Русская Жизнь 17.12.08 Скандал

Журнал Русская Жизнь. 17 декабря 2008 года. Тема Скандал

Драный ты козел

Семейные сцены

Евгения Пищикова

I.

Лет восемь тому назад (то есть давным-давно), программа «Сегоднячко» проводила опрос в прямом эфире. Тема – «Часто ли вы дома скандалите, и можно ли извлечь выгоду из домашнего скандала?». Подумайте, мол-де, дорогие телезрители, и пришлите нам ответы на пейджер. Процедура по тем временам самая рутинная; каждый выпуск «Сегоднячко» сопровождался этаким легким ощупыванием общественного мнения, плеском социологического весла; однако далеко не всякий плеск я и записывала, и сохраняла. А вот опрос того вечера в записях у меня остался. Уж очень удачным мне показался набор ответов.

Исчерпывающе удачным.

«Хорошо и правильно организованный скандал – это полезная вещь. Вадим».

«После каждого скандала нужно пить молоко. Юля».

«Поругаться – святое дело. Иначе семьи не будет. Павел».

«Каждый скандал приносит что-нибудь интересное. Есть что послушать и есть на что посмотреть. Аноним».

«После скандала всегда хочется кушать. Юля».

«После скандалов с женой я облысел, падают волосы. Рома».

«Моя жена питается энергией скандалов. Без скандала не может лечь в постель. Только поэтому терплю. Игорь».

«Я хотел извлечь выгоду из скандала. Начал сильно скандалить, разорался и от напряжения обкакался. Вот такая выгода получилась. Николай Александрович».

«Мне 65 лет. Я живу в Малоярославце. Я поссорилась с мужем 5 лет тому назад. Прожили мы с ним 41 год. Раньше он меня не пускал в хор. А сейчас я хожу и получаю огромное удовольствие. Вот моя выгода от ссоры. Алевтина Владимировна».

«Я всегда испытываю чувство радости после скандалов, хоть это и странно. Анжела».

Чего ж тут странного, Анжелочка. Все очень понятно.

Перед нами, как любили писать в молодой демократической прессе, «весь спектр мнений». Анжела по типу личности сходна с женой Игоря; Юле и Роме неплохо было бы отыскать друг друга и пожениться – самой судьбой предназначено им совместное тихое счастье. Слабоваты по части покричать. Николаю Александровичу спасибо за высокую честность. Но его бы тоже – добрым дедушкой в дом к Юле и Роме. Не умеешь – не берись. Алевтина Владимировна (по случаю), а домашний политтехнолог Вадим (по размышлению) обнаружили прелесть организованного и обдуманного скандала – этот тип семейного интриганства, скажу я вам, редкость в наших широтах.

Самое интересное мнение принадлежит, конечно же, Анониму. Итак: «Каждый скандал приносит что-нибудь интересное. Есть что послушать и есть на что посмотреть». Ну что ж. Нечасто встретишь откровенного человека, честно рассматривающего семейный скандал в качестве мощного и удобного информационного носителя (всякая война является самым быстрым способом транспортировки новых идей). И уж совсем редко кто признается, что домашний ор служит для него источником развлечения. Признается-то редко кто, а живут в атмосфере «артистического» скандала очень и очень многие.

Крик – это жанр устного народного творчества. Есть былина, сказка, анекдот, матерная частушка, сплетня. А есть – крик. Ругань как обрядовая песня: «Ой, да что б тебя, драный ты козел, ты опять вчера в гараже сидел…»

А есть же еще и «молчащие» семьи. В них скандал – чистый источник информации. Как газету почитать.

Знаю я немало семейств, в которых домашние молчат неделями, если не годами. И никакой ссоры, просто говорить как будто бы не о чем. Конечно же, хозяйственные темы обсуждаются, а вот спокойно поговорить друг о друге (или друг для друга) не выходит. Нет навыка абстрактной беседы. Тяжело и бесплодно проворачивается механизм семейного общения. «Как у тебя прошел день, дорогой?» – «Как обычно, дорогая!» А дальше-то что? Или, допустим, такой вариант этого же академического диалога: «Ну, что?» – «Чего – что? Нормально, что…» И все. Нет понятного, естественного, привычного повода высказать свое мнение. В «молчащих» семьях крик, – как гудок паровоза, звонок телефона. Сигнал перед сообщением, несущая волна беседы.

Ну и, наконец, – «скандал-карнавал», самый яркий и полнокровный тип семейной сцены.

К скандалу-карнавалу чаще всего (осознанно и неосознанно) прибегают семьи скучающие, не умеющие себя занять ничем, кроме «дела». Но все дела переделаны, на дворе вечер. Телевизор, конечно… Скучно друг с другом! Бесконечна скука совместной жизни, а жизнь вообще-то ведь трудная. Тяжелая, и работать приходится много. Как же не выплеснуть тяжесть, как обойтись без крика, без бесчинства, без «разрешенного» стыда. Домашняя ссора как корпоративная вечеринка, как карнавал. Наконец, как первомайская демонстрация! Про демонстрацию я услышала совсем недавно, на скромной встрече «старых подруг». Сидела за столом усталая дама, одна из тех, что живет женской наблюдательной скукой, и говорила вовсе не о ссорах с мужем, а так, обо всем. Устает, а дети еще невзрослые. Как передохнуть, где отдушина? И вдруг говорит: «Как же я скучаю по первомайским демонстрациям!» Тут же хор подружек: «Ты что, ополоумела?» «Нет, девочки, нет, вы послушайте. Вы поймите, о чем я…» Даме между сорока и пятьюдесятью. Застала майские шествия отроковицей, студенткой-вечерницей. И начала рассказывать – как любила с утра накрытый стол и общепринятую, нестыдную, легкую выпивку спозаранку. Вокруг хохот: «Так вот по чему ты скучаешь!» Еще одна попытка: «Нет, девочки, нет! А на заводе-то у нас что было! Иной раз всю ночь красили серебрянкой пятиметровый макет наручных часов „Слава“…». Опять хохот – всю ночь? С кем? Дама отмахивается, чуть не плачет. Снова пытается что-то добавить, рассказать. А понять-то в чем дело нетрудно – она скучает по бесчинствам. Первомайская демонстрация ведь была классическим карнавалом. Единственным, к слову, который в нашей стране реально прижился и ежегодно возвращался во всей своей полноте и прелести. Прекрасна была сама казенность, «организованность» шествия. Она снимала с «гуляющих» личную ответственность: «Что ж, мы как все…»; «Как сказали, так мы и сделали…» А что сделали-то?

Навертели двухметровых гвоздик бумаги. Сколотили и обили кумачом колесные платформы, смастерили исполинские гайки и фрезы, фанерные макеты станков с ЧПУ, построились в колонны от заводов и районов, поперли с этой бредятиной на Красную площадь. Ну, и разве ж не чудесно такое официальное действо, разве не равно оно разрешению на безумства, на глум и блуд? Всем немного стыдно и бесконечно радостно. Все вполпьяна. Возбужденные, раскрасневшиеся лица, дрожащие на устах неудержимые улыбки.

Вот и хорошая семейная сцена – освобождение от рутины, очищение, встряска. Освященная традицией стыдобища. Можно топать ногами и махать руками. Голос дает петуха. Проораться, чтобы смыть неловкость и тоску малообъяснимого с точки зрения внутренней логики сожительства. Изжить стыд через стыд.

В артистическом скандале слова не имеют никакого значения. Главное – звук, белый шум. Крик. Как элегантно писал Набоков: «Безнадежные попытки перекричать тишину, что гораздо труднее, чем даже попытка Лира перекричать бурю».

II.

Куда как другое дело семейный скандал, замешанный на словах, на смысле. «Самое страшное, когда ругаются шепотом, – говорила мне приятельница, – в начале семейной жизни я жила со свекровью, так вот она ругалась шепотом. Ничего страшнее этого шипения я в жизни не слыхала. Никому не посоветую так себя вести с близкими. Когда я слышу советы психологов „разговаривать во время ссоры как можно тише“, „не распускаться“, „не допускать себя до крика“, я всегда думаю о тщете всякого стороннего совета. Психологи – дети, малые дети. Ерунда вся эта внутренняя дисциплина. Очень дешевое спартанство».

Мне не хотелось бы создавать типологию обдуманного семейного тиранства. Тихое мучительство все-таки не скандал. Скандал – взрыв, событие, столкновение. Домашние деспотии создаются обычно в маленьких семьях, силами старших родственниц – матерей и свекровей. Это жестокие игры неврастеничных властных женщин. Так ли уж распространен этот тип? Пожалуй, довольно распространен. И все-таки хрестоматийная семейная скандалистка – чаще всего женщина растерянная, ничего заранее не обдумывающая. Просто – не очень счастливая. И вот таких женщин – ох как много. Летними воскресеньями, ближе к полудню, во многих домах открыты окна.

Сидишь иной раз на детской площадке и слушаешь, как дом звенит на несколько женских голосов. Воскресный обед – важный инструмент семейного влияния. Через час во двор выйдут оглушенные дети, размаянные, тихие; отойдут минут через пятнадцать, забегают. Они еще не огрызаются – у них же вся жизнь впереди. Однажды добрая бабушка на лавочке спросила вот такого оглушенного пятилетнего мальчика: «Ты один? А что мама с папой делают?» Мальчик как мог старательно ответил: «Мама пьет у папы кровь!» Семья гольяновских вампиров. Можно снимать изящную кинокартину.

Собственно говоря, к изящной кинокартине я и подбираюсь. Посмотрела я модный фильм «Сумерки» – про любовь «простой девушки» и юноши из семьи вампиров-вегетарианцев. Фильм снят по роману американской писательницы Стефани Майер, ставшему мировым бестселлером. Про эту самую майеровскую «Сумеречную сагу» пишут, что успех ее сравним разве только с успехом «Гарри Поттера» Джоан Роулинг. Миллионы читателей одолели сагу Стефани Майер (смею думать, скорее читательниц) – потому что книжка-то очень плохая. «Девочки, книга для вас». Типичный любовный роман для подростков, начинающийся знакомством героев в школьной столовой, а кончающийся не ночью любви, не свадьбой – а выпускным балом. Это классические приметы совершенно определенного жанра, который отдан на откуп дамам, обладающим обыкновенно одним безусловным достоинством – плодовитой непосредственностью. В общем, лирическая штучка про первую любовь.

Я рыдала весь фильм. Рядом со мной сидела женщина лет тридцати пяти и плакала как дитя. Мы сморкались по очереди. А дочка ее, лощеная тинейджерка, тянула мою соседку за рукав: «Мама, стыдно, мама, перестань. Я сейчас уйду!»

Как-то неприятно разъяснять чувственное впечатление. Однако впечатление-то у меня не чувственное. Сформулировать его можно приблизительно таким, набоковским же, образом: «А мы, помнится, в лапту играли, в снежки. А жизнь и прошла».

Фильм-то, прямо скажем, так себе фильм, да есть в нем какая-то чистая нота.

Я думала о том, почему именно «школьные» романы так оглушительно популярны в последние годы. Мы чувствуем себя обобранными, вот почему. Может быть, именно в ранней юности было пропущено что-то самое главное? Все ведь, как водится, ждали чуда, а никакого чуда не произошло. Чрезвычайный интерес вызывают книги о чудесных школах – не с волшебниками, так хоть с вампирами…

Еще я думала о том, почему этот фильм так безбожно ругают критики. Легко догадаться – потому что про него еще не написала ни одна девица-кинокритик.

У Платонова в записных книжках есть запись: «Мальчик – гений: все хотят вырасти и стать летчиками. А он говорит: хочу вырасти и жениться». Вот такой бы мальчик должен был бы написать о «Сумерках». Замечали ли вы внутреннюю стесненность и неловкость зрителя-мужчины, вынужденного смотреть удачную мелодраму? Что ж, понятно почему – по уши влюбленный юнец на экране по большому счету вид имеет далеко не героический. О, конечно, сколько силы в его прекрасной слабости, но попробуй докажи гольяновскому мужику, сдуру забредшему на сеанс, что молодца и сопли красят. Ведь даже счастливый в любви мужчина не выглядит победителем. Он же трогательный. На глазах раздосадованного зрителя, свой же брат-герой, брателло, взрослый пацан, публично мечется в рассуждении, как бы угодить девчонке. У него печальные ищущие глаза, он бледен; на него смотреть стыдно! Он уязвим, раздет и громко взволнованно дышит, когда целуется. В боевиках мужчина никогда не пыхтит как паровоз, когда целуется – там только партнерши голос подают. Какой мужчина захочет публично припоминать время своего жениховства – постыдное время, проведенное на женской половине жизни? Кроме того, хорошие фильмы «про любовь» только в женщин вселяют светлую печаль. Женщина печалится, что с ней чего-то важного, прелестного так и не произошло, а мужчина раздражается, когда ему напоминают, что, возможно, он сам это «самое важное» и не сделал. Начало любви – все еще мужская работа. Трепетно ждать у кромки волн любимого – дело хорошее; но, скажем, закупать тряпки немыслимого красного цвета, фрахтовать корабль, нанимать музыкантов и все такое прочее – все-таки мужчина же должен, нет?

В общем, проплакали мы весь фильм со случайной моей соседкой и вышли из кинотеатра вон. Ночь сверкала бриллиантовыми огнями, заплаканная дама бешено кричала на свою дочь (пошто мешала смотреть), а я рыдала о том, что жизнь короткая, и в ней очень мало любви.

Очень мало любви. И очень много не то что бы несчастных, но и далеко не счастливых женщин. Даже вполне благополучных, и замужних, и с работой, и с детьми.

Однажды успешнейшая владелица службы знакомств говорила мне: «Вот что я думаю – у девушек и мужчин одинаковая психология, а у женщин – другая. Девушки ищут любви, и мужчины тоже. И девушки, и мужчины верят, что их должны любить. Потому что и тех, и других так часто обманывают. Девушкам врут, что любят, когда испытывают только теплоту, желание, а мужчинам врут, что любят – когда от них чего-нибудь да нужно. А женщины смотрят на вещи трезво, они знают, что никто их так уж особенно и не любит. Они привыкли обходиться без любви».

Привыкли. Только по воскресеньям, во время семейного обеда, очень громко кричат на детей и на мужа. Это такой способ справляться с печалью. С помощью скандала-карнавала.

Он кричит

Судьба «Ульяновского комсомольца»

Олег Кашин

I.

Вначале – задачка для викторины юных эрудитов: назовите, пожалуйста, единственную в России провинциальную газету, которой удалось превратиться в большое массовое общенациональное издание. В России такая газета одна, поэтому угадать несложно. Минута на размышление.

А пока размышляете – я с вами поделюсь одним воспоминанием. Я хорошо помню, как в первый раз отказался идти туда работать. Они искали редактора отдела политики, а я искал работу, и, наверное, это могло стать судьбой, потому что ну вот представьте – осень, дождь, вы, такой несчастный и безработный идете по улице, и тут звонок:

– Олег, здравствуйте, мы с вами не знакомы, но мы обязательно сработаемся! – женский голос, вполне приятный. – Я так рада, что вы будете нашим начальником. Все рады. Скажите, пожалуйста, когда вы выходите на работу?

Я переспросил, не ошиблась ли девушка при наборе номера. Оказалось – нет, не ошиблась, просто, видимо, ее начальство еще не успело сообщить мне эту важную новость, и «если что, я вам ничего не говорила».

Когда (часа через полтора) девушкино начальство мне позвонило, я, как и обещал, сделал вид, что не знаю, зачем меня приглашают поболтать. Записал адрес и поехал на встречу, которая могла бы стать (и, по большому счету, стала) началом прекрасной дружбы. Редакция в те времена сидела в самом центре Москвы – на углу Маросейки и Лубянского проезда, в бывшем здании ЦК ВЛКСМ, и редакционное начальство очень гордилось тем, что занимает именно этот намоленный поколениями комсомольцев офис. Когда через год они переедут в другое намоленное здание, в бывшую редакцию «Ведомостей» около метро «Водный стадион», станет понятно, что к выбору помещений они относятся очень тщательно, и черт его знает, может быть, в этом и заключается секрет их сенсационного успеха.

В том, что сенсационный успех этой газеты таит какую-то страшную и тщательно оберегаемую тайну, я не сомневался с самого начала. Я и на встречу-то эту ехал не столько устраиваться на работу, сколько узнать, хотя бы взглянуть, как там у них все устроено. Встретились, долго разговаривали. Им действительно был нужен редактор политотдела, и они даже были готовы хорошо платить. Но ощущение неприятной тайны, скрытой за присущими собеседованию с ищущим работу реверансами и улыбками, с каждой минутой разговора усиливалось. Наконец, я нащупал эту тайну. Спросил, что будет, если вдруг я сделаю что-то не так – опоздаю к дедлайну, упущу сенсацию или что-то в этом роде. Собеседник сделал испуганное лицо и сказал, что он бы на моем месте не стал бы совершать таких ошибок, иначе со мной будет разбираться самый главный начальник.

– А как он разбирается? – спросил я. – Штрафует?

– Ах, если бы штрафовал, – ответили мне. – Он кричит!

II.

Внутриредакционный тоталитаризм («Он кричит!») – наверное, неизбежное свойство русского таблоида. Знаменитые квартирные кредиты, обеспечивавшие приезжих репортеров жильем и навсегда привязывавшие их к месту работы (уволишься, когда расплатишься) – это уже из области ветеранских рассказов; в какой-то момент стало ясно, что привязывать сотрудников к газете вредно для самой газеты. С тех пор кадровая текучка стала корпоративной идеологией, и теперь репортер, проработавший в газете хотя бы год – уже ветеран. Круглосуточный (два часа на сон) фултайм, увольнения за опоздание с обеденного перерыва и так далее – «обыкновенный журналист», завсегдатай кафе «Маяк» и пользователь ЖЖ к такому, конечно, не готов, так что в этой газете работают только необыкновенные журналисты, почти гастарбайтеры.

Эту редакцию можно сравнить с кукольным театром Карабаса-Барабаса, с потогонной фабрикой типа «в соседнем доме окна жолты», – но только не с редакцией. Если о сокращениях в «Коммерсанте» сейчас говорит «вся Москва», то о настолько же масштабных сокращениях в этой газете Москва не говорит и не знает – элементарно потому, что в этой редакции ни у кого нет знакомых.

III.

Минута на размышление между тем истекла, и если ни у кого нет правильного ответа, то я его открою. Газета «Ульяновский комсомолец» (с 1990 года – «Молодежные вести»), издававшаяся на протяжении всей советской эпохи, к середине девяностых впала в ничтожество и, вероятно, тихо закрылась бы, если бы в 1995-м ее не купил (на деньги, взятые в кредит) выпускник журфака МГУ Арам Габрелянов, который переименовал «Молодежные вести» в «Симбирские губернские ведомости» и превратил их в первый в Ульяновске таблоид.

Судя по воспоминаниям современников, это было что-то вроде невзоровских «Шестисот секунд» – в редакции работала настроенная на милицейскую волну радиостанция, и, когда что-то происходило (убийство, драка, пожар), редакционная машина выезжала на место происшествия, часто оказываясь там раньше милиции (журналисты даже помогали милиционерам – отдавали им найденные вещдоки, стреляные гильзы и т. п.). Кроме того, в самой милиции и в больнице скорой помощи у газеты были осведомители, получавшие за информацию какие-то деньги. Уже через год у «Губернских ведомостей» был тираж 300 тысяч экземпляров – по одному экземпляру на четырех жителей Ульяновской области, то есть каждая ульяновская семья читала газету Габрелянова. Ничего подобного тогда не было нигде.

Когда газета начала зарабатывать, Арам Габрелянов начал тиражировать модель городского таблоида – вначале в самом Ульяновске появилось выходящее дважды в неделю дочернее по отношению к «Губернским ведомостям» «Местное время». Потом своя версия «Местного времени» начала выходить во втором по величине городе области Димитровграде, потом империя стала расти вверх и вниз по Волге, появились «Ведомости Нижегородской губернии» и «Ведомости Самарской губернии». Потом – «Местное время. Екатеринбург», «Ростовский курьер», «Красноярский комсомолец». В 1997 году появились «Московские ведомости». К началу двухтысячных общий тираж газет Габрелянова приблизился к миллиону, и в развитии империи наступил новый этап – все газеты объединились под новым брендом.

Название Габрелянов придумал сам – «Жизнь».

IV.

Газета «Жизнь» – это уже имя нарицательное, «газетажизнь». Ток-шоу Андрея Малахова – это «газетажизнь», журналы «про звезд» (Hello! OK, StarHit и т. п.) – это «газетажизнь», и даже газета «Твой день», возникшая два года назад после разделения «Жизни» на два издания (ежедневное и еженедельное), – это тоже «газетажизнь». Называть «Твой день» «Твоим днем» так никто и не приучился. Формат «Жизни» был полностью, вплоть до логотипа, верстки и рубрик («Bizarre» о шоу-бизнесе стал «Баzzzаром», «Dear Deidre» о сексе – «Дорогой Инной» и так далее) позаимствован у британской The Sun – разумеется, без разрешения; англичане так обалдели от наглости русских, что даже не стали судиться, отнеслись к «Жизни» как к проявлению каких-то совсем экзотических форм жизни, а между собой (так, по крайней мере, рассказывают) англичане называли габреляновский таблоид «Sunskaya» – как марку водки. Когда в 2006 году такой же трюк «Жизнь» (уже еженедельная, «Жизнь за всю неделю») попыталась повторить с другим английским таблоидом, News of the World, халява кончилась – англичане предъявили газете претензии, и логотип с версткой пришлось срочно менять.

Разделение «Жизни» на собственно «Жизнь» и на «Твой день» в 2006 году – это, очевидно, высшая точка расцвета империи Габрелянова (он к тому времени был уже совладельцем издательского дома; половину акций купил фонд UFG Private Equity покойного ныне бывшего министра финансов Бориса Федорова). До того момента «Жизнь» воспринимала всерьез только ее аудитория, а все остальные (коллеги, власти, рекламодатели) относились к таблоиду примерно так же, как англичане из The Sun – как к курьезу, не замечая, что по качеству добываемой информации и оперативности (ну да, было много джинсы и выдумки, но были же и настоящие сенсации) бывший «Ульяновский комсомолец» уже догнал, а кое в чем и обогнал взрослые федеральные газеты. «Мне запомнилось, – хвастался мне в интервью главред „Твоего дня“ Тимур Мардер, – как мы снимали Медведева у Аллы Пугачевой. Было новоселье, приехали Медведев, Кожин – у нас шикарный репортаж выходил. Прямо из дома напротив снимали – как они шторы рассматривают, решетки. Вот это работа. Это кайф, когда они все открыли газету – а там „А-а-а!“. Никто не знал, никто, все это под грифом „секретно“».

«Кайф» – самое точное слово, которым можно обозначить качество тогдашней «Жизни». Во время очередной пресс-конференции президента Путина в 2006 году фотограф «Жизни» с помощью дальнобойного объектива снял блокнот Путина, обнаружив в нем несколько строчек Омара Хайяма, – и когда остальные газеты пересказывали слова, которые слышали все, «Жизнь» даже из официоза сумела выжать симпатичный эксклюзив (недоброжелатели говорили, что идею с блокнотом «Жизни» подсказала тогдашняя пресс-служба Кремля, но это неправда, сами придумали). Менее симпатичный, но гораздо более показательный эксклюзив у «Жизни» получился тогда же с Александром Калягиным. Весной 2006 года в газете вышла заметка (фактуру предоставил информатор в райотделе милиции) о том, что Калягина вызывали для дачи показаний по делу о попытке изнасилования, – какая-то девушка утверждала, будто худрук театра Et Cetera предлагал ей роль в обмен на секс. Калягин обиделся, подал в суд, еще не понимая, с кем связался. Через полгода в «Жизни» появилась новая публикация про «поклонницу из Омска», с которой Калягин занимался сексом по телефону. «Мне казалось, что я попала в сказку. И первой мыслью было – никто никогда не поверит, что он сам звонил мне. Я включила запись на сотовом телефоне, чтобы потом еще и еще раз услышать его голос, – делится Катя. – Он говорил со мной, как с любимой женщиной, его голос дрожал, я чувствовала, как он возбуждается… Он говорил, что находится один в комнате, что перед глазами у него мой образ. И вдруг попросил меня представить, как мы с ним занимаемся любовью. Я немного растерялась, но он неожиданно вошел во вкус. Спрашивал, в какой позе я люблю заниматься сексом, побрито ли у меня интимное место и многое другое, о чем я даже не могу говорить. Это было похоже на секс по телефону».

Чем закончился суд и был ли он вообще, никто не знает. А выражение «раскрой п… ду» (на сайте газеты была выложена аудиозапись, разошедшаяся в те дни по всему интернету) до сих пор стойко ассоциируется с народным артистом Калягиным.

V.

Расцвет неизбежно сменяется упадком. Символ сегодняшней «Жизни» – дворец Максима Галкина в деревне Грязи, строительство которого знаменитый пародист и жених Аллы Пугачевой заморозил в связи с кризисом. Скандалов, подобных калягинскому, и подвигов папарацци, подобных Медведеву в гостях у Пугачевой, давно нет – все больше причесанных историй про селебритиз, явно согласованных с героями, да трэш из регионов типа «мертвая женщина родила живого ребенка». Даже фирменная и самая этически неоднозначная тема «Жизни» – артисты на больничной койке (фотографии умирающей Любови Полищук газета решилась опубликовать только под видом письма читателя, якобы случайно сфотографировавшего актрису за несколько часов до смерти, а репортера, пробравшегося в палату к Николаю Караченцову, от суда Линча спасает, кажется, только то, что никто не знает, как его зовут), – тоже давно сошла на нет. Репортаж о сделанной Эльдару Рязанову операции проиллюстрирован парадным портретом режиссера и выдержан в очень спокойных тонах.

Это уже не хулиганский таблоид, это газета для семейного чтения, дорожащая отношениями со своими потенциальными героями. Один репортер «Жизни» рассказывал мне, что получил премию за сделанные в женском туалете какого-то клуба фотографии известного депутата Госдумы, целующегося с явно несовершеннолетней девушкой, – но материал не был опубликован, побоялись. Два года назад Тимур Мардер в том же интервью бравировал тем, что у «Жизни» есть только две запретные (он говорил – «святые») темы – Президент и Патриарх, теперь же «святых» тем стало критически больше. «Жизнь» стало неинтересно читать – а что может быть хуже для таблоида?

VI.

«Жизнь» – единственный в России полноценный таблоид. О том, что считающаяся ее конкурентом «Комсомольская правда» только имитирует таблоидный формат, оставаясь официозным изданием, пишут и говорят давно, чтобы было понятно – вот свежий пример. «Необычную находку обнаружили строители, ведущие ремонтные работы у гостиницы „Украина“, – сообщает „Комсомолка“. – Между набережной им. Тараса Шевченко и гостиницей они заметили неизвестно откуда появившийся за ночь холмик свежевскопанной земли с воткнутым в него крестом. Стали копать, и точно – в земле обнаружился настоящий гроб. Добротный, длиной 140-160 сантиметров, он был обтянут украинским флагом – так, как обычно делают, хороня военных». Настоящая городская страшилка, правда? На самом деле – замаскированный под страшилку отчет о мерзковатой акции молодежного движения «Россия молодая», устроившего в Москве потешные «похороны Ющенко».

Отсутствие конкуренции мешало «Жизни» всегда. Отсутствие воздуха начало мешать недавно и это вполне может стать для газеты фатальным. Таблоид немыслим без инициируемых им реальных скандалов, причем с участием не столько звезд (пусть даже Калягина), сколько политиков, чиновников, олигархов. Бульварная пресса – элемент нормального гражданского общества, и если народный артист говорит незнакомой девушке «раскрой п… ду» – то виновата в этом не газета, а сам народный артист, газета же как была ключевым элементом современной национальной культуры, так и остается им, нисколько не считаясь с тем, нравится она вам или не нравится. Мы же, вместо того чтобы понять, что из одних «Ведомостей» газетное пространство состоять не может, продолжаем спорить о том, права ли «Жизнь», когда публикует фотографии умирающей артистки.

Да успокойтесь вы, она их давно уже не публикует.

VII.

А работать в «Жизнь» я так и не пошел. Спустя год после той встречи на Маросейке на правах приглашенного автора начал писать для «Жизни» колонку, но быстро убедился, что, во-первых, святых тем у газеты больше, чем две, и, во-вторых, – ну, прямо скажем, нет на свете ни одного человека, который читал бы таблоид ради авторских колонок. Расстались мы при этом друзьями, и даже когда прошлым летом «Жизнь» напечатала фальшивое интервью со мной (в нем я, назвавшись другом певицы Земфиры, рассказывал шокирующие подробности о ее любовной связи с Романом Абрамовичем), я даже не обиделся – ну да, они такие, как будто бы раньше я этого не знал.

Понятно, что я просто люблю их и потому вряд ли объективен. Но когда питаешься одними тортами, всегда хочется соленого огурца, и когда в одних газетах пишут, что «в качестве госпомощи, дающей право ЦБ направить наблюдателя в банк, названы кредиты Внешэкономбанка на рефинансирование внешнего долга, субординированные кредиты ВЭБа и ЦБ, депозиты Минфина, а также право на привлечение беззалоговых кредитов от ЦБ на срок до полугода», кто-то обязательно должен писать, что «в томительном ожидании свадьбы с фигуристом Виталием Новиковым Жанна Фриске в очередной раз доказала, что готова на все ради любимого и заветного штампа в паспорте». Нельзя нарушать законы равновесия.

Много улыбающихся лиц

Ночь перед похоронами Патриарха Алексия II

Дмитрий Данилов

Спрашиваю у милиционера:

– А где тут начало очереди?

– В смысле, конец очереди?

– Ну да, в общем, куда в очередь становиться?

– Это вам надо сейчас на другую сторону Волхонки перейти, и идите во-он туда (показывает в сторону Кремля), до Колымажного переулка. Там увидите.

– Так далеко? И куда эта очередь идет?

– Вниз, потом по набережной, потом вокруг храма. Большая очередь. На всю ночь, думаю.

Я ни разу не видел Патриарха Алексия воочию, только по телевизору. Не был на патриарших службах, не принимал от него Причастия. Хотя нас с ним разделяло никак не больше двух рукопожатий (в данном случае уместнее сказать – благословений), я никогда не слышал рассказов о личности Патриарха от людей, с ним знакомых. Как-то так получилось. Поэтому у меня не было сколько-нибудь отчетливого личного отношения к нашему предстоятелю. Просто большой церковный начальник, находящийся где-то там, на невообразимой иерархической высоте. Да, конечно, почти вся моя сознательная (не очень, конечно сознательная) христианская (ну, это тоже огромное преувеличение) жизнь до позапрошлой пятницы проходила под его административно-каноническим руководством, но это было для меня неким отвлеченным пониманием, не затрагивавшим, извините за выражение, «струны души». Должен со всей откровенностью признаться (хотя, не сомневаюсь, многие мои единоверцы меня осудят): узнав о кончине Патриарха, я не почувствовал какой-то особой скорби. Скорее, некий специфический холодок, который ощущаешь от ухода кого-то или чего-то с очень давних пор привычного, и мыслишка на заднем плане – что теперь будет?

И все же вечером в понедельник, накануне похорон, я решил пойти в храм Христа Спасителя и попрощаться с Патриархом.

Девять вечера. На Волхонке оживленно. Люди ходят туда-сюда, по одиночке и мелкими группами. Дикое количество милиционеров. Дикое количество цветочных торговцев. Они ходят по тротуару и пристают к прохожим – цветы, цветы, розы, покупаем цветы. И у них покупают – по два цветка, по четыре, иногда – целыми букетами.

На углу Волхонки и Колымажного – тот самый конец (или начало) очереди. Встаю. В этой очереди придется простоять много, много часов.

Очередь движется не сплошным потоком, а методом «накопления и перебежек». Милиция создала на всем протяжении маршрута заслоны, у каждого из которых накапливается толпа, впереди – свободное пространство. Когда впереди идущая толпа проходит дальше, заслон открывается, и происходит коллективное продвижение вперед, до следующего заслона. Потом ожидание и следующая перебежка.

Подходят все новые и новые люди. Когда нас накопилось достаточное количество, милиционеры отодвинули железное заграждение, и мы быстрым шагом переместились на улицу Ленивка. Еще несколько минут – и дальше по Ленивке. Еще минут десять – и вот наша небольшая толпа уже выходит на Пречистенскую набережную.

Люди в очереди молчат. И не выражают никаких эмоций. В телевизионных репортажах о прощании народа с Патриархом показывали рыдающих женщин, которые с трудом могли говорить, я ожидал увидеть что-то такое – рыдания, эмоции, скорбь. Нет, ничего такого я в этой очереди не увидел. Более того, я увидел нечто совсем другое. Но об этом потом.

Люди стоят, молчат, готовятся терпеть долгое ночное стояние. Откуда-то сбоку к очереди пристроились двое парней, кажется, слегка пьяных. Переговаривались между собой, курили (больше никто не курил). И так же быстро куда-то исчезли.

Еще немного продвинулись по набережной в сторону храма. Какая-то женщина в телефонном разговоре высказала предположение, что успеем до закрытия метро. Ну, это вряд ли. Хотя темпы движения обнадеживают.

Еще постояли, еще продвинулись, и еще раз. Время стояния каждый раз увеличивается, пройденная дистанция каждый раз все меньше. Прошли несколько шагов – и стоим.

Понятно, что к закрытию метро не успеем.

Когда же, думаю, запоют. В таких случаях (очередь в храм на поклонение какой-нибудь святыне, крестный ход и тому подобное) всегда поют. Всегда находится группа женщин, которая начинает петь, обычно «Богородице Дево, радуйся». А тут что-то народ молчит и молчит. Уже часа полтора стоим, и все никак не запоют.

Наконец, запели. Где-то чуть сзади, совсем близко, группа женщин не очень стройными голосами запела «Богородице Дево, радуйся». Потом – «Радуйся, Радосте наша».

Продвижение совсем застопорилось. Какое-то почти топтание на месте. На противоположном берегу реки – Театр эстрады, на нем неоновая надпись – «Театр Эстрады», мы топчемся напротив этой надписи, когда же мы ее преодолеем, когда же она останется позади… Никак. Все время эта надпись напротив.

Не переставая шел совсем мелкий, моросящий дождик, то слегка усиливаясь, то сходя на нет. Я все ждал, когда же кто-то скажет подходящую к случаю пошлость, и вот, наконец, дождался. Какая-то женщина вполголоса сказала: как будто природа плачет. Нет, конечно, без этих слов никак нельзя было обойтись.

Три часа уже стоим. Уже довольно сильно ощущается физическое неудобство этого стояния в плотной толпе. Холодно. И что-то совсем не двигаемся. Маячат на другом берегу реки светящиеся буквы «Театр Эстрады».

Толпа то и дело меняла конфигурацию (кто-то, не вытерпев, уходил, кто-то продвигался вперед). Поющие женщины постепенно оказались рядом. Три женщины лет пятидесяти. Репертуар их к этому моменту значительно расширился – в нем появились «Отче наш», «Достойно есть», «Царю Небесный» и даже «Пресвятая Троице, помилуй нас», «Да воскреснет Бог» и «Упование мое Отец», что уж совсем редкость в подобных случаях.

Пение «Царю Небесный» давалось женщинам довольно плохо. На словах «иже везде Сый» и «и жизни Подателю» они забирали на полтона выше, и строгий напев шестого гласа приобретал какие-то неуловимо кликушеские черты. Признаюсь, я даже почувствовал некоторое раздражение. Грешен, что поделаешь.

Наконец, неоновая надпись осталась позади. Очень медленно, редкими короткими продвижениями, мы приблизились к пешеходному Патриаршему мосту. И окончательно встали.

Появление поющих женщин как-то оживило обстановку в толпе. Тут и там возникали короткие диалоги. В основном, обсуждали перспективы стояния. О метро уже никто не говорил, оно благополучно закрылось. Теперь обсуждали, попадем ли вообще в храм – доступ закрывался в семь утра.

– По грехам нашим стоим, – сказала одна из певших женщин, и улыбнулась.

– Точно, по грехам нашим, – ответила другая женщина, тоже из певших, и тоже улыбнулась в ответ.

– Если бы без грехов были бы, давно бы уже прошли. Давно бы уже домой поехали.

– Те, которые без грехов, они сразу проходят, а мы стоим, по грехам нашим стоим, – и они опять заулыбались, даже чуть ли не засмеялись.

Они еще немного попели, а потом одна из женщин стала читать Псалтырь. Она читала не как принято в храме, не пономарски-монотонно, а «с выражением», что придавало происходящему несколько сюрреалистический оттенок.

Кто-то спросил у молодого милиционера, почему возник такой затор. «Наверное, кто-то там приехал, – ответил милиционер. – Какой-нибудь, может, депутат проснулся и вспомнил, что надо бы в храм заехать. Сейчас, постоит полчаса или часик, уедет, и дальше пойдете». И опять все заулыбались.

Еще немного продвинулись, метра на три.

– Мне завтра на работу к восьми, – сказала одна из певших женщин с какой-то бодрой решимостью. – Ну, ничего, ничего, как-нибудь.

– А мне к девяти, – сказала другая певшая женщина. – Всем завтра на работу.

Потом они стали обсуждать, во сколько закрывается и открывается метро, были высказаны предположения, что закрывается оно в полвторого, а открывается в четыре тридцать. Сразу видно, совсем женщины не знакомы с реалиями ночной Москвы.

Окружавшая меня толпа (кроме, пожалуй, этих трех женщин, которые выделялись своим пением) выглядела очень светски. Модно одетые женщины. Молодые щеголеватые парни менеджерского вида. Осанистые мужички с видом крепких хозяйственников. Разнообразный «офисный планктон». Молодых и среднего возраста больше, чем пожилых. Очень светская, повторюсь, толпа, проявления специфической «православной субкультуры» практически отсутствуют. Не буду делать из этого каких-то выводов, просто отмечаю как довольно неожиданный для меня факт.

Со стороны проезжей части к нам подошел приземистый коренастый мужичок в кожаной кепке и, обращаясь как бы сразу ко всем, громко сказал:

– Вот вы скоро зайдете в храм, и знаете, чего я вам желаю? Я вам желаю, чтобы, когда вы войдете в храм, Патриарх воскрес! Да, воскрес и тем самым показал бы нам, как дух побеждает материю! Да, я серьезно!

Ему никто не отвечал, все как-то насупились и молчали.

– Если все мы этого сейчас вместе захотим, изо всех сил, то так и будет! Вы же понимаете, это энергетика, это совместный энергоинформационный посыл! Надо всем вместе захотеть и поверить! Давайте, давайте, вместе! Надо поверить!

И быстро ушел.

Нет, конечно, в таких случаях никогда не обходится без безумия, оно всегда найдет какую-нибудь щелочку, вот и сейчас прилетело небольшое безумие, махнуло своим совиным крылом и улетело, ну как же без этого, что ж поделаешь.

Все молчали, и только стоящий рядом со мной высокий дядька в зеленой камуфляжной куртке пробормотал: «Во чувак дает…»

Потом женщины опять запели, потом немного поговорили о перспективах успеть до семи утра. И тут впереди убрали железную перегородку, и мы прошли сразу на несколько сотен метров вперед, дошли одним махом почти до самого Соймоновского проезда, почти до поворота к храму. Все заметно оживились.

– Теперь точно успеем, – сказал дядька в зеленой камуфляжной куртке и улыбнулся.

Я все думал, что такого необычного в этой толпе, в этой нашей временной, на несколько часов, общности. Что-то такое необычное было, но я все никак не мог понять, что именно. Тут вдруг понял. Много улыбающихся лиц. С одной стороны, было понятно, что эти люди собрались здесь по случаю печального события (говорили все-таки мало, так, обменивались изредка отдельными репликами, в основном, стояли молча; поющих, кроме этих трех женщин, тоже не было). С другой – общая атмосфера этой очереди была не траурная, а какая-то бодрая, и даже ощущалась некоторая эмоциональная приподнятость. И – улыбающиеся лица. Не много, конечно, но для такого события – много.

Вспомнились слова одной хорошей песни: «Будет весело и страшно».

Вот, что-то такое во всем этом было. Весело и страшно. Эти слова хорошо отражают атмосферу этой гигантской очереди в храм, в ночь с понедельника на вторник, накануне похорон Патриарха Алексия.

Начал я с того, что у меня не было никакого личного отношения к Патриарху. Шестичасовое ночное стояние в очереди на Волхонке, Ленивке, Пречистенской набережной и Соймоновском проезде что-то в этом плане изменило, странным образом. Это, конечно, какие-то небольшие, малозаметные изменения, и все же. Лучше поздно, чем никогда.

Дальше мы двигались очень быстро. В несколько рывков одолели Соймоновский проезд, прошли сквозь рамку-металлоискатель и через досмотр охранника перед входом в храм (так, сумки на стол, мобильные, ключи выкладываем, открываем сумочку, проходите). Неприятная, конечно, процедура, учитывая контекст, но, наверное, в этом была практическая необходимость.

Описывать то, что было в храме, я не буду – все и так видели по телевизору. Тем более что я был внутри храма не больше пяти минут. Скажу лишь, что возлагать цветы я не стал. Как-то это очень по-светски, не по-монашески. Когда мы прощаемся с монахом, пусть и Патриархом, цветы как-то неуместны. Мне так кажется. Поэтому я просто остановился на пару секунд напротив гроба и сказал про себя:

Упокой, Господи, душу новопреставленного раба Твоего Алексия, Святейшаго Патриарха Московскаго и всея Руси, прости ему вся согрешения вольная и невольная и даруй ему Царствие Небесное.

Бесы 2.0

Энциклопедия скандалов в интернете

Дмитрий Ольшанский

Мой дорогой Гнусик!

Христиане говорят, что Враг – это Тот, без Кого ничто не обладает силой.

Нет, НИЧТО очень сильно, достаточно сильно, чтобы украсть лучшие годы человека, отдать их не услаждающим грехам, а унылому заблуждению бессодержательной мысли. Ты скажешь, что все это мелкие грешки. Но помни, самое важное – в какой степени ты удалил подшефного от Врага. Неважно, сколь малы грехи, если их совокупность оттесняет человека от Света и погружает в ничто. Поистине, самая верная дорога в ад – та, по которой спускаются постепенно, дорога пологая, мягкая, без внезапных поворотов, без указательных столбов.

Твой любящий дядя Баламут.

Клайв Льюис

У меня мысли разбегаются… плачу третий час… но все-таки… хочу здесь написать… Любимый… Он меня первый раз ударил, когда я сказала, что беременна. Он же предохранялся… На весь Долгопрудный меня опозорила, шлюха… Дальше еще что-то кричал, я не запомнила… А вчера… вчера я убила ребенка… Ребенка, которого я так хотела подарить Ему… Я не хотела говорить Ему, что сделала это… Но утром не выдержала и сказала… Он опять ударил… Моего сына убила, гнида… Я не знаю, что делать… Я так люблю Его…

Подписался на комменты.

