Русская жизнь журнал

Счастье 17.06.2009

Несвятая простота

Дело португальской девочки

Долгинова Евгения

Русский португалец Афанасьев обошелся со своим российским паспортом, как Марк Захаров с партбилетом в августе 1991-го: сжег на площади. (Почему русским ему быть стыдно, а идиотом — нет?) Кажется, все русские португальцы тоже требуют вернуть Александру Циклаури в приемную семью, потому что приемная — хорошая и порядочная, а родная — плохая и люмпенская. Сотни тысяч граждан во всем мире так думают, волнуются, пишут письма, бьются за судьбу ребенка в бурном, опасном интернете. Александра Циклаури сидит на высокой русской печи в розовых колготках, грызет пряник и разглядывает новый мир. В нем все интересно.

I.

Про 33-летнюю Наталью Зарубину известно, что она закончила швейное ПТУ, в 19 лет родила девочку Валерию — болезненную, с одной почкой, пыталась работать в Ярославле — что-то не вышло, и уехала на заработки сначала в Испанию, потом в Португалию, где повстречала украинского гражданина Жору Циклаури, мужчину интересного, но, кажется, легкомысленного. Наталья родила ему дочь Александру, билась на черных работах — уборщицей, официанткой. Расставшись с Георгием (не работал, жрал детские йогурты, страдал игроманией), в какой-то отчаянный момент жизни она отдала ребенка в португальскую семью Пинейру — возраст ближе к пятидесяти, средний достаток, выросшие дети. Отказных документов не было, но разрешение на проживание ребенка в этой семье сроком на полгода — подписала. Александре было тогда, по данным суда, два с половиной года, а по утверждению Пинейру — 17 месяцев.

Если верить судебной дате, Наталья, приговоренная к депортации как нелегалка, востребовала дочку уже через 4 месяца после разлуки. Но ребенка ей не отдали, объяснив, что она — алкоголичка, наркоманка, проститутка и мать-кукушка в одном флаконе. Начались суды — затяжные, долгие и страстные медийные кампании. За это время Александра получила российское гражданство (и граждане дискутанты находят особенный цинизм в том, что в консульстве его дали очень быстро, а не помучили, как положено); девочка регулярно встречалась с матерью и с отцом. Городской суд отказал Наталье, но апелляционный суд — удовлетворил ее иск.

II.

Репортаж о возвращении Натальи, Александры и ее собачки Люси на родину — в райцентр Пречистое Ярославской области (95 км от Ярославля) — показали по НТВ; потрясенные российские зрители увидели, как баба с наждачным голосом шлепает нежнейшую, фиалковую малышку, и та — подумать только — плачет; увидели угрюмый бревенчатый дом, простецкую — буховатую и быковатую — родню. Сюжет прошел по португальским каналам, в интернете возникло международное движение за спасение Александры, люди доброй воли собрали сто тысяч подписей с просьбой вернуть дитя из грязного русского ада в португальский рай, а португальский судья, уязвленный, покаялся. Меж тем ощенилась Люси, португальская сука, и родной дядя Александры безжалостно закопал (скрыв от девочки, но не от газетчиков) пятерых из шести щенков — и это, кажется, стало последней каплей народного гнева. Застонали в Москве, содрогнулись в Лиссабоне, разрыдались в Соединенных Штатах. Движение за возвращение Александры стало набирать новые обороты. Разрешенная ненависть к Зарубиным — и всему «быдлу» в их лице — превысила все мыслимые представления.

III.

Не очень верится в массовый культурный испуг, в пугливую лань общей социальной невинности. Эти кокетливые ламентации о «невыносимости глубинки», пересказы этнографических ужасов Замкадья — все фальшь ужасная, все стыд. Вы гораздо ближе к этим людям, чем вам хотелось бы. Дистанция ничтожна: почти у всех «детей асфальта» есть дачи или сезонно полезная родня, и семья Зарубиных как минимум — не грязнее тех людей, у которых вы покупаете молоко и мед, которые сторожат ваш дом, приносят уголь и помогают вытаскивать вашу машину из колеи. У непрезентабельных Зарубиных неплохой деревенский доход — 20 тысяч на семью, просторный дом, точнее — треть дома (большого, двухэтажного, по фасаду 14 окон), отец и брат характеризуются в селе как «пьющие, но работящие», и последнее — счастье и редкость. А бабушку и вовсе можно отнести к поселковому истеблишменту: у нее должность главбуха в детском доме. Да, в избе нет водопровода, нет унитаза, но есть компьютер, игрушки, и старшая сестра Лера, которая пусть и «сирота при живой матери» — прелестная и вполне себе развитая девица. «Люди так не живут», — живут и не так, и вы это знаете. Миллионы людей и в городской, и в деревенской России живут много теснее, беднее, скуднее Зарубиных, и их дети в жестоком быте и при негалантном, чего уж там, обращении каким-то образом смеют становиться полноценными людьми. И у Зарубиных, и у Пинейру — примерно один и тот же ход и строй жизни, описанный, может быть, Львом Лосевым: «В сенях помойная застыла лужица. В слюду стучится снегопад. Корова телится, ребенок серится, портянки сушатся, щи кипят. Вот этой жизнью, вот этим способом Существования белковых тел живем и радуемся, что Господом ниспослан нам живой удел». А неистово культивируемая в себе ненависть к простолюдинам — самое плебейское социальное переживание, и, право же, так неловко наблюдать за всяким ее проявлением.

IV.

Можно найти массу нелепостей в показаниях и той, и другой сторон, уличать во лжи и Наталью, и семейство Пинейру — все дело приятное, увлекательное, однако некоторая ясность с облико морале все-таки появляется. Наталья — «Дунька в Европе», за восемь лет Европой нимало не подпорченная, деревенская деваха большой простецкости и явно не строгих нравов, выпивающая, темпераментная и — это, пожалуй, главное ее публичное качество — чрезвычайно простодушная, «простодырая», как говорят в деревне, откровенная до безобразия. Все наружу, даже перед камерой не держит лица, оттого всегда немного неглиже.

Еще два года назад она была хорошенькой, яркой блондинкой, но состарилась лет на десять, от тоски или от пьянства. В проститутку или законченную алкоголичку плохо верится — они вовсе не склонны к тяжелому физическому труду, да и будь она проституткой, в маленьком городке Брага суд легко нашел бы свидетелей этому, однако не нашел. Из какой корысти она — бесправнейшая из бесправнейших, нищая нелегалка — кинулась в борьбу за свою дочь, у которой и российского-то гражданства не было, зачем так хотела ее увезти? Не для двухсотрублевого же пособия в пречистенском собесе? Остается предположить, что Наталья любит свою дочь: вульгарно, неумело, неуклюже, — но любит. И она никогда не отказывалась от нее.

Почти уверена: если завтра вспыхнет дело об изъятии ребенка у социально неблагополучной цыганки, таджички, молдаванки, те же самые болельщики за португальское счастье Александры встанут строем, скажут хором — и про закон, и про порядок, и про руки прочь от матери-и-дитя.

Потому что приезжая — она, конечно, «женщина в трудном положении», а отъезжая русская уборщица — «зоомама», как называют Зарубину в интернет-коммьюнити, посвященном возвращению Сандрочки в благодатный Барселуш.

V.

Флоринду и Жаоу Пинейру, конечно, жалко до слез: они выпестовали болезненного ребеночка. Кажется, единственный способ для семьи Пинейру сохранить Александру — подружиться с Зарубиными, приятельствовать, переписываться, ездить в гости, забыть войну. Жизнь на две страны — вариант затратный, но осуществимый. Две матери лучше, чем одна; две семьи дадут больше и защитят лучше.

Но не все потеряно. Недавно у Натальи Зарубиной появилась блестящая возможность подтвердить самые дурные слухи о себе. Разуверившись в правозащитных усилиях, в президенте Медведеве и международном сообществе, семья Пинейру и примкнувшие к ней португальская общественность, мелкий и крупный бизнес сделали Наталье предложение, от которого трудно отказаться.

А именно — вернуться в Португалию, но уже на других условиях: с гарантией жилья, работы, и всяческих совершенно непредставимых ранее благ. Добрые люди готовы оплатить дорогу, визы, устройство, открыть для нее кафе, — только возвращайся с девочкой, с фиалковой крошкой, только будь.

Наталья, конечно, опасается второго деторазводного процесса, — но ведь такая жирная южноевропейская пайка! И судя по некатегоричности ее отказа, по некоторой задумчивости, появившейся в пересказах приближенных СМИ, по готовности обсуждать предложение, — ее несвятая простота еще может выпустить в небо новые фейерверки.

О счастье

Колыбельная для Вермеера

Воденников Дмитрий

Если где он и есть — этот странный летающий дом,

с занавеской и ветром в кровати, — лихой и горбатый,

то он был только там, где мы спали с тобою вдвоем,

(как с отцом, как с сестрой, как с лисой, как с собакой и с братом) —

через стенку с Васильевной Анной (соседкою) — в сердце моем.

I.

Я живу в летающем доме.

Ночами он скрипит, как корабль, и иногда роняет картинки в легких рамках со стен.

— Бымц, — говорит картинка.

— Е-мое, — говорю я.

— Это когда-нибудь кончится? — говорит сосед снизу.

— Нет, — отвечаю я. — Это не кончится никогда.

Так и случается...

Я просыпаюсь утром и вижу: все — летит.

Мой дом летит, вместе с ним летит дуб под окном (у меня есть подозрение, что дуб тут неслучаен), облака, жизнь, лето, тополиный пух, зяблик, стираное белье на веревке.

Даже белая занавеска с утра надувается, как беременная, и запросто достает до изножья кровати, закрывая при этом телевизор и тумбу под телевизором.

Но на этом как раз все и кончается.

Тумба и телевизор — твердо стоят на своих местах и летать не желают.

По телевизору я иногда смотрю «Дом-2», а в тумбе — лежат альбомы с репродукциями.

Среди них есть и голландец Вермеер. А у него — картина (45 с половиной сантиметров на 41). Называется «Молочница».

... Пустая желтовато-серая выбеленная стена, с какими-то выщербинами или следами от гвоздей. Слева — окно. На стене (боком) плетеная четырехугольная корзинка и золотой чайник. В левом нижнем углу картины — небольшой кухонный стол, возле него (заполняя собой почти всю картину) стоит служанка. В желтой кофте, красной юбке и синем переднике.

Она внимательно и осторожно наливает из глиняного кувшина — в глиняную же темную миску — молоко. Молоко течет тонкой струйкой и светится. Рядом лежат разломанный хлеб и булка. И их разломы горят как золото.

Эти разломы горят неслучайно. То ли Вермеер пользовался камерой-обскурой, и при этом освещении из окна на хлебе возник блик, то ли он сам так придумал, но в любом случае — эти ослепительные точки — чистая техника. И называется она «пуантильной».

Вермеер усыпает края хлеба и крошки мерцающими световыми точками.

И хотя считается, что центр картины, ее ось — эта как раз переливающаяся струйка молока — но я этого не вижу.

Для меня: центр картины — это разломанный хлеб.

И крошки — которые сияют и горят.

Этот хлеб не дает мне покоя.

II.

... Есть в звукозаписи такая фишка — голос с чтением (который потом будет звучать под музыку) обрабатывают следующим жестким образом: срезают некоторые нижние частоты и убирают верхние. Чтобы голос не басил на низких нотах и не был слишком гибким в высоких. (Бывают такие голоса — их всегда слишком много.)

Потом его еще иногда пропускают через смягчающий «фильтр». И голос становится выправленным и ровным. Как из ниоткуда. Так называемый «белый».

С ним нельзя лечь, с ним нельзя спать, с ним нельзя жить — его можно только любить или ненавидеть. Или быть к нему равнодушным. На расстоянии.

Слишком грубая жизнь уходит из него, слишком высокая спесь — тоже.

Поэтому теперь — он не принадлежит даже тебе.

И этот очищенный голос — тоже вопрос техники.

Этот голос — я.

У меня больше ничего нет. И, по-моему, это здорово.

... И поэтому сейчас — когда кончается ветер и дом на секунду успокаивается (зависает между облаком и землей) — я сижу на кровати и смотрю на дуб, на разродившуюся и опавшую в животе занавеску и на противоположную пустую стену, такую же, как стена в альбоме.

Я вижу, что стена в моем доме тоже желтовато-серая, с какими-то выщербинами или следами от гвоздей — и знаю, что раньше она не была пустой: там была нарисована географическая карта. (Вермеер ее потом затер в подлиннике: карта — это слишком роскошная драгоценность, слишком неуместная деталь для простосердечной служанки, которая переливает молоко на кухне.)

Но я-то знаю, что было нарисовано на той МОЕЙ затертой карте.

И знаю, почему она затерта.

Ведь как только подумаешь, что все, что было у тебя в жизни, — это любовь, и эта любовь как река, то становится стыдно.

Стыдно говорить «любовь-река» (можно было бы и сказать позаковыристей и поспокойней). Стыдно понимать, что только она и была. И ослепительные белые пятна солнца на темной воде. Их так много, что мне уже ничего не видно. Река одна, а людей на отлогах и на берегах — много. И кто-то еще стоит — вот тут, рядом (на бликующем камне), а кто-то уже за минувшим поворотом, но их взгляды продолжают друг друга, и я продолжаюсь в них... А может, вас и не было никого, а это просто река блестит?

... Я целую наспех виски и губы — и руку, руку («Дима, вы совсем охуели, — у вас просто какая-то мания», — и руку прячут).

Нет ничего лучше теплой сухой хлебной, повернутой тыльной стороной, мужской руки.

Нет ничего лучше упрямой женской ладони.

И детского темечка.

Детское темечко пахнет хлебом.

Если где и есть центр мира, его ось — то он там, где сижу сейчас я.

Мой дом — падает.

. . . . . . . . . . . . . .

— Господи, — говорю я, обращаясь к кому-то на «ты» по привычке (хотя смысла нет обращаться на «ты», ибо там все совсем по-другому: я знаю — я видел).

— Господи, разломи меня, — и Ты увидишь: не мою трепещущую изнанку, не мои перламутровые почки, не мою горячую селезенку, не мое — темное — гулко стучащее сердце.

Ни мою жизнь, ни смерть, ни мою нежность, ни любовь, ни мое усилие, ни последнее «нет», ни мое равнодушное счастье... не увидишь

Ты увидишь мой голос.

Выпрямленный. И чистый.

А на моих разломах — пусть горят и сверкают ослепшие на солнце крошки.

Хлебные и сухие.

В нашей жизни эта техника называется «пуантильной».

______________________

— Я все жду, когда ты напишешь колыбельную. У тебя это должно получиться, — сказали мне однажды, может быть, не подумав.

— Ну что ж, — отвечает мой наглый алый живой неочищенный мякиш. — Вот я и пишу.

∗∗∗

Нет, не кончилась жизнь, самурайская вздорная спесь,

диковатая нахуй, стихи о любви и о Боге.

— Если кто не заметил, мои ненаглядные: я еще здесь,

сижу как бомж и алкоголик у дороги.

Господи, вот мой компьютер, вот брюки мои, носки,

а вот — шесть книжек с грубыми стихами.

Я их выблевывал, как отравившийся, — кусками

с богооставленностью, с желчью и с людьми.

— Одно стихотворение (лежащее под спудом

и неписавшееся года два, как долг)

открылось только в нынешнем июле —

и вот оскаливает зубы словно волк.

Другое тоже завалилось за подкладку,

но я достал его, отмыл, одел в пальто

и наспех записал, оно — о счастье.

А пятое пришло ко мне само.

... Так что схлопнулось, все! — дожила, дописалась книжка

в темных катышках крови и меда, в ошметках боли

[как сказала однажды подвыпившая директриса,

проработав полжизни в советской школе:

— Я люблю вас крепко, целую низко,

только, дети, — оставьте меня в покое...] —

и стою я теперь сам себе обелиском,

поебенью-травою счастливой во чистом поле.

— Я, рожавший Тебе эти буквы, то крупно, то мелко,

зажимая живот рукавами, как раненый, исступленно,

вот теперь — я немного попью из твоей голубой тарелки,

а потом полежу на ладони твоей — зеленой.

Потому что я знаю: на койке, в больнице, сжимая в руке апельсины

(... так ведь я же не видел тебя никогда из-за сильного света...) —

ты за это за все никогда меня не покинешь,

и я тоже тебя — никогда не покину — за это.

«Настоящий диссидент, только русский»

Вспоминает ветеран многоподъездной системы

Кашин Олег

I.

Этот документ, конечно, достоин подробного цитирования, вот:

Происходят фантастические вещи. По сценарию известных фантастов с пахучим подтекстом братьев Стругацких режиссер Тарковский снял фильм, который вызвал скандал в отделе культуры ЦК КПСС. И что же? Теперь этот фильм послан на Каннский фестиваль и, надо полагать, получит премию. На премии трубадурам сионизма не скупятся и у нас. Совсем недавно получил Государственную премию поэт А. Вознесенский — и сразу же «отблагодарил» за нее участием в «Метрополе». Неужели тем, кто распределяет премии, не было ясным политическое лицо Вознесенского? Оно ведь ясно уже давно. Вознесенский его не скрывает. С трибуны, услужливо предоставленной ему Центральным телевидением, он объявил «великим русским художником»... Марка Шагала. Почему, спрашивается? Все творчество Шагала насквозь пронизано еврейскими национальными мотивами. Большую часть жизни он прожил за рубежом. Что в нем русского? Только то, что он родился в России? Родились в России и Менахем Бегин, и Голда Меир... Главный редактор «Литературной газеты», член ЦК КПСС А. Б. Чаковский — лауреат всех мыслимых премий. Как объяснить, что из его редакции уже уехало в Израиль с полдюжины человек, и теперь Перельман издает журнал «Время и мы» в Иерусалиме, а Суслов (Шифрик) — альманах в Париже? Оба они опубликовали восторженные воспоминания о порядках, царящих в «Литературной газете», редактор ее омерзительной 16-й страницы А. Брайнин однажды в ресторане «Славянский базар» остановил оркестр и провозгласил на весь зал голосом победившего оккупанта: «Русь, сдавайся!» В печати, кино, на телевидении, в театре — везде одна и та же картина. Вот уже много лет безнаказанно похабит русскую классику А. Эфрос, театр Вахтангова ставит пьесу антисоветчика А. Гладкова «Молодость театра», А. Митта издевается над Россией в кинофильме «Сказ про то, как царь Петр арапа женил», а артист З. Высоковский — с эстрады и экранов телевидения. Еще один наглядный пример пресловутой деятельности сионистской мафии. На общем собрании АН СССР забаллотировали работника аппарата ЦК членкора С. Трапезникова. Нанесено публичное оскорбление партии. С академической трибуны фашистский и сионистский лакей А. Сахаров безнаказанно обливает грязью работника ЦК. Сахарова поддержал другой сионистский выкормыш академик Кедров  Б., провалив честного коммуниста С. Трапезникова. Академия избирает своим членом Е. Примакова, примазавшегося к науке проходимца. Чья темная рука делала Примакову ученые степени и рекламу специалиста — «востоковеда» и «политика»? Его идейная позиция проста — предательство палестинцев во имя сделки с сионизмом.

II.

Самое удивительное в этом тексте — то, что это не письмо в инстанцию или в редакцию, а образец самого настоящего подпольного самиздата. Текст про Стругацких с пахучим подтекстом, проходимца Примакова и похабного Эфроса, напечатанный на ротаторе несколькими сотнями копий, в первые месяцы 1979 года анонимно рассылался по домашним адресам членов Союза писателей СССР в Москве, Ленинграде и Киеве. Формально воззвание было ответом Станиславу Куняеву, чье письмо по поводу альманаха «Метрополь» также активно циркулировало в самиздате, но Куняеву и его письму были посвящены только первые строчки большого текста, подписанного именем какого-то Василия Рязанова. Остальной текст, как видно из нашей цитаты, был весь посвящен разоблачению «сионистской агентуры» в СССР — как в художественных, так и в политических кругах.

Что «Василий Рязанов» — это псевдоним, — почему-то все сразу поняли. Чуть позже стало ясно, что у подписанного этим именем текста было несколько авторов. Во-первых, Анатолий Иванов — не автор «Вечного зова», а другой, однофамилец — историк, участник группы «русских революционеров» Владимира Осипова, арестовывался, содержался в психбольнице, потом работал переводчиком в каком-то издательстве, тихо диссидентствуя на страницах самиздатовского журнала «Вече». С другим автором — военным летчиком Сушилиным — вообще был анекдот. Он по службе имел доступ к множительной технике, и большего от этого Сушилина не требовалось, но он настолько проникся содержанием воззвания, что вписал в него заключительный абзац:

«КПСС призывает советских людей крепить коммунистическую идейность, активную, духовную и жизненную позицию. Настало время положить конец равнодушию и безразличию к „делам“, творимым сионистскими эмиссарами и их пособниками. Чехословацкие события не должны повториться в нашей стране! Бдительность! Бдительность! И еще раз бдительность! Нет — вторжению без оружия! Долой ползучую контрреволюцию!»

А с третьим автором, который сейчас работает старшим научным сотрудником в Институте мировой литературы РАН, мы разговариваем в его обвешанном старинными медалями и холодным оружием кабинете. Сейчас ему 75 лет, он пишет бесконечные мемуары на тему «русско-еврейского противостояния» и статьи в патриотическую прессу. Читает, между прочим, «Русскую жизнь» — особенно ему запомнились опубликованные у нас в журнале очерки о его друзьях и соратниках Иване Шевцове и Александре Байгушеве. Эти очерки и мне, их автору, кажутся достаточно злыми по отношению к старым антисемитам, и, когда мой собеседник заговорил о них, я был уверен, что сейчас он нас выпроводит, отказавшись разговаривать, но он вполне дружелюбно сказал, что все понимает, что я на службе и что мировой сионизм платит мне за то, чтобы я писал именно так, и он против этого не возражает.

Зовут его Сергей Семанов. В то время, когда он и двое его друзей были коллективным «Василием Рязановым», Семанов работал главным редактором популярного всесоюзного журнала «Человек и закон», и, наверное, сотрудникам госбезопасности и в голову бы не пришло, что такой статусный человек причастен к производству подметных писем. Но арестовали Иванова, и тот на первом же допросе сдал всех своих соавторов. Семанов говорит, что не держит на него зла, хотя, когда несколько лет спустя они впервые после той истории встретились в ЦДЛ, Семанов бросил Иванову в лицо:

— Вы могли стать Желябовым, а стали Гольденбергом!

Семанов говорит, что думал над этой фразой много дней, повторял ее мысленно, представляя, как смутит она бывшего соратника. А Иванов отреагировал до оскорбительного спокойно:

— Нет, я не Гольденберг. Гольденберг повесился, а я еще жив.

— Вот видите, — смеется Семанов. — Я над своей репликой долго думал, а он сразу вот так меня срезал.

III.

1 апреля 1981 года главному редактору журнала «Человек и закон» позвонил первый замминистра юстиции (журнал принадлежал Минюсту СССР) и будущий генпрокурор Александр Сухарев. Попросил зайти в министерство.

— Захожу в кабинет, а он меня с улыбкой встречает. Обычно хмурый ходил, а тут улыбается. Говорю: «Когда начальник улыбается, жди плохих новостей». Он кивает: «Боюсь, — говорит, — что тебе придется менять сферу деятельности».

Замминистра не скрывал, что инициатива увольнения Семанова исходила не из министерства. Он даже спросил уволенного главреда — скажи, мол, хотя бы по секрету, за что тебя? Семанов ответил не задумываясь: «Сочи». Депутат Хинштейн еще ходил в среднюю школу, а «Человек и закон» уже участвовал в информационных войнах между КГБ и нелояльными Юрию Андропову региональными руководителями — на страницах журнала регулярно появлялись разоблачительные репортажи о коррупции в Краснодарском крайкоме КПСС, которые писал журналист с характерной фамилией Цеков под диктовку сотрудников госбезопасности. О том, что дело совсем не в Сочи, Семанов узнает чуть позже, а пока, поскольку главный редактор центрального журнала — это номенклатура ЦК, — его пригласили на Старую площадь к заведующему сектором отдела пропаганды и агитации Наилю Биккенину, который предложил Семанову должность заведующего отделом в журнале «Преподавание истории в школе». Такая позиция показалась Семанову не очень соблазнительной, он отказался, решив, что сам без труда найдет себе интересную работу.

— А потом меня вызвал к себе Филипп Денисович Бобков (начальник Пятого управления КГБ СССР, отвечал за работу с интеллигенцией. — О. К.). Вначале говорил вокруг да около — просил быть сдержаннее, пересмотреть круг знакомых. Потом прямо сказал, что я веду себя так, что на меня может быть заведено уголовное дело. Я наглый был, нахал жуткий. Сказал ему, что лучше бы на Сергея Михалкова дело завели, а то неизвестно еще, на какие деньги он новый дом себе построил. На том мы с Бобковым и разошлись, а через несколько дней взяли Иванова.

IV.

После ареста Иванова Семанов понимал, что скоро придут и за ним. Архив раздал друзьям, жену проинструктировал, кому звонить и куда приходить («Опыт „Человека и закона“ пригодился, я же все время по тюрьмам и лагерям ездил и понимал, что там со времен Пилата все неизменно»), собрал какие-то вещи.

— Однажды рано утром, — я был с похмелья, голова болела, а тут звонок в дверь, — пришли двое в штатском. Принесли повестку — зовут на допрос в качестве свидетеля. Я еще спросил: а почему так срочно? Они что-то пробурчали, я поцеловал жену и пошел. У самого подъезда стояла машина, рядом с машиной еще какой-то молодой человек, как бы случайный прохожий, но он так тщательно от меня отворачивался, что я понял, что он там тоже не просто так гуляет. Мы сели и поехали в Лефортово.

В Лефортовском изоляторе Семанова встретил следователь Губинский — по словам Семанова, симпатичный интеллигентный молодой человек. Допрос продолжался десять часов. Губинский время от времени выходил из кабинета на полчаса-час. Семанов в какой-то момент не выдержал, сказал, что ему скучно сидеть одному и попросил что-нибудь почитать.

— И он тогда достал из ящика журнал «Континент» — на, мол, читай. То есть вот та литература, за которую он, сволочь, людей сажал, у них была как в парикмахерской — почитать, чтоб не скучно было.

Следователь Губинский, судя по всему, вообще был хорошим человеком — он даже посреди допроса отпустил Семанова позвонить жене. Жена уже не спала — в квартире шел обыск. Искали оригинал рязановского воззвания. Не нашли, конечно.

В десятом часу вечера Семанова отпустили домой до завтра — на следующий день была назначена очная ставка с Ивановым.

— Он очень нервничал, неохотно говорил, а если говорил, то такими выражениями, что мне оставалось только руками развести. «Кроме того, Семанов давал отрицательные характеристики деятельности руководителей партии и правительства». А сам на меня так смотрит, что даже жалко его.

V.

В 1994 году росархивовский журнал «Источник» опубликует рассекреченную записку Юрия Андропова в Политбюро «Об антисоветской деятельности Иванова  А. М. и Семанова С. Н.». «В последнее время в Москве и ряде других городов страны появилась новая тенденция в настроениях некоторой части научной и творческой интеллигенции, именующей себя „русистами“. Под лозунгом защиты русских национальных традиций они, по существу, занимаются активной антисоветской деятельностью. Развитие этой тенденции активно поощряется зарубежными идеологическими центрами, антисоветскими эмигрантскими организациями и буржуазными средствами массовой информации. Противник рассматривает этих лиц как силу, способную оживить антиобщественную деятельность в Советском Союзе на новой основе». И далее: «В настоящее время и главный редактор журнала „Человек и закон“, член КПСС Семанов  С. Н. в своем окружении распространяет клеветнические измышления о проводимой КПСС и советским правительством внутренней и внешней политике, допускает злобные оскорбительные выпады в адрес руководителей государства. По оперативным данным он пропагандирует необходимость борьбы с государственной властью и заявляет, что кончился „период мирного завоевания душ. Наступает революционный период... Надо переходить к революционным методам борьбы... Если мы не будем сами сопротивляться, пропадем“. Вокруг Семанова группируются лица, которые либо разделяют его взгляды, либо не дают ему по разным причинам достойного отпора».

«Учитывая эти обстоятельства, Комитет госбезопасности имеет в виду привлечь к уголовной ответственности Иванова  А. М. Что касается Семанова, то представляется необходимым рассмотреть вопрос об освобождении его от должности главного редактора журнала „Человек и закон“. Решение о его уголовной ответственности будет принято в зависимости от хода следствия по делу Иванова», — писал Андропов. К уголовной ответственности Семанова так и не привлекли — на суде по делу Иванова он был свидетелем, но суд направил частное определение в Союз писателей — к Семанову предлагали принять дисциплинарные меры.

— У меня было три пути, — говорит Семанов. — Знаете, как богатырь стоит на распутье? Налево пойдешь — коня потеряешь, прямо пойдешь — голову сложишь, направо пойдешь — станешь педерастом. Я мог раскаяться, мог рвать рубаху и становиться диссидентом, а мог... Тут мне один знакомый священник помог. Он мне сказал: «Вы же добровольно вступали в эту свою партию? Значит, вы перед ней согрешили, вот и кайтесь». И когда меня на заседании парткома Союза писателей хотели исключать из партии, я сказал, что меня бес попутал. Мне эта формула очень понравилась — бес-то беспартийный, какой с него спрос.

В 1983 году у Булата Окуджавы вышел роман «Свидание с Бонапартом». Среди героев романа был крестьянин-бунтовщик по фамилии Семанов — фамилия редкая, и Сергей Николаевич уверен, что Окуджава так назвал своего героя именно в его, Семанова, честь.

— Там в конце есть такая сцена, как этот Семанов, уже безногий, раненный на войне, встречает барыню, против которой бунтовал, и говорит: «Прости меня, это бес меня попутал», — говорит Семанов. Из партии его так и не исключили, но на работу не брали пять лет — до тех пор, пока тот же писательский партком не снял с него наложенное по итогам «Дела Василия Рязанова» взыскание.

VI.

О себе Сергей Семанов говорит — «настоящий диссидент, только русский», и это, наверное, кокетство — настоящий диссидент не станет с гордостью говорить о пяти помощниках разных членов Политбюро, с которыми он водил близкую дружбу: «Система у нас была однопартийная, но многоподъездная». «Русская партия» с большим количеством сторонников в интеллигентской среде и некоторым количеством покровителей в среднем эшелоне ЦК, была очень странным элементом политического ландшафта брежневских времен — чувствовавшие себя буквально диссидентами, «русисты» за редкими исключениями занимали вполне престижные должности в писательской или журналистской номенклатуре. До «Человека и закона» Семанов работал главным редактором книжной серии «Жизнь замечательных людей» («Перевернул ЖЗЛ из еврейской стороны в русскую»), а до того — гремел в «никоновской» «Молодой гвардии» («Пытался перевести марксизм с иврита на русский»); статья Семанова «О ценностях относительных и вечных» («Теперь ясно видно, что в деле борьбы с разрушителями и нигилистами перелом произошел в середине 30-х годов. Мне кажется, что мы еще до сих пор не осознали всю значимость гигантских перемен, случившихся в ту пору. Эти перемены оказали самое благотворное влияние на развитие нашей культуры»), сильно возмутившая либеральную общественность, до сих пор упоминается в учебниках истории как один из ярких эпизодов идеологической борьбы шестидесятых да и вообще выглядит актуально даже сейчас — по крайней мере, она почти дословно совпадает с нынешним пропагандистским мейнстримом, как и донос «Василия Рязанова»: «Нанесено публичное оскорбление партии. С академической трибуны фашистский лакей (фамилию вписать. — О. К.) безнаказанно обливает грязью работника ЦК». О том, что система опять — однопартийная, но многоподъездная, — и говорить не хочется, и так понятно.

То, о чем забывают, всегда возвращается.

Непотопляемый

История ледохода «А. Микоян»

Храмчихин Александр

Осенью 1941 года Государственный комитет обороны СССР принял весьма своеобразное решение — перегнать с Черного моря на Север и на Дальний Восток три больших танкера («Сахалин», «Варлаам Аванесов», «Туапсе») и линейный ледокол «А. Микоян». Это объяснялось острой нехваткой тоннажа для перевозки грузов (внутренних и по ленд-лизу). На Черном море этим судам делать было нечего, а на Севере и Дальнем Востоке они были нужны до зарезу. То есть решение само по себе было бы вполне правильным, если бы не одно географическое обстоятельство.

Судна были слишком велики для того, чтобы перевести их по внутренним водным путям (Волго-Дону и Волго-Балту), кроме того, Волго-Балт немцы уже вывели из строя. Следовательно, идти нужно было через Мраморное море в Средиземное, затем отнюдь не вокруг Европы (это была гарантированная гибель либо от немецких подлодок, либо от их же бомбардировщиков), а через Суэцкий канал в Индийский океан, потом через Атлантику и Тихий океан на советский Дальний Восток (оттуда «Микоян» должен был продолжить плавание по Севморпути к Мурманску). Таким образом, предстояла почти кругосветка, причем провести ее надо было в условиях войны. Самое интересное ожидало советские суда в начале пути.

Во время войны практически все торговые суда всех воюющих стран получали хоть какое-нибудь вооружение (1-2 пушки, несколько пулеметов). Конечно, оно было чисто символическим, но в каких-то ситуациях (против одиночных самолетов, катеров, вспомогательных крейсеров) помочь могло. Кроме того, по возможности, торговые суда сопровождались боевыми кораблями. Увы, для советской четверки все эти варианты были исключены.

