у нас злые, смеются над ними: «Вы давно с дерева слезли?» А дети - еще хуже. Мальчишки проходу не дают, обзывают по-всякому. «Макаки пошли!» В магазин боятся ходить. Кто-нибудь обязательно спросит: «За бананами пришли?» И вся очередь смеется… У вас ведь много знакомых за границей, поспрашивайте там, не возьмет ли кто моих девочек к себе. Запишите: Анжела и Кристина Зайцевы. Музыкальные, мечтают на рояле научиться. Куда им деться после детдома? Они ведь граждане России, тут жить придется, если кто не удочерит. Мечтают в Америку уехать.

Иностранцы, наслышанные об особой широте и отзывчивости русской души, сидели потрясенные. Я знала, что по дороге в Питер мне придется отвечать за все. А что тут скажешь? Можно, правда, начать рассказ с Ибрагима Ганнибала, дойти до Пушкина, почитать стихи. Смотришь, уже и в отель приехали. Если бы в начальных классах проходили «Хижину дяди Тома», может, выросло бы другое поколение.

Внучка моей школьной подруги вышла замуж за эфиопа, вместе учились в институте. Эфиоп был талантливым и красивым, а его молодая жена - из интеллигентной, обеспеченной семьи. Кончилось тем, что чернокожий парень перестал выходить на улицу: били. Причем стали караулить у дома и нападать. Жизнь превратилась в кошмар, а у них уже был маленький ребенок. Как обливали презрением молодую мать в роддоме! И врачи, и нянечки, и другие мамы.

Когда подруга гуляла с правнуком в парке, какая-нибудь тетка всегда заглядывала в коляску.

- Ой, я прямо испугалась. Думала, что обезьянку прогуливают…

Африканец горько пожалел, что приехал учиться в Россию. Ведь хорошее образование можно получить и в других странах.

Петербург - не Пыталово, и университетский коллектив отличается от жителей малобюджетной провинции, но по большому счету люди реагируют одинаково: когда заходит разговор о том, что русская девушка вышла замуж за чернокожего, крутят пальцем у виска.

Конечно, моей подруге надо было рассказать внучке, что ее ждет, нарисовать перспективу. Почему-то она этого не сделала. На что надеялась?

Сейчас молодая семья живет во Франции. Снимают жилье на окраине. Она - без работы, он тоже пока не устроился, живут на социальное пособие. Они счастливы.

* ХУДОЖЕСТВО *

Денис Горелов

За Базарова ответишь

«Отцы и дети» Авдотьи Смирновой

Вся моя повесть направлена против дворянства как передового класса

Тургенев в письме Случевскому

В старину в Голливуде любили ясное рабовладельческое кино. Про милый юг и хлопковые нивы. Про крутонравных, но добросклонных господ плантаторов, в строгости держащих негритянское мужичье, которое души в них не чает и шапку ломает буквально за версту. Про белые качельки, белые гольфики, белых лошадок и белые-белые зубы черной прислуги. Про старомодную церемонность и обхождение, простодушие и честность, попранные красным колесом городских варваров с севера. Их хамство, пьянство, блуд, амикошонство, спаленные усадебки и особый южный стоицизм побежденных, но не сломленных джентльменов. Таких фильмов до войны было море - от «Унесенных ветром» до серии сиропных комедий с пятилетней Ширли Темпл. Только массовая послевоенная смена отношения к цветным заставила индустрию отказаться от благодатного жанра.

Не всякую.

В минувший выходной на канале «Россия» Авдотья Смирнова представила восхитительно крепостническую экранизацию «Отцов и детей».

Про черный жребий ласкового юга. Про эдемские лужайки и нехорошего гостя, от которого - чур.

Принято считать, что потомственный барин Тургенев имел намерение распушить демократов-народников, но не совладал с собственным даром высокой непредвзятости. Это, разумеется, чушь. Как и многим людям гренадерского сложенья (в нем было 192 см), Ивану Сергеевичу была свойственна гулливерская снисходительность к людской мельтешне вообще и составляющим ее частностям: дворянству, пейзанству, народничеству, женщинам, кучерам и чиновникам по особым поручениям. С обычной усмешкой он развешал антагонистам по серьгам, но историческую правоту оставил за Базаровым, посвятив роман памяти Виссариона Григорьевича Белинского (именно так, полным именем). Да и похоронить себя завещал в одной с Белинским ограде - что вызвало большой скандал ввиду запрета погребения дворян на одном участке с простолюдинами, едва не привело к перезахоронению праха Белинского и отменно характеризовало ту пасторальную Русь, что так люба адептам старины глубокой.