Всякие либерасты, педики и мамаши-кликуши любят болтать о том, что детей, мол, бить нехорошо. Развитие ребенка, хрупкие цветы жизни, индивидуальный подход, воспитание как творчество и прочий понос. А я вам так скажу, камрады. Чтобы сын вырос нормальным мужиком, а не сифилитическим либерастом – его можно и нужно бить. Меня отец в восьмидесятые ремнем порол, в армии тоже жизни учили, и теперь я за свои слова могу ответить по полной. И когда Саня мой начинает шкодничать или врать, я ему быстро все объясняю. Больше двух ударов обычно не нужно. А если кто прибежит и захочет развести тут сопли-вопли, то ищите другое место, отвечать все равно не буду.

Жизнь – это черная бездна, из которой нет выхода. Я шел так долго, я стремился, и верил, и ждал, и так долго вдыхал запахи тех цветов, тех белых лилий, что так нравятся Ей, моей Единственной. Но она выбрала молчание. Таков Ее путь, и не мне судить о нем. Но и я сделал свой выбор. Я шагну в ледяную пустоту, избавлю себя от страданий и слов. Завтра меня уже не будет в школе. Таблетки лежат справа от монитора, я вижу их, когда пишу. Не говорите мне, что я совершаю ошибку. Любые ошибки значат что-то только в том в мире, в котором я с Ней, а где Ее – нет, там лишь пустота и черная бездна. Наверное, я был лишним в этом рождении. Прощайте.

Запасся поп-корном, подписался на комменты.

Все православные попы пусть горят в своем христианском аду. Мне плевать на мерседесы, на то, как они там воруют, на все их бороды и жирные животы. Если кому-то нравится выглядеть жадным, толстым, омерзительным клоуном – дело его. Но то, что эта церковная пакость столетиями учила славян рабской покорности, разному терпению-смирению, учила покоряться господам, коммунякам, азиатским чернозверям – этого я им никогда не прощу. Арийский Волк 14 88 мне рассказывал, как они с геноссен, Русским Добровольцем и Тенью Перуна, подкараулили одну поповскую плесень, когда та выходила из своей христианской молельни. Окружили, облили бензином, зажигалку достали, но не подожгли, все-таки ментовка рядом была.

Я, в отличие от вас, недоразвитых русских трусов, вырожденцев и детей алкоголиков, на вашем собственном языке пишу грамотно. И я могу вам сообщить только одно: кончилось ваше время. Здесь теперь все принадлежит нам. И что бы вы ни орали про кавказцев, вы будете подчиняться нам и делать то, что мы вам разрешим. Кто вообще будет вас слушаться, когда вы родную семью не уважаете, родителей не уважаете, когда девушки у вас – проститутки, и даже религию свою вы забыли и простой молитвы уже не знаете. Я учусь в бизнес-школе, получаю MBA, и каждый из вас, лохов с помойки, которые у меня тут в комментах упражняются, будет ко мне на работу проситься, возьми, Джамалдин, хоть на сто долларов. Но я ни одну русскую шваль даже на порог не пущу. Идите пить пиво в подъезд и блевать, дегенераты. Россия – это моя страна.

Первыйнах! Подписался на комменты.

Каждого буржуя, нажившегося на нефти и газе, на элитной недвижимости и точечной застройке, на лекарствах, на пенсиях, на зарплатах – нужно у-ни-что-жить. Спокойно, молча, без жалости. Классовая борьба – это заслуженная расплата. Арест, конфискация имущества, уборка снега и льда на улицах, подвал, расстрел. Арест, конфискация имущества, уборка сортиров, подвал, расстрел. Арест, конфискация имущества, рытье могил для других эффективных менеджеров, подвал, расстрел. Рублевка будет одним большим могильником для успешных людей. А если успели убежать, добраться до аэропорта, вывезти и спрятать деньги – будем брать в заложники семьи. Не отдал государству миллион в течение 24 часов – на одного родственника стало меньше.

Комменты жгут!

Каждый раз, когда я возвращаюсь из «Шереметьево-2» и смотрю на эту серую, тусклую страну за окном, на копошащихся у своих «Икей» и «Лошанов» людишек, я хочу пожалеть их. То, что для меня – всего лишь мгновение, проносящееся за стеклом одного из моих автомобилей, для них – вся их жизнь, такая мучительная и пустая. Они толкаются, злятся, экономят каждую копейку, проводят годы в однокомнатных квартирах, в бетонных коробках, в очереди, чтобы получить кредит на холодильник, а потом в другой очереди, чтобы три года отдавать его. Они ничего не знают о том, как прекрасен мир, о том, как по-разному выглядят улыбки и лучи солнца в Новой Зеландии, в Патагонии, в Сен-Тропе и на Гавайях. Да, мне хочется жалеть их, несчастных. Но я не могу. Потому что каждый день, каждую минуту чувствую, как они мне завидуют. Как они хотят отнять у меня то, что я заработал благодаря своей энергии, своему чувству свободы, выдержке и нежеланию быть зависимым от других. Почему они всегда так завистливы, те, кто не хотят работать? Может им и хочется красиво страдать, выглядеть униженными и оскорбленными – но для меня они просто лузеры и нищеброды. Пока-пока, ханурики, – говорю я им и отворачиваюсь от окна к ноутбуку, на который уже пришло письмо из Форте деи Марми, от моей любимой.

Любимая, у меня деловые проблемы, – вы представляете, он мне так и сказал! Проблемы у него, видите ли! Мне так и хотелось ответить: а у меня, Бурундук, тоже есть свои проблемы, но все они из-за тебя! Я три часа ехала к нему по пробкам – по пробкам! – только чтобы услышать, что Новый год я проведу в Москве, и деньги за все, что мы вместе запланировали приобрести и что я уже так удачно купила, он мне сейчас не вернет, а вернет вроде бы через две недели, да и то половину, а вторую часть еще через пару недель, потому что у меня трудности, милая, трудности, платежи все зависли, цены рухнули, увольнения, сокращения, извини, извини, не кричи. Не кричать? Мне хотелось запустить в него стулом. А еще лучше – стулом в окно, чтоб его накрыло осколками. Но я как-то стерпела, ограничилась тем, что сказала всю правду. Ты напрасно думаешь, Бурундук, что экономический кризис – это акции, цены, прибыли, Доу-Джонс, Центробанк и пятьдесят тысяч твоих надоедливых пролетариев, воющих на цепи капитала. Все это только прелюдия к самому главному, к нашему с тобой роману, явно вступившему в фазу рецессии. Твой экономический кризис – это я, и, в отличие от невидимой руки рынка, моя требует инвестиций не только на маникюр. Попробуй спать со своими фабричными героинями соцтруда, оцени глубину их морщин, а на Новый год они отвезут тебя в Ликино-Дулево, к парализованной маме. Пойми же, проблемный ты мой Бурундук, личная жизнь тоже требует реструктуризации. Ты нерентабелен. Ты сокращен.

Надоели мужчины, которые не могут быть мужчинами, а все на что-то претендуют, хотят от меня чего-то. Я тут все подсчитала, постаралась ничего не забыть и вот что у меня получилось. Чтобы любить меня и содержать меня, мужчина должен зарабатывать 7 600 долларов в месяц. Он должен тратить на развлечения со мной минимум 1 000 долларов, еще 800 – на новую одежду, еще 800 – на питание (только «Глобус Гурмэ», другого я не приемлю), плюс минимум 1 500 долларов в месяц он будет откладывать на шикарный отдых в Хорватии. Остальные расходы с детализацией до 10-20 долларов я тоже учла, кому интересно – выложу отдельным постом. И он должен быть не меньше, чем на четвертом курсе. А кто не верит, что я этого достойна, тот идет лесом.

Аффца! Сейчас здесь будет много комментов.

Надо же, еще находятся такие кретины, которым не нравится идея отстреливать бродячих собак и прочих кусающихся тварей. А я горжусь тем, что травлю и уничтожаю блохастую гадость, ежедневно угрожающую нормальным людям! Когда я говорю «нормальные люди», я не имею в виду полоумных веганов, которых нужно давить и мочить так же, как бешеных дворняг, мышей, крыс и тараканов. Пусть построят себе резервацию и живут там со своими псами, как хотят, зоофилы, а у себя в Текстилях я никому не позволю на меня лаять.

Гафф! Гафф!

Помолясь, мы простились с матушкой Катериной и отправились к метро «Охотный ряд», разгонять содомскую нечисть. Когда мы с соратниками прибыли на место, содомитов нигде не было видно – со всех сторон только милиция и ОМОН. Возглавлявший наш поход ратник Трифон уже предложил братии разойтись по домам, но тут ратнику Феофану пришла смска, что одного содомита заметили возле памятника Юрию Долгорукому. Помолясь, мы двинулись вверх по улице. Первым содомита в разноцветной рубашке увидел Гаврила. «Опричнина или смерть!» – прокричал он для поднятия боевого духа, пока содомит бормотал что-то на странном языке, еврейском, наверное, и помахивал мятым «радужным» флажком. До прибытия милиционеров мы успели многое. Уже лишившись многих зубов, содомит все никак не хотел покаяться за свои мерзости. Но братия многотерпелива и готова к трудам очистительным. Помолясь, мы уже достали клещи и другой слесарно-столярный инструмент, и только тут милиция прервала наши деяния. Спасибо матушке Катерине, чудесным промыслом добравшейся по пробкам до РУВД. На будущий год, помолясь и благословясь, продолжим.

Ахтунг! Подписался на комменты.

Да, я был там сегодня. Я был на Марше. Выйдя на площадь в назначенный час, мы были готовы ко всему. Мы знали, что хочет сделать с нами эта власть, это всегда жаждущее слизывать теплую кровь государство. Перед нами на площади были только шинели, дубинки, щиты – и нескончаемые ряды чекистов, ментов, омоновцев, всех этих патриотов, ждущих одного приказа: «Убей!». Куда они повезут нас потом, в отделения, в тюрьмы, в подвалы, к себе на Лубянку? Мне было уже все равно. Свобода стоит того, чтобы умереть ранним утром, с гордо поднятой головой. Но, стоя на Марше, я думал не только о долге и жертве, не только о том, что всех нас повяжет гэбня. Я думал о том, с кем сегодняшним утром Россия. И в глазах каждого встреченного по дороге на Марш прохожего я видел одно: рабский страх, подчинение и трусливую злобу. Мне теперь скрывать нечего. Я ненавижу их всех. Я ненавижу быдло, недостойное глотка свободы. И я сражаюсь уже не за них. Я победил в себе Кремль, я почувствовал себя человеком, а не бараном в стойле, как все они, трусы, рабы. И это гордое чувство я уже никому не отдам.

Отдуплился! Запасаюсь поп-корном.

Как надоело офисное чмо, упорно мнящее себя покорителем гламурной вселенной. Вы что, до сих пор ходите пешком мимо Третьяковского проезда и копите на «Бентли», раз в полгода с пафосом ездите в Лондон, облизываетесь на дорогие часы вашего шефа, думаете, что сейчас модно ходить в клуб «Рай» и носить «Бриони»? Да, я могу позволить себе все это, у меня есть возможность жить так, как мне нравится, но гламур, разочарую я вас, парнокопытные вы существа, это вчерашний день! Современный молодой человек прежде всего должен быть патриотом своей страны! Бизнес инвестирует в будущее, а будущее это мы – молодые государственники, целеустремленные, спортивные, прагматичные! Шагай с нами, и вместе мы станем элитой!

Чо за бодяга. Не жгут комменты.

Первого барыгу мы нашли на кухне и я сразу отправил его в глубокий нокаут. Второй барыга спрятался в сортире. Ударом ноги высадив дверь, я макнул его в толчок. – Где товар, опарыш? – спросил я у него, но он, похоже, забыл русский язык. А может, и не знал его, поскольку черный, как и вся их гнойная банда. Оставив второго отдыхать в толчке, я пошел искать третьего, но Алексей Иванович уже нашел его в комнате и вежливо расспрашивал, понемногу освобождая поганого наркошу сначала от одного уха, а потом и от лишних пальцев на его гнусных лапах. Наркоша сначала громко визжал, но потом рассказал все. Уничтожали товар мы уже во дворе, усталые, но довольные. Неужели получится очистить город от героиновых опарышей? Тогда возьмемся и за педофилов.

Уютно устроился, жду комментов.

Когда мы придем к власти, в учебнике истории будет написано: вечная память героям освободительного движения, павшим в борьбе за спасение России от большевизма в 1941-1945 годах. Сегодня, когда наши враги празднуют свою «победу», мы склоняем головы над безымянными могилами русских воинов, сражавшихся с коммунистической тьмой. Дело их не погибло – дело их вечно живет.

Камрады! Товарищ Сталин лидирует на сайте канала с перевесом всего в 57 тысяч голосов! Надо срочно голосовать, а то либерастия перехватит инициативу. Покажем этой сволочи, что такое телегулаг, что такое настоящий, веселый 1937-й! Пулеметы НКВД не молчат! Помните, что до утра 9 мая мы должны набрать минимум 80 тысяч голосов, и тогда им будет уже сложно нахимичить так, чтобы мы проиграли. Работаем, работаем, камрады, а внедрить пенного мы еще успеем.

Меня затрахали ветераны. Сколько можно праздновать этот бесконечный праздник, перекрывать дороги, повязывать ленточки и награждать выживших из ума стариков и старух за мой счет? Эй, ребята, война закончилась 60 лет назад, мы победили, да, мне очень приятно, спасибо, но не пора ли вложить деньги и силы во что-нибудь другое, а не в этот бессмысленный патриотический маразм? Я согласен, пусть им дадут комфортные номера в домах престарелых, я даже готов отдать на это мои налоги. Но пусть хотя бы оставят в покое мой мозг и прекратят трахать его пропагандой! Уймитесь уже со своим 9 мая.

Взрыф моска! Не хватит поп-корна!

Я включаю телевизор (в гостиничном номере – дома я, конечно, не смотрю телевизор) и вижу там все тот же нескончаемый совок, который опротивел мне еще в детстве. Кому он нужен? Мне, вам, нам с вами? Точно нет. Продюсеру канала? Тоже вряд ли. Чиновникам? Им все равно, на чем деньги делать. Не-ет, этот совок заказывают пенсионеры, пенсионеры, исправно голосующие на всех выборах и сидящие перед телевизорами в своих безразмерных, пыльных, темных кофтах 1948 года пошива. Во всем мире старость – время отдыха, время удовольствия. Казалось бы, наслаждайся жизнью, катайся на роликах, путешествуй! Но нет, тупой советский старик хочет одного: отравлять себе и мне жизнь осточертевшей брехней про нравственность и посевные. Господи, жестоко так говорить, но все-таки: может, они перемрут уже все когда-нибудь, и тогда в России жизнь, наконец, переменится?

Открыл сегодня новости – и аж засмеялся от радости. Что тут можно сказать? Старая сволочь подохла. Его заслуги мы помним, и никогда не забудем. Жаль только, что он помер своей смертью, что его не судили и не казнили за все, что он для нашей страны за свою несправедливо долгую жизнь сделал. Сейчас, конечно, начнется многодневная истерика по ящику, будут рассказывать о том, какой он был великий, и мудрый, и добрый. Траур объявят, кино снимут, памятник поставят, фонд организуют, улицу назовут. Ну а я – я специально приду плюнуть на его могилу.

Комменты жгут.

Потоп на Пасху

Московское наводнение 1908 года

В пятницу на Страстной недeлe в московских газетах появилась следующая заметка:

«Вчера в Москвe-рeкe вода стала быстро прибывать. В тех местах, где река заключена в каменные набережные и имеются каменные амбразуры, вода доходит до карнизов. В других местах она выступила из берегов. Водоотводный канал переполнен, и вода затопляет соседние улицы. По Малому Устьинскому мосту езда прекращена. Вода вчера прибывала каждый час на четверть аршина. По Водоотводному каналу затоплены Водоотводная улица, Якиманская набережная и прилегающие переулки. В доме Яковлева вода затопила два подвала; по Знаменскому переулку и по части Садовников течет река. В ночь на 10 апреля по Лаврентьевскому переулку вода залила дворы и подвалы А. Г. Черновой и Н. С. Грачевой, попортив в подвалах товару на 500 руб. 100 руб. убытка во дворe дома Тимофеевой. Залиты нижние этажи всех прилегающих домов».

Так началось московское наводнение. Газетные репортеры заметили только центр города, но об окраинах в прессе еще не было указаний. Свeдeния из Дорогомилова, правда, попали в «Русское слово», но тут появилось какое-то странное фельетонное описание. «Картина набережных, – говорила газета, – получалась совсем венецианская. Поминутно встречаются лодки с пассажирами, возвращавшимися из церквей с зажженными свeчами, совсeм, как на Большом канале в Венеции. Только не было серенад». Русский человeк любит смеяться над несчастием ближнего.

Но уже на следующий день получались результаты далеко не комические. Набережная реки Москвы и Водоотводного канала представляли из себя сплошное водное пространство. Залиты были всe прилегающие к набережным улицы и переулки, около каждого моста были большие озера, в которых извозчичьи пролетки уходили по колеса. Плавали лодки и плоты и лишь изредка попадались смельчаки, идущие по пояс в водe. У мостовых озер образовались извозчичьи биржи, гдe работали ломовики, перевозя самую разношерстую публику.

Из воды еле виднeлись фонарные столбы, а во многих мeстах деревянные перила были сломлены напором воды. С переулками сообщались с помощью лодок, но это было чрезвычайно опасно, так как лодки уносило по течению. А по рeкe неслись огромные бревна, стога сeна, дрова, какие-то большие кадки, части крестьянских построек и цeлые избы. В 2 часа дня понеслась цeлая баржа, которая сломалась у быков Бородинского моста. Отрeзанные водою, обитатели затопленных домов махали своим родственникам носовыми платками. У Краснохолмского моста были залиты склады Окского товарищества, хотя удалось вывести находящиеся там пароходы из канала в рeку. Затоплено было много фабрик и заводов на Ивановкe.

У Чугунного моста на Балчугe были проложены плавучие мостки к торговым помeщениям, которые были наполовину забаррикадированы. У Крымского моста плыли парниковые рамы, а слeва на залитых полях виднeлись громадные горы снeга. Они, между прочим, защищали от затопления пустующий завод Бромлея. Плыла масса дров; их ловят босяки баграми.

На набережной пожар. Это горeли постройки фабрики Бутикова, но пожарные не были в состоянии подъехать к очагу огня и работали с сосeдних зданий. Все Дорогомилово было залито водою и отрезано от города. Направо от моста образовалось нeсколько островков с строениями, здeсь впервые появилась полиция у Бородинского моста, было выслано немного лодок, но гребцы оказались совершенно неумeлыми людьми. Затeм вода затопила сахарный завод Геннера на Бережках, гдe убытки насчитывались в нeсколько сот тысяч.

Под Новодeвичьим монастырем были затоплены дома огородников и причта церкви Тихвинской Божьей Матери, что в Лужниках. Люди, скот и экипажи – всe перебрались на чердаки. В Воспитательном домe были затоплены амбулатории и подвалы с кухонными помeщениями. Затeм вода, затопив Лаврушинский переулок, подошла к Третьяковской картинной галереe и проникла в подвалы и котельную. Тут вторично была проведена мeра администрации – работало 20 саперов с офицером.

У Кокоревки была выстроена большая баррикада, но она не помогала, так как вода перешла ее и бульвар у Чугунного моста был залит. Спасательная станция у Москворeцкого моста была вся в водe. Цeлое море воды стояло у Большого Каменного моста. Вода зашла в Александровский сад, гдe уже не было переeзда. У дома Протопопова воздвигали предупредительные заграждения и вода стояла на уровнe с правой набережной близ храма Христа Спасителя.

Очевидцы при этом описывали такие картины.

У Бородинского моста раздаются отчаянные крики.

– Братцы, помогите, помогите!

Народ тeсным кольцом обнимает рeку.

Весла не дeйствуют, уключины потеряны, лодку бросает из стороны в сторону. Желтая куртка по-видимому желает сохранить спокойствие. Рабочий бросается из стороны в сторону. Лодка кренится.

Многие крестятся, но помочь нечeм. На мосту суета.

Быстро опускают веревку со спасательным кругом, стараясь направить его в сторону лодки, рабочий ловит его, но волна относит. Круг снова бросают. Потеряв надежду захватить веревку, рабочий крестится и бросается вплавь. Послe долгой борьбы веревка у него в руках. Его тащат к берегу, но о ужас! Веревка рвется…

Еще некоторое время несчастный борется на глазах у тысячной толпы, с замиранием сердца следящей за его движениями. Видишь, как он теряет силы и все больше и больше погружается в воду. Осталась одна голова и концы рук. Еще нeсколько мгновений и голова и руки скрылись, заходили круги, образовалась бурчащая воронка.

Один потерпeвший рассказывал о себe слeдующее:

– Я и мои домашние, хотя вода и наполнила весь нижний полуподвальный этаж нашего маленького одноэтажного домика на Овчинниках, утeшали себя всякими надеждами, но через полчаса вода просочилась через пол. Тогда мы бросились убирать одежду, легкие вещи. Через полчаса в комнатах было на четверть воды, вошедшей уже со двора. Приходилось заботиться о собственном спасении, но выхода из квартиры не было. Оставалось одно: отыскать во дворe по пояс в водe лeстницу и приставить к крышe. И вот мы, дрожа от холода и сырости, на крышe. Того и гляди, что весь дом сорвет вмeстe с нами. Кое-как мы сняли с петель ворота, сколотили плот и поплыли, но он перевернулся и вот мы опять в водe. Отсюда кое-как мы добрались во второй этаж каменного дома, гдe и спаслись.

В чем же выразилась помощь в такой бeдe населению со стороны Городской Управы?

Городской голова Гучков вмeстe со своим товарищем и одним из членов управы лишь объeзжал затопленные мeстности и расспрашивал о положении затопленных зданий.

Городская Управа организовала помощь потерпeвшим, но, как говорится, гром не грянет – мужик не перекрестится. Помощь поступала туго. Заботились об увеличении числа лодок и снабжении их хорошими гребцами, но ни того, ни другого не находилось. Нeсколько помогли лишь пожарные и военные команды.

А между тeм была в водe вся городская электрическая станция на Раушской набережной. Вода в ней наполнила подвалы и повредила машины. На станцию были присланы саперы, но уже слишком поздно.

Впрочем, были и единичные случаи распорядительности. Так, в то время, как Городской голова находился на Бородинском мосту, к нему подошел нeкто г-н Бергер и предложил свои услуги в качествe добровольца для спасения погибающих. По его словам, в Германии широко применяется спуск веревок с петлями с мостов до самой воды. Утопающие имeют возможность захватить петлю и держаться. Немедленно были размещены такие веревки.

Околоточный надзиратель 1 участка Якиманской части, Ушколевич, отважно и не задумавшись, бросился в воду на набережной у Малого Каменного моста в водоворот и спас утопающего и унесенного на возу водоворотом крестьянина с матерью.

В общем, общая затопленная площадь Москвы равнялась приблизительно 4 миллионам кв. саженей и было затоплено около 3 000 зданий с 200 000 жителей. Только поздно ночью с пятницы на субботу было получено извeстие, что вода в Москвe-рeкe пошла на убыль. В концe второго дня Пасхи, 13 апрeля, уровень воды понизился до 3 аршин. Рeка Москва почти на всем протяжении города вошла в берега. Яуза приняла свой обычный вид. Лишь Водоотводный канал покрывал правый берег на протяжении от М. Чугунного моста до Стрeлки, оставляя обширную площадь суши возлe Каменного моста. Вода частью покрывала берег и около Кокоревки.

Послe спадения воды картина разрушения от наводнения поражала своею грандиозностью.

Многие дома были полуразрушены, заборы и массивные ворота сломаны и унесены. Поломаны уличные фонари, желeзные перила набережных, мостовые исковерканы; в одних мeстах они были покрыты густым слоем ила, в других – рeчным песком, а были и такие площади, которые блистали чистотой и булыжник в них оставался отполированным. Всюду валялись бревна, доски, лодки, плоты, лежали кучи навоза и ила. Кустарники в садах были покрыты рваною бумагою, запутавшимися пучками соломы и сeна. Многие большие деревья были вырваны с корнем и валялись вблизи.

В подвальных и нижних этажах в уровень с мостовой стояла вода и самая разношерстая публика выкачивала ее пожарными насосами, разными трубами, да и просто ведрами. Наводнение захватило пятую часть территории всей Москвы. Было залито 15 полицейских участков и пострадало 60 000 человeк, из которых 35 000 принадлежало к неимущему классу. Общий убыток от наводнения простирался приблизительно от 20 до 30 миллионов. Нeкоторые промышленные предприятия понесли колоссальные убытки от залитого в подвалe товара: на Прохоровской мануфактуре был убыток до 300 000, у Цинделя – до 500 000, на сахарном заводе Геннера – до 250 000, в складах Корганова – свыше 100 000.

По собранным тогда официальным свeдeниям, при наводнении погибло, впрочем, лишь 9 человeк. Появились и любители чужой собственности, своего рода пираты, но были разогнаны саперами.

Такова статистическая сторона московского наводнения.

Хотя в среду на Пасхe вода уже почти совсeм спала, но в три часа пополудни она снова поднялась на два с половиною аршина. Она долго держалась в низменных частях берега Водоотводного канала и не давала себя выкачивать. Ночью подъем воды был еще сильнeе. В четверг она снова спала на пол-аршина и даже набережная Водоотводного канала совсeм освободилась от воды.

В пятницу на Пасхe наводнение окончательно прекратилось. Интересно, что перед началом спада воды на рeкe появилось много водяных пузырей – слeд того, что в рeку поступила земляная вода вслeдствие оттаиванья почвы, а потом появилась на рeкe обильная пeна.

В московских газетах промелькнуло тогда множество эпизодов из жизни пострадавших. Самые характерные из них слeдующие:

1) В среду на Пасхe около трех часов какой-то мужчина, видно, нетрезвый, с Раушской набережной свалился в воду. Быстрое течение понесло его по направлению к Воспитательному дому. Москворeцкий мост и набережные были полны народу. Раздались мольбы о помощи. Матрос мeстной спасательной станции спустился в лодку. Чтобы ее не унесло течением, к ней был прикрeплен канат. Лодка двигалась медленно. Борьба с волнами продолжалась нeсколько минут, показавшихся для зрителей цeлою вeчностью. Долгое время на поверхности воды еще виднeлась голова. Потом все исчезло. Матрос принужден был возвратиться обратно.

2) Торговец К. организовал своими силами спасение погибавших и своими руками спас 5 человeк.

В домe Шабат на Софийской набережной, сплошь заселенном мелким столичным людом – ремесленниками, торговцами, мастеровыми, – разнесся слух, что в овощной лавкe, приютившейся в нижнем этажe, залило всю семью лавочницы. Четверо дeтей, больной муж и больная родственница – нeмая от рождения – забились на верхние полати и отсюда им нeт выхода.

Несутся раздирающие душу крики…

К. наскоро сколачивает плот из первых попавшихся под руку досок и пускается на этом плоту к злополучной лавкe. Окна залиты на три четверти; остается не болeе полуаршина свободного пространства, чтобы проникнуть в эту квартиру.

Наскоро дeлаются мостки и по ним вытаскивают волоком дeтей и двух больных.

Невдалекe казенная винная лавка.

Разносится слух, что сидeлица этой лавки, г-жа Ж. не хочет выходить, хотя лавка уже вся в водe.

Она забилась на самую верхнюю полку и оттуда кричит, что убьет каждого, который будет ее принуждать выйти. Бeдная женщина сошла с ума от ужаса.

Общими силами организуют спасение. Кое-как проникают в лавку и чуть не насильно выносят сидeлицу. Ее отправляют в психиатрическую лeчебницу.

Как выяснилось, г-жа Ж. просидeла на полкe без пищи почти двое суток.

3) Наступила Святая ночь. Обитатели затопленных Овчинников, отрeзанные от всего земного водою, рeшили встрeтить великий праздник.

Староста мeстной Михаило-Архангельской церкви с семьею и нашедшей в его домe приют семьей дьякона, псаломщика и трапезника вышли и размeстились на крышe.

Раздался удар кремлевского колокола и за ним Москва наполнилась торжественным гулом.

Раздалось пасхальное пeние с окруженного водою дома.

Кончили пeть, а с сосeднего дома, тоже затопленного, несется та же святая пeснь в честь Того, к Кому люди обращались с молитвою в страшные ночи разлива.

Христос Воскресе! Воистину Воскресе!

И со слезами на глазах, в непривычной обстановкe встрeчавшие праздник люди на крышах начали христосоваться.

Несчастье сблизило людей.

Кулич и пасху по лeстницe и по плоту перевезли к дому причта, гдe находился в мезонинe священник, который освятил с молитвою через окно кулич и пасху святою водою, оставшеюся от крещения.

Часть кулича и пасхи оставили священнику, питавшемуся трое суток лишь черным хлeбом, остальное благополучно доставили назад, на крышу.

И надо было видeть, с каким чувством благоговeния разговлялись люди этою пасхою!

4) В домe Хухрина в Дорогомиловe в полуподвальном этажe жила молодая чета – портной К. с молодою женою. Думая побывать у заутрени и сходить к плащаницe они улеглись спать пораньше. Вода бурлила в Москвe-рeкe, рассказывают они, но несчастья мы не ждали. Через нeсколько часов наша маленькая собачонка Амишка разбудила нас отчаянным лаем. Открыв глаза, при свeтe ночника мы в первую минуту просто обезумeли. Вода доходила уже до кровати и около нее, отчаянно воя и лая, плавала Амишка. Вдруг со страшным грохотом лопнули стекла окон и вода хлынула бурным водопадом в квартиру. Лампочка погасла, мы остались в полном мракe. Мы бросились к дверям – но открыть их было невозможно. Напор воды был настолько силен, что наших сил не хватало. Топором взломали мы дверь, за нами вьплыла и собачонка. Случайно волнами прибило к дверям наше платье и мы с ним в руках начали пробираться к мосту. Фонари на улицe не горeли. Тьма страшная, шум воды, крики людей, визг и вой собак. Только на мосту свeтились вдали фонари. Спасибо нашей собачкe; если бы не она – может, мы бы и не спаслись.

Таких случаев были десятки тысяч.

Спрашивается, чeм выразилось участие Городской Управы в борьбe с наводнением?

Городской голова Н. Гучков, не имeвший ни толковых лодок, ни толковой спасательной станции, брался собирать пожертвования. Он созвал экстренное собрание участковых попечителей городских попечительств о бeдных и начал вмeсто помощи населению читать им рeчь.

Начался сбор пожертвований, по пословицe «лучше поздно, чeм никогда». Был избран комитет по сбору пожертвований в пользу потерпeвших, и во главe его был избран Г. А. Мейнгардт. На электрической станции был сосредоточен запас хлeба, пасок и куличей, и отсюда на лодках развозили эти продукты жителям, отрезанным водою от остального города, но и тут большая часть хлeба была пожертвована булочниками. Напримeр, Д. И. Филиппов пожертвовал сто пудов.

Городской же голова eздил и осматривал повреждения. Наконец, послe долгих размышлений рeшено, что недостает у населения одежды, пищи и сухих помeщений.

Население кормили куличами и пасхами, одежду его сушило солнце, а для лишенных крова был отведен ряд помeщений: Морозовой помeщичий дом на Таганкe, дом трудолюбия в Харитоньевском переулкe, дом Рeшетникова на Пятницкой улице, дом купеческого общества на Дорогомиловской, дом Селуанова на Рождественском бульварe, дом Худякова на Сивцевом Вражкe и дом вел. кн. Елизаветы Федоровны на Ордынкe, а кромe того ряд городских училищ.

Стали выкачивать воду из помeщений и поэтому поставили на всю громадную площадь наводнения двe паровые машины от пожарных команд, двe паровые машины, принадлежащие городу и до 40 ручных насосов, кромe того еще прикупили три паровых машины. Но достаточного числа людей не было.

Пустили в ход так называемый «капитал общественных бeдствий», но и тут поднялись рeчи об измeнении условий пользоваться этим капиталом, достигающим 36 тысяч рублей. Одним словом, выeзжали на паллиативах.

Но русские люди, проворонив, что надо, любят составлять проекты и вот один из них был напечатан П. Михайловским в газетe «Русское слово» под громким названием «Москву-рeку нужно обуздать». В нем автор рекомендует прорыть новый обводный канал. Указывая на то, что уже с начала текущего столeтия министерство путей сообщения проектирует устроить в Москвe большой рeчной порт, он говорит, что такой порт не может существовать без подобного обводного канала. Кромe того, тогда и Москва-рeка будет урегулирована в предeлах города. Этот канал, по мнeнию г-на Михайловского, обеспечит город от наводнений и подымет на много миллионов цeнность московских недвижимых имуществ. Автор указывает на постоянное истребление лeсов в Московской губернии и думает, что будущие наводнения Москвы-рeки окажутся еще болeе ужасными, чeм только что пережитое. Высота половодья на этот раз оказалась на 10° выше 1879 года и никто не может поручиться, что в слeдующий раз весенние воды не поднимутся еще на 10°, а такое поднятие (5,4 саж.) неминуемо затопит болeе 5 милл. кв. саженей и едва ли саперы могут тогда отстоять Третьяковскую галлерею или центральную станцию электрических трамваев. Если надежда на канал осуществится, то 1908 год будет упомянут в лeтописях Москвы не только как год черного лихолeтья, но и как год настоящего возрождения нашей столицы.

Печатается с сокращениями по изданию:

Московское наводнение. М., 1908

Жаба

Фрина на празднике Посейдона

Аркадий Ипполитов

Великому Семирадскому посвящается

Жаба. Жирная желтая жаба. Сидит, брюхо вспучила, всех замучила, рот разинула, вся – резиновая, ждет. Язык свесила, глаза гляделки, сидит, не мигает, жертв поджидает, жертвы вокруг вьются, в пасть сами льются, мушарики, комарики, несчастные, пропащие, жаба хлебалом хлопает, бедных мошек лопает, довольная, нахальная, явленье эпохальное. Сидит у воды, у речки, у жабы – течка, она не овечка, горячая как печка, а сама – холодная, голодная, сволочь подколодная. Жаба, жаба, бре-ке-ке, у ней керенки есть в чулке, чулочки черные, ажурные, резиночки кружевные, нежные, ненужные, панталончики с оборочками, между резиночками и оборочками мясо свисает. Филей, с прожилочками, жилочками и вилочками, ножичками полосну, полосну, полосочка, сочка сочная, сочняк, сочинение, сочленение. Члены нежные такие, бледно-розовые, розы, розы закатили, туберозы, губы, губы раскатили, дуботесы. У мужиков все отвисло, смотрят кисло, слюна течет, глаза осоловели, ничего не видят вокруг, кроме Фрины.

Фрина родилась в маленьком городке Феспии, в добродетельном семействе со средним достатком. Девочке при рождении дали имя Мнесарет – Помнящая о добродетелях – не слишком благозвучное, но достойное. Девочка получилась видная, стройная, росту сто семьдесят восемь, но рано осиротела. Ее приютила тетка, Пиковая дама, сказавшая девочке: «Что ж, рассчитывай на себя, или замуж выходи, или зарабатывай». Девочка замуж не вышла, а стала подругой племянника философа Демокрита, приведшего ее в гости к своему дяде, а затем поматросившему ее и бросившему. Зато Мнесарет с юности всосала любовь к мудрости, а прозвище Фрина – Жаба – получила позже, в Афинах, куда направилась из провинциальных Феспий, из-за желтоватого цвета своей кожи.

Желтоватая, сдержанная и желанная. Никакой жеманности. Жуткий жадный зуд жалил чресла афинян при одном упоминании имени Фрины – Фрина, Фринка, Жаба, Жабка, Жабища, Жабина ты моя, Фрина, лебедь, лядва, ляжки, жужжали афиняне. Жлобы. Жалобы. Желанье. Ну иди сюда, маленький, иди, и Фрина растекалась, как сметана, нежная, зовущая, засасывающая, еще хочу, еще, еще. Давай, давай, наяривай. Хлюпанье болотное, жаба неподвижная, развалилась, ляжки раздвинула, идолище, капище, чаща волос. Уткнуться, чавкать, чав-чав, наливное, золотое, прямо яблочко летит, лови, лови, пас, пас, ловелас, свинопас, водонос и хризопрас. Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее? Я ли? А ли? Дали, взяли, а ли ляли, ой люли, больше к Фрине не ходи. Фрина, Фринааа-а-а-а, а. А? Афины? Афину? Нет – Фрину. Гуси-лебеди летят, Фрину все вокруг хотят. Гуси-гуси, га-га-га, что хотите? Фрину лапать за бока. За оба бока, гляди в оба ока. Ты!

В Афинах Фрина быстро сделала карьеру не столько благодаря своим внешним данным, сколько благодаря разуму и воспитанию. Она точно знала, кому и за сколько давать. Царю Лидии она заломила такую цену, что у того глаза на лоб полезли. Он ей не нравился, варвар, так пусть знает, что значит – свободная женщина! Афинская, евростандарт, а не турецкое производство. Думала – отвалит. Нет, повысил налоги, заплатил. Одно слово – лидянин, деспот, Азия, хоть и Малая. Дала. Афиняне были в восторге, сходились на агоре, говорили: «Ну, наша Фрина не промах! Голова! Свою дырку даром не даст!» Стучали костяшками пальцев по лбу и ржали, краснорожие: «ды-ды-ды». Дебилы.

Деньги. Драхмы, динарии, доллары. Она была дорогая, очень дорогая. Дражайшая. Бесстрашная. Очень хорошо одевалась. От кутюр. Но строго. Толпе ничего не выставляла. Ни ногу, ни грудь. Никаких там топиков, мини-юбок, кольца в пупке. Классика. Строго и дорого. Никакого черного – тоже мне понятия об элегантности! Это – для проституток на кладбище. Диор – сплошной вздор. Шанель – повесить на ель. Дольче и Габбана – два сицилийских болвана. Только белое, пурпур и золото. Стрижка? Нет, я женщина, а не мальчишка из ихних потных палестр. Взбитые волосы, ореолом вокруг головы золотящиеся, всех вокруг как магнитом манящие. Лобок не брила, подобно вавилонским блудницам, ценила благородную естественность. Благоуханиями пользовалась, но никакой излишней пряности, больше всего ценила божественный аромат чистоты. С элегантностью была на ты, добилась наивозможной простоты. Не Эль, не Вог, а поэма Гомера. Не Космополитен, а Космос. Обалденная была баба, такую увидишь – другой не надо.

А Диогену дала за так. Приехала и дала. Прямо в бочке. Диоген не отказался, не сказал ей, как Александру Великому: «Отойди и не заслоняй мне солнце». Принял дар Фрины покорно. Кто же после этого Великий? А она не пошла трещать на перекрестках, обсуждать с товарками каков Диоген как мужчина, нет. Вышла из бочки, поправила прическу и даже улыбки торжествующей себе не позволила. Только маленькая морщинка над переносицей пролегла на мгновенье. И исчезла как сон, как утренний туман, но вся пресса об этой морщинке написала. Заметьте, не стала Диогену денег совать, просто дала – и уехала обратно в Афины. Без лишних слов. Не приставала к философу, поговори, мол, потом со мной, о чем-нибудь умном, позвони завтра. В салон свой не тащила для застольных бесед, не стала из себя Диотиму Канделаки или Алену Дюдефан корчить. Мол, я тоже в Диалоги хочу, на ток-шоу. Нет, все скупо, сдержано, без лишних слов. Вот что значит впечататься в вечность, в «Жизнеописания философов», а не в светскую хронику. Афиняне же собирались на агоре, стучали себя по лбу, говорили: «Ну, Фрина, дает! Голова! Нет, самому Диогену, а, каково?» И ржали: «ды-ды-ды».

О, как она была умна! Как слушала, как будто глазами кушала, плечи – покатые, грудь – богатая, вздымается, ткань напрягается, она же – молчит, внимает, ничего лишнего не болтает. Если скажет слово, то – перл. Цитирует Эсхила и Софокла, Платона и Аристотеля. Не часто, но к месту. Вокруг философы, люди все знаменитые, именитые, хотя и без именья, зато – властители общественного мнения. У Фрины же нашей глаза на выкате, ресницы хлоп-хлоп, слегка выпуклый лоб, а то сядет за свой лоб-топ, что-то печатает, в чате не калякает, сосредоточенная и недоступная, совсем не сиюминутная. И с кем она переписывается, с Диогеном ли договаривается или у лидийского царя отоваривается, нам того не понять, остается только тупо ржать: «ды-ды-ды», «ды-ды-ды», ни туды и ни сюды.

Еще Фрина очень любила искусство. Дружила с художниками, причем с самыми лучшими. С Апеллесом, который все ее уговаривал: «Ну Фриночка, ну милая, ну попозируй мне, ну пожалуйста». Та – ни в какую. «Я, – говорит, – на публике вся закрытая, в общественные бани не хожу, ибо созерцание тела моего благодать, несоразмерная никаким сокровищам земным, и ежели буду я казать его направо и налево посредством даже и живописи, даже пусть и гениальной, тайна пропадет, и что мне тогда останется? Причастность к тайне рождает иллюзию избранничества, а избранничество, то бишь элитарность, денег-то и стоит. Коли же на меня кто захочет пялиться сможет, то за что мне платить тогда будут? Видишь ли, мой дорогой Апеллес, жажда – ничто, все – имидж, и не тем я ценна, что желанья удовлетворяю, а тем, что их бужу».

Апеллес же ей на это: «Фрина, ты умная женщина. Пойми: во-первых, я гений. Я – в своем роде – Диоген. Я тебе не на обложку „Плейбоя“ фотаться предлагаю. Я творю чистый эсклюзив, а мой эсклюзив твоей элитарности не помеха, а подмога. Во-вторых, без паблисити нет просперити. Сама знаешь. В Афинах уж тебя поимел каждый, кто в состоянии был заплатить, так что в баню ходить не надо, чтобы понять, что тайна твоя – одна фигура речи. А за границей, между прочим, многие поговаривают, что Фрина – афинский блеф и сплошное надувательство. Один из главных источников сплетен – твой царь лидийский, которого налогоплательщики с трона свергли, и проживает он в изгнании в Пергаме, злобствует, тебя во всем винит и утверждает, что за деньги своих обобранных подданных ничего особенного и не поимел. Я же всем клеветникам пасть заткну. Сама говоришь: имидж – все».