Дело в том, что из Черного моря в Средиземное путь лежал через Босфор, Мраморное море и Дарданеллы, принадлежащие Турции. А она, соблюдая нейтралитет, не пропускала через проливы боевые корабли воюющих стран. Более того, она и вооруженные транспорты тоже не пропускала. Соответственно, даже символической пары пушек наши суда иметь не могли. Но это было еще полбеды. Беда была в том, что лежащее за Дарданеллами Эгейское море полностью контролировалось немцами и итальянцами, захватившими как континентальную Грецию, так и все острова Греческого архипелага, через который и предстояло советским судам идти на юг.

Таким образом, мероприятие было аналогично тому, как если бы четверых солдат тыловых служб, одетых в форму, но безоружных, направили через территорию, занятую противником. Хотя даже такая аналогия хромает, солдату укрыться все-таки проще, чем кораблю, тихоходному и огромному.

Ситуация усугублялась еще и тем, что Турция оставалась нейтральной только потому, что боялась вторжения советских и английских войск с Кавказа и Ближнего Востока. Ее руководство почти открыто симпатизировало Германии. Соответственно, немецкая разведка действовала в Турции совершенно свободно. И сообщала в Берлин, кто и когда проследовал через Босфор.

В общем, поход советских судов был, по сути, равносилен их уничтожению. Казалось, что гуманнее просто их затопить на рейде Батуми, откуда экспедиция стартовала в ночь с 25 на 26 ноября под охраной лидера «Ташкент» и эсминцев «Способный» и «Сообразительный».

Утром 29 ноября, пройдя через сильнейший шторм, суда вошли в Босфор, распрощавшись с «Ташкентом» и эсминцами (из этой тройки до победы дожил только «Сообразительный»). Вскоре они встали на рейде Стамбула. Здесь было относительно безопасно. Хотя все моряки прекрасно понимали, сколько внимательных глаз наблюдает за ними с берега.

Поход через враждебные воды без оружия и без сопровождения был возможен (теоретически) лишь поодиночке. Именно такой вариант и посоветовали советский и английский военные атташе в Стамбуле. Больше они ничем помочь не могли. Целью первого этапа перехода был Кипр, принадлежавший в то время англичанам. Никакого эскорта англичане дать, разумеется, не могли, их Средиземноморский флот и так нес тяжелейшие потери, а попытка охранять советские суда заведомо означала бы гибель еще нескольких кораблей.

Первым в ночь на 30 ноября стартовал «Микоян», которым командовал капитан Сергей Сергеев. Поход через Эгейское море проходил исключительно по ночам. Днем ледокол забивался в какую-нибудь расщелину на одном из бесчисленных каменных островков Греческого архипелага и стоял там, пока вновь не стемнеет.

Нашим морякам повезло в том плане, что контроль за акваторией Эгейского моря осуществляли в основном не немцы, а итальянцы, у которых бардак был вполне наш, если не хуже. Кроме того, у итальянцев в ту пору не было радиолокаторов, ни наземных, ни корабельных. Поэтому в течение нескольких дней «Микоян» короткими перебежками шел на юг, оставаясь, как это ни удивительно, необнаруженным. В конце концов, он подошел к острову Родос, где находилась главная база итальянских ВМС и ВВС.

Как назло, ночь, когда надо было проходить мимо Родоса, выдалась лунной. И непосредственно у своей базы итальянцы все-таки ледокол заметили. Вскоре к нему подошли три итальянских торпедных катера, с одного из которых «Микояну» приказали идти на Родос.

Теперь у наших моряков оставались две возможности: сдаться или затопиться. Потому что огромный тихоходный безоружный ледокол не имел ни малейших шансов уйти от трех маленьких быстроходных катеров, каждый из которых нес по две торпеды. Одной торпеды было вполне достаточно, чтобы, как минимум, лишить «Микоян» хода, что в данном случае было равносильно гибели или захвату.

Тем не менее, «Микоян» игнорировал приказ идти на Родос, топиться не стал и продолжал следовать своим путем. Катера стали заходить в атаку. Поскольку ледокол вооружен не был, опасаться итальянцам было нечего, они могли атаковать с минимальной дистанции. Так они и поступили. Но «Микоян» сумел непостижимым образом увернуться от всех торпед. Катера открыли огонь по ледоколу из автоматических пушек, но их калибр был слишком мал, чтобы нанести ледоколу серьезные повреждения. В бессильной злобе катера ушли на Родос. Им на смену появились самолеты-торпедоносцы. «Микоян» увернулся и от них. Итальянские самолеты открыли по ледоколу пулеметный огонь, на судне появились раненые, загорелся спасательный катер, баки которого были заправлены бензином. Однако моряки сбросили катер за борт до того, как он взорвался.

Получив в ходе продолжавшихся целые сутки атак более 500 пробоин, «Микоян», однако, выжил и продолжил путь. Когда он появился перед кипрским портом Фамагуста, навстречу ему рванулись английские эсминцы. Англичане решили, что это итальянский корабль. В том, что советская авантюра кончится немедленной гибелью всех четырех судов, они не сомневались ни секунды, поэтому никак не ожидали увидеть ледокол. Но это был именно он. Союзники отправили ледокол ремонтироваться и вооружаться (теперь противопоказаний к этому не было) в относительно безопасную Хайфу, в очередной раз подивившись способностям русских.

16 декабря, после того как стало известно об успехе «Микояна», из Стамбула вышел танкер «Варлаам Аванесов». Но тут уж турки не подвели своих потенциальных союзников, а немцы решили, как это часто бывало во время войны, что итальянцам серьезное дело поручать нельзя. При выходе из Дарданелл танкер был освещен турецким береговым прожектором, после чего в его борт попали торпеды немецкой подлодки. «Аванесов» быстро ушел на дно.

Продолжение операции представлялось теперь откровенным сумасшествием, но ГКО приказа отменять не собирался. 4 января 1942 года из Стамбула ушел «Туапсе». Он, как и «Микоян», двигался короткими перебежками, шел только ночью, а днем прятался среди островов. И через неделю дошел до Фамагусты, ни немцы, ни итальянцы его не обнаружили вообще!

7 января в поход вышел «Сахалин». И, как это ни поразительно, повторил успех «Туапсе». Его вообще никто не обнаружил. 21 января он также дошел до Кипра, затратив две недели на переход, в нормальных условиях занимающий не более двух дней.

Подобный результат, безусловно, можно было считать чудом. Все советские суда были заведомо обречены. Они проходили через принадлежащие противнику воды, не имея ни вооружения, ни охраны, при этом противник был осведомлен о времени выхода и знал цель, к которой суда следуют. Однако из четырех судов три дошли до Кипра, при этом два вообще не были обнаружены и, соответственно, даже не имели потерь в людях и повреждений. Впрочем, настоящим чудом представляется судьба «Микояна», который выдержал суточные атаки, но уцелел (и даже никто из моряков не погиб).

Наверное, если бы Эгейское море контролировали не итальянцы, а немцы, результат для нас оказался бы более плачевным. Тем не менее, как бы плохо ни воевали итальянцы, прорыв трех советских судов из Черного моря на Кипр чудом быть не перестал.

Потом чудеса закончились, начался обычный героизм: путь на Дальний Восток через охваченные войной океаны. Причем, когда суда выходили из Батуми, войны на Тихом океане еще не было, а когда пришли на Кипр — она уже вовсю шла. Формально мы в ней не участвовали, но это отнюдь не означало, что суда под красным флагом не могли быть потоплены. Японцы с удовольствием топили советские суда, а иногда и бравые американские подводники, руководствуясь лозунгом своего командующего адмирала Локвуда «Топи их всех!», торпедировали союзников, принимая их за японцев.

Англичане поставили на «Микоян», «Туапсе» и «Сахалин» символические пушки и пулеметы, и суда двинулись дальше на юг. Через Суэцкий канал, подвергавшийся постоянным атакам немецких и итальянских бомбардировщиков. Через Красное море и Индийский океан.

Здесь два советских танкера внесли неожиданный вклад в общую победу антигитлеровской коалиции. Они доставили в Южную Африку 15 тысяч тонн нефтепродуктов, коими заправились английские корабли, участвовавшие в захвате Мадагаскара. Этот остров имел исключительно высокое стратегическое значение. И после вступления Японии в войну на стороне Германии возникла угроза его захвата. Гибель линкора «Принц Уэльский» и линейного крейсера «Рипалс» в декабре 1941 года у Сингапура, бой в Яванском море в феврале и рейд авианосцев адмирала Нагумо в Бенгальский залив в апреле 1942-го показали, что английский Восточный флот был в тот момент не в состоянии бороться с японскими ВМС. Занимавшие Мадагаскар французские вишисты испытывали очевидные симпатии к странам «Оси» и приняли бы японцев с распростертыми объятиями. Потеря Мадагаскара означала бы полное прерывание коммуникаций между Великобританией и ее войсками на Ближнем Востоке. В этом случае Роммель почти наверняка прорвался бы в Азию через Суэцкий канал, захватил бы английскую нефть и пробился бы с юга к нашей (бакинской) нефти, к которой немцы так яростно стремились с севера, получив в итоге Сталинград. В этом случае положение СССР и Великобритании стало бы исключительно тяжелым.

Однако, англичане в мае 1942-года успели высадиться на Мадагаскаре, предотвратив подобное развитие событий. И «Сахалин», и «Туапсе» стали участниками этой важнейшей, хотя сегодня даже на Западе почти забытой победы.

После мыса Доброй Надежды пути судов разошлись окончательно. «Туапсе» двинулся кратчайшим путем, рассчитывая пройти на Дальний Восток через Атлантику, Карибское море и Панамский канал. Увы, как это часто бывает, самый короткий путь оказался не самым оптимальным. Как раз в этот момент немецкие подлодки были оттеснены от английских берегов (англичане уже набрались некоторого опыта противолодочной борьбы) и переместились к американским берегам (только что вступившие в войну янки пока еще никакого опыта не имели), где делали что хотели. 4 июля 1942 года у берегов Кубы «Туапсе» получил с одной из немецких лодок 4 торпеды и быстро затонул, погибло 10 членов экипажа.

«Сахалин» и «Микоян» выбрали путь более длинный и более тяжелый в природно-климатическом плане — по югу Атлантики, вокруг мыса Горн и далее — через весь Тихий океан на север. Этот гигантский по протяженности маршрут оказался самым надежным.

«Сахалин» прибыл во Владивосток 9 декабря 1942 года. Таким образом, его эпопея заняла более года. После войны танкер вернулся на Черное море.

«Микоян» же пересек по Тихому океану вдоль берегов обеих Америк почти всю планету с юга на север и 9 августа 1942-го вошел в Анадырский залив на Чукотке. И сразу после этого фантастического похода получил боевое задание.

Ледоколу предстояло теперь обеспечить переход по Северному морскому пути 19 транспортов с грузами и трех тихоокеанских боевых кораблей (лидера «Баку», эсминцев «Разумный» и «Разъяренный»). Соответственно, и сам «Микоян» должен был войти в состав Северного флота. Таким образом, ему предстояло полностью завершить кругосветку и оказаться снова на фронте.

Уже 14 августа экспедиция («Микояну» помогали еще два ледокола: «Каганович» и «Красин») двинулась в путь. Немцы знали о ней от японцев. И направили в Карское море карманный линкор «Адмирал Шеер» с целью ее разгрома. История эта довольно хорошо известна, на пути «Шеера» встал пароход «Сибиряков», ценой своей гибели сообщивший о появлении немецкого корабля в советской Арктике. Поэтому экспедиция отстоялась в Тикси. После ухода «Шеера» «Микоян» довел своих подопечных до чистой воды, провел несколько караванов в Карском море на восток и на запад и лишь в декабре двинулся в Северодвинск.

21 декабря 1942 года, уже находясь в Баренцевом море, «Микоян» подорвался на мине, выставленной в сентябре немецкими кораблями. Как раз в этот момент он находился практически точно на меридиане Батуми. К счастью, кругосветка не закончилась трагически. Тяжело поврежденный ледокол сумел дойти до Северодвинска. Здесь его подлатали, а для полноценного ремонта отправили в Америку, в Сиэтл. «Микоян» вновь прошел Севморпуть (теперь уже на восток) и значительную часть Тихого океана (теперь уже на юг).

А потом еще четверть века водил «Микоян» суда в Арктике и на Дальнем Востоке.

Очередь

Чудо-жизнь

Пищикова Евгения

I.

Удивительное впечатление — на человека с неразработанным религиозным чувством, не подготовленного к чуду — производит двор Покровского ставропигиального женского монастыря.

Праздная туристка (не обдумавшая заранее свой наряд) на территорию монастыря нипочем не попадет; охранники молча кивают на письменное разъяснение (в рамочке, на монастырской стене): в коротких юбках, в брюках, без головного убора — нельзя. Кто бы и спорил — хотя для женского монастыря строгости несколько излишние. Но порядок есть порядок, и жертва, прямо скажем, небольшая. Справа от ворот поставлены два стола, возле них паломницы, приехавшие издалека, переодеваются, обретая достойный вид, натягивают юбки поверх штанов, повязывают косынки, снимают целлофан с букетов — к Матрене лучше приходить с цветами; матушка Матрена любит розы.

А на монастырском дворе, вокруг Покровского храма — оживление. Стоят две очереди — и каждая на шесть-семь часов ожидания. Одна к мощам святой Матроны Московской, а вторая — к иконе блаженной Матроны. Мощи — в храме; икона — на улице, на храмовой стене. Подход к ней обдуманно и красиво устроен — навес, кованая ограда, стеклянный ящик для пожертвований и два пластиковых мешочка, куда складываются записки с просьбами к матушке Матрене или благодарственные записки — с описанием чудес, уже с просителями произошедших.

Неужели же действительно — каждый день, и шестичасовая очередь? Нет, не каждый — в выходные стоят и по восемь часов.

Чтобы вообще без очереди — такого с 1999 года, с канонизации, с причисления блаженной старицы к лику святых, и представить себе невозможно. До 98-го могила матушки Матрены была на Даниловском кладбище — так и там люди стояли вдоль кладбищенской аллеи рядком, ожидая своего череда. Каждый подходил, шептал свою просьбу и брал немного песочка, так что могилу приходилось чуть не каждый месяц поднимать. Подсыпать землицы. И сейчас еще некоторые благочестивые люди ходят на прежнюю могилку и берут песочек — но уж поменьше. Теперь поднимают могилу только два раза в год.

Так что очередь была всегда — но так, часа на два. Как начался кризис — стала трехчасовой, а после передачи Андрея Малахова «Пусть говорят» с каждым днем народу приезжает все больше и больше.

Что же говорил Малахов в своей передаче? Он, я знаю, человек открытый всему чудесному. Увидит, говорят, какой-нибудь серебряный кабриолет и говорит: «Чудо, правда?» Ну, ладно, это я зря — Андрей Малахов человек добродушный, и далеко не дурак (о, Господи, что ж со мной случилось, пока я терлась возле иконы матушки Матроны? Доброе слово сумела написать). Собственно, передача была устроена вот по какому поводу — спорили между собой настоятель храма святой равноапостольной княгини Ольги на Михайловской даче (что на Стрельне) игумен Евстафий (Жахов) и дьякон Андрей Кураев. Игумен Евстафий совершил неприятный поступок — поместил в храме икону «Блаженная Матрена Московская благословляет на богоугодные дела Иосифа Сталина». Естественно, вышел скандал, игумен лишился места настоятеля (ныне он второй священник в своем храме), икону из храма вынесли.

Дискуссия (как все телевизионные споры) получилась пустой и неважной, зато (как обычно у Малахова) имели место интереснейшие подробности, чудесные частности. Зрительницы поспешали с торопливыми жизненными примерами, рассказывали о чудесах Матронушки, о том, что никакая другая икона, никакая святыня (по мнению выступавших дам) не помогает так простому просителю, как икона святой блаженной Матроны и ее мощи. И конечно, всех волновала истинность события, изображенного на иконе — действительно ли Сталин приезжал в октябре 1941 года в Староконюшенный переулок (где Матрена жила в прихожей на сундуке). Вправду ли спрашивал ее о том, будет ли отдана Москва врагу (провидица, верите ли, отвечала, что нет). Игумен Евстафий утверждает, что лично знавал старушку, присутствовавшую на мифологической встрече.

Нужно сказать, православные патриоты ценят Матрону Московскую необычайно. В самый обычный, ничем не примечательный будний денек, в какой я добралась до монастыря — ведь и праздника никакого не было, никакой особенной даты, — и то обнаружила подле монастырских ворот паломника в пыльном кителе, который раздавал желающим списки с «русской молитвы». Молитва проста: «Всякий раз, как видишь на улице инородца, нужно про себя помолиться: Господи, спаси Россию от нашествия инородцев!»

В жизнеописании Матроны Московской (помимо легенды о встрече) невозможно обнаружить ничего специфического, никакой звенящей государственности. Кротость и терпение. Жалость. Разве что любила Москву: «Последние годы не спала. Берегла Москву. Только подремлет на кулачке и все».

И вот интересно, за что любила-то?

Родилась в Тульской губернии. Семья крестьянская. Бедная. Девочка же родилась слепой. Хотели отдать в приют, но тут матушке приснился вещий сон, и о приюте разговора уже не было. В среду и пятницу не брала материнскую грудь — спала постные дни напролет. Выросла почти что в храме — не пропускала ни одной службы. Ездить за советом и исцелением к ней начали чрезвычайно рано — с того года, как ей исполнилось восемь лет. «Издалека приезжали на телегах, так эти телеги полверсты на дороге стояли». Из обузы превратилась в семейную кормилицу. Многие годы каждый день принимала людей — до сорока человек.

В Москву перебралась в двадцать пятом году — главным образом потому, что опасалась принести неприятности родным. Жила бездомно — на сундуке, иной раз и в коридоре, некоторое время ночевала в летней фанерной пристройке, в Сокольниках. Осенью и зимой волосы ночью примерзали к стене. Предугадывала приход милиции и всякий раз заранее просила ее перевезти в другое место, кочевала по квартирам, жила без прописки — как упомянуто в жизнеописании: «времена были тяжелые и все боялись ее прописать». Надо сказать, Москва знавала разные времена — и тяжелые, и такие, когда «народ находился в облегчении», — однако ж боязнь прописать к себе в квартиру любого, даже самого драгоценного столичного гостя, москвичей как-то никогда не покидала.

Просители находили Матрену везде и приходили к ней и в Староконюшенный переулок, и в Сокольники, и на Сходню. Все те же сорок человек в день. Никогда никому не отказывала. Жила в окружении благочестивых женщин, но от них же и зависела. Сама матушка Матрена во время своей московской жизни приношений уже не брала. Однако, по некоторым свидетельствам, приношения эти собирала компаньонка Матрены, монахиня Пелагея, и раздавала своим родственникам. Умерла матушка Матрена 2 мая 1952 года.

II.

Логика и настроение шестичасовой очереди и кротость несовместимы.

Если в хвосте слышится тихий, благостный шепот: «Я и живу только матренушкиными молитвами»; «скрипим помаленьку, и то чудо!», то в середине паломницы уже выясняют, кто стоял за молодым человеком в зеленой рубашке — женщина в платке в синюю рябу или женщина с канистрой святой воды.

А в голове очереди, когда стоять остается не более часа, начинаются разговоры.

То ли скука уже несусветная (хотя паломники стоят с молитвой, как полагается), то ли общее настроение совместной тяготы (пять, шесть часов на ногах, на солнце), но ожидающие как бы начинают поспешно уговаривать себя и свое окружение, что делают необыкновенно важное дело. Голова очереди живет ожиданием чудес грядущих и обсуждением уже произошедших.

Проговариваются подробности, как именно нужно просить: внятным шепотом, приложившись к иконе, обязательно произнеся имя, фамилию и отчество того, о ком просишь. Если так получится, что просьба выполнится, нужно приезжать повторно и благодарить: «А вообще для пущего эффекта к Матроне нужно три раза отстоять!» — «Да неужели же трижды?» — «Ну, это ж вам, не кому-нибудь нужно! Можно и потерпеть».

Наконец, начинаются рассказы о чудесах. Пока кто-либо из рассказчиков не завладел вниманием всех близстоящих, слышатся только обрывки прекрасных разговоров: «И тут над храмом возникла фигура ангела в натуральную величину!»; «Мне рассказывали, как один парень был совершенно неверующий. У него сломалась машина в голом поле. Дорога, снег и поле. И никого. Да, ночь, я забыла сказать — ночью он сломался. Час ждет, три ждет. Под утро уже поехали машины, он голосует, никто и не думает остановиться. И тут он как закричит: „Господи! Если ты есть, то пусть сейчас возле меня остановится блондинка на джипе!“ Через пять минут возле него тормозит джип с блондинкой. Так он такой аккуратный прихожанин теперь. Потому что пережил чудо. Слава Богу за все!» — «Ну, это анекдот!» — «Никакой не анекдот, вот вам крест!» «А мы паломники из Челябинска, приехали православным автостопом. Прямо перед Москвой нас высадил один добрый дальнобойщик. Потому что очень на пробки разозлился. „Идите, — говорит, — и без ваших рыл тошно!“ Ну мы с Олечкой и пошли. Шли два где-то километра. И нас как всегда подобрал добрый человек, дальнобойщик. А тут опять пробка, потому что дух Москвы уже близко. И мы начали молиться старице Матронушке (мы ж сюда, к старице Матронушке, ехали) чтобы пробка рассосалась. И она рассосалась, и добрый дальнобойщик нас довез!»

Вдруг, из самой сердцевины очереди, из самого ее сердца раздается реплика молодой женщины. Девица совершенно обыкновенная, обычная такая московская девица. И вот говорит: «Муж родился за год до меня — а для меня. Это же чудо — меня же еще не было. А промысел Божий уже был...» И все замолчали, всем стало завидно. Постепенно разговор снова налаживается: «Когда со мной после молитвы Матроне случилось первое чудо, наверно с месяц было ОЧЕНЬ страшно.... Потому что на самом деле мы ведь все маловеры... А тут — реальность. Вот жизнь, вот молитва, вот чудо. Такое реальное вмешательство. Было НЕВЕРОЯТНО страшно». — «А о чем вы просили?» — «Ну, это же неважно, о чем. Да хоть зуб болел». «Ой, а я когда только начала в церковь ходить, у меня так зубы болели! И вот я возьму Библию, и прикладываю к зубу. И зуб перестает болеть. Хоть на минуту, а перестает. Это так... поражает!».

«А у меня муж ехал ночью на машине в дождь. И молился Матронушке — потому что мы всей семьей уж много лет к Матронушке ездим, она у нас как звездочка. Я и ребенка рожала больного, ездила, и когда работу потеряла — приезжала. Всегда помощь. И вот он едет, и ничего вообще не видит — такой дождь. Начал молиться. И как будто его что-то дернуло. Дал по тормозам. А там на пустой дороге стоял мужик со своей сломанной машиной — без огней, без ничего. Матронушка спасла». — «Значит, Матронушка двум людям помогла — и тому мужику тоже!» — «Не, муж не стал останавливаться, очень уж разозлился, что тот без огней, без ничего. Я мужа спрашиваю — а чего ты мужику не помог? А он мне: так я ж молился — мне и чудо. А мужик, небось, не молился, вот с ним чуда и не случилось».

А «женщина с канистрой святой воды» покачала головой и сказала: «Я поздно вечером вышла из храма, и вижу: уходит последний автобус. До дома — километров пять мимо промзоны. Там собаки бегают, чебуреки в цехах живут. Думаю, не дойду. Помолилась блаженной старице — и остановила машину. Села — Господи спаси! Мужик весь в наколках. Страшный, как черт. Молюсь чуть не в голос. И что вы думали — ничего не случилось. Довез, деньги взял и до свидания сказал! Слава Богу за все!»

И все обрадовано заговорили: «Да что — как будто мы не православные, как будто без чудес живем!»; «чудес каждый день полно — хоть самосвалом разгружай!»; «а ведь таких случаев у всех наверняка масса, и у неверующих тоже, просто они этого не замечают... Вот и жизнь у них поэтому не такая ЧУДЕСНАЯ!»

III.

Однажды мне рассказали историю про невеселые приключения рекламной службы большой и богатой компании, выпускающей йогурт «Чудо». Чудо-йогурт. Снимался рекламный ролик, предположим, тот самый, где нарядные, мясистые персики лезут домохозяйке в окно или баррикадируют двери. А вокруг осажденного взбесившимися персиками домика — зеленые луга, чудеснейшие ландшафты. Потому что снимался ролик чуть ли не в Новой Зеландии. Потрачена была (якобы — без «якобы» никак, и еще стоит добавить, что сведения, приведенные автором, недостоверны и получены в частной беседе) на этот ролик сумма в миллион долларов. И вот работа сделана, титанический труд завершен, и презентуется этот креатив Самому Главному Начальнику над йогуртами. Рекламная служба в тревоге — все же немалые деньги пошли на красоту. И что же, тревога оправдана, Главному не понравилось! Он сказал: «Маловато чуда».

Ничего не понял капиталист — маловато чуда не бывает. В очереди к иконе святой Матроны каждый понимает и знает, что маленьких чудес нет и не может быть (а я-то, шагая к монастырю, лениво предполагала, что напирать придется именно на маленькие чудеса — такая у меня была дурацкая концепция материала).

Настоящее чудо не в том, что случилось что-то необыкновенное, а в том, что не случилось чего-то необыкновенного. Спасибо за это старице Матронушке.

Могу

К 120-летию со дня рождения Анны Ахматовой

Быков Дмитрий

Интерпретация Ахматовой как советского поэта (без всякой негативной модальности, свойственной понятию «советский» в девяностые) началась не вчера; наиболее убедительный текст на эту тему — статья Александра Жолковского «К переосмыслению канона» (1998). Там сказаны многие ключевые слова: «сила через слабость», «власть через отказ от потребностей», «аскетизм до мазохизма», «консервативно-монументальные установки», «любовь к застывшим позам». Всем этим, однако, советскость не исчерпывается — это вещи скорее вторичные и, так сказать, производные. Несколько ближе к делу — многократные упоминания разных авторов о фольклорности Ахматовой: иные ее тексты удивительно близки к сочинениям Исаковского и даже, страшно сказать, Прокофьева. Твардовский не зря любил и высоко ценил ее (что не одно и то же) — при том, что большинство поэтов-современников для него не существовали. Но «советскость» и «фольклорность» — вещи далеко не синонимичные, и более того: на раннем, наиболее подлинном своем этапе советская власть далеко не опиралась на традиционные фольклорные установки, весьма резко отбрасывала «коренное» и «национальное», почвенническая ориентация появилась у нее только в тридцатые. Эстетически Ахматова — явление как раз русское, а не советское, и подлинно всенародная ее слава началась тогда, когда советское уже побеждается и поглощается русским, архаическим, «консервативно-монументальным». Не зря ее снова начали печатать в сороковом. Иной вопрос — что заставило расправляться с ней в сорок шестом. Оставайся она в рамках фольклорной установки «власть через отказ» и «сила через слабость» — ничего бы не было. Рискну сказать, что ключевой текст Ахматовой — крошечное предисловие к «Реквиему», и даже две строчки из него — ответ на вопрос «А это — можете описать?» «И я сказала: — Могу».

Если б она даже не описала — то есть ничем не доказала абсолютной власти над собой и над словом, — этого «могу» было бы совершенно достаточно, чтобы остаться в истории русской литературы и вызвать негодование властей.

Из всех канонических фигур русской литературы и общественной жизни Ахматова остается наиболее спорной, вызывает самую живую ненависть — тому свидетельство не только чудовищный по наглости и безграмотности том Тамары Катаевой (будем милосердны к явной душевной патологии автора), но и регулярные попытки «снижения», «деконструкции», «развенчания» и прочих манипуляций с царственным ахматовским образом. Не совсем свободна от этого и недавняя — по-моему, хорошая — книга Аллы Марченко «Ахматова: жизнь». Думаю, дело не только в том, что культ Ахматовой созидался по преимуществу истеричками, воспевавшими ее с аханьем и придыханьем, а потому вызывающими естественное желание несколько снизить навязчивый пафос. Проблема в том, что лирический герой — в отличие от героини, заполнившей собой все пространство, — в ахматовской поэзии как бы и не нужен, его нет, и это, кстати, обеспечивает хлебом и маслом немаленький отряд славистов, гадающих, что кому посвящено. Не считая акростихов «Борису Анрепу», все ахматовские посвящения могут быть смело адресованы любому ее спутнику, в том числе вымышленному и небывшему. Подозреваю, что герой «Поэмы без героя» — как раз и есть идеальный спутник, так и не попавшийся на пути, и главная лирическая коллизия Ахматовой — не столько страсть, сколько отсутствие ее объекта (в отсутствии какового и возникает отмеченный Мандельштамом в разговоре с Герштейн «аутоэротизм» — не нашедшая достойного повода страсть оборачивается на себя). Наиболее откровенно в этом смысле одно из лучших стихотворений дореволюционной Ахматовой:

Я любимого нигде не встретила:

Столько стран прошла напрасно.

И, вернувшись, я Отцу ответила:

«Да, Отец! — твоя земля прекрасна.

Нежило мне тело море синее,

Звонко, звонко пели птицы томные.

А в родной стране от ласки инея

Поседели сразу косы темные.

Там в глухих скитах монахи молятся

Длинными молитвами, искусными...

Знаю я, когда земля расколется,

Поглядишь ты вниз очами грустными.

Я завет твой, Господи, исполнила

И на зов твой радостно ответила,

На твоей земле я все запомнила,

И любимого нигде не встретила».

Можно, конечно, объяснить эту ситуацию завышенными требованиями лирической героини — ишь, все тебе мало, а между тем не последние люди сходили по тебе с ума. Но точнее будет интерпретировать ее как предельное выражение глубоко советской и весьма благотворной установки, которую я обозначил бы как ориентацию на самосовершенствование, а не взаимодействие; индивидуальный перфекционизм, а не достижение гармонии с другими. В сущности, если уж беспристрастно разбирать советскую систему координат и вдаваться в сущность бесцерковного аскетизма двадцатых-тридцатых, — для здешней системы ценностей характерно, в общем, достаточно наплевательское отношение к «товарищам», несмотря на прокламированный альтруизм и заботу каждого обо всех. Вся эта забота носит характер достаточно абстрактный — в принципе же для советской морали характерен глубоко скрытый, но несомненный тезис: человек есть не самоцель, а повод. Все — любовь, ненависть, общение — нужно не для того, чтобы улучшить чужую жизнь, а исключительно для того, чтобы довести до совершенства самого себя. В ахматовской лирике герой нужен для авторского роста, а иногда для авторского самолюбования, как иной феминистке мужчина нужен для деторождения; автор никого не любит, потому что не видит достойного — но еще потому, что любовь к другому отвлекла бы от работы над собой. Это не столько даже советское, сколько ницшеанское: вечное усилие, направленное на преодоление человеческого в себе. И это преодоление человеческого, это сверхчеловеческое «Могу» звучит у Ахматовой в большинстве зрелых стихов, не особенно даже маскируясь: «Так много камней брошено в меня, что ни один из них уже не страшен» — ведь это и есть самая чистая формула ницшеанства в русской литературе, куда Горькому. Ахматова писала свою «Поэму без героя» всю жизнь, вся ее лирика описывается этой же формулой — потому что человеку нового общества не нужны люди. Они присутствуют в его жизни постольку, поскольку позволяют ему достигнуть новых степеней совершенства. Семья, гармоничный секс, дружба — все это мелко, все «слишком человеческое»: идеальный советский герой стремится к состоянию, когда ему никто не нужен. Ахматова переживает эту драму всю жизнь и время от времени вынужденно соприкасается с другими людьми — чаще всего, увы, спускаться с пьедестала заставляет проклятая физиология: «А бешеная кровь меня к тебе вела сужденной всем единственной дорогой». Но кровь-то ведет, а рассудок холоден; вот почему в ахматовской лирике мы не найдем ни одного убедительного мужского портрета, а лишь блеклые тени в одном и том же зеркале, призванном говорить только с хозяйкой и только о ней.

Это — советское. И это — замечательное, хотя, вероятно, и непереносимое в быту. В этом смысле Ахматова куда больше подходит советской власти, чем Маяковский, которому ее так часто противопоставляли. У Маяковского все поэмы — с героинями; «Лиличка» — живое, реальное лицо, как и Татьяна Яковлева, и Мария из «Облака». О мужчинах Ахматовой, если б не биографы, мы ничего не знали бы — хотя мужчины были, прямо сказать, не из последних: Гумилев, Шилейко, Пунин — лучшие умы, первостатейные таланты, а из ее текстов мы узнаем только, что один ее гнал, другой, напротив, никуда не выпускал, а третий систематически унижал, и все эти злодеи взаимозаменяемы. Все они нужны лишь для того, чтобы принять позу — «Я к тебе никогда не вернусь»: но разве это не есть высшая степень того самого советского самосовершенствования, когда уже никто не нужен? Только такие сверхлюди могут осуществить советскую сверхзадачу — разумеется, непосильную для традиционного персонажа; и глубоко неслучаен взаимный интерес — и явная взаимная симпатия, лишенная, впрочем, намека на человеческую теплоту, — Ахматовой и Солженицына, другого сверхчеловека, поднявшегося над всем обыденным, над любой «мелкой жалостью».