Тут- то режиссер Смирнова и дала бой ложной объективности, поправив оскоромившегося в исторической перспективе автора. Онтологический, болезненный, пещерный антибольшевизм компаньонок «Школы злословия» давно смущал честную публику, подобая в столь противоречивой и разноукладной стране, как Россия, скорее американцу, существу постороннему, а потому и поверхностному. Однако такой коррекции авторской воли от видной книжницы ожидать было трудно.

Точечными, ювелирными, едва заметными глазу среднего выпускника средней школы хирургическими вмешательствами Авдотья Андреевна превратила Базарова в зазвонистого хама, фанфарона и ерника, жадного до азартных игр и мелких подростковых удовольствий типа пукнуть в церкви. Того самого «прощелыгу», как аттестовал его страж бонтона лакей Прокофьич. Любые подробности, заставлявшие хоть на секунду усомниться в глубинной пользе и человеческой значительности вполне себе захудалых господ Кирсановых, были аккуратно сцежены марлечкой и слиты на двор собакам. Весь тургеневский сарказм в адрес новой моды на либеральных околоточных (роман опубликован ровно через пять месяцев после отмены крепостного права) был в целости и сохранности отписан автору обратно, несмотря на заведомую нестесненность в метраже. Любые же шпильки в адрес незваного гостя умело заострены, закалены и заточены, а где их недостает, приходит черед бесстыжей отсебятины, облегченной тем, что режиссер, как известно, перу не чужд.

Книжный Базаров носил бакенбарды и курил трубочку, что неизбежно придавало его облику основательности - совершенно неуместной в контексте сословной критики. Киношный Базаров космат, бородат, в исступлении похож на Распутина и с подростковой показушностью смолит папироски. С порога кирсановского дома он через полкомнаты швыряет лакею макинтош и даже не дает себе труда приподняться и ответить на приветствие брата хозяина (у Тургенева все наоборот: «ПП слегка наклонил свой гибкий стан, но руки не подал, а положил ее обратно в карман»). За столом урчит, чавкает, с бульканьем всасывает из кофейника жижу и только что не сморкается в скатерть. Врачебные его кондиции немедленно подвергаются сомнению, советам попрактиковаться на тараканах и даже после извинений осадочек остается (у Тургенева: «с Митей сделались судороги; он просидел часа два и помог ребенку»). Многие прогрессистские подвизгиванья Аркадия переданы Базарову, и даже неясно, отчего такой хороший мальчик связался с таким плохим мальчиком. Взгляды его обрывочны, многократно купированы, а в куцем виде отдают невзоровщиной. Стоит ли удивляться внезапному преддуэльному пассажу Петровича: «Ты помнишь, как умер Сулла? Его заели вши». Базаров - вошь, и поступать с ним надлежит соответственно: дустом.

Что до Павла Петровича, то из романа ловко вымараны все детали, как-то омрачающие светлый лик этого праздного отставника со вздорным характером. Все его «лаковые полусапожки», «фески с небрежно повязанным галстучком», «позвони-ка, брат, мне пора пить мой какао» и клетчатый пиджак под белые панталоны, в которых он является на дуэль (в картине все наоборот: на нем строгая черная пара, а Базаров как раз в белых лосинах и белом же картузе). С первых кадров, с титульного романса «И все отдать, что было и будет, за сон души, за сон души» твердо указано, кто здесь выразитель, хранитель и отец родной, а кто сорняк, чертополох и верблюжья колючка. Довольно и того, что исполнитель роли, батюшка Авдотьи Андреевны, Андрей Сергеевич ровно на 22 года старше сво-его персонажа - что заведомо компрометирует Базарова: связался пижон со старцем. В сцене вызова базаровские слова «Вам нисколько не нужно оскорблять меня - оно же и не совсем безопасно», будучи обращены к 45-летнему отставнику, звучат достойным предупреждением скорому на побои феодалу. Они же в адрес 67-летнего дедушки с дрожащими от волнения губами откровенно малопристойны.