Фрина подумала и согласилась. На свет родилось «Рождение Афродиты Анадиомены», то есть «Афродиты, появившейся на поверхности моря», знаменитейшая картина, попавшая потом в коллекцию самого Александра Македонского, прозванного Великим. Александр искусствам покровительствовал вовсю, понимая, что ars longa vita breve – искусство вечно, жизнь же коротка. Про него даже рассказывают, что, когда Апеллес влюбился в его любовницу Кампаспу, самую красивую женщину того времени, в процессе создания ее портрета, заказанного все тем же Александром, царь и за портрет заплатил, и Кампаспу Апеллесу отдал, так ценил творческую богему. Правда многие поговаривают, что Александр больше любил женщин нарисованных, чем живых (см. фильм «Александр» с Колином Фареллом в главной роли) и что Кампаспа при нем исполняла функции, которые вернее всего было бы охарактеризовать словом «представительские», но тем не менее царь лопе де вегаву «Собаку на сене» разыгрывать не стал, и его поступок возвеличил его в веках не меньше, чем завоевание Азии, и послужил для последующих поколений артистической элиты прецедентом, основанием требовать от правительства всяких хороших поступков, ну не Кампаспу – где ж вторую такую найдешь – а помещение в центре Москвы и всякие другие мелочи. Афиняне же собирались на агоре, стучали себе по лбу, и приговаривали: «Ну Фрина, во! На весь мир, голая! Ай да баба, ай да молодец!» И ржали: «ды-ды-ды».

Выходит она из пены, порывам радости весна, она, она, Анадиомена, кратка, бесстыдна и ясна. Вся Греция покрылась потом, при упоминании имени Фрины глаза наливались спермой, и все придорожные гермы оказались разрисованы грубыми картинками с примитивными изображениями шедевра Апеллеса и похабными куплетами, нацарапанными под ними обалдевшими тинейджерами, у которых были только мечты, а денег не было. Некоторые из этих герм можно и сейчас увидеть в афинском Археологическом музее. Популярность, не снившаяся ни Анжелине Джоли, ни Ксении Собчак, а популярность – тот же престиж, престиж же – деньги, и Фрина такой пентхауз на холме с видом на Афины, лежащие у ее ног, себе отгрохала, что это было даже слишком. Там сидела, развалившись, вся такая задумчивая, ускользающая, изгиб, энигма, полнота, в искусстве нравиться хитра. Шедевр Апеллеса до нас не дошел, слабое впечатление о нем можно составить по «Рождению Венеры» Боттичелли в Уффици, хотя боттичеллиева Анадиомена и бледнее и хилее своего греческого прообраза, ибо Возрождение лишь только возрождение, иллюзия, погоня за фата-морганой.

Слава рождает зависть. У Фрины, по мере роста ее популярности и благосостояния становилось все больше и больше недоброжелателей. Она, испытав сладость успеха с Апеллесом, осчастливила своим покровительством скульптора Праксителя. Пракситель – один из лучших мировых скульпторов. Он, конечно, классик, но, как классику и полагается, при жизни Пракситель пользовался репутацией скандального авангардиста. «Акме», то есть расцвета, он достиг во время CIV Олимпиады, и тогда-то он и получил заказ на скульптуру Афродиты для храма на острове Кос, где богиня была особо почитаема. Тут ему пришла в голову идея: а что, если богиню представить обнаженной, совсем-совсем? Это было неслыханно, так как греки, в силу своего фаллоцентризма, в скульптуре обнаженными представляли только мужчин. Мол, у женщин и ваять нечего, ничего в них нет выдающегося, пусть сидят себе в гинекее, прядут и рожают, рожают и прядут. Поэтому и богини все были в пеплосах до пят. Пракситель же, договорившись с Фриной, ему охотно позировавшей после успеха с Апеллесом, Афродиту представил всю-всю, ну абсолютно всю, голую. Причем трехмерную, и спереди, и сзади, во всех подробностях. Обобщенных, конечно, как и полагается произведению искусства, но все же…

Это уж было слишком. Коссцы от скульптуры отказались. Что же это делается, дорогие сограждане, что нам, фрининой чебурашке теперь поклоняться? Зато жители острова Книд, на котором к власти только пришла партия крайне левых либералов-интеллектуалов, тут же скульптуру купили за большие деньги. Либералы у власти долго не продержались, но скульптура осталась, а перед отправкой на Книд была выставлена в Афинах, чуть ли не в Стое. Успех ее был огромен: еще бы, голая женщина в мраморе, как живая! Такого никто нигде не видал, и афиняне млели, как сподвижники Петра вокруг Венеры Таврической. Около статуи даже поставили солдата, как и в Летнем саду, так как было много желающих повторить подвиг юноши из небезызвестного рассказа Лукиана «Две любви», а мрамор от этого портится. Но этот успех сплотил и фрининых недоброжелателей. Всякие там сексуально неудовлетворенные импотенты-извращенцы, из которых в основном и формируется везде ядро блюстителей нравственности и поборников добрых старых традиций, возопили дружно: «Доколе!»

Скандал разразился страшный. Он превосходил все скандалы, затем последовавшие: и скандал с «Купальщицами» Курбе, когда возмущенный Наполеон III хлыстом рассек мощную спину одной из нарисованных великим реалистом девиц; и скандал с «Завтраком на траве» Мане, когда парижане брызгали слюной вокруг раздетой среди одетых; и скандал с посмертной выставкой Мэпплторпа в Галерее Конкоран, когда правительство Нью-Йорка запретило показ, а сторонники искусства проецировали слайд-шоу из произведений великого гомосексуалиста прямо на здание муниципалитета; и даже отечественный скандал вокруг целующихся милиционеров. С последним, однако, афинский скандал особенно схож, так как Фрине и Праксителю было предъявлено официальное обвинение в богохульстве, грозившее серьезными последствиями, вплоть до смертной казни. Афиняне же собирались на агоре, стучали себя по лбу, и приговаривали: «Ну, Фрина, достукалась! Будет знать, как… То-то же, ты не смей! Баба много о себе возомнила, ты лучше иди, тки что-нибудь, а не мясами тряси. А то – небожительница, ей-богу, ну и ну. Тьфу ты». И ржали: «ды-ды-ды».

И вот уже Фрину тащат в суд, вместе с ней и Праксителя, и Евфий, отвергнутый когда-то Фриной по причине полной его ни к чему непригодности, оформляет мутное «Доколе!» в обвинение в развращении нравов, антипатриотизме, богохульстве и подрыве основ, фабрикуя дело «афинский народ против Фрины Феспийской», и возглавляемые архонтом выбранные стратеги расселись по скамьям, важные и торжественные, и плохи, совсем плохи дела у всей этой разожравшейся артистической богемы, что вьется вокруг феспийской блядищи. Фрину – с утеса, разметаем белы косточки, и ее прихвостней изгоним из стен Афин, как завещал великий Платон в своем «Государстве». Во всем виновата она, проклятая, и ее межпуха, и в кризисе, и в общем обнищании, и в том, что на афинскую драхму теперь ничего не купишь, и в том, что аттическое масло идет по тридцать пять динариев за баррель, а не по сто сорок пять, как в былые времена.

Но и либералы не дремлют. Молодой и резвый Гиперид собирает вокруг себя всех свободомыслящих. Рассылает пресс-релизы в другие города, использует связи при дворе Александра Великого, дает интервью, подготавливает общественное мнение, и приходит к блестящему решению. Пик процесса. Стратеги сидят, скучны, как политбюро, Ефвий мямлит, мухи дохнут, все, казалось бы, предрешено, и вдруг – речь Гиперида. Он вспоминает Сократа, чья смерть легла тяжким позором на Афины, Фидия, обвиненного в богохульстве, Аспазию и золотые времена Перикла, и так блестящ, так увлекателен, что у публики головы поднимаются, сон пропадает, а Ефвий совсем скуксился. И выходит Фрина, в ее глазах светла отвага и смелый, гордый, гневный зной: и, сдернув пеплос, стала нага, блестя роскошной пеленой. Сами пейте свою цикуту. Все сказали «Ах!!», Пракситель прославился еще больше, Фрина получила почетную пожизненную пенсию, а афиняне на агоре стучали себя по лбу и говорили: «Против голой бабы не попрешь. Вот баба, так баба! Все на месте, все как надо. Надрала всем задницу. Молодец. Наша Жаба всех сделала». И ржали: «ды-ды-ды».

Так искусство победило реакцию.

Величие и падение русского скандала

Пролегомены к будущей диссертации

Дмитрий Быков

КОНТЕКСТ

Русская натура к скандалам не склонна. Что вы! Наша бы воля – вообще бы никогда не ссорились. Русский человек терпит до последнего, а если подерется по пьяни – то это не скандал, а фольклор, национальный праздник со своим этикетом. Скандал – иностранное слово и не очень русское явление вообще: отходчивость, забывчивость, заплывчивость – наши фирменные черты. Поймали кого-то на коррупции? – эва, проблема: просто остальных не поймали. Это ведь не воровство, а механизм перераспределения, потому что если распределять по-честному – будет катастрофически несправедливо, так у нас тут все устроено. Коррупция – стихийный народный способ заплатить тому, от кого действительно что-то зависит. Застукали на чужой жене? – такое у нас прощают легче всего: это ведь даже безвредней, чем коррупция. От жены не убыло. Про сплетни я уж не говорю: они в России сопровождают каждого, и никто не обижается. Живем-то на виду друг у друга, в почти коммунальной прозрачности. Ведь что такое, братцы, скандал? Это шум вокруг инцидента, царапина, превратившаяся в гнойный нарыв, а у нас большинство царапин заживает само, и раздуть гнойник не получается. Такая среда, где всё про всех известно и никто не без греха.

ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОСТЬ

У других народов вопросы чести стоят острей или, точнее, там о ней другие представления. Пастернак писал в одном из писем (другу Штиху), что ни еврейский, ни русский народ не знали института рыцарства. Так оно, может, и слава Богу: сугубо внешний культ чести не ведет ни к чему, кроме убийств и завышенных самооценок. Русское понятие о чести – иное: здесь, наоборот, выиграл тот, кто не дрался, помирился, пошел навстречу, иногда даже впал в самоуничижение. Как Окуджава в «Школяре», когда он мальчиком отказался драться с противником: «Слушай… ну, побьешь ты меня, потом я тебя… и что?» Подраться по пьяни, повторяю, – милое дело, но за принцип? Здесь другие принципы, более гуманные, а что до чести, то в деспотиях и автократиях все более или менее равны перед лицом власти; она кого захочет – того и произведет в рыцари, а расхочет – оденет в шутовской колпак и заставит плясать; и честью считается соответствовать верховной воле. Не вижу в этом ничего дурного, и более того – такие жертвенные и щедрые понятия кажутся мне очень трогательными, хотя не очень христианскими. Какая личная честь в деспотиях, помилуйте? Тут только тот и герой, кто смирил ее перед Троном! Местное начальство само решает, у кого честь, а чей номер шесть. И почти вся сословная аристократия соревнуется за право ниже пасть: они могут поспорить о том, чей род древнее, но если Величество прикажет поцеловать себя в мягкое – будут драться за право поцеловать ближе к дырочке.

И тут возникает литература – среда, где репутация играет особую роль. Начинается нечто неорганичное для русской жизни, а именно – многолетние распри, выяснения отношений, журнальные полемики, руконеподавания, вплоть до дуэлей; причина отчасти еще и в том, что русскую литературу часто делают метисы, люди смешанных кровей, которые, говорят, талантливей скучных однокровок, больше всего озабоченных своей национальной чистотой. И начинают пухнуть скандалы, которые в обычной, нелитераторской жизни разрешились бы, скорей всего, совместной попойкой либо обычным примирительным мордобоем.

ОБОСНОВАНИЕ СКАНДАЛА

Литература – другое дело: чтобы писать, надо себя уважать, а для этого в свою очередь требуется гордая биография. Литератора нельзя обвинять в воровстве, нельзя унижать публично, если только он не Тиняков, находящий в этом особый источник лирики и готовый бесконечно извлекать гнусные стишки из своего унижения; литератору нужны чистые руки. Репутация его может быть сомнительна в смысле пьянок и баб, и это ему даже на пользу, но честь приходится беречь смолоду – особенно если учесть, что русская литература обожает учить и наставлять, а как будешь наставлять из сомнительной позиции? Это европейская и отчасти американская литературы (тоже, впрочем, дидактические в основе) любят поразвлечь читателя, а потому понятия о гении и злодействе у них менее строгие; но в России литература заменяет все, от социологии до идеологии, и это единственная сфера русской жизни, где честь действительно не пустой звук. В отличие, скажем, от коммерции. Это еще один русский парадокс: коммерсант, про которого говорят, будто он ворует, считается честным и успешным, и его художества вызывают игривое, подмигивающее одобрение коллег. Привирающий политик – норма, и враньем его любуются, как художественным актом. Ничего нельзя только писателю: он отдувается за всю отечественную реальность. Ему не позволяют (и сам он себе не разрешит!) всего, что с легкостью сходит с рук остальному населению; светская чернь во все времена играет именно на этом парадоксе. А поскольку писатель вдобавок инородец, пиши пропало.

Анатомия русского литературного скандала нагляднее всего представлена в «Горе от ума». Пушкин сердился на эту вещь, хотя и признал, что половина стихов войдет в пословицу, но вообще его оценка была и суровой, и пристрастной: думаю, не потому, что позавидовал (хотя, кажется, грибоедовский слог – единственное во всей русской литературе, что вызывало легкую ревность Пушкина, при всей его высокой самооценке, обычно исключающей завистничество). Вероятней всего, он в Чацком узнал себя, потому так и набросился на якобы умного человека, мечущего бисер перед свиньями. А сам – не метал? Ведь это типичная литературная ситуация в России: при появлении поэта все запасаются попкорном. Это такая местная литературная забава: ведь ты поэт? Сейчас мы тебе покажем, какой ты поэт. И если ты после этого не кинешься на всех нас – ты никакой не поэт, а если кинешься – нам будет очень забавно. Лаконичней и веселей та же фабула изложена у Хармса: ты писатель? А по-моему, ты говно.

АНАТОМИЯ

«Горе от ума» – классическая схема: есть резонер, порывающийся объяснять обществу его заблуждения и демонстрировать его глупости. Есть общество, готовое слушать этого резонера, пока он остроумен и мил, но отнюдь не склонное прощать его инвектив, когда он зарывается. Тогда мы распускаем позорный слух, именно гаденький, максимально низкий, и смотрим, как резонер будет дергаться. В случае Чацкого, столь дорожащего своим умом, это был слух именно о безумии; в случаях Пушкина, столь дорожившего своей честью, это слух о бесчестии. Сначала Толстой-Американец запускает шутки ради сплетню о том, что Пушкина высекли в тайной канцелярии, потом Полетика и ее друзья разносят слух о неверности его жены, а заодно о его сожительстве со свояченицей (анатомию этого слуха вскрыла Ахматова, отлично знавшая русские окололитературные нравы и много от них пострадавшая). Пушкин после слуха о порке приходит в такое неистовство, что, пожалуй, здесь-то и кончается его ранний безоблачный период: «Необдуманные речи, сатирические стихи [обратили на меня внимание в обществе], распространились сплетни, будто я был отвезен в тайную канцелярию и высечен. До меня позже всех дошли эти сплетни, сделавшиеся общим достоянием, я почувствовал себя опозоренным в общественном мнении, я впал в отчаяние, дрался на дуэли – мне было 20 лет в 1820 году – я размышлял, не следует ли мне покончить с собой или убить В (Ваше Величество). В первом случае я только подтвердил бы сплетни, меня бесчестившие, во втором – я не отомстил бы за себя, потому что оскорбления не было, я совершил бы преступление, я принес бы в жертву мнению света, которое я презираю, человека, от которого зависело все и дарования которого невольно внушали мне почтение. Я решил тогда вкладывать в свои речи и писания столько неприличия, столько дерзости, что власть вынуждена была бы наконец отнестись ко мне, как к преступнику; я надеялся на Сибирь или на крепость как на средство к восстановлению чести. Великодушный и мягкий образ действий власти глубоко тронул меня и с корнем вырвал смешную клевету».

Самому Толстому Пушкин ответил эпиграммой, которая уж верно казалась автору убийственной, – но для Толстого, о котором ходил слух, что он с обезьяной живет, как с женой, оказалась «слону дробиной». Что еще можно было рассказать о Толстом, если его во время кругосветного путешествия высадили к алеутам – до того он всех достал на корабле Крузенштерна «Надежда»?! Вот пушкинский ответ: «В жизни мрачной и презренной был он долго погружен, долго все концы вселенной осквернял развратом он. Но, исправясь понемногу, он загладил свой позор, и теперь он – слава богу – только что картежный вор». Эк уел! Да Толстой совершенно спокойно признавался, что «на картишки был нечист» – потому что «на счастье играют одни дураки».

ИНОРОДЦЫ

Словом, русские литературные скандалы вспыхивают обычно из-за вещей, из-за которых обычные, нормальные русские даже морду друг другу не набьют. Все усугубляется тем, что Жуковский – родоначальник нашей литературной жизни и, стало быть, литературных скандалов, – был родом полутурок, сын пленной турчанки, и не стерпел, когда Шаховской вывел его Фиалкиным в «Липецких водах»; отсюда пошел весь «Арзамас» с его веселой и скандальной атмосферой. «Наше всё» было, как известно, арап и обладало арапским же темпераментом – щепетильность его бывала чрезмерна, пожалуй, даже для литератора. Вообще, пожалуй, прав хороший психолог Олег Зыков, по совместительству член общественной палаты, но вообще-то специалист по всяким личным маниям и фобиям: биография Пушкина – не в творческом смысле, а в чисто человеческом, – есть удивительное собрание ошибок, поражений и неадекватностей: он наживал себе врагов, где только мог, бросался в драку там, где проще плюнуть, и в результате хитро построенной интриги погиб, к восторгу светской черни, запасшейся попкорном. Зыков объясняет таковую неадекватность отсутствием семейного воспитания и предостерегает от неумеренной апологии Лицея, мотивируя заодно и лермонтовскую скандальную жизнь и раннюю гибель той же бессемейностью. Однако и в лермонтовском, и в пушкинском случае – хотя обе биографии в самом деле далеко не триумфальны и даже скорее катастрофичны – виновато иное: слишком большой зазор между той небесной гармонией, которая слышна страдальцу, и низостями, которыми он окружен в реальности. Его провоцируют на каждом шагу – а не вестись он не может, потому что иначе пострадает небесная гармония. Его попросту перестанут допускать туда, где ее слышно.

ПРОЗАИКИ

Отчасти этими же причинами диктовалась скандальность литературных биографий Достоевского и Тургенева (вдобавок же у обоих были отвратительные характеры): в случае с поэтом все более-менее понятно, его достает именно контраст между небесными звуками и земными сплетнями, но у прозаика есть дополнительная причина вести себя скандально: обостренная чувствительность, необходимая для фиксации всяких тонких состояний. И опять прозаик лезет в скандал там, где нормальный русский человек с его широкими и мягкими представлениями о чести либо плюнет, либо напьется, либо подерется и забудет повод. Скандально известной стала несостоявшаяся дуэль между гр. Толстым и Тургеневым, чудом предотвращенная в мае 1861 года: Толстой неуважительно отозвался о благотворительности внебрачной дочери Тургенева Полины, которая на досуге чинила одежду беднякам, и Тургенев пообещал дать Толстому в рожу. Историю еле-еле замяли, а то они уже собирались стреляться на охотничьих ружьях; примирение состоялось лишь в 1878 году. Подумаешь, один дворянин сказал другому, что его дочь напрасно занимается благотворительностью; я тоже не люблю благотворительности, я даже полагаю, что всякое занятие тем опасней и омерзительней, чем больше дает оснований для положительной и лестной самоидентификации, и человек, совершивший убийство ради общего блага, мне милей и понятней человека, раздавшего состояние ради самоуважения; но это ведь почти теоретический спор, и нечего тут драться! Просто, видимо, они в тот момент обостренно не нравились друг другу, у них и раньше бывали стычки, и вообще большая часть литературных скандалов происходит на почве личной неприязни, – ну так в России большая часть людей друг друга терпеть не может, никто никого не любит на трезвую голову! Но это не повод для скандала, и все с этим живут; только писатели с их тонкой душевной организацией отчего-то ропщут.

АПОГЕЙ

Русский литературный скандал достиг пика своей интенсивности и небывалого разнообразия форм в Серебряном веке, когда границы между жизнью и литературой стерлись окончательно. Тогда дуэлировали по любому поводу, и заканчивалось это чаще всего пуфом, как в случае Гумилева и Волошина; вообще попытка реанимировать варварские или хотя бы рыцарские способы выяснения отношений в гуманный или по крайней мере цивилизованный век, обречена выглядеть смешно. Дерутся, казалось бы, по серьезному поводу – Гумилев раскрыл тайну Черубины де Габриак, сломал карьеру впечатлительной Лизе Васильевой за то, что она предпочла Волошина, хотя давала Николаю Степановичу всякие надежды и очень целовалась; Васильева действительно заплатила за эту историю нервным срывом и литературным молчанием, но публика запаслась попкорном и долго еще мусолила комическую деталь: Волошин на дуэли калошу потерял! Вакс Калошин! Точно так же хохотали над обеими дуэльными попытками Сологуба – с Алексеем Толстым и с Максимом Горьким, оба раза за честь жены, которую оскорбили сначала нелепым розыгрышем, а потом фельетоном. Оба раза ничего не вышло, как и из ссоры Блока с Белым (жутко вообразить, какую дуэль мог бы устроить Белый – с его настоящим, неподдельным безумием и способностью вовлекать нормальных людей в его извращенную логику); но скандал был нормой жизни, ее постоянным фоном, ее, так сказать, пуантой… и расплата последовала незамедлительно. Когда на протяжении двадцати лет все так пряно – наступает неизбежная пресность. Мандельштам об этом сказал точнее всех: литература была вся кровь, вся нетерпимость, а стала пся крев, всетерпимость.

ЗАКАТ

Мандельштам-то, кстати, еще пытался скандалить, то есть буйствовать в тех случаях, когда, как ему казалось, нарушались приличия. Вот у кого были обостренные представления о чести, пушкинское чувство гармонии – и пушкинское же ощущение, что его нельзя ничем замутить! Из-за этого он лез во все истории, которые, казалось ему, задевают его личную и литературную честь: Горнфельда, перед которым сам он был – пусть невольно – виноват, он заклеймил палачом, литературным убийцей (Горнфельд, кстати, никаким убийцей не был – карлик, калека, он был блестящим критиком, автором лучшего перевода «Уленшпигеля», который Мандельштам в переделке отнюдь не улучшил, и отличным знатоком русской поэзии). Алексею Толстому Мандельштам, приподнявшись на цыпочки, дал пощечину, которая, как считают многие, и решила его судьбу, – даром, что сам Толстой пытался погасить инцидент, как мог, да и не был перед Мандельштамом ни в чем виноват. Но истории Мандельштама – последние настоящие русские литературные скандалы; после этого все закончилось. Почему? Объяснений много и, значит, ни одного, но если вас интересует мое мнение – причина в фоне советской жизни. Николаевская диктатура не доходила до создания союза писателей, не простиралась так далеко, чтобы организовать эту корпорацию, и она продолжала себе существовать со своими принципами; Сталин пошел дальше и сделал рабами уже всех, включая литераторов. А там, где диктатура достаточно сильна, одинаково унижены все – может быть, это и есть одна из причин сравнительно широких понятий о чести у русского общества, где всем периодически ставят публичную клизму, а человек после публичной клизмы обычно не очень склонен заикаться о личной чести. В СССР клизма стала тотальной и ежедневной, и нормы литературного поведения расширились до таких границ, что скандалить стало не из-за чего и незачем. Писатели писали друг на друга доносы, жили на государственный счет, целовали седалища бонзам – и даже такой эпизод, как втыкание прозаиком Бубенновым буквальной и материальной вилки в задницу драматурга Сурова, вызвал всего лишь эпиграмму Казакевича и Твардовского: «Певец березы в жопу драматурга сурово, словно в сердце Эренбурга, столовое вонзает серебро. Но принципом руководясь привычным, лишь как конфликт хорошего с отличным расценивает это партбюро». Конфликт хорошего с отличным, понятно? И ничего более.

СОВРЕМЕННОСТЬ

Сегодня в России нет и не может быть ничего литературно-скандального. Попытки, разумеется, продолжаются – потому что литераторы по-прежнему уверены, что наличие в литературе скандалов говорит о причастности поэтов к небесным сферам, а прозаиков к психологическим безднам… но как-то ни одна, даже самая скандальная, акция не вызывает ни малейшего резонанса. Неприличия не обсуждают – в отсутствие приличий они никого уже не могут удивить.

Оно, может, и хорошо, что в сегодняшней литературной России ничего не происходит. Но это ведь не потому, что нравы так улучшились. А потому, что они окончательно испортились – то есть все ко всему привыкли. Нас сегодня абсолютно нечем смутить, вот в чем дело. А главное – литература перестала быть чем-то, заслуживающим любопытства.

ЭПИЛОГ

Да, милостивые государыни! Скандалы сегодня могут происходить в спорте, к которому приковано внимание миллионов; в шоу-бизнесе, который живет хоть и по извращенным, но по твердым правилам; но их не может больше быть в политике, которой нет, в экономике, где все позволено, и в литературе, которая начисто утратила статус. Она так долго приспосабливалась к разным эпохам, так беззастенчиво проституировала, так покорно соглашалась со своей новой ролью, так безропотно включала в свой состав любых графоманов, так щедро и широко отрекалась от собственных критериев, что сегодня в ней может случиться абсолютно все, и никто не поведет бровью.

Литературный скандал – не самое приятное дело, но он по крайней мере доказывает, что в литературе остались какие-никакие нравы. Более того – он свидетельствует о том, что литература остается объектом общественного интереса. Вырождение скандала доказывает, что писатель утратил какую бы то ни было роль – после очередного русского Букера премию можно дать хоть бабочке капустнице, хоть инфузории туфельке. Ничего уже не будет – героическая попытка трех членов жюри из пяти привлечь внимание к литпроцессу хотя бы ценой потери репутации обернулась совершенным пуфом, ветрами в воду.

Все это грустно, конечно, а с другой стороны – хорошо. Потому что заставляет вспомнить слова диакона Андрея Кураева: «Если ты ни на что не реагируешь, ты либо свят, либо мертв».

Всегда есть надежда, что это особая русская святость, для которой весь окружающий мир – не более чем Божия роса.

Записки с Восточного фронта

Русско-японская война глазами рядовых. Часть первая

Печатается по: Серые книжки. Воспоминания двух солдат о Японской войне. Типография Казанской Амвросиевской женской пустыни. Шамордино, Калужской губ., 1913 г.

К ЧИТАТЕЛЯМ

В Москве на Волхонке, в небольшом лазарете, устроенном на частные средства, лежало в зиму 1904/5 года, в Японскую войну, около двенадцати человек солдат, раненых на войне. Двое из них написали свои записки, которые мы и печатаем в этой книжке без изменений.

Егор Антонов Хрестин, написавший «Подробное описание во время войны», поправился довольно скоро и уехал домой в Пензенскую губернию.

Тимофей Петров Голованов долго пролежал в лазарете; теперь он имеет хорошую службу на станции Рязань, но рана на ноге по временам вновь открывается и беспокоит его. На картинке он сидит с краю, на груди у него Георгиевский крест.

Хрестин выписался раньше, и на этой фотографии его нет.

М. Б.

29 июня 1913 г.

«Подробное описание во время войны»

Русский солдат к своему делу всегда готов. Вот японский император русскому Царю объявил войну в 1904 г. Но наш батюшка Царь Николай Александрович надеется на Бога и на своего верного слугу, который должен всегда помнить присягу, и всегда готов помереть за веру православную и батюшку Царя. Hе щадя своего живота и крови, всяк готов помереть.

В назначенное время вышли мы на плац, выстроились резервным порядком для объезда Государя Императора со свитой. К Его приезду собралось народу видимо-невидимо. Объехал ряды всех войск, здоровался. Потом проходим церемониальным маршем, и наш Государь мимо проходивших благодарил. По окончании церемониала опять выстроились, как прежде были, и Государь подъехал к каждой части, объяснял, для чего он нас созвал, и просил постараться, идти на выручку наших братцев, которые переживают трудные минуты на Дальнем Востоке, обороняются от врага нашего, Японца: благословил нас иконою, пожелал нам вернуться здравым и поехал от нас в собор, где его встречал Apxиерей с крестом в руках. И мы пошли по своим квартирам.

Heдолго после этого прожили в городе. Дождавшись назначенного времени для отправления на Дальний Восток, приготовились и пошли на вокзал, где уж для нас поезд был готов. Во время отправления сколько было народу, сколько пролито было слез посторонними лицами! И мы без всякого огорчения сели на поезд и отправились в далекий путь. Ехали мы и днем и ночью. Где на главных станциях назначено обедать, там нас кормят солдатской пищей. Пообедавши опять садимся и продолжаем путь дальше. Говорить нечего, дорогой все было. И радость, когда удастся где-нибудь на дорога горелочки захватить! Ну только плохо было: везде казенки были заперты; ну, добрые люди, заготовивши раньше, выносили, и мы платили вдвойне, а все-таки свое горе ей утоляли. Некоторый раз вздумаешь, что у тебя остались сироты дома, поплачешь; ну, а радости все-таки было больше. Несколько раз остановлялись дневать, водили в бани помыться; переднюешь, и опять с Богом в путь, дальше.

Доехали до Байкала, и нам нужно переправиться через него на ту сторону. Сели мы на Ледокол; обоз поставили внутрь, прямо в вагонах, а людей и лошадей наверх, на палубу. Знамя поставили впереди, и тронулись по воде. Заиграла музыка; просто весело у всех на душе, воодушевленная радость. Командир полка вызвал желающих на пляску, и четыре человека вышли; под музыку играют трепачка, стали плясать; поокончивши своего дела полковник подарил плясунам 20 рублей.

Переехали мы Байкал. Только вышли с Ледокола, нам объяснили великую радость, которая и для батюшки Царя и всей Pоссии; всех одушевило, когда народился Наследник. Нас построили и отслужили радостный молебен с многолетием нашему Императору Николаю Александровичу и всему Царскому дому и Христолюбивому воинству. По окончании молебна, с криком «ура», поздравил нас полковник с радостью; и повели нас на обед, где нам готовился к нашему прибытию.

Пришли с обеду, сели на поезд и опять дальше поехали. Проезжали много всякой местности, какую никогда не видали. И горы, и равнины, и леса: даже такие горы, что на нее поглядишь – шапка с головы валится! Даже около дороги, где идет машина, висят каменные скалы; попадались туннели, ведущие под каменные горы. Все в диковинку; а в Манчжурии одна туннель около трех верст. Когда стали в нее въезжать, вагоны все заперли, чтобы не выглянул никто, как бы не оторвало голову.

Приехали мы в город Харбин. Там войска видимо-невидимо, даже сколько путей на станции, наполненные воинскими поездами; там распределяют по разным дорогам. Которых на Владивосток, которых в Мукден. Суток двое простояли в Харбине; там достали мы «ханжи» (китайской горелки), маленько повеселились. Поехали мы дальше на Мукден, очень опять медленно. Стали показываться китайские деревни. Стали всматриваться, как растет у китайцев, что такое высокое, как его назвать не знали; оказался тот самый «гаолян», который, что дальше ехали, и все его больше стало попадаться.

Пришедши в Ляоян, его мы прошли по главным торговым улицам; но время было жаркое, и так как к мерзости и дурному, странному воздуху не привычны, начало рвать с души каждого солдата; даже не чаяли, когда пройдем этот зловонный город, но прошли.

Вышедши из города остановились, сделали привал; и стали вести и тащить пострадавших, раненых солдатиков, и у нас от сожаления своих братьев у некоторых потекли слезы, и даже каменеет сердце, а к каждому хочется идти вперед для помощи. Мы, дождавши кухонь, которые следовали за нами (и дорогой варилась пища), пообедавши стали ожидать приказания двигаться вперед, но вышло иначе: получили приказ, нам идти обратным путем, на левый фланг всей армии, по замечанию, что неприятель стал делать обход, а силы нашей там мало, и чтобы мы своим сделали большую помощь, и задержать противника, не дать ему ходу. Пошли мы обратным путем, и шли до самой ночи, а все торопимся. Нас застала ночь; хотя застигла нас ночь, свой назначенный поход исполнили, собрались около рассвета на назначенный пункт. Этот день от устали нам дали передохнуть. И в это время приехал к нам главнокомандующий, Его Превосходительство генерал-адъютант Куропаткин, поздоровался с войсками и с благословением предложил идти на помощь нашей маленькой горсточке православных воинов, и просил постоять за Веpy и Царя и матушку Poccию, не щадя своего живота. И мы с криком «ура» объяснили: «Во что бы ни стало постараемся, задержим неприятеля!» Чем главнокомандующий остался доволен.

Стали ожидать противника, чтобы незаметно нам встретить его и отразить огнем и чтобы воспользоваться случаем подраться в рукопашный бой. Так мы простояли с полмесяца. Хорошо было. День занятие бывает, чтобы солдатики не скучали, а ночь по очереди ходили занимать сторожевое охранение, то есть аванпосты. Вдруг вблизи начнется перестрелка; бросаешь работу и берешь ружье и ожидаешь, вот-вот наткнется. У всех солдат делается отчаянный вид; только и хочется скорей бы подраться со врагом.

Раз было дело так, что мы, весь батальон, вышли вперед, и стали делать себе окоп для цельного батальона. И вдруг на передовых постах началась перестрелка. Так что пули начали попадать к нам в редут. Мы стали ожидать к себе гостей, готовимся к бою. Но так как он к нам не пошел, только пострелял в нас; но мы, как заметили, что его здесь только одни разъезды и немного пехоты, и не стали открывать огня, чтобы не обнаружить себя.

Стало смеркаться, и мы, одна полурота, выдвинулись вперед для обороны. При темноте ночи привезли нам ужинать; но кухню подвезти нельзя близко, и сделали так: послали несколько солдат, которые могли принести для себя и для своего товарища, и тут немного подкрепили силы. Но только плохо насчет курения: хочется покурить, но опасно; если чиркнешь спичку, то при темноте можно заметить издалека. Но солдаты ухитрились так, что если нужно закурить, то один приклоняется к земле, а товарищи его накрывают шинелью, чтобы не просияло; а тогда друг от друга утыкаются в рукав и прижигают.

Всю ночь сторожили, все ожидали неприятеля. Но ожидание наше вышло напрасно. Только стало светать, и нас тронули вперед и вправо, с намерением сделать обход с правого фланга.

1 октября, на Покров Пресвятой Богородицы, мы пошли. Наша артиллерия выехала на позицию и стала из нескольких орудий палить в кумирню, где мы узнали, что находился обоз неприятеля. А пехота пошла боевым порядком в наступление; и мы наступали до самой ночи. Вспрыснул дождь, немного намочило. Но мы в самых сумерках вошли в кумирню, осмотрели; никого нет. И Бузулукского полка отдали приказание, чтобы развести огня и немного обсушиться.

Только прошел огонь, как вдруг в этот огонь неприятель сделал залп из нескольких ружей, так что одного убило насмерть и двух ранило. В момент огонь погасили и успокоились; никакого шуму не было, только выслали вперед сторожевое охранение, а остальные люди стали отдыхать; не составляя ружей, проводили ночь прямо под открытым небом.

Лишь только рассветало, слышим, к нам летит гостья, «бяк» о землю, но благодаря Бога попала на порожнее место и никого не ранила. Потом одна по одной и стали часто летать друг за другом. Но мы в недоразумении находимся: каждый думает, что с этой стороны должны быть наши войска, но по тому только можно разобрать, если упадет стакан от шрапнели, видно, что не наши. И я сидел на корне срезанного дерева, обросший мелкими кустами; наложил свою трубочку и покуриваю спокойно себе. Смотрю, летит индюшка; не долетела – разорвалась; ничего не повредило. Другая – перелет. Но и начали сыпать вчастую, и одна пролегла около нас, разорвалась и напугала меня немного. Так что у меня над ногами все кусты ссекло, повалило, но ноги не задало. Тут я немного оробел, но вся моя робкость скоро отошла; и покуривши трубку, достал из мешка сухарей и начал грызть; к случаю в баклаге была водичка; я начал размачивать и немного подкрепил силенки, и думаю: «теперь хоть и убьют», сытому будет хорошо.

Потом нам приказали сойти с этого места и уйти в кумирню. Туда мы зашли за каменные стены, стали в котелках кипятить себе чай; а он так и сыплет туда, но солдаты уж привыкли и перестали опасаться японских индюшек, даже стали ходить по открытому месту. Смотрим – приехали кухни и привезли обед. Во время сильного сражения трудно было доставлять, но тут наши кашевары осмелились и доставили прямо на позицию, несмотря на выстрелы неприятельских снарядов. Но мы тут покушали, слава Богу. Только что-то на животе стало неладно, наверное, что давно не ели горячей пищи. А я, как меня начало тошнить, давай курить трубку. Хоть горько, а все курю.

Вот, подходит к нам полковник Бузулукского полка и говорит нашим офицерам:

«Господа, нужно нам покормить солдат».

А они говорят:

«Да чем же, чем прикажете?»

«Заколоть китайских свиней, и чтобы варили, кто как может, в котелках, в фанзах есть больше котлы».

Но мы это сделали; накололи свиней и только хотели варить, но не пришло: приехал с приказанием, чтобы дождаться начала сумерек и незаметно оставить это место. Уйти обратным путем и зайти с фронта, присоединиться к 6-му корпусу. Так что ему стало задерживать не в силах.

Шли мы с вечера и всю ночь, до самого утра. Думаем, что как рассветает, и мы пойдем прямо в бой. Но нас повели еще дальше; перешли мы реку Шах по понтонному мосту. Только остановились, составили ружья, подали команду обедать. Солдаты кто обед набирает, кто хлеб получает; а там кричат: «В ружье, стройся!» Ну, тут не до обеда, скорей каждый берет свое снаряжение, разбирают ружья, становятся в строй. В пять минут уже все готовы. Только тронулись идти, и нам приказали оставить всю амуницию; и только с собой взяли патроны, что всего дороже для каждого, да кто хлеба запас, и пошли вперед.

Так что шли порядочно. И нас вовсе близко к неприятелю остановили, и священник отслужил молебен. С крестом в руках обходил все ряды, и с пением «Спаси, Господи, люди твоя!» благословлял. По окончании молебна рассыпались в боевой порядок и с Богом пошли наступать.

Артиллерия начала стрелять, выпустила несколько снарядов в одну деревню, а он на наши выстрелы не ответил. А мы все вперед и вперед, начали близко подвигаться. И как он начал в нас сыпать, точно мужик горох рассевает! А мы ничего не страшимся, все продолжаем наступать, а пули, точно Божьи пчелки, жужжат, летя мимо тебя.

Только стали понемногу редеть ряды, и смотришь, около тебя тоже падают солдатики. Но ожесточенные все идут дальше. Только мы подошли вовсе на близкое расстояние, стали уж друг друга видеть, и он начал сыпать из пулеметов и орудий. Но и мы начали стрелять в него залпами; но он сидел за китайскими оградами, и мы, как дашь залпом, – только из ограды пыль столбом поднимается. Но сколько меня ни встречало пуль, все летали мимо; я те считал добросовестными. Так что они меня не трогали, а одна злодейка прежде, наверное, ударилась о землю, а потом задела и меня, да не как люди, и ударила, а плашмя поперек ноги; и перебила мне кость, и сама впилась. Но я почувствовал удар, и кровь начала сильно течь; и я только вскричал, что меня ранило. И хотелось мне сделать перевязку. Только я повернулся назад, чтобы немного отойти, и тут же другая еще, а все в эту ногу.

Я стал делать перевязку, а пули летят ко мне, но ни одна во время перевязки не зацепила. И ко мне подошел санитар нашей роты и помог мне; сказал, что «я тебя отведу на перевязочный».

Но я сказал, что хочу вернуться опять в строй. Когда я встал на ноги и мне наступать стало очень больно, и я ему говорю:

«Ты оставайся, еще кому-нибудь поможешь, а я как-нибудь пойду сам». И пошел. Жаль было оставить своих товарищей. И я немного отошел; слышу, позади меня что-то бурчит; я оглянулся: вслед за мной, как шар, катится с гусиное яйцо, перепрыгивает, стукает о землю; это была граната, которая не могла разорваться. Но я остановился, и дожидаюсь себе гостей; но она проскочила мимо, и меня не тронула. И я вслед сказал ей: «С Богом, ступай дальше!» Смотрю, меня догоняет один солдатик, и начал мне помогать идти. И пошли мы вдвоем; отошли порядочно, и я очень устал. Сели отдохнуть. Идет мимо нас солдатик, кричит дуром. Ему пуля попала в грудь навылет, и у него сильно течет кровь из груди и спины. Я его подозвал к себе, говорю:

«У тебя есть пакет для перевязки?»

Он вынул из кармана и сел на колени, чтобы мне удобней было. Я его разорвал, достал бинт, которым можно дать помощь. Я велел своему солдату снять с него мундир и поднять рубашку. Он это исполнил. Я оторвал кусочек бинта и отер ему груде и спину, чтобы видные были раны; наложил марлю на раны и начал бинтовать. Я сделал перевязку, тогда солдат пошел себе свободно, и мы с моим помощником пошли. Мне очень хочется пить. Подходим к деревне, видим, фанза дымится. Я говорю: «Пойдем, напьемся». Вошли в фанзу. Там одни китайки варят себе пищу, и они нас напугались. Но я им начал показывать знаком, что хочу пить. И мне одна китайка подала воды. Я напился; и она посмотрела, у меня баклага порожняя; она налила.

Только пошли вдоль деревни, и неприятель заметил эскадрон кавалерии в деревне; начал сыпать шрапнелями туда, и деваться некуда. Пришлось выходить в чисто поле. Смотрю, гонят наши двуколки, в которые начал сильно стрелять противник; даже некоторым колеса перебило. С одними оглоблями бегут лошади. Но я был счастлив: ко мне подъехал казачок и говорит:

«Можешь ехать верхом?»

А я говорю:

«Пожалуйста, нельзя ли посадить, немного подвезти, а то у меня уж мочи нет дальше идти».

Он меня посадил, а сам повел лошадь; говорит мне, чтобы я держался крепче за седло. Еду я на лошади, держусь крепко. Смотрю на ногу, и сквозь сапог начала кровь протекать. Мне что-то повеселело, я и затянул песенку, да легонько посвистываю.

Добрались мы с моим казачком до перевязочного пункта. Там раненых натаскано сколько – даже не успевают делать перевязку.

Ссадил меня казачок с лошади, а сам опять погнал, дать помощь другому. К несчастью попал я не на свой перевязочный; хотя меня и тут приняли. Ну, только спросили:

«Можешь дальше потерпеть, до своего пункта?»

Я спросил:

«Далеко?»

Они мне ответили, что в соседней деревне, отсюдова будет с версту. Я сказал, что могу; хотел идти, но дальше не могу двигаться ногой. К моему счастью, нашей роты солдатик привел своего земляка, и он ранен в грудь навылет, идти может сам: а ведущий его взял меня себе на спину и поволок дальше.

Мне его жалко, что он так тяжело несет, говорю ему:

«Веди меня так, а то ты умучаешься».

Он говорите, что: «ничего, сиди».

А тут еще один солдат нес от раненого барабанщика барабан и все вооружение и снаряжение; так что их стало трое. Один из них собрал все, навешал на себя, а двое посадили меня на ружье и понесли. Принесли меня на свой перевязочный пункт. Уже солнце закатилось. Меня там приняли, стали делать перевязку.