Могут сказать, что это было и у Цветаевой — и, более того, открытым текстом описано в известном отчаянном письме Сергея Эфрона к Волошину: люди для Марины — давно уже только топливо для лирической печи и т. д. Но в случае Цветаевой, во-первых, это было далеко не правилом — и ее-то лирические герои как раз вполне различимы; более того — в цветаевской поэтической и человеческой практике мы найдем массу влюбленностей и дружб, массу ситуаций — начиная с Сонечки и кончая Штейгером, — когда она не ради себя, а ради других проявляла великолепную, самоубийственную щедрость. Главное же — способность использовать человека как повод сама Цветаева воспринимала как трагедию и жестоко корила себя за это; в сущности, это было не априорной установкой, а тяжелой неизбежностью, единственным выходом. Слишком богатая, чтобы жить с другими, слишком сложная и притом неуравновешенная — Цветаева физически, по самой природе своей не была приспособлена к долгим и ровным отношениям, и Эфрон не исключение: их связь была цепочкой разлук, расхождений, разрывов. Грубо говоря, цветаевская способность воспламеняться и тут же остывать, написав очередной цикл, — не от хорошей жизни. Когда нельзя жить — остается делать из отношений литературу. Найдись человек, готовый терпеть ее взбалмошность и перепады, но притом равный ей по таланту, она никоим образом не пыталась бы его поработить и, думается, полюбила бы вполне искренне, как любила Пастернака (есть, правда, шанс, что такие отношения возможны были для нее лишь заочно). То, что для Цветаевой было вечным источником самобичевания, для Ахматовой было изначальной стратегией: она допускала к себе только тех, кто изначально был способен на служебную роль, готов к ней и даже находил в ней некое мазохистское наслаждение. Другие — не столько повод для речи, не столько дрова для печи, сколько инструмент бесконечного самосовершенствования, шлифования авторского «я»; каждый разрыв прибавляет силы, и потому в разрыве все дело. К нему героиня устремлена изначально, с первых дней обдумывает, как его обставить, — и любые попытки (слаб человек) сойти с этого пути, впасть в трогательную зависимость — заканчиваются грубейшими, унизительными поражениями, властно возвращающими героиню на прежний одинокий путь. В биографии Ахматовой такая слабина была одна — случай с Гаршиным, с которым она, кажется, всерьез рассчитывала жить мирно и уютно, позволив себе наконец сбросить маску сверхженщины, полубогини: он-то ее и бросил, заслужив самую горячую, до гроба не остывшую ненависть. Стоило понадеяться, что некто «до самой ямы со мной пойдет», как именно этот некто, ничем не лучше, а то и хуже выдающихся предшественников, на ровном месте предает, без всякого внешнего предлога. Ахматова, кстати, особенно возмущалась беспричинностью этого разрыва и часто упоминала об этом в разговорах с конфидентками: «Это всегда случается нипочему».

... Спорить об Ахматовой мне приходилось много и со многими — я сам не вполне отдаю себе отчет в причинах стойкой и ранней привязанности к ней; в принципе мне никогда не нравилось ницшеанство, особенно в лирике, и принцип «человек как повод» тоже не особенно меня устраивает, особенно когда этим поводом становлюсь я сам. Думаю, заочная симпатия, чтобы не сказать любовь, диктуется одним предположением: Ахматова была из числа людей, которым можно рассказать о себе все и которые найдут единственно нужные слова. Мне всегда представлялось, что потолок человеческих способностей и, более того, высшая цель человека на земле — перемигнуться, обменяться словом в невыносимых обстоятельствах; и с Ахматовой такая форма контакта возможна, даже оптимальна. Она из тех мандельштамовских женщин, «сырой земле родных», у которой хватает сил приветствовать рожденных и сопровождать умерших; для этого ведь тоже нужна сверхчеловечность — ибо равенство с жизнью и смертью обычному человеку не под силу, он слишком внутри процесса. Ахматова из тех истинно советских сверхгероинь, которых не отпугивает грязь, не смущает смерть, которые все брошенные в них камни оправляют и носят с исключительным достоинством; Ахматова — идеальный собеседник для отчаявшихся, не утешающий (да это чаще всего и бессмысленно), но демонстрирующий ту высоту духа, в присутствии которой все легко и переносимо. Ей безусловно не было дела до большинства партнеров, героев романов, до всех ее спутников, зачастую многолетних, — но до случайного попутчика, гостя, вагонного собеседника ей было дело, тому порукой множество встреч и единственно точных слов, которые она для таких людей находила. Попутчик для нее важней спутника, дальний дороже ближнего — и это тоже очень советское, и очень хорошее. Думаю, с Ахматовой было невыносимо жить, но поговорить с ней было большой радостью — почему она и становилась невольной исповедницей для множества назойливых собеседниц; однако не сказать, чтобы эта роль ее тяготила. Из тех, кто не был склонен к откровенности — как, например, Анна Саакянц, человек явно цветаевского и даже эфроновского склада, — она старалась вытащить личные истории, намеками или комплиментами спровоцировать на исповедь; это было ей нужно, конечно, не по причине низменного любопытства и даже не ради самолюбования, а потому, что это была, по сути, единственно доступная ей форма контакта. Есть люди, рожденные, как Горький, бесконечно рассказывать истории из своей жизни (Ахматова, впрочем, тоже это любила и почти не варьировала их — это называлось в ее обиходе «поставить пластинку»); есть рожденные для полемики, интеллигентского трепа, споров о словах — а есть прирожденные исповедницы; Ахматова умела слушать — потому что не любила откровенно говорить, да это и не входило в ее задачи. Такие, как она, призваны не приобретать, а отсекать новые и новые связи, — а потому общение с людьми было для нее почти непреодолимой трудностью. Писать письма она не просто не любила, а не умела, объясняя это врожденной аграфией. Дружить с женщинами (с мужчинами не дружат) не умела тем более. Единственная подруга — Срезневская — была подругой больше на словах; думаю, более или менее откровенная дружба получалась только с Глебовой-Судейкиной, человеком сходных установок (весьма типичных, кстати, для Серебряного века — почему из этого Серебряного века и получился недолгий русский коммунизм).

При этом, конечно, Ахматова была лириком исключительной силы — именно силы, входящей в набор советских добродетелей и доминирующей в этом наборе. Музыкальность — властная, доминирующая, безошибочно выбранные размеры, лаконизм, бесстрашие на грани бесстыдства — все это черты большого поэта; но ведь больших поэтов в двадцатом веке было много. А вот поэтов, которые бы через всю жизнь пронесли великолепное презрение ко всему человеческому и жажду сверхчеловечности, тоску по герою, которого не бывает, и радостное приятие испытаний, которые совершенствуют нас, если не убивают, — в России единицы. В Испании я назвал бы гениального лирика Леона Фелипе, к которому Ахматова, прочитав «Дознание» в переводе Гелескула, на полном серьезе ревновала: «Это я должна была написать!» Он был, кстати, любимым поэтом другого сверхчеловека, тоже более или менее безразличного к окружающим, — Че Гевары. Фелипе мексиканского периода — после эмиграции — в этом смысле особенно показателен; презрение к жизни возведено у него в ту степень, когда собственное бытие вызывает лишь легкое, чуть брезгливое умиление, кажется случайностью, мелочью — думаю, Ахматова подписалась бы под одним из лучших его текстов:

«Эта жизнь моя — камешек легкий, словно ты. Словно ты, перелетный, словно ты, попавший под ноги сирота проезжей дороги; словно ты, певучий клубочек, бубенец дорог и обочин; словно ты, пилигрим, пылинка, никогда не мостивший рынка, никогда не венчавший замка; словно ты, неприметный камень, неприглядный для светлых залов, непригодный для смертных камер... словно ты, искатель удачи, вольный камешек, прах бродячий... словно ты, что рожден, быть может, для пращи, пастухом несомой... легкий камешек придорожный, неприкаянный, невесомый».

Вот что такое сверхчеловечность, а не всякие там бряцания национальностями или датами. Это все как раз — самая что ни на есть вонючая человечность; а сверхчеловек — камень, которому никто не нужен и который никогда не пойдет на строительство всякого рода замков. Сверхчеловек — не тот, кто говорит «Хочу», а тот, кто в тюремной очереди говорит «Могу».

И как хотите — настоящей поэзии без этого не бывает; поэтому в советское время она была возможна всему вопреки, а сейчас, за редчайшими исключениями, ахти.

Зоил сермяжный и посконный

Опыты крестьянской литературной критики. Окончание

Топоров Адриан

Критика художественных произведений заметно повысила общее развитие коммунаров «Майского утра», развязала мысль и язык самых отсталых, забитых женщин.

— В понятие берешь, когда по мозгам перетура пойдет... Люди судят, про что читали, и сам, глядишь, воткнешься в разговор, — говорили мне коммунарки.

— Без перебору чтение из головы вылетает, а так-то нет.

Самое трудное дело — это заставить слушателя в разборе сочинений быть самим собою, ни у кого не занимать мыслей, ничего не скрывать, «резать» то, что он думает о прочитанном и что почувствовал от него. Обыкновенно доморощенные критики страдают зловреднейшим самовнушением: «Мы не можем ничего понимать в литературе, не нам ее судить. Пусть судят ученые, мы не умеем говорить по-ученому, над нашими словами будут смеяться...»

Во что бы то ни стало, эти предубеждения нужно выклинить из голов слушателей, а то опыт будет невозможен. А как выклинить? Лично я добился этого так.

Раза три-четыре напоминал крестьянам:

— Всякий человек по-своему думает обо всем. В том числе и о литературе. Ученые пусть думают о ней по-ученому, а мы будем думать по-простому. Ученую критику мы слышали давно, она существует века. Теперь советская власть желает послушать критику «нескладную», массовую, рабоче-крестьянскую. Советская власть хочет знать от вас самих, нравятся ли вам те книги, которые для вас пишутся в центрах и на которые расходуются большие государственные деньги, или не нравятся? Какие нравятся и какие не нравятся? И почему? Сильная, меткая, хотя и грубая рабочая, крестьянская речь часто дороже гладкой интеллигентской речи. В критике она — самое дорогое зернышко. И когда вы будете критиковать художественное произведение — говорите своей речью, а не тужьтесь похвастать круглыми «учеными словечками». Я их все равно записывать не буду: они слабее вашей обыденной речи. Критикуйте по совести, от сердца. Ловите свои думки и чувства, каковы бы они ни были. И выкладывайте их при оценке произведений. Я знаю: вы часто скрываете умные, дельные мысли, считая их никудышными. Бросьте это! И будьте откровенны, как дома...

В стихах крестьянам «глянутся» те же качества, что и в художественной прозе: большие идеи, искренние чувства и благородно-простые словесные формы. Когда я читаю коммунарам плохих современных поэтов, то хорошо грамотные мужики к месту припоминают подходящие стихи из классиков и декламируют их. Вылезет из-за парты какой-нибудь кузнец, да и начнет сокрушаться:

— Э, нет, паря, не тот товар! Вон у Пушкина-то: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, то как зверь она завоет, то заплачет как дитя...» Картина!! Скоблит тя по коже! И все как есть правдишное. А слова-то! Вот они! Ровно нашинские!

За кузнецом не утерпит еще кто-нибудь:

— Али взять Микитинова: «Вырыта заступом яма глубокая...» Во, брат! Занутрит тя от этого стиха! Всю жисть будешь держать в памяти.

Интересная история вышла у нас со знаменитым стихом Фета — «Шопот. Робкое дыханье». Разбор его в коммунальной аудитории был для крестьян последним испытанием их способности ощущать самую утонченную, «эфирную» поэзию,

Моя уверенность в провале «Шопота» была тверда. Но представьте: Фет заворожил «грубые» крестьянские сердца! И я раскаялся в неправильном предубеждении против его стихотворения. Картина, набросанная Фетом лаконическими, неотразимыми мазками, сильно ударила моих слушателей по нервам и воспламенила их воображение.

— Тут все человеческое, — таяли коммунары от стиха Фета.

— А природа-то как нежно описана!

— И луна, и соловей, ну все при ночи! Ровно у нас в мае месяце, вон там, за баней, над рекой.

— Речка... Ишь, серебрится... Живая картиночка!

— По себе понимаешь — все написанное в стихе.

— Мал золотник, да дорог.

— Ноне так уж не пишут стихов. Пошто это так?

Отзывы масс почти всегда категоричны и недвусмысленно ставят любое сочинение на подобающее ему место. «Приговоры» составляйте на основе сделанных аудиторией предложений. Никакой отсебятины в них не вносите.

В примечании закрепляйте все те мелкие, но нужные показатели отношения аудитории к произведению, которые не могут быть высказаны в оценках слушателей, как то: поведение публики в продолжение читки, сколько человек спало, сколько зевало и дремало, сколько ушло из аудитории, много ли споров, вздохов, слез и ругани вызвала читка, на каком месте публика отказалась слушать и т. п.

Исаак Бабель. «Соль».

Читано 17 февраля 1928 года

СТЕКАЧОВ  И. А. — Сбрехал он тут порядочно: из поезда бабу ружьем не убьешь. С земли убьешь. С поезда на ходу не убить: он дрожит весь, шатается все время. Когда чаю, бывало, кружку нальешь, — она вот так болтается, все выплещется.

ЗУБКОВА  А. 3. — Хлопня простая: не убить. Кабы Балмашев бил сейчас же, как баба соскочила... А то, хочь как иди поезд, — не убить. А товарный во все стороны бултыхается, как ворогуша его тянет, на все стороны. Кабы в темижки стрелять, как баба соскочила, можно бы убить. А то она кое-то еще дорогой бегла. Я поверила бы, если бы сразу, а то солдаты торговались еще сколь меж собой.

БОЧАРОВА  П. И. — Тут война, а она спекулирует, да еще с обманом с таким. Приравнял он ее к белякам. Поддернул ее заодно. Уж вон как обсказано все ясно!.. И народно обсказано.

БОЧАРОВА  П. Ф. — Баба себя охраняла «ребенком» этим. Опасала себя от солдат. А из вагона солдат мог убить ее. Осерчал: может, она с ним «не согласилась». У него мысли были на это...

ЗУБКОВА  А. 3. — Как ястреб над мясом сидел он над нею. Ждал. Все долбануть хотел.

ЕРМАКОВ  Я. М. — На взгляд только рассказ хорош, а разжуешь — он кислый. Читать его будто бы и охота, а вышла из него несоленая соль. Не сосредоточена «соль» в одну линию. Поэтому рассказ нельзя пускать в деревню в этом виде. Деревне нужно преподавать тот же соус, только в другом вкусе.

ШИТИКОВ  Д. С. — Повернусь к бабелевской женщине — судить ее. Вообще, сколько я их по дорогам видал, ни одна женщина от души не говорит. Лишь бы только сесть в вагон. А когда в вагон сядет, то равноправная. «Не кури!» «Подавил табаком!» Кричит. Хозяйствует. Каждый баран за свою ногу виснет, и я по-своему буду долго говорить о рассказе. Шестьсот верст прошел я по Дону. Только в станицах школы, а хутора были без школ. Там живут староверы, дикари дикарями. Табаку не было — перец курили. Это знает Бабель? Сложное дело — про деревню писать... Баба просто обманывала Балмашева. Потому что баба, пока борщ сварит, семь раз мужа обманет, а не кстя, не моля убить бабу нельзя было. Писатель и сообразил: дай-ка подставлю ей контрреволюцию, будто она плохо выразилась про Ленина и Троцкого. Обличить эту внутреннюю «блоху» захотел. Да деревенские бабы все «блохи». Мужики сами знают, что баба — точило. Что же их всех, что ли, бить? Про гимназиста и барышню я не знаю, а про деревенскую девку и парня — знаю. Сидит Бабель на втором этаже и выдумывает звезды, природу. Звезда, как кошкины глаза при огне, — зеленая. Очень хорошо написал Бабель брехню. В дальнейшей истории жизни люди будут про солдат читать у Бабеля. Прочтут и скажут: «Брехню написал». Совсем опровергать ее нельзя, но мужицкую психологию он не знает, темпу мужицкого не знает. Казак никакого материнства не признает. Он — балда такая, что — во!!! Он рубить только может. Куда, бывало, командир, туда и казаки. Разве теперь, при советской власти, изменилось? Это может быть.

Обстрогались... Нужно писателям — правду писать. Раз пишешь для всего СССР, то пиши на все языки. Описываешь курских — говори по-курски, описываешь казаков — говори по-казацки. Казаки говорят: спя, лежа, стоя, а не спят, лежат, стоят. Ожидаешь в рассказе лучшего, а там нет его.

БОЧАРОВ  А. И. — Вихорь пронесся и затух.

БОЧАРОВ  А. И. — Рассказ — пустая бутылка.

БЛИНОВ  Е. С. — Говорят о жалости Балмашева к девкам. Этим хотят указать на благородство, которое он проявил к девкам. А почему он еще накануне не пожалел девок? А то, вишь, когда пожалел! Когда сам на «бобах» проехал. Никакого в этом революционного благородства не получилось. Для этой идеи автор дал неправильного типа. Балмашев — шелапутный. Ни к чему «балахриста» Балмашева автор смешал с большой идеей.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В настоящем виде рассказ деревню не удовлетворит: в нем много неясного. Когда же к нему будут прибавлены «разъяснения», он для наших крестьян годится в первую очередь.

Вс. Иванов. «Бог-Матвей»

Читано 29 апреля 1927 года

ТИТОВ II. И. — Ну, ясно, что Матвей — это белый шпион. Он был подговорен белыми, чтобы религиозной точкой разложить Красную армию.

ЗУБКОВ  П. С. — Научили его белые повесить зеркальце на лоб. Дескать, оно будет лучиться. Вот, дескать, не попадут из ружья, и сияние будет на голове, будто у господа. Это — научная выдумка, хитрая, не иначе что офицерская.

СТЕКАЧОВ  М. И. — Денисюк боялся, что Матвей своим чудом, зеркальцем-то, солдат разложит, отобьет от войны, ну, и долбанул этого бога.

ДЖЕЙКАЛО  Ф. Ф. — Конечно, Матвей был шпион. Если бы он не шпион был, то белые его из винтовок смыли бы с окопов. А то сидит себе, как огурчик, и никто в него не попадает.

ТИТОВА  А. И. — Явственно представлено, как этот старичок в холщевой рубашечке по окопам похаживает, хлебушко в кружечку с водой помакивает. Ну, и правда подумаешь, что он святой.

БОЧАРОВ  Ф. 3. — Ядрено раскрашено! Баско. Видать, как бог-Матвей из лесочка выезжает на коне, а у него скляночка на лбу посверкивает.

БОЧАРОВА  А. П. — Все солдаты шибко в сумление вошли. Може, он и правдишный бог? Стреляют, а у самих у них дрожь по рукам ходит. Пуля деда не берет. Как не чудо? Вот у всех в голове и пошел разброд.

БЛИНОВ  Е. С. — Случается так... Написано ясно, хорошо.

БЛИНОВА  Т. П. — Вишь, он с хитростью шел на войну, дед этот. «Не надо воевать». Брехло какое! Думал скляночкой обмануть.

СТЕКАЧОВ  Т. В. — Этому писателю завсегда так писать надо. А то в других рассказах у него куда ни торкнешься, — ровно на камень налетишь. Ничего тебе в них не берется в голову.

Единогласное заключение:

Из рассказа видно, как должен поступить неверующий большевик, когда его надувают религией. В нем показано, как белые на войне «околпачивали красных религией». В деревне этот рассказ прочтут с интересом и поймут его. Поставить его во вторую очередь.

А. Неверов «Ташкент — город хлебный»

Читано с 20 по 22 марта 1927 года

ЗУБКОВ  П. С. — Придраться тут не к чему. Нужно человеку быть без сердца, чтобы не почувствовать всего, что написано в этой книге о голоде и о человеческих страданиях. Проще и лучше этого не напишешь. Хоть не рыпайся никто.

ДЖЕЙКАЛО  Ф. Ф. — Тут хоть дурак скажет, что писал мастер. Все впечатление прямо ложится тебе на душу огромным камнем. Много тут и горя, много и смеха.

БЛИНОВ  Е. С. — Об этой книге можно долго подумать и до слезы опечалиться. Мыслей она не разбрасывает по сторонам, а сжимает их в кучку, когда слушаешь ее. Вот у этого писателя надо учиться нынешним многим молокососам-писателям.

КРЮКОВ  М. Ф. — До последу проняло меня это чтение. Лица все выяснены — лучше и не надо. Вот они тут. Всех различу, про всех расскажу. Ужасти голода обрисованы так, что аж холодно мне стало. B некоторых местах книги такое жалостное чтение, что слезы сами текут, и никак их не опишешь.

СТЕКАЧОВ  Т. В. — Смерть и голод... Пляс и смерть... Ужас и голод на каждом шагу. Отдыху сердцу нету. Неохота с Мишкой расставаться ни на один шаг. Так и бродил бы за ним повсюду. Довеку не забуду я этого описания. Жалко мне парнишка в рогожке. Да тут всех жалко, кого ни возьми.

НОСОВ  М. А. — По всему телу моему прошло дрожание, во всех местах чую и радость, и муторь, и кручину. А уж про описание и говорить нечего. Дюже специально написано! Не пишет, а лупит тебя бичом.

ШИТИКОВ  Д. С. — Наготово эта штука превосходная. Хорошими мужичьими словами написана. Не так, как другие: пишут только для интеллигенции, а этот хоть кому пойдет, всякому угодит... Видал я такие случаи, как с Мишкой. Сам много раз кусочником был и шлындал по белу-свету, горе мыкал.

СТЕКАЧЕВ  М. И. — Многие ныне пишут, да немногих можно читать. Есть черт знает что такое пишут! Я вчера в «Красной нови» читал стихи: кухарка какая-то, лакеи... Что они делают, что говорят? Куда оно приведет, думаешь? И так ничего не взял от стиха. Никуда его, ни с какого боку не подогнал ни к кухарке, ни к повару. А вот, например, читаешь «Бородино» Лермонтова или басни Крылова, или еще что хорошее — знаешь, уже, к чему дело идет. Неверов — ясный, у него все видно, что к чему и куда гнет. У него и в «бога-мать» и в «веру-царя», и вляпался в г... о. Все у него к делу, к большому делу. Всегда так бывает, как рассказано в книге этой: горе, радость и смех живут рядом.

ЗУБКОВА  В. Ф. — Все бабы про Мишку про этого только и говорят теперь. Зазнобно он к ихнему сердцу пришелся. А у меня, пока читали, все время непрошенные слезы набирались. Как же? Не большой страждает, а малый ребенок. Его жальче, чем большого.

БЛИНОВ  И. Е. (обращается ко мне. — А. Т.) — Напиши ты, пожалуйста, чтобы все писатели, так для деревни писали. Тогда их интереснее будет и читать. Так и скажи: мужики говорят, что, может быть, многие нынешние писатели хороши, но ни к чему они. Скажи, что непонятны они, резонту в них мало. Не по вкусу они деревне. Вот Лидин и Катаев — хорошие. Но, а уж лучше Неверова, поди, и не сыскать. Этот «Ташкент» узлом перекрутит хоть какого упорного человека.

Общее мнение:

Книге этой первое место в деревне. Она воскрешает перед читателями и слушателями ужасный момент нашей революции — голод и разруху и воспитывает чувство сострадания к бедствующему пролетариату. Писатель же, Неверов, за один «Ташкент — город хлебный» по праву должен занять в русской литературе место рядом с великими писателями.

Юрий Олеша «Зависть»

Читано с 24 декабря 1928 года по 6 января 1929 года

НОСОВ  И. А. — Как ни старался Олеша изобразить Бабичева в сортире деловым человеком — не вышло. А вышло то, что со всеми деловыми и неделовыми людьми там случается, — с.... е. Изобразить бородавку на спине у Бабичева — это что! Пустяк! Что она характеризует у Бабичева? Или уж Кавалеров настолько завистник был, что его даже родинка тревожила у ненавистного человека?.. Чтобы представить себе делового человека, надо прочитать не Юрия Олешу, а Форда.

ЗАЙЦЕВ  А. А. — Если наши писатели будут все про сортиры писать, то, наверное, далеко не шагнем в культуре. (о письме Кавалерова Бабичеву. — А. Т.) У Павла к римлянам послание меньше, чем это письмо. (Про «японскую улыбку».) Какая это улыбка? Как будто японцы особенно как-то улыбаются! А как все люди!

ЗАЙЦЕВ  А. А. — ... Эту «Зависть» надо читать старухам, которые ничего не понимают. Им — что славянский язык, что это. Им эта книга за часы сойдет.

СТЕКАЧОВ  И. А. — Только «господи, помилуй» добавить сорок раз!

CTEKAЧOB  Т. В. — «Зависть» надо читать на мотив псалтыри по покойникам: «а-щще я-ко от ли-ца...»

САШИН  Ф. М. (при чтении сцены пребывания Бабичева в клозете). — Га-га-га-га!.. Наверно, это он после черемухи не может сходить! Заперло! (Все хохочут.)

НОСОВ  М. А. — Может, трудно было нагнетаться?

ТИТОВ  Н. И. — Ну, хороша фигура этого дяди! На шесть пудов!

ЗУБКОВ  П. С. — Во черт-то!

СОШИНА  Е. И. (про Бабичева). — Обширный человек!

БЛИНОВ  Е. С. — Широкого хваления книга не достойна. Над чтением кое-где и хохотали, но это от недоумения, а не от понимания хохот был. Ожидания никакого, а на кой мне черт книга без ожидания?! Завистника автор мог бы показать в одном письме. Тема книги большая, нужная — слов нет, но автор не совладал с нею.

ЗУБКОВ  П. С. — Захватил Олеша вещи хорошие: нового делового человека и старого пьяницу-завистника, захватил и физкультуру, но никак не взял этой темы во всей полноте и понятливости. Больше тягучего, чем дельного. Если молния блеснула, то надо было это с чем-нибудь связать. А то к чему молния блеснула?..

БОЧАРОВ  А. И. — Иную книгу слушаешь — слово боишься упустить, а «Зависть» ничуть не тянет к себе моих мозгов. Никакого удивления нет над родинкой. Это — природность, как пуп на животе.

НОСОВ  М. А. — Я так книгу понял: в ней от солнца зайцы, а писали ее дурные пальцы.

БЛИНОВ  Е. С. — И знаем, что книга советская, но не идет словами в душу.

ЗАЙЦЕВ  А. А. (о словах «рядом тарелка с печеньем, похожим на еврейские буквы». — А. Т.). — Придумает же!

БЛИНОВ  Е. С. — Какая стряпка! Иная накалябает так, что печенье на китайские буквы будет походить.

ЛИХАЧОВ  С. П. — Пока до дома дойдешь, все растеряешь, что слышал.

БЛИНОВ  И. Е. — В аптеку ее!

СТЕКАЧОВ  М. И. — Заформалинить!

БОЧАРОВ  А. И. — Дай эту книжку мужику — запульнет, черт знает куда! От нее отрава своего настроения. Вот только злобность Кавалерова хорошо описана, а больше ничо. Придешь домой после чтения как побитый.

СТЕКАЧОВ  Т. В. (комично показывает пальцем себе на грудь). — Уж напиталась грудь моя чувствами! Будя!

ЗАЙЦЕВ  А. А. (хохочет). — Натекла полная душа! ЗУБКОВ  П. С. — В «Зависти» новая форма писания. Она — глупая. Она не дает человеку сглотить и понять то, что написал автор. Я читал хвальбу «Зависти» в газетах и журналах. Не знаю, за что ее хвалить! Правда, два типа хорошо обрисованы, остальное — никуда. Кавалеров — приживалка, вроде чеховского Вафли. Бабичев — советский, новый деловой человек.

БОЧАРОВ  Ф. 3. — Книга и везде-то такая. С одной колбасой автор с полчаса возится.

ЗУБКОВ  П. С. (прерывая меня на шестьдесят пятой странице, орет во всю головушку). — Тьфу, чтоб тебя черти взяли! Ну, уморил скукой!

СТЕКАЧОВ  Т. В. (после прочтения отзывов печати о «Зависти», приложенных к книге). — Хвалят. Значит, там, вверху решето пореже, а у нас почаще, не пропускает абы что.

СУСЛИКОВ  Т. И. (бывший железнодорожник. — А. Т.). — Я часто читывал «Гудок». Там печатались фельетоны Зубилы (то есть Олеши. — А. Т.). Ох, и умные были фельетоны! Как же это так? Зубило — и такой плохой роман сочинил! Ведь мы, железнодорожники, ужасно любили читать Зубилу.

ЗАЙЦЕВ  А. А. — Если автор писал фельетоны, то и пусть бы писал.

БОЧАРОВА  А. И. — Его, видно, самого зависть взяла, что стал романы писать.

ЗАЙЦЕВ  А. А. — Смех в книге не сочный. Пением в клозете автор хотел показать здорового, веселого животного — Бабичева, но меня это описание и тип животного отталкивают... Первую часть надо переработать: сжать и упростить ученые слова. Много у Олеши интеллигентских слов, а мы их не понимаем. Разве Либединский, Чехов, Толстой, Некрасов, Горький и другие хорошие писатели — не интеллигенты? А мы их понимаем. У них все старухи поймут... В нынешнем виде книжку деревня не примет. Вот читали, как «Зависть» расхваливали некоторые газеты и журналы. Они хвалят ее потому, что похвалила «Правда». Если бы, я думаю, «Правда» дала плохой отзыв о «Зависти», то и остальные газеты и журналы, наверное, окрысились бы на Олешу.

ШИТИКОВ  Д. С. — Эх, если бы в голове моей была типография! Весь бы смысл я хорошо выразил сам о книге Зубилы. Кажись, в 1924 году в «Гудке» был его фельетон: «... баба свирепа, голова как репа...» Помню я этот фельетон. Очень хороший фельетон! И я тогда любил Зубилу лучше всех фельетонистов, а теперь?.. Там философствование — и больше ничего. Если нам надо философию, то мы возьмем не Олешу, а Карла Маркса. Читал я отжитые сочинения Гоголя, наставления и литургии. Как будто это отжитое, а в нем мысли есть. С теми мыслями я могу гордиться. Они к тому, что человек пятьдесят лет в церкву ходит, а ни черта не понимает, к чему он ходит, к чему все эти литургии. Я — богоневерующий человек и все же литургиями Гоголя и сочинениями Мельникова-Печерского интересовался. Меня они сделали еще больше антирелигиозником. Я думаю о тех книгах: до чего ж там хорошо выведен поповский обман! (Хохочет.) Из одной просфоры сто тысяч частиц поп вынимает. Ох, и дурь же! Вот за это я и люблю старую литературу. Возьмемся за Олешу. Я нашел, что его «Зависть» — произведение, в корне никуда негодное. Там чересчур много врато и переврато. Мыслимо ли, чтобы человек, у которого есть десятая доля ума, пел песни во время испражнения! Так делают только одни пьяные. Они это делают и за столом, и в отхожем месте. Им нужда подпевает, как говорится. Писатели отзовутся на нашу критику так: «Вы заелись там художественной литературой, вам не угодишь, одни вы изо всей Сибири — дураки. Но помимо вас есть еще люди, которые будут нашу литературу читать и хвалить...» Но так рассуждают и попы: коммунисты в бога не веруют, а на наш век дураков хватит... (мне. — А. Т.). Ты это представление представь точно! А то они там (то есть писатели. — А. Т.) будут читать бегло и могут не так нас понять, как надо.

Сергей Есенин «Кобыльи корабли»

Читано 30 марта 1927 года

ТИТОВА  А. И. — Блажь пошла. Должно, перед смертью уж это он понес.

СТЕКАЧОВ  Т. В. — Этот стих никак не могу обозначить. То ли бредни, то ли дурачил?

НОСОВ  М. А. — Значит, то-то не бредил, коли третий глаз на пупу у бабы приметил. (Общее нехорошее ржанье.)

НОСОВ  М. А. (продолжает в каламбурном стиле). — Писал он про кобыл, а я прослушал и все позабыл.

ДЖЕЙКАЛО  Ф. Ф. — Насобирал он всячины, а ничего не сказал. Куда ветерок, туда у него и умок.

ТИТОВА  Л. Г. — Писала писака, читать будет собака. Видно, ему доброго материалу не осталось писать. Хорошее, значит, другие перебрали.

НОСОВ  А. М. — Про пупы да про кусты, а слова у него пусты.

КРЮКОВ  М. Ф. — Нечего про эту дрянь и говорить. Не издавать бы ее! А лучше другую бы издать добрую книгу.

БОЧАРОВА  А. 3. — За третий глаз — по роже бы его раз!

ТИТОВ  П. И. — Самому бы ему за такие стихи на овце жениться. Сам он глуп, как бабий пуп.

СТЕКАЧОВ  И. А. — Смешно над его глупостью. А так стишок ни к чему.

СОШИНА  Е. И. «Сестры-суки, а братья-кобели», а книгу хоть в руки не бери. Никудышна! Одна дурость.

ШИТИКОВА  М. Т. — Вихрем голова у него крутилась. Что в глаза лезло, то и плел: бабы, кусты, пупы, овцы, поэты, кобели, суки — все-все...

БЛИНОВА  Т. П. — От экой срамости только люду вреда одна.

Общее мнение:

Стихи не нужны деревне.

«Песнь о Евпатии Коловрате»

Читано 9 июня 1927 года

БЛИНОВ  Е. Е. — Что же, перевод-то на русский язык есть или нет? С неизвестного языка? С немецкого, французского переводят, а с этим чо делать? Куда его? На ура писал.

ТУБОЛЬЦЕВ  И. И. — Ни черта я не понял! Ни слова не скажу.

ТИТОВ  П. И. — Как худой музыкант — не глядит, настроена музыка или нет, а все дует. По пьяной лавочке всегда так бывает.

СТЕКАЧОВ  Т. В. — Хочь чепуху, видно, Есенин напишет, все берут печатать: «А, Есенин! Давай!»

ТИТОВА  Л. Е. — Хотел он старинным языком написать, а вышло у него по-своему, худо.

БОЧАРОВ  Ф. 3. — Сложения у него в речи тут нетути. Как колесо разбитое, шебарчит. Иное сочинение, хоть старинное, но в нем сложенье есть: хоть ты как его перевороти, в нем сомышленье понятное, а тут горох рассыпанный. У татар лучше поймешь.

ШИТИКОВ  Д. С. — Вот есть стих «Бородино». Там все по-человечьи обрисовано, понять можно, как и что было. Рассказ тебе там дается правдишный. Да там и без истории все видать. Еще лучше исторического описания, а тут шурум-бурум. Как-то «воззвахом» написано, по-апостольски. Он и про татар этаким манером катает. Не так бы надо про татар.