После яростных и ядовитых споров антагонистов из памяти обычно ускользает причина дуэли. Спроси первого встречного, за что дрались Базаров с Кирсановым, ответит: за нигилизм и святотатство. А вот дудки. Дрянь-материалист Базаров лез лапаться к Феничке, под-разумевая, что ягодка сорвана и всей птичке пропасть - сие правда. Только вот Смирнова взяла и облегчила сюжет на все перепалки, заслонившие подлинную причину. Нет там спора об общине и семье, в котором нигилист раскатывает визави под орех, крайне впроброс дана фраза, что «все акционерные общества лопаются единственно оттого, что сказывается недостаток в честных людях».

С чего бы?

А с того, что дискуссии показывают Базарова человеком думающим и дельным, да и полемистом отменным. Ибо очевидно, что несмотря на реформу, Россия 61-го года - дрянь, а не сон души, народ ее - темнота, а истеблишмент - собрание жуликоватых неумех. Что община с семьей, на которые уповает Павел Петрович как на нерушимые устои сущего, - материи для него абстрактные, а потому и единственно годные к идеализации на фоне совершенно очевидного тлена и упадка. Что чудное кирсановское поместье дышит на ладан из-за нерадивости работников и нерачительности хозяев, что беседка у них цветет славно оттого, что «акация да сирень особого ухода не требуют», а лес уж давно продан, как чеховский вишневый сад. Вопрос: способна ли такие речи и очевидности приять Авдотья Андреевна, рисующая сей уголок лубяным домиком с верандочкой, прислугой, сливками в судке и котиком под кроватью? На секунду допустить, что при всем показном цинизме смутьян прав, по крайней мере, знает медицину и усердно для того трудится, тогда как славные и обходительные Кирсановы суть потомственные нахлебники; что шестидесятилетний Прокофьич целует ручки молодому барину, а застенчивая Феничка до самого последнего времени была законной рабой, собственностью чудесного Николая Петровича; что, как это ни коробит слух, но мужику и впрямь нет дела до художеств Пушкина и озарений Жуковского, потому что он неграмотен, а грамоте его полвека спустя обучат именно Базаровы, - значит подорвать всю систему ее весьма прочных фамильных ценностей (Андрей Сергеевич, как известно, тоже к народовластию неласков).

Соответственно, возникает ряд вопросов.

Если с первого взгляда ясна красная цена краснобаю и срамнику с идейками - зачем надобны роман в полтораста страниц и экранизация в пять серий? Не проще ли скоренько подвести дело к кульминационной дуэли и уложиться в прокатные 100 минут, как поступали в не менее лапидарные советские времена?

Зачем вообще на фоне этого бахвала нужны Ситников и Кукшина? Тургенев нуждался в них, дабы поддеть реформистскую блажь образованных слоев, уколоть якобинца сподвижниками, как Чацкого Репетиловым. Но уж коли сам Базаров. свинья в кусте, на углу в наперстки режется - на что ему совсем уж карикатурная компания?

Трудно, между прочим, изобразить Евдоксию Кукшину большим пугалом, нежели в романе - но при желании и это по плечу. Ни грана не осталось в ней жалкой бабской нелепости, жар-птицыного комизма, с которым играла эту особу Татьяна Догилева на излете советской власти, - одна злая каляка-маляка.

Зачинная съемка дворниного переполоха из-под кровати через бахромку, с позиций шаловливого паныча, сильно роднит постановку с умильной михалковской интонацией в «Обломове» - с той лишь существенной разницей, что Гончаров и не думал покушаться на неподъемную для детского разума тему классовых распрей, а Тургенев рискнул и поплатился. Ребенок однобок и косен. Его дом, его парк, его родня - райский сад и архангелы с дудками, так было и так будет, а на дерзких дядек есть дворник Пахом. Вот только взрослой даме снимать сложную вещь из-под кровати с котом, дуться на гостя и выгораживать своих - как-то не совсем комильфо.

Стыдно, барыня…

Максим Семеляк

Оригинальный куплетист

К 90-летию Александра Галича

Окуджава слегка напоминал старшего официанта. Высоцкий выглядел как бармен. Если продолжить эти благодарные (хотя и совершенно произвольные) кабацкие аналогии, то Галич, конечно, чистый метрдотель, в крайнем случае - швейцар. Впрочем, для него кабацкие аналогии как раз более-менее оправданы - только самый ленивый из очеркистов не пенял на неиссякаемую банкетную вальяжность Александра Аркадьевича, тем самым невольно уподобляясь старикам из галичевской же песни: «Эка денег у него, эка денег». Искренний до неприличия изгой, Галич тем не менее стабильно ассоциируется с благополучием - отчасти потому что сумел с этим благополучием расплеваться; отчасти из-за того, что весь его облик и стиль по сей день сигнализирует о комфорте, джерси и закуске по всем правилам. Стать перевесила суть.