Ведущий меня солдатик, державший мою шинель, которую я с трудом донес сам, не бросил, положил около меня ее, а сам куда-то отошел. Пока мне делали перевязку, кто-то мою шинель свистнул, значит, украл; так как, наверное, свою бросил, а моей воспользовался. Сделали мне перевязку. Я немного зазяб, спросил своего помощника, который привел меня: «Дай мне мою шинель».

Он ответил:

«Она лежит около тебя».

Я посмотрел кругом – нигде не нашел ее. Тогда мне немного сгрустнулось, что при такой тяжелой минуте не бросил, принес, а сейчас украли свои товарищи; тогда я заплакал, и говорю:

«Ну, Бог с ним! Может, я больше не буду зябнуть».

Стал дожидаться, когда меня посадят на линейку, которые возят раненых в полевой госпиталь. Так мне ходить очень трудно. Попалось чье-то ружье, и я при помощи его стал немного двигаться с места на место. Мне жалко, что я с своим ружьем расстался, и мне хотелось его найти; там было их наставлено много около забора, а ночь темная, – как его найти! Но я воспользовался тем, что у моего ружья была заметка такая: нижний угол приклада сшиблен немного. Когда я его нашел, обрадовался; а чужое оставил там.

И я стал дожидаться приезда линейки. Дождался; меня посадили; я и ружье взял с собой. Когда нас повезли прямо по пашне, а китайские борозды глубоки, начала прыгать наша повозка. Трясет; просто не в сутерпь, кричат, которые тяжело ранены; но я приспособился с кучером на козлах и терпел всю дорогу.

Верст пятнадцать было до подвижного госпиталя. Ну, как-нибудь доехали. Приехали туда, а там натаскано раненых, вся площадь завалена. Впереди нас много подвод было.

Я слез с повозки и хотел идти сам, но нога моя отказалась, не хочет служить мне: я стал просить себе пораненных.

Подошел ко мне санитар и довел меня с трудом до лежащих раненых. Там я сел около огня, горящий гаолян, и угрелся и заснул от утомления, раньше не спамши.

И ночью, прозябши сильно, проснулся и как-то поднялся. Стало меня трясти, точно лихорадка; но я не дожидался, чтобы подвезти поближе; не могу даже ни стоять, ни сесть; если станешь ложиться, и можно упасть на лежащих товарищей. Меня заметил санитар, схватил меня в беремя и отнес в палатку. И я крепко заснул, так что проспал до утра.

Потом утром проснулся, смотрю, в другой стороне лежал мой ротный командир, тоже раненый, и он усмотрел меня, стал мне говорить:

«Развe ты здесь?»

Я говорю:

«Точно так, ваш благородие». Спросил, во что ранен. Я говорю, что в ногу, ниже правого колена, двумя пулями. И в свою очередь спросил и его. Он мне ответил: «Тоже перебило ноги». Тогда он спросил: «Не знаешь ли, сколько у нас осталось живых в строю?» Но я сказал: «Когда меня ранило, еще наших много было здоровых, продолжали стрелять». Спросил: «Ну, а раненых тут кто еще есть?» Я говорю, что тоже порядочно. Только мы с ним переговорили, его унесли на носилках в теплую фанзу, и только сказал мне:

«Прощай, желаю тебе поправиться поскорей!»

И я тоже ему ответил. И с тех пор мы с ротным командиром больше не видались.

После нашего прощания нашли меня нашей роты солдаты, и набрали обеда и принесли; я покушал немного. Потом начали подводы подъезжать и забирать нас на повозки, везти в Мукден. И так как натаскали много очень тяжело раненых, которые уж помирают прямо около нас; тех уж выносят и предают земле. А которые могут терпеть, везут дальше. И я тоже стал просить себе сделать перевязку, а то у меня уж вся нога запеклась, и невтерпеж стало ломить. Перед тем как мне садиться на подводу, пришел ко мне фельдшер с ножницами и бинтом; разрезал у меня на ноге прежнюю повязку и наложил другую. Тогда я видел, в каком положении находится моя нога; смотрю, она уж стала ровная с колонкой, что полено распухла, и уж действовать не может, а сапог уж не лезет. Так мне завернули и завязали, и вытащили меня. Положили на повозку по два человека, накрыли одеялами и повезли нас в Мукден. Если по гладкой дороге, лежишь спокойно; а если где начнет трясти, то просто беда как больно, даже невтерпеж. Доехали мы до места, где оставляли свои вещи, перед тем как пошли в бой, и я увидел своего солдата, который охранял вещи, и мне хотелось их забрать, но не довелось: так что тут не остановились, а поехали дальше.

Весь день ехали. Доехали, где находится главный полевой госпиталь. Смеркалось. Нас там встретили доктора, которые с фонарями обходили весь обоз раненых, и у кого повязка была неладно, поправляли. А заведующий приказал кучерам дать лошадям корму, а сами шли бы, каждый набрал своим раненым пищи и хлеба, который был для нас сготовлен. Покормили нас. Надо бы ехать дальше, но ночь была очень темная, и пошел дождь. Так ночевали прямо на повозках. Наш кучер – молодец, скоро догадался, накрыл нас брезентом, под которым мы сохранились от дождя.

Утром, только начало светать, опять поехали дальше. Дорога стала сырая, лошадям было трудно, но с Божьей помощью полегоньку тащат. Нам-то лежать ничего, но нашим кучерам было плохо: ночь ту намокли, а утром холодно. Они уж слезут, да пешком идут, нагреваются.

И так довезли нас до Мукдена. Там снесли нас в госпиталь, уже в теплые бараки. Наклали прямо на полу, где было постлано мягко потников. Там пробыли сутки, и сели на поезд. Увезли в Харбин, где разместили по госпиталям и стали нас лечить.

Последнее воспоминание, и летопись окончена моя; исполнен долг, завещанный от Бога мне.

Продолжение следует

Подготовил Евгений Клименко

Школьные сочинения

Воспоминания детей-беженцев. Окончание

СТАРШИЙ ВОЗРАСТ.

Это те, которым теперь от 16-17 до 20 лет, а в некоторых отдельных случаях и выше.

37. В настоящее время я делю свою жизнь на два периода. Первый период это до 1917 г., золотая невозвратная пора детства. До 1917 г. я жил дома, в семье, под крылышком у матери. Я жил беззаботно, ни о чем не думая, ни о чем не заботясь и не сталкиваясь с жизнью и людьми. В 1917 г. произошел великий акт в стране, который сильно отразился на строе всей моей жизни. 1917 год произвел ужаснейший переворот и полную разруху нашего гнездышка, о котором я вспоминаю с болью в сердце.

38. В 1917 г., когда в России впервые разразилась революция, я с недоумением смотрел на войска и народ, которые радостные, с пением и музыкой шли по улицам города. Все это для меня было ново, так как старый монархический строй, как я еще в те годы представлял себе, являлся (с моей точки зрения) чем-то непоколебимым, не только в смысле физической силы, но и как законный, правильный и всеми желаемый образ государственного управления… Начиная с 1917 г. для меня начинают открываться все те плохие стороны старого монархического строя, которые в те годы так подчеркивались многими людьми, которые радостные и воодушевленные избавлением, как они говорили, России от цепей старой отжившей монархии собирались строить новую жизнь и на новых неизведанных началах. Все это отразилось, конечно, на мне (мне было тогда 9 лет), и я старался переварить сам своим собственным умом, но многого не был в состоянии понять, благодаря моей молодости.

39. Оползень, начавшийся с марта 1917 г. и быстро захватывавший все большие и большие слои, лично меня сначала не коснулся, ибо был я еще слишком мал и некрепок, чтобы иметь возможность самому броситься на поднимающийся циклон сначала «бескровной», а потом уже пришедшей в ноябрьской слякоти и мгле – «мировой социальной»… Не участвовал я в первых днях – но помню, помню я смутно, как из другой, прошедшей жизни, это кровавое реяние красных знамен, эти толпы пьяные от весеннего ветра и солнца, эту злополучную пародию, вкривь и вкось горланившуюся фабричным городским и казарменным людом: «Вставай, подымайся!» – и, Господь да простит мне, не могу без едкой, острой, какой-то даже подсасывающей иронии подумать: «Да, встали…. поднялись… и в грязи и смраде остались».

40. Я помню первый день революции. С утра в городе было заметно волнение. Люди стремились к площадям, где предполагались митинги. Я тогда смутно понимала значение этого дня, но вокруг чувствовалось что-то новое, радостное и невольно сам заражался этой радостью и ожиданием чего-то большого, светлого в будущем. В доме у нас беспрерывно велись споры. Одни с иронией говорили, что все эта детская игрушка и долго не продержится, другие горячо защищали великое дело и верили, что простой игрушкой оно не было и не будет. Потом начались погромы… Затем как-то незаметно подошли большевики, и тут уж пошли всякие Продкомы, Совнаркомы и т. д. Начались обыски, грабежи и расстрелы, но пока еще не в сильной форме. Наконец, понемногу стали теснить и прижимать интеллигенцию, называя ее буржуями. В доме у нас началась упаковка вещей и закапывание драгоценностей. Противники революции злорадствовали. Сторонники присмирели. Народ тоже присмирел. Кое-где слышались жалобы на «проклятых большевиков» и радостно передавались известия, что скоро придут «наши». Наконец, однажды ночью послышался гул отдаленных выстрелов. Все насторожились. Офицеры, скрывавшиеся у нас, ходили с какими-то вытянуто-радостными лицами и понемногу собирались к отъезду. Целую неделю продолжалась перестрелка. Белые подошли так близко, что пули летали над городом. Красные отступали. По дорогам находили разные канцелярские бумаги и протоколы, растерянные ими впопыхах. На следующий день вошел в город генерал П. со своим отрядом. Его встретили с хлебом-солью. Но и эти долгожданные белые не принесли с собою так ожидаемого спокойствия! Генерал П. начал с того, что очертил кругом центра города и всех находящихся за чертой велел поголовно расстреливать как сторонников большевиков. Три дня продолжалось избиение неповинных, так долго ждавших «их» людей. А в это время там, за чертой этой «наши» дни и ночи проводили в кутежах и за картами. Вдруг на четвертый день опять послышалась канонада. Генерал П. спешно собрался и выехал из города, оставив висеть на базарной площади двух «неприятелей»! Так они и остались висеть до прихода красных. Те вошли, но какие-то трусливые, точно придавленные. Приходя с обыском, боялись входить в дом: а вдруг там кто-нибудь спрятан. Начались опять расстрелы, расстрелы и расстрелы. Бедный народ не знал, куда ему броситься. Белые их считали красными, красные белыми.

41. Тяжелую жизнь я провел до семнадцатого года. Со времени отступления русских войск из Польши и Галиции я очутился в руках австрийцев и повинен был нести тяжелую жизнь плена. Голод, вечное притеснение со стороны австрийцев, зверское отношение, туга по русским… Когда человек на воле думает о неволе, то ему представляется только что-то страшное и тяжелое… Совсем иное чувствует человек, когда он находится в неволе… Воля тогда кажется такой блаженной, такой роскошной и милой, что человек не может забыть о ней ни на минуту… Но еще хуже стало, когда я вышел на волю, но когда нельзя было ею воспользоваться. Живя среди необразованных людей и видя эту суеверную, глухую, ничтожную жизнь, я очень тяготился ею и страшно хотел познать хотя немножко науку. Но ни при каком старании я не мог своих мечтаний добиться. Опять все затормозила Гражданская война… В девятнадцатом году я очутился в польской оккупации. Те… старались на каждом шагу искоренить все русское. Вместо русских, своих школ появлялись польские… Закрытие всех русских просветительных организаций, перевод церквей на костелы, поселение на общественных, монастырских и казенных землях польских усадников… – окончательно лишили меня надежды на учение. Но к счастью, среди такого тяжелого положения мне удалось познакомиться с одним русским студентом, который убежал от большевиков, и начать свою мечту – науку.

42. С 1917 г. моя жизнь совсем не была похожа на старую однообразную жизнь. Придя в гимназию, я сразу заметил, что что-то новое ворвалось в нашу жизнь. Эта новая жизнь была мне совершенно непонятна, и много встало передо мной вопросов, на которые я не мог дать ответа. Директор нам уже каждый день не читал нотаций, а переменил их на политику. В конце его речи мы должны были петь «Боже, царя храни». Через несколько дней директор был убит (он был полковник), и гимназия закрылась. Я был совершенно свободен… Я целый день бродил по городу. Первое, что на меня произвело неприятное впечатление, это когда я увидал, как нескольких учеников нашей гимназии старших классов вели на расстрел. Тогда-то я понял, что такое наша революция. Вскоре я должен был прекратить свои прогулки по улицам, потому что на улицах происходили бои. Мы выглядывали из-за ворот, как из-за решеток, на проходящие толпы солдат и грабителей, которые гуляли и среди белого дня. Такая жизнь мне даже начинала нравиться. В гимназию идти не надо; когда идем в пекарню за хлебом, то вооружены с ног до головы, и целый день занимаемся стрельбой… В 19 году, после ухода немцев, я уже чувствовал себя совсем другим человеком. Определенный взгляд у меня сложился на жизнь, смерть и на многое другое, чего я, может быть, до сих пор не знал бы.

43. Вдруг мы узнали, что дядя, живший в X., арестован и сидит в чека. Я поехал в X. узнать, за что он арестован и постараться высвободить его. Но по оплошности чуть не погиб сам. Дело в том, что я надел под пальто кадетский мундир без погон и галунов и в таком виде отправился в чека. Там я поговорил с дядей, отдал ему привезенные для него вещи и хотел уже уходить, как вдруг матрос, стоявший часовым у дверей и все время пристально на меня смотревший, спросил меня, где я раньше учился. Вопрос был так неожидан, что я сразу смешался и долго не мог ответить. Потом я сказал, что я ученик С-ской гимназии и показал ему удостоверение. Он иронически улыбнулся, расстегнул мне пальто и, показывая на мой мундир, спросил: «Это такая у вас в гимназии форма? Странно!» Я так испугался, что не мог отвечать. Тогда он начал обыскивать мои карманы. Тут-то и сказалась главная моя оплошность. Когда я шел в чека, я совершенно забыл посмотреть, что лежит у меня в карманах, а в боковом кармане мундира лежал старый отпускной билет О-ского кадетского корпуса. Когда матрос вынул его из кармана и прочел, то, ударив меня несколько раз по лицу, отвел к какому-то комиссару. Тот начал было меня допрашивать, но узнав, что мне всего 13 лет, сказал: «Дать ему 20 шомполов и отпустить!» Когда меня начали бить, я сначала кричал, а потом потерял сознание и пришел в себя только уже лежа в подвале чека на голом полу… Вскоре пришел тот самый матрос и, грубо схватив меня за воротник, сказал, что я могу идти, куда хочу… Но спать эту ночь мне не пришлось. Вся спина у меня была до крови разбита шомполами и болела невыносимо, а к тому же я все время боялся, что большевики опять придут за мной. На утро тетя узнала, что в эту ночь большевики расстреляли дядю, и от горя слегла… Я уехал домой и жил дома до прихода добровольческой армии. Потом я поступил в армию и вместе со своим полком ушел на фронт и был там до эвакуации из С. в феврале 1919 г. Приехав в С., я поступил сигнальщиком на миноносец N и плавал на нем…

44. В один светлый день папа ушел: его предупредили об аресте. Несчастный случай выдал его, и папа был арестован. Я сидел в столовой и что-то делал, когда вдруг пришел папа в сопровождении красноармейца проститься: его увозили вверх по реке Б. заложником нашего города. С нашего двора было взято сразу два человека: А. (впоследствии расстрелянный) и мой папа. Заложников посадили в баржу и пока что не увозили. Жены арестованных, в том числе и моя мама, хлопотали о заложниках, выбиваясь из сил. Моя ненависть к большевикам к тому времени возросла до необычайных размеров. Я видел, как на улице били, уже полумертвого, прилично одетого человека; я видел, как толпа пьяных матросов издевалась над девушками и как они пристрелили что-то им сказавшего человека.

45. Какой-то неясный, порою грозный шум доносился с улицы. Я быстро соскочила и подошла к окну. В сером тумане утра моему взору предстала огромная толпа движущихся людей. Толпа шла как колыхающееся море, гневная и могучая, величественная и свободная. До моего слуха долетали мощные крики: «Да здравствует свобода! Долой рабские цепи!» Какое-то волнение охватило меня и вдруг совершенно неожиданно для самой себя у меня явилось неудержимое желание слиться с этим колыхающимся морем. «Пойдем, пойдем!» – говорила я подруге, торопливо одеваясь, и как была, накинув пальто, кинулась к двери. В эту минуту я поняла, хотя и не сознавала ясно, что совершилось что-то великое и почему-то, как мне казалось, светлое и хорошее…

46. Тихо и ровно шла моя гимназическая жизнь. Даже мы, малыши, сознавая всю важность происходящих событий, вызванных великой войной народов, старательно учились и стремились оправдать доверие наших отцов, находившихся там на фронте… Гром революции… был нам мало понятен, но в тайниках своей детской души я приветствовал ее как избавительницу и заступницу всех угнетенных и несчастных. Это чувство во мне росло и крепло… Меня радовали энергичные, красиво говорившие люди, возвещавшие торжество Правды и Мира… Но сумрачен был наш старый дом, и так тоскливо смотрел отец, покинувший свой исторический и славный полк. Вздыхала часто мама и смутно чувствовала роковое во все развертывавшихся событиях… И вот в светлый, теплый осенний лень прочел мой бедный отец столь известное «Всем, всем, всем»; прочел, и на третий день с именем матери на устах скончался. Все рушилось, и быстрыми шагами Россия приближалась к роковой черте… Ужасный образ молодой красивой девушки, лежащей в грязной луже крови на широкой темной улице с разможженным черепом и с руками, сжимающими трость, поразил меня и заставил задуматься и задать себе вопрос: «За что?» За что и во имя чего страдала моя бедная мама, добрый отец и огромная часть русского народа? Затоптан был в грязь трехцветный флаг… Закружилось все в бешеном вихре… Наконец, выбросил меня этот бешеный шквал в К. Четырехмесячное пребывание на фронте сделало меня совершенно взрослым и, как ни странно, спокойным и ровным человеком… Конец близился. Наши войска неуклонно влезали в крымскую «бутылку». Безобразные и отвратительные картины грабежа и насилий сопровождали нас повсюду… Живо я помню мой день расставания с Россией. Шумело грозное море. Толпились на пристани жалкие, продрогшие люди, где-то слышались пьяные голоса и отдельные выстрелы и, как будто в насмешку надо всем этим, трепыхался лоскут трехцветного флага. На душе было гадко и противно. Сознание чего-то неисполненного мучило совесть…

47. Очень ярок для меня 1919 год. Уже в начале этого года, весной, я поступил в партизанский отряд. Безусловно резкая перемена обстановки моей жизни сильно повлияла на меня… До конца моих дней останется у меня, как у каждого служившего в армии, воспоминание о так называемом «боевом крещении»… Спустя несколько дней я был зачислен как первый номер пулеметчика, при пулемете системы Кольта. Мое крещение произошло под моим родным городом, который мы пытались взять у большевиков… Атаман предложил желающему из нас пройти на левый фланг и сбить неприятеля (пулемет, поставленный на башне). Я хотел увериться в своем умении стрелять из пулемета и отправился в назначенное место с двумя пулеметчиками… Сначала я только подавал ленту с патронами, но когда был убит стрелявший солдат, мне пришлось взяться за ручку. Выпустив две ленты, я заметил, что на башне водворилась тишина. Враг был сбит… После короткого боя город был взят… С этого дня я стал понимать поведение солдат в бою, которого не могут понять люди, никогда не бывшие в рядах армии. Я был так ошеломлен всем совершившимся вокруг меня: видом крови, стонами раненых, стрельбой и свистом пуль, что не думал о себе. В голове была, только одна мысль – сбить неприятельский пулемет… Из всех последующих мне помнится только бой на реке 3. Это была потрясающая картина: две лавы всадников, скачущие во весь опор друг на друга. Обе стороны летели вперед, крича и махая над головами обнаженными шашками. Особенно мне нравилась наша конница, которая вся целиком состояла из старых кавалеристов, испытанных в боях. Как и всегда, они шли в бой совершенно спокойно. В центре лавы, наряду со всеми, ехал оркестр, игравший кавалерийский марш. Когда враги столкнулись, музыка умолкла. Произошла кровавая схватка. Атака длилась всего минут сорок, но после нее на поле осталось несколько сот трупов. Я как сейчас вижу перед собою ужасную картину. Под одним из солдат был убит конь, и он пустился бежать в сторону от схватки. Какой-то кавалерист настиг его и, взмахнув шашкой, снес ему голову.

48. В городе Р. вначале было спокойно. Но вот и до него докатилась грозная волна. Все говорили, что в городе должен быть бой. Я тогда плохо понимала, чего хочет каждая партия, и почему они должны бить друг друга. Вот послышались отдаленные раскаты грома орудий. Я с биением сердца прислушивалась к новым для меня звукам. Скоро выстрелы стали совсем близки. Кроме орудийной стрельбы, раздавалась пулеметная и ружейная. Стрельба во мне пробуждала чувство, которого я сама не могла понять. Мне хотелось что-нибудь сделать для России большое, хорошее. Меня тянуло на поле битвы. Я жалела, что не могу осуществить своего желания. Но вот кончился бой, город был взят кадетами. Когда я вышла на улицу, меня поразили трупы людей, разбросанные по улицам, и раненые. Затем опять бой. Город заняли большевики. И вот тогда я впервые увидала, насколько человек может быть жесток. Начались аресты и расстрелы. (Автору удалось выполнить свое желание и работать при армии, сестрой милосердия.)

49. Это было на рассвете. Haш пулемет стоял в заставе. Еше и сейчас это так ярко стоит перед глазами. Было это славное время, когда в груди так сильно билось сердце и верилось, что враги моей родины будут низвергнуты, и чудилась перед глазами Великая Россия. Я был первым номером у пулемета. Взводный урядник, молодой казачок, но довольно боевой, прохаживался перед пулеметом, и внимательно вглядывался в сумрак ночи. В воздухе пахло чем-то невыносимо тяжелым. В этих местах уже целую неделю шли бои; трупы убитых лошадей начали разлагаться и распространять смрад. Враг был близок. Мы это наверняка знали. Отдаленный стук и грохот передвигающихся неприятельских обозов и орудий свидетельствовал об их числе и серьезных приготовлениях к предстоящему утру. Урядник, как более опытный и чуткий в боевой обстановке, начал суетиться: то прикладывался ухом к колесу тачанки, то, приседая, вглядывался в темноту. Где-то далеко-далеко закричали гуси, и настала гробовая тишина Я, уставший от вчерашних встрясок, уже почти уснул. Вдруг шипящие сквозь зубы слова, меня заставили опомниться: «Я тебе уже говорил – не спи! а то нас как зайцев здесь переловят, пощады не будет. Приготовь ленту и смотри в оба!» По словам и тону урядника я понял, что уже что-то есть впереди. И правда, сейчас же я услышал ржанье, храп лошадей, звяканье сбруи и стремян. Это они, подумал я, и весь превратился во внимание. Вот уже совсем близко… уже видны отдельные темные фигуры надвигающихся всадников… Команда урядника: «Пулемет к бою!» Но даже подойдя ближе ко мне, урядник все еще сомневался, кто эти всадники. Всадники уже почти поровнялись с канавой, заграждавшей нас, когда урядник громким голосом закричал: «Стой, кто такой?!» – «N-ой советской дивизии!» закричали передовые артиллеристы. – «Пулемет, огонь!» – крикнул мне урядник, и я тотчас открыл по ним губительный огонь. – «Стой! Стой!» – закричали они, – «Свои!» Но я почти ничего не слышал и распределял огонь пулемета… Они с криком и проклятиями кинулись было на нас, но, смешавшись от меткого и неожиданного огня, бросились убегать, оставляя после себя убитых и раненых. – Уже начинает совсем рассветать. Подул прохладный восточный ветерок и неприятельское поле начало проясняться. Уже мы хорошо различали трупы убитых лошадей… уже все видно. Вдруг урядник, что-то крикнул: «Смотри! Видишь?» И я, посмотревши в ту сторону, ясно увидел неприятельскую сестру милосердия, которая была приблизительно на расстоянии 200 шагов. Она перевязывала двух раненых. «Видишь?» спросил урядник. – «Вижу», – отвечал я. – «Ну так стреляй и чтоб обязательно ее сбил». Взяв приблизительный прицел, я выстрелил, и она упала. Утром, когда наши пошли в наступление, я и урядник приблизились к этому месту. Перед нами лежала молоденькая, почти ребенок, сестра и, увидевши нас, едва слышно пролепетала: «Братцы, помилуйте, я еще жить хочу». (На этом воспоминания обрываются.)

50. В 1918 г. (пишет один калмык) моя одна мечта была попасть в повстанческий отряд Н. В конце концов, мне удалось уйти из дома. Я записался в отряд конных разведчиков, и на другой день я был уже вооружен с ног до головы, а на третий день наш отряд пошел в атаку на большевиков. Во время этой атаки я переживал самые лучшие минуты жизни, так как был уже не простой ученик, а вояка за Единую Неделимую Россию. В первый раз я увидел в этой атаке убитых и приходил в восторг от этого. Страха я не испытывал почти никакого. Атака наша была удачна, противник был разбит на голову.

51. Общий энтузиазм, подъем и веселье, охватившие Петроград в февральские дни 1917 г., были совершенно чужды нашей семье, а следовательно и мне. Чувствовалось, что с этого момента начнется что-то новое, грозное и беспощадное, что изломает всю жизнь и заставит строить ее как-то по-новому… И действительно: сильный голод, заставивший покинуть родной город и ехать куда-то, закрыв глаза, в поисках куска хлеба, бесконечные скитания по Югу России, Гражданская война, самая жестокая из всех войн, когда-либо происходивших, и на которую я попал 10-летним мальчиком – все это обратило лучшие годы жизни в какой-то хаос. Красоты Кавказа и Крыма, волшебная панорама Константинополя – не могли особенно захватить меня и произвести на меня надлежащее впечатление. Личные житейские переживания оттесняли все это на задний план. Мы находились тогда в таких условиях, в которых люди черствеют, грубеют и теряют способность воспринимать красоты природы. Затем следуют 4 года жизни заграницей. За эти годы пришлось увидеть массу новых мест, побывать в семи различных государствах, зарабатывать себе средства к существованию на разных работах. На пребывание в Праге, где я получаю возможность продолжать свое, прерванное в России, образование, приходится смотреть как на временную передышку, за которой опять наступит период скитаний, неизбежных для большинства русских эмигрантов.

Публикацию подготовила Мария Бахарева

По Садовому кольцу

Садовая-Самотечная

Мария Бахарева

Отыскать начало Садовой-Самотечной улицы непросто – оно не отмечено ни площадью, ни пересечением с оживленной улицей. Граница проходит по тихим Лихову переулку и Делегатской улице. Отсюда Садовая-Самотечная некогда под крутым уклоном (таким, что к въезжавшим на нее конкам приходилось пристегивать дополнительную пару лошадей) сбегала к Самотечной площади. В XX веке улица изменилась до неузнаваемости. Большую часть старинных домов снесли, рельеф улицы сгладили, и в довершение всего над проезжей частью взметнулась автомобильная эстакада.

Левая сторона Садовой-Самотечной начинается с длинного, занимающего целый квартал шестиэтажного здания управления ГИБДД Москвы (№ 1, арх. И. И. Ловейко). За ним – дом № 3а, в котором сегодня находится Театр кукол имени Образцова. Ранее на этом месте стоял деревянный дом, принадлежавший генералу Александру Дукмасову. Семья Дукмасовых занимала только часть помещений особняка, остальные сдавались внаем. В 1890-е годы одну из квартир, например, занимал Михаил Конашевич, который служил в конторе банка, находившейся в первом этаже этого же здания. Его сын Владимир Конашевич впоследствии стал знаменитым художником-иллюстратором. В 1920-е годы особняк Думкасова перестроили, чтобы разместить в нем торгпредство Киргизской автономной области. В середине 1930-х годов дом снесли. На его месте начали строить здание Оперно-драматической студии им. К. С. Станиславского. Однако вскоре строительство прекратили. Возобновили его только в 1960-е годы, уже по новому проекту и для другого театра – кукольного. Главной достопримечательностью Садовой-Самотечной театр Образцова стал благодаря декоративным часам на фасаде. Их создали скульпторы Дмитрий Шаховской и Павел Шимес, механизм придумал Вениамин Кальмансон, а аранжировку песни «Во саду ли, в огороде», под которую в полдень выходят из своих домиков сказочные герои, сделал композитор Никита Богословский.

Украшенный башней жилой дом № 5 построили в 1953 году по проекту архитектора М. С. Жирова на месте доходного дома купчихи А. П. Гурской. Стоявший по соседству доходный дом М. А. Страхова (№ 7, 1915 г., арх. С. Ф. Воскресенский) сохранился до наших дней. Вся остальная часть Самотечной улицы была уничтожена. Первым, еще в 1920-е годы, снесли дома Расстригер и Верхотина. На их месте построили конструктивистский жилой дом (№ 11, 1927 г., арх. А. И. Ржепишевский). Затем снесли дом городского управления. В 1936 году на его месте построили школу. Позже в школьном здании обосновался институт «Промстальконструкция», сейчас в здании работают магазины и офисы. В ближайшем будущем это здание снесут. На его месте планируется строительство гостиничного комплекса по проекту знаменитого американского архитектора Фрэнка Гери. Под снос попадет и соседнее здание, в котором работает ресторан «Хурма». Его в свою очередь построили на месте снесенного при строительстве эстакады над Самотечной площадью дома Бирюковых, в котором до революции находился популярный ресторан «Слон».

Правая сторона Садовой-Самотечной начинается с высокого семиэтажного доходного дома А. В. Шугаевой (№ 2, 1914 г., арх. В. Н. Волокитин), оформленного в псевдо-готическом стиле. В первом этаже этого дома до революции работал трактир А. Н. Исаева. Рядом – трехэтажный особнячок (№ 6), построенный в 1898 году по проекту Ф. О. Шехтеля. В 1901 году владельцем особняка стал купец Семен Рябов. По его желанию фасад здания сильно переделали, так что сегодня почти ничто не напоминает об изначальном шехтелевском проекте. Ампирный особняк № 8, по всей вероятности, был построен еще до пожара 1812 года. В конце XIX века он принадлежал скандально известному директору правления Кредитного общества С. К. Шильдбаху. В 1899 году Шильдбах попал на скамью подсудимых по делу о растратах и подлогах. После этого он был выслан из Москвы, а в его особняке открыли реальное училище. После революции, по предложению Н. К. Крупской, в помещении училища организовали курсы по подготовке работников детских садов. Позднее эти курсы превратились в педагогическое училище, а потом и в педагогический институт, которому присвоили имя Крупской.

Дом № 10 был построен в 1903 году специально для частной женской гимназии Марии Федоровны Калайдович. Это учебное заведение славилось высоким качеством образования и строгими нравами. Гимназисткам запрещалось посещать клубы, маскарады, рестораны и даже присутствовать в числе публики в зале судебных заседаний. При гимназии работал детский сад, в который принимали девочек с пяти лет. После смерти Марии Федоровны начальницей гимназии стала Юлия Константиновна Деконская. Она занимала этот пост до тех пор, пока гимназию не расформировали, чтобы открыть в ее здании рабфак. А в 1930-х годах помещение передали Московскому автодорожному институту. Для МАДИ четырехэтажное здание гимназии оказалось тесновато, поэтому его надстроили двумя этажами. Заодно был полностью переделан фасад. Сейчас в этом доме расположилось Министерство транспорта РФ.

На другой стороне Большого Каретного переулка (ранее – Большой Спасский) до революции находилась еще одна гимназия – 11-я мужская. Она занимала здание усадьбы, в XIX веке принадлежавшее семье Тургеневых. Здесь будущий писатель прожил с 1827 по 1833 год. В 1951 году на этом участке построили жилой дом для сотрудников МИД СССР. От тургеневской усадьбы сохранился только флигель во дворе.

Далее, на высоком холме стоит особ-няк (№ 14), построенный в 1898 году по проекту архитектора В. А. Коссова. Принадлежал он Н. Т. Каштанову, директору суконной мануфактуры «Братья Каштановы» и гласному Московской городской думы. В 1920-е годы особняк принадлежал «другу СССР», американскому миллионеру Арманду Хаммеру. Сейчас особняк занимает посольство Ливана. За ним – рядовой трехэтажный доходный дом второй половины XIX века. В середине 1900-х годов здесь жил Федор Иванович Прове, владелец уникальной нумизматической коллекции (после национализации советское правительство продало ее за границу). Далее – еще один, почти неотличимый от предыдущего трехэтажный дом (№ 18). В 1900-е – 1910-е годы в нем работали меблированные комнаты «Новый Эрмитаж». Следующий участок еще недавно занимал деревянный дом с мезонином и резными наличниками, построенный в первой половине XIX века (предположительно между 1812 и 1838 годами). Последним дореволюционным владельцем этого дома был известный иконописец и реставратор, член Комиссии по осмотру и изучению церковной старины в Москве и Московской епархии Василий Петрович Гурьянов, сегодня известный прежде всего как первый реставратор (1904 г.) «Троицы» Андрея Рублева. Особняк Гурьянова снесли в 1996 году, сейчас на его месте пустырь, огороженный рекламными щитами. Далее – украшенный эркером четырехэтажный доходный дом (№ 20). От двух следующих домов (№ 22, построен в 1868 г. и № 24, построен в 1838 г.) в наши дни сохранились только фасады, встроенные в современный офисный центр «МосЭнка-Плаза».

Стратегия Левиафана

Метафизика экономического кризиса

Максим Кантор

I.

Не стихия разбушевалась – напротив, явлена логика вещей. «Кризис» – неверное слово, многозначительно-бессмысленное, как и слово «разруха».

«Что такое разруха? – саркастически спрашивает булгаковский герой, профессор Преображенский. – Это ведь не старуха, которая бьет стекла». Профессор объясняет: «Если я буду мочиться мимо унитаза, то начнется разруха».

С такой же простотой следует отнестись к сегодняшней проблеме. Финансовый кризис это не волшебник, стирающий нули в расчетных книгах. Расчетные книги (т. е. банки, фонды, министерства) существуют затем, чтобы регулировать нужды общества, – ведь одному богачу достаточно и сундука. Расчетные книги описывают не деньги, но их распределение, то есть социальные отношения. Значит, если случился кризис в расчетных книгах, есть дефект в обществе. Однако если крах был неизбежен – а он был неизбежен – то это скорее особенность общества, нежели дефект. Обещания, данные гражданам (т. е. погашение кредитов за счет акций), не выполнили, надежды (т. е. акции) оказались несбыточными, свобода (эквивалент благосостояния) отменяется. Почему? Этот вопрос лежит не столько в области экономики, сколько в области этики.

Вообще, рассуждая об экономике, мы не упоминаем существенную вещь. В основу любой экономики положена цена человеческой жизни, вот что важно. Этим, прежде всего, и различаются азиатский и европейский способы производства, финансовый и промышленный капитализмы, и т. д. Очевидно – и не раз декларировано – что финансовому капитализму присущ наиболее высокий стандарт стоимости человеческой жизни, ради сохранения высокого стандарта и строилось то общество, которое объявили всемирной цивилизацией. Скажем, в экономике древнего Египта, сталинской России, Северной Кореи человеческая жизнь стоила недорого. А в западной демократической империи нового типа – это самая важная ценность. Именно ради качества и стоимости отдельной жизни и выдавались кредиты банков. Шок случился сегодня не потому, что обесценились акции «Дженерал Моторс», а потому, что обесценилась жизнь западного демократического гражданина. Раньше это были завидные акции – туда (в эмиграцию, в западное общество, в мораль рынка) хотели вложиться все. Кому не хочется жить жизнью гражданина свободного мира? А сегодня оказалось, что выгоднее вкладываться в Арабские Эмираты. Позвольте, а как же конституция и Джефферсон с Кондорсе? Полбеды, что акции «Дойче банка» упали на 60 % – упали акции демократии западного образца. Мы же родину продали за эти акции, мы же туда вложили самое дорогое. Логическая цепочка проста: наибольшую свободу западная цивилизация связала с демократическим строем; так называемая рыночная демократия выбрала своим воплощением средний класс; средний класс сделал регулятором своего существования финансовый капитализм; финансовый капитализм в ходе своего развития произвел некий финт и лишил членов общества обещанной свободы. И это не есть ошибка – это есть особенность финансового капитализма и рыночной демократии. Найдите в уравнении, предъявленном вам сегодня, уязвимый пункт. Цивилизацию поспешили уподобить рынку? Свободу напрасно связали с прогрессом? Демократия не обязательно ведет к личной независимости? Благосостояние не есть эквивалент свободы? Средний класс не есть высшее достижение социальной истории? Что здесь неверно?

Профессор Преображенский (склонный к простым формулировкам) должен был бы сказать так: «Моральным было объявлено аморальное, и люди забыли, что такое хорошо и что такое плохо. Если один заберет себе то, что должно питать многих людей, и так же поступят другие, имеющие власть, если эти поступки не будут считать преступлением, но назовут доблестью и условием прогресса, тогда случится кризис. Если моралью общества сделается не взаимовыручка, а жадность, – то в стране наступит финансовый кризис». Добавлю к воображаемым словам профессора одну лишь фразу. Финансовый кризис станет кризисом идеологическим – потому что кредиты, акции, проценты – это лишь тотемы, заклинания, присущие данной вере. А верили мы в цивилизацию как защиту от социальных потрясений. Некогда солдат Первой мировой обратился к историку Марку Блоку, сидевшему с ним в одном окопе: «Неужели история нас обманула?» Так и мы спрашиваем друг друга сегодня: неужели вера нас обманула? То была рациональная вера, не чета коммунистическим утопиям. И вдруг – лопнул шарик. «Надули – вот и лопнул, – так должен был бы сказать профессор Преображенский, – самая фальшивая из всех фальшивых акций – это глобальная цивилизация».

Однако профессор Преображенский данной формулировки не произнес. Он полагал, что буржуазная цивилизация несет порядок. Он не любил Маркса, приказал его сочинения спалить в печке. Это он, пожалуй, поспешил. Маркса пора цитировать страницами, зря его дураком назвали. А вот кого поспешили назвать умным – это еще одного профессора (схожего взглядами с булгаковским героем) Фрэнсиса Фукуяму. Не столь давно его сочинение о конце истории пользовалось ошеломляющим успехом: какая там борьба классов, нет никакой борьбы! Цель развития либерально-демократической цивилизации достигнута, варварство и революции отменяются, далее следует расширение границ цивилизации. Сколько умов вскипело от этой радостной перспективы.

II.

Верхи не могут, низы не хотят, – но революционной ситуации нипочем не возникнуть, если среднему классу все по фигу. Это он, оплот демократии, великий средний класс, смягчает противоречия в обществе; это о его упитанный животик разбиваются волны народного гнева; это его достаток и убеждения служат примером для всего общества. Ты недоволен? А может быть, ты недостаточно предприимчив? Погляди, как живет сосед, – и возьмись за ум. Как говорила Маргарет Тэтчер, если мужчина не имеет к тридцати годам дом и машину, то он просто неудачник. Когда-то давно, во времена Французской революции, средний класс желал заявить о себе как о революционной силе. Он жаждал перемен, – совсем не то в наше время. Сегодняшняя беда случилась с людьми, которые никаких перемен не хотели вовсе, которые были даже еще консервативнее своего начальства. Никто так пламенно не обличал коммунистическую доктрину, казарму и уравниловку, как средний класс. Все поделить? Отменить привилегии? Как бы не так! Популярный анекдот заката советской эпохи звучал так: за что они (народ то есть) борются? Чтобы не было богатых? Чепуха, надо бороться за то, чтобы не было бедных! И мнилось – метод найден: переведем опасный пролетариат в статус среднего класса, сделаем из матросов – вкладчиков, а из рабочих – акционеров. Программа ваучеров – это ясный символ того, что произошло в истории в целом. Чтобы застраховать себя от дикого народа, надо сделать из дикарей – собственников. Практически это невозможно, а в кредит – пожалуйста. Так произошло повсеместно; горькая память о революциях, баррикадах и народных фронтах, о социалистах и анархистах заставляла выдумывать социальные программы, пособия, субсидии и кредиты. Следовало всех этих международных шариковых превратить в приемлемых соседей по лестничной клетке. Небось революционный пыл поубавится, когда обзаведешься акциями.

И средний класс раздули до непомерных размеров, сделали из него символ цивилизации, общественный ориентир. Средний класс явился как бы буфером, подушкой безопасности между реальным начальством и реальным народом. Созданный воображением банков, раздутый кредитами, оболваненный правами и свободами, он размывал границу между бедными и богатыми, превращал общество как бы в бесклассовое – поди разбери, кто перед тобой: менеджер среднего звена, квалифицированный рабочий или госслужащий? Наступил – так казалось – рай цивилизации, классовые противоречия исчезли. Директор банка отдыхает на вилле на Майорке, но и квалифицированный рабочий идет в турбюро, покупает путевку туда же. Карты вин разные, портные разные, но это поди еще разгляди.

Обывателю дали почувствовать себя участником общего процесса глобализации, выражаясь грубо, но точно, – его сделали соучастником грабежа. Произошло нечто поразительное: в обывателе проснулась корпоративная солидарность с начальством. У нас все с хозяином общее! У хозяина есть акции «Бритиш Петролеум», «Дженерал Моторс», – так ведь и у меня тоже есть! Не получается критиковать капитализм, если каждый из нас капиталист. А то, что прибыли разные, и расчеты совсем несхожие, – видеть не хотели. Так средний класс сделался соавтором стратегии финансового капитала – во всяком случае, так казалось самому среднему классу. Появились прекраснодушные концепции, толкующие отношения обывателя и власти как партнерские. В самом деле: кто такие наши правители, как не менеджеры общего производства, акции которого у меня в кармане.

Только к середине девяностых вдруг стали замечать: пропасть между бедными и богатыми увеличилась. Так произошло оттого, что средний класс постепенно стал сдуваться. Воздух из среднего класса выпускали не разом, порциями. Социализм уже победили, нужда в среднем классе поубавилась, но он еще был нужен, этот пузырь, этот символ демократии: надо голосовать за войны, надо являть колониальным народам пример счастливой жизни в метрополии.

Сегодня средний класс сдулся, воздух выпустили разом. До слез обидно. Мы ведь имеем такие же права, как и наше начальство, так что же они с нами делают? У нас ведь акции общие! Полезли в карман, – а там воздух. И начальство ласково кивает обманутому среднему классу: действительно, у нас общие неприятности, мы тоже страдаем. Тут уж даже такой болван как средний класс догадался: страдают партнеры совсем по-разному. Выяснилось, что кроме акций у начальства были реальные капиталы, дворцы, оружие, власть, а у его партнера по бизнесу, у среднего класса, – только нарисованные бумажки. Ах, мы не замечали этого раньше!