НОСОВ  М. А. — Хотел-то он написать по-былинному, да духу не хватило про него. Вышло как-то по-кобылиному.

ГЛАДКИХ  А. И. — Таких языков, как в стиху, нет на свете. Все тут языки смешаны, перекручены по-есенинскому.

Примечание:

«Песнь о Евпатии Коловрате» прочитана мной была после продолжительной «отставки» есенинских вещей. Тем не менее, как только я прочел одну строфу этого стихотворения, аудитория как-то дурно захохотала, заволновалась:

— Он!

— Колоброд!

— Чуем, что он!

— Есенин!

— Да ну его к чорту!

Не могу не упомянуть здесь о маленьком курьезе, характеризующем отношение коммунаров к Есенину. В настоящее время они установили за мной любопытную слежку. Происходит вот что. Я усаживаюсь за стол для очередного чтения. Они пристально устремляют ищейские взоры на книжку, которую я держу в руках. Это — попытка узнать, не собираюсь ли я опять читать Есенина, который набил им оскомину дурными стихами и мало радовал хорошими.

Если же крестьяне безошибочно угадывают в моих руках белую, маленькую по формату, но толстую книжку с березкой на обложке, они корчат физиономии и тоскливо роняют:

— Опять, поди, про рязанскую кобылу?

— Али про то, как луну обос!...

— И когда только конец будет этому Есенину?

Борис Пастернак «Спекторский» (Отрывок из романа)

Читано 12 марта 1928 года

НОСОВ  М. А. — Еще один Есенин проявился! Радуйтесь!

ТИТОВА  Л. Е.- Ни то ни се.

БОЧАРОВА  А. П. — Этот писатель раскомашил стихом!

ТИТОВ  Н. И. — Кто-то пошто-то в калину залез?

ТИТОВА  Л. Г. — Не дала я этому стиху ума. Калина-малина, куричье гавно, а боле ничо не сказано.

ТИТОВ  Н. И. — Ничо нет понятного. Ничо к толку не произведено. Весь стих как стриженая курица — страшная! Не писать бы ему такие.

СТЕКАЧОВА  П. Ф. — Лучше бы он написал какую-нибудь песню!

ШИТИКОВ  Д. С. — Тут и написано-то всего кол да перетыка. Пастернак этим стихом казну ограбил.

ТУБОЛЫДЕВ  И. И. — Я его критиковать не желаю. Он (стих. — А. Т.) мне так опротивел, что говорить о нем тошно. Отдельно слова понятны, а вместе — нет.

ЗУБКОВ  М. А. — Слова русские, понятные, но в них нет материалу.

НОСОВ  М. А. — Взыскать с автора в пользу государства все, что он получил за эти стихи!

ШИТИКОВ  Д. С. (кипятится больше прежнего). — Конфисковать у него имущество! Да как же? Свинья гряду изроет, и то соседи ругаются, а тут вон какой капитал гибнет!

Общее мнение:

Стихи «на мотив» «Спекторского» есть особый вид казнокрадства, которое нужно немедленно уничтожить. Чепуха!

Заключение:

Верю: в недалеком будущем низовая массовая критика литературы (здесь я не говорю о специальной, академической литературе) станет обыденной и повсеместной. Только тогда начнется настоящий смотр художественного слова. Писателям предстоит труднейший экзамен перед массами.

Публикация Ирины Зельцман и Евгения Клименко

«Быть всю жизнь здоровым противоестественно…»

Письма Анатолия Кторова Борису Зону. Часть вторая

Москва. 22 января 1952 г.

Дорогой ядовитый друг Борис!

... Ангина была подлая, долго не отпускала, даже, приступив к труду, чувствовал себя недели три никуда не годным старцем. Во время болезни был заменен и в «Дяде Ване» и в «Плодах». Так как я отказался — по слабости телесной — перебегать от Чехова к Толстому, теперь профессора играет в очередь Кудрявцев. Пока в Ленинград не собираюсь, но, возможно, с конца мая до июля театр приедет на гастроли — тогда насладишься моим обществом до предела. Понимаю так, что, если театр успеет до мая выпустить «Октябрь», то приедем, если не поспеем, то... наоборот.

Пьесу репетируют вовсю, но нескольких картин еще нет — пишутся. Я обязан создать образ английского посла, роль тоже еще не написана (в одной картине) — незначительный, совсем неинтересный эпизод. Завтра вызываюсь на репетицию. Я стал заправским эпизодическим артистом. Это противно, но, зато, на старости лет, не очень утомительно.

Врио директора — у нас А. К. Тарасова! Получается грандиозно! Быстро, смело, по-дамски. Все довольны. К тому же она репетирует еще две новых роли. Как же это можно? Если плохо — то все можно. Кстати: Малый театр теперь называют Царевококшайском (в связи с назначением на должность директора артиста М. И. Царева. — Ред.), а МХАТ — Тарасовкой (дачная местность под Москвой)...

Москва. 13 февраля 1952 г.

Дорогой Борисевич!

Вчера я отмучился: сдал премьеру «Дачников», сегодня спал до 2-х часов дня, вечером навестил своих стариков, вернулся домой и вот пишу тебе. Последние месяцы я просто не жил; ежедневно репетировал до 4.30, ежедневно играл (в январе — 27 спектаклей), дошел до чертиков, предельное переутомление, потерял сон, истрепал нервы: вообще никуда не гожусь, сил нет. Надо как-то приводить себя хотя бы в относительную норму. В театре полный развал: не работа, а сплошная судорога. Как будто бы пьеса репетируется долго, но, благодаря преступному руководству, — спектакли выпускаются сырыми, многое не готово и... соответствующие результаты. Все то, что я тебе говорил о театре за последние годы, все то, что можно было предвидеть, не претендуя на особую прозорливость — фактически сбылось. Спасения, очевидно, нет. Я не принадлежу к тому типу людей, которые не видят катастрофы и усиленно кричат, что «мы-де хорошие». Думаю, что Кедров, которого я ценю как художника все больше, — этого не может не видеть! Но один в поле не воин, да и характер у него не тот! Писать тебе о той судороге, которая была в работе над «Дачниками», не буду — едва ли это возможно все верно передать, да ты можешь многому и не поверить, но главное, что я ожидал последние годы, — сбылось: основная группа корифеев, на чем решили из-за предельной дурости построить спектакль, — себя разоблачила. Оказалось, что почти все играть уже не могут. Это уже поняли даже в Комитете. А благодаря преступной политике, которую эти прохвосты вели уже много лет, открылось, что играть в театре вообще некому: замены нет, а молодежь слишком молода, да ты ее и видел.

После перерыва в два месяца — играем дважды в неделю «Октябрь» (он же «Залп Авроры»). Спектакль идет точно в той же редакции, без каких-либо малейших изменений, что и на первой генеральной. По-моему, спектакль весьма стоящий! ... Мне же предстоит еще одна труднейшая дилемма: отвертеться от одной из ближайших постановок, от пьесы Якобсона «Ангел-хранитель из Небраски». Работать до конца сезона новых ролей не могу; нет ни сил, ни здоровья, а я, как это ни смешно, на старости лет — сейчас самый модный артист во МХАТе, режиссеры рвут меня на куски. Предлагают срочно играть Каренина. Срочно это делать я отказываюсь: не умею и, между нами говоря, не хочу...

Наш директор даже не дура, о чем я догадался уже давно, а просто кретинка. Если бы эта фигура была немного покрупней, — ее можно было бы назвать «злым гением театра». Если бы ты знал, как она дискредитирует на каждом шагу и себя, и театр...

... Не серчай, что долго не писал. Больше этого не будет. Жду новостей от тебя...

22 февраля 1952 г.

Дорогой Борисович!

Замотался по всяким противным делишкам и поэтому это письмо опоздает к юбилейной дате (тридцатипятилетие сценического дебюта Кторова и Зона. — Ред.). 25 февраля! Да, голубчик, 35 годов! Жизнь-то, оказывается, на исходе.

Теперь, разумеется, легко вспоминать все неверности и глупости, которые были сделаны за этот период; но, знаешь, к старости меня интересует, — а что я сделал верного за это же время. Представь себе: почти ничего! Даже больше того: когда я молчал (вернее, молча, злился), занимался самолюбием, скромничал и просто лентяйничал — эти периоды все же были, в конце концов, относительно благополучными. Если же иногда — очень, очень редко — обычно по чужому совету — проявлял какую-то, хотя бы минимальную, активность или пытался протестовать — я всегда проваливался, судьба била меня мордой об стол, и я надолго зарекался активизировать свое существование.

Отсюда и выработалась манера поведения.

Теперь о настоящем: репетирую очень маленькую роль английского посла в пьесе Чаурели и Большинцева — «Октябрь». Роль в 2-х картинах, в 5-й и в 8-й. Первую репетируем, 8-я еще, кажется, не написана, во всяком случае, эту картину ни актеры, ни режиссеры не знают. Из 11 картин худо-бедно работаются 8, к остальным (т. е. к 3-м) еще не прикасались. Премьера — 22 апреля. Понятно?

Вообще, должен сознаться, что, проработав 35 лет в качестве артиста и достигнув нашего с тобой возраста, — очень скучно заниматься такой ерундой — т. е. такими маленькими неинтересными ролями. И черт меня знает, по какой-то непонятной инертности, я поленился отказаться от этого занятия.

Теперь о театре: его наше руководство просто разваливает. Не видеть этого нельзя. Почему этих руководителей не схватят и не свяжут — ума не приложу.

Играю в месяц ровно норму, мне полагающуюся, — 14 спектаклей. С полным отвращением думаю о том, что на днях начну сниматься в спектакле «Школа злословия». Это физически очень трудно, откровенно говоря, не по силам...

Москва. 22 марта 1952 г.

Дорогой Борисевич!

Принимаю все твои поздравления (Кторову присуждена Государственная премия СССР. — Ред.), пожелания и требования. Протестую против того, что ты (уже в который раз) — увеличиваешь мои лета. 53 — мой дорогой! 54 — будет только через месяц.

Я еще совсем молодой артист и человек! Особенно ощутил я свою юность, когда на днях начал сниматься в картине «Школа злословия». Перед гримом подтягивают мне щеки, лоб, как старой кокетке. Сраматища страшная! В театре я к этому ни разу не прибегал, считая такое искусственное омоложение чем-то зазорным для мужчины. Оказывается, пришлось опозориться. Последние дни жизнь моя складывается так: с 12-ти до 4-х репетирую в театре, в пять часов дают машину, везут на кинофабрику и привозят обратно в 3.30 ночи. Мой друг Е. Калужский, желая угодить студии Мосфильм, снимает меня со спектаклей, с тем, чтобы я ежедневно после репетиции был попользован на съемках. Мои протесты не помогают и вот сегодня, после 3-дневного напряженного труда, я утром почувствовал, что больше так продолжать не могу — силенки все вышли, — и я, взяв «листок нетрудоспособности», устроил себе двухдневный отдых. Сегодня весь день сидел дома, завтра поеду на дачу.

В моем возрасте сниматься в кино — труд очень тяжкий. Правда, сниматься в спектакле театра значительно легче — роль сделана, т. е. «искусство проверено». Но все же утомительно очень. Платят мне самые высшие суммы — 1 000 р. за съемку, всего обещают 13 съемок. Вспомни правила арифметики и подсчитай мои доходы.

Что Ливанов личность талантливая и даже, как он сам утверждает, гениальная, — известно всему миру. Но может ли он при всех своих достоинствах и дурном актерском вкусе поставить трудную пьесу, играя в оной центральную роль, — судить в свое время будешь сам.

С разрешения Комитета и лично Беспалова театром подписан договор с Ленинградскими домами культуры. С 5 июня театр начинает играть в Ленинграде одной сценой; с 15 июня по 1 июля — двумя. По понедельникам и вторникам должны представляться «Плоды» в Б. Др. Театре. Одним словом, все утверждено, договорено, подписано. Третьего дня Беспалов за час до своего отъезда в отпуск запретил поездку. Чего-то по обыкновению испугался. Очень смелый товарищ! Ситуация неясная и довольно неожиданная! Но понимающие люди уверены, что в назначенные сроки в Ленинград поедем. Никаких банкетов не было и не будет, кроме одного, довольно скромного, на который имею честь тебя пригласить в июне месяце в Ленинграде!

Откровенно говоря, устал-таки за зиму, а весна будет трудная, придется репетировать и играть, как говорится, до последнего...

Москва. 7 ноября 1952 г.

Дорогой друг и кум!

Что означает твое молчание? Что с тобой? Как? Почему? Я ждал, что, может быть, приедете в Москву в сентябре, как предполагалось, ждал каких-либо известий!.. Мы с 1 ноября начали играть «Октябрь» — пока закрытыми спектаклями; когда разрешат афишу — пока неизвестно. Начали репетировать очень плохую пьесу «Дачники». Состав наипервеющий, но по старости многие играть узурпированных ими ролей не могут. Вообще черт-те что! Я много очень играю — хорошо еще, что в «Октябре» и «Плодах» — эпизодики. В нашем возрасте искусство должно быть ограничено. Начинает не хватать силенок...

Очень соскучился по Ленинграду. К старости тяготение к этому городу становится у меня все настойчивее. Но, очевидно, в этом сезоне, по ряду причин, желания мои не осуществятся...

Москва. 8 марта 1953 г.

Борисевич! Дорогой!

... Недели 2 назад я сделал невероятную дурь: не сумел отказаться (а сделать это было очень легко) от участия в сочинении Якобсона «Ангел-хранитель из Небраски». Это высокое произведение должно быть поставлено в 2 месяца. Усталость, неинтересный материал, судорожные сроки и примитивный режиссер — создают соответствующие предпосылки для очередного «создания» театра. А главное, нет ни сил, ни интереса. Нельзя в нашем возрасте так много и часто «создавать». Ведь помимо физических возможностей есть и еще какие-то требования к себе. Кстати сказать, просто, уму непостижимо, до чего некоторые (вернее, многие) господа артисты, создавая очередной образ, — не предъявляют к себе никаких требований. Становится непонятным: какого дьявола они берутся играть ту или иную роль, а иногда даже берут ее с боя?! Это тема большая, придется отложить ее до личной беседы. Так же откладываю я и ответ тебе по поводу моих последних достижений. Это тоже особая тема. Я все-таки верю, что мы с тобой скоро увидимся; верю, может быть, потому, что очень этого хочу. Какая у тебя несимпатичная полоска сейчас в жизни! И как, очевидно, надо не ошибиться и правильно ее пережить.

Москва. 13 июня 1953 г.

... Вчера мы сыграли вторую и последнюю генеральную «Ангела-хранителя из Небраски». Ко всем прочим трудностям я последние дни подгрипповал.

Андрушкевич (ленинградский режиссер и педагог, ученик Зона. — Ред.) мне сказал, что твои дела меняются. Сказал и об институте. Почему об этом не пишешь? Это все меня интересует весьма. То, что собираетесь побывать в Москве, очень приятно. Наша судьба складывается так: я — 19-го, Вера Ник. — 21-го отъезжаем в город Иваново играть некоторые спектакли репертуара МХАТа — лучшего города наша дирекция не нашла. Играть будем третьей сценой, т. е. каждый день 2 спектакля в Москве и один в Иванове...

«Ангела» мы репетировали 3 месяца, из коих в течение двух последних знали, что пьеса пойти не может. Если к этому обстоятельству присовокупить еще и то, что я с 1-ого сентября ежедневно репетировал и играл по 24 спектакля в месяц, — можешь представить в каком я состоянии. Без шуток — таким уставшим и старым чертом — я почувствовал себя впервые. Особенно сказалось, разумеется, сознание ненужности последнего труда. Но театр постигло очень большое огорчение: третьего дня министр вызвал директора и сказал, что здание Большой сцены МХАТа находится в таком состоянии, что спектакли в нем с 1 июня должны быть прекращены навечно. Театр будет сломан и на этом же месте будет построено новое здание. Сколько лет ждать этого, неизвестно: нет даже проекта. Наше Руководство в течение двух лет доказывало кретину Беспалову — о необходимости хотя бы заготовить проект здания. Ничего сделано не было. Впрочем, то не совсем точно. Как раз напротив МХАТа открыли общественную уборную. Какова судьба театра с 1 сентября — никто не знает.

Москва. 10 сентября 1953 г.

... Надо считать, что с 1 октября приеду в Ленинград на собственные гастроли. «Плоды», «Дядя Ваня», «Домби». Кажется, это занятие продлится до 12-го. Как ты трудишься? Как настроен? Как встречен в институте?.. (Зон был восстановлен в должности профессора Ленинградского театрального института. — Ред.).

В театре обычная суматоха первых дней сезона. Каюсь, что работать весьма не хочется, хотя, врать не смею, я достаточно отдохнул. К тому же беспрерывные дожди действуют на все части дряхлеющего тела.

Как всегда, с удовольствием собираюсь в Ленинград. Жаль только, что придется ежедневно играть. (Я не особенно честолюбив, как тебе известно.)

Москва. 23 декабря 1953 г.

Дорогой дружище!

Вот, наконец, сегодня в самый короткий день года — обращаюсь к тебе! Как живешь и трудишься, старик? Как силенки? Хватает ли таковых на потребу жизни? У меня порой чувствуется недохват! А на все заботы жизни требуется их порядочно!..

Сыграли с некоторыми переделками «Октябрь» («Залп Авроры»). По-моему, весьма хороший спектакль, еще раз убеждаюсь, что Кедров — вещь! Самое значительное в этом представлении — это народ. Эту сторону спектакля единодушно все отмечают. Полагаю, что и тебе эта его работа должна бы понравиться! А вот «Ангел-хранитель из Небраски» — это особое явление! Такого похабства стены МХАТа еще не видели! И пьеса (главным образом) и характер актерской работы и все!

Театр с 1 июля будут ломать и на этом же месте строить новое здание, сохраняя точно размеры и характер зрительного зала и сцены. Обещают закончить строительство в 1957 году. Увидим там! Где будем ютиться эти годы — не знаем. Весной театр собирается ехать в Киев, а не в Ленинград. Это — к моему глубокому сожалению. Играю, к сожалению, безмерно много (хорошо еще, что пока не репетирую ничего нового). Несмотря на то, что в «Домби» ввел дублера, у меня в этом месяце 27 спектаклей. Работаю над «Фаталистом» Лермонтова — предложили прочесть его на радио. Интересно, но адски трудно.

В январе группа МХАТовских мастерищ собирается на концерты в Ленинград. Я, к сожалению, в этот раз лишен этого удовольствия. Когда же увидимся? Нет ли у тебя задумки насчет Москвы?..

Одесса. 13 июня 1954 г.

Вот видишь, дорогой Борисевич, пишу тебе из Одессы, верней из санатория ВЦСПС (из Одессы, собственно, санаторий находится в черте города — 12 минут езды на машине до центра). Мы с Верой и некоторые другие мастера получили сюда путевки. До 6.30 здесь наслаждаемся жизнью, а вечером (и, к сожалению, весьма часто и днем) — ездим играть. Своим пребыванием здесь весьма довольны. Из Москвы не смог тебе написать — закрутился, да к тому же, опять захворал гриппом. Дела в театре плохие; хуже нельзя. В сентябре будет в Министерстве решаться вопрос о руководстве в театре. По моему разумению Кедров главным режиссером остаться не может. Но не думаю, что из той сволочи и дряни, которая на него ополчилась и претендует на его пост — кому-нибудь удалось занять это курульное кресло. Впрочем, театр настолько пал и настолько нет никаких перспектив на то, что он может подняться, что — ну их всех к черту! Развал и художественный и организационный — полный. Кедров получил еще один удар: «Залп Авроры» («Октябрь») в Сталинском комитете даже не был допущен до голосования. Кедрова, откровенно говоря, жаль; он как-то растерян, осел, все прихварывает, и... боюсь, что многого не понимает...

... Здесь и во Львове билеты на наши спектакли берутся с боем — достать их нельзя, но настоящего успеха, по-моему, нет. Не то театр плохой, не то зритель ждет, что мы будем глотать шпаги и горящие факелы...

Москва. 17 июля 1954 г.

... Сейчас поползли слухи о том, что дела Кедрова не так уж плохи; слухи эти, правда, не из первых рук, но довольно упорные. Говорят, что он — «в порядке», а его противники — наоборот. Полагаю, что основание таким разговорам есть. Сам понимаешь. Это меня радует. Эта история очень на него подействовала. Очень он изменился, похудел, постарел — вообще не на пользу такие события некоторым из нас. Вообще же говоря, все дела театра будут решаться, очевидно, осенью. Ситуация по-прежнему скверная: репертуара нет, директора нет. (Тарасова — лишь дама.) Вообще нет той фигуры, которая бы соображала, что к чему. И, конечно, рано или поздно процессы в театре будут весьма значительные...

... Ходили слухи, что мы в сентябре недели на две приедем в Ленинград, но ситуация изменилась — будем играть сентябрь одной сценой в Малом театре. (Решение правительства: нашу Большую сцену привести в порядок в течение 3-4 лет, делая ремонт по частям ежегодно, тратя на это 4 мес. в год.) Кажется, все наши этим весьма довольны...

Москва. 14 марта 1955 г.

... Жизнь проходит. Театр разваливается по частям, большим и малым. История с Кедровым все еще тянется. В начале января народные артисты МХАТа вызывались на два долгих и утомительных совещания на Заседание Коллегии Министерства Культуры... И я был. Выступали МХАТовцы, министерцы — слушали. Опять ругали Кедрова. Главные обвинители — Прудкин и Петкер. В заключении министр сказал, что через 2-3 дня вопрос будет заострен и разрешен. Теперь середина марта — кроме слухов — ничего. Тарасова через неделю после собрания подала заявление об уходе с поста врио директора. Но слухи такие: она будет назначена директором, а Кедров не будет гл. режиссером, а будет членом Коллегии, которая будет при директоре. Но это только слухи, хотя и основательные. Всей этой истории в апреле будет год. На вопрос о том — «что же будет во МХАТе» — хорошо однажды ответил Петкер — «Тот же балет, только с левой ноги».

За это время театр плохо поставил две плохие пьесы: «Сердце не прощай» — Сафронова и «Лермонтов» — Лавренева.

Репетируют. «12-я ночь» — реж. Массальский, «Любовь на рассвете», реж. Карев, «На всякого мудреца» — реж. Топорков, «Зимняя сказка», реж. Кедров, «Золотая карета» (Леонов) реж. Станицын и, очевидно, «Мать» (по Горькому) реж. Горчаков. Во всех этих 8-ми пьесах артист Кторов свободен. Два сезона я уже не репетирую нового, еще минимум два сезона не буду работать — таковы мои личные перспективы. Что делать, кстати говоря? Посоветуй. Получается ерунда! Сколько времени еще позволят силы работать по существу — в полную меру? Не сглазить бы — пока силы есть, но... надолго ли? С февраля стал меньше играть — вошли новые спектакли — раз 10-12 в мес. Откровенно говоря, начал скучать без работы! Черт! Хоть бы в кино позвали сниматься! Хотя, конечно, это же безумие! Вот так-то!

Читал ли 2-й том сочинений господина Немировича-Данченко? Умный он господын! Это его письма. Если не читал еще — непременно достань. Ну вот, в Ленинград МХАТ в этом году не поедет; едем в Свердловск. С концертами теперь — хана! Выезжать в другой город теперь не положено. Ставки оплаты таковы, что, положим, выступить в концерте в Москве — чуть ли не выгодней, чем в Ленинграде. Это, разумеется, касается, когда выезжает целая группа артистов, как обычно это делает МХАТ. Значит, перспективы увидеться с тобой в этом направлении — нет. А как ты в смысле Москвы? Выдумай какой-нибудь экзамен и приезжай!..

16 апреля 1955 г.

... Во МХАТе новости. Некоторое время тому назад — тов. Суслов вызвал в ЦК группу народных артистов — по списку Тарасовой и секретаря нашей парторганизации — куда вошли только нужные (меня, например, не было) — и сообщил, что к нам назначается директором А. В. Солодовников — оставаясь, в то же время, членом Коллегии Министерства. Это сообщение можно было только уподобить впечатлению разорвавшейся бомбы; настолько они были уверены, что директором останется Тарасова. После внушительной паузы взял слово Топорков и приветствовал это решение. За ним стали мямлить остальные. Это совещание имело место дней двадцать тому назад, Солодовников приступил к работе только вчера, но до последнего дня она надеялась, что останется директором (это, несмотря на заявление т. Суслова). Далее он сказал, что при директоре будет Совет, из которого будет выделен Президиум, где предлагаются Кедров, Тарасова, Станицын, Топорков — были названы только эти фамилии. Сразу выступил Прудкин и настаивал, чтобы Президиум был не из 5, а из 7 человек (боится, что при пятерке он не попадет) Суслов говорил, что это дело директора. Должность гл. режиссера упраздняется. Если бы ты только мог знать и видеть, что сейчас творится в театре из-за желания влезть в Президиум! Мест-то 5 или 7, а рвущихся — 20. И гнусно и смешно! К тому же 21 марта Вишневский срочно сделал операцию Кедрову. Апендикс. Перитонит. Несколько дней положение было весьма опасным. Теперь ему лучше, но у него какая-то неприятность в легких. Воспаления нет, но какая-то дрянь сидит, температура скачет, хотя врачи говорят, что страшного ничего нет. Во всяком случае, он выбыл надолго. Вот такие у нас дела! Теперь маленько о себе. Ты спрашиваешь, почему я два года не репетирую ничего нового, если у меня в театре были хорошие отношения. Ни почему. Отношения остались прежними. Ты знаешь, я считаю целесообразным с властями поддерживать отношения вежливо-официальные. Во всяком случае, такого положения, чтобы меня кто-либо хотел обойти, думаю, нет. Думаю так же, что каждый режиссер охотно бы стал со мной работать. Да, кажется, за это время не было ничего, чтобы хотелось сыграть. Одна причина — предельно бездарный репертуар. И вот представь: некоторое время тому назад зовут в кино! Режиссер Мих. Роом. Сценарий хороший. Предлагают пробоваться на две роли. Одна явно стоящая, другая хуже. Подумал старый хрен и почти решил рискнуть. В театре пока свободен, без работы скучаю, но! 20 лет не снимался! Это очень, прежде всего, физически, трудная штука. К тому же придется отдать часть отпуска. Поехал на пробу, сказал, что пробоваться буду только на первую роль (т. е. лучшую), тут же понял, что режиссер-то метит меня именно на другую. А на первую у него уже есть другие кандидаты. Проба прошла по самочувствию плохо. Очевидно, ничего и не выйдет. Ну, да я привык годами не работать. Отношусь к такому положению покойно, считаю его естественным в наших условиях. Когда в прежние годы (почему — в прежние — и теперь тоже) — когда роли, на которые, мне казалось, я имел право в первую очередь, — отдавались другим и, как правило, менее достойным — я злился на людей. А так!.. На кого сетовать? На людей? На себя? На судьбу?

Вот только жаль, что, пожалуй, сил ненадолго хватит. Ну, да ладно! 22 мая на 10 спектаклей едем в Молотов — «Чужая тень», «Плоды», «Последняя жертва», «Домби» — затем, на месяц в Свердловск. Так-то!...

Москва. 29 апреля 1955 г.

Мой бедный друг!

Ты требуешь объяснений? — изволь! Солодовников, наделенный неограниченными полномочиями, как умный человек, понимает, что ни с кем, кроме Кедрова (он еще в больнице, но ему уже совсем лучше), — считаться не имеет никакого смысла. Я убежден, что он пробудет в директорах МХАТа весьма недолго, он послан к нам лишь для того, чтобы восстановить порядок — «поднять театр» (он теперь очень крупная фигура в Коллегии Министерства, член «Юнеско» и т. д. Он был в больнице у Кедрова, о чем был разговор — не знаю, возможно, о чем-то они советовались).

Ясно лишь одно: МХАТ, как мы с тобой привыкли понимать, кончил свое существование. Уточню: не с момента прихода Солодовникова, а в период царствования Тарасовой. Возможно, из него удастся сделать хороший театр, но хороший театр вообще. Внутри театра будут трепаться: «мы — МХАТ», останется вывеска, общественное мнение, если театр покажет удачные постановки — успокоится и ничего не поймет. В этом театре изредка будут появляться работы Кедрова — будем надеяться — «мхатовские». Ты знаешь мою склонность подвергать все критике с известной — мягко выражаясь — долей недоверия. Но на этот раз я считаю, что настолько внутри театра — кроме Кедрова — не осталось ничего от МХАТа, ничего ценного, кроме, разве, некоторой мхатовской производственно-художественной дисциплины и нескольких хороших актеров, что путь, как будто, намеченный директором, я считаю очень верным. Пусть он в чем-то ошибется, но самое худшее, что может быть, это, если он будет опираться на те остатки «второй студии», о которой Станиславский сказал, что она погубит Художеств. театр, и в чем, как видишь, он оказался провидцем. Мне только очень жаль, что за развал, пожалуй, даже гибель Художественного театра — никто не ответит!

Вот, кажется, все, что я хотел тебе сообщить к празднику 1 мая! ...

Публикация, предисловие и подготовка текста Натальи Колотовой

По Садовому кольцу

Часть одиннадцатая. От Земляного Вала до Валовой улицы

Бахарева Мария

Земляной Вал — самая длинная часть Садового кольца. Он протянулся от пересечения с Покровкой и Старой Басманной до Таганки.

Внешняя сторона Земляного Вала начинается с двух массивных жилых домов с разбитым перед ними сквером. Первый из них (№ 3) был построен в 1934 г. по проекту архитектора А. А. Кесслера. До войны его крыша была украшена большим барельефом с профилем Ленина; впоследствии его убрали. А вот аптека в первом этаже, открытая сразу после постройки здания, работает до сих пор. Позже перед этим домом со стороны Старой Басманной улицы установили гигантскую доску почета победителей социалистических соревнований, она просуществовала до начала 1990-х годов. Сегодня на ее месте — торговые павильоны. Соседний дом № 5 был построен в 1880-е годы, но в середине 1950-х его реконструировали и надстроили по проекту архитектора И. Л. Маркузе. Тогда же был и разбит сквер — до того площадь была полностью заасфальтирована.

Квартал между улицей Казакова и Садовым тупиком занимают два четырехэтажных дома (№ 5 и № 7), построенные на рубеже XIX и XX веков тогда еще начинающим архитектором Эрнстом Рихардом Нирнзее. Владельцем обоих домов был купец Иван Яковлевич Фокин. В феврале 1903 года «... На углу Гороховой и Земляного Вала, в доме Фокина, открыта четвертая народная столовая Общества поощрения трудолюбия». А в угловом помещении едва ли не с самого момента постройки здания работала булочная, украшенная золотым кренделем — возможно, именно она бросилась в глаза актрисе Надежде Слоновой, которая в своих мемуарах описывает впечатления от прогулки по Земляному Валу так: «Пекарни встречали нас ароматом свежевыпеченного хлеба: черного, заварного, ситного, сдобы. А глаза не могли оторваться от блестевших на солнце золотых кренделей, висевших на желтых прутах у входа в булочные». Булочная на углу Казакова и Земляного Вала проработала до девяностых годов (с кренделем она, правда, распрощалась куда раньше). Сейчас в ее помещении находится ресторан.

За домами Фокина некогда стояло несколько скромных одно- и двухэтажных зданий, почти полностью скрытых от глаз зеленью палисадников. Эти домики сохранялись до самых двухтысячных годов, но в наши дни от них уже не осталось и следа: теперь здесь стоит большой бизнес-центр, занимающий весь квартал между Садовым и Путейским тупиками. За ним — два одинаковых г-образных жилых корпуса, построенных в 1937 г. по проекту архитектора И. З. Вайнштейна на месте снесенной церкви Святителя Николая Чудотворца, что в Кобыльском. Церковь эта была построена в 1736 году на средства некоего купца Григория Мушникова и упоминается в романе Загоскина «Москва и москвичи»: героиня этой книги Маргарита Степановна Барашева жила «в Яузской части, в приходе Николы Кобыльского». Следующий дом (№ 27) был построен на рубеже 1920-х–1930-х годов по проекту архитектора Б. М. Шатнева для рабочих Курской железной дороги.

Далее сплошная застройка Садового кольца прерывалась. С просторной площади открывался вид на расположенные в глубине квартала здание Курского вокзала и наземный павильон станции метро «Курская». Но несколько лет назад площадь Курского вокзала застроили зданием торгового центра. Соседняя с ним ампирная усадьба Боткиных (№ 35), бывшая некогда главным украшением площади, теперь выглядит крошечной, теряясь на фоне современной застройки. Усадьбу эту построил чаеторговец Петр Кононович Боткин. Здесь появились на свет все его сыновья: Василий, ставший известным литератором, продолжатель семейного дела Петр, коллекционеры живописи Дмитрий и Михаил и, разумеется, самый известный отпрыск семейства Боткиных — Сергей, будущий знаменитый врач-терапевт.

На месте дома № 39 (1953 г., арх. И. Н. Кастель) некогда находился общедоступный Потешный сад, образовавшийся на территории старинной усадьбы боярина Матюшкина. После революции саду дали имя председателя профсоюза железнодорожников Московского узла старого большевика Е. Ф. Кухмистерова. Его территория уходила вглубь Сыромятников, а по красной линии Земляного Вала стояло несколько жилых домов, принадлежавших братьям Живаго — Сергею и Леониду.

Резко выбивается из застройки Земляного Вала бесконечно длинный двенадцатиэтажный панельный дом (№ 47-51), который был известен москвичам благодаря находившемуся в нем магазину «Людмила». Из снесенных для его постройки зданий наиболее интересен дом № 47, в котором до 1918 года находилась штаб-квартира «Общества содействия успехам опытных наук и их практических применений». Это общество было основано по завещанию купца и благотворителя Христофора Семеновича Леденцова как русская версия Нобелевского фонда.