Закусочно-пайковый дискурс Галича действительно безбрежен. Десять лет назад на эту тему выступил - и, думается, окончательно закрыл ее - Денис Горелов (см. его практически неоспоримый русско-телеграфный текст «Первый барин на деревне»).

Но справедливости ради стоит сказать, что провизия у Галича не всегда объект сердечных насмешек («нам сосиски и горчица - остальное при себе») или гадливый симптом («на столе у них икра, балычок»). Когда речь идет о лагерях и ссылках, то и там непременно возникнет бутылочка «Боржома», сельдь с базы, лучок, мелко порезанный на водку, и цыпленок табака. Несчастливая принцесса с Нижней Масловки выбирает бефстроганов. Измотанный лирический герой в санатории кается: «И в палатке я купил чай и перец». Салака в маринаде - двигатель сюжета. Сыр и ливерная - трапеза висельника. С Галичем всегда возникает ощущение, будто крамолу издательства «Посев» прослоили полосными иллюстрациями из «Книги о вкусной и здоровой пище».

В школьной юности я очень любил читать популярную антисоветскую прессу. Собственно говоря, выбирать не приходилось, поскольку школьная юность пришлась ровно на те времена (1988-1991), когда практически вся популярная пресса была антисоветской - от журнала «Родник» до газеты «Куранты». Я, в общем, со всем написанным охотно соглашался, однако как следует обозлиться на режим у меня почему-то никак не выходило. Ни «Архипелаг Гулаг» в «Новом мире», ни «…И возвращается ветер» в «Театре», ни даже обвинительные заключения А. Ципко в прибалтийском журнальчике «Даугава» не убеждали меня в необходимости немедленного разрушения советского строя. Острую необходимость подобного действия я почувствовал лишь однажды - и все благодаря А. Г. Когда я впервые услыхал невинные, в сущности, строчки про «пайки цековские, и по праздникам кино с Целиковскою», меня вдруг передернуло раз и навсегда.

Я до сих пор уверен, что самую большую свинью советскому строю Галич подложил не диссидентскими зонгами про тех, кто знает, как надо, но именно этими своими «Дюрсо», «Перцовыми», буфетами с сардельками и дачами в Павшино. (Вы вообще бывали в Павшино? Это самое тоскливое место на земле.) Никто уже не станет поименно вспоминать, кто там поднял руку. Но факт того, что в процессе голосования «кто-то жрал», - такое не забывается. Галич это хорошо понимал, оттого и накручивал подрывной съестной подробняк.

Все эти продовольственно-мещанские зарисовки были обвинительным приговором для эпохи и оправдательным - для самого Галича. Они превосходно заземлили в его песнях все то, что сильно позже станут дразнить демшизой. На каждое «молчальники вышли в начальники» у Галича находилось «закусили это дело косхалвой». Именно то, в чем Галича сразу после смерти упрекал бессмысленно-злобный Нагибин, и сделало в итоге ему честь как сочинителю. Нагибин, как известно, написал, что народа Галич не знал и узнавать не спешил, всегда барствовал, а кашу заварил исключительно по соображениям тщеславия. Это, видимо, верно - в конце концов, даже в самых раскатистых и натуральных его откровениях, вроде «мы похоронены где-то под Нарвой» действительно слышится что-то неистребимо холеное. Но именно поэтому они исполнены объемного предательского очарования - чувствуется, что поет большой старый греховодник с наманикюренными ногтями. И песни смешные, потому что автор смешной (а у Высоцкого, к примеру, песни несмешные, потому что автор тоже не). В норвежском фильме «Беженцы» Галич вообще изъясняется с интонациями, напоминающими величавый говор другого беглеца - Бориса Сичкина. (Послушайте, как Галич там произносит: «Рядом со мной прекрасный норвежский художник…»)

Лиризм Галича - всегда на стыке сытости и самоедства. Как сладко он взвизгивал на фразе «перед ним бутыль с рябиновою!»; как жаловал все эти рассыпчатые суффиксы: балычок-коньячок; Леночка-Тонечка-Ниночка; сырок-чаек; двести граммчиков - анекдот про абрамчиков; с какой тлетворной чертовщинкой умел интонировать! «Что-то легкомысленно-игривое проглядывало среди всех этих жалобных восклицаний» - это написано про Степана Трофимовича Верховенского, но лирический герой Александра Аркадьевича встает в этих строках как живой.