Причем, поскольку беда случилась в странах, именующих себя демократическими, то у обывателя претензий быть не должно – он данное начальство сам выбрал. Вы что, к избирательным урнам не ходили? На себя и пеняйте.

Позвольте, говорит обыватель, вот этого типа я действительно выбирал, был грех. Но этих-то прохвостов я не выбирал. Ладно, за президента голосовал. Но за премьера, директора банка, председателя компании и генерального менеджера – за них-то я не голосовал, нет! Обыватель ярится. А ему в нос конституцию: демократия – это, брат, не сахар, а четко прописанные договоренности, которые ты изменить не можешь, а начальство может. Точно так же поступает и банк, беседуя с обкраденным вкладчиком. Вы здесь подписали? Ах, вы не заметили строчку петитом? В следующий раз умнее будете. А если не вы – вы-то, пожалуй, помрете, – то дети ваши будут умнее. Штука в том, что и дети умнее не будут. Разве стали мы умнее, оттого что историю России нам преподавали в школе? Так по-прежнему и делим начальство на хорошее и плохое, на тех, кто движет прогресс, и тех, кто ставит бюрократические препоны. Все выбираем – кого винить, а начальство – оно просто начальство. Среди них нет хороших и плохих, Левиафан имеет собственную мораль, недоступную обывателю.

Вот, один журналист обвинил олигархов в черствости, а другой поправил: олигархи дело делают, а чиновники им мешают. Вот звонит богач журналисту: зачем меня ругаешь, я на благотворительность жертвую. И уж вовсе дик упрек одного журналиста другому: а ты вот, жертвуешь ли на бомжей? Олигарх от тебя отличается как ты – от бомжа: ты не добился ничего в жизни, а богач талантлив!

До чего же мы полюбили начальство за истекшие двадцать лет. Безразлично, к какому именно начальству устремлена любовь – к зарубежному, к финансовому, к партийному. Суть в том, что все это разные ипостаси одного и того же Левиафана, который в очередной раз проглотил либеральную доктрину и облизнулся. Какой удивительный кульбит произвел либерализм – вот уже и частные банки, символ либерального капитализма, потянулись к государству, вот уже и лидеры демократических партий идут в губернаторы, вот уже и прогрессивные мыслители проповедуют о благе империи. И как быстро, как слаженно это прошло по всему миру.

И ведь есть за что любить начальство: вообще говоря, любое начальство делает много добрых дел. Скажем, можно осуждать Гитлера за холокост, но можно и хвалить как автора кампании против курения, борца за оздоровление нации. Фактически, сегодняшние оздоровительные меры, повсеместный запрет на курение – есть воплощение планов Гитлера. И зачем осуждать 37 год? Неужели кто-то всерьез думает, что ЧК и НКВД напрасно проводили кампании против врагов народа? А что, в стране, окруженной врагами, в предвоенное время не было диверсантов, саботажников, вредителей? Ах, вы про некоторых интеллигентов, попавших в мясорубку? Неужели возможно упрекнуть нынешних правителей в черствости? Людоед, палач, тиран, правящий народом, просто по должности совершает не только злые, но и добрые дела. Он не только ведет победоносные войны, но и повышает учителям зарплату, не только карает инакомыслящих, но и целует детей на демонстрациях. В этом и состоит магия власти – она не только ужасна, она и прекрасна, ее можно полюбить. Клапан из шарика выдернули и воздух стал выходить, средний класс в считанные секунды должен сориентироваться – куда ему кинуться: в государственники или к народу. Однажды в новой истории он уже это решил: в период от 1848 года до Парижской коммуны взгляды либералов изменились разительно. Правда – на стороне больших батальонов, говорил Наполеон.

А Сталин сказал еще мудрее: «Лес рубят, щепки летят». Вопрос лишь в том, с какой точки зрения смотреть на вещи – с точки зрения начальника лесной промышленности или с точки зрения щепок. Причина сегодняшней обиды в том, что обывателю хотелось глядеть на рубку леса глазами лесопромышленников, обывателю, можно сказать, эту точку зрения навязали. Ему даже предложили купить немого акций лесного хозяйства, ему вдолбили в голову, что он практически соучастник рубки леса. История среднего класса – это история простофили, попавшего на большое производство. Вокруг кипит работа, валят деревья, и вдруг обыватель осознал, что он совсем даже не имеет отношения к торговле лесом; он не промышленник, даже не лесоруб, он всего лишь расходный матерьял. Это его собираются использовать на растопку, вот незадача. А лес как рубили, так и рубят по-прежнему, – и щепки летят во все стороны.

III.

Сказанного недостаточно, если не обозначить волшебное поле обитания среднего класса, специфическую субкультуру среднего класса, так называемую актуальную культуру, созданную в кредит. Продукт воображения сильных мира сего, средний класс сам породил культуру, столь же фантомную, как и он сам. Так возникли тени теней – совершенно по Платону – образы несуществующего мира, воспоминания о никогда не бывшем. Так возникли авторитеты и пророки сегодняшнего дня – воспроизводящие систему акций и ваучеров в интеллектуальной жизни. Что с того, что рудника не существует в реальности, что с того, что писатель не умеет думать, а художник рисовать – разве в этом дело? То было пространство проектов и фантазий, и проекты затмили реальность, отменили реальность. Реализм оскорбителен: не существует более унизительного слова ни в философии, ни в изобразительном искусстве, ни в литературе, ни в финансах. Появилось позорное слово – «фигуративная живопись» – ах, неужели опять надо глядеть, как это устроено на самом деле? Вот чего мы не желали знать, так это реальности – нет ее вовсе! Не хотим знать, как оно там в Руанде. Реальность – это существование Африки и Поволжья, непропорционального разделения богатств; но разве можно позволить себе хоть на миг задуматься о реальности? Разве можно позволить себе высказываться о жизни? Повторяя стратегию хозяина, средний класс произвел для своих нужд мир почти что настоящий, почти что равный по богатству и прелести господским домам, мир эфемерный и глянцевый. Начальство создало из воздуха средний класс, надуло пузырь цивилизации из глупого менеджера, а менеджер создал культуру из ничего, исходя из своих скромных возможностей, надул собственный пузырь, воплотивший его представления о прекрасном.

Мы называем этот пузырь актуальной культурой. Нет, солженицыных и брехтов больше не требуется, нет, маяковские и толстые ни к чему. Надо – про личную свободу и благополучие, надо, чтобы было приятно. Античных статуй собирать не могли, яйца Фаберже не по карману, но разве нельзя обойтись декорацией? И создали гладкую эстетику – недорогой дизайн убеждений и взглядов. Не только виллы, яхты и шахты ткались из воздуха – все это воображаемое богатство поместили в кокон особого мировоззрения, средний класс демократической империи успел за послевоенный период создать собственный мир идей – поверх реальности, вопреки реальности, назло реальности. Без проблем, без бурь, без потрясений. Средний класс создал почти настоящий мир искусства, румяный и пошлый – под стать самому себе.

Именно этот воображаемый мир сегодня пришел в негодность. Нищий как голодал, так и голодает, генерал как командовал, так и командует, магнат как жрал, так и жрет, – но вот хрупкий мир абстракций, инсталляций, перформансов и буриме – этот мир пришел в негодность. Он тает, этот волшебный замок для дураков.

Впрочем, так только кажется. Начальство сотрет обитателей замка в пыль, но сам фантом сохранит. Парадокс существования среднего класса в этом коконе состоит в том, что средний класс смертен, просто в силу своей физической природы, – а мираж не умирает. Разорится обыватель, получит инфаркт, а кокон, созданный фантазией, вечен – он ороговеет в истории, наполнится иным содержимым, его можно использовать бесконечно. В этот же кокон, как в волшебный замок Морганы, поместят новый средний класс. Пустеют виллы на испанском побережье, падают цены на современное искусство, закрываются модные магазины. Но это ненадолго – у миражей появится новый хозяин. Человек смертен – но декорация бессмертна.

IV.

То, что произошло, следует определить как коллективизацию, проведенную капитализмом. Это вторая коллективизация в новейшей истории, и она более эффективна, нежели социалистическая. И для нынешнего среднего класса она будет фатальной, его историческая роль, судя по всему, выполнена. Чем лучше, чем преданнее он играл, тем ближе был его конец.

Произведена эта коллективизация уже не беднотой совокупно с комиссарами, но финансовым капитализмом. То есть это коллективизация не снизу, но сверху, не ради коммунистической утопии, но ради конкретной империи. Жертвой и в том и в другом случае оказался средний класс, и всякий раз во имя государственного строительства.

То, прежнее обобществление собственности осуществлялось на нежелательной Левиафану основе – нынешнее укрупнение капиталов пройдет в духе общего строительства империи, сообразно требованиям момента. Сегодняшний средний класс принесен в жертву, он сносился («был класс, да съездился», как сказал некогда Шульгин о дворянстве), но это не значит, что в обозримом будущем средний класс не понадобится вновь.

Новый средний будут рекрутировать уже из другого матерьяла – из индийских, китайских, латиноамериканских энтузиастов. Надо будет печатать новые акции и объявлять доверчивых обывателей собственниками рудников. И прекраснодушные журналисты будут по-прежнему спрашивать: отчего вы мало помогаете народу? Как же мало? – удивится начальство, – мы дали народу свободу и демократию, мы сделали каждого хозяином собственной судьбы. Вот вы, например, хотите акцию демократического свободного высокоморального рудника? Купите, не пожалеете.

Напугали ежа

Шокирующие подробности никого не шокируют

Юрий Сапрыкин

Каждое утро, сам не желая того, я узнаю о мире много нового. Я и вправду не прикладываю к тому никаких усилий – просто захожу на сайт с новостями, открываю электронную почту, пробираюсь в метро мимо газетных ларьков – и отовсюду лезут заголовки; они набраны жуткими шрифтами и выдержаны в цветовой гамме «вырви глаз», они корявы и неуместны, пользуясь выражением Ю. Шевчука, как Мона Лиза на заборе, и оттого еще сильнее бросаются в глаза. «Голливудская звезда увела жениха Собчак», «Алена Водонаева показала все», «София Ротару без косметики: шокирующие фото». Мои любимые были в «Экспресс-газете»: вынесенная на первую полосу фраза «Александра Маслякова преследуют педерасты» даже заставила меня однажды расстаться с честно заработанным червонцем, – но «ЭГ» тихо сошла на нет, а другого случая, когда мне хотелось бы купить газету или кликнуть на баннер, я что-то не припомню. Выяснение подробностей кажется излишним – заголовки самодостаточны, они сообщают необходимый минимум того, что ты и так не очень-то рвался узнать. Благодаря заголовкам мне известно, в частности, что живет на свете такая девушка Алена Водонаева, то, что она «показала все» – единственное, что я знаю о ней, но и этого вполне достаточно.

Говорят, Алена Водонаева и ее маленькие друзья очень специально работают над тем, чтобы их имена попадали в подобные заголовки (желательно с тэгом «шокирующие подробности» или «скандальные фото») – от этого у Водонаевой (кто бы она ни была) якобы резко растут продажи (тиражи, кассовые сборы), благодаря чему большая аленина семья может безбедно встретить старость и купить витаминов к столу малышам. Видимо, какая-то корреляция тут действительно есть – как известно по опыту позднеперестроечной телерекламы, даже если периодически произносить с экрана зловещим бармалейским голосом: «МАЛС!», никаких подробностей о «Малсе» не сообщая (что это такое, хотя бы? зубная паста, дизайнерские джинсы, металлопрокат?), хуже от этого «Малсу» не будет. Что с «Малсом», что с Водонаевой имя запоминается, оседает в подкорке просто в силу его механического повторения – но в случае с Водонаевой нам еще зачем-то предъявляют подробности, как будто сообщение о том, что Алена «показала все» может кого-то удивить, шокировать, вызвать повышенный к Алене интерес, – хотя, если честно, что там нового можно увидеть?

На заре журналистской карьеры меня отправили однажды делать интервью с певицей Линдой, которая в ту пору тоже находилась, так сказать, на заре. До Линды я так и не дошел – модные ребята из компании Art Pictures, иные из которых сейчас снимают блокбастеры национального значения, а пятнадцать лет назад мастерили крупнобюджетные клипы для малоизвестных девиц, сообщили, что Линда, в общем-то, не большая мастерица разговорного жанра, поэтому не мог ли бы я придумать, помимо вопросов, еще и ответы. Я мог. В интервью Линда предстала этакой оторвой c милитаристскими замашками, кажется, певица высказывала модные в ту пору евразийские идеи, присутствовал и лесбийский мотив. Назывался материал, если не ошибаюсь, «Линда голыми руками завалила кабана». Ребята из Art Pictures сверились с источником линдиных (и отчасти собственных) доходов и сообщили, что «папе понравилось». Материал пошел в печать. И – ничего не произошло. Линда не снискала ни славы, ни гонораров, ни даже репутации отважной охотницы – пока не была переформатирована продюсером Максимом Фадеевым; через пару лет уже в других журналах (и при помощи других мастеров пера) она рассказывала про собственный пацифизм, непротивление злу и увлечение индийскими духовными практиками, про Фадеева сообщалось, что это ее брат.

С течением времени становится все более очевидно: шокирующие подробности из жизни Линды (Алены Водонаевой, Ксении Собчак) давно не способны никого шокировать. Слово «скандал» применительно к селебрити-культуре претерпело инфляцию, сравнимую с падением рубля во времена гайдаровской реформы, – когда твой мозг с утра до ночи бомбардируют скандалами, откровенными фото и шокирующими видео, способность ужасаться несколько нивелируется. Аудитория, на которую рассчитаны вырви-глаз-заголовки, и без того уверена, что высший эшелон шоу-бизнеса населен людьми о шести ногах и с песьими головами, сообщение, что кто-то из них завалил голыми руками кабана или отбил любовника у Ксении Собчак по степени сенсационности сравнимо с известием, что я вчера почистил зубы на ночь, – ну, отбил, ну, завалил, для высшего шоу-эшелона это естественная форма жизнедеятельности. За всеми этими выходками и вывертами наблюдают так же, как в 90-е смотрели мексиканские сериалы: о том, что Алехандро, сволочь, ушел к Эстерсите, можно вяло посудачить с соседкой, но испытывать по этому поводу шок и трепет? Помилуйте.

Впрочем, дело не только в привыкании. Скандальное событие может скандализировать общественность лишь в том случае, если оно выходит за рамки общепринятого, нарушает табу, содержит в себе нечто такое, что не укладывается в голове. Ну вот, скажем, пошутил Берлускони про Обаму – дескать, хорошо иметь дело с человеком молодым, красивым, всегда загорелым – и разразился скандал: многим представляется, что лидер одной страны большой восьмерки не может шутить про цвет кожи лидера другой страны большой восьмерки, ни при каких обстоятельствах. Ну или вручили премию Кандинского художнику Беляеву-Гинтовту, это тоже вызвало шок – многие в художественном сообществе считают, что для большой арт-премии, отражающей вкусы крупной буржуазии, как-то странно поощрять художника, который мечтает пройтись огнем и мечом по сопредельным государствам, а всю буржуазию подвесить за яйца. Но если взять более широкую и, так сказать, непритязательную аудиторию, на которую и рассчитаны специально спланированные скандалы, – а где, собственно, у этой аудитории рамки общепринятого? Это в конце 80-х годов непуганый народ впадал в предынфарктное состояние от каждого нового номера «МК»: инопланетяне, любовницы генсеков, подмосковные маньяки, Ленин-гриб – все было свежо и ново. А сейчас – ну что может не уложиться у людей в голове? Шашни с чужими мужьями? Раздевания догола? Может быть, пьянство? Или нецензурная брань? Да боже ж мой, на любой лестничной клетке ежедневно происходят такие скандалы-интриги-расследования, что и не снились газете «Жизнь». Подозреваю, что шутки про президента-негра или артпроект про «отберем Севастополь» широкую аудиторию тоже не сильно поразили бы, – хотя бы потому, что нечто подобное регулярно шутится и проектируется на центральных телеканалах.

Единственные люди, кого хоть сколько-то волнуют таблоидные скандалы – это сами герои скандалов: одни, на манер А. Водонаевой, всеми силами стремятся их учинить или по крайней мере симулировать, другие наоборот. Вот кого волнует, что Земфира в супермаркете треснула в глаз продавца (или он ее, или не треснула, не суть важно)? Меж тем сама певица, когда за ней начинает бегать условная газета «Жизнь», очевидно переживает, обижается, пишет письма на сайте, стирает их – очевидно, что для нее (в отличие от привычных ко всему потребителей желтой прессы) это событие, и да, оно выходит для нее за рамки общепринятого. Возможно, тут есть какое-то общее веяние времени – медиатизированная реальность уже не цепляет, скандалы, о которых сообщает профессиональный рассказчик новостей, никого не скандализируют, от этого они перестают работать как механизм раскрутки, как средство наращивания популярности. Единственное, что способно задеть, зацепить, выбить из колеи – это живой реальный опыт; то, что случилось с тобой. О чем-то подобном (хотя и по совершенно другому поводу) говорил на последней ярмарке Non/Fiction издатель Александр Иванов: «Этосу капитала, этосу ценности может противостоять только этос сокровища как такого состояния, которое невозможно ни на что обменять, в том числе и на слова о нем, и на коммуникацию вокруг него». Насчет сокровища я бы, конечно, не горячился – но если ты оказываешься участником диалога, к примеру, Киркорова с девушкой в розовой кофточке (и неважно, по какую сторону баррикад), то да, этот опыт невозможно обменять на слова о нем и уж тем более на коммуникацию вокруг него.

День за днем

Картины привычного кошмара

Михаил Харитонов

Марковна была страшна, как сам дьявол.

Ну, положим, остальные тоже были не ангелы. Проживание в коммуналке не способствует галантерейности обращения. Интеллигентом у нас считался бывший флотский радист Аркадий: он ходил в свитере с оленями, курил трубку и имел книжный шкаф, набитый томами «Библиотеки всемирной литературы». Вскоре он собирался съезжать в отдельные хоромы: копил на кооператив. Все это знали и заранее желали ему всего наихудшего.

Еще был Люсин дядя, не помню имени – очень старый, с дворницкой, как тогда говорили, бородищей от ушей до пояса. Любимым его занятием было прийти утром на кухню, устроить племяннице распеканцию за некошерную готовку и облик морале, недостойный еврейской женщины – и пожелать ей по такому случаю всего дурного.

Люсе дядины закидоны были до ентного места. Она была женщина бойкая и везучая. У нее было два высших образования, второе – иняз. Работала она официанткой в валютном ресторане. На дворе стояли семидесятые. Я не знаю, как объяснить «теперешним, сегодняшним», что такое было в семидесятые валютный ресторан и работа с иностранцами: эмпирей, космос, стратосфера. Все были свято уверены, что Люська сосет понятно кому и сотрудничает понятно где. Уверенность в том и другом подкреплялась неопровержимыми фактами: в пятницу она возвращалась с работы поздно и на такси, и носила черные лифчики без бретелек. Разумеется, все дружно желали Люсе всего самого скверного.

Особенно исходила Инга. Она была краше Люськи, имела четвертый номер, и тоже хотела на такси и без бретелек. Вместо этого она преподавала в музыкальной школе. Сын ее, Сашок, курчавый, с вечно липкими ручонками, заразил меня, маленького, ветряной оспой. Я ходил, измазанный зеленкой, и желал Инге и ее отпрыску всякого нехорошего.

С Ингой находился в сложных, запутанных отношениях дядя Боря, маленький, с круглой лысинкой, в коротких брючках. Он был морфинистом. Сейчас это звучит, как из Булгакова с Вертинским, интересно и даже где-то трогательно – надо ж, морфинист. Ничего интересного, ничего трогательного. Он подсел в больнице, где лежал с тяжелыми ожогами. Ему перекололи морфия, привык. Он умел каким-то фокусническим способом собрать шприц в кармане брюк одной рукой, там же вскрывал ампулу на вату и кололся в бедро. Глазки маленькие его тогда делались добрыми, масляными, как бы котовыми. С морфием у него не было проблем, как и со всем остальным: он был директор ресторана, не люськиного валютно-стратосферного, но ресторана – опять же, кто не жил тогда, тот не понимает, что это была за позиция. На такси он катался постоянно и никогда не кушал дома. Жил он при этом с мамой, Розой Мойсевной, которая Ингу, как идею и как вариант, не одобряла. За что та от души желала ей всего что ни есть поганого.

Но, конечно, все это было так, пестики-тычинки. Настоящей бездной погибели была Марковна. Ее одну по-настоящему не любили и всячески сторонились.

По паспорту Марковна была, кажется, Бронислава, все называли ее Броней. Они с сыном Игорем занимали комнату, ближайшую к кухне, – своей обычной арене и полю ежедневных боев.

Броня выглядела совершенно карикатурно и к тому же имела огромную жопу. Однажды я врезался в нее. Я катался по коридору на трехколесном велосипеде – да, вот такие были коридоры – а тут Броня как раз выкарабкалась из своего логовища, я не успел тормознуть. С места столкновения я позорно бежал, бросив велик. Я несся сломя голову, а в спину мне бил истошный вопль – и грохотали ее страшные ноги. Я думал, она меня убьет. Не успела. Когда она дотаранила тушу до нашей двери, я уже рыдал, вцепившись в дедушку. Дед вышел против Брони и выстоял полчаса, а тут вернулась с работы мама, в итоге нам удалось отбиться.

Броня была скандалистка. Настоящая, железнобокая, с луженой глоткой коммунальная склочница. Скандалы были ее основным занятием. Она щедро влагала в склоку жар души и лед опыта, являя то виртуознейшую изобретательность, то высокопробнейшее хамство.

Скандалить она начинала с раннего утра: Броня была жаворонком и любила хорошо начать день. Первой жертвою ее становился обычно сын: чахлое, слабогрудое, неопределенного возраста и вида двуногое. Кажется, ему одному никто из нас не желал ничего плохого: все видели, до чего безрадостна его жизнь. «Валя, я бы повесился, чем иметь такую маму», – как-то сказал Аркадий моей маме, имея в виду эту ситуацию. Игорь не вешался только потому, что обычно успевал раньше убежать на работу.

Работал он «в институте» – уж не помню, в каком.

Самым страшным временем в его жизни был вечер пятницы: впереди – два дня кошмара. Самым счастливым – вечер воскресенья: к тому моменту Броня несколько выдыхалась и по-своему добрела, а следующим утром уже можно было бежать на работу.

Начинала она приблизительно в семь часов утра. Поводом служило что угодно: Марковна виртуозно владела искусством наезда. Например, она любила осматривать брюки сына в поисках пятен. Найдя таковые, она будила Игоря и требовала, чтобы он немедленно достал щетку и привел одежду в приличный вид. Щетку она предусмотрительно припрятывала, а когда сонный, путающийся в собственных ногах Игорек принимался за поиски – устраивала сцену по поводу того, что в доме ничего нельзя найти, потому что она, Броня, родила на свою голову уродца, который не может положить на место ни одну вещь… дальше неслось по кочкам. Или, скажем, она унюхивала запах от его рубашки – и потом шла трясти этой рубашкой перед завтракающими на кухне, требуя, чтобы они заценили, какой гадостью воняют подмышки ее отпрыска. Игорек выбегал в трусах, с трясущимися губами, пытался рубашку отнять, всех тошнило, Броня торжествующе скалилась, сверкая золотым зубом…

Особенно же она лютовала, если вдруг находила подозрительно длинный волос – не бабу ли обнимал? Это, надо сказать, был ее главный пунктик. Баб она ненавидела, ибо каждую подозревала в желании женить на себе ее сына и вписаться на жилплощадь. Это был ее главный страх.

Поразмявшись, Марковна принималась за кухонные пакости.

Для начала она устраивалась возле плиты и никого к ней не подпускала – благо, позволяла комплекция. Если на плите стояла чужая кастрюля, Броня могла поменять температурный режим – подкручивала газ, сильнее или слабее, по ситуации. Цель была та, чтобы чужая еда не сварилась – или, наоборот, закипела раньше срока. Если закипало, Броня устраивала истерику той несчастной, которая оставила свой вонючий суп – или вонючее молоко, или еще что-нибудь вонючее – и пошла «ногти красить».

Если чужая посудина стояла просто так, она могла демонстративно подвинуть крышку, чтобы все подумали, что она туда плюнула или что-нибудь положила. Нет, она этого не делала – зачем? Она покушалась не на чужие желудки, а на нервишки.

Попакостив на кухне и приготовив себе завтрак, Марковна начинала грунтовать почву для дневного скандала. Поводом могла послужить любая ситуация – кто-то сидит в туалете (Броня тут же начинала туда рваться, выдирая с корнем дверь), заперся в ванной (то же самое), наследил в прихожей (Броня устраивала допросы с пристрастием, требовала проверки ботинок), разговаривал, на свое несчастье, по телефону (этого она особенно не любила) и так далее. Яркой риторической краской служило обвинение в грубости: «вы меня вчера какими словами называли, может, повторите?» Аркадий обычно повторял, люськин дядя переходил на идиш, мой дед сообщал Броне что-нибудь новое – но результат был неизменно превосходным: начинался ор.

Орать Броня умела профессионально. Наш брат интеллигент обычно проигрывает словесные дуэли, потому что не понимает самого главного в этой науке: нужно извергать из себя потоки слов, ни в коем случае не слушая того, что пытаются сказать тебе. Роковая привычка слушать собеседника тут подводит: энергетика сразу падает. Броня такой ошибки не допускала никогда: ее крик бил потоком в чужое лицо, как из шланга под давлением, так что хотелось зажмуриться и закрыться руками, съежиться и пересидеть, а крик все не кончался и не кончался, бил и хлестал по щекам, и защититься от этого было просто невозможно, только бежать.

Слушать монологи Марковны было вредно для здоровья, потому что она умела зацепить и достать. Она наизусть знала все наши грешки и проблемки, отлично выцепляла то, что действительно было неприятно слышать, и старалась бить под дых. Например, Люська – баба яркая, восточного типа – брила ноги. Броня, гоняя Люську, каждый раз поминала ей это, всякий раз поворачивая тему новыми гранями. Помню, как меня однажды удивило одно ее предположение: «Ты, Люсечка, звиздуну своему дрисному, что тебя в жопито тулулит, ухи щетинами не натерла?» Половину слов я по малолетству не понял, но вот про щетины как-то запало в память, и вечером я спросил у мамы, как такое может быть. Мама повздыхала и посоветовала мне не слушать, что говорит тетя Броня. Дед тоже услышал – и имел неосторожность тем же вечером сделать Броне замечание: «Ну что вы при ребенке». Через два часа он лежал на кровати с валидолом.

Кстати о «жопито». Броня принципиально не матюгалась – кажется, ей кто-то когда-то объяснил, что это может быть подсудным делом. Во всяком случае, когда матом прикладывали ее (что случалось регулярно), она каждый раз угрожала милицией и протоколом. Зато она знала уйму поганых, каких-то крапивных, что ли, словечек, и умела очень ловко ими пользоваться. От ее речей оставалось неповторимое ощущение – как будто тебе харкнули в лицо, и ты никак не можешь отмыться.

Хорошенько прогадившись ртом, Марковна отправлялась на отдых. Посидев в сортире – там она любила застрять минут на сорок, а то и на часок, – она шла вздремнуть и набраться сил перед вечерним бенефисом. В это время в квартире становилось как-то светлее, «можно жить». Все, кто не на работе, вылезали из щелей. Кто-то шел на кухню, кто-то в ванную. Можно было даже поговорить по телефону.

Вечером, когда люди возвращались с работы, Броня начинала шебуршиться. Если кто-то раздевался в прихожей, Броне тут же что-то надобилось именно в прихожей. Если кто ставил чайник, чтобы попить чаю с морозца, – она выключала под ним газ и устраивала небольшую сцену на тему «кто так газ зажег, плита взорвется». То же учинялось подле газовой колонки в ванной. И так далее – на такие шутки и выдумки она была неистощима.

Но главное начиналось, когда возвращался с работы Игорь.

Он всегда приходил вовремя, примерно в семь часов – потому что за всякую задержку мама устраивала ему что-то страшное. Но если даже он являлся как штык, Броня к тому моменту уже поджидала его со списком претензий. Это был очень длинный список – начиная с результатов дневного досмотра личных вещей и кончая экзистенциальными претензиями типа «из-за тебя я второй раз не вышла замуж». Мне уже тогда было непонятно, как ей это удалось сделать хотя бы однажды – потому что кто ж по доброй воле согласится жить с Марковной? Слова «мазохизм» я тогда, к сожалению, не знал.

Разборка с Игорем производилась либо публично, либо за закрытыми дверями. Разницы, вопреки очевидности, особой не было: бронины крики были слышны по всей квартире в любом случае, а игорьковы жалкие попискивания на тему «мама, пожалуйста» все равно ни на что не влияли.

По-настоящему плохо становилось, если Броне приходила на ум фантазия привлечь к конфликту третьих лиц, то есть кого-нибудь из нас. Например, могла ворваться в чужую комнату с плачем: «Вы не представляете, мой сын меня оскорбляет, он довел меня до истерики, дайте мне чего-нибудь, дайте валерьянки». Или: «Тут есть мужчины, он меня хотел ударить, меня, мать, поднял руку, спасите меня, я боюсь». Или: «Он угрожал меня убить, я сейчас вызову милицию, вы будете свидетели, вы подпишете протокол». Кстати, милицию она и в самом деле пару раз вызвала. Милиционеры являлись, выслушивали, крутили пальцем у виска – «баба того».

Кстати, насчет этого. Сейчас-то я понимаю, что Марковна была не вполне здорова психически. Не сумасшедшая, нет, голова у нее варила хорошо. То, что с ней происходило, сейчас проходит по ведомству так называемой «малой психиатрии» – когда еще без глюков и припадков, но в голове уже темно и тесно от тараканов. Но нам от того было не легче. Ежедневно пила она сок наших нервов – актинидия кухни, сальсапарилла прихожей и ванной комнаты, коридорная лютая пиявица, совершенный цветок Зла.

…Лиза появилась в нашей квартире случайно. Девочка училась у Инги в музыкалке, забежала в выходной день к учительнице – за какой-то мелкой надобностью.

Родом Лиза была, кажется, из Гомеля, в Москве жила у дальней родни. Тоненькая девочка с кудрявой шапкой волос и огромными карими глазами, олененочек-бемби. Она шла по коридору, безмятежно улыбаясь и смотря на окружающий мир – темный и страшноватый – с доверчивым любопытством. В дверях она столкнулась с Игорем.

Как выяснилось впоследствии, в тот же день она навела у Инги справки. Та честно рассказала все, не умолчав о том, что Игорь насажен на кукан по самые гланды своей мамашей, полоумной стервой, с которой нет сладу. Лиза похлопала ресницами и спросила метраж комнаты Игорька и про шансы на расселение. Выслушав ответ, улыбнулась и сказала, что ее все устраивает, а что касается мамы, то она, Лиза, сможет ужиться с кем угодно, потому что у нее легкий характер. Инга вздохнула и подумала про себя, до чего наивны бывают девушки.

Не знаю, как ей удалось в течение месяца скрываться от Марковны. Та что-то чувствовала, бесновалась, трясла сына как грушу, считала минуты до его прихода, и прямо с порога учиняла осмотр и обнюхивание. Она искала следы преступления и не находила их – даже тогда, когда мы все уже знали, что Игорь и Лиза подали заявление.

За неделю до росписи Лиза пришла поговорить с мамой будущего мужа. Я при этом не присутствовал – гулял с дедушкой в парке. Когда мы возвращались, то встретили Лизу: она шла, безмятежно улыбаясь и смотря вокруг с доверчивым любопытством. Дед ее остановил и они поговорили. Как мне потом рассказали, Лиза сказала, что мама старенькая и чудаковатая, но это ничего.

Роспись состоялась ровно через неделю. Броня попыталась было слечь в больницу с сердцем, вызывала «скорую», но ее не приняли – слишком хороша оказалась ЭКГ. Тогда она выкинула из квартиры вещи сына – потом, правда, затащила все обратно. Сын в этот день домой не приехал: после росписи они заночевали у Лизиных родственников. Умная Лиза рассудила, что чудаковатая мама может случайно помешать их личному счастью.

На нашей кухне Лиза появилась через неделю.

Она стояла у раковины, моя мельхиоровые ложечки, когда из своей берлоги вылезла Марковна, настроенная на разминочный скандальчик.

– Лиза, – начала Марковна, – я тебе разрешала брать мои ложки? Нет, ты, сучка драная, кто тебе разрешал брать чужие ложки?

– Мама, – улыбнулась Лиза, – это наши ложки. Нам с Игорем их подарили на свадьбу. Вам нравятся?

– Ты со своими ложками, – начала раскочегариваться Марковна, – ты со своими грязными ложками, на них микробы, на них зараза…

Лиза улыбнулась еще теплее.

– Мама, – сказала она, – вам не нравятся ложки?

Она легко подошла к окну, открыла его и выбросила ложечку на улицу.

Броня пошатнулась. Рожа ее – огромная, вечно исполненная злобой бронина рожа – побурела.

– Мама, – сказала Лиза, беря вторую ложку, – так вам не нравятся ложки?

Вторая ложечка рыбкой полетела вслед за первой.

Марковна бросилась к окну и захлопнула его – так, что стекла задребезжали от ужаса.

– Да что ты такое, тварь… – попробовала она было форсировать голос, но не получилось.

– Мама, – улыбка девушки засияла, – ну вы же говорите, что ложки плохие, зачем нам такие ложки?

Третья ложечка отправилась в помойное ведро.

Броня как-то осела. Не знаю, как это передать словами. Примерно так подтаивает сугроб – он вроде бы и стоит, но уже течет из-под низу талая струйка, а в воздухе пахнет весной.

– Я чего… Ничего я не говорю, – наконец, выдавила она.

– Хорошо, мама, – хлопнула ресницами Лиза. – Как скажете. Главное – не волнуйтесь. В вашем возрасте ужас что бывает. У меня дедушка с инсультом. Знаете, мама, что такое инсульт? Хотите, расскажу?

– Посуду мой, – буркнула Марковна, немножко приходя в себя.

– Как скажете, мама, – пожала плечами Лиза, тряхнула кудряшками и занялась чайными блюдечками.

Мифы о Родине

Приключения иностранца в России

Наталья Толстая

Полгода назад скончался мой сосед по дому, народный артист Д. Этого актера театра и кино в Ленинграде любили. Талантливый, красивый, остроумный, образованный. Часто играл аристократов, как наших, так и европейских, свободно говорил по-французски. Сильно отличался от актерской братии – людей малообразованных и не стыдящихся своего невежества.

Народный артист был богат, собирал иконы и иной антиквариат и при этом жил один. Его единственный сын Игорь давно переехал в Америку и редко приезжал к отцу: давным-давно произошла тяжелая ссора, и ни тот, ни другой не хотели сделать шаг навстречу. Но приехать пришлось: четырехкомнатная квартира опустела, надо было вступать в права наследства. Игорь взял месячный отпуск и прилетел в Питер.

Дел было невпроворот. Собрать кучу справок, продать антикварную мебель, распихать по знакомым то, что не успел продать. И сдать пустую квартиру. Игорь уже забыл, как тут у нас делаются дела, при каждом посещении госучреждения впадал в ступор. Взятки давать боялся: отвык. Ему казалось, что за ним следят. Боялся неосвещенных дворов, темных подъездов, работников ОВИРа. Наконец, все документы были собраны, сложены в папку. Билет в США куплен, вылет в понедельник утром. Когда вечером в пятницу Игорь прибежал ко мне, на нем лица не было: пропала папка со всеми документами.

– Папка лежала дома на холодильнике! Кто-то проник в квартиру и выкрал все документы. Я не могу сидеть тут полгода, чтобы снова собирать бумаги!

– Что-нибудь еще пропало?

– Больше ничего. Это почерк КГБ.

– Вспоминай, где ты мог забыть папку?

Игорь вспомнил, что накануне он был в Сбербанке, платил по коммунальным счетам, папка была при нем. Помчался в банк, но тот уже закрылся, огни погашены. Он стучал, звонил. Вышел охранник и сказал, что сейчас вызовет милицию. Делать нечего – надо ждать до утра понедельника. Пришлось сдать билет.

Игорь не находил себе места, сон не шел, поднялась температура. Выпил полбутылки водки – не помогло. Решил спуститься в метро, снять деньги в банкомате, – ведь неизвестно, сколько придется торчать в Питере. Дома, в Америке, рассказывали, что в России вор на воре, нельзя шагу ступить, чтобы не столкнуться с бандитом, поэтому, идя к метро, молодой человек захватил с собой газовый баллончик и электрошокер.

Банкомат стоял в вестибюле, за газетным киоском. На карточке у Игоря было двадцать тысяч рублей, он решил снять половину. Подошел к банкомату и сразу почувствовал тревогу: за его спиной возникла женщина. «Начинается. Внимание!» Игорь получил свои деньги и отошел в сторону – пересчитать. И тут он обнаружил, что забыл вынуть карточку из банкомата, а женщина-аферистка уже получает деньги! В ярости он кинулся к наглой бабе.

– Отдайте мою карточку!

– Мужчина, что с вами?

– Вы воспользовались тем, что я не вынул карточку! А ПИН-код подсмотрели, мне эти трюки знакомы. Карточку сюда!

Видя, что женщина не собирается расставаться с добычей, Игорь схватил карточку и попытался вырвать ее из цепких рук аферистки. После короткой борьбы VISA треснула, а Игорь вошел в раж. Он выхватил у женщины кошелек, который она не успела спрятать в сумочку.

– Вы сняли мои деньги! Я их реквизирую.

– Милиция! На помощь!

Когда милиционер Хрюничев вел их в комнату охраны общественного порядка при метрополитене, женщина орала благим матом, а Игорь был спокоен, он чувствовал свою правоту.

– Ваши документы, гражданин!

Игорь полез в карман за паспортом и похолодел: он нащупал в кармане свою пластиковую карточку VISA.

– Простите меня! Я ошибся, я все возмещу.

Хрюничев повеселел.

– Так это же разбой! Документы давай.

Увидев паспорт гражданина США, милиционер присвистнул.

– Ну и дела! Сколько времени пробыли в Российской Федерации? Больше месяца? А регистрация где?

Регистрации у Игоря не было, думал: обойдется.

– Виноват, не успел, закрутился. В понедельник обязательно пройду регистрацию. Отпустите меня, я сын народного артиста Д.

– А мне по барабану, чей ты сын. Тебе, брат, статья светит. Да у тебя тут целый арсенал – электрошокер, баллончик. И водкой от тебя несет.

Женщина заплакала.

– Сын такого замечательного человека – и такая сволочь. Я опоздала на важную встречу из-за этого ублюдка. Испортил мне документ, вырвал кошелек!

«Простите меня, отпустите меня». Засадить его по полной программе! Сейчас заявление напишу.

Игорь понял, что это конец.

– Хотите, я встану перед вами на колени?

Хрюничев почесал в затылке.

– Сколько у тебя с собой денег?

– Десять тысяч я снял, и еще десять осталось на карточке.

– Сиди тут, мы сейчас придем.

Через минуту пострадавшая и Хрюничев вернулись в комнату милиции.

– Значит так. Заплати гражданке двадцать тысяч, тогда она заберет назад заявление.

Милиционер сопроводил Игоря до банкомата, пересчитал деньги, улыбнулся – дежурство прошло успешно.

– Ну, черт с тобой. Иди давай.

Потерпевшая и милиционер остались улаживать финансовый вопрос, а Игорь побежал домой, не чуя под собой ног.

Утром в понедельник папка с документами нашлась в Сбербанке, а во вторник Игорь вылетел в США. Но на работу не вышел: помещен в психиатрическую лечебницу в штате Огайо.

Буйвол Георгиевич

Портрет исторической личности

Борис Куприянов

С Юрием Георгиевичем я познакомился в середине 90х, по фантастическому, хотя и весьма характерному для тех лет поводу. Надо было срочно продать большое количество то ли конфискованного, то ли ворованного товара. Меня как специалиста порекомендовал ему общий знакомый. Предложение шокировало своими объемами, я решил, что это обычное «вентиляторство», то есть продажа несуществующего товара как поиск идентичности. Но Юрий Георгиевич на «вентилятора» похож не был: высокий, солидный, уверенный в себе, весом под два центнера человек, не производивший впечатления толстого. Человек – гора. Я решил посмотреть на предмет переговоров. «Конфискат» действительно был, и был в изобилии. Так начались наши сложные отношения с Буйволом.

Буйволом его прозвали давно, во времена брежневского «цеховичества». Прозвище ему необыкновенно шло, но, на мой взгляд, было незаконченным, и я добавил отчество, получилось лучше – Буйвол Георгиевич. Моя версия имени как-то удачно подчеркивала необыкновенную стать этого человека. В 1996 году такой тип считался «уходящей натурой». Уважаемые люди, бывшие фарцовщики, торговцы фальсифицированной икрой и самошитыми юбками «MONTANA», под воздействием экономических реформ вынуждены были переквалифицироваться в таксистов.

Сказать, что я «изучал» Буйвола было бы неверно. Должен сказать прямо: он стал моим другом.

На путь предпринимательства Юрий Георгиевич вступил рано и обнаружил чрезвычайную изобретательность. В середине восьмидесятых, спасаясь от преследования за тунеядство, он вынужден был устроиться администратором (вышибалой) в легендарный пивбар «Яма» на углу Пушкинской и Столешникова переулка. Зарплату он не получал, но разве это важно для предприимчивого человека? Через месяц он предложил директору использовать вместо стандартной гостовской посуды точно такую же, но из более толстого стекла. Экономия получалась существенная – 5 граммов на стандартную рюмку. Таких рационализаторских инициатив на счету Буйвола Георгиевича было много. Вы, возможно, помните бутылки из-под чешского пива, отличавшиеся от обычных наличием канта. За этот кант их не брали в пунктах приема стеклопосуды. В один из них – ангар из синего гофрированного металла – Юрий устроился грузчиком. Вскоре уговорил заведующего принимать чешские нестандартные бутылки по две копейки. Через год весь ангар и все дачные участки сотрудников были завалены этими бутылками. За взятку – новый автомобиль «Москвич» – чиновник Госплана включил севовского брата в семью отечественной стеклотары. Принимать склянки темного стекла начинают по цене 20 копеек, и отстающий пункт сразу выбивается в передовые, благодаря обширным запасам еще вчера некондиционной тары. Чиновник, между прочим, получил от государства премию за рацпредложение.

Аферы, достойные пера Марка Твена, Буйвол проворачивал на фоне «активной личной жизни», полной карт, женщин, пьянства. А как еще мог Юрий Георгиевич потратить свои деньги в условиях скудной советской действительности? Он покупал дачные участки (по-моему, 4 или 5), менял каждый год «Москвичи», но деньги все равно оставались. Меня завораживали его рассказы про подпольные казино, в которые превращались арбатские рестораны после закрытия. «Деловые» тогда очень смутно представляли себе «нормальную» (то есть, западную) жизнь, разве что по фильмам и случайно завезенным торговым каталогам. В начале девяностых выяснилось, что формация подпольных советских капиталистов совсем не готова к происходящим в стране изменениям.