Дальше на нашем пути оказывается великолепный памятник московского классицизма — усадьба «Высокие горы», построенная по проекту великого Доменико Жилярди. Усадьба строилась по заказу братьев-чаеторговцев Василия и Петра Усачевых. В 1854 году усадьба перешла в руки семьи Хлудовых. В советское время в усадьбе находился туберкулезный санаторий «Высокие горы», затем — городской врачебно-физкультурный диспансер, а в последние годы здесь находится Московский научно-практический центр спортивной медицины.

О следующем участке Садового кольца путеводитель 1917 года говорил: «По всей улице Земляной Вал, за Высоким мостом, лежит налет какого-то провинциализма. И хотя по тротуарам снует оживленная толпа и быстро проносятся вдоль улицы трамваи, нет той напряженности жизни, которая так чувствуется в центре». Сегодня оценить это довольно трудно: практически вся застройка этих мест была уничтожена во время устройства автомобильной эстакады. Те несколько доходных домов, что выходят на Земляной Вал сегодня, изначально находились в глубине квартала. Реконструкция этой части Земляного Вала запечатлена в художественном фильме «Застава Ильича».

Вернемся на площадь Земляного Вала и пройдемся по внутренней стороне Садового кольца. На углу с Покровкой стоит двухэтажный дом постройки середины XIX века. В первом этаже этого здания на протяжении многих десятилетий находился продуктовый магазин, сейчас на его месте ресторан. Павильон с сауной к дому пристроили в девяностые годы, ранее здесь был просто проход во двор. Дом № 2 построили в начале 1940-х по проекту А. Г. Туркенидзе на месте снесенной церкви Усекновения главы Иоанна Предтечи (от нее до наших дней сохранилась лишь колокольня, выходящая на Покровку). За ним — двухэтажный дом с аптекой; до 1950-х годов на месте этой аптеки находилась керосиновая лавка, а до революции в доме работали еще и меблированные комнаты. Далее — изящный доходный дом, украшенный майоликой (1906 г., арх. П. П. Розанов); к сожалению, его внешний облик сильно испорчен магазином, занимающим первый и второй этажи. Следующий дом снесли несколько лет назад, на его месте — стройплощадка. На углу с Малым Казенным переулком — доходный дом Полетаева (1914 г.). Весь квартал между Большим и Малым Казенными переулками занимает длинный жилой дом, который в советские годы называли «чкаловским». Помимо знаменитого летчика в нем жили композитор С. С. Прокофьев, художник К. Ф. Юон, скрипач Д. Ф. Ойстрах и поэт С. Я. Маршак. Последний даже написал о своем доме стихи:

В нашем доме с давних пор Чкалов жил Валерий, Выходил он к нам во двор Вот из этой двери. Долго будет эта дверь Гордостью квартала. Наша улица теперь Чкаловскою стала.

Следующий квартал застроен почти одновременно, в первые послевоенные годы. В доме № 18/22 в 1952 году открыли кинотеатр «Звезда» (уже несколько лет, как он закрыт на ремонт). Только дом на углу с Яковоапостольским переулком выбивается из окружения — он построен в 1914 году. Правда, в начале 1950-х он был надстроен тремя этажами.

Далее Земляной Вал был застроен рядом непримечательных двух- трехэтажных домов. До наших дней сохранился только один из них (№ 30), он принадлежал Алексею Викуловичу Морозову, сыну знаменитого московского миллионера. Под № 32 и № 34 — два конструктивистских дома-близнеца (1928 г., арх. М. И. Мотылев). За ними — сильно перестроенное в тридцатых годах здание московской Школы для бедных детей и сирот евангелических вероисповеданий. В школу принимались и девочки и мальчики, помимо изучения общеобразовательных предметов они получали ремесло, которым могли зарабатывать на жизнь. Два соседних с школой дома были снесены, на их месте был построен еще один «сталинский» дом (№ 40, арх. В. М. Кусаков). Подобным образом застроена и вся оставшаяся часть улицы до Яузы. Обратить внимание здесь стоит разве что на дом № 46–48 — он был построен архитектором Е. В. Рыбицким в 1949 году, зодчий получил за этот проект Сталинскую премию. Но уже в 1955 году началась борьба с архитектурными излишествами и Рыбицкий оказался в числе пострадавших: дом на Земляном Валу признали излишне вычурным и неоправданно дорогим в строительстве, за что архитектора и лишили врученной ранее премии.

У самого берега Яузы стоит стеклянно-бетонное здание НИИ азотной промышленности (сейчас это бизнес-центр). До войны на этом месте стоял сахарорафинадный завод, здание которого было построено по проекту знаменитого архитектора Р. И. Клейна.

На другом берегу Яузы — очередной, последний на Земляном Валу, помпезный сталинский дом (№ 52). Он известен москвичам, в первую очередь, тем, что в нем на протяжении многих лет жила Алла Пугачева. Фанаты певицы пытались даже установить во дворе здания самодеятельный гипсовый памятник Пугачевой, но он простоял всего несколько дней.

На последнем отрезке Земляного Вала старая застройка до недавних пор сохранялась почти без изменений, да и сейчас, в целом, дает представление о старинном облике улицы. Длинный дом № 54 принадлежал купцу Ивану Ивановичу Игумнову — он состоит из двух построек начала XIX века, реконструированных и объединенных в начале XX века. Далее — особняк Жаркова (построен в начале XIX века, заново отделан в эклектическом стиле в 1880-х годах). Жарков был фабрикантом кожаных кошельков, его небольшая фабрика помещалась здесь же, в небольшом флигеле со двора. Позже дом перешел во владение купеческой семьи Шустровых. К сожалению, сегодня он находится в аварийном состоянии и затянут сеткой.

Двухэтажный полукаменный дом № 58, построенный в 1817 году, недавно был реконструирован — от него остался только фасад. То же произошло и с особняками по другую сторону Николоямской. Зато почти без изменений сохранился доходный дом Полякова (№ 64 с. 2, построен в 1906 г.) — если не считать того, что он был надстроен еще в советское время. Рядом с ним — двухэтажный особнячок, построенный еще в XVIII веке и, несмотря на многочисленные перестройки и переделки фасада, сохранивший характерные для этого времени пропорции. Напротив него — еще один дом Эрнста Нирнзее. Правда здесь Нирнзее был уже не новичком, а известным архитектором — дом строился в 1910–1913 гг. Двухэтажный дом № 68 — еще старше, он построен в 1830-е годы. Дом № 70 на первый взгляд интереса не вызывает, выглядя совершенно обычным домом, какие массово строили на рубеже 1920-х–1930-х годов. На самом же деле он построен не с нуля — в его основе лежит двухэтажный особняк XIX века. Визуально это, правда, совершенно незаметно. Рядом — одноэтажный особнячок начала XIX века (№ 70).

Похожим образом был застроен и оставшийся отрезок Земляного Вала. На старых фотографиях и планах показаны двух- трехэтажные каменные дома с антресолями, мезонинами и лавками в нижних этажах. Доходных многоэтажек в этом квартале не было. Все эти дома были снесены при строительстве нового здания театра на Таганке.

Cчет на миллионы

Хороший фашизм и фашизм плохой

Кагарлицкий Борис

Английский социолог Стюарт Холл назвал это «дискурсивной борьбой». Идеям, концепциям, анализу противопоставляются не другие идеи, критика, аргументы, а образы, эмоции и ассоциации. Не только идеи, но даже и термины могут быть эмоционально дискредитированы и изъяты из употребления, превратившись в некий негативный знак, запретный звук.

На протяжении последнего десятилетия ХХ века именно такая «дискурсивная борьба» вывела из употребления в «серьезном обществе» социалистические идеи любого рода. Достаточно было произнести слово «национализация», «классовые интересы» или даже просто упомянуть о «социальной справедливости», как в ответ звучало слово «ГУЛАГ» и обвинение в тоталитаризме.

Любопытно, что параллельно таким же точно образом (только в обратном порядке) происходила реабилитация «национального дискурса». Разумеется, часть либеральной интеллигенции и сегодня готова объявить фашистом всякого, кто упомянет существование этнических различий или, не дай Бог, нации. Но этот тип ответа, в свою очередь, свидетельствует о маргинальной позиции говорящего в рамках нового «мейнстрима». А господствующая тенденция имеет направление противоположное. Даже в Германии, где после 1945 года любые разговоры про «национальные корни» и «исторические традиции немцев» вызывали у благопристойной публики вполне понятный дискомфорт, ситуация меняется. Нацизм сам по себе, национальная традиция — сама по себе. «Работа над дискурсом» позволила понемногу, осторожно и сравнительно безболезненно расцепить эти понятия. И в начале нынешнего века даже социал-демократы в Германии заговорили так, как говорили за сто лет до этого правые консерваторы. С другой стороны, это логично. Если любые идеи, связанные с социальными преобразованиями, защита интересов труда и обсуждение нового, коллективистского способа организации жизни равнозначны тоталитаризму, то на что опираться в поисках хоть какой-то общности? Только на голос крови, национальную традицию и общие культурные корни.

История ХХ века и в самом деле предоставила немалое количество примеров того, как попытки социального преобразования заканчивались кровопролитием и репрессиями. Правда, были и куда менее драматичные примеры реформ и революций, о которых предпочитают не упоминать, благо они были не столь радикальными, как события в России в 1917-м или в Китае в 1949 году. Действительная практика тоталитаризма, сопровождавшаяся миллионами жертв, породила задним числом целую литературную традицию антитоталитарных разоблачений, авторы которых, опираясь на эти чудовищные факты, дополняли их массой домыслов и прямой лжи. Чем ужаснее были подлинные истории, тем легче было врать и дополнять их новыми страшными рассказами. Так несколько миллионов жертв ГУЛАГА превратились в немыслимые десятки миллионов, история репрессий обросла фантастическими подробностями. Ложь оказалась поставлена на поток новой пропагандой, успешно заимствовавшей приемы тоталитарной идеологической машины. Парадоксальным, но закономерным побочным эффектом этой лжи оказались всё более массовые выступления в защиту Сталина, его режима и его времени. Ведь чем больше очевидной лжи нам рассказывают про генералиссимуса, тем больше соблазн предположить, что репрессий и вовсе не было, а ГУЛАГ представлял собой сеть лечебно-оздоровительных учреждений. Да, подобное заявление будет наглой и отвратительной ложью, но поскольку другая сторона лжет не менее нагло и не менее отвратительно, то не всё ли равно, кому верить? Из двух видов вранья человек выбирает более для себя удобное.

Так что, если вы видите сегодня молодых людей с портретами Сталина на майках, винить в этом надо не стариков, защищающих ценности своей молодости, а либеральных пропагандистов и агитаторов, превративших историю ГУЛАГа в пошлый «ужастик».

С другой стороны, на фоне систематического обсуждения «ужасов коммунизма» (как реальных, так и вымышленных) любая репрессивная практика капитализма выглядела умеренной и даже необходимой (должен же «свободный мир» защищать себя!). Косвенным результатом стало снисходительное отношение к фашизму. А итальянский фашизм — обошедшийся без концлагерей и газовых камер — выглядел уж вовсе милым и домашним, в противовес германскому нацизму. Различие терминов использовалось для обоснования идеологической реабилитации. «Хороший» фашизм в стиле милейшего Бенито Муссолини — против «плохого» нацизма Адольфа Гитлера. В России, если что, заимствовать будут фашистские, а не нацистские традиции. Очень обнадеживает, не правда ли?

Но это всё же крайности, отвергаемые массовым сознанием, официальными пропагандистскими аппаратами и интеллектуалами, состоящими на службе у статусных политиков. Злодеяний фашизма массовая идеология не отрицает, и даже готова смириться с тем, что число жертв у правого тоталитаризма было большим, чем у левого. Принципиально при этом, однако, что тоталитаризм в любом его виде сразу же выводится за пределы «нормы», каковой объявлен либеральный капитализм. Если советская пропаганда (кстати, как и левые социал-демократы) подчеркивала связь между фашизмом и капитализмом, то теория тоталитаризма эту связь принципиально отрицает.

Тезис, как минимум, спорный. Либеральные социологи постоянно подчеркивают системную, социально-экономическую логику в тоталитаризме «левом», но почему-то столь же настойчиво и последовательно отрицают эту логику в случае тоталитаризма «правого». Мол, при отсутствии частной собственности ГУЛАГ получается обязательно, а в условиях буржуазного экономического порядка Бухенвальд и Освенцим получились совершенно случайно, как исключение. Хотя можно отметить и другую сторону медали — экономическая рациональность немецких концлагерей (в отличие от многократно описанного иррационализма и абсурда лагерей советских) была как раз закономерным результатом рыночной экономики, частного предпринимательства и протестантской этики.

И всё же давайте поверим на слово сторонникам «теории тоталитаризма» и представим себе, что нацизм с его террором не имеет к капитализму и капиталу никакого отношения, а прибыли, которые получали сотрудничавшие с нацистами германские корпорации, никак не были связаны с репрессивным характером политического режима. Предположим, что либеральный капитализм и свободный рынок к этой практике никакого отношения не имеет, даже самого косвенного. Но так ли уж гуманен либеральный порядок сам по себе?

Увы, исторический итог буржуазной модернизации свидетельствует о чем угодно, только не о гуманности. Опять же оставим в стороне террористические эксцессы буржуазных революций, нам в очередной раз напомнят, что они не имеют никакого отношения к гуманной хозяйственной практике. Постараемся забыть про генерала Пиночета, внедрявшего рыночную свободу с помощью террора, про аргентинских и уругвайских генералов, последовавших его примеру и про крошечный Сальвадор, где миллион человек стали жертвами правого террора — во имя борьбы с коммунизмом. Демонстративно забудем и про индонезийского диктатора Сухарто, который сумел истребить около миллиона сограждан всего за несколько недель — тоже во имя торжества свободной экономики, которая, кстати, очень даже неплохо в итоге получилась. Индонезию к концу правления Сухарто причислили к списку азиатских индустриальных «тигров».

Всё это «эксцессы» политики, которые лежат на совести конкретных государственных деятелей, тогда как защищаемый ими экономический порядок не имел никакой связи с подобными злодеяниями. Что ж, попробуем поверить и в это. Остановимся только на тех случаях массовых смертей, которые никак нельзя объяснить политикой. История капитала полна примерами массового террора, имевшего чисто экономические причины и корни. Пресловутое огораживание в Англии XVI века (повторившееся в Шотландии 200 лет спустя), сопровождалось гибелью от голода тысяч людей и по внешним признакам выглядит не многим лучше советской коллективизации. «Освобождение» работника от земли и превращение людей в индустриальных пролетариев было отнюдь не добровольным, а потому нуждалось в жестком полицейском контроле над «праздношатающимся» населением, которое необходимо было загнать на работу — на мануфактуры, корабельные верфи, металлургические предприятия и в шахты. Потребность в дешевом труде на другой стороне Атлантики создала спрос (чисто рыночный, разумеется) на чернокожих рабов. Работорговля стала одним из важнейших источников накопления капитала для буржуазии Новой Англии, судовладельцев британских портовых городов, голландского купечества. Ясное дело, белые люди никого сами в рабство не обращали. Они лишь покупали чернокожих рабов, которых им продавали арабы и местные чернокожие — наиболее европеизированные, продвинутые и ориентированные на ценности западной цивилизации. Именно эти прибрежные племена, принявшие христианство и подражавшие образу жизни белых людей, нашли свое место в новом трансатлантическом разделении труда, охотясь на живущих в глубине континента язычников. Спустя два столетия этот конфликт бумерангом вернулся к их потомкам, когда после ухода колонизаторов племена из глубинки двинулись на прибрежные города Анголы и Мозамбика, мечтая расквитаться за прошлое. А взявшие власть европеизированные мулаты, воспитанные в духе ценностей западного просвещения, и их гуманные парижские учителя никак не могли понять, почему вместо строительства новой свободной нации получается межплеменная резня. В свою очередь европейский обыватель, забывая о политкорректности за кружкой пива, бормотал, что «у этих черных» иначе и быть не может, они всегда ели друг друга.

Итогом работорговли были не только миллионы людей, перевезенных через Атлантику для работы в плантационном ГУЛАГе, но и по меньшей мере миллион чернокожих рабов, которых «не довезли» только в течение XVIII века. Поставки рабов планировались и обсуждались деловой прессой наряду с закупками хлопка и курсом акций, а некоторое количество смертей при транспортировке каждой партии живого товара было заложено в смету изначально. Демографические и генетические последствия такой экономической деятельности не до конца исследованы по сей день — ведь забирали молодых и самых здоровых.

Гуманный XVIII век, триумф эпохи европейского Просвещения, завершился утверждением британского господства в Индии. Точнее, на первых порах — в Бенгалии. Надо сказать, что новый политический и экономический режим отнюдь не был плодом исключительных усилий белых джентльменов в треугольных шляпах. Деятельность сэра Роберта Клайва, вошедшего в историю «завоевателем Индии», щедро финансировалась бенгальскими банкирами и купцами, видевшими прямую выгоду в установлении нового порядка. Англичане обещали им неприкосновенность частной собственности и надежный доступ к рынкам за океаном. И то и другое они получили. А вслед за экономической реформой, проведенной местными и заморскими сторонниками свободного рынка в полном соответствии с господствовавшими тогда (и теперь) идеями, в стране воцарился голод. Прекращение государственного вмешательства в экономику завершилось голодомором куда более масштабным, чем на Украине в XX веке. Когда в Бенгалию прибыл новый генерал-губернатор Уоррен Гастингс, он обнаружил страну, усыпанную человеческими скелетами. Происходило это на фоне небывалого экономического процветания.

Гастингс оценил последствия голода в Бенгалии в два миллиона жизней. Возможно, он несколько преувеличил, тем более что своевременно жертв не считали, порой даже не хоронили. Некоторые меры по «регулированию рынка», принятые новым руководителем провинции, отчасти улучшили ситуацию, хотя были они весьма умеренными и проводились так, чтобы не затронуть доходов компании и ее туземных партнеров.

Поучительно, что даже националистическая традиция в индийской историографии сегодня не пытается обвинить англичан в сознательном стремлении выморить бенгальский народ голодом — в отличие от украинского национального дискурса, представляющего Голодомор в виде политики геноцида, учиненного русскими и евреями по отношению к жителям Малороссии. Напротив, индийские историки приводят множество документов, свидетельствующих о том, что «национальный вопрос» мало волновал творцов новой колониальной политики, среди которых индийцев (как индуистского, так и мусульманского вероисповедания) было ничуть не меньше, чем белых протестантов — шотландцев и англичан.

Дальнейшая история колониализма сопровождалась новыми волнами массовых репрессий, связанных то с расчисткой земель под более рентабельные экспортные культуры, то с подавлением восстаний, вызванных отнюдь не политическими, а по большей части социально-экономическими причинами. Население колониальных стран на первых порах было совершенно чуждо национальному самосознанию, да и религиозные вопросы стояли не слишком остро (Восток привык жить в условиях религиозного плюрализма, в языческой Африке постепенно распространялось христианство). Сопротивление вызывали экономические новшества, которые оборачивались разрушением традиционного образа жизни, обнищанием и обезземеливанием.

Бельгийский террор в Конго стал скандальной сенсацией на рубеже XIX и XX веков. Немецкий террор в Намибии был тщательно документирован англичанами и бурами после захвата колонии во время Первой мировой войны. Буры, совсем недавно «расчистившие» пространство под собственные фермы, теперь с особой дотошностью записывали со слов пострадавших аналогичные преступления немцев.

Всё это, конечно, «дела давно минувших дней». Но если кто-то думает, будто подобная практика безвозвратно ушла в прошлое, пусть ознакомится с отчетами о работе современных транснациональных корпораций. «Расчистка» территории для экономически более выгодных видов деятельности является и сегодня обычной практикой в Африке и некоторых частях Азии. Самым последним примером стали усилия, предпринятые всё в той же Западной Бенгалии местным коммунистическим правительством, выполняющим указания американских компаний, пришедших сюда создавать свободную экономическую зону. Свободную от лишних и ненужных людей.

Подспудным оправданием подобной практики является скрытый расизм, невысказанный, но постоянно думаемый аргумент — всё это происходит не с белыми людьми и не в Европе. Как в донесении всё того же сэра Роберта Клайва после блистательной победы при Плесси: «С нашей стороны погибло всего 18 человек, да и те почти все цветные».

Фашизм вызвал ужас и шок прежде всего тем, что практику, характерную и «нормальную» для колониального мира «периферии», перенес в Европу. Сегодня в Европе подобное опять считается невозможным. По крайней мере — пока...

Принципиальным отличием капиталистического «рыночного» террора от террора «тоталитарного» является то, что последний осуществляется правительством, берущим на себя политическую и моральную ответственность. Напротив, террор рыночный осуществляется стихийно и на политическом уровне за него никто не отвечает. Вернее, ответственность распределяется между множеством конкретных злодеев, каждый из которых отвечает только за свою часть «работы». С другой стороны, как заметил один из героев книги Сьюзан Джордж «Доклад Лугано», рыночный террор эффективнее. Надзирателей концлагеря можно подкупить или разжалобить. Бюрократия бывает косной и медлительной. Только рынок решает проблему уничтожения людей со свойственной ему бескомпромиссной и неумолимой эффективностью. Подчиняясь логике стихийного процесса.

И в конечном счете, никто ни за что не отвечает. Заказчики террора, получатели прибылей, наследники капитала, созданного рабским трудом, остаются респектабельными гражданами, чья репутация выше всяких подозрений.

Миллионы жертв экономической эффективности остаются непризнанными, о них не вспоминают и за совершенные преступления никто не собирается приносить покаяние. А потому экономический холокост может повторяться снова и снова.

Ожидатели Августа

История одного предсказания

Ипполитов Аркадий

В московской газете «Молвь» за 14 июня 1912 года опубликована короткая заметка, сообщающая, что в селе Паводь Омской губернии объявилась ясновидящая, проповедующая явление Божьей Матери, долженствующее произойти 15 августа 2009 года. Ясновидящую зовут Авдотья Матвеева, ей четырнадцать лет от роду, и пророчества ее, несмотря на ее юный возраст, получают все большую и большую известность в сибирских губерниях. У Авдотьи уже появились адепты, и послушать ее собираются ходоки не только из соседних сел, но уже даже и из городов. Вещает же она о том, что Россию ждет глад, мрак и мор, что вся земля русская будет усеяна трупами, вещает о грядущей смерти венценосцев и о том, что Россия превратится в зверя Апокалипсиса, будет терзать и глодать самое себя и истекать кровью. Предсказывать она начала три года назад и с тех пор страстно описывает грядущие черные сто лет, тьмою нависшие над страной, и провозглашает, что по истечении столетья Богоматерь, сжалившись над Россией, сойдет с небес прямо на площадь в Петербурге перед дворцом и будет стоять на коленях перед царским балконом и молиться, прося прощения за грехи России перед Господом. И Господом молитвы ее будут услышаны.

Газета была либеральная, поэтому комментировала событие сдержано и сухо. Заметка критиковала низкий уровень образования, на котором до сих пор находится наша глубинка, называла Авдотью Матвееву кликушей и заостряла внимание читателя на вреде подобных явлений, для России до сих пор обычных, ведущих к массовому психозу. Всячески подчеркивалась заурядность этого случая и банальность предсказаний, чей стиль был заимствован из всевозможных староверческих апокалиптических россказней. Отмечалось и очень предсказуемое установление даты: 15 августа — день Успения Богоматери. Говорилось и о том, что цифры над человеческим сознанием имеют высшую власть, и что всегда и везде в начале нового века появляются ясновидящие, предсказывающие столетие всевозможных несчастий.

Газета «Молвь» просуществовала недолго, закрылась из-за финансовых обстоятельств, а не из-за своей либеральности, как любил говаривать ее редактор, он же — автор данной заметки, но Авдотья Матвеева не замолчала. Более того, ее известность ширилась и ширилась, в селе Паводь даже был построен странноприимный дом для желающих лицезреть пророчицу. Дело приобретало серьезные масштабы, оно заинтересовало Святейший Правительствующий Синод, отрядивший целую комиссию для разбирательства в село Паводь. С точки зрения ортодоксальной церкви, однако, дело было сложное. Ничего еретического в рассказах Авдотьи Матвеевой найти было невозможно, она была, как ни странно, грамотна, отличалась примерным поведением, очень хорошо разбиралась в Священном Писании и была начитана в духовной литературе. К тому же к старообрядцам семья Авдотьи, зажиточные сибирские крестьяне, не принадлежала. Батюшка паводской церкви, отец Николай, человек очень достойный и отнюдь не темный, в Авдотье души не чаял и дал перед лицом представителей Синода ей самую наилучшую характеристику.

Молодой, но довольно известный петербургский психиатр из выкрестов, Павел Эмильевич Розенталь, включенный в состав комиссии, после беседы с Авдотьей нашел ее полностью вменяемой, утверждал, что ни о каком кликушестве и речи быть не может, и особо отмечал разумность ее рассуждений. Он также отмечал зависимость видений Авдотьи от Апокалипсиса, который, видно, произвел на нее неизгладимое впечатление в детстве, и множество других интересных подробностей ее рассказов. Так, например, Авдотья очень точно описывала Дворцовую площадь в Петербурге, которую никогда не видела, очень много говорила о Черном ангеле и черных богах-демонах вокруг него, но почему-то все время говорила о Зеленом пышном дворце, хотя всем было известно, что Зимний дворец был красный. Зимний дворец Авдотья называла «опустевшими чертогами», описывала опустевшие и разграбленные церкви вокруг площади, т. е. церкви в зданиях Зимнего дворца и Генерального штаба, как догадался Павел Эмильевич, которые целое столетье «будут пусты и без крестов», но над которыми ко времени явления Богоматери, «снова вознесутся кресты, прикрывая запустение». Она говорила о золотом куполе главного собора страны вдали, поруганного и заброшенного, довольно точно описывая Исаакий. Комиссии Авдотья также сообщила о том, что «не будет вскорости ни Синода, ни Сената», но как вскорости — не уточнила. Еще Авдотья много говорила о белокурых волосах Богоматери, о том, что она «молодая и вечная» — не очень-то чтобы понятное определение, — и о ее голосе, «заполняющем площадь, ввысь несущемся, стекла в покинутом чертоге сотрясающем и проникающем в душу». Говорила о том, что Богоматерь будет «живая, во плоти и крови, как мы с вами, ибо женщина она, хотя и чиста душою и телом, женщина прекрасная собой, с сильными руками».

Павла Эмильевича Авдотья поразила, он подробно записал беседы с ней, особо отмечая ее «простую, но приятную русскую внешность» и хорошую, правильную речь. Еще Павел Эмильевич, человек начитанный, подчеркнул, что, к своему удивлению, увидел в ее рассуждениях какие-то странные отзвуки гуситства, перемешанные с францисканским пантеизмом. Он также отмечал, что Авдотья Матвеева не только пророчествовала, но и давала руководство к действию, говоря, что надо ждать пришествия Марии, молиться, трудиться, не пить, не курить и ни во что не вмешиваться, «ибо зло людское торжество справлять будет, и не причастным быть ему подобает».

Именно эти слова и производили наибольшее впечатление на сибирских селян, вообще склонных чувствовать себя отдельно от России и от правительства. Так как именно в это время столыпинская реформа снабдила Сибирь множеством новых поселенцев, в их среде слова Авдотьи упали на благодатную почву, оформившись в своеобразную идеологию отстраненности и невмешательства, несколько схожую с движением раскола. Ум поселенцев, упорный и пассивный, как и сибирская природа, оказался очень восприимчив к подобным призывам к спасению, так что само собой организовалось целое движение, получившее в Петербурге название «невмешательства». Сами же сторонники Авдотьи Матвеевой называли себя «ожидатели августа».

Все это автору стало известно из записок Павла Эмильевича, предоставленных ему для ознакомления и только, госпожой Сарой Цвили, внучкой П. Э. Розенталя, очень пожилой дамой, проживающей в городе Ашоде в Израиле. Сам Павел Эмильевич после семнадцатого года, бросив в Петрограде все, кроме двух взятых с собой чемоданов с записями и кой-каким золотом, перебрался в Финляндию, откуда в начале двадцатых добрался до Иерусалима, где работал врачом, дожив до шестидесятых годов прошлого века. Внучка его по-русски уже не говорит и не понимает, но к записям деда, содержащимся в двух старых толстых коленкоровых тетрадях, относится благоговейно, бережет их как зеницу ока и из рук не выпускает. Кроме записей об Авдотье Матвеевой, представляющих своего рода дневник осени 1913-го, тетради содержат разрозненные, очень откровенные записи личного характера и различные заметки о медицинских случаях.

В отличие от Павла Эмильевича, сильно заинтересовавшегося паводской пророчицей, комиссия Синода приложила все усилия, чтобы дело замять. Предложение поместить Авдотью в какой-нибудь удаленный монастырь под церковный надзор было справедливо отвергнуто, так как ореол пострадавшей от официальной церкви мученицы мог не ослабить, а только усилить влияние Авдотьи, и, вполне возможно, что подобные жестокие меры вызвали бы в головах упорных и молчаливых «ожидателей августа» реакцию непредсказуемую. К тому же была осень 1913 года. Комиссия вернулась с отчетом, но без каких-либо конкретных обвинений и заключений, бумаги застряли на столах чиновников, понимающих наличие проблем, но бессильных эти проблемы не то что решить, но даже и сформулировать. Решений никаких не было принято, дело зависло, а Авдотья Матвеева продолжала тихо проповедовать в своем Паводье.

Тут грянула война, и Россия упивалась своим патриотизмом. Вот тут-то и возникли новые, реальные, проблемы: «ожидатели августа» отказывались являться на мобилизационные пункты. Они не бежали в леса, не сопротивлялись, только упорно и молчаливо оставались в своих домах, всячески противясь призыву в армию. Что было с ними делать? Судить, ссылать в Сибирь? Они и так были в Сибири. Сначала арестовывали, судили и сажали. Но оказалось, что их слишком много, что подобные действия могут парализовать жизнь сибирских губерний, так как местное население сочувствует «ожидателям», как людям очень положительным, никогда никого не обижающим, и что аресты и охрана заключенных требуют усиления военного присутствия в этих отдаленных краях, становящихся именно из-за арестов «ожидателей августа» все более и более взрывоопасными. Авдотья же продолжала тихо проповедовать, ее никто не решался трогать.

Слухи о сибирских делах снова начали будоражить обе столицы. По мере продолжения войны и угасания патриотического пыла пророчества Авдотьи Матвеевой обретали все большую убедительность и все большую популярность. У нее при дворе даже нашелся защитник — сам Григорий Распутин. Он очень хотел привезти паводскую пророчицу в Петербург и представить ее императрице. Для этого в конце 1915-го он предпринял определенные действия, но Авдотья наотрез отказалась не то что ехать в Петербург, но даже общаться с посланниками старца. Силой же везти ее никто не отваживался.

Старца вскоре не стало, и Россия стала сползать в предсказанный Авдотьей, и не только одной ею, глад, мрак и мор. До «ожидателей августа» уже никому не было дела, в Петербурге и Москве про них забыли. Из тюрем даже выпустили осужденных в начале войны. «Ожидатели» же все были мужики здоровые, положительные, пахали, разводили скот, не пили, баб своих и детей не били, учили их грамоте и даже в церковь ходили. От остальных христиан, кроме своей положительности, они отличались только тем, что по воскресеньям садились в своих избах, читали Апокалипсис, старые книги и рукописные записи рассказов Авдотьи Матвеевой, часто сильно изукрашенные переписчиками. И обсуждали явление Богоматери на Дворцовой площади.

От всего мира они держались в стороне, ни с кем в конфликты не вступали, даже кой-чем кой-кому помогали, всегда по делу, не из-за пустой благотворительности, но в длинные беседы, а тем более в разбирательства с окружающим миром не ввязывались. Даже селиться они постепенно стали отдельно, и появились целые деревни и села «ожидателей августа», память о которых сохранилась в топонимике района, во всяких там Августовках, Августовских и Августовых. Они представляли инертную, молчаливую силу, воплощенное ожидание. Они были здоровы, бабы у них были плодовиты, и на дворах «ожидателей августа» всегда было много ребятни, чистой и ухоженной по сравнению с обычной ребятней в русских деревнях. «Ожидатели августа» обретали популярность, у них становилось все больше и больше последователей, хотя никакой пропаганды они не разворачивали, слов впустую не кидали.

Как и к войне, к революции ожидатели отнеслись с видимым безразличием. Так как они не противились установлению власти Советов, то и власть Советов их поначалу не трогала. Так продолжалось до мая 1918 года, до мятежа чехословацкого корпуса и начала Гражданской войны. Чехи лояльно относились к «ожидателям августа», и не только старались не трогать их селения, но, как ни странно, даже пополнили их ряды: видно обмолвка Павла Эмильевича о необычности отзвуков гуситства в видениях Авдотьи Матвеевой была справедлива. Мягкие, трогательные рассказы о Мадоненке и Джезуатке, зафиксированные в отчетах по делу «ожидателей августа» конца двадцатых годов, что до сих пор хранятся в архивах КГБ, имеют явно чешское происхождение. В начале зимы 1918-го Авдотья Матвеева умерла от тифа в возрасте двадцати одного года. Она была похоронена на кладбище Успенской церкви села Паводь.

Колчак, в отличие от чехов, к «ожидателям августа» отнесся жестоко. Он пытался их завербовать в свои части, но, натолкнувшись на молчаливое, но решительное сопротивление, повелел с ними разобраться. Многие поселения и дворы были разграблены и сожжены, мужики расстреляны, бабы и дети изнасилованы. Оставшиеся в живых собирались на обгорелых развалинах, снова продолжали жить и работать, даже бабы и малые ребята. Несколько поселений, однако, остались нетронутыми в силу их отдаленности, оттуда оставшиеся в живых получали помощь.