Я пристрастился к Галичу как раз на его семидесятилетие - в 88-м. Давно. Я уже привык к тому, что некогда соблазнительная музыка с годами отпадает от тебя кусками, как штукатурка с потолка, или, наоборот, начинает играть такими новыми красками, которых лучше бы не знать вовсе. Но Галич константа - за двадцать лет ни один образ не сдулся, ни одна из шуток не заржавела. Я чувствую его ровно так же, как в свои четырнадцать. На двадцать прошедших лет - всего три новых ощущения, связанных с ним.

Во- первых, мне стало казаться, что в Галиче куда больше собственно музыки, чем положено думать. Его записи порой бывают сродни глухому нескончаемому темному кантри -по ощущениям. Песни спеты не на одном дыхании, на каждую вещь приходится огромное количество нюансов - в звуке, мелодии, голосе. Он вел свою музыку, как старый тамада застолье - долго, неровно, страстно. (Кстати, Галич курьезным образом проговорил сразу две важные для прошлого века музыкальные тенденции. Например, «услышать прекрасность молчания» - это фактически квинтэссенция всех сочинительских принципов тихушника Кейджа, тогда как строчкой «есть магнитофон системы „Яуза“, вот и все, и этого достаточно» можно припечатать кустарную эстетику Do It Yourself и прочий lo-fi.)

Во- вторых, майским вечером 1999 года мне посчастливилось побывать на домашнем концерте Псоя Короленко «Чтобы не вышло как с Галичем». В квартире на Ленинском проспекте Псой инсценировал его песни с непередаваемой, нездешней точностью. Круче только Северный исполнял «Тонечку».

И, наконец, в-третьих, я расслышал песенку про несбывшееся из нервного фильма «Бегущая по волнам». Мне на нее в свое время указал Гарик Осипов. «Под старость или в расцвете лет, ночью и средь бела дня твой голос придет, как внезапный свет, и ты позовешь меня». Несбывшееся - глубочайшая из мыслей Галича. То, под чем ходили все его афоризмы, анафемы и анекдоты; та точка, где барин, наконец, мирится с изгоем. Та высшая точка, о которой, впрочем, галичевские герои выразились бы без суесловия - не «Столичную» пьем, а «Особую».

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Добродетели (ноябрь 2008)

Русская жизнь №38, ноябрь 2008 Добродетели * НАСУЩНОЕ * Драмы Сторчак

Бульбов

Бахмина

Зязиков

Армия

Марши

Рукосыла

Бешнова

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Со значительной силой

Двенадцать лет отсрочки

Украли гири

* БЫЛОЕ * Артур Ренсом Шесть недель в советской России

Из моих бесед с Лениным

Оппозиция

Левые социалисты-революционеры

Меньшевики

Правые с.-р.

Третий Интернационал

Мой последний разговор с Лениным

Возвращение

Мария Бахарева По Садовому кольцу

Джон Гэбриель Скулдер Начало

***

***

* ДУМЫ * Аркадий Ипполитов Бедность святого Франциска

Елена Веселая «Это про меня!»

Евгения Пищикова Смотрящие

Людмила Сырникова Keep smiling

Эдуард Дорожкин Семь заповедей

Борис Кагарлицкий Эпоха Кинг Конга

* ОБРАЗЫ * Лидия Маслова Стальные трусы

Дмитрий Быков Гуттаперча

Захар Прилепин В мерчандайзеры хочу - пусть меня научат

Дмитрий Данилов Туда и обратно

Дмитрий Воденников Исповедь китайского лиса-оборотня

I.

II.

III.

IV.

V.

* ЛИЦА * Олег Кашин Последний враг перестройки

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

Вечная мерзлота

Зона

Армия и учеба. Иркутск

Учеба, работа, министерство. Москва

Перед отъездом

Колыма-2

Тунеядец

* ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова Мальчики и матери

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Олег Кашин Сектанктка Света

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

Захар Прилепин Не хотелось всерьез, но придется…

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Гордый Андреевский флаг

* СЕМЕЙСТВО * Михаил Харитонов «М» и «Ж»

***

***

***

***

Наталья Толстая Пыталово

* ХУДОЖЕСТВО * Денис Горелов За Базарова ответишь

Максим Семеляк Оригинальный куплетист