Буйвол, кажется, стал тогда директором продуктовой базы, которая располагалась под Новым Арбатом. Она снабжала центральные рестораны и буфеты театров деликатесами. Через эту же базу, по странной прихоти высшего торгового начальства, поступала в ресторан «Пекин» вся китайская продукция, тогда редкая и казавшаяся изысканной. Буйвол вспоминал, как уходил в запой, а перед ним на столе стоял ящик «тухлых» китайских яиц, используемых в качестве «закусона». Предел счастья – он может пить, закусывать и не один «обэхээсник» не властен над ним. В запой он ушел на три года.

Вышел при помощи врачей, фактически без печени и почти без денег. Пока Буйвол находился в «анабиозе», его коллеги и единомышленники открывали банки, выигрывали залоговые аукционы и т. п. Утолщенные рюмки перестали быть интересны. Бизнес Буйволу Георгиевичу «не покатил», ему сделалось скучно. В 98 он сидел в маленькой каморке за складом, забитым китайскими велосипедами, на столе – краковская, большая бутылка «Фанты» и лапша быстрого приготовления, обильна сдобренная «Вегеттой». Буйвол вспоминал минувшие героические дни: перестрелки, сделки, друзей, знакомых… «За долю малую» участвовал в случайных аферах, подобных той, которая нас свела. Чем не иллюстрация к либеральному учебнику о советской жизни, которая «душит все светлое и разумное в людях».

Но, конечно, жизнь человека, вобравшего лучшие черты Гаргантюа и Тома Сойера, не могла протекать в «серых тонах». В поисках смысла существования он начал строить дом. Дом был задуман гигантский: сколько этажей – не ясно, наверное, целых три. Несколько зим Буйвол прожил на одном из своих участков в утепленном вагончике, пряча от жены водку в сугробах. Весной, когда снег сходил, участок щетинился горлышками бутылок, как подводная мина. Тяжелые годы безделья сделали Буйвола философом: он полюбил предаваться рассуждениям о человеческой природе, психологии, масонском заговоре.

Вдруг, после 1998 года он стал директором продуктового магазина на Зубовской площади. Это был последний советский магазин, как будто десантированный из ранних восьмидесятых. С пожилыми дамами в грязных белых халатах за прилавками, сильно пьющим немолодым мясником с красным фактурным лицом, вонючим рыбным отделом, полусумасшедшей крикливой бакалейщецей, виртуозно обвешивающей продавщицей гастрономии и так далее. Здесь Буйвол почувствовал себя как рыба в воде. Вы, к примеру, знаете, что массу красной икры можно увеличить с помощью «Боржоми» (примерно два литра на 25 кг), но ни в коем случае нельзя лить «Нарзан» – осядет.

Доход директора по нынешним стандартам оказался не таким уж большим, но дом тем не менее обрастал стенами. А в магазине возникло замечательное общество. Я предложил Буйволу называть его не паноптикумом, а лупонарием, как что-то совсем невообразимое, он со смехом согласился. Здесь были самые разные индивиды: Царь, он так представлялся при знакомстве, маленький умалишенный старик; восходящая звезда туристического бизнеса – вечно ищущий деньги молодой человек по прозвищу «Пинофуцин»; пьяница-антисемит с лицом порочного красавца; некто Каплин (сейчас он работает дальнобойщиком в Америке), русский патриот, ваявший из украденного бивня мамонта новый трон российской империи. Юрий Георгиевич изучал людей. Конечно, в поддержании этого общества было много высокомерия, наверняка, разогнав всех, Буйвол садился на недоделанный трон и смеялся от души. Впрочем, давая мелкие, чаще невыполнимые поручения, он вовлекал всех в работу, поил и кормил. Все эти люди были обязаны ему не только пропитанием, но и возможностью общения. Постепенно старое советское оборудование магазина заменялось на подержанное итальянское. Магазин переехал в подвал, а первый этаж сдали под бутики.

Загородный дом покрыли крышей, окна, украденные по случаю в перестройку, заменили на пластиковые. Выдержав рейдерский захват, «отбив» помещение у неприятеля, Буйвол Георгиевич, пользуясь приобретенными связями, начал выкупать пустующие подвалы и сдавать в аренду. Через несколько лет Буйвол поступил в институт и получил MBI (к этому документу он относится очень почтительно; над рабочим столом повесил свою фотографию в академической мантии).

Риелтерство приносит свои финансовые плоды, конечно не миллионы долларов, но солидный достаток. В огромном доме, строившемся без плана и чертежей, уже почти можно жить. Первый и второй этажи отделаны. Комнаты связанны как-то случайно, хаотично. Из биллиардной три двери ведут в одну гостиную, второй и первый этаж соединяют две узкие лестницы. Юрий Георгиевич сильно изменился с момента нашей первой встречи. Он похудел, приобрел лоск. На столе у него – газета «Ведомости».

Листая альбом графики Пикассо, я натыкаюсь на изображение Минотавра. Трудно предположить, что придумавший прозвище «Буйвол» видел этот рисунок, но меня удивляют схожие черты: мощное большое тело, огромные сильные руки, кудрявая голова.

Он позвонил мне две недели назад: «Борь, мы на Хелавин собрались. Во Францию летим, а потом в Голландию. Как ты считаешь, где веселее празднуют?» «Наверное, в Америке», – ответил я. «… Да ну, ты врешь…» Я понял, что огорчил собеседника. Чтобы загладить неловкость, спросил: «Как дача-то? Когда в гости?» «Не поверишь, стена вот-вот рухнет! Уроды, когда фундамент лили – бетон п… ли! В Москве живу! Найду, убью!»

Склочный порыв

Случай в Тюмени

Максим Семеляк

За годы, что я занимался рецензированием разнообразной околорок-н-ролльной продукции, мне ни разу не удалось встрять ни в один связанный с музыкой скандал. Их, строго говоря, и не было – по-моему, последний крупный скандал случился в начале девяностых годов после того, как Роман Неумоев сочинил и проорал на публике в высшей степени спорную песню «Убить жида» (см. также движение «Русский прорыв»). Все последующие склоки были, такое ощущение, уже более-менее инспирированы агентством «Кушнир-продакшн» и представляли локальный интерес. Впрочем, один незначительный инцидент на моей совести все же остался.

Однажды поздней осенью 1999 года в восемь часов утра мне позвонил человек по прозвищу Ник Рок-н-ролл. «Беда у нас, брат, – неслось из трубки. – Здание отбирают! Наш рок-центр „Белый кот“ выгоняют из ДК „Строитель“. Ты же журналист, в „Известиях“ работаешь, приезжай, поможешь – они московской прессы как огня боятся. Мы скандал устроим, мы смуту пустим!»

С Ником Рок-н-роллом я на тот момент общался раза три. Вдобавок работал я не в «Известиях», а в журнале Playboy, с помощью которого было бы несколько необычно разрешать конфликты по переделу собственности. Вдобавок я примерно представлял себе масштабы деятельности «Белого кота» – он патронировал несколько команд, одна чудовищнее другой, главной же надеждой считалась какая-то группа с названием из четырех букв, но не «Ожог». Вообще в те годы панк-рок уже начинал производить впечатление абсолютно изношенной системы обеспечения. Однако слава Ника в те годы была велика, а мое к нему уважение безгранично. В тот же день я купил билет, а на следующее утро вылетел из аэропорта «Домодедово» в неведомую Тюмень.

Ник ждал меня у ворот тюменского аэропорта, а самого Ника неожиданно (по крайней мере для меня) ждала за воротами «Волга». С шофером. Ник плюхнулся на переднее сиденье с невесть откуда взявшейся грацией секретаря обкома и, повернувшись ко мне, со свойственной ему деловитостью осведомился: «Макси, как ты относишься к плотским радостям? Я знаю пару девчонок, можно устроить групповик».

Я вежливо отказался, и мы отправились прямиком в городскую администрацию. Вопрос решался на довольно высоком уровне – так я рассудил по внешнему виду встретивших нас в кабинете женщин, а также размерам их причесок. Создавалось ощущение, что время здесь остановилось году примерно в восемьдесят третьем – по-моему, там даже висел портрет Ленина. Но ужаснее всего было то, что Ника в той комнате называли по имени-отчеству – то есть Николаем Францевичем – и вообще делали вид, что перед ними не совершенное воплощение вселенского вздора, а по меньшей мере дирижер лондонского симфонического оркестра. «Вот, – подтолкнул меня Ник, – журналист из Москвы. Приехал разбираться. Корреспондент из газеты „Известия“», – добавил он многозначительно.

Облеченная властью женщина посмотрела на меня, в ее глазах страх боролся с желанием попросить показать документы. Страх, впрочем, победил. Смутно представляя себе самую суть конфликта, я тем не менее произнес короткую путаную речь в защиту Ника вообще и его пребывания в ДК «Строитель» в частности – кажется, я даже оперировал словом «безобразие». Наведя постыдного шороху и сочтя скандал состоявшимся, мы удалились с гордо поднятыми головами.

Гуляя по городу с чувством выполненного долга и подыскивая место для ночлега, мы наткнулись на афишу «ДДТ», а также объявление о пресс-конференции ее лидера, которая должна состояться с минуты на минуту чуть ли не в искомом ДК «Строитель». Ник обрадовался: «Пошли к Юрке! Я, правда, не видел его с 85 года, но он меня вспомнит». Шевчук действительно вспомнил – причем, не только Ника, но и меня. «Максима я знаю, – убежденно сказал он. – Пили с ним как-то в Питере». Я определенно видел Юрия Юлиановича первый раз в жизни, но на всякий случай не стал спорить – в конце концов я уже привык выдавать себя в этом городе не за того. По окончании конференции немногочисленные журналисты разошлись, Шевчук отослал свою свиту, и мы остались в огромном доме культуры абсолютно одни. Шевчук откуда-то из воздуха достал бутылку коньяка. Мы уселись пить, наслаждаясь звонким эхом, которое производили в пустом помещении сталкивающиеся граненые стаканы, а также и содержимым последних. Ник в то время был в завязке и чокался с нами одним только увесистым кулаком, на котором было коряво вытатуировано слово «ИРА». Шевчук выпил первый стакан усталым залпом и немедленно заговорил про войну. Он довольно увлекательно рассказывал довольно страшные вещи. Ник, ревнивый, как все музыканты, быстро заметил, что мои симпатии начинают склоняться на сторону ЮЮ, и сразу же пошел в нападение. Издав характерный верещащий звук, известный под именем «Ник-эффекта» (вероятно, примерно такой издавал шут у Эдгара По в «Прыг-скоке»), первый панк земли русской принялся за то, что умеет делать лучше всех на свете – стал паясничать. Он неожиданно обрушился на Шевчука с целым градом обвинений в продажности, недостаточной рок-н-ролльности и, по-моему, даже в предательской позиции в отношении ДК «Строитель». Мини-фестиваль «рок против рок-н-ролла», коему я стал невольным свидетелем, стремительно набирал обороты. Вообще, происходящее плохо поддавалось описанию, хочется почему-то прибегнуть к научной литературе, вроде книги «Семиотика скандала»: «Интенсивность скандала прямо пропорциональна тем позициям, которые на парадигмальной ценностной шкале занимают маркеры взаиморедуцирующих семантических полей». Взаиморедуцирующие семантические поля тем временем жили каждый своей отдельной жизнью. Пил Шевчук, но пьянел как будто бы Ник, – он приплясывал вокруг своего оппонента, выкрикивая какие-то стихи, строя ему рожи и тыча в лицо прихотливо составленными кукишами. Шевчук, надо отдать ему должное, не обращал на него ни малейшего внимания, пил стаканами свой коньяк, глядя куда-то в угол, продолжал рассказ о солдатах с перебитыми ногами. Глаза его с каждым глотком наливались тяжелой дремой. Я подумал, что вдвоем они составляют неплохой дуэт. Шевчук смешной человек, но занимающийся несмешными делами. Ник совершенно несмешной человек, который, однако, живет как лимерик сочиняет.

Еще при взгляде на Ника мне показалось, что рок-н-ролл в своем голом виде (а Николай Францевич это ровно оно и есть, он никакой, конечно, не творец, но хороший иллюстратор разных пограничных состояний) – это единый склочный и бессмысленный, как претензия к несбывшемуся гороскопу, порыв, именно что скандал по пустякам. Апофеоз эмоциональной беспочвенности, вечное сражение за пренелепейший рок-центр «Белый кот», которое абсолютно неважно чем кончится (я с удивлением для себя обнаружил, что до сих пор помню, как выглядит этот самый ДК «Строитель», но совершенно не могу вспомнить, чем собственно кончилось дело – отобрали его или нет). В этих делах бывает интересно только на стадии черновика.

Через какое-то время за Шевчуком приехали его денщики и, аккуратно поддерживая под руки, повели в гостиницу. Напоследок Шевчук хитро улыбнулся, обнял меня и прошептал на ухо: «А Кинчара-то совсем о… уел…»

Мы с Ником вышли на улицу и пошли куда глаза глядят – Ник, вскакивавший ни свет ни заря, вообще мог ходить по городу часами. Шагая за ним, я случайно задел ногой припаркованную у подъезда машину, у которой ни с того ни с сего с диким грохотом отвалился бампер. Ник настороженно огляделся по сторонам и воровато потянул меня за руку: «Пошли-ка отсюда. Тюмень, брат, такое место – здесь скандалов не любят».

Хвалебный примитив юродивый

Три седмицы Глеба Якунина

Олег Кашин

I.

Долгий отпуск Бориса Ельцина сразу после августовских событий 1991 года большинство мемуаристов называет первой большой ошибкой первого президента России. Только что победила революция, общество переживает уникальный эмоциональный подъем, делать со страной можно все что угодно – а вождь, бросая все, исчезает на несколько недель, соратники растеряны, силы реванша перегруппируются, демократия снова в опасности.

– Мы со Львом Пономаревым приехали к Ельцину в Бочаров ручей, я стучал кулаком по столу и говорил: Борис Николаевич, пора назначать премьера, если вы не примете нашу кандидатуру, «Демократическая Россия» уйдет в оппозицию.

Ставлю себя на место Ельцина. Я президент России, народный герой, самый популярный человек в стране. У меня болит голова, мучает жажда, а передо мной сидят Глеб Якунин и Лев, извините, Пономарев, стучат кулаками по столу, чего-то требуют. Безобразие, понимаешь.

Кандидатура премьера, которую Якунин с Пономаревым предлагали Ельцину тогда в Сочи, – это, конечно, Гайдар. Спрашиваю Якунина, где они его взяли, в журнале «Коммунист», что ли? Якунин задумывается, неуверенно отвечает, что, кажется, Петр Филиппов из Ленинграда первым предложил Гайдара координационному совету «Демроссии», но он, Якунин, точно не помнит.

– Это было как призвание Рюрика. Советская система рухнула неожиданно для нас, мы были не готовы к этому. Серьезных специалистов среди нас не было, вообще никого не было. Железный сталинский каток выдрал все живое. Положение России было гораздо более тяжелым, чем у любой восточноевропейской страны.

Якунин пускается в долгое рассуждение об особенностях русской истории: «Если европейские страны уже в конце XIX века были по своему менталитету готовы к демократии, даже Польша, даже Финляндия, то у нас все было по-другому. Александр III считал Москву третьим Римом, Николай жил папиными идеями, о Константинополе мечтал. К 1917 году Россия подошла тоталитарной страной, а потом Сталин начал строить свою пародию на третий Рим. Менталитет нашего народа в корне отличался от европейского, и если Восточная Европа, освободившись от ига коммунизма, уже была готова к демократии, то Россия к ней готова не была».

II.

На очередном митинге осенью 1991 года Якунин кричал, обращаясь к толпе: «Бог смилуется, будет не сорок лет, как у Моисея, все будет быстрее». Сейчас говорит, что ему стыдно за те слова.

– Мы просто не представляли, как все сложится. И я, как священник, просто не имел права говорить людям о том, чего я сам не понимаю. Сейчас мне уже ясно, что Гайдар делал не так, но это сейчас. Тогда я не понимал.

На вопрос, чего именно он не понимал, Якунин отвечает:

– Во-первых, Гайдар должен был каждый день выступать по телевидению, объяснять ход реформ. Этого он не понимал, он был уверен, что главное – изменить экономику, а психология сама изменится. Вот и получили. Чекисты в этом смысле оказались гораздо более дальновидными, вот даже похороны Алексия II, который довел церковь до кризиса, – посмотрите по телевизору, как они это преподносят. Сплошной гламур. А ведь если бы меня или вас так показывали, народ бы тоже нас с вами полюбил.

III.

С Якуниным мы разговаривали на следующий день после погребения Патриарха, и я меньше всего хотел в такой день разговаривать с ним, давним врагом нынешней Русской православной церкви, на эту тему. Но Якунин заговорил об этом сам.

– Алексий был настоящим коммунистом, Ельцина он ненавидел. Он просто пользовался им, когда надо было решать какие-то свои проблемы. Например, проблему Якунина. Я же был членом парламентской комиссии по расследованию ГКЧП. У комиссии был доступ в архивы Лубянки. Когда я услышал, что можно пойти в архив, я сразу же побежал и потребовал выдать мне документы четвертого отдела пятого управления – это был отдел по делам православной церкви. Мне сразу выдали мое личное дело в расчете на то, что мне будет интересно, я увлекусь им и ничего больше не прочитаю. А Алексий сразу же побежал к Ельцину – Якунин недруг церкви, запретите ему. Ельцин молодец, ответил: «Ой, вы знаете, они же невменяемые, даже меня не боятся».

Комиссию, в которой работал Якунин, распустит уже Руслан Хасбулатов летом 1992 года. За это время Якунин успеет вдоволь насидеться в лубянских архивах и дать добрый десяток интервью на тему отношений высших иерархов РПЦ с советскими спецслужбами.

– Этого они мне не простили. Но чем больше они суетились, тем больше срама было им самим, вот ирония судьбы.

IV.

К Борису Ельцину в то время лидеры «Демроссии» имели почти неограниченный доступ. «Он мне говорил, – вспоминает Якунин, – „Глеб Палыч, у меня для вас всегда дверь открыта“». Продолжалось все это, впрочем, очень недолго.

– Последний наш человек, которого удалось куда-то назначить – это Филатов, глава администрации президента. Потом мы потеряли влияние. Нас поначалу выручали наполеоновские комплексы Бориса Николаевича, но потом оказалось, что нет у него никаких наполеоновских комплексов, один Бахус. И ров, разделяющий нас, начал расти, расти, а потом стал непреодолимым.

V.

В 1993 году священник Якунин был лишен сана (три с половиной года спустя его вообще отлучат от церкви) за то, что вопреки официальной позиции церкви вошел в первую Государственную думу по спискам гайдаровского «Выбора России». Это была первая и единственная Госдума, в которой у демократов (да и то не потому, что демократы, а потому, что партия власти) было большинство. Срок полномочий у депутатов был рекордно короткий – два года. Якунин говорит, что это была идея Гайдара, рассчитывавшего, что через два года удастся набрать еще больше голосов.

– И это была роковая ошибка. Нужно было, как сейчас Медведев, сразу закладывать шесть или хотя бы пять лет. Через пять лет с таким парламентом реформы бы уже закончились успешно.

Якунин вообще много говорит об ошибках Гайдара и Ельцина, ставя им в пример Медведева и Путина. Ельцин, по мнению Якунина, был не прав, отказавшись возглавить «Демроссию» («Путин же „Единую Россию“ возглавил»). «И кто мешал ему дать нам нормальную финансовую базу? Он о деньгах же не думал совсем, а надо было бы».

Госдума 1993-1995 годов – последний парламент в политической судьбе Глеба Якунина. Больше ему ни разу не удастся быть избранным депутатом. А самый яркий эпизод с участием депутата Якунина – это драка в Госдуме летом 1995 года. Все запомнили, как в той драке Владимир Жириновский таскал за волосы депутата Евгению Тишковскую, но началось-то все с Якунина!

– Выступал у нас тогда красный мафиози Смирнов, президент Приднестровья, самозванец. Я поднял руку: он не президент! Ко мне подбежал Коля Лысенко, такой националист из Саратовской области. Сорвал с меня крест. Ну и началось.

Крест Лысенко, кстати, забрал себе и вернул только по просьбе прокуратуры вице-спикеру Артуру Чилингарову, который и отдал его законному владельцу. Но из-за креста Якунин совсем не волновался – говорит, был готов купить новый, все равно РПЦ уже не признавала его священником.

VI.

Отношения Глеба Якунина с Русской православной церковью – долгая и увлекательная история. Московский стиляга Глеб Якунин и не думал служить Богу, предпочитая играть джаз, сочинять стихи и заниматься йогой, но его сокурсник по пушно-меховому институту (потом институт переведут из Балашихи в Иркутск, доучиваться придется уже в Сибири) Александр Мень, который, как и Якунин, не хотел жить в общежитии, предложил юному Глебу снять на двоих комнату. Прожили вместе два года, Мень писал «Сына человеческого», Якунин занимался своей йогой, а потом тоже увлекся богословием и сразу после института поступил в Московскую семинарию.

– К тому времени я в этих вопросах уже хорошо разбирался и тайно учил семинаристов, как избежать вербовки чекистами. Этого мне не простили, из семинарии выгнали после первого курса.

Знаменитым диссидентом священник Глеб Якунин стал в конце 1965 года, когда вместе с Николаем Эшлиманом направил Патриарху Алексию I открытое письмо («С каждым днем обостряется сознание нетерпимости дальнейшего подчинения беззаконию; с каждым днем в Русской Церкви нарастает спасительная жажда очищения от той скверны, которая накопилась в ней по вине церковной власти; с каждым днем углубляется в Церкви жажда подлинного соборного общения; наконец, с каждым днем в нашей Церкви нарастает чувство ответственности за те души, которые по вине пастырей Церкви не просвещены Евангельским словом и несмотря на свою пробудившуюся религиозную жажду пребывают вне Церковной ограды»), после которого Якунин и Эшлиман распоряжением Патриарха были лишены права священнослужения до тех пор, пока не покаются.

– 21 год, три седмицы, как пророк Даниил, я не каялся, – говорит Якунин. В 1987 году его реабилитируют – вначале Московская патриархия, потом Президиум Верховного Cовета СССР. Эти три седмицы Якунин провел в лагерях (Пермь-37, вместе с Юрием Орловым по статье об антисоветской агитации) и в ссылке в Якутии в поселке Ыныкчанском.

VII.

О письме Якунина и Эшлимана Патриарху тепло отозвался Александр Солженицын: «С восхищением прочел протест двух священников, Эшлимана и Якунина… Смелый, чистый и честный голос в защиту Церкви, искони не умевшей, не умеющей и не хотящей саму себя защитить. Прочел и позавидовал, что сам так не сделал. Не найдусь». Несколько лет спустя Якунин встречался с Солженицыным у Ростроповича в Жуковке:

– Какой он был прекрасный. Благородный олень, лорд английский. Я любовался им.

Следующая встреча состоялась только двадцать с лишним лет спустя. Вернувшийся из эмиграции Солженицын на своем поезде добрался до Москвы и выступил в парламенте:

– Я не узнал его. Второй Мао Цзэдун – во френче, эти глаза, эти брови. Говорил слабо, противоречиво, рассказывал про свой поезд – фу!

Якунин говорит, что для него большая загадка поведение Солженицына после высылки из СССР, и предполагает, что все дело в том, что между арестом и высылкой чекисты что-то такое сказали Солженицыну, после чего он так и не смог прийти в себя.

Якунин вообще умеет и любит искать и находить агентов КГБ – везде, повсюду.

VIII.

После отлучения от РПЦ Якунин был священником Украинской православной церкви, потом – истинно-православной (катакомбной) церкви. В 2000 году вместе с митрополитом Виталием Кужеватовым создал Апостольскую православную церковь, в которой имеет сан протопресвитера и работает секретарем Священного Синода. Эта церковь канонизировала Александра Меня (он у апостольцев – святой просветитель, священномученик), службы в ней проводятся на русском языке («и вообще на любых языках, ограничений у нас нет»), епископы имеют право жениться («уж лучше женатый епископат, чем гомосексуальный, как у этих чекистов»).

IX.

Якунин, как и в юности, пишет стихи. Недавно выпустил книгу «Хвалебный примитив юродивый в честь Бога, мирозданья, родины», – такое стихотворное евангелие для своей церкви (стихи в ней перемежаются библейскими цитатами и вырезками из «Новой газеты»). В правозащитной прессе публикует стихи на злобу дня, тоже интересно:

Микки Маус,

о мышонок.

Намотай себе на ус:

РПЦшный монашонок

мышеловку ставит ловко,

приготовься, карапуз!

Микки Маус, ты не трусь,

не Синод – Святая Русь!

Искус выдержишь,

войдешь во вкус,

да спасет тебя Иисус!

X.

С Глебом Якуниным мы встречались в Сахаровском центре – он выступал на каком-то заседании по случаю 60-летия принятия Всеобщей декларации прав человека. Там все выступали – Сергей Ковалев, Лев Пономарев, Людмила Алексеева. У каждого – вполне славная по меркам страны, освободившейся от тирании, биография. В Восточной Европе, в Прибалтике люди с такими биографиями сразу и навсегда становились политическим истеблишментом, национальной элитой, героями, Махатмами Ганди. У нас – всё не так. Сидели по лагерям, по ссылкам, потом – несколько лет вполне провальной политической карьеры с метаниями от Шамиля Басаева к Березовскому и обратно, и в финале – бесконечные посиделки в Сахаровском центре в формате «Плеханов, Игнатов, Засулич, Дейч, Аксельрод». То ли чекисты виноваты, то ли народ, то ли сами борцы, то ли климат в России такой. Черт его знает.

Мое второе десятилетие

Мери Талова вспоминает 20-е годы

Петроград

Я родилась в 1912 году в нынешнем Казахстане, в городе Петропавловске. Мои родители, Александр Лазаревич и Лидия Исаевна Блюменталь, были родом из Риги. Но себя я помню, начиная с Петрограда, куда мы вскоре переехали. В Петрограде нас все время переселяли с одной квартиры на другую. Право жительства в Петербурге имел только мой отец, купец первой гильдии (причем взносы в гильдию за него платила фирма), специалист по кожматериалам. По закону право жительства имели также и девочки, которые учились в гимназии, – но у нас ни у кого таких прав не было.

Я очень хорошо помню себя – мы, я и моя мать, едем в трамвае, чтобы вселиться в другую квартиру, и я кричу: «Хочу на новую квартиру». Новой я на самом деле называла старую квартиру – просторную, светлую, с которой нам в очередной раз пришлось съезжать.

Казань

В 1916 году мы переехали в Казань, где сняли в гостинице целый этаж. Через дорогу от нас была гимназия, а сама улица называлась Торговой – то ли это было ее официальное название, то ли ее просто все так называли. Там действительно было много магазинов со сверкающими витринами. Перед многими магазинами были постелены ковры. Я спрашивала маму: «Почему такие прекрасные ковры постелены на улице?» Мама отвечала, что новый ковер не так хорош, как тот, по которому ходили. Утро в Казани начиналось с воплей торговцев на улице: «Халат, халат! Мыло!», «Углей, углей». Это был богатый город.

Там я заболела скарлатиной. Меня обманом завезли в клинику и оставили там. Каждый день мама приходила под окна, передавала разные лакомства, но в часы ее прихода я специально стояла спиной к окну – демонстрировала обиду.

Кисловодск

На лето мы уезжали из Казани в Ставрополь, что на Волге, – сейчас этот город называется Тольятти. Ну а в 1917 году мы поехали отдыхать в Кисловодск. Тогда в нем еще сохранялись черты курортного места, но война и революция сказались на его облике. Посреди города стояли большие здания: нарзанные ванны, нарзанная галерея; там работали девушки в специальной форме с передниками и наливали всем бесплатно минеральную воду. По улицам ходили акробаты, клоуны, человек с медведем. Медведь показывал «как бабы на работу идут», «как с работы» – помню чувство острой жалости к несчастному живому существу. У него в носу было кольцо – и он знал, что если он что-то сделает не так, ему будет больно. Ходил по дворам и человек с Петрушкой – детвора собиралась вокруг него и переходила из двора во двор, пока в последнем не собиралась толпа. Петрушка из любой петрушки выходил победителем и бил обидчиков по мордам – мне это не нравилось. Единственное уличное зрелище, которое мне было по нраву, это работа точильщика. Обожала смотреть, как он работает. Вот с ним я переходила из двора во двор.

Мы жили на улице, которая носила название Лермонтовской. В нашем дворе всегда было много детей, как местных, так и приезжих. Все играли вместе, никакой разобщенности не было – национальность и черты внешности ни у кого не вызывали никаких вопросов. Везде (в том числе и в саду во дворе нашего дома) росли шелковицы, яблоки – однако я, вместе с мальчишками, участвовала в набегах на чужие сады.

Я помню, как одну девочку, армянку 13 лет, выдали замуж, – и тогда я впервые побывала на свадьбе. Я до сих пор помню даже музыку, которая тогда играла, – мне казалось, что это не колокольчики звенят, а вплетенные в одежды и украшения золотые нити. Помню и другую свою подружку – дочку кухарки. Она как-то решила рассказать мне тайну и повела меня вглубь сада, где выкопала в земле целую квартиру для своих кукол. Мне куклы в детстве были безразличны – интересовать меня они начали почему-то уже в четырнадцатилетнем возрасте. Зато в детстве я много читала – и помню, что некоторые книги производили на меня на редкость неприятное впечатление: чувствовала фальшь. Например, помню, что не выносила Алексея Толстого и Чарскую.

В Кисловодске из-за Октябрьской революции и Гражданской войны нам пришлось задержаться надолго. Помню, когда уже установилась советская власть, в город приехал Григорий Рошаль (тот самый, который стал известным кинорежиссером). Афиши обещали действо с участием зрителей. Оно происходило на крыше нарзанных ванн. Публика стояла на площади и, вопреки анонсам, никакого участия не принимала…

Мы пробыли там четыре года. Город несколько – по-моему, тринадцать, но может даже и восемнадцать, – раз переходил из одних рук в другие. Топили (а точнее, не топили) в Кисловодске каменным углем, и чем дальше, тем с ним становилось хуже. В какой-то момент – не помню, красные или белые, – просто повырубали все знаменитые тополя на растопку. Страшная картина…

К сожалению, одними тополями потери не ограничивались. Моя старшая сестра Анна, идейная революционерка, после нескольких лет ссор с семьей покинула наш дом. Она твердо стояла на своих позициях, отец, никогда не бывший горячим сторонником красных, твердо на своей. Уйдя из дома, Аня стала жить отдельно, работала учительницей в школе. В сентябре 1918 года она была расстреляна белыми. Ирония судьбы была в том, что очень скоро город был занят красными, которые тут же арестовали моего отца.

Мы жили в доме на первом этаже, а на втором организовали школу. В одну лютую зиму мы все отморозили руки – последствия этого я ощущаю до сих пор. В 1920 году нас выселили в домик без удобств на Ребровой балке, но я продолжала учиться в той же школе.

Когда уже, кажется, насовсем пришли красные, ближе к 1921 году, на улицах появились плакаты – длинные, несколько метров в длину и аршин в высоту, очень многословные. Помню, на одном из них рабочий играл в карты с буржуем. Рабочий показывал своему визави «двойку» с портретами вождей вместо мастей и говорил: «Ленин с Троцким наша двойка, вот попробуй-ка покрой-ка». Или священник перед обильно накрытым столом: «Все люди братья, люблю с них брать я».

Помню Первомай того года – шли большевики с алыми стягами и анархисты – с черными. Были еще и социалисты – у них тоже стяги были красные, но другого, бледного розоватого оттенка.

Водопьяный переулок

В 1921 году мы переехали из Кисловодска в Москву и поселились в квартире наших родственников, Гринбергов. Это была не обычная коммуналка. В те годы обыкновенно свое пальто гости уносили в комнату, а здесь и гости, и хозяева, все оставляли верхнее платье и обувь в одном месте; никто ни от кого не запирался.

Гринберги были обязаны «самоуплотниться» – так в какой-то момент у них поселилось семейство Бриков, и с ними Маяковский. Для меня до сих пор загадка, как им удалось этого добиться – объявили ли Брики себя рабочими (и на этом основании уплотнили моих родственников) или это было по знакомству (Брики хорошо знали семью Шехтелей, с которой дружили Гринберги). Этой троице отошла большая гостиная, часть которой была отгорожена ширмой, а в левом ее торце было рабочее место Маяковского. Большой коридор упирался в кухню, по бокам которой были так называемые «людские». Левая отошла моей сестре Лизе, правая недолго пустовала, а потом в ней поселилась прислуга Бриков. Я не училась – мест в школе не было – и все дни проводила у Аннушки, их домработницы. Аннушка была неграмотная, и я постоянно читала ей книги – Гоголя, Гончарова (и при этом постоянно удивлялась – почему видные деятели культуры Брики не могут порадеть в вопросе грамотности человеку, который о них заботится?). А потом, вечером, Аннушка шла убирать, и я вместе с ней безнаказанно заходила внутрь бриковских владений. Кстати, в одной из «людских» было разбитое окно, и там, не поверите, держали маленького поросеночка. В какой-то момент он забрался на подоконник и выпал, сломал ногу, после чего его съели.

Вся эта компания вечером отправлялась в ресторан или в театр: Лиля в какой-нибудь немыслимой розовой юбке, сзади эскорт мужчин… По моему, она была не то чтобы красива – она скорее могла казаться эффектной, могла себя подать. Очень любила наряды, грим и косметику… Ночами играли в карты – с ними играл и Роман Гринберг (впоследствии он уедет за границу в эмиграцию, где издаст альманах «Воздушные пути»). Маяковский будил мою сестру Лизу, та будила Бобу (так мы называли Романа), и тот несся в гостиную. Иногда быстро возвращался назад – если он проигрывал, его выставляли. Конечно, он ходил туда не только ради карт – он очень любил стихи, и ему с ними было просто интересно.

Маяковским я, девятилетняя девочка, восхищалась – его стихами, но еще больше – живописью. Постоянно хотела разглядеть его лицо, но из-за близорукости никак не могла. Удалось только раз, я влетела в ванную, где он, согнувшись, набирал воду, и в какой-то момент мои глаза оказались на одном уровне с его. Он посмотрел сквозь меня. И у меня тоже на мгновение появилось очень странное ощущение – как будто я вижу не его глаза, а стенку позади себя. Я, честно признаться, воровала у Маяковского краски – сейчас не очень понимаю, зачем: мне не то что рисовать, мне присесть в той квартире было негде. Но я мечтала стать художницей, как и моя сестра Рута.

Нас восхищала жизнь этой компании – мы их считали богемой, людьми, живущими яркой, беззаботной жизнью; ночи напролет за картами, на столе вино, конфеты. Понятно, что они были на самом деле весьма себе на уме.

Водопьяный переулок исчез, когда был построен Новокировский проспект.

«Дрезден»

С этим местом связана целая история. Этот бывший отель на Тверской раньше принадлежал купцу Андрееву, у которого было три дочери. Одна из них, Катерина, была объектом страсти – уже женатого к тому времени – Константина Бальмонта. Он ушел от жены, безуспешно требовал от нее развода – а сам жил в Доме Союзов с Катериной. Однажды они повздорили, и он выпрыгнул из окна и сломал ногу.

Мы переселились в этот дом в 1923 году, через некоторое время после смерти моего отца. Я почему-то запомнила такую деталь – держать дома заразных больных было нельзя, их нужно было сразу сдавать в больницу. Так случилось с семьей наших соседей – им пришлось отдать свою дочку в госпиталь, где ее заразили еще разными хворями, и она умерла. Этот отель имел только один парадный вход, но лестниц было четыре. Центральная лестница вилась вокруг огромного – не меньше чем восемь квадратных метров – лифта, с зеркалами и скамеечками. Загадкой для меня была вторая, беломраморная лестница – она никуда не вела. В бывшем шикарном ресторане московский комитет партии открыл «самодеятельную» столовую – там работала моя мама.

Склок между обитателями «Дрездена» не было – и я это связываю в первую очередь с тем, что места общего пользования убирали и мыли специально нанятые люди, а жильцы лишь платили за это. Именно поэтому моя мама смогла, уже в более поздние времена, спокойно заниматься там шитьем, не платя тогдашних непомерных налогов, – никто ни разу на нее не донес.

Школы

В 1923 году мы с сестрой Надей пошли в школу, и немедленно принесли оттуда какую-то заразу. Мама, кстати, тогда отказалась нас куда-либо отдавать, и мы тайком болели дома. А школа находилась в Путинковском переулке (рядом с нынешним зданием газеты «Известия»). При поступлении в нее мы держали экзамены – и сдавали мы их в кельях Страстного монастыря; там еще были монахини, но их уже уплотнили, отдав школе часть помещений. Уже поступив, вела я себя плохо, бузила, подсказывала всем, смеялась на уроках, ложилась на парту спать… В результате меня перевели в другую школу – Первую опытно-экспериментальную.

Она находилась в Шведском переулке и была полигоном для педагогических испытаний, там внедрялись какие-то суперноваторские методики, которые на нас опробывали. Помню, что там учились дети Троцкого и братья Якова Свердлова. Главным заводилой и бузотером всей школы был Натан Свердлов (сейчас уже не вспомню, в каком именно родстве он состоял с Яковом, – может быть, что ни в каком). Вокруг него был кружок так называемых «гонщиков» – тех, кто стремился сдавать все заранее и поскорее. То есть, с одной стороны, это были, может, и не самые умные (в случае с Натаном так и просто туповатые) ребята, но зато самые амбициозные и активные. Они меня изводили – и, видимо, смысл был в том, чтобы сделать из меня ябеду, чтобы я пошла и настучала. Я же этого не делала принципиально. Но потом выяснилось, что это я всей школе подсказываю и даю списывать (буквально так – моя работа обычно приходила ко мне измятая и грязная, и я сдавала ее последней) – тут уже появилось что-то вроде уважения.

Впрочем, пай-девочкой я так и не стала. Однажды, например, по хорошей весенней погоде пришла в школу босиком, за что получила нагоняй.

Пионерия

Школьницей я ходила в пионерский отряд. Надо сказать, что в 20-е пионерские организации находились не в школах, а по месту работы родителей, моя сестра Лиза и ее муж Давид работали на бирже труда в Рахмановском переулке. Отряд размещался в полуподвальной комнате этого здания. Мы часто сталкивались с безработными, которые приходили вставать на учет. О них старались заботиться, в здании был зал, где показывали кино, немое, конечно, звукового тогда еще не было. Нас туда старались не пускать, но мы гроздьями висли на решетках и заглядывали в окна.

Вели мы себя, надо сказать, далеко не примерно – и, может быть, в силу того, что относились к нам как раз хорошо и внимательно. Если мы хотели есть, то начинали скандировать: «Шамать! Шамать!», и для нас организовывалось какое-то питание. Однажды, после долгого перерыва, я пришла туда на занятия – мои товарищи встретили меня на улице как-то преувеличенно приветливо, и каждый отчего-то настаивал, чтобы я обязательно зашла в нашу комнату. Когда я, наконец, зашла туда, то увидела нечто неожиданное – весь пол кишел блохами (несколько насекомых сразу прыгнуло на меня). А дело в том, что наш сердобольный вожатый разрешил там переночевать одному знакомому мальчику-беспризорнику….

Нас часто водили на лекции, проходившие в здании нынешней гостиницы «Метрополь». Публичные выступления в то время были не редкость: показы фильмов, спектакли и представления сопровождались вступительными речами. В Москве в то время был один человек, у которого было прозвище «Вступительное Слово» – это, конечно, Луначарский. Он считал своим долгом предварить спичем любое культурное событие, будь то сеанс или представление. Я побывала на нескольких его лекциях. Раздражал он ужасно: перед выступлением он всегда готовился и выписывал на бумажки цитаты по тому или иному поводу. В нужный момент нужной цитаты не оказывалось в голове или под рукой – и он вынимал из кармана бумажку, менял одно пенсне на другое, перекладывал одну бумажку в один карман, другое пенсне в другой карман…

Работа

Безработица во второй половине 20-х была фантастическая: люди мечтали устроиться на любую, пусть самую тяжелую работу – к примеру, на фабрику – чтобы только прокормить семью. У моей подруги Вари Гондуриной отец был большой человек, начальник Главреперткома, и смог устроить ее на завод «Динамо» токарем. Моей другой подруге, Вере Чернышевой, ее отчим, большая шишка, нашел место мотальщицы на резиноткацкой фабрике. Я пошла к дяде Давиду и попросила, чтобы и меня устроил на работу: я к тому времени училась на чертежника-конструктора. Но он ответил, что 15 лет это слишком рано, и мне пришлось учиться еще два года. Своим трудоустроенным подругам я страшно завидовала.

В конце десятилетия ненадолго стало чуть полегче: пошло строительство, начался какой-никакой подъем в народном хозяйстве. Моя сестра Рута работала в Институте прикладной минералогии, основанном купцом Аршиновым и переданном им, со всем накопленным богатством, советской власти (благодаря этому он сумел остаться его руководителем). Рутиными стараниями я была вызвана туда на беседу, и вскоре была принята чертежником-конструктором. Я – почему-то это запомнилось – купила себе за рубль белую булку с черной икрой, села на трамвай у Страстного монастыря и поехала в Толмачевский переулок, где располагался институт. Рута работала в отделе цветных металлов, я была принята в отдел твердости и абразивов. Это был 1929 год. Почему я запомнила булку? Потому что еды скоро не стало.

Проститутки

В Москве середины 20-х годов было очень много проституток. На Цветном бульваре было средоточие этого промысла. Приехавшие в столицу из деревни девушки выходили на Неглинную. Самые страшные, старые и грязные съезжались почему-то на Смоленскую, в Проточный переулок. А по Тверской, с ее тогдашними шикарными ресторанами, ходили женщины другого рода – они просили мужчин «хотя бы провести их внутрь» какой-нибудь шикарной ресторации, «и более ничего». Тверская была очень злачным местом. Я же частенько возвращалась домой поздно и, чтобы избавить себя от приставаний, шла все время по диагонали, зигзагами, переходя с одной стороны улицы на другую.

Записал Алексей Крижевский

Редакция благодарит коллектив Государственного Литературного музея и Анну Чулкову за помощь при подготовке материала.

Точильный круг

Слеза матери и ребенка

Евгения Долгинова

I.

Недельная голодовка многодетной матери и ее пикет перед Смольным не потрясли Петербург и не попали в телевизор. Она стояла тихо, не раскладывала палатку, не кричала и не плакала, не билась о мостовую, не бросалась под ноги чиновникам, выходящим из машин. Она стояла всего по три часа в день со своими самодельными плакатиками, похожими на школьную стенгазету: фотография троих детей, подпись «Бомжи», по бокам короткое изложение сюжета – и все это не плакатным пером, а тонким фломастером, и надо было сильно напрячь глаза, чтобы прочитать объяснение. Алена Ковалева немного надеялась, что ее – может быть! – увидит госпожа губернатор, спросит: «Это еще что?» – и Алена расскажет ей, что после Нового года возвращается Сергей Иванович, и Валентина Ивановна – может быть, может быть! – ужаснется и скажет: «Так жить нельзя!» Но Валентина Ивановна была в Стокгольме. Милиционеры были добры и предупредительны, прохожие выражали сочувствие и рассказывали свои жилищные триллеры, и Алена думала, что ее ситуация – еще не самая страшная. Отстояв три часа, Алена Ковалева на маршрутке возвращалась домой, на Васильевский остров, кормить малышей – молоко у нее не пропало.

В понедельник, 8 декабря, Алену Ковалеву пригласили к начальнику жилотдела Василеостровского района. После разговора она вернулась домой, свернула плакаты и положила их под диван.

II.

29-летняя Ковалева просила совсем немногого: не отдельной квартиры – об этом не было и речи, не улучшения жилищных условий, но хоть каких-нибудь жилищных условий в принципе, хоть какого-нибудь жизненного пространства для своих детей – 6-летней Ульяны и полуторагодовалых Василисы и Левы, законных жителей северной столицы, родившихся и прописанных в ней.

У тонкой интеллигентной девушки Ковалевой среднее юридическое образование, но она работает дворником. И муж ее, высококвалифицированный столяр, тоже работает дворником, – они выходцы из того мира, где не зарабатывают на жилье, а зарабатывают само жилье, где за тяжелый, многолетний черный труд муниципия дает работнику сколько-то казенных метров. В их семикомнатной коммуналке все комнаты когда-то были служебными, их получали такие же лимитчики, как и родители Романа, рожали детей, ждали улучшения, некоторые даже дождались. Пора освобождаться от архаических коннотаций: поколение дворников и сторожей – нынче не диссидентствующая фронда, а представители почтенной трудовой династии, второе, а где-то и третье поколение буквальных дворников и сторожей; они работают за угол и на обретение угла тратят самую активную часть своей жизни.

Сама Алена из Пскова; восемь лет назад она в родном городе познакомилась с молодым петербуржцем Романом Ковалевым. Любовь, свадьба, все как положено. Он привез ее в Петербург, в комнату на Большом проспекте, в которой жил – так вышло – вместе с отчимом Сергеем Ивановичем. Эту комнату, собственно, и получал Сергей Иванович, электрик золотые руки, двадцать лет назад. Бывшая супруга его, мать Романа Раиса Михайловна – тоже многодетная и тоже дворник, за упорный, терпеливый дворницкий труд она получила еще две комнаты здесь же, на 11-й линии, прямо у метро, где магазин «Белочка», – и уехала с детьми, оставив старшего взрослого сына и стремительно спивающегося супруга. Когда Алена приехала в Петербург, Сергей Иванович уже пребывал в глубоком деградансе, – собирал бутылки по дворам, сдавал, ночевал где упадет, практически бомжевал, кормился с помоек. Молодые супруги устроили его дворником на соседний участок, работник он, конечно, неважный, «так, выйдет, потопчет помойки», в основном приходилось работать за него, однако на эту зарплату Сергея Ивановича можно было содержать, еда, белье – все требует денег.

Всего 58 лет Сергею Ивановичу, два года до пенсии. Человек хороший, добрый, одна проблема: с утра не помнит, что делал вечером. Надевает на голову тяжелый точильный круг. «Как тебе, Алена, – серьезно так говорит, – моя новая шляпа?» – «Прекрасно, – отвечает невестка, сглатывая ужас, – вы прямо как Дон-Кихот». Голова качается, но не падает, он ходит так целый вечер – нравится быть Дон-Кихотом. Но точильный круг это ладно, а вот случаются приступы ярости – во время разговора вдруг кидается на Алену и начинает ее душить – прямо при муже. Оттаскивают, ругают. Утром он удивляется: а что это у тебя, Ален, шея синяя? Да ты что? Нет, я не мог такого сделать, да ты что. А так, конечно, безобидный человек, очень хороший. Броситься может в любой момент.

Да, тяжелое детство. У Сергея Ивановича на одной ноге почти нет ступни, и сухая голень – последствия детского полиомиелита, документы на ВТЭК он подал 20 лет назад, донести донес, но так и не дошел до комиссии. Ходить в назначенное время, добиваться – это тяжелая работа, ну ее. Вот попал с ногой в институт имени Бехтерева, там диагностировали водянку мозга, направили представление в психоневрологический диспансер, однако на учет так и не поставили, потому что выяснили: стоит на учете в наркологическом диспансере; Алена говорит – это такая негласная политика: не регистрировать алкоголиков по психиатрической части, либо ты псих, либо алкаш, для биографии надо выбрать что-то одно. А то он, значит, будет всю жизнь водку жрать, а государство, нате пожалуйста, плати ему пенсию по инвалидности, – не жирно ли?

Сергей Иванович – сознательный, понимающий человек: последнее время он живет по друзьям, наведывается к пасынку только в гости. Освободил, так сказать, жизненное пространство для молодежи. Можно жить, дышать, не бояться за детей, – и, наверное, не пошла бы Алена к Смольному, если бы Сергей Иванович не объявил, что возвращается после Нового года на законную площадь. Друг, у которого он гостевал, уезжает в деревню, квартиру сдает, и Сергей Иванович теперь будет жить согласно прописке.

Нужно срочно эвакуироваться – но куда? Когда была одна Ульяна, снимали комнату; сейчас, с тремя детьми, – совсем не по деньгам.

Алена поплакала и пошла рисовать плакат.

III.

В 15-метровой комнате помещаются: шкаф, диван, двухэтажная кровать, компьютер, маленький стол. В комнате проживают супруги Ковалевы, трое детей и бабушка Алены Валентина Никифоровна, приехавшая из Гдова, где обвалился потолок, – поскольку квартира приватизирована, гдовские власти отказались ее ремонтировать. Соседи выехали к родственникам, к детям, 76-летняя Валентина Никифоровна – к внучке и правнукам. Больше у нее никого нет.

Ковалевы стали очередниками только в прошлом году, уже будучи многодетной семьей. До этого они много лет пытались распутать регистрационно-бюрократический детектив – с одной стороны, незамысловатый, с другой – совершенно неразрешимый: в нем участвовали разные виды собственности, переименования и гибель контор, затерянные документы и мнемонические провалы ответственного квартиросъемщика.

Чтобы попасть в жилищную очередь, необходимо перевести комнату из служебного фонда в муниципальный. Для этого надо было знать, как минимум, кто комнату выдавал. Сергей Иванович напрочь не помнил своих работодателей, всех не упомнишь, а ордера у него не было, не сохранил (какой ордер, когда у него много лет и паспорта-то не было). Единственное, что помнил, – он работал электриком в разных поликлиниках. Так Алена вступила в большую эпистолярную эпопею – она писала запросы и в Министерство здравоохранения, во всевозможные жилкоммунхозы, и в наследные организации, – и отовсюду приходил отказ от комнаты, – 15 квадратов служебной жилплощади оказались ничейными, как бабушка из Вороньей слободки. Уже через несколько лет, совсем случайно, свекровь Алены нашла в старых бумагах копию ордера, – выдавала его организация со сложной аббревиатурой. Организацию ликвидировали лет пятнадцать назад, и просить разрешения было не у кого.

Тут наступает 2005 год. В квартире умирает сосед, освобождается комната, вся коммуналка в вожделении.

На комнату претендует Алена – и одновременно – соседская семья Медведевых, тоже многодетная, живущая, правда, в двух комнатах. Они так долго ждали расширения, что дети уже выросли, работают. Алена, по вышеизложенным причинам, – еще не очередница, а Медведевы – заслуженные очередники. Комнату отдали им. Вроде бы все по справедливости.

Алена снова прошла все инстанции, мыслимые и немыслимые, билась как птица, – и в жилищном отделе городской администрации ей объяснили, что район, мягко говоря, был неправ. Потому что перевод всех служебных помещений в муниципальный фонд произошел, оказывается, еще в 1999 году, а с их комнатой решили не возиться, не могли найти – и не стали искать – следы ликвидированного собственника. Она так и зависла в бесхозном состоянии, ни себе ни людям. Кто-то поленился, кто-то отмахнулся от дополнительного усилия, – и нет тебе, девушка, никакой очереди.

Что же делать? Подавать в суд на районную администрацию. Это их ошибка, пусть исправляют.

За дело взялась лучший адвокат Василеостровского района.

Ковалевы влезли в долги, в громадные, неподъемные. Гонорар адвоката – 165 тысяч плюс еще 60.

Дело они проиграли.

Почему? «Потому что нельзя верить репутациям, – тихо объясняет Алена. – Вот нам все говорили: о, какой у вас адвокат, о, наверняка выиграете. Но она как-то так спокойно отнеслась, и дошло до того, что я сама писала иск…» Деньги канули, долги остались, отношения с Медведевыми (они выступали ответчиками второй очереди) стали, мягко говоря, не сердечными. (Драма борьбы за освобожденную комнату – архетипический василеостровский сюжет. Недавно Владимир Шевельков снял сериал о такой битве, сериал называется «Васильевский остров».) Один раз дошло до драки и вызова милиции (ночная музыка, разборки), впрочем, спохватывается Алена, люди они все равно очень хорошие, это такая коммунальная жизнь, такие обстоятельства. У нее вообще все хорошие, просто жизнь складывается так, как она складывается, а если персонально, то никто не виноват.

Вот и администрацию Василеостровского района нельзя обвинить в том, что она проявила черствость и бездушие. Несмотря на судебную тяжбу – не проявила, а совсем даже напротив. Во-первых, на очередь их все-таки поставили, – но только в прошлом году. Во-вторых, «наедине-то они все признают свою неправоту и по-человечески мне очень сочувствуют», – говорит Алена. Ломают голову, как помочь. Дошло до того, что глава администрации Исаев поговорил с Аленой и лично! собственноручно! – написал ходатайство вице-мэру о внеочередном предоставлении жилья семейству Ковалевых.

Не помогло.

Да и с чего бы помогло? Многодетных очередников в Петербурге на декабрь нынешнего года – 8 077 семей, бесплатными квартирами в этом году обеспечиваются только те, кто имеет пять и более детей. Читаю интервью Юниса Лукманова, председателя жилищного комитета Петербурга: семьям с тремя и более детьми тоже положена бесплатная квартира – в том случае, если дети, не создавшие своей семьи, живут с родителями, и при условии, что семья встала на учет до 1986 года.

То есть двадцать два года назад.

Дают квартиры и двойням – принятым на учет до 1988 года.

То есть двадцать лет назад.

Таков стандартный режим ожидания: дети должны вырасти – тогда у них будет дом.

И нарушать его для Ковалевых, стоящих на очереди всего-то с прошлого года, нет решительно никаких оснований.

А что над тремя детьми нависает пахучая тень Сергея Иваныча с нимбом точильного круга, – так это не причина идти в обход. У нас в каждом втором семействе свой Сергей Иванович со своим топором.

IV.

Она писала президенту: «Шесть человек прописаны на 15 метрах, многодетная семья, хронический алкоголик в комнате, – нарушаются ли права моих детей?» Приходил ответ: «С правами вы можете ознакомиться там-то и там-то», – и давали адрес жилкомитета. Она писала губернатору, ей отвечали: «Со своими правами вы можете ознакомиться…» Все сочувствуют – да помочь не могут. Вот вызвали в жилотдел: вы молодая семья, попадаете в программу, давайте рассмотрим возможность субсидии. Рассмотрели: размер субсидии напрямую зависит от срока очереди, у Алены он ничтожный, – государство готово инвестировать в квартирный вопрос Ковалевых полмиллиона рублей, но при этом Ковалевы обязаны купить квартиру не менее чем в 90 метров. «Остальных восьми миллионов у нас, к сожалению, нет», – разводит руками Алена.

Вот и чиновница из Смольного, Жебентьева Елена Николаевна, вызвала пикетчицу Ковалеву к себе в кабинет. И состоялся у них (по словам Алены) такой задушевный разговор: «Девушка, милая! У меня таких, как вы, десять тысяч. Вы чего добиваетесь-то?» – «Я добиваюсь какого-либо жилья для своих детей». – «Ну вы и наглая! – удивляется добрая женщина. – Вы какая по счету в районной очереди?» – «Восемь тысяч четыреста какая-то». – «Вот идите и соберите с каждого из этих восьми тысяч четырехсот подпись, что они готовы уступить вам свою очередь». – «Я буду голодать», – безнадежно говорит Алена. – «Ну и голодайте, – отвечает Елена Николаевна. -Заголодайтесь хоть!» Алена возвращается на пост.

Подходит монахиня, предлагает денег. Нет, спасибо, денег не надо. Останавливается женщина и рассказывает, как несколько месяцев не заходит в ванную, там провалился пол, дыра между этажами, они боятся упасть. Останавливается другая и рассказывает, как она обнаружила свою квартиру в 175 метров проданной, а бабушке, ветерану войны, сказали, что она, бабушка, давно умерла, – и показали ей, живой и бодрой, свидетельство о ее смерти, а двадцатичетырехлетнему сыну проломили голову в подворотне, теперь он овощ, ничего не понимает, не знает. «И сейчас мы живем в нашей кому-то проданной квартире, нас пока не гонят, уголовное дело длится несколько лет, пятьдесят второе отделение милиции, у меня сын-инвалид на руках, а мне знаете сколько лет?» – «Сколько?» – «Сорок три», – отвечает седая, старая женщина и быстро уходит. V.

V.

…Спрашиваю, что за шрам на лбу. Объясняет: эпилепсия. Началась в 12 лет – одноклассник ударил портфелем по голове. «Правда, у меня нечасто бывают приступы – в среднем один раз в девять месяцев». «Нечасто! – из-за угла отзывается гдовская бабушка, – да как разбивается-то! Где стоит, там и падает. Лоб разбит, затылок разбит…» Самое неприятное – приступ начинается без предвестников, невозможно приготовиться. Один раз упала в ванной – маленькая Ульяна испугалась, стала звать соседей, никто не пришел, пошла стучать в двери – никто не открыл; слава богу, вернулся муж. Перелом ключицы, компрессионный перелом позвоночника. Конечно, надо оформлять инвалидность. Врач говорит – «ну, у вас такая маленькая эпилепсия, легкая». Она трогает сломанную ключицу и думает: в самом деле, бывает же и хуже. Из городского центра предлагают бесплатные лекарства, например, феназепам. Они бы еще аспирин предложили. На лекарства Ковалевы зарабатывают, у мужа бывают подработки, он в самом деле очень хороший мастер, оформлял Дворец приемов правительства Ленобласти, дворец бракосочетаний на Петроградской, – Алена говорит об этом с гордостью. Очередь на эпилептограмму – полгода. Надо оформлять инвалидность, уходить из дворников – уже ясно, что никакой служебки не будет.

Слишком болезненный, вызывающе достоевский антураж, думаю я. Так тривиально – но что делать, если василеостровская коммунальная реальность навязчиво совпадает с петербургским мифом: и окно выходит в безнадежную серую стену, метр ширины, наверное, можно рукой достать, и на улице – «человеконенавистный петербургский день с семью различными погодами, из которых самая лучшая в одно и то же время мочила и промораживала» (Лесков), и сама Алена – не пробивная провинциалка, как думалось вначале, но «очень барышня» – подчеркнуто учтивая, тонкая до синевы, прозрачная той синеватой, мглистой прозрачностью, по которой издавна опознают невских жителей, с медленным, слегка грассирующим церемонным голосом, – и с веселой беловолосой Василисой, попеременно требующей то грудь, то книжку. Как ни сопротивляйся клише, как ни высмеивай общие места, – все они здесь, собрались и блажат наперебой: суицидный двор-колодец, неистребимый Мармеладов, россыпь детей, падучая болезнь, как у Нелли из «Униженных и оскорбленных», – поразительно, с какой угрюмой, маниакальной настойчивостью позапрошловековой Петербург воспроизводит себя в этом модерновом доходном доме (построенном всего-то сто лет назад), в этих совсем молодых людях, дружащих с интернетом и изъясняющихся на хорошем русском языке. Все не литература, но дурная литературщина, – словно с другого конца Большого проспекта, с 1-й линии, где жил Достоевский, протянулся по горизонтали, как провод, его нескончаемый нерв, – и длится, и дребезжит, и не обещает закончиться. Здесь уже узкая, без пролетов, парадная, но все те же бесконечные лестницы, лохматые черные двери, канонические запахи («как из немытой мясорубки воняет в черном Петербурге», писал Лев Лосев) – разве что приезжий обнаружит сырое обаяние безбытности, некротический привкус истории. Я спускаюсь по лестнице, на нижнем этаже распахивается дверь, краем глаза вижу белые евроремонтные красоты. Все правильно: дворцы и хижины, все как везде.

Коммуналка Ковалевых, несмотря на престижность Большого проспекта, относится к неразменным – риелторы давно поставили крест на многонаселенных муравейниках. 14 прописанных человек да глухие окна – это чрезмерно. Всего в Петербурге 116 тысяч коммуналок, 40 процентов – в центре.

В книге «Петербургские доходные дома» Е. Юхнева цитирует статью врача М. И. Покровского «Вопрос о дешевых квартирах для рабочего класса» из «Вестника Европы» за 1901 год: «Рабочее население живет теснее, чем мертвые на кладбищах, где на каждую могилу приходится 4 кв. м». Ковалевым не хватает как раз девяти метров до могильного простора. По данным городских переписей, в конце прошлого века в каждой петербургской квартире в среднем проживали по 7, 2 чел., – и Петербург считался самой плотнонаселенной из всех европейских столиц. Гигиенисты измеряли не площадь комнаты, но кубометры воздуха на каждого человека и фиксировали в окраинных районах предел, за которым наступает удушье. Врач Покровский, конечно, не мог предвидеть коммунальный уклад и квартиру с 14 разносословными жильцами.

Впрочем, Алена твердо убеждена, что ее вариант не самый тяжелый. Свекровь ее Раиса Михайловна живет в 14-комнатной коммуналке, но и это не предел, есть и по 20. Ну да, ну да, XXI век, инвестиционные прорывы, небывалые темпы жилищного строительства. Власти Петербурга объявляют о намерении расселить все коммуналки к 2016 году, – и это звучит также утопически прекрасно, как «отдельная квартира для каждой советской семьи к 2000 году».

VI.

Но не напрасно она стояла на государственном декабрьском ветру.

Не напрасно.

Администрация Василеостровского района подумала и предложила компромисс: две комнаты в другой коммуналке на условиях коммерческого найма. Сейчас Ковалевы платят 3 тысячи за комнату, будут платить пять или шесть. Вообще-то вдвое больше. В конце декабря или начале января должны предложить варианты. Срок найма – 5 лет. Счастье. Удача. Покой.

Не бог весть какое благодеяние, с одной стороны.

Но с другой – несомненный жест доброй воли и искреннего сострадания.

Почти не сомневаюсь: если кто-то вздумает повторить опыт Ковалевой, он ничего не добьется. Потому что прецедент Ковалевой, конечно, опасен и разорителен для власти. Власть, показавшая приличное социальное лицо вместо социальной хари, конечно, сильно рискует. Если выйдут на трепетный запах надежды тысячи матерей, вынужденных заслонять детей от бьющих, пьющих и спившихся спутников жизни, десятки тысяч семейств, из последних сил зарабатывающих на съемную комнату, выйдут задыхающиеся жители совсем уж бескислородных коммунальных сот, выйдут многодетные, у которых одна постель на троих, – что им ответит власть, чем поможет? Субсидией в семь процентов от цены квартиры, стендом «Знай свои права», советом взять в руки удочку и пойти ловить рыбу?

История Алены Ковалевой, эта горькая и робкая победа, состоялась тихо, без фанфар и софитов. Ее невыгодно тиражировать, проявления человечности – даже такие умеренные – ставят слишком много проклятых вопросов, заставляют задуматься о скрытых масштабах бытовых бедствий, о неразрешимой тесноте и бессмертии ванн с черными днищами, о необходимости сверхусилия только для того, чтобы обезопасить своих детей. О том, что все решается – если решается – через надрыв, отчаяние, голый нерв, невыносимое слово «бомжи» под фотографией трех красивых детей.

Порадуемся за Алену, Романа, Василису, Ульяну и Льва. В других же российских неблагополучиях все остается по-прежнему: живут, греются друг о друга, рожают, считают рубли до зарплаты, пишут письма в инстанции, получают ответы. Повторяют мантры Конституции и Жилищного кодекса. С надеждой смотрят в окно: не наш ли упал там, между выцветших линий? – и в каждом заоконном шуме, в каждом лестничном шорохе различают командорскую поступь Сергея Иваныча.

Любовь к хорьку

Скандал как долг перед обществом

Екатерина Шерга

I.

Все-таки московский торговый комплекс «Охотный ряд» с его многоуровневыми прогулочными палубами, белыми балясинами и гуляющей праздной публикой удивительно похож на круизный лайнер, севший на мель в водах мелкой псевдо-Неглинки. Двадцать восьмого ноября на борт этого «Титаника» поднялись десяток молодых людей. Они направились к меховому салону с роскошным названием «Три Льва». Дальше все происходило стремительно. У входа в салон некоторые молодые люди стали падать на пол и корчиться как бы в муках, при этом запятнав себя красной краской, изображавшей кровь. Другие живо украсили балюстраду плакатом с отпечатком когтистой лапы и надписью: «Мех – страх, боль, смерть». В воздухе, подобно снегу, летали листовки. Стеклянные двери магазина тут же закрылись, но перед этим оттуда вышла одна из сотрудниц и крикнула: «А мясо вы едите?» – «Не-ет!» – тут же хором откликнулись собравшиеся. Через несколько минут появилась охрана торгового комплекса «Охотный ряд» в количестве одного человека.

– …И он стал говорить: «Молодые люди! Почему лежим на полу?»

– Да, совершенно верно, он сказал: «Молодые люди! Почему лежим на полу? Надо вставать!» Но мы вставать не стали, и тогда было прислано подкрепление. Разрешения на акцию у нас, конечно же, не имелось…

Тогда действующих лиц стали уволакивать прочь с места действия, тем более что длинные и скользкие коридоры торгового комплекса отлично для того подходят. Троих забрали в отделение УВД «Китай-город», подержали там несколько часов, взяли с каждого по пятьсот рублей штрафа и отпустили.

Нечто подобное происходило в тот день в сотне городов мира. По всей планете бушевала так называемая «Пятница без мехов» – «Fur-Free Friday». Активисты радикальных зоозащитных организаций цепями закрывали входы в магазины, разгуливали в шубах с надписями: «Я – убийца!» или вовсе в голом виде. В России провести у «Трех Львов» свою яркую и эпатажную акцию (как сами организаторы ее назвали) взялась группа «Альянс за права животных». Их герб – взметнувшиеся в едином порыве лапа и рука, сжатая в кулак. Я разговаривала с одним из активистов, его зовут Семен, он родом из Сочи. Работает программистом, но это – от случая к случаю, а делом жизни стал «Альянс». Сколько человек в организации, он сам точно не знает: партбилетов здесь нет, членские взносы не собирают. На акции приходит до сотни человек, ячейки имеются в пяти российских городах. И большинство его сподвижников – не просто вегетарианцы. Они – веганы.

Веганство – штука совсем суровая. Надо обходиться без мяса и шуб – ну это понятно. Но кроме этого веганы выступают против любой эксплуатации животных. Яйца, молоко, шерсть, шелк тоже запретны для них. Отчего же? Оттого что животное используют без его согласия, а в конце жизни самая ценная дойная корова и самая тонкорунная овца все равно идут под нож.

Он говорит, что не так-то просто впервые идти на подобное действо. «Любая акция несет психологическую нагрузку. Мы же не дегенераты какие-то. У всех высшее образование».

И еще они часто сотрудничают с товарищами из зарубежных стран. Вот и недавно в центре Москвы две активистки организации PETA (People for the Ethical Treatment of Animals) устроили акцию под девизом «Только животные носят мех». Гостьи из Австралии в одежде ограничились заячьими розовыми ушками, заячьими хвостиками, ну и трусики на себе оставили. Держа перед собой картонные сердечки с лозунгами, направленными против пушной индустрии, они стояли вблизи памятника Карлу Марксу на припорошенном снежком газоне. Улыбались. Отвечали на вопросы журналистов, чаще всего почему-то интересовавшихся, будут ли девушки после акции согреваться алкоголем.

– Мы, правда, потом зашли с ними погреться в кафе. Но не было никакого алкоголя, честное слово. Пили только чай и кофе. В Хельсинки им было еще хуже, вокруг лежали натуральные сугробы. Но ничего, и там они простояли акцию.

Рассказывает Эмилия. Независимая зоозащитница. Два года назад в интернете она узнала о пикете, призывающем осудить охранника, убившего собаку Рыжика возле метро Коньково. «И я, попав на этот пикет, настолько прониклась энергетикой этих людей, тем, что мы вместе, кричим какие-то лозунги!»

Тут же она полностью поменяла жизнь. Отказалась от мяса. Молоко теперь пьет только соевое. Бросила работу. «… Я не понимаю, как можно заниматься чем-то другим, когда страдает столько невинных животных». А до этого ее карьера складывалась блестяще. Она была главным бухгалтером.

– Где?

– В одной очень крупной компании, – секунду помолчав, отвечает она.

Дома у нее, действительно, характернейшая обстановка молодой, работающей горожанки с высшим образованием. Стеклянно-стальной современный дизайн. Главный предмет мебели – компьютер. Только на кухне многие вещи хранят следы зубов и когтей. В пространстве этой квартиры, едва почуяв мое появление, беззвучно и мгновенно, как только они умеют это делать, растворились четыре кота. А в углу комнаты, где мы сидим, – клетка, как для канареек. В клетке – чей-то необъятный зад, завершающийся длинным голым хвостом.

– У вас в квартире коты. Как с ними уживается крыса?

– Да, они ее, конечно, побаиваются. Это – крыса-отказник.

– Кто-кто? (Как-то вдруг всплыло в памяти, что отказник – это тот, кого в советские времена не пускали в Израиль.)

– Год, который у нас сейчас заканчивается, был годом крысы. Поэтому в прошлом декабре в зоомагазинах сплошь покупали крыс, чтобы сделать оригинальный подарок. Но не каждому же он понравится. И ненужных просто выбрасывали на улицу, думали, что раз они городские животные, то как-нибудь приспособятся. Но ведь это лабораторные крысы… Ту, которая у нас, нашли на помойке. Она там совсем умирала. Она уже старенькая. По человеческим меркам ей лет пятьдесят пять.

Да, необходимо сказать, что все мои собеседники очень молоды. Пятьдесят пять лет для них – действительно старость.

II.

Радикальные зоозащитные идеи появились на Западе в конце 60-х годов. Отсюда эта, пронесенная через десятилетия, привычка к эпатажу, бунту, скандалу. Разочаровавшись в социалистической утопии, многие в те времена переключились на утопию экологическую и заявили, что цвет радикализма отныне – не красный, а зеленый. Их идеологом был философ-анархист Мюррей Букчин, бывший рабочий-литейщик, большой нелюбитель как капиталистов, так и большевиков, поклонник Луизы Мишель и Петра Кропоткина. Он заложил основы теории, довольно-таки простой.

Итак, главный источник зла – белые мужчины, смысл жизни которых в агрессии, индивидуализме и безудержном потреблении. Созданную ими бездушную цивилизацию нужно уничтожить. Будем учиться у природы доброте и любви. Надо вернуться к образу жизни наших далеких предков, существовавших в гармонии с животным миром. Необходимо запретить любительскую охоту, зоопарки, цирк, ну и так далее.

Интересно, что если всю эту четкую программу выслушает профессиональный эколог, не радикал, а ученый, он, с трудом подавив раздражение, начнет ее, тезис за тезисом, сокрушать. Он объяснит, что учиться у природы доброте не стоит, ибо природа крайне жестока. «Жук ел траву, жука клевала птица, хорек пил кровь из птичьей головы…» Что основной способ хозяйствования наших далеких предков заключался в том, чтобы вырубить лес, истребить диких животных, освободившееся пространство распахать, а когда земля истощится, двигаться дальше. (Гигантские популяции европейского тура были изведены именно нашими пра-пра… дедушками, ходившими в лаптях и не знавшими пластиковых карт и «Макдональдса».) Что лицензионная охота – штука скорее полезная, так в охотхозяйстве как раз сохранятся и лес, и звери. К началу двадцатого века зубры в Европе исчезли, и только по Беловежской Пуще, где веками охотились русские цари, бродило единственное уцелевшее стадо. То есть не окажись Романовы заядлыми любителями пострелять, до наших времен зубр дожил бы лишь в виде пыльных чучел.

И, наконец, – самый скандальный и парадоксальный вывод. Наиболее правильной с точки зрения охраны природы одеждой является как раз эта самая шуба. Все равно нам надо что-то на себя надевать. А «производство химволокна – одно из самых вредных среди известных на сегодня. Телогрейка из хлопчатобумажной вязи на натуральной вате – это расширение полей хлопчатника за счет природных экосистем, дополнительные пестициды и вода, изымаемая из рек». Такое мнение много раз высказывал Алексей Вайсман, известнейший российский эколог, глава российского представительства программы TRAFFIC, созданной Всемирным фондом дикой природы и Международным союзом охраны природы для контроля за торговлей редкими и исчезающими видами животных.

Вот так. Покупайте шубы! Сохраните если не деньги, то хотя бы окружающую среду.

Все это я, конечно же, обсуждаю с моими московскими собеседниками. И они мне, конечно, возражают, что дело не в экологии, а в этике. «Вы, вы сами хотели бы жить жизнью фермерской норки?»

Знаете, я и жизнью дикой норки жить бы не хотела. Голодать в снежные зимы, болеть бешенством и глистами, кончить жизнь в зубах у лисы или волка. Еще я не хотела бы всю зиму спать в берлоге, беря пример с медведя, не хотела бы откусывать своему мужу голову, как это с удовольствием делает самка богомола. Оценивать жизнь животных с точки зрения наших норм – все равно, что пытаться измерить расстояние килограммами. Что важнее для норки – право на свободу или право на здоровье и безопасность? Точный ответ могли бы дать только зверь фермерский и зверь дикий, прожившие жизнь и встретившиеся в своем норочьем раю. Хотя, возможно, и они не пришли бы к однозначному выводу, пустились бы в бесконечный кухонный спор.

А я в спор не пускаюсь, ибо бесполезно полемизировать с людьми столь убежденными. Но когда другие зоозащитники рассказывают мне, как они занимаются судьбой бездомных городских собак, надевают на них ошейники и стерилизуют, мне хочется применить то же оружие и сказать: «Представьте, что на вас надели ошейник и стерилизовали!» Вообще-то очень трудно защищать права тех, кто сам не может их сформулировать и высказать.

III.

Российские зоозащитники были в последние годы много где замечены. Даже у Британского посольства – протестовали против меховых шапок у гвардейцев Ее Величества. Наиболее эпатажной, пожалуй, была акция, призванная осудить компанию «Бенеттон» за жестокую эксплуатацию австралийских овец. Мне рассказывала об этом одна из участниц, Инесса.

Их было пятеро: четыре девушки и юноша. В номере одной из близлежащих к магазину гостиниц они разделись и, пародируя рекламу, быстро раскрасили себя в основные цвета «Бенеттона», причем Инессе достался зеленый. Ей предстояло идти немного с краю, поэтому она не стала снимать лифчик. Прочие же девушки остались лишь в трусиках и прикрылись длинным плакатом. В таком виде они явили себя Тверской улице. Инесса уже не помнит, в какое время года это происходило, но, судя по тому, что было пасмурно, холодно и накрапывал дождь, на дворе стояла зима, весна, осень или же лето.

И дальше произошло самое, пожалуй, поразительное. Как отреагировала на их появление Тверская улица? Да никак она не отреагировала! Пятеро голых разноцветных молодых людей идут себе, не интересные решительно никому. Никто не останавливается, не кричит им вслед обидные слова, не сочувствует, не фотографирует, не смеется. Прохожие проходят мимо, потупив взор, толкаясь локтями, все серьезные, погруженные в свои проблемы.

Потом все-таки нашлись люди, которые стали реагировать и ругаться. Это были водители, которым пришлось останавливаться, когда процессия беззаконно, минуя подземный переход, стала пересекать Тверскую. Но кое-как их пропустили. Защитники природы без потерь добрались до «Бенеттона». Там уже их встретили те, кому фотографировать и задавать вопросы полагается в силу их профессии – журналисты. Только покончив с интервью и фотографиями, разноцветные человечки побежали одеваться, потому что было действительно холодно, а на горизонте вырисовывалась милиция.

И все-таки, судя по рассказам Инессы, это была «службишка, не служба». Куда сложнее в исполнении оказалась тоже скандальная и тоже эпатажная акция, направленная против закусочной «Кентукки Фрай Чикен». Инесса и еще одна зоозащитница из Лондона надели на себя желтые купальники. Поставили перед забегаловкой клетку для крупных собак. Вдвоем туда залезли. В руках держали желтые же кружочки с надписью «КФС мучает животных». По их плану сидеть было нужно час. И, естественно, не на корточках. Это сейчас Инесса – экономист, но у нее прошлое фотомодели, она разбирается в красивых и некрасивых ракурсах. Они стояли на коленях. После этого колени были в красную сеточку, поясницу ломило. Англичанка постоянно устраивает такие острые акции и возит с собой эту клетку по странам и континентам.

Итак, в Россию радикальные зеленые движения пришли с Запада. Это, так сказать, лицензионный продукт. Тем интереснее понять, чем отпечаток отличается от оригинала.

Общаясь с моими собеседниками, я специально переводила разговор на темы глобального переустройства мира, будущего всеобщего вегетарианства, но особого отклика не встречала. Такое впечатление, что сила, которая движет большинством этих людей, – не пафос революционной борьбы, а традиционная российская жалость. Главный противник для них – не транснациональная корпорация, а милиционер. Сюда идут не для того чтобы сокрушать цивилизацию проклятых белых мужчин, а из жалости к Рыжику, которого забили насмерть на станции метро.

Ради своих убеждений они полностью меняют жизнь. Отказываются от мяса. Отказываются от кожаных ботинок. Отказываются от карьеры. Подбирают бездомных кошек. И покупают для них мясо. Потому что кошки не могут стать вегетарианками. Они действительно близки к природе.

Боинг над Россией

История с корейским лайнером

Александр Храмчихин

История уничтожения советским истребителем южнокорейского авиалайнера над Сахалином постепенно забывается, но, разумеется, полностью интерес к ней не будет потерян никогда. Мир тогда довольно близко подошел к войне, мы ощущали это, даже сидя за глухим железным занавесом и питаясь почти исключительно официальным советским агитпропом. Кроме того, до сих пор неясно, кто виноват в гибели такого количества людей.

Казалось бы, ответ очевиден – кто сбил, тот и виноват. Советский режим убил гигантское количество людей, вот и еще 269 жизней прибавляются к этому счету. Однако как раз в данном случае режим, пожалуй, ни в чем не виноват. «Боинг» долго и упорно летел над запретными зонами, никуда не сворачивая и ни на что не реагируя. Понять, что перед ними пассажирский самолет, воины ПВО объективно не могли. В 1983 году холодная война была на пике, возможность перерастания ее в горячую бредом отнюдь не казалась, поэтому военные обеих сторон находились в состоянии близком к психозу. В ночь с 31 августа на 1 сентября 1983 г. наши были уверены, что над Камчаткой и Сахалином летит американский самолет радиоэлектронной разведки RC-135.

Внешне Боинг-747 и RC-135, сделанный на базе гораздо более старого Боинга-707, отличаются достаточно сильно. 747-й, во-первых, больше по размерам, во-вторых, он имеет очень характерный «горб» пилотской кабины в носовой части. Однако критерий «больше – меньше» имеет смысл в том случае, если есть с чем сравнивать, а южнокорейский Боинг в дальневосточном небе был один. Главное же в том, что дело происходило ночью, поэтому «горб», имеющий небольшие размеры относительно фюзеляжа, разглядеть было проблематично. Тем более, летчик Су-15 не мог видеть, что на борту самолета написано Korean Airlines, а не US Air Force. Еще более того, как это не удивительно, советские летчики-истребители могли просто не знать, как выглядит Боинг-747, их же натаскивали на изучение силуэтов боевых самолетов вероятного противника, а не пассажирских. Что касается операторов РЛС, то они в принципе не могли по радиолокационному изображению определить точный тип самолета. Таким образом, Боинг должен был быть сбит. И его сбили.

Объяснить, почему кореец летел на верную гибель, очень сложно, по сути, это будет чистым гаданием. На сегодняшний день нет никаких решающих доводов ни в пользу версии трагического стечения обстоятельств, ни в пользу версии разведполета.

Совершенно непонятно, как современный самолет с мощной навигационной аппаратурой мог отклониться от международной трассы на 500 км и лететь так несколько часов, не реагируя ни на какие сигналы и не проверяя, очевидно, собственное местонахождение. При этом самолет вели опытнейшие летчики (командиром корабля являлся бывший личный пилот президента Южной Кореи), ранее служившие в южнокорейских ВВС и заведомо знавшие, к тому же, что полет Боинга проходит вблизи советского воздушного пространства. Которое в то время охранялось крайне жестко. Особенно это относилось к дальневосточному региону, который чуть ли не целиком был сплошным закрытым стратегическим объектом. Самолет, однако, пролетел над Камчаткой с ее базами атомных подлодок, в т. ч. ракетных (и наши ведь его выпустили, не сбили!), а затем над Сахалином (где и был теперь уже сбит). Особенно удивителен был тот факт, что между Камчаткой и Сахалином Боинг оказался над нейтральными водами Охотского моря, откуда он мог уйти на международную трассу к востоку от Курильских островов. Но нет, он продолжил полет, вновь войдя в советское воздушное пространство, тем самым гарантировав свою гибель.

Еще более непонятно, почему полет корейца не откорректировали с земли. Японцы, правда, заявили, что они не контролировали ситуацию, в их зону ответственности лайнер войти еще не успел. Но вот американцы совершенно точно ее контролировали с Аляски, откуда (из аэропорта Анкоридж) и вылетел Боинг (конечным пунктом полета должен был стать Сеул). Они не могли не видеть на экранах своих РЛС, куда летит корейский лайнер. И обязаны были предупредить пилотов, что они вошли в советское воздушное пространство, что смертельно опасно. Американцы, однако, этого, похоже, не сделали. Более того, все пленки с записями данных аляскинских локаторов исчезли. Просто исчезли – и все. И вообще все материалы, связанные с этим полетом, исчезли бесследно. Что наводит на некоторые размышления о роли американской стороны в этой трагедии. То есть, на лицо, как минимум, преступная халатность. А затем – сокрытие и уничтожение улик.

Правда, никаких вразумительных подтверждений того, что полет Боинга носил разведывательный характер, тоже нет. Пассажирский самолет не совсем подходит для такой миссии. Точнее, совсем не подходит. Кроме того, очень сложно понять, зачем американцам надо было так подставлять корейцев, а корейцам – самих себя. Korean Airlines и так пришлось судиться с родственниками погибших пассажиров, потому что это ведь ее пилоты привезли людей к гибели. Причем надо заметить, что на борту Боинга находился 61 гражданин США, в т. ч. даже один конгрессмен. В Америке так губить своих граждан, в общем, не принято. Дело здесь даже не в гуманизме, а в том, что подобное преступление было бы невозможно скрыть, американская пресса – это страшная сила. Сказать, что она уделила случившемуся большое внимание, – ничего не сказать. События той летне-осенней ночи были исследованы самым тщательным образом, и если бы к делу было причастно, например, ЦРУ, вряд ли мы бы до сих пор об этом не знали. Хотя факт исчезновения данных американских РЛС никаких ясных объяснений не получил.

За прошедшие годы было проведено множество расследований тех событий, родилось огромное количество версий, включая весьма экстравагантные (например, о том, что в ту роковую ночь в дальневосточном небе было несколько воздушных боев, в которых советские ПВО сбили 10 американских боевых самолетов, а южнокорейский Боинг, мирно летевший по правильной трассе, сбили сами американцы). Самая, наверное, впечатляющая версия – что весь экипаж корейского лайнера, поставив машину на автопилот, разыгрывал партию в покер, не следя ни за небом, ни за показаниями приборов, ни за связью. И доигрался, естественно. По поводу этого предположения остается лишь вспомнить высказывание Нильса Бора: «Перед нами – безумная теория. Вопрос в том, достаточно ли она безумна, чтобы быть правильной». Впрочем, и на этот вопрос узнать ответ шансов уже, видимо, нет. Боинг унес с собой все тайны на дно Японского моря.

Реакция советского руководства и агитпропа на случившееся была фантастически глупой. Сперва мы по традиции пытались скрыть сам факт уничтожения самолета (прозвучавшая с советских телеэкранов фраза о том, что самолет «продолжал удаляться в сторону Японского моря», стала, безусловно, классикой жанра безумной и бессмысленной лжи), а потом сразу стали безапелляционно заявлять о разведывательном характере полета. Доказательства этой версии приводились, мягко говоря, неочевидные. Например, говорилось о каких-то кратких сообщениях, якобы передававшихся с борта Боинга во время полета (приведены они так, однако, и не были). Или о том, что параллельно Боингу над нейтральными водами летел настоящий RC-135 ВВС США, который, якобы, фиксировал сигналы разбуженных корейских лайнером советских РЛС (это никак не подтверждено).

Не хватило ума просто сказать, что сбили потому, что имели право, при этом не знали, кого сбиваем. В итоге СССР в глазах человечества окончательно превратился в исчадие ада и империю зла. Он, наверное, и был всем этим, но не в 80-е годы ХХ века, а несколько раньше. И уж точно не уничтожением Боинга он такую репутацию заслужил. Но в этой истории проявился некий психологический эффект надрыва советского режима, который, несмотря на свою кажущуюся брутальность и жестокость, утратил остатки сил и веры в себя.

3 июля 1988 г. американский крейсер «Винсенс», находившийся в Персидском заливе, сбил зенитной ракетой иранский пассажирский лайнер А-300, летевший по международной трассе, причем находившийся еще над иранской территорией. Погибло 298 человек, т. е. больше, чем на борту корейского Боинга. Американцам показалось, что действия самолета носят угрожающий для крейсера характер. И это притом, что высотные и скоростные параметры А-300 были пассажирскими, а не боевыми. Более того, по экранам американских РЛС, где отображается первичный радиолокационный сигнал, а не адаптированное изображение цели, видимо, можно было определить, что и размеры самолета великоваты для истребителя. Но янки не напрягались по этим поводам. Увидели угрозу – отреагировали единственно возможным способом.

Известное высказывание «что позволено Юпитеру – не позволено быку» очень хорошо действует в международной политике. США чувствуют себя Юпитером и ведут себя соответственно. Да, сбили А-300. Да, ошиблись, что дальше? Имеем право, сбивали и будем сбивать. Если ошибемся – выплатим компенсацию. И действительно, родственникам погибшим (гражданам страны – смертельного врага США) была выплачена очень солидная компенсация (до 250 тыс. долларов).