Советская власть попервоначалу оказалась более лояльной к «ожидателям августа», чем Колчак. Впрочем, осталось их не так уж и много, и они по-прежнему все были молчаливы, упорны, хотя уже и не так зажиточны и чисты. В двадцатые даже началось какое-то движение организации «августовских» колхозов, быстро, однако, прекращенное. Оно продлилось года два-три, но эти колхозы быстро стали богатеть, оставаясь замкнутыми и молчаливыми, а в красных углах изб висели не портреты Ленина и Сталина, а образы Богоматери, Мадоненки. С августовскими колхозами быстро разобрались, августовцы были раскулачены, оставшиеся в живых мужики расстреляны, бабы сосланы в лагеря, дети или попали в сиротские дома, отправленные туда на перевоспитание, или стали беспризорниками. Так, например, на Соловки был отправлен целый эшелон детей «ожидателей августа», где они по большей части и перемерли. Заключенные рассказывали, что эти дети держались замкнуто, но дружно, старались помогать друг другу, старшие всем делились с младшими и всячески им помогали, пока их не разлучали, а по ночам эти дети все о чем-то перешептывались. Церковь и кладбище в селе Паводь были снесены, так что и следа от могилы Авдотьи Матвеевой не осталось. К середине тридцатых с августовской заразой было покончено.

Ничего от «ожидателей августа» не осталось, кроме заметки в «Молви», двух тетрадок в коленкоровых переплетах Павла Эмильевича, да кратких отчетов в архивах КГБ. Но полностью ли с ними покончено? Многие дети августовцев перемерли, но не все. Не все мужики были расстреляны, да и кое-кто из баб в лагерях выжил. Смутные слухи о явлении Божьей Матери на Дворцовой площади как-то все время ползали по СССР. Более того, были безумцы, которые с карандашом в руках устанавливали дату прихода Марии, предсказанную Авдотьей Матвеевой. У них как-то получалось, что, если в 1909-м Авдотья предсказала явление Богоматери 15 августа 2009 года, по календарю старого стиля, то, соответственно, по новому оно должно произойти не 28-го, в день Успения , а 2-го, в день Ильи Пророка, так как именно 2-е соответствует 15 августа 2009-го по старому. Сложнейшие выкладки, совершенно бредовые.

Тем не менее, поклонников явления Второго августа в России насчитывается значительное количество. Они готовятся собраться на Дворцовой площади, молчать и ждать. Что там будет, как разберутся поклонники Второго августа с поклонниками Мадонны и охраной, будет ли выяснять отношения Богоматерь с Мадонной, или она в Мадонне реинкарнируется и воплотится, или, может быть, Богоматерь, чтобы с Мадонной не связываться, перенесет свое явление со 2 августа на 15-е, или на 28-е, покажет время.

Кассандра

Фантастический рассказ

Харитонов Михаил

Доброй ночи. Для вас-то она добрая, потому что вы живы, а я уже нет. Хотя не знаю — может быть, какой-нибудь кусок ободранного мяса ползает. Вообще-то братья по вере мне гарантировали прямой улет в их шахидский рай, но мало ли что. Не хотелось бы. Так что если останется от меня что-нибудь живое — пристрелите, пожалуйста.

Кстати насчет братьев по вере. Мне, чтобы к ним попасть, пришлось прочитать шахаду и все такое. Так вот, это тоже фигня. Просто надо было все быстро, а других способов не было, кроме как повязаться с фанатиками. А так — считайте меня православным, что ли.

Да, еще — все данные по ваххабитам, которые узнал за это время, я отослал куда следует, если что — копия на моем рабочем компьютере в Гильдии. Берите их всех и не цацкайтесь, а тому одноглазому арабу, что меня тренировал, особый привет от Салима, он меня под этим именем знает. И обязательно приложите ему прикладом между лопаток, он знает, за что.

Еще раз: ни разу не ваххаббит, не экстремист, не борец за свободу чего-то там от России. Я против России ничего особо не имею, даже наоборот. И против правительства нашего тоже. Я его, можно сказать, на это место и посадил.

Да, на всякий случай. Я нормальный. Понимаю, сейчас психов развелось много, в связи с последними событиями, особенно от кометы, но я не псих. Проверялся, справка даже есть. И все, что я делаю, — я делаю в здравом уме и твердой памяти. И уж точно меня бы тут не было, если бы не, извините за пафос, угроза всему человечеству.

Извините, я говорю не очень понятно, с темы на тему перескакиваю. Сам ненавижу такой способ изложения, я ведь у Льва Глебовича в Гильдии наблатыкался документы писать, стиль развил. Просто сейчас не до этого, мне все-таки жизнью жертвовать, скорее всего, а это как-то нервирует.

Кстати, убивать я никого не хочу. На самом деле мне просто нужно, чтобы визит отменился. Если без особых жертв обойдется — вообще отлично. Но вы же не поверите, если я просто вот так встану с плакатом посреди трассы и буду орать — не ехайте, мир погибнет. А покушение — это уже серьезно, тут будут копать и все такое. Поднимут хотя бы мои отчеты и прочие бумажки. Потом газеты посмотрят, сверят, что когда где сбылось. И начнут чесать свою репу дурацкую, на что и вся надежда.

Ладно, рассказываю свою историю. Кто я, вы уже, наверное, знаете. Зовут меня Павел Алексеевич, фамилию свою не люблю, уроженец города Воровск, назван в двадцать третьем в честь товарища Вацлава Воровоского, теперь вернули историческое название Воров, в честь села Воровка, куда еще при Екатерине ссылали известно кого. Места у нас глухие, даром что исторический центр. В смысле, центр истории.

Вот про это самое. Центр истории и прочие чудеса в решете.

Я, если что, по образованию материаловед, родители литейщики. Родился в Воровске, образование получал в Куйбышеве. До прихода свободы и демократии работал опять же в Куйбышеве, на военном заводе. Когда ветер перемен додул до наших мест, выписывал «Новый мир» и за Ельцина голосовал. И даже когда в девяносто втором военный наш завод прикрыли по конверсии, а все наши материалы отправились прямо к стратегическому противнику, я как-то еще во что-то верил. Во всяком случае, в КПРФ не записался, как мой начальник, который до того любил под водочку гнать на коммуняк, какие они сволочи. А я голосовал за демократов, пока у нас тут оставались хоть какие-то демократы, на людей похожие. Тогда, кстати, я под все эти дела против Тархова попал — ну, бывшего председателя облисполкома, Ельцин его смещал, сейчас он, кажется, мэр. Ладно, это все областная политика, а я занимаюсь федеральной. Во всяком случае, в Гильдии Ответственной Политики я отвечаю за прогнозы федерального уровня и выше. Лев Глебович никак понять не мог, за каким лядом мне сугубо местная пресса, а когда понял — не поверил. Зря это он — теперь вот из-за него тут лежу.

Ладно, давайте я все-таки про родной город. Это в данном случае важно.

На город он, конечно, не тянет. Население — четырнадцать тысяч с хвостиком, а теперь, кажется, уже тринадцать. Понаехавших много, ну это как везде. Архитектурных памятников нет, за исключением остатков какого-то местного кремля, он вроде был, да при советской власти в этом месте поставили то ли цементный завод, то ли еще какую хрень. А так — в центре дома деревянные, это типа нормально. Ну сейчас, конечно, самый центр застроили всякой дрянью, как в Москве, то есть это, наоборот, в Москве как у нас, только в пропорционально увеличенных размерах. Вы уж нас извините, дорогие жители столицы, особенно за Церетели. Ну мы же не виноватые, что у нас центр хронотопа, и если наши козлы сделают детскую площадку рядом с рыночком, так в столице через два года Манеж откроют.

Черт, как же эта комета мешает! Ночь безлунная, а тут все как на ладони. И свет этот красный, жесть какая. Ну да ладно, меня на местности не должно быть видно. Мое дело — нажать кнопочку, а там посмотрим, долетит до меня или не долетит. Думаю, долетит. И памятник мне благодарные потомки вряд ли поставят.

Кстати о памятниках. У нас делают носки теплые, традиционный промысел. Когда по всей провинции пошло поветрие туристов приманивать, у нас хотели поставить памятник Воровому носку, да, слава Богу, не нашли инвестора под это дело. Я потом долго в документах рылся, чему это в большой России соответствовало, несколько проектов нарыл, но точного соответствия как-то не просматривалось. Думаю, что-нибудь секретное. Вы уж там разберитесь.

Да, еще одна деталь. Городок у нас почти без славных выходцев, которые где-нибудь отметились. Из персонажей исторических был какой-то участник пугачевского бунта, к самому Емельке приближенный, его так и не нашли. Два комиссара было, в Средней Азии их басмачи расстреляли. И несколько героев Советского Союза, одному бюст бронзовый стоит в скверике на улице Ленина, у пивной «Таллин». Когда в две тыщи шестом решили бюст перенести, потому что боялись, что его в цветмет сдадут, я как-то сразу не просек проекцию и прогноз по Эстонии не дал. А когда там началось — за голову схватился. Ну ладно, это тоже фигня.

Никак не могу начать толком рассказывать, черт, волнуюсь. Тут еще и холодно. Я бы принял напоследок, даже мои коллеги по терроризму — и те только так принимают, если это не виноградное. Говорят, по Корану можно. А уж мне как шахиду — все можно. Но я как-то не стал брать с собой, не хочется помирать по пьяному делу. Ну не нравится мне такая перспектива.

А началось-то все именно по пьяни.

Я тогда как раз решил перебираться в Москву, все равно в Куйбышеве мне кранты. Работы нет, денег нет, ничего нет. В Москве у меня тоже голяк, но тогда еще можно было как-то зацепиться.

И тут повезло: позвонили мне дальние родственники с исторической родины. Делить наследство — дом Кочергина.

Кочергин Родион Петрович — это мой двоюродный дядя, фамилии у нас по звучанию похожие, но это совпадение. Человеком он был хорошим, не пил, читал много, только вот заумничал. Как бы вам это объяснить? Ну есть такой очень провинциальный тип местного мудреца, шукшинского такого героя. Они обычно календари погоды ведут, в предсказательных целях. Или газетные вырезки собирают про американский империализм, чтобы козни его предсказывать. Или еще что-нибудь такое странное выдумывают.

Дядя мой вот из таких. У него был свой пунктик — предсказание будущего. Увлекался идеями Хлебникова, у него даже «Доски Судьбы» в первом издании были, не знаю, где достал. Астрологией тоже баловался, по каким-то старым книжкам учился. Даже чуть ли не хиромантией баловался, и тоже все будущее хотел узнать. Очень оригинальный человек, только мы с ним как-то мало общались. Ну не было повода.

О доме. Дом был в центре, деревянный, за какие заслуги дядя в нем обитал — уже не помню. Кажется, всегда в нем жил. Раньше, конечно, с семьей, да все разъехались, он один остался. При других раскладах у него домишко, конечно, отобрали бы, Воров всегда был тем еще местом в плане уважения к собственности, да у дяди были какие-то знакомства наверху, в общем, его не трогали. А тут он умер. Такие дела.

Короче, сказали мне, что дядя оставил мне библиотеку. Дом тоже как-то разделил, но мне довольно ясно дали понять, что я — отрезанный ломоть, и недвижимость в Ворове мне не светит по-любому.

Ну я что подумал. Библиотека у дяди была редкая. Те же «Доски Судьбы», например, — это же деньги. А если порыться — там, может, такое можно найти, что в Москве продать букинистам за реальные деньги, а потом как-нибудь прокрутиться.

Ну и поехал я на историческую родину. За книжками. Дурацкая, конечно, идея, но мне тогда реально нужны были деньги.

Ага, как же, разинул рот. Родственнички меня в дом два дня не пускали — все держали у себя, поили, звиздили на разные темы. А когда я до библиотеки добрался, вижу — на полках дырки. Кто-то им объяснил, что книжки тоже денег стоят. Ну они все старое и вытащили. Нате, мол, Павел Алексеевич, берите, что нам негоже.

Меня, конечно, заело — а что поделаешь. Они тут местные, а я кто. Но решил так: ладно, поживу тут, в доме, пороюсь, авось что и найду интересное, не зря же ехал.

Перерыл я библиотеку довольно быстро. Из ценного нашел только учебник по фотографическому делу дореволюционный, роскошно изданный, я его потом в Москве пытался продать, никто нормальной цены не предложил. И еще дядины гроссбухи, которые я взялся от скуки читать...

Черт, теперь волки воют. Сколько же зверья в последнее время в Подмосковье развелось. И если бы просто зверья... Мороз по коже.

Ладно, рассказываю про дядю. Ну, я объяснял — Кочергин был странный. Но я не знал, насколько. Оказывается, он полжизни собирал вырезки из местной прессы. И записывал всякие городские истории, происшествия и все такое. Аккуратно так, в здоровенные амбарные книги. Вместе с вырезками из прессы союзного значения, а также всякой муры, включая передачи «Голоса Америки», которые он, оказывается, слушал.

Все это он делал не просто так, а под этим была теория. На первый взгляд совершенно безумная. Но в этом безумии была система.

Смысл ее был вот какой. Дядя на основании каких-то сомнительных вычислений установил, что городок наш является центром то ли геологических каких-то разломов, то ли атмосферных фронтов, то ли еще какой-то хрени, я так и не понял, несмотря на все свое образование. Дальше он как-то к этому делу приплел Хлебникова, и получилось, что городок наш — это что-то вроде центра России. Только центра не в пространстве, а во времени. Родион Петрович это называл «хронотопом». Дурацкое слово, по-моему, ну да ладно, давайте к сути.

Короче. События, которые происходят в центре хронотопа, в данном случае в Воровске, через какое-то время случаются и во всероссийском масштабе. С задержкой примерно в год, зато с увеличением, как бы это сказать, размера.

Ну, то есть. Если у нас в какой-нибудь школе дети гриппом заболели — в стране через год эпидемия. Если дерево повалилось — через год в стране лес погибнет. А если градоначальник, скажем, умер — значит, аккуратно через год жди по телевизору «Лебединого озера».

Ну, конечно, это не только в плохую сторону работает. Тут дом построят — в стране отстраивается крупный населенный пункт. Бензозаправка здесь равна новому нефтяному месторождению там. И так далее — у дяди все было расписано и в таблицы сведено.

Под конец жизни дядя вообще выбрался на хороший предсказательный уровень. Например, всю перестройку он как по нотам расщелкал. Особенно хорошо ему удавались предсказания визитов и переговоров на высшем уровне, потому что тут связь была абсолютно четкая. Как из области в Воровск приезжают — значит, через год в Москву из Вашингтона делегация, а как наши в область едут — значит, через год государственный визит в Америку. А когда наш тогдашний начальник в область зачастил — ясно, что Горбатый из Вашингтона вылезать не будет. Кстати, наш первый секретарь горкома — черт, уже забыл, как звали, — тоже был лысый и с метиной, только это не родимое пятно было, а шрам: в молодости его бутылкой по кумполу приложили. Ну и ум у человека был, видимо, соответствующий.

Гекачепе в дядиных бумажках было предсказано уже тютелька в тютельку. Потому как в Ворове был страшный скандал, когда первый секретарь нажрался и залег на даче, а хмыри горкомовские вздумали его сковырнуть путем разоблачения... Ладно, не буду — если интересно, сами почитаете, газетки поднимете. И про распад Союза тоже все совпало. А расстрел Белого дома — там вообще все было тютя в тютю, когда пьяные бандюки из гранатометов по казенному дому шарашили.

Короче, я поверил. А когда поверил, то понял, что это золотое дно, лучше любого антиквариата. Потому что на прошлое спрос не всегда бывает, а вот будущее всех интересует очень сильно.

Увез я, в общем, дядины альбомы. Потом я уже узнал, что родной стране это обошлось в отдачу музейных фондов на Запад. Ну, уж извините, это я как-то сразу не просек.

Времени у меня с гулькин этот самый, поэтому не буду рассказывать, как я в Москве пристраивался. И про Гильдию Ответственной Политики размазывать не буду — сами знаете, что это за контора, и кто такой Лев Глебович, тоже не секрет. А вот почему она так окрепла, когда остальные пиарщики по щелям сидят и лапу сосут — расскажу, чего уж там.

Первое время я работал чисто на предсказания. Добывал воровскую местную прессу, звонил родичам, сличал по дядиным таблицам — и получалось в большинстве случаев в точку. Я на ельцинских выборах, на первых, пять ящиков коньяка заработал — все тогда перебздели, что Зюганов выиграет, а я всем так снисходительно: у меня социология, будет Ельцин во втором туре. Потому что итоги воровских выборов у меня лежали в кармане, и я знал, что старый гад усидит, коммуняка сольет жидко, а также знал, почему и почем. Я цифры, если что, сам рисовал, только хрен вам кто это скажет.

После этих выборов я пошел я к Льву Глебовичу нашему дорогому, объясняться. Все рассказал как есть, показывал дядины прогнозы, вырезки. Не знаю, до конца ли он мне поверил — но, во всяком случае, решил проверить и дал добро и бюджет на операцию «нулевой год».

Вот это уже была работа на местности. Почему я сейчас в грязюке и лежу, на комету смотрю и волчий вой слушаю. Потому что ответственность моя, и для меня это серьезно. А тогда съездил я на историческую родину с чемоданчиком зелени — из наших фондов. Ну, знакомства, опять же, остались. И сменили мы старого пьяницу на молодого толкового из Казахстана — он там среди немцев жил, кстати, сосланных, приучился к ихним порядкам. Ну, как на Россию в целом это спроецировалось, вы знаете. А как мы потом второго сажали — вам лучше и не знать, государственное это дело.

И все было бы хорошо. Если бы не визит.

Как все было. За год до того, как Барак Обама в Москву прилетел, в Воров приехал новый областной начальник — черный, естественно, извините за такое слово, ну в нашем смысле черный, Рафик, как его, Файзиевич. Нормально поговорили. Ну и Обама с нашим нынешним нормально тоже поговорили. Все вроде в порядке, и никто не обратил внимания на фразочку обамину, что он, дескать, проездил всю Америку во время предвыборной кампании от края до края.

А нашего, оказывается, это задело. И решил он, что тоже проездится по России, потому что он не хуже американского презика и тоже свой народ любит.

Когда мы тут в Гильдии получили план поездки, и я все понял, то за голову схватился. А ведь не объяснишь, что нельзя, ну никак нельзя Президенту Российской Федерации посещать с визитом маленький провинциальный городок Воров, где всего четырнадцать тысяч с хвостиком!

Я уж все делал, что мог. И Лев, когда понял, тоже на все рычаги надавил. Без толку. Вожжа под хвост, коса на камень. Маршрут поездки утвержден, ничего менять не будем.

А ведь это все то же самое соответствие. Событие, происходящее в Ворове, происходит в России в увеличенном масштабе. Так вот — чей визит в нашу многострадальную страну соответствует визиту Президента РФ в Воров?

Да, вы правильно поняли. Ровно через год после этого чертова визита — вот уж действительно чертова — в нашу страну явится собственной персоной самый-пресамый верховный правитель нашего мира. Имеющий титул Князя Мира Сего.

А что после такого визита от нашей страны, да и от мира в целом, останется — я даже и думать не хочу. Говорю ж: я хоть и не крещен, но считаю себя православным. И знаю точно: не надо нам таких чудес, вот совсем не надо.

Честно скажу — до последнего момента я не думал, что все так буквально будет. Что по всей стране пойдет эпидемия полтергейста, коровы будут рожать телят двухголовых, а иконы — кровью плакать. Ну не хотелось мне верить в такое полное совпадение. А уж когда комета появилась — понял я, что всё, приехали. Или остановить этот визит любым способом, или... Даже и думать не хочу, что тут будет «или».

Теперь понятно, что я тут на дороге в аэропорт делаю? Если не понятно, переслушайте начало. Да, имейте в виду — Лев Глебович здесь ни при чем, он вообще не в курсе.

Ага, время. Сейчас первые машины появятся, там целая кавалькада, охраны море. Ну да у нас тут все продумано, арабы в этом деле шарят. Людей только очень жалко, и себя тоже. Потому что, если я все правильно понимаю, после такого взрыва, который тут ожидается, я вряд ли выживу.

Напоследок просьба — посадите в Ворове толкового мужика в мэры, улицы заасфальтируйте все, и бюст героя к пивной верните. А то нехорошо в Эстонии с Бронзовым солдатом обошлись, надо его обратно.

Ну все. Едут. Простите, ежели чего.

Пузыри бытия

Два случая из повседневной жизни

Данилов Дмитрий

У меня, как и у каждого, наверное, человека, в жизни было много событий, которые можно назвать чудесными. В основном это разнообразные случаи проявления ко мне милости Божией. Можно было бы рассказать об этих случаях, погрязая в высокопарности, восторге и умилении. Но я не любитель этого жанра. Память о такого рода событиях лучше сохранить для себя — когда ей делишься с другими, ценность событий ощутимо девальвируется, а слушатели (читатели) испытывают неловкость.

Лучше я расскажу о двух случаях из самой обыденной, повседневной жизни, которым я до сих пор не могу найти никакого объяснения. Они не хорошие и не плохие — просто пузыри серого ежедневного бытия, пустые, но лично для меня очень удивительные.

Первый случай произошел двадцать лет назад. Я тогда работал сторожем в музее Маяковского на Лубянке, ночь через две. В один из осенних вечеров я, как обычно, поехал на очередное ночное дежурство в музей — от «Курской» до «Таганской», переход на «Таганскую-радиальную» и до «Площади Ногина» (ныне — «Китай-город»). Поднимаюсь по длинному эскалатору, иду к стеклянным дверям в подземный переход. Из комнаты милиции выходит молодой высокий милиционер, рука к козырьку, добрый день, старший сержант такой-то, вы не могли бы уделить нам несколько минут (предельная, подчеркнутая вежливость), да, конечно, а что случилось, да ничего особенного, задержали пьяного, нам нужен понятой, всего несколько минут, да, пожалуйста, почему бы и нет.

В комнате милиции — еще один милиционер, тоже молодой, еще один понятой (совершенно не запомнился, мужичок с отсутствием каких-либо особых примет) и, собственно, объект действия — совершенно пьяный парень лет двадцати пяти, тихий, вялый, засыпающий, чуть не падающий со стула.

Обыск, протокол. Из потертой грязноватой сумки через плечо вытряхивается набор каких-то ничтожных предметов. Початая пачка сигарет «Ява», газета «Московский комсомолец», пустой мятый пакет, еще что-то, столь же мелкое и несуществующее. Карманы куртки, карманы брюк. Так, понятые, смотрим, проверяем. Связка из пяти ключей. Кошелек. Содержимое кошелька — раз, два, три рубля, двадцать, сорок, шестьдесят, шестьдесят две, шестьдесят три копейки, так и запишем, зажигалка — одна штука, в пачке сигарет — раз, два, четыре, восемь, девять сигарет. Паспорт... прописка... проездной билет на метро... Все. Понятые, подпишите протокол. Вот здесь, пожалуйста. И вы тоже. Хорошо. Все, спасибо большое, вы свободны, спасибо, что уделили нам время (удивительная вежливость).

Надо же. Побывал понятым. Интересно. Хотя, что, собственно, интересного.

Ладно.

Договорился с напарником, что следующую ночь отдежурю за него. Следующим вечером еду опять на работу, в то же время, что и вчера (около девяти вечера). «Курская», «Таганская», «Площадь Ногина», длинный эскалатор, молодой милиционер (другой), сержант такой-то, здравствуйте, у вас не будет свободных пяти минут, совсем ненадолго (вежливость, вежливость), не могли бы вы поприсутствовать в качестве понятого, мы тут пьяного задержали, да, конечно, комната милиции, еще один милиционер, тоже молодой, еще один понятой (какой-то дядька), пьяный, ничего не соображающий паренек, бессмысленно озирающийся по сторонам, обыск, протокол, из черной сумки через плечо, заляпанной какой-то гадостью, на стол выпадает пачка «Примы», сложенная в четверть газета с частично отгаданным кроссвордом, целлофановый пакет с двумя бутербродами с докторской колбасой, обследование карманов, протокол, понятые, смотрим, проверяем, один рубль двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть копеек, зажигалка, ключи на металлическом кольце, четыре штуки, паспорт, прописка, сигареты «Прима» четыре штуки, единый билет на сентябрь, вот здесь распишитесь, да, фамилию и подпись, и вы тоже, вот здесь, спасибо, вы можете идти, спасибо, что помогли, извините, что отвлекли, вежливость, вежливость, вежливость.

Добрел до музея как в тумане.

Никогда и нигде — ни до этого случая, ни после, ни на станции метро «Китай-город», ни в каком-либо другом месте — мне не приходилось выполнять обязанности понятого.

Другой случай произошел в 1998 году, в самый разгар тогдашнего экономического кризиса (хотя, кризис в данном случае совершенно не при чем, так, к слову пришлось). Серый октябрьский день, около полудня. Иду в магазин за продуктами. Недалеко от Курского вокзала, рядом с чахлым сквериком и конечной остановкой трамваев располагалась (и по сей день располагается) кучка небольших продовольственных магазинов, с ассортиментом умеренной скудости, дешевых, простых, даже слегка убогих. Очередь. Надо купить гречку, пшено, надо купить растительное масло, надо купить картошку, надо купить сыр, надо купить еще некоторое количество съедобных веществ и предметов. Очередь небольшая, несколько человек. Некто, стоящий в очереди впереди меня, подходит к прилавку, говорит что-то продавщице, оглядывается и смотрит на меня. Высокий мужчина неопределенного возраста. Лицо какого-то ужасающего цвета, землисто-фиолетовое, я не знаю, какого рода болезнь окрашивает лицо в такой цвет — это не просто «человек плохо выглядит» или, там, «лицо человека, злоупотребляющего алкоголем», нет, это именно какая-то болезнь, судя по лицу, серьезная, впрочем, я в этом не разбираюсь.

И одет как-то странно — балахонообразное, бесформенное грязно-светлое нечто типа пальто или плаща, огромная стоптанная трудноопределимая обувь, теплый шарф (хотя на улице еще почти тепло). И взгляд очень тяжелый. Человеку с таким лицом, наверное, трудно смотреть на других людей и на мир вообще, поэтому взгляд и тяжелый, трудно ожидать, что у человека с таким лицом взгляд будет лучистый и радостный.

Человек с коричнево-фиолетовым лицом сложил купленные продукты в сумку, еще раз оглянулся, посмотрел на меня и вышел из магазина. А я дождался своей очереди, купил некоторый набор съедобных веществ и предметов и пошел домой.

Я провел несколько часов дома — читал какие-то книжки, разговаривал с кем-то по телефону, занимался какой-то еще мелкой суетой. Вечером у меня была назначена встреча с одним человеком. Я поехал на станцию метро «Тимирязевская», встретился с человеком, обсудил с человеком все что нужно, передал человеку все что нужно, заверил человека в совершеннейшем к нему почтении.

Часть обратного пути я решил преодолеть на троллейбусе. Хороший тихий осенний вечер, уже темно, в Москве в это время хорошо и уютно, спешить особенно некуда, работы все равно нет, вечер свободный, и завтрашний день свободный, и послезавтрашний и так далее, совершенно некуда спешить, не хочется как-то спускаться в метро, лучше доехать на троллейбусе до «Новослободской», а там уже три остановки на метро.

Вошел в ярко освещенный, практически пустой троллейбус сорок седьмого маршрута и увидел человека с коричнево-фиолетовым лицом. Того самого, в длинном бесформенном грязно-светлом пальто-плаще, с теплым шарфом на шее.

Он сидел далеко, в самом конце салона. Мы взглянули друг на друга. Я не сомневаюсь, что он тоже узнал меня.

Сел на свободное сиденье, уставился неподвижным взглядом в окно, доехал до «Новослободской». Выходя из троллейбуса, еще раз посмотрел на человека с коричнево-фиолетовым лицом, и он тоже на меня посмотрел своим тяжелым взглядом.

Человек с коричнево-фиолетовым лицом уехал в сторону Садового кольца, а я спустился в метро и поехал домой.

Стоит ли говорить, что этого человека я больше никогда не видел. И очень надеюсь, что не увижу.

Можно ли назвать это чудесами? Не знаю, не знаю. Чудо — это, все-таки, что-то возвышенное, прекрасное, что-то искрящееся и сияющее. Сидение два вечера подряд в заплеванной комнате милиции станции метро «Площадь Ногина», стояние в очереди в убогом привокзальном магазине с целью приобретения крупы, овощей и «чего-нибудь к чаю» — что может быть в этом прекрасного, а тем более искрящегося и сияющего.

Это не чудеса, это вот именно пузыри жизненной ткани, они вспучились, причудливо надулись и лопнули, не оставив после себя, можно сказать, никакого следа. Кроме, разве что, воспоминания о том, как разом остановились мысли в голове и перехватило дыхание — как во сне, когда снится, что падаешь в бездонную пропасть.

И, конечно же, я никогда не забуду взгляд человека с коричнево-фиолетовым лицом в троллейбусе сорок седьмого маршрута, следующем от станции метро «Тимирязевская» в сторону центра.

Шансон рюсс

Стихотворения

Парамонов Борис

ПОДРАЖАНИЕ ЦВЕТАЕВОЙ

1.

Отчизна заразна и родина праздна,

не надо мне там ни труда, ни оргазма.

Ни хлеба не надо, ни соли не надо,

ни Ленина града, ни Сталина града.

Не надо Царицына, ни Петербурга,

ни Cолженицына, ни Эренбурга.

Ни речи, ни шепота, ни немоты,

ни Крыма, ни Кыiва, ни Алматы.

11.

В стране, где гужуются nothing и nada,

ни места, ни кресла мне на фиг не надо.

Ни Думы, ни дамы, туза и валета,

ни драмы, ни оперы, ни балета.

Ни пушек, ни шашек, ни шашней, ни пашен,

которых не сеем, которых не пашем.

На три — на четыре! — отправлю я буквы

дубы и березы, и тисы, и буки,

cтарушечьи зубы и девичьи косы,

шарашки, доносы, параши, поносы.

Камчатские крабы и рижские шпроты

туда ж посылаю, на те же широты.

Не надо ни тюрем ее, ни раздолья

(записки охотника из подполья!),

ни сказок заветных, ни книжек запретных,

ни шишек, ни мишек, ни рощ заповедных,

ни Смольного дней, ни столетий Кремля,

ни леса, ни пней, ни шиша, ни рубля.

111.

Не надо ни дум, ни словесного дара,

ни чести, ни гонора, ни гонорара

(отправьте что следует тетке в Cаратов),

ни премий, ни лавров, ни лар, ни пенатов,

ни места в отеле — чего это ради я

поеду ломаться на родину радия?

Пускай она сеет свои пестициды

и пятна выводит, и копит обиды.

Не надо соломы, не надо назема,

суглинков, болотин, песка, краснозема.

Ни дяди, ни тетки, ни грязи, ни тины,

ни пяди, ни сотки, ни десятины.

Не надо скотины, не надо коня,

ни черной годины, ни белого дня —

посадника, всадника, Меня, меня!

ШАНСОН РЮСС

(Солженицын)

То не Штирлица осьмнадцатая серия,

не ягоду-ежевику сплюнул Берия,

то не враг ступил на грудь стопою плоскою — Ольда скальда повязала поворозкою.

Одолела, полонила злая силища,

нет просвета, нет исхода из узилища.

Ни лабаза, ни обоза, ни оратая —

долороза матка, лоно волосатое.

Не узнать Россию, сколько ни оглядывай:

То Надеждиной была, а стала Лядовой,

оскудела силой пешею и конною

и горшок накрыла древнею иконою.

И какого не хватало в пасти уда вам,

чтоб явить сии напасти чудом юдовым,

горемычным и заплечным, змейгорынычным,

промфинплановым вчера, а нынче рыночным.

Заросла Росссия ряскою да рясами,

пустосвяты, мясопусты, пустоплясы мы.

Балалайка-балаболка бестолковая,

место пусто, место лобно, вошь лобковая.

Ветхий срам прикрыли мы ветошкой рваною,

забелили дегтем щи, а не сметаною,

коротенька тая ночка, чтоб жениться нам, —

бобылями погуляем с Солженицыным!

ДВОРЕЦ КУЛЬТУРЫ РАБОТНИКОВ ТОРГОВЛИ

им. Второй Пятилетки

(«Колпак с бубенчиками» Пиранделло)

Холсты зимы раскрасив краской лета

и тупику придав обличье дали,

расписывал заезжий Каналетто

Италию на Крюковом канале.

Белковых тел наделавший из гидры,

провозгласивший праздник мясопустый,

он из мочи выуживал цилиндры

и в кролика преображал капусту.

Бабищу Прибыль выгнали со срамом

и закидали черствыми сырами.

Уж коли вознесли торговлю храмом,

ужель терпеть торгующих во храме?

Нужда как добродетель возрастала.

Блаженный францисканец общепита

не отличал понятья идеала

от смежного понятья дефицита.

Кому жратва приснится с этих татор?

Был голый год продлен и вис в зените.

И дефицит, как некий Пантократор,

провозглашал: придите и ядите.

Мы не умрем, но в холодильник ляжем

и, тленные, преодолеем тленье,

и вновь гастрономическим миражем

заманим вас в лабаз пресуществленья.

Где плотью агнца облекались кости,

где облака белели грудой лярда,

где очередь росла к отделу гостий

и где Филиппа звали Эдуардо.

ЕЩЕ ТРОЙКА

Штык в буржуйский сальник погружая —

мир и труд и праздник урожая.

Расскажи про серп, звезду и молот,

про Дальстрой, Жиртрест и Волгоголод,

как Россия, Сталинград и Сталин

в соцсоревновании отстали,

обнаруживая неустройства

в деле славы, подвига, геройства.

Как потом отведали новинок —

нецензурность, выборы и рынок ,

презентации, тусовки, пуще —

пьянку зубров в Беловежской пуще,

и — крещендо шоковых ударов —

третий в поколении Гайдаров.

Труд ваш нуден и рассудок смутен,

православье, поголовье, Путин,

троица, триада, птица-тройка,

портомойня, банька, вошебойка...

СОНЕТ О КАГАНОВИЧЕ

Сапожникова сына образуй —

и вот пленяет Каганович Лазарь:

не жопочёс, скорее рукосуй,

не говноед, скорее чистый разум.

Прочисти уши и глаза разуй!

Пристало ли пристать к нему заразам?

достанет ли когда-нибудь маразм

того, чьи зенки — вакса, не лазурь

и чьи усы чернее антрацита?

Он обсоюзил ножку шито-крыто

и между лилий нежное пасет.

И дщерь его возлюбит именита:

на животе пшеничном приползет

к нему Россия, сука, Суламита.

∗∗∗

В кинокунсткамере Кира Муратова

в ряд разложила свои экспонаты.

Лепит горбатого, режет беспятого

без хлороформа и даже без ваты.

Горло сожмется и клапаны сузятся,

но не иссякнет сотворчество твари,

даже и ежели муза-соузница

на четвереньках ползет в абортарий.

Даже и ежели Гетевы Матери

кадры представят из киноархива,

как прерывают беременность в ватере

где на бачке, а где и без слива.

Долго ли коротко ль, встречи и проводы —

долгая жизнь, а звалась Короткова! —

разве услышат в милиции доводы

матери, сына забравшей в оковы?

А за столом с протокольными мордами —

как тут оставить таких без догляда? —

вместо баранины — морговы органы

рядом с бутылкой крысиного яда.

И переводит, ступая на лестницу

из подземелья наверх, к евронемцам,

на позитивы циркачку-наездницу,

на негативы Мадонну с младенцем.

Девушка-грушенька, ягодка, родинка,

в нежном подбрюшье Крым и Одесса —

сверху и снизу черная родина,

Черное море и черная месса.

∗∗∗

Рассказать, как гужуется Баба-Яга

ни гу-гу, ни мур, ни говна-пирога,

Костяная нога, жестяная ступа,

а шишей, а шишиг до хрена, до пупа.

У Яги на столе не харчи, а харчки,

не битки, а пинки, не борщи, а свищи

угощает ужо, обещает ишшо,

а с ничем пирожок и уже хорошо.

Пожалейте Ягу, присылайте ребят —

все равно по углам петуха теребят.

Присылайте к Яге на постой, на поклон,

а сожрет, так из серева сделайте клон.

КАСКЕТКА И ТАНКЕТКА

Каскетка — малый шлем микроцефала?

оруженосец на хвосте у Буцефала?

Каскетка — это кепка. Наш Ильич

сжимал ее в руке, бросая массе клич.

И масса слушала, и разгоралась гневом,

и разворачивалась в марше левом.

Танкетка — это значит легкий танк.

Отчасти это так. Но и не только так.

Танкетки — это туфли на платформе,

чтобы подъем ноги шел к довоенной норме.

Так линия на мир и мудрый наш арго

Колхиду и Памир оберегают от врагов.

Мы держим прах сухим, учась на курсах Выстрел,

и сушим сухари, и танки наши быстры.

ИСТОРИЯ ДВУХ ЛОШАДЕЙ

(Л. БРИК И А. КОЛОНТАЙ)

Примакова и Дыбенко,

иноходка, кобыленка,

молвь и топ, и гуд, и гул.

Вспоминать придется бабе ль,

как описывал И. Бабель

примаверу на лугу?

Конармейцам и матросам —

иудеям, как и россам, —

знаки явлены судьбы:

лен и ладан мироносиц

отменяют — миноносец,

конь, встающий на дыбы.

Это писано ль в законе,

чтобы женщины и кони

на одном лугу паслись?

Кобылица вертит крупом,

командарма мчит по трупам, —

впрочем, многие спаслись.

Быт советский строг и труден —

да вытруживает трутень

трудовой пчелы амур!

С партбилетом и портпледом

едет в Мексику полпредом

просвещать туземных дур.

А другой — нужда ли в гении,

eсли друг водил на Генуи

aзиатскую орду? *

Впрочем, лучше понемножку

заводить в Москве «реношку»

наяву, а не в бреду.

Соответствуя гознакам,

cтань Стрельцу Тельцом и Раком,

aпробируй брик-и-брак.

Укрепляйся браком, бриком —

в небе диком ЦИКом, РИКом

большевицкий зодиак.

ПОЛАЯ АРАПИЯ

Мартовский пленум

вычислил тонны и кубы

стану я членом

партии Ганы и Кубы

Вместе с Фиделем

и колонелем Мангистой

землю поделим

между сырцом и канистрой

Жадной Сахаре

мало наливок и пива

лев на сафари

нам улыбается криво

Черные чада

вымоют кожу и кости

в озере чада

серы, испарины, злости

Люди Анголы

голодны, голы и босы

шлют им Помголы

тезисы, пункты, запросы

Глыбы и кубы

мессопотамы как боги

толстые губы

тонкие, тонкие ноги

∗∗∗

Матка Россия, мачеха чеха, —

и россиянам с тобой не потеха.

Долго ль разгадывать, ухом на брюхе,

истину в пьяной твоей бормотухе?

Черта ли в стуле, проку ли в пыли,

во всероссийской твоей чернобыли?

Радио-Иродом метишь младенцев

да и родителей-непротивленцев.

Мы ж воспротивимся: сгинь! не погань!

Бегством в Египет — Сибирь и Нягань.

Будто сверхсрочник (на сочинском флоте!)

Рашка полощется в нефти-компоте.

Только Шарапова, став ШарапОвой,

в Штатах готовится к жизни по новой,

чтобы явиться неистовой Машей

в тесном пространстве бэкхэндов и смашей

и Артемидой в античной тунике

или Победой в облике Нике

отвоевать у соперницы корт —

или поставить в рекламе рекорд.

Я, в тех же Штатах глухо затерян,

не уподобился прочим тетерям:

слушаю крики моей амазонки

и не грущу о родимой сторонке.

Мне принесли не великие радости

тамошние широты и градусы.

Жизнь оказалась слаще и проще

в воображаемой Марьиной Роще.

Машу на скорую помощь зови —

вместо России и вместо любви.

* Примаков: не водил, но собирался во главе 2-й Конной армии — охранять Ленина на конференции.

Похожие на домашних

Труд молитвы

Долгинова Евгения

I.

— Свечки ставишь за кого?

— За моих умерших бабушек, за их упокой.

Он не ставит свечки за родителей. Здесь никто не любят говорить про родителей — разве что младшие, 8-10- летние, они все еще хотят к маме, еще на что-то надеются, а старшие молча проживают свой сюжет, и никто не делится воспоминаниями — хороших у них очень мало, а плохие — угнетающе одинаковы. Но чаще всего бывает так, говорит директор, что к юности они уже «простили родителей», и мальчик, который мечтал, как вырастет и выкинет из дома мать, начинает самоотверженно ухаживать за ней, совсем обезножевшей, превратившейся в развалину всего через год после освобождения с зоны, кормить, мыть — очень хороший мальчик, кстати, делает успехи, получает сейчас вторую специальность. Один воспитанник, например, собирается лишить родную маму родительских прав на братьев и сестер. Мама у него очень эффективная детородная машина. Восемь детей, часть в интернатах, и сейчас снова беременна, и мальчик, живущий в казенном доме, намерен это прекратить.

Дети и подростки с диагнозом ЗПР («задержка психического развития» — корректируемый диагноз) в разговоре почти неотличимы от «обычных детей», — внешне точно неотличимы, нет на них никакого «казенного отпечатка». Кто-то слегка косноязычен, кто-то говорит медленнее других, — ну так ничего удивительного, множество подростков несовершенны в речи; кто-то просто отказывается говорить, несмотря на просьбы воспитателя, и делает надменное лицо; что ж, имеет право. Часть воспитанников учится в обычной школе, кто-то во вспомогательной, кто-то в ПТУ или колледже — сейчас 20 детей от 7 до 20 лет, большинство — мальчики. В разновозрастной группе все юноши кажутся моложе, а все мальчики — старше. Один мечтает «искупаться в океане», другой — получить в подарок радиоуправляемый джип, третий хочет пойти учиться на повара, а четвертый затрудняется сказать, о чем он мечтает, так много желаний, что выбрать одно никак нельзя.

II.

Коррекционный православный детский дом создали в 1999 году, по благословению митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия; учредителями стали администрация Ногинского района Мособласти и церковь Успения Божией Матери.

— Мы сами плохо представляли, как это делать. Были определенные проблемы с регистрацией — у нас церковь отделена от государства, но можно найти компромисс, — говорит директор Виктор Самозванцев. — Потом уже к нам обращались за опытом.

Тогда у многих было понимание, что традиционные педагогические техники работы с проблемными детьми уже не работают. Девяностые годы дали всплеск маргинальных семей, а здание вечерней школы, назначенное под детский дом, находилось буквально под сенью храма Успения, — так и решили, что церковь будет духовным наставником этих детей. Прецедентов практически не было, опыт они нарабатывали интуитивно.

— В чем была идея? Церковь формирует базовое доверие к миру, — говорит Виктор Александрович. — У всех наших — ранняя сенсорная депривация. Ребенок познает мир через мать, а мать не дает ему ни тепла, ни любви, если мать — зло, то ребенок и мир воспринимает так же. Церковь в каком-то смысле может заменить мать — недаром мы говорим «мать наша церковь» — и стать окном в мир. И самое главное, возвращает доверие к нему.

В 2000 году они получили первый пул воспитанников — очень сложных детей, практически не подчинявшихся дисциплине, не способных самостоятельно одеться, плохо знакомых с гигиеной, — и попробовали новый уклад: дважды в неделю — присутствие на службе, несколько раз в неделю — беседы священника (настоятель храма — о. Олег Волков), исповедь и причастие, — и общение с прихожанами, в какой-то мере заменившими им ближний круг. Обычно среда насторожена к детям-сиротам, тем более — к детям «с диагнозом», и можно только представить, какое потрясение испытывали прихожане, когда неуспевающий ни по каким предметам, считающийся необучаемым ребенок начинал читать псалмы на церковнославянском языке.

Православные дети отличаются от других казенных детей — не послушанием, но, напротив, большей открытостью и живостью.

— Мы смотрим на них на фоне детей из других детдомов, замечаем отличие: наши более свободны, живы, больше похожи на домашних, — говорят педагоги.

Детский дом не подчинен церкви, он именно что сотрудничает с ней. И оттого совсем не похож на православный приют: внешне здесь сохраняется вполне светский уклад, дети в джинсах, они любят аркады и стратегии (спонсоры подарили хорошие компьютеры), читают не только церковные книжки и слушают не только церковные песнопения.

Заведение, впрочем, совсем небогатое, почти аскетичное, — хотя все необходимое у детей есть. Надо после пожара восстанавливать второе здание, ставить ограждение. Недавно, впрочем, поставили пластиковые окна.

III.

Есть представление, что детей старше дошкольного возраста почти не усыновляют. Это не так: детей из Ногинского коррекционного усыновляют и в родном городе, и в ближней Электростали. В 2000-м, когда все дети были от 10 до 12 лет, усыновляли больше. В поиске новых родителей активно участвуют прихожане — главный социум этих детей.

— Но клоака, из которой они вышли, все равно влечет их к себе, — мрачно говорит Самозванцев. — Что вы хотите, у всей страны духовные осложнения, не только у молодежи...

И рассказывает историю: была чудесная девочка — красивенькая, сообразительная, училась хорошо, такая образцово-показательная девочка, ее с удовольствием взяла ногинская семья. Счастье, нежность, любовь. Через два года «дите запросилось на травку» и убежало из любящего, понимающего и обеспеченного дома в другой дом, к отцу родному — разумеется, лишенному родительских прав. Родители приемные мучались страшно, переживали, но повлиять на девочку не могли, через суд провели отмену усыновления.

IV.

Воспитанники детского дома усерднее других в молитве, особенно трепетны на причастии. Священники говорят, что они переживают службу с особенной глубиной и впечатлительностью.

Спрашиваю, бывает ли чудо — «чудесное преображение».

— Чудо? Ну вот, если хотите. Мальчик Игорь, очень тяжелый, с припадками агрессии и, казалось бы, необучаемый. Он почти не вылезал из психиатрической больницы, ставили ему даже такой диагноз как «патологическое развитие личности» У нас дети с ЗПР седьмого вида, так вот его перевели на обучение по восьмому виду, проще говоря, это олигофрения. Но вот преображение: под влиянием церкви, и труда молитвы, и причастия, — он, представьте, стал выправляться, начал делать успехи в учебе, и восьмой вид ему сняли, и перевели мальчика в класс ЗПР. Был в православном лагере — лагерь у нас в Ивановской области — туда приехал благочинный Богородского округа отец Михаил, и вот наш мальчик, представьте, обыграл его в шашки. Это произвело такое впечатление на благочинного, что он пригласил его обучаться в православной гимназии. То есть от 8-й группы, олигофрении, он стал гимназистом и сейчас обучается на общем уровне, и это, конечно, грандиозный прорыв.

Особенно одаренных детей нет, но есть, например, двое мальчиков, которые сейчас учатся в техникумах, а потом твердо намерены поступить в вузы, и они поступят, уверен директор, не талантом — так трудом. Приучены работать: за партой, в прекрасном парке, принадлежащем детдому, в церковном хоре. Другая выпускница закончила педагогический колледж, живет в хорошей квартире с отчимом, мужем и ребенком — просто благодать. Пока в интернате было всего 7 выпускников и среди них — ни одного случая «педагогического брака»: все при деле и без девиаций.

V.

Было и другое чудо. Тоже очень проблемный малыш. Мать довольно долго была в тюрьме, но воспитание держала под контролем: писала с зоны жалобы на детдом в правозащитные и общественные организации, возмущалась, почему ребенок в больнице. Она полагала, что воспитатели злоупотребляют властью и как-то несправедливо к нему относятся.

— Она освободилась, приехала, постепенно стала встречаться с сыном, а через полгода совсем забрала. И вот она столкнулась ровно с теми же проблемами, что и мы, звонила нам и просила прощения. «Я, — говорит, — правда не думала, что ребенок может быть таким». И вот прошло три года — несмотря на огромные проблемы, она работает, ведет добропорядочный образ жизни, из Ногинска уехали, живут вместе, парень одет чисто, доволен. У них наконец-то семья.

Спрашиваю, часто ли появляются родные матери с покаяниями. Отвечают: да, бывает. Приходят они с покаянной головой, с горячим желанием новой жизни, с намерением «искупить вину», но поскольку процесс восстановления родительских прав сложен и трудоемок, они его, как правило, не выдерживают и, случается, после нескольких неудачных попыток спиваются окончательно.

— За время пребывания у нас много социальных сирот стали биологическими сиротами, — говорит Самозванцев.

А еще бывает так: пока оформляют лишение родительских прав матери — она умирает; начинают дело в отношении отца — умирает и он. Словно вместе с ребеночком ушли и последние силы, и им больше не за что держаться в этой жизни, больше незачем жить.

VI.

Но вот что делать с маленьким румяным Мишей, он любит книжки про Незнайку на Луне, собирается работать алтарником, а на Пасху, во время крестного хода, он немного провалился в сугроб и рассказывает об этом с веселым удовольствием. Или что будет с прозрачным Ваней, ребенком неземной красоты и нежности, которого мать, сама больная открытой формой туберкулеза, сдала в туберкулезный санаторий — и оставила там на год, не стала забирать. Семью характеризуют протокольно: «Образ жизни — антиобщественный», в просторечье — притон. Только через год Ванечку устроили в детский дом, и весь следующий год еще его возили по больницам да тем же санаториям, он тяжело болел, совсем не мог учиться, сейчас стал понемногу выравниваться. Ваня чаще других ходит к священнику, Ваня особенно усерден в церкви, но дальше что?

Ванечка догоняет нас с фотографом на втором этаже, показывает свои рисунки, — и у него такие громадные глаза, что лица просто не видно.

— Что ты хочешь больше всего, Ванечка?

И он отвечает — очень твердо и очень застенчиво:

— Домой.

Дар Круковского

Хождение по справкам

Толстая Наталья

В прошлом году у нас в университете начались строгости. Комиссия за комиссией, что ни неделя — новый приказ. Комиссии проверяли, не пьют ли ученые в перерывах чай из электрических чайников, должным ли образом заперты шкафы с курсовыми работами и нет ли где трещины, щели, и нет ли где голой земли.

Сократили всех почасовиков. Какой от них был вред? Одна польза. И при Сталине были почасовики, и при Брежневе. И вот исчезли как класс. Пронесся слух, что скоро всех заставят являться к девяти часам, независимо от того, есть у тебя в этот день занятия или нет. Якобы такова практика западных вузов. Но, во-первых, это неправда, а во-вторых, у западных доцентов и профессоров есть на работе отдельные кабинеты с телефоном, интернетом, кофейной машиной. У нас же на двенадцать преподавателей — одна комната, даже у заведующего кафедрой своего угла нет. А еще грозят уволить всех, кому исполнилось шестьдесят, невзирая на заслуги.

Давно отвыкли мы от ленинских субботников и хождения на демонстрации. Забыли, как составляли отчеты типа «принеси то, не знаю что». Потом нас перестали гонять на ежемесячные овощебазы. Нет и тех колхозов, куда ездили по разнарядке убирать картошку. А ведь на работе был специальный шкаф, где хранили резиновые сапоги, тяпки, ватники — реквизит научного работника. Казалось, река времен навеки унесла и первомайские транспаранты, и инструментарий для прополки корнеплодов.

Теперь взялись за наше здоровье. Вывесили приказ: «Все преподаватели университета в срок до 1.07.2009 обязаны сдать справку из районного туберкулезного диспансера о том, что сделаны необходимые прививки и пройдена очередная плановая диспансеризация». Я решила приказ проигнорировать. Не тут-то было. На дом пришло письмо со строгим напоминанием... Вплоть до увольнения. Опросила товарищей по работе. Нашей лаборантке в диспансере Василеостровского района велели пройти флюорографию, сдать анализы крови, кала, мочи, мокроты и сделать реакцию Пирке. Ну, и прививки, о которых никто отродясь не слыхал. Народу полно. Лаборатория не справляется. Все анализы извольте сдавать до полдевятого утра. Я взвыла от такой перспективы, но вторая коллега меня успокоила: «Не переживайте заранее. Все зависит от района. В Невском районе требуют сделать только флюорографию и пирке. Бесплатно пирке делают только бомжам, а остальные платят восемьдесят пять рублей».

Про туберкулез я кое-что знала. У нас в кладовке валялась брошюра «Туберкулез (чахотка) — болезнь пролетариата», год издания 1922-й. Кто-то брошюру стащил, но я помню, что там было написано: «Чахотка распространена среди трудящихся, живущих в скверных условиях». Лет тридцать назад у нас появилась новая няня. Веселая, краснощекая пятидесятилетняя тетка. Приехала с Северного Кавказа, и в Ленинграде у нее не было своего жилья. Жила она у меня, спала в одной комнате с трехлетним мальчиком. Мария Васильевна готовила простую пищу, гуляла с ребенком, включала радио и телевизор на полную громкость, была исключительно глупа. Меня она не любила, но этого и не требовалось, условиями она была довольна. Она прожила у нас четыре года, ни на что не жаловалась, только все время кашляла. В поликлинику она не обращалась, потому что в Ленинграде не была прописана. Наконец, я взяла ее за руку и отвела к знакомому врачу. У Марии Васильевны нашли открытую форму туберкулеза. Она попала в больницу, а нас, темных и невежественных, поставили на учет и пять лет гоняли по врачам. Бог миловал, Мария Васильевна никого не заразила. За это и была вознаграждена: там, в больнице встретила старика-туберкулезника с ленинградской пропиской, вышла за него замуж, и они получили отдельное жилье. Вне очереди.

В понедельник я отправилась в поликлинику за направлением во флюорографический кабинет. Свои два часа в очереди отсидела, зато от стариков узнала много интересного: наша участковая врачиха предлагает одиноким пенсионерам пожизненный медицинский уход, лекарства, то, се, а взамен хочет получить их квартиры. Кто еще квартирку не приватизировал, обещает помочь и с этим, за свой счет. Старики были напуганы, советовались со мной, жаловаться ли главному врачу на аферистку. «Она нам быстро устроит летальный исход». Я подумала: «А вдруг они с главным врачом заодно?» Отсоветовала.

Через два дня я получила бумажку со штампом «Органы грудной клетки в пределах возрастных изменений». Ну, думаю, хоть что-то. Мой тубдиспансер оказался последним домом на Каменноостровском проспекте, дальше — Малая Невка, острова. С детства помню этот трехэтажный особняк, сорок лет езжу мимо него на работу. Обшарпанный, тихий, столетний дом стоит с отступом от красной линии, в окнах никогда не горит свет. Здесь раньше была богадельня для разорившихся купцов, потом детский приемник-распределитель, во время войны — что-то секретное, а теперь — противотуберкулезный диспансер Приморского района. На старых фотографиях особняк окружен оградой, в ограде часовня.

В регистратуре велели подниматься на второй этаж, к врачу Круковскому. Вход на лестницу закрывала дверь, на которой висело объявление «Лестница служебная!!!». Пошла искать другую лестницу, для посетителей. Со мной увязалась еще одна женщина, тоже хотела подняться на второй этаж. Ничего похожего мы не нашли, только страшного вида уборные зияли по обоим концам коридора. Откуда-то из глубин появилась тетя и пожелала узнать, что мы тут делаем.

— Ищем лестницу для посетителей.

— Лестница у нас одна. Хотите, чтоб для вас отдельную построили?

На втором этаже не было ни души. Стены длинного коридора выкрашены в темно-зеленый цвет, на потолке лампочка в двадцать пять ватт, ни стула, ни дивана. В приоткрытую дверь я увидела врача Круковского, молодого человека с бородкой. Он ел орехи арахис. Шелуху складывал в картонную коробочку для бланков. Взгляд отсутствующий.

— Можно?

— Входите. С чем пожаловали?

— Вы не могли бы выдать мне справку, что у меня нет туберкулеза?

— Да хоть десять.

Врач Круковский поискал в ящиках, нашел нужный бланк.

— Как фамилия?

Через минуту бумага с печатью была у меня в кармане, даже паспорт не понадобился. Я поблагодарила доброго доктора и пошла к выходу, боясь, что доктор передумает. Он проводил меня до дверей и сказал на прощанье: «Представляете? Человек окончил Медицинский университет, а сидит в этой берлоге».

Домой я летела, как на крыльях. Сколько времени, сил и нервов сохранил мне доктор Круковский! Дома от избытка чувств я вымыла окна и прибрала в кладовке. Вечером пошла выносить помойку. У помойного бака спал бездомный человек. На нем была майка с надписью по-шведски: «Сохраним наши шхеры в чистоте!» Эта майка еще вчера сохла у меня на балконе.

Посмертное братство

Как Гоголь стал Пушкиным, а Пушкин — Гоголем

Проскурин Олег

Пушкин и Гоголь обычно представляются какими-то противоположными полюсами русской культуры. Между тем сам Гоголь не только настойчиво подчеркивал свою исключительную близость с Пушкиным, но и неустанно напоминал о том, что Пушкину он обязан тем, что стал Гоголем. Если верить так называемой «Авторской исповеди», именно Пушкин отвратил Гоголя от литературных мелочей и впервые заставил его «взглянуть на дело сурьезно». Мало того! Он отдал ему «свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то в роде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет „Мертвых душ“». Но и это еще не все! «Мысль „Ревизора“ принадлежит также ему...»

Гоголевские признания не следует, однако, принимать на веру. Кое-какие сомнения на этот счет возникают сразу же.

Итак, сюжет «Мертвых душ»... Мы достоверно знаем (из письма Гоголя Жуковскому) лишь то, что Пушкин был среди немногих лиц, посвященных в замысел Гоголя (работа над «Мертвыми душами» начиналась в глубоком секрете). Сохранилось еще письмо Гоголя Пушкину от октября 1835 года, в котором автор сообщает, что он начал писать «Мертвые души» и что сочинение растянулось на предлинный роман. Но, во-первых, из текста письма никак не следует, что сюжет «предлинного романа» был получен от Пушкина, а во-вторых, есть веские основания подозревать в самом этом письме позднейшую гоголевскую мистификацию...

Первое упоминание о ключевой роли Пушкина в замысле «Мертвых душ» появляется только в письме Плетневу (другу Пушкина) от 28/16 марта 1837 года — вскоре после того, как Гоголь получил известие о смерти поэта: «Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собою. <…> Боже! Нынешний труд мой, внушенный им, его создание...» Через два дня Гоголь дословно повторит это признание в письме к московскому литератору Михаилу Погодину, но с важным прибавлением: «Ничего не предпринимал, ничего не писал я без его совета. Все, что есть у меня хорошего, всем этим я обязан ему. И теперешний труд мой есть его создание. Он взял с меня клятву, чтобы я писал, и ни одна строка его не писалась, чтобы он не являлся в то время очам моим». Между тем еще в ноябре 1836 года в письме Жуковскому Гоголь просит корреспондента поделиться соображениями о том, «какие смешные курьезы могут быть при покупке Мертвых душ», а заодно просит расспросить на тот же предмет Пушкина. Не правда ли: странная просьба (да еще через посредника!), обращенная к тому, кто подарил задушевный, выношенный сюжет?

С «Ревизором» и того страннее. О том, что Пушкин имеет хоть какое-то отношение к «Ревизору», Гоголь ни словом не обмолвился в течение пяти лет после премьеры, вплоть до 1841 года. А в заграничных письмах он отзывался о своей комедии с каким-то демонстративным презрением. 25 января 1837 года (заметим: Пушкину остается жить немногим больше двух недель) Гоголь пишет своему другу Прокоповичу: «Да скажи, пожалуйста, с какой стати пишете вы мне все про „Ревизор“? <…> Во-первых, я на „Ревизора“ — плевать, а во-вторых... к чему это? <...> И если бы появилась такая моль, которая бы съела внезапно все экземпляры „Ревизора“, а с ними „Арабески“, „Вечера“ и всю прочую чепуху, и обо мне, в течение долгого времени ни печатно, ни изустно не произносил никто ни слова, — я бы благодарил судьбу». Полноте! Разве можно так запросто плевать (пусть даже и Гоголю) на сочинение, «мысль» которого внушена Пушкиным?.. И можно ли внушенное Пушкиным сочинение называть «чепухой», ставя его в один ряд с юношескими «Вечерами...»?

Владимир Набоков, автор блестящей книги о Гоголе, не особенно доверял своему герою. Не доверял он и его рассказам о всеобъемлющем влиянии Пушкина. При этом, как убежденный суверенный модернист, Набоков явно не мог понять, что, собственно, побуждало Гоголя к подобным утверждениям: «По какой-то причине (может быть, от ненормальной боязни всякой ответственности) Гоголь старался всех убедить, будто до 1837 года, то есть до смерти Пушкина, все, что он написал, было сделано под влиянием поэта и по его подсказке». (Заметим, что Гоголь утверждал даже большее: под влиянием Пушкина им написано вообще все лучшее, в том числе и то, что появилось после смерти Пушкина.) Позднейшие биографы — вскормленные уже на постмодернистских представлениях — усмотрели в заявлениях Гоголя не страх ответственности, а хитрый расчет: преувеличивая близость своих отношений с Пушкиным, Гоголь-де закреплял свое положение во влиятельном кружке писателей, ловко устраивал свою литературную и житейскую карьеру.

Оба объяснения во всяком случае неполны: о «завещания Пушкина» Гоголь рассказывал и тем, у кого подобные рассказы вызывали раздражение, — например, Сергею Аксакову, считавшему, что Пушкин не понимал истинного значения и масштабов гения Гоголя. Кроме того, Гоголь любил распространяться об этом уже на вершинах своей славы, когда указание на то, сколь многим он обязан Пушкину, скорее должно было умалять масштабы его собственных заслуг...

Истоки пушкинского мифа Гоголя надо искать в его культурном воспитании — одновременно архаическом и романтическом. Вынесенное из домашней атмосферы архаическое представление о необходимости «патронажа» совместилось с романтическим представлением о Мастере-Учителе, литературном божестве. На роль литературного божества Гоголь избрал Пушкина — отчасти в силу тонкой интуиции, отчасти, может быть, в силу провинциальности литературных вкусов (в Нежине Пушкин считался наимоднейшим автором, меж тем как в Петербурге его слава шла на убыль).

Пушкин — в соответствии с новейшим романтическим каноном — виделся Гоголю как бы в двойном измерении («Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон...»). Пушкин-человек — даровит, исключительно ярок, но не свободен от множества земных недостатков (Гоголь охотно рассказывал историю о своем первом визите к Пушкину: «Верно всю ночь работал? — „Как же, работал... в картишки играл!“»). Пушкин-поэт — иное дело. Свои восторженные представления о Пушкине как поэтическом гении Гоголь выразил в статье «Нечто о характере поэзии Пушкина», опубликованной еще при жизни героя: «При имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте... Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла». (Интересно вообразить, как отреагировал живой Пушкин на эту патетику. Был польщен? Смутился? Растрогался? Почему-то кажется, что расхохотался...)

С Пушкиным-человеком можно обсуждать перспективы трудоустройства; на него можно обижаться; его можно порицать за легкомыслие (из письма Погодину 1833 года: «Пушкина нигде не встретишь, как только на балах. Так он протранжирит всю жизнь свою, если только какой-нибудь случай, и более необходимость, не затащат его в деревню»). Зато в другом измерении Пушкин — божество. Даже рассказанные им светские анекдоты превращаются в сакральную эманацию высокого искусства.

Именно острые словечки, сплетни, анекдоты, на которые Пушкин был так щедр, обильно переходили в гоголевские сочинения: Гоголь как бы поглощал частички литературного божества, получая таким образом часть его силы и славы. В повестях Гоголя выявлено немало анекдотических сюжетов, восходящих к Пушкину (в частности, зафиксированных в пушкинском дневнике за конец 1833–1834 гг.). Таковы упоминание о танцующих стульях в Ведомстве Придворной конюшни («Нос»); рассказы о дерзких грабежах в центре Петербурга («Шинель»); история скандального разрыва молодых супругов Безобразовых (вторая редакция «Портрета»)... Вероятно, пушкинских анекдотов, растворенных в текстах Гоголя, в действительности даже больше: не все же устные рассказы Пушкина зафиксированы в его дневнике и письмах!.. Аллюзии к анекдотическим историям, рассказанным Пушкиным, порою кажутся совершенно излишними: для сюжета гоголевских повестей они имеют второстепенное значение; иногда это даже не пересказ или обработка той или иной истории, а просто беглая отсылка к ней. Видимо, сам факт пушкинского происхождения использованных анекдотов (точнее даже сказать: тот факт, что эти анекдоты были пропущены сквозь уста Пушкина) был для Гоголя куда важнее их собственно сюжетной роли...

Нет никаких оснований предполагать, что связь с Пушкиным в «Ревизоре» и «Мертвых душах» (в той мере, в какой она действительно имела место) качественно отличалась от использования пушкинского материала в петербургских повестях. Что бы ни утверждал Гоголь, «пушкинское» в главнейших произведениях Гоголя нужно, видимо, искать не в «главном» — в сюжете, идеях, характерах, а во «второстепенном». Затасканность и традиционность сюжета «Ревизора» отмечалась многими критиками, увидевшими в комедии инсценировку расхожего анекдота. Сам Гоголь (в беседах с современниками) указывал, что сюжет «Ревизора» подсказан пушкинским рассказом о приключениях литератора и чиновника Павла Свиньина в Бессарабии. Но в действительности свиньинская история (молодой чиновник, призванный исследовать законы и установления новоприобретенного края, превысил свои полномочия и возбудил в местной знати необоснованные надежды), имеет к «Ревизору» лишь самое косвенное отношение. «Пушкинское» обнаруживается скорее в деталях. За некоторыми из них узнаются рассказы Пушкина о его путешествии в Оренбург осенью 1833 года и о последующем пребывании в Болдине (этими рассказами Пушкин, видимо, делился с Гоголем вскоре по возвращении из путешествия, в зиму 1833–1834 года).

Особенно много отсылок к рассказам Пушкина обнаруживается в рукописных редакциях «Ревизора»: это и сообщение о том, что Пушкин сочиняет только изрядно выпив (пересказ подобных слухов — в письме Пушкина к жене); это и приписывание Пушкину всяких дурацких стишков (о чем Пушкин упоминает в дневнике). Некоторые из пушкинских рассказов развились в самостоятельные мотивы. Так, в письмах к жене Пушкин жаловался на слугу («человека»), отравившего все путешествие своим претенциозным хамством: развязный тип с тоном московского канцеляриста, ест барских рябчиков, пьет барскую мадеру, «по станциям называет меня то графом, то генералом». Пушкинский «человек» явно запал в память Гоголю. «Тон московского канцеляриста» материализовался и развился в фигуре Хлестакова (который стал настоящим канцеляристом, хотя и петербургским); не был забыт и слуга, склонный повышать барина в чине из собственных корыстных видов. В окончательном тексте «Ревизора» хитрый Осип искусно уклоняется от прямого ответа на вопрос о чине хозяина («Чин известно какой»); обитатели уездного города сами будут достраивать статус юного вельможи до необходимого градуса, сообразно со своими ожиданиями и надеждами. А вот в ранней редакции Осип повышает в чине своего худосочного барина таким же манером, каким делал это пушкинский человек: «Да чин не небольшой, что-то так не меньше полковника, коли еще не больше...» Так — полковником — и будут именовать Хлестакова обитатели уездного городка вплоть до неожиданной развязки...