Большинство стран ведут себя как положено быкам (не в новорусском смысле этого слова, а в том смысле, что не как Юпитер). У нас и при советской власти, и сейчас поведение самое мерзкое и глупое – как у быка, который хочет казаться Юпитером. Маразматики из Политбюро ЦК КПСС надорвали страну на бессмысленном соревновании с Западом, при этом очень хотели Западу понравиться (возможно, коммунисты все годы своего нахождения у власти ощущали, не столько осознанно, сколько интуитивно, незаконность своей власти, отсюда и поведение холопа, ставшего барином). В ситуации с корейским Боингом это проявилось очень ярко. Страна и без того находилась в состоянии агонии, это понимали все ее граждане, способные соображать, дополнительный удар очень сильно нас подкосил.

Обжегшись на молоке, стали дуть на воду, пропустив через четыре года Руста на Красную площадь. Этот случай стал блестящим подтверждением, что история повторяется в виде фарса.

28 мая 1987 г. (в День пограничника) немецкий (точнее, тогда еще, западногерманский) 19-летний летчик-любитель Матиас Руст на легком самолете Цессна-172 (в кабине самолета три из четырех кресел были сняты, вместо них установлены дополнительные топливные баки) вылетел с территории Финляндии, вошел в советское воздушное пространство над Эстонией и долетел до Москвы, где приземлился на Красной площади.

Если в истории про Боинг нас мучает вопрос «зачем сбили?», то применительно к полету Руста – «как могли не сбить?» Здесь, конечно, тоже были объективные обстоятельства. Руст летел очень низко, ориентируясь по железной дороге Ленинград – Москва, и, главное, очень медленно. Реактивные истребители Войск ПВО страны, вылетавшие на перехват, были не приспособлены для борьбы с такими целями, они просто проскакивали мимо Цессны и теряли ее из виду. Использовать более адекватные в данной ситуации боевые вертолеты Ми-24 никто не догадался (они, кстати, принадлежали совершенно другому ведомству – армейской авиации Сухопутных войск). Кроме того, вновь возникла проблема опознавания цели. Если уж силуэт гигантского Боинга-747 нашим летчикам не был известен, то откуда им было знать, как выглядит самолет Цессна-172, не интересный ПВО с любой точки зрения. Большинство наших воинов просто не подозревало о существовании такой машины, хотя на Западе это один из массовых легких самолетов. Соответственно, они не очень понимали, что это за странный самолетик летит под ними. И как с ним надо поступать.

Тем не менее считать все это оправданием сложно. «А если бы он вез патроны?» То есть, атомную бомбу, химическое или бактериологическое оружие?

Правда, на самом деле, ничего такого у него на борту не было. Соответственно, к вопросу «как могли не сбить?» добавляется вопрос: «что было бы, если бы сбили?» Убийство безвредного 19-летнего мальчишки вызвало бы в мире резонанс не меньший, чем погубление 269 человек на борту Боинга-747 Korean Airlines. Да и в самом Союзе уже начиналась гласность. Куда ни кинь – всюду клин.

Министр обороны и командующий Войск ПВО страны за пролет Руста улетели со своих постов, в общем, вполне заслуженно. Однако есть подозрения, что аналогичная судьба постигла бы их и в том случае, если бы Руста сбили. Хороший выход из ситуации был только один – принудить Цессну к посадке (тем более, что этот легкий самолетик мог бы сесть на любую поляну или дорогу), не дав ей долететь до Москвы. Но это могли сделать только вертолеты, которые, как уже было сказано, никто не догадался использовать.

Но к этому моменту у нас уже все шло вразнос, хорошие выходы никогда не реализовывались, были только плохие и очень плохие. Чернобыль, теплоход «Нахимов», поезда Новороссийск – Адлер и Адлер – Новороссийск, Спитак и т. д. и т. п. Мы уверенной поступью шли от катастрофы к катастрофе. Как так получалось, что все не только техногенные, но и природные катастрофы совпадали по времени с катастрофой общественно-политической – этому рациональных объяснений нет. Факт в том, что все сходилось один к одному и становилось ясно, что спасения уже нет.

На этом фоне прилет Руста на Красную площадь скорее смешил. Но и деморализовывал как страну в целом, так и армию в особенности. Позор, что мы его пропустили. Если бы сбили, позор был бы не меньше. Вот до чего ты дошла, несокрушимая и легендарная. Армия еще воевала в Афганистане, но было ясно, что и здесь все проиграно, придется уходить. А сколько лет страна работала на армию, отдавая ей все лучшее. И такой результат.

На роль Юпитера мы уже не претендовали, мы даже быком уже не были, больше напоминали корову. Изначально нелегитимный коммунистический режим окончательно иссяк.

Между прочим, и это

Любовные ссоры высокоразвитой материи

Андрей Гамалов

Из всех бывших возлюбленных я не поддерживаю отношения только с этой, и более того – она не любит меня активно, целенаправленно, страстно. С остальными, собственно, и разрывов никаких не было. Встречаетесь через пять, шесть, семь лет, иногда даже и трахнетесь – человек ведь и есть машина времени, никто ничего не отнял. С этой после прощального телефонного разговора не было никогда и ничего, и периодически с той стороны до меня доносится злопамятное шипение. Она еще и в совместном быту часто учила меня жить, и больше всего ей не нравилось некоторое мое презрение к внешним приличиям. У нее они были возведены в культ.

Честно сказать, этого я совсем не понимаю. Ритуал, этикет, обряд – малоприятны и сами по себе, если речь идет не о жизни и смерти, рождении или погребении, а о чем-нибудь мелком вроде обеда. Культ внешних приличий выдумали те, кто не обременен представлениями о внутренних: такой человек долго будет обсуждать с вами, можно ли есть рыбу ножом, но ему в голову не придет, что делать соседу по столу публичные замечания гораздо неприличней, чем есть рыбу хоть руками. На эту тему, впрочем, есть отличная реприза в «Трехгрошовой опере», там Мэки Нож пирует со своими ребятами после удачного ограбления, причем руки у них по локоть в крови, но когда один из бандитов принимается резать рыбу… ну, вы догадываетесь.

Ее отличала поразительная, феерическая глухота: в доме повешенного она говорила исключительно о сортах и типах веревок, бестактности сыпались из нее скрежещущими градинами, она не умела удержать при себе самого примитивного суждения и умудрялась влезть с ним в самый разгар серьезного спора о серьезных вещах, – и, судя по ее кинорецензиям, периодически появляющимся то там, то здесь, эта прекрасная врожденная черта осталась при ней в полной неизменности; но с ножом и вилкой все обстояло прекрасно. Что же нас связывало, спросите вы? В молодости, знаете, на такт не обращаешь внимания, первую скрипку играет физиология, но тут и физиология скоро не выдержала: я могу терпеть что угодно, но беспрерывное обучение этикету в исполнении слона, да еще в интерьере посудной лавки, способно убить и самую подростковую страсть. Больше всего ее раздражало, когда кто-нибудь – не только я, слава Богу, тут соблюдалось равенство, – повышал голос. Она признавала только благородную сдержанность, без намека на скандал, и обожала рассуждать о манерах. Один раз она так и ляпнула: скандалить могут только простолюдины. Сама она, разумеется, простолюдинкой не была – дедушка был советский академик, большевик с дореволюционным стажем.

… Когда вышла повесть Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом», она немедленно стала бестселлером, потому что человек осуществил главный рецепт всякого бестселлера: рассказал людям то, в чем они не решаются признаться сами. Выпустил гной из нарыва, очистил наше подсознание, все ему благодарны, хотя оно и больно, конечно. И каждый кричит: блин, ну все как у меня! Санаеву, наверное, казалось, что его случай уникален, – а он до обидного универсален, поразительно распространен: у всех были безумные бабушки, одуревшие от любви и ненависти. Они же и пеленали этого перманентно болеющего ребенка, они же во всю глотку и орали на него. Детство почти всех советских детей, зацепивших семидесятые-восьмидесятые годы, прошло в обстановке домашнего скандала; сплошным фоном эротической жизни был скандал любовный. И происходило это не потому, что, как полагают некоторые, в СССР была низкая сексуальная культура, женщины не кончали и были поэтому фрустрированы. В СССР была высокая сексуальная культура. Все – по крайней мере большинство – исправно кончали, потому что не были еще испорчены легальной визуальной эротикой, и сам процесс любви здорово возбуждал партнеров. Скандалы происходили от другого – от так называемой невротизации. Рискну сказать, что это имманентное свойство высокоорганизованной живой материи.

Я всегда снисходительно относился к парам, которые орут друг на друга. Кто-нибудь обязательно скажет, что это южная, семитская черта. Одно время высказывалась даже концепция, что еврейские дети потому достигают таких успехов, что они изрядно мотивированы, а мотивированы потому, что невротизированы, а невротизированы тем, что на них постоянно орут. Может, это и верно – и в самом деле, чем южней, тем крикливей: в одесском, кишиневском, тбилисском дворе шумные разборки – норма, итальянцы тоже этим славятся, и с точки зрения северянина все это, конечно, не комильфо. Но дело, вероятно, не только в темпераменте – а в том, что для этого самого южного душевного склада характерно еще и быстроумие, и эмоциональная гибкость, а это все не худшие черты. Интересно было бы проследить, как они коррелируют с интеллектом, – случалось мне видеть скандальные пары, отличавшиеся исключительным умом и талантом, но попадались и круглые идиоты, беспрерывно оравшие друг на друга и колотившие в доме посуду именно потому, что чувства их не поддавались их собственному скудному разумению. Оставалось только ломать мебель и бить друг друга. Так что скандальность, безусловно, еще не признак ума… но в любом случае свойство высокой душевной организации: эмоциональная скудость, смазанность – уж точно признаки вырождения. Есть, правда, такое понятие, как «сдержанность»: «Сдержанный – значит, есть что сдерживать», – одобрительно говаривала Цветаева. Но сколь часто за благородную сдержанность нам пытаются выдать обычное безразличие! Пожалуй, из всех пороков я легче всего склонен извинить этот: скандальность в отношениях с ближними.

У нас в доме все орали друг на друга, даром что семья никак не южная, и даже еврейская только отчасти, и громче всех скандалила как раз русская составляющая; тому в истории мы тьму примеров слышим – вспомним хоть беспрерывные громкие скандалы в лучших русских пьесах, у Островского и Горького. Это в купеческих домах считалось хорошим тоном поддерживать сонную одурь, там не смели рта открыть, страдали молча, так же молча забивали ногами и выдирали косы, – а интеллигенция жила широко, нараспашку, со слезами, истериками, попреками… Я думаю, в семьях орут друг на друга прежде всего от любви, и даже больше того – от обреченности. Ведь любовь, что ни говори, довольно трагическое переживание: хрупкость, уязвимость, конечность входят в нее важной составляющей. На детей орут потому, что за них боятся. На возлюбленных – потому что боятся их потерять.

Обратите внимание: в архаических и примитивных сообществах культ внешнего приличия особенно значим, там повысить голос на старшего и вообще как-либо выдать чувства – последнее дело, и чем высокоразвитее среда, тем она, как ни странно, беспокойней. Впервые эту закономерность заметил Гнедич, разбирая «Илиаду», которую как раз переводил: троянцы как более примитивное и грубое племя запрещали своим воинам оплакивать убитых во время напряженных боев. Это могло расхолодить боевой дух. А ахейцы – не запрещали, у них психика гибче, и душа – разработанная, воспитанная греческая анима – свободно вмещает и сочетает две крайности: скорбь и ненависть. Скандалят там, где чувствуют свободно и сильно; сдерживаются там, где больше всего боятся вынести сор из избы – и где этот страх сильнее всех прочих чувств. Надо ли напоминать, что победили ахейцы?

… Думаю, скандальность советских семидесятых была отчасти предопределена их тепличностью – эмоциональным перегревом замкнутого общества, у которого были вдобавок проблемы с метафизикой. Эмоциональный аппарат позднесоветского человека был уже достаточно утончен и развит, он далеко отошел от комиссарского варварства, люди научились ценить жизнь, поддерживать уют, и выражалось это не только в мещанской тяге к тряпкам, но и в чисто человеческой заботе друг о друге. Наросла сложность. Появились нюансы. И среди всего этого экзистенциальное отчаяние цвело особенно пышным цветом, потому что любовь была, и душевная тонкость была, а Бога не было. И потому все разлуки были – навек, и каждая смерть бесповоротна, и даже отъезд за границу воспринимался как прощание навсегда. Это потом заработали утешения, придуманные церковью, иллюзорные, быть может, но хоть какие-то. В семидесятые люди жили с ощущением, что рано или поздно они потеряют друг друга навсегда. Вот почему так болезненно воспринималась любая разлука. Вот почему все время что-нибудь коллекционировали – значки, марки, спичечные этикетки. Это было осознание хрупкости сложного мира, уже готового обрушиться под собственной тяжестью. Отсюда же были и беспрерывные семейные стычки, описанные в столь многих текстах, запечатленные в кино: такое количество авторов лгать не может. Славникова написала о взаимном мучительстве матери и дочери «Стрекозу, увеличенную до размеров собаки», Горенштейн – рассказ «Старушки», а Петрушевская – «Бифем» (там две головы – материнская и дочерняя – помещены для наглядности на одном теле), Муратова снимала подобные сцены в нескольких картинах, и вообще в ее фильмах очень много срываются, взрываются и орут. А все потому, что это вопли оскорбленной любви, и огорчает ее решительно все – смертность, погода, наглость девушки в общепите.

Ужасна искусственная экзальтация, постоянное доведение себя до истерики – но это как раз крайность, следствие все той же эмоциональной тупости. И люди семидесятых прекрасно умели отличать самонакрутку от подлинного страдания, как опытный любовник всегда отличит имитацию оргазма от истинной страсти. Любой родитель кричит ребенку только «Я люблю тебя!», даже если дело идет о порванных штанах и невыученных уроках. Я люблю тебя, я умру, мы расстанемся навеки, и некому будет следить за твоими уроками, штанами, носовыми платками! Любой домашний скандал – вопль о бренности жизни, которая и в самом деле невыносима уже потому, что Господь наделил нас способностью сильно чувствовать – и не отнял представления о вечной разлуке, которая в конце концов ожидает всех. Я даже думаю, что в этих раздорах есть элемент милосердия: невыносимо же, в самом деле, все время изнывать от нежности, трястись за дорогое существо и умиляться его совершенствам. Нужна иногда и разрядка, и краткое отдохновение от мыслей о всеобщей обреченности: нужна, если хотите, ссора, даже измена – иначе такая полнота чувств попросту задушит. С единственной и вечной возлюбленной мы ссорились с самого начала и ссоримся до сих пор, чтобы не сойти с ума во время недолгих разлук: мне даже приятней иногда думать, что в это время, чем черт не шутит, она не верна мне. В минуты таких допущений легче переносить ее отсутствие, которое само по себе есть тягчайшее оскорбление для ума и души.

Слово «скандальный» приобрело прочные негативные коннотации в русской литературе и особенно в журналистике, а ведь самые скандальные фигуры здесь только и были интересны. Вероятно, единственная идеальная семья была у Достоевского, но здесь, конечно, ничего бы не получилось, если бы Федор наш Михайлович не привязывал к себе изо всех сил эту девочку, Аню Сниткину, молодую и покамест душевно неразвитую; это он расшатал ее нервную систему, сделав наконец стенографистку равной себе: мнительной, темпераментной и временами вздорной. Этим и был обеспечен его неубывающий «супружеский восторг», а попросту говоря – страсть. Скандалили по любому поводу – то он проигрался, то шубу заложил, то встал не в духе. Вскоре, после первых двух лет этого непрерывного скандала, они уже секунды не могли друг без друга обходиться. Да и в самом деле – это так сплачивает! Как всякая совместная деятельность. Скандал с возлюбленной – чаще всего тонкий спектакль, разыгрываемый обеими сторонами с полным пониманием всех условностей жанра. Влюбленные обязаны ссориться уже потому, что это наиболее быстрый способ как следует узнать друг друга; непрерывное дружественное сюсюканье способно взбесить кого угодно. Любой припадок ярости лучше безразличия: Толстой закатывал Софье Андреевне такие сцены ревности, что буйная ревность Левина в «Анне Карениной» – лишь бледное их отражение; между тем она не давала ему ровно никакого повода для такого поведения, но что ему было за дело до скучной действительности! Сервизы так и летали, рвались яснополянские скатерти, графиня изменившимся лицом бегала пруду – и самый уход его, при всей общественной значимости этого грандиозного побега, был последним их семейным скандалом, за которым наблюдала вся Россия. И скандал этот был от большой любви – не зря же после первой брачной ночи Толстой записал: это так прекрасно, что не может кончиться со смертью.

Совместное прохождение этой увлекательной игры – «Скандал на ровном месте», – сочетающей в себе черты арканоида (ловля летающих тарелок), квеста (угадывание причин) и стратегии (перехватывание инициативы) – способно сковать пару железной цепью. Лучше других понимал это Некрасов, прошедший через русский любовный ад рука об руку с Панаевой, главной женщиной своей жизни. Кроткую Зину он никогда так не любил, да никогда и не кричал на нее. А Панаевой посвящено самое точное стихотворение о том, что Роберт Фрост назвал «влюбленной ссорой»: «Мы с тобой бестолковые люди. Что минута, то вспышка готова. Облегченье взволнованной груди, неразумное, резкое слово – говори же, когда ты сердита, все, что душу волнует и мучит. Будем, друг мой, сердиться открыто: легче мир, и скорее наскучит. Если проза в любви неизбежна, так возьмем и с нее долю счастья: после ссоры так полно, так нежно возвращенье любви и участья!» А еще лучше об этом же у Кушнера – он пошел дальше первоисточника, хотя позаимствовал ритм и интонацию: «Наши ссоры… Проклятые тряпки! Сколько денег в июле ушло! „Ты припомнил бы мне еще тапки!“ – „Ведь девятое только число!“ – Это жизнь? Между прочим, и это. И не самое худшее в ней. Это жизнь, это душное лето, это шорох густых тополей, это гулкое хлопанье двери, это счастья неприбранный вид, это, кроме высоких материй, то, что мучает всех и роднит».

Тут есть своя драматургия, что, между прочим, развивает дополнительно: целое искусство – просчитать, когда у противника ослабнет запал и можно будет вставить слово; в какой-то момент она обязательно подставится, проколется с аргументом, и тогда надо мгновенно перехватить инициативу; иногда следует сыграть на повышение – она громко, а ты еще громче (и тогда она кулачонками, кулачонками); тончайшее искусство – высчитать момент для обращения в шутку, для прижимания (прижатия?) к груди и поцелуя прямо в кричащий рот. Любые упражнения в искусствах благотворны для души, а драматургия семейного скандала – не последнее дело. Кто умеет это, тому рафтинг нипочем, о дипломатических хитросплетениях не говорю.

Ори на меня изо всех сил, ори, размахивай руками, как на полдневном базаре, чтобы я снова вспомнил твое чудесное восточное происхождение. Можешь даже чем-нибудь запустить – разрешаю не из мазохизма, разумеется, а из чисто спортивного азарта поимки. Топай ногами, чтобы я понял, как сильно я тебе небезразличен, как страшно я уязвил тебя вот этой ерундой – а представляешь, если бы чем-нибудь серьезным?! Но в том-то и ужас, что при такой полноте совпадения ничего серьезного быть не может. И чтобы я не сходил каждую секунду с ума от того, что ты все-таки другой человек со своей отдельной волей и непредсказуемым характером, – брось крупицу соли в это варево, иначе мое счастье станет вовсе уж несовместимым с жизнью.

Another world

Шум и ярость перед закрытой дверью

Карен Газарян

Недавно я присутствовал на встрече бизнесменов из Китая, собиравшихся начать бизнес в России, с бизнесменами из Франции, уже начавшими такой бизнес много лет назад. Представлял я на этой встрече не столько Россию, сколько прессу. Сижу за столом перед вазой с фруктами, отщипываю нервно виноградину за виноградиной. Француз справа от меня говорит китайцам: «Я приветствую ваше решение начать свою деловую активность в России. Я хотел бы сказать, что вы можете добиться здесь успеха, а можете и не добиться, это будет зависеть от многих разнообразных обстоятельств. Но вы всегда должны помнить, что Россия – это другой мир». Китайцы заулыбались и закивали. Француз повторил: «It? s another world», – как будто хотел, чтобы эта мысль покрепче засела в темных коротко стриженых головах граждан Поднебесной, о которой Сэмюэль Хантингтон написал точнее некуда: «Китай – это иная цивилизация, прикидывающаяся страной». И вдруг, наперекор умному, ироничному Хантингтону, выясняется, что китайцы – больше европейцы, чем русские. Вот, оказывается, где истинное столкновение цивилизаций. Вот точка этого столкновения. Подобное чуть не случилось в 70-е: Мао Цзедун убеждал Джимми Картера спровоцировать СССР на войну с КНР. «Пусть русские увязнут в нас, как в болоте, – писал Мао Картеру. – А потом вы толкнете их в спину, и дело сделано». Мао говорил с Картером на одном языке: «русские» – американское словечко, которым обозначались все жители СССР. На том же языке француз говорил с китайцами.

Русский комплекс неполноценности многогранен: это и ультралиберальное презрение к «этой стране», и рефлексия по поводу «этой страны» (американцы называют свою страну «этой» и не морщатся), и тошнотворное патриотическое пыхтение. «Хорошо иностранцу – он и у себя в стране иностранец», – очень по-русски сказал Козьма Прутков. Русский же нигде и никогда не чувствует себя иностранцем. Повсюду ощущает он себя русским – и ему неуютно, тесно, обидно. И смотришь на него, и думаешь: ну уж ты-то сам точно не такой, ты совершенно другой, ты другой русский совершенно, эта страна – не твоя, она населена совсем другим населением. Смотришь и видишь такую, к примеру, картину.

Вот едет он, этот чуждый нам соотечественник, в страну Турцию, в город Анталию, в отель, забронированный заранее по системе «все включено». Пьет и ест сколько влезет, а что не влезло, в номер с собой тащит, и все норовит дорогого виски побольше прихватить. Турки ждут чаевых, улыбаются заискивающе, но чаевых не получают: за все уже уплачено, все включено или не все, я не понял?! Турки тоже не понимают. На Востоке принято давать чаевые, это разновидность бакшиша, в России это должно быть известно, как нигде. «Бакшиш, перс., подарок, деньги на чай, обычная взятка чиновникам в Турции и Персии», – сообщает словарь Брокгауза и Эфрона. Но русский не хочет давать взятку – не потому, что это противно его природе, а потому, что выехал за пределы Российской Федерации. Он за границей. А заграница должна отличаться от России. Он улыбнулся последний раз униженно девушке неопределенного возраста с погонами, сидевшей за стеклянной перегородкой. Она спросила его: «Цель поездки?», он ответил ухмыляясь: «Да вот, отдохнуть немного», – и тон его был подобострастный, такой, каким обычно разговаривают с властями, работниками ЖЭКа и сердитыми, вздорными докторами, – с теми, от кого зависит очень и очень многое, например, жизнь. Там, за этой перегородкой, все должно быть иначе. Турция – это ведь та же Европа, только дешевле. Смешон и жалок этот поднимающийся с колен россиянин, не знающий меры ни в чем – ни в унижении, ни в требовательности.

С настоящей Европой еще сложнее. В нее и народ, конечно, ездит посложнее, но это только с виду, а как вглядишься – все та же sancta simplicitias. Думают, что уж в Европе-то совершеннейший рай, полнейшее отдохновение. Наслаждайся – не хочу. Но стоит заселиться в отель, как начинаются разочарования. Никакой системы «все включено», напротив, – фальшиво улыбаясь, горничная каждый день стучится в дверь гостиничного номера, чтобы проверить мини-бар. Русский человек ошарашен: с отсутствием бесплатного виски он еще может смириться, но с откровенным «опускаловом» нет. На третий день он отправляется на ресепшн и свирепо спрашивает, путаясь в английских глагольных формах, уж не считают ли его вором или, чего доброго, финансово несостоятельным клиентом? К чему каждый раз перед тем, как лезть в мини-бар, сканировать кредитку «just for guarantee in case of extras» и блокировать на этой кредитке – на всякий случай – стоимость всего мини-бара, бесконечных стирок и химчисток и декалитров шампанского, заказанного в номер. Он ожидает услышать в ответ извинения, но вместо извинений он слышит: «Таковы правила отеля». И – улыбка, такая белоснежная, что кажется, будто все зубы искусственные. Этого русский человек вынести не в состоянии. Он не в силах отделить себя от своей страны, богатой углеводородными ресурсами. Даже при трехкратно упавшей цене на нефть ему вполне хватит на мини-бар, и когда в этом сомневаются, это выходит за пределы его понимания. Правила отеля он воспринимает как личное оскорбление. То, что они действуют для всех, не приходит ему в голову. Ну не смешно ли? Конечно, смешно!

Впрочем, бог с ними, с правилами. Бывают и другие сюрпризы. Например, в парижском отеле может вдруг протечь крыша. Не сама по себе, конечно, а в ливень. Хлещет, льет, ветер воет, французы, поскальзываясь, бегут по тротуарам, в руках у них – размякшие бумажные пакеты с мокрыми багетами. Сплошной Ренуар. А в номере в потолке трещина. «Это разве Европа?!» – недоумевает русский человек. Прохудившийся потолок возможен в России, вместе с пьющими сантехниками и хамящими тетками из ЖЭКа, но никак не во Франции, где отовсюду, со всех четырех сторон фарфоровые улыбки и нескончаемый хор «мерси» и «жевузампри». Дыра в потолке, как дыра в мироздании. Кажется, что ее никак не может там быть, а вот нате же, может. И летят в эту дыру со свистом представления о лучшем из миров, в котором все не как в России, а ровно наоборот.

Возьмем теперь не середняка, не мещанина, не бизнесмена. Возьмем интеллигента, которому не страшен протекающий потолок – лишь бы на Мадонну Рафаэля не капало. Автора этих строк возьмем, чего уж тут. Увидев во Флоренции на стене церкви Santa Maria Novella надпись на древнеармянском, я подошел к служителям и спросил, когда и в честь чего она была сделана. Древнеармянский отличается от современного армянского языка почище, чем церковнославянский от современного русского. И я даже присовокупил, что не просто так спрашиваю, не из праздного любопытства, а в силу, так сказать, происхождения. В Италии плохо со знанием английского, но тут меня, против ожиданий, отлично поняли. Поняли и развели руками: не знаем, мол. «А кто знает? Может быть, спросить у падре?» – не унимался я. «Нет». – «Что нет? – принялся я уточнять. – Падре тоже не знает?» «Нельзя спрашивать у падре. Это запрещено». – «Почему?» – «Запрещено», – и служительница повернулась ко мне спиной, напоследок, правда, широко улыбнувшись. Возможно, это какие-то новые правила церкви, какие-то догматы, несокрушимые, подобно правилам отеля? С падре поговорить нельзя, нельзя восполнить лакуну, нельзя получить ответ на дополнительный вопрос, а значит, нельзя приобщиться к тем культурным ценностям, которые, как нас учили, доступны всем и каждому, надо только захотеть, попросить – и все получится, стучите – и вам откроют. Не откроют. Таковы правила отеля. Запад перестал быть миссионером, европейскую культуру победила культура отельная. Будьте цивилизованными людьми, не лезьте в «staff elevator», у вас, у постояльцев, есть свой лифт, не суйтесь в двери с надписью «privato» и не задавайте лишних вопросов. То, что в доме Божьем вас будут принимать, как в отеле, еще несколько десятилетий назад в Европе было невозможно: вы – имярек, вы – прохожий, для вас открыта всякая дверь, если вы с добрыми намерениями переступили порог. И вдруг это закончилось. Вдруг возникло «privato». Конечно, представления о Западе у каждого из нас смешны и куцы, но мысль о том, что сегодня, приезжая на Запад, попадаешь в «another world», не кажется мне такой уж беспочвенной.

Искусственная шампанизация

Пузыри московского света

Эдуард Дорожкин

Скандал как высшее и притом обыденное проявление светской жизни выдумала пресса. Находка оказалась настолько удачной, что сейчас даже и самые ничтожные человеческие движения называют этим высоким словом. Многие всерьез полагают, что без скандала не бывает популярности. Восстань из мертвых, скажем, Евгений Леонов, он имел бы что на это возразить – но он ведь не восстанет.

Светский скандал полезен – как полезны плесневые грибы, змеи и кроты. Он – светская реакция Вассермана, выявляющая истинные позиции сторон. Вернее – пустоту, которая зияет на их месте. Светский скандал – это дым без огня, бутылка «Столичной», заполненная ключевой водой, идеальная бутафория. Имея обычно вид ссоры – или хотя бы неловкости, недоумения, недосказанности, – светский скандал лишен какого бы то ни было реального, практического содержания. Это обиды друг на друга людей, которые обижаться, в сущности, неспособны, – они не для того пришли в этот удивительный мир, чтобы тратить драгоценное время на глупые абстракции.

Вот, скажем, такой растиражированный прессой пример глянцевой «ссоры». В радиопередачу к Екатерине Гордон пришла Ксения Собчак. Девушки поговорили о том о сем и в какой-то момент – что, собственно, делают абсолютно все девушки мира, – начали выяснять, кто из них милее, всех румяней и белее. «Вы какая-то нервная, – заявила радиоведущей дочка видного демократа». «Вы тоже». «Все-таки вы нервнее. Я-то спокойно сижу, а вы и бледная, и руками размахиваете. К доктору бы надо». Обычный девчачий разговор где-нибудь во дворе города Старый Оскол, под липами, рядом с футбольной «коробкой», в которой гоняют мяч восхитительно прекрасные пацаны. Из такого же незатейливого разговора я узнал в свое время новое для меня значение слова «съем», а потом девочки обучили меня игре «Утопи меня, говно», она же – «Пальчик». Но в классификации Гордон-Собчак те девочки – «лошня», провинция, «отстой». Они и существуют-то исключительно для того, чтобы стать читательницами бесчисленных методических пособий, как пробить дорогу к мужнину кошельку. А вот беспомощный разговор двух див на веселой радиоволне – это уже скандал. Тут тебе не милый девчачий треп, а «Собчак оскорбила радиоведущую», дуэль, повод для публикаций и интервью.

Совершенная модель этого «скандала без скандала» отработана в эфирных опытах двух телеведущих – Владимира Соловьева и Максима Шевченко. Ужасно много крика, невероятная патетика – и совершеннейший пшик, когда пытаешься вспомнить, было ли за час крикливых мудрствований сказано хоть что-нибудь дельное. Нет, в программах, произведенных методом искусственной шампанизации, так много пузырьков, что дельного не слышно. Ток-шоу, сработанных таким нехитрым способом (Чехов писал: «способ забыт» и, как сейчас видно, ошибался), очень много – собственно, почти все, просто Соловьев и Шевченко – единственные приверженцы метода фальшивого скандала, не владеющие другими рецептами телевизионного обольщения. Идеальным продолжением вечера для их героев, честно отработавших показное возмущение у барьера, был бы легкий аперитив, ужин при свечах и, конечно, танцы, танцы, танцы.

В жанре светского скандала особенно преуспевает НТВ. Певица О. пришла в ресторан и не заплатила по счету? Скандал. Художник Н. выкладывает женскую грудь из куриных какашек, но спроса нет? Жуткий скандал. Элтон Джон потребовал украсить зал белыми розами? Ну, это уже, конечно, планетарное происшествие. По экрану бегают два карлика – один повыше, другой пониже, и делают вид, что разнюхали что-то необычайно важное из мира светских животных. На этом бледном фоне деятели советского искусства выглядят настоящими титанами, не лезущими за словом в карман и при первой же возможности пускающими в ход кулаки. Вот Андрей Битов ни с того ни с сего дает пощечину Андрею Вознесенскому. Вот Василий Ливанов дерется в ресторане Дома кино с Андреем Тарковским, будто бы укравшим у него идею «Андрея Рублева». А вот и Алла Пугачева легонько тюкает благообразную старушку на входе в ЦДЛ, посмевшую спросить у примадонны членский билет Союза писателей.

Все это, разумеется, совсем не означает, что в нынешней светской жизни не происходит подлинных драм. Помню, как одна моя знакомая светская обозревательница со смехом сквозь слезы поведала мне («Только никому не рассказывай, умоляю!») подробности страшного светского падения, свидетельницей которого она стала на открытии «Ярмарки миллионеров». «Представляешь себе, что я испытала, когда поняла, что Изольда Ишханишвили пришла в той же шубе, что и в прошлом году?..» Мне было сложно себе это представить. Я только подумал, что речь, должно быть, шла о целом комплексе чувств.

Но что шуба? Шуба, ненароком выдавшая, скажем так, бедность или забывчивость ее обладательницы, – это действительно частный случай, островок чего-то милого, человеческого, даже вызывающего сочувствие, по-моему. «Главным светским скандалом года» называют любовный треугольник актрисы Заворотнюк, Жигунова и кого-то там еще. Господи! Да что же в этой истории – даже если она не плод лихого воображения пиарщиков – скандального? В Школе-студии МХАТ, где у прекрасного педагога Авангарда Леонтьева обучалась актриса, такие проходят на занятиях по драматургии курсе на втором, а к четвертому уже могут изображать любого из участников. Вторым по значению скандалом считается развод певца Николая Баскова с женой. Я-то считаю, что настоящий скандал был, когда по приглашению В. Васильева и его художественной дирекции Н. Басков исполнял партию Ленского в Большом театре. Но драмы, разворачивающиеся на академических сценах, интересны совсем уж узкому кругу читателей. А здесь – развод, тумбочка по почте, раздел имущества. По правде сказать, обычное, плевое дело, житейское, как сказал бы главный враг скандалов Карлсон, – но, конечно, так не хочется в это верить. Человек, осознавший, что кумиры тоже ходят в туалет, переживает нравственную катастрофу – и у Баскова, конечно, другой развод, другая тумбочка, не говоря уже об имуществе.

Скандалы нужны всем: прессе – для тиража, читателям – для того, чтобы не думать о растущем долге по ипотеке, их героям – для цели и вовсе банальной – для денег. После того, как Рената стала жить или работать – или «жить и работать», чтобы не обманывала мемориальная доска? – с Земфирой на Фрунзенской набережной, ее конферанс сильно повысился в цене. Редкое светское мероприятие в столице теперь обходится без изломанной блондинки: у некоторых наблюдателей даже создается ощущение, что живет и работает актриса с Андреем Малаховым, а совсем не с Земфирой, – настолько часто их видят вместе зачитывающими очередную басню про товары народного потребления и здравицы в честь тех, кто их произвел. Добрый доктор Кризис, этот Айболит американского производства, кажется, намерен пройтись безжалостным, но справедливым скальпелем и по этой ситуации тоже. Расходы на устройство скандала всегда числились по графе «PR и реклама», а такой строки в бюджетах производителей хоть народного, хоть антинародного потребления теперь нет. И даже небольшие, симпатичные, уютные скандальчики по бросовым ценам придется исполнять, что называется, в стол. Бывает! Как пел герой скандальной укротительницы вахтерши из ЦДЛ, «Я Гамлета в безумии страстей который год играю для себя».

Скрипач не нужен

«Бумажный солдат» Алексея Германа-мл.

Денис Горелов

Третьим фильмом Герман-мл. вполне обозначил авторскую тему: участие интеллигентной спирохеты в славе русской державы. В мужских забавах, приносящих родине устойчивый патриотический дивиденд: космосе, футболе и войне. Включение своих страданий, умираний, бумажных цветов и дырявых зонтиков в Большой национальный контекст. Малоуспешное преодоление слоновьего равнодушия среды к своим фобиям и фанабериям и даже к виртуозной игре на деньги.

Среда всегда плохая. Снежная равнина, слякотная степь – даже в тесном слободском Петербурге он ухитрялся выбирать голые разбитые пятачки с пасмурной перспективой. Где ничего не растет и одинокие озабоченные люди слоняются; сутулый Блок среди них. И в отдельных от среды помещениях – Чулпан Хаматова, не впервой играющая курящую и сепаратную еврейскую барышню, немножко нервно.

Герой – всегда доктор. Ехидный, но зябнущий. Единственный интеллигент, которому национальное сознание дозволяет гордыню, отчество и барские замашки. Как доктору Ливси, доктору Вернеру и доктору Сенкевичу. Доктору Устименко, наконец, работы дедушки Германа.

Про героев Германа-внука такого не скажешь.

В отличие от папиных стоиков, все они культивируют свою ранимость, уязвимость и обреченность. Близость японской культурной традиции заметна уже во втором колене германовской семьи. Там, где старший тотемизировал идею слепой Службы и Верности, самурайских достоинств, младший одухотворяет Смерть и Тлен, и конец, и опавшие листья. Еще шаг, один шаг – и деревянно двигающиеся герои его набелят лицо и начнут декламировать минорные трехстишия.

Тлеет мой солдат.

Тонет мой кораблик.

Бумага недолговечна.

Бумажные тигры. Бумажные стены. Белый бумажный веер.

Причастность большим делам, опоре, несущим конструкциям режима позволяет обреченному сословию пискнуть: «Вот мы умрем все – тогда узнаете!» «Попробуйте обойтись без нас!» – как скандировал орден обиженных милиционеров в фильме «Улица полна неожиданностей». Даром ли в горячечное обсуждение «Солдата» пустились такие легионы гуманитариев? На сквозняке, на перепутье, когда каждый сам за себя, гуманитарному интеллигенту очень хочется быть техническим. Разбираться не в душе, а в такой сиюминутной малости, как квантовый генератор. На худой конец, лимфатические узлы генерального конструктора.

Все равно: для России германовское высказывание, утяжеленное двумя «Золотыми львами», крайне важно. Потому что русская война с умом близка к победе. И скомканная жалобность героя Мераба Нинидзе не имеет никакого отношения к 61 году, когда интеллигент был востребован, чтим и ощущал себя вершителем – да, ненадолго, да, космической эры не случилось, запуск в околоземное пространство стал концом эпохи великих открытий, а не началом освоения пространств, да, в 70-е годы, закономерно приведшие к обрушению совка, интеллигент сдулся – но тогда он был на коне, на олимпе, и истину богам с улыбкой говорил. Герман меряет сегодняшнее самочувствие потерпевшей крушенье прослойки. Совершившей все, что могла, и создавшей песню, подобную стону. Постиндустриальная экономика – шкурная, там нужен практик, менеджер, соблюдающий свой интерес и потому к интеллигенции непричастный.

Отсюда этот босховский Байконур в последние предполетные недели. Слякоть. Сырость. Бодряческие заклинания подопытных лейтенантов, один из которых, самый безмятежный, легкий и, вероятно, самый тупой, откликается на имя Юра. Собаки. Пепелища бывших лагерей. Слоняющиеся туземные солдаты в вечной стойке «зю» (стойка «зю» – это такая искусственная армейская горбатость с целью максимально втянуть озябшие пальцы в рукава шинели и посредством постоянного напряжения отогреть стынущие лопатки; в мировом кино в той же позе ходил Носферату). Шлагбаумы в пустыне, где дорога угадывается только по вдавленности грунта, заполненной жижей: длинная полоса сплошной лужи от горизонта, заканчивающаяся шлагбаумом. Тренировочная база в брошенной церкви. Мерзлые уродцы из ссыльнопоселенцев. Реквием.

Отсюда знаковая неспособность забеременеть у его женщины.

Отсюда реестр интеллигентских свершений: искусный в аллюзиях Герман будто проводит прощальный смотр-парад русского большого кино для избранных. Папиного. Доктор едет на велосипеде по талой воде, аки посуху, – это Тарковский, использовавший метафору хождения по воде аж дважды: в «Ивановом детстве» и «Зеркале». Решительный очкастенький мальчик сердито подводит к авгуру маму – чтоб спросила у знающего и не трусила. Это папины «Двадцать дней без войны». Зарок «Подниму велосипед на дыбки – все будет хорошо» – оттуда же («Будет подряд три взрыва и тишина – значит, выживу»). Встреча в зазеркалье с усопшими родителями – уже из оголтело любимого русским разночинством Феллини и частично из Хуциева. Грузинское происхождение, приподнятая неприкаянность, всеобщая женская любовь и флейта с клапанами – конечно, из Иоселиани, «Жил певчий дрозд» (интересно, сколько очков в Венеции накинуло фильму это непредумышленное «Я грузин»? выгодно быть грузином в Европе через месяц после кровавой русской агрессии). Беспорядочная хаотическая болтовня в пространство – из Муратовой. Прическа Хаматовой «Жанна д‘Арк» – 1971 – из панфиловского «Начала», оно тогда только вышло. Сокуров с дикими очами, Панфилов с мощными плечами, Хуциев с дерзкими речами – все проскочило перед нами, все побывали тут.

Тело в кузове – опять из папы. «Мой друг Иван Лапшин». «Хрусталев, машину!» Глазами в небо.

Те – выжили.

Этот – нет.

Мораль, квинтэссенция отношений с родиной были заявлены уже в начале. Подходил к интеллигенту приблатненный туземный мальчик и молча плевал под ноги. Брал, так сказать, на арапа.

Схавал – брысь под лавку.

На коньках плясать, рекламные тексты писать, репетиторствовать, гламуриться.

Большие дела кончились – а для маленьких и шестерки сгодятся.

Драмы

Белых

Лидер распущенного Союза правых сил Никита Белых станет губернатором Кировской области. Кандидатуру Никиты Юрьевича внес на рассмотрение кировского заксобрания президент Медведев, и, может быть, когда этот номер журнала увидит свет, Никита Белых даже уже будет утвержден в новой должности.

Для любого политика приход к власти – это успех. Но приход к власти – это все-таки победа на выборах, а когда политика назначают на должность – это уже не приход к власти, а трудоустройство во власть. Никита Белых, который до сих пор был оппозиционером, поступил на государственную службу, и неудивительно, что соратники и единомышленники не спешат его поздравлять. Кто-то сдержанно радуется («Это личный выбор Никиты, я к нему отношусь с уважением, пусть даже лично мне выбор этот не нравится. Никита в большей степени человек практического склада, с бизнес-жилкой, ему эта работа подойдет», – Владимир Милов), кто-то возмущается («Никита Белых продал душу дьяволу», – Мария Гайдар). Некоторые даже говорят, что должность губернатора – это такое вознаграждение за то, что Никита Белых не стал сопротивляться поглощению СПС и участвовать в проекте «Солидарность» вместе с Гарри Каспаровым.

Поздравлять бывшего лидера СПС действительно не с чем. Даже если учесть, что Никита Белых – мягко говоря, совсем не академик Сахаров и не Че Гевара, и роль избиваемого ОМОНом героя «маршей несогласных» для него по всем признакам гораздо менее естественна, чем губернаторское кресло, такой «приход к власти» – это явно совсем не то, о чем мечтал Никита Белых, когда его политическая карьера только начиналась. Но не стоит и обвинять нового кировского губернатора в том, что он изменил каким-то там идеалам. Ничему он не изменил. В том, что прийти к власти в современной России можно только вот таким негероическим способом, нет никакой вины бывшего лидера СПС. Это не он отменял губернаторские выборы, это не он строил вертикаль, это