Пушкинские анекдоты — своего рода мотивный субстрат гоголевской комедии: в ходе работы над ее текстом «пушкинизмы» будут удалены или трансформированы. По-видимому, сходным образом обстояло дело и с «Мертвыми душами». «По-видимому» — потому что самые ранние редакции «Мертвых душ» до нас не дошли. О том, что там было «пушкинского», мы можем судить только по чудом сохранившимся остаткам раннего слоя. Так, в первой из дошедших до нас редакций «поэмы» описание деревни Плюшкина было украшено такой подробностью: «Изб было столько, что не перечесть. Они были такие старье и ветхость, что можно было дивиться, как они не попали в тот музей древностей, который еще не так давно продавался в Петербурге с публичного торга, вместе с вещами, принадлежавшими Петру Первому, на которые однако ж покупатели глядели сомнительно». Описание плюшкинской деревни отсылает к событиям петербургской жизни первой половины 1830-х годов. «Музей древностей» — это так называемый «Русский музеум», собранный неутомимым Павлом Свиньиным и выставленный им на распродажу весной 1834 года. Свиньин имел репутацию враля, поэтому распродажа эта послужила предметом скептических обсуждений, о которых Пушкин упомянул в своем дневнике: «Говоря о Свиньине, предлагающем Р. Академии свои манускрипты XVI века, Уваров сказал: „Надо будет удостовериться нет ли тут подлога. Пожалуй, Свиньин продаст за старинные рукописи тетрадки своих мальчиков“». Наверняка Пушкин пересказывал этот разговор Гоголю (тот как раз усиленно домогался профессорской позиции и просил Пушкина похлопотать за него перед Уваровым, тогдашним министром просвещения).

Кое-что пушкинское сохранилось, однако, и в последней редакции «поэмы». Отголоски пушкинских рассказов звучат в слухах, возникших в городе NN вокруг фигуры Чичикова и его таинственной аферы. Чиновники заподозрили в Чичикове делателя фальшивых ассигнаций, разбойника и даже... Наполеона-антихриста!.. Это живо напоминает один из эпизодов путешествия Пушкина по пугачевским местам: бердские казаки, к которым Пушкин приехал записывать предания о Пугачеве, сочли его разбойником (интересовался мятежным самозванцем, стало быть — «подбивал под пугачевщину»), фальшивомонетчиком (подарил старухе за рассказы и песни целый червонец, новенький и блестящий, — стало быть, фальшивый!) и, наконец, антихристом («потому что вместо ногтей на пальцах когти!»)... По свидетельству Владимира Даля, Пушкин над этой казацкой бдительностью «много смеялся».

Если связь гоголевских текстов с Пушкиным сводилась в основном к подобным деталям, то никаких акций «торжественной передачи» замыслов, идей и сюжетов не было и быть не могло: Гоголь вылавливал пушкинские рассказы, анекдоты, остроты буквально из воздуха и пользовался ими безо всякой санкции. Скорее всего, именно по поводу подобных гоголевских заимствований Пушкин и говорил, смеясь, в близком кругу: «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя» (свидетельство домашних Пушкина, зафиксированное его биографом П. Анненковым). Если бы Пушкин сам вручал материал литературному собрату, то жалобы — хотя бы и сколь угодно шутливые — были бы с его стороны совершенно неуместны.

Все изменилось со смертью Пушкина. Гоголь, конечно, был ею искренне удручен. Но, с другой стороны, эта смерть открывала вакансию Первого Писателя современности. На это место и начинает претендовать Гоголь. При этом он всячески стремится легитимизировать свои претензии, обосновать право стать «Пушкиным сегодня». Использование пушкинских анекдотов для такого статуса давало немного оснований. Требовалось оформить былые литературные отношения как передачу литературного первенства. Теперь в уникальном характере отношений с Пушкиным нужно было убедить окружающих и — может быть, в первую очередь — самого себя.

Новому Гоголю потребны были и новые отношения с покойным. Так «Мертвые души» превратились в исполнение завещания Пушкина. Затем Пушкин выдвинулся и в связи с «Ревизором». Весной 1841 года Гоголь шлет из Италии Сергею Аксакову «Отрывок из письма к приятелю», который должен был сопровождать новое издание «Ревизора». Посылку Гоголь снабдил особым пояснением: «Здесь письмо, писанное мною к Пушкину, по его собственному желанию. Он был тогда в деревне. Пиеса игралась без него. Он хотел писать полный разбор ее для своего журнала и меня просил уведомить, как она была выполнена на сцене. Письмо осталось у меня неотправленным, потому что он скоро приехал сам».

Давно установлено, что это письмо не могло быть написано в 1836 году: слишком много в нем фактических противоречий и несообразностей (Пушкин, вопреки Гоголю, не собирался писать разбора «Ревизора»; статья для «Современника» была сразу поручена другому литератору; «письмо» датировано 25 мая 1836 г.: Гоголь утверждает, что Пушкин находился тогда в деревне; на самом деле Пушкин вернулся в Петербург уже 23 мая... И т. д., и т. п.!) По всем признакам «письмо Пушкину» было сочинено четыре года спустя после смерти Пушкина, незадолго до отправки текста в Москву.

Но язык не поворачивается назвать это письмо «фальшивкой». В некоторых отношениях это действительно письмо Пушкину — письмо, которого Гоголь не успел написать своевременно и дописывал через несколько лет. Странное чувство испытываешь, когда читаешь его финальные строки... «Я хотел бы убежать теперь Бог знает куда, и предстоящее мне путешествие, пароход, море и другие, далекие небеса, могут одни только освежить меня. Я жажду их, как Бог знает чего. Ради Бога, приезжайте скорее. Я не поеду, не простившись с вами. Мне еще нужно много сказать вам того, чтó не в силах сказать несносное, холодное письмо...» Гоголь уехал из Петербурга за границу, не простившись с Пушкиным. Он намекал на то, что его вины в том нет. Но, может быть, на самом деле все было не так просто? Переписывая задним числом историю, не изживал ли Гоголь задним числом и тяготевшее над ним чувство вины?..

От такого письма уже один шаг до объявления, что и самая «мысль» «Ревизора» принадлежит Пушкину!.. Да что там! Пушкин вообще был первым, кто постиг сущность дарования Гоголя. Об этом сообщается в «Авторской исповеди» (непосредственно перед рассказом о передаче сюжета «Мертвых душ» и «мысли» «Ревизора»): «... он мне сказал: „Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью, не приняться за большое сочинение! Это, просто, грех!“».

Разумеется, после оценки Пушкина судьба Гоголя изменилась радикально и навсегда... Но действительно ли говорил Пушкин Гоголю нечто подобное? В этом позволительно усомниться. И вот почему. Задолго до «Исповеди», в 1835 году (в той самой статье, где Пушкин представлен идеалом русского человека в его развитии, каким он явится через двести лет), Гоголь выделял важнейшую отличительную особенность предмета своего исследования: «Если должно сказать о тех достоинствах, которые составляют принадлежность Пушкина, отличающую его от других поэтов, то они заключаются в чрезвычайной быстроте описания и в необыкновенном искусстве немногими чертами означить весь предмет».

Нетрудно заметить, что в «Авторской исповеди» главнейшей способностью Гоголя объявляются те самые свойства, в которых Гоголь прежде видел отличительные достоинства Пушкина! Причем теперь эти свойства признает за Гоголем... сам Пушкин!.. Наложение двух характеристик, произошедшее, видимо, непреднамеренно и подсознательно, имело глубокий внутренний смысл. На Гоголя переходили достоинства Пушкина — тем самым он как бы окончательно сливался с Пушкиным, становился «новым Пушкиным», по праву заступал его место.

На самом деле случилось, скорее, обратное: это Пушкин стал Гоголем. Точнее сказать — героем Гоголя.

Биография Пушкина (и, соответственно, его отношения с Гоголем как часть этой биографии), его личность, вкусы, взгляды — все это оказалось переосмыслено и переоформлено в соответствии с идейно-литературными представлениями позднего Гоголя — наивного политического мыслителя, доморощенного экономиста и самопровозглашенного проповедника... Взгляды Пушкина, как они изображаются Гоголем, — это нынешние взгляды Гоголя. Даже стилистически Пушкин оказывается близок Гоголю. Он любит произносить длинные поучительные тирады, в которых высокое библейское слово лихо сопрягается с бранным русским словцом. Гоголь подробно излагает суждения Пушкина о законе и милости, о русской монархии и об американской демократии (а Пушкина 30-х годов действительно интересовали эти вопросы!), но в его изложении пушкинские высказывания звучат так, будто их произносит Костанжогло, а то и Собакевич: «Государство без полномощного монарха — автомат: много-много, если оно достигнет того, до чего достигнули Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит»... Так и ждешь продолжения: «И во гневе он плюнул»...

Такой Пушкин не только мог сообщить Гоголю мысль «Ревизора» (видимо, как аллегорической пьесы о страстях, бушующих в душевном граде), но и открыть тайну стихотворения «С Гомером долго ты беседовал один». Стихотворение это, как сообщает Гоголь, представляет собою «оду императору Николаю», зачитавшемуся «Илиадой» во время бала в Аничковом дворце... Раскрытие «тайны» поразило даже монархиста и патриота Степана Шевырева, совершенно правильно считавшего адресатом пушкинских стихов Николая Гнедича, переводчика «Илиады». Ошеломленный, он писал Гоголю: «Как мог ты сделать ошибку, нашед в послании Пушкина к Гнедичу совершенно иной смысл, смысл неприличный даже?..»

Между тем Гоголь никакой ошибки — в смысле непреднамеренной фактической неточности — не делал. Рассказывая о тайном смысле стихов Пушкина, он выступал не как мемуарист, а как художник. Им руководило не стремление верно передать факты, а стремление создать внутренне законченный образ — образ того именно Пушкина, чье место Гоголь должен был занять как русский национальный поэт, верноподданный русского императора и учитель русского народа...

В последние годы жизни Гоголь-писатель мучительно бился над неразрешимой проблемой национального положительного героя. Можно сказать, что один из опытов создания такого героя — это гоголевский Пушкин. Пушкин, каким он предстает в текстах позднего Гоголя, относится к реальному, нефиктивному Пушкину почти так же, как идеальный предприниматель Костанжогло — к ловкому откупщику Бернардаки. Биографические черты, лежащие в основании этих образов, совершенно преображены специфическим морально-литературным заданием.

Реальный Пушкин против такого своего образа не мог возразить. Он не мог ни удивиться ему, ни посмеяться над ним. Пушкин был мертв.

Драмы

Пикалево

2 июня жители города Пикалево Ленинградской области перекрыли федеральную трассу А-114 Петербург — Вологда, пытаясь таким образом привлечь внимание властей к ситуации, сложившейся в городе. Три градообразующих предприятия: «Базэлцемент-Пикалево», «Метахим» и «Пикалево-Цемент» — не работают с прошлого года, а сотрудники этих предприятий (то есть практически все взрослое население города) не получают зарплату. 4 июня в Пикалево прибыл премьер Владимир Путин и демонстративно, перед телекамерами, отчитал Олега Дерипаску, которому принадлежит «Базэлцемент-Пикалево», а затем под страхом национализации приказал собственникам предприятий, во-первых, немедленно выплатить рабочим задолженность по зарплате и, во-вторых, (с этим был связан жест Путина с авторучкой, которой он заставил Дерипаску подписать соответствующий договор) — возобновить поставки сырья на предприятия, то есть возобновить их работу.

Сцену показательной порки самого, наверное, несчастливого (по меркам нынешнего кризиса) российского олигарха несколько дней подряд демонстрировали федеральные телеканалы. Унижение одного из самых знаменитых, а значит, самых одиозных российских миллиардеров явно пришлось по вкусу той части аудитории, которая привыкла доверять теленовостям. Да и комментаторы, восторгавшиеся тем, как премьер швырнул олигарху авторучку, очевидно, были настолько увлечены этим зрелищем, что не обратили внимания на то, что 3 июня, то есть в промежутке между перекрытием трассы и приездом главы правительства, банк ВТБ выделил «Базэлцементу» 250 миллионов рублей кредита, то есть все социальные траты, к которым так демонстративно принуждал Путин, Дерипаска оплатил и еще оплатит не из собственного кармана, а из заемных государственных (ВТБ контролируется государством) средств, и это обстоятельство значит явно больше, чем понурый вид Дерипаски перед камерами программы «Время». Впрочем, так ли это важно по сравнению с ручкой, которую Путин сначала швырнул Дерипаске, а потом попросил вернуть.

Рахимов

Сенсационное интервью президента Башкортостана Муртазы Рахимова «Московскому комсомольцу» — ничего подобного в истории российской властной вертикали еще не было. Один из «системообразующих» региональных руководителей (занимает свою должность с 1990 года), один из основателей и лидеров «Единой России» выступил с беспрецедентно жесткой критикой современной политической системы. Политические комментаторы расхватали рахимовский текст на цитаты практически весь, не удержусь и я: «Меня очень беспокоит, что страна постепенно отходит от процессов демократизации. Возьмем Госдуму. Разве это парламент? Стыдно смотреть! Население же смеется!» Или: «Ведь сейчас у нас по сути однопартийная система. При этом избиратели не знают, кого они избирают. А депутатам руководители фракций говорят: „Если ты нам не понравишься, мы тебя отчислим!“ Что же это такое? Должно же быть хоть какое-то уважение!» Или: «Очень плохо, что все контролирует одна партия. Должно быть как минимум две партии — точно так же, как в Англии и Америке». И еще: «Мне трудно сказать, что нужно делать. Но какие-то изменения должны быть обязательно. Мы не можем так жить, чтобы одна партия диктовала. Мы идем к тому, откуда ушли». Когда в гораздо более мягкую полемику с правящей партией вступил мурманский губернатор Евдокимов, партия немедленно подвергла его настоящей гражданской казни (рубрика «Драмы» об этом подробно писала). Вначале могло показаться, что и Рахимова ждет какой-нибудь суд партийной чести — первый заместитель секретаря Президиума Генерального совета (замечательно у них все-таки должности называются) «Единой России» Андрей Исаев, комментируя интервью в день его выхода, не исключил, что Рахимова могут исключить из партии. Но очень скоро стало ясно, что это скорее Рахимов исключит партию из себя, и это не преувеличение — Башкортостан всегда обеспечивал партию власти самыми туркменскими результатами на всех выборах, да и вообще, в этой республике любая политическая система, будь то партии или даже институт президентства — не более чем маскировка для абсолютной монархии (и это тоже не преувеличение — сын президента Урал Рахимов числится среди наиболее вероятных преемников действующего главы республики). Очевидно, поэтому в первый же рабочий день после публикации в МК со смягчающим заявлением выступил председатель Высшего совета «Единой России» Борис Грызлов, который фактически опроверг слова Исаева, ограничившись только туманным обещанием «выяснить отношения».

Зачем Рахимову понадобилось ссориться с «Единой Россией», точно сказать невозможно. В том же интервью президент Башкортостана пообещал руководить республикой до конца 2011 года, то есть до официального истечения полномочий. Башкирская оппозиция утверждает что Рахимов, будучи небедным человеком, который планирует после отставки жить пенсионерской жизнью где-нибудь в Европе, таким образом пытается создать себе в глазах иностранной общественности имидж либерала и почти диссидента. Но это не более чем домыслы. Единственное, что бесспорно — Рахимов и среди губернаторов-долгожителей выделяется фантастическим политическим чутьем, и сумасбродные поступки ему точно не свойственны. И если этот бабай вдруг так радикально меняет риторику — может быть, завтра мы проснемся в другой стране?

Либерализация

Вообще, признаки другой страны, в которой мы вот-вот проснемся, при желании можно найти где угодно. Минюст «в рамках выполнения поручения президента о гуманизации наказаний за нетяжкие преступления и расширении применения альтернативных наказаний» разработал пакет поправок в Уголовный и Административный кодексы. Среди прочего предусмотрена отмена таких составов преступления, как оскорбление представителя власти, приобретение и сбыт официальных документов и наград (это будут трактовать как административные нарушения). Статью о покушении на жизнь государственного деятеля предлагается сделать пунктом статьи об убийстве.

Конечно, это еще не отмена антиэкстремистского законодательства и вообще не оттепель, но новости в любом случае обнадеживающие. Много лет подряд российские законодатели с подачи исполнительной власти расширяли перечни антигосударственных преступлений и в конце концов расширили их до такой степени, что даже критическая статья в газете при соответствующей «политической воле» могла стать поводом для уголовного преследования. Сейчас сделан шаг назад, который при желании можно истолковать как вполне серьезный либерализационный сигнал. Но можно и не истолковывать. Репрессивный аппарат и судебная система, являющаяся его филиалом, никуда не денутся, и для любых преследований по политическим мотивам по-прежнему достаточно статей в кодексах и прочих инструментов.

Энергетика

Миссия Анатолия Чубайса в РАО «ЕЭС России» выглядела благородной даже в глазах оппонентов главного российского либерала. Поставив когда-то себе задачу реформировать и демонополизировать отрасль, Чубайс шел к своей цели так, будто никакого окружающего мира не существовало. Вокруг создавались и воссоздавались госкорпорации, национализировались бывшие частные компании, государственный монополизм становился определяющей чертой экономики двухтысячных — а Чубайс вел себя так, будто на дворе если и не девяносто седьмой, то, по крайней мере, две тысячи первый, и когда в прошлом году РАО «ЕЭС» перестало существовать, Чубайс покидал свой бывший кабинет победителем — у него получилось.

Пословицу про цыплят и осень, однако, придумали явно не самые глупые люди. 1 июня министр энергетики Сергей Шматко объявил, что «большое количество инвесторов, несмотря на появление долгосрочного рынка мощности, не справляется со своими обязательствами» и пообещал скорый пересмотр «ландшафта посткризисной энергетики». «Коммерсантъ» цитирует слова министра: «Вполне возможно, что мы попросим более состоятельных, в смысле своих целей и возможностей, инвесторов реализовать те или иные проекты, на которые у существующих инвесторов просто нет денег», — и называет такого «состоятельного инвестора», который уже полгода, с того момента, как его совет директоров возглавил вице-премьер Игорь Сечин, пересматривает «посткризисный ландшафт», поглощая одну за другой энергетические компании, созданные на базе реформированного РАО. Возглавляемая Сечиным госкомпания называется «Интер РАО ЕЭС», и, если пересмотр ландшафта будет продолжаться теми же темпами, очень скоро РАО «ЕЭС» возродится в новом виде, то есть от результатов чубайсовской реформы отрасль избавится полностью.

И, что бы ни сказал в конце концов по этому поводу сам Анатолий Чубайс, ему остается только посочувствовать. Это история не про энергетику, а про Чубайса. Единственный из либералов девяностых, удержавшийся в «нулевые» почти на прежних позициях, думал, что если делать свое доброе либеральное дело на отдельном участке фронта, то все в конце концов получится. Сейчас, когда Чубайс наблюдает за судьбой энергетической отрасли уже со стороны, из «Роснано», Игорь Сечин убедительно продемонстрировал ему, что так («Жить в обществе и быть свободным от общества») не бывает.

Скандалы

Серия «детских» дипломатических скандалов (когда русская мать и отец-европеец не могут решить, в какой стране жить ребенку, и прибегают к самым разным способам решения конфликтов — от дипломатического до криминального) наводит на мысли о какой-то спланированной политической кампании, свидетелями которой мы являемся. Сейчас это принято считать дурновкусием, а несколько лет назад в подобных ситуациях было принято говорить: «Это пиар». Международные скандалы с участием детей — это действительно пиар. Финский дипломат Симо Пиетиляйнен, который помог финскому гражданину Пааво Салонену тайно вывезти в Финляндию его сына Антона, для всей европейской прессы — народный герой. Российские дипломаты, которые помогли пьющей россиянке Наталье Зарубиной репатриировать ее семилетнюю дочь Сандру, выросшую в португальской семье, очевидно, тоже рассчитывали на признание на родине, но не учли всех обстоятельств дела, и сегодня даже для патриотически настроенных комментаторов ярославское село Пречистое, куда привезли Сандру, стало воплощением самого жуткого ада. То есть с пиаром у финнов все получилось хорошо, а у наших — плохо, и это повод для серьезных выводов.

Рубрика «Драмы» хочет обратить внимание еще на один повод для выводов. Премьер Владимир Путин, комментируя поступок финского консула Пиетиляйнена, сказал, что «если он пренебрегает своими служебными обязанностями и выше этих обязанностей ставит свои личные представления о гуманитарной стороне дела, то тогда ему место не на государственной, а тем более — дипломатической службе, а в церкви. Пускай идет туда и там работает». Ну, сказал и сказал, но вскоре после заявления премьера информагентства распространили комментарий представителя Иваново-Вознесенской епархии иеромонаха Макария, который вступил с Путиным в полемику. «Если кто-либо ставит свое понимание о гуманности или каких-либо иных материях выше законных обязанностей, возложенных на него Богом и людьми и сознательно им принятых, то в Церкви ему не место. С такой установкой место ему лишь в секте», — заявил иеромонах Макарий, и я даже не знаю, как эти слова можно прокомментировать.

Буданов

Полковник Юрий Буданов, отсидевший шесть лет за убийство чеченской девушки Эльзы Кунгаевой, проходит по новому уголовному делу — теперь его подозревают в похищении 18 жителей Чечни и убийстве троих из них. Дело возбудило Следственное управление СКП РФ по Чечне — то есть, проще говоря, чеченская прокуратура. Согласно материалам следствия, 18 жителей Чечни были похищены на блокпосту у населенного пункта Дуба-Юрт Шалинского района. Отец Эльзы Кунгаевой Виса Кунгаев, живущий сейчас в Лондоне, говорит, что он лично обнаружил тела троих убитых, а когда Буданова начали показывать по телевизору, местные жители якобы узнали в нем человека, который лично увозил с блокпоста пропавших чеченцев. Обвинение Буданову пока не предъявлено, более того, сам СКП РФ (федеральный, а не грозненский офис), в свою очередь, заявляет, что Буданова в момент похищения тех чеченцев в Чечне не было, это доказано, и уголовное дело будет закрыто. Управление СКП по Чечне говорит, что следствие продолжается.

Когда в январе нынешнего года Буданов вышел на свободу, чеченские власти и представители общественности заявляли, что недовольны мягкостью наказания, которое он понес. Когда стало ясно, что повторно за Эльзу Кунгаеву Буданова никто судить не станет, появились эти 18 похищенных. Учитывая особенности чеченского правоприменения, а также то, что спустя почти десять лет после происшествия, случившегося во время войны, неопровержимо доказать даже факт преступления невозможно, можно смело говорить о том, что новое дело Буданова будет скорее политическим, чем уголовным. Федеральные власти претензий к нему не имеют, чеченские — имеют. Если делу все-таки будет дан ход — значит, точка зрения Грозного, как уже не раз бывало, окажется весомее точки зрения Москвы.

Гайд-парк

Несколько недель назад, когда президент Медведев встречался с представителями гражданского общества, среди прочих вопросов, обсуждавшихся на встрече, была и идея о создании в Москве местной версии Гайд-парка, то есть места, в котором оппозиция могла бы регулярно проводить митинги и демонстрации, не проходя излишне сложных бюрократических процедур и не рискуя столкновениями с ОМОНом. Мэр Москвы Юрий Лужков предложил организовать такую площадку на Пушкинской — но не площади, а набережной, то есть в глубине Парка культуры и отдыха имени Горького. Лужков говорит, что набережная способна вместить до 4 тысяч человек и поэтому может считаться идеальным местом для митингов. Открытие площадки может состояться уже в ближайшее время — представитель мэрии Леонид Крутаков сказал «Коммерсанту», что проект «потребует вложений», но от этого никуда не деться, у московских властей все требует вложений. Политически же решение об организации Гайд-парка в парке Горького выглядит очередным издевательством над оппозицией — несмотря на формальную принадлежность к центру, парк находится вдали от традиционных митинговых точек Москвы, и оппозиционеры, называющие новую площадку резервацией, безусловно, правы.

Оппозиционеры правы, Лужков нет, но сейчас, в дни череды двадцатилетних юбилеев основных событий перестройки, было бы не лишним вспомнить о митингах сторонников Межрегиональной депутатской группы, которые в 1989 году регулярно проходили в Лужниках. Андрей Сахаров, Борис Ельцин и другие вожди демократического движения без труда собирали на еще более неудобной и отдаленной, чем парк Горького, площадке десятки и сотни тысяч москвичей и никому не приходило в голову жаловаться на то, что Лужники находятся далеко от центра. В восемьдесят девятом, если бы было надо, сотни тысяч вышли бы митинговать и за МКАД. Вряд ли это можно считать оправданием издевательского поведения московских властей, но нельзя не признать, что в малолюдности оппозиционных митингов нашего времени виновата не только власть.

Олег Кашин

Хроники

∗∗∗

Замечательна чуткость и оперативность, с которыми чиновники отреагировали на антипаникерский спич президента и заявление о необходимости «поумерить языки». Владимир Лаптев, глава Ногинского района Подмосковья издал постановление «О недопущении употребления выражения „финансовый кризис“ на территории Ногинского муниципального района». Исключить использование выражения «финансовый кризис» в своих публичных речах должны, разумеется, не все, но главным образом муниципальные служащие. Как считает Лаптев, данные меры помогут сохранить и улучшить социально-экономические показатели, достигнутые Ногинским муниципальным районом за предыдущие годы, а также не допустить «снижения „под шумок“ предприятиями района налоговых отчислений». Так же он призвал «переосмыслить упаднические тенденции и настроения». Впрочем, в Литве круче: бывший мэр Вильнюса и лидер Союза центристов и либералов Артурас Зуокас предложил взимать по 29 евро с политиков, которые в публичном лексиконе употребят слово «кризис». «Сегодня основной кризис находится в головах государственных политиков», — сказал он. Так что нам есть куда расти.

Но «упаднические тенденции» по всей стране не перебить директивами. Например, работникам обанкротившихся авиакомпаний — поможет ли номенклатурная духоподъемность? В Хабаровске — семейное самоубийство: выбросилась с десятого этажа 27-летняя стюардесса «Дальавиа», через несколько дней ее 51-летняя мать сделала то же самое. Коллеги говорят: причина — затяжная депрессия, несколько последних месяцев стюардесса жила на пособие по безработице, не могла найти работу. А в Красноярске повесился в собственном гараже, близ аэропорта Емельяново, авиатехник с двадцатилетним стажем. Он и на работу устроился — на птицефабрику, но деньги мизерные, их не хватало ни на большие кредиты, ни на содержание пятерых детей. Продолжаются суициды представителей малого и среднего бизнеса.

А более всего, как выяснилось, пострадали от кризиса рабочие производственных отраслей, работники крупных предприятий — об этом говорят данные весеннего исследования ФОМ. Рабочие проживают кризис болезненнее, чем другие наемные работники: им чаще задерживали зарплату, сокращали рабочее время и уменьшали зарплату. Более половины рабочих уже испытали на себе негативные последствия кризиса.

Чтобы не стать безработным, люди готовы больше работать и меньше получать. Во всяком случае, 10 % опрошенных рабочих ради сохранения рабочего места согласились на уменьшение зарплаты при увеличении нагрузки, и еще 31% готовы к этому. Интересно, что это касается как низко-, так и высококвалифицированных рабочих, но все они — среднего и старшего возраста. Молодые рабочие менее всего готовы к таким уступкам. При этом поиск работы с лучшими условиями труда 74 % опрошенных считают совершенно нереальным предприятием. Почти половина опрошенных — за конформизм, они считают, что надо искать компромиссы, активно сотрудничать с администрацией для решения текущих задач. Почти столько же считают для себя возможным участие в акциях протеста (за исключением самых старших, давно разочаровавшихся в эффективности классовой борьбы). Поэтому, полагают социологи, вероятность общенациональных акций протеста очень невысока, зато количество локальных трудовых конфликтов, скорее всего, увеличится.

∗∗∗

Интересно, до каких еще мышей дойдет экономия на бюджетниках. Вот на Алтае взялись за раскулачивание сельских учителей.

Известно, что сельские педагоги по федеральному закону имеют право на бесплатное жилье и оплату коммунальных услуг — и это право стало обременительным для алтайского бюджета. Губернатор Карлин еще в марте утвердил новый порядок социальной поддержки, согласно которому расходы за отопление, получаемое от электрокотлов, оплачиваться не будут. От учителей потребовали возвратиться к отопительной архаике — русские печи, дрова, уголь. При этом печи надо устанавливать за свой счет, а про электрокотлы (дорогостоящие и установленные, разумеется, тоже за свой счет) приказано забыть; может быть, они пригодятся на металлолом. С педагога по котлу — краевому бюджету экономия в 6 млн рублей.

Тепло в доме Бориса Розенфельда, заслуженного учителя из Егорьевского района Алтая, отключали дважды — причем в холода и в самой бесцеремонной манере, когда хозяин был на работе. Отрубают не только электрокотел, но и весь дом обесточивают. «В марте отключили квартиру, в которой находился один недееспособный ребенок-инвалид, а мама-учительница была на работе. Дом оставили в холоде. Что испытала мать, найдя вечером своего ребенка, закутанного в одеяло и напуганного?» — цитирует газета «Солидарность» учительницу Егорьевской школы. Тридцатиградусные морозы на Алтае — почти норма, о газовом отоплении во многих районах приходится только мечтать. Особенно трогательно, что энергетики требуют оплатить тепло аж с января, несмотря на то, что новый порядок был утвержден только в марте.

Учителя и профсоюзы, конечно, пытаются судиться, оспаривать, но суды не принимают иски. Отдельная проблема — одинокие пожилые учителя, у них нет физических сил на заготовку дров и угля. «А печник и рад отчасти — По-хозяйски руку в бок. Ведь при царской прежней власти Пофорсить он разве мог?» — печники, наверное, и впрямь пофорсят за счет бывших своих наставников. Во всяком случае, моральное удовлетворение им гарантировано.

∗∗∗

ВЦИОМ выяснил, сколько денег россияне планируют потратить на ближайший летний отпуск. Меньше 5 тысяч рублей на человека потратят 13 % опрошенных, 5-10 тысяч рублей на человека — 12 %, от 10 до 25 тысяч рублей — 11 %. 4 % готовы заплатить до 50 тысяч рублей на душу, а к расходам больше этой суммы готов 1 %.

Зато 59 % процентов россиян не намерены уступить индустрии отдыха ни единого кровного рубля.

∗∗∗

Электронная газета The Epoch Times опубликовала письмо рабочих курганского «Промстроя» Бараку Обаме. Услышав будто бы от своего работодателя, что в отчаянном положении на заводе виновата «американская ипотека», рабочие предложили Обаме держать ответ — и сразу же сформулировали три варианта этого ответа. Например, признать глобальную американскую вину и расплатиться с ними, курганцами, от имени администрации США, отдать им все долги по зарплате. Второй вариант — опровергнуть обвинение, отказаться от ответственности и признать руководство «Промстроя» злобными клеветниками и ненавистниками США, пусть ему будет стыдно. И наконец, третий, самый кудрявый: «В связи с тем, что среди руководителей ОАО „Промстрой“ резко возросло количество спешащих оформить шенгенскую визу, просим Вас, Барак Хусейнович, обсудить нашу проблему с Вашими товарищами по G8 из стран Западной Европы. Возможно, они (Ваши европейские друзья по имени Ангела и Николя, да и Сильвио, думаем, не откажет) смогли бы организовать собеседования на вышеизложенную тему с работодателем и его представителями прямо в пунктах пересечения границы».

Обама пока что безмолвствует, товарищи по G8 — тоже. Вместо них ответил гендиректор Суханов: «Я подразумеваю, что это сделали работники цеха по производству пластиковых окон». Клевету в адрес Америки руководитель отрицает, преследовать профсоюз не собирается, но пластиковые окна «Промстрой» производить больше не будет. Ну и хорошо: деревянные рамы — они как-то роднее и вообще экологичнее.

Евгения Долгинова

Content

Русская жизнь журнал Счастье 17.06.2009

I.

II.

III.

IV.

V.

I.

II.

∗∗∗

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

I.

II.

III.

Исаак Бабель. «Соль».

Читано 17 февраля 1928 года

Вс. Иванов. «Бог-Матвей»

Читано 29 апреля 1927 года

А. Неверов «Ташкент — город хлебный»

Читано с 20 по 22 марта 1927 года

Юрий Олеша «Зависть»

Читано с 24 декабря 1928 года по 6 января 1929 года

Сергей Есенин «Кобыльи корабли»

Читано 30 марта 1927 года

«Песнь о Евпатии Коловрате»

Читано 9 июня 1927 года

Борис Пастернак «Спекторский» (Отрывок из романа)

Читано 12 марта 1928 года

Москва. 22 января 1952 г.

Москва. 13 февраля 1952 г.

22 февраля 1952 г.

Москва. 22 марта 1952 г.

Москва. 7 ноября 1952 г.

Москва. 8 марта 1953 г.

Москва. 13 июня 1953 г.

Москва. 10 сентября 1953 г.

Москва. 23 декабря 1953 г.

Одесса. 13 июня 1954 г.

Москва. 17 июля 1954 г.

Москва. 14 марта 1955 г.

16 апреля 1955 г.

Москва. 29 апреля 1955 г.

ПОДРАЖАНИЕ ЦВЕТАЕВОЙ

1.

11.

111.

ШАНСОН РЮСС

(Солженицын)

ДВОРЕЦ КУЛЬТУРЫ РАБОТНИКОВ ТОРГОВЛИ

им. Второй Пятилетки

(«Колпак с бубенчиками» Пиранделло)

ЕЩЕ ТРОЙКА

СОНЕТ О КАГАНОВИЧЕ

∗∗∗

∗∗∗

КАСКЕТКА И ТАНКЕТКА

ИСТОРИЯ ДВУХ ЛОШАДЕЙ

(Л. БРИК И А. КОЛОНТАЙ)

ПОЛАЯ АРАПИЯ

∗∗∗

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

Пикалево

Рахимов

Либерализация

Энергетика

Скандалы

Буданов

Гайд-парк

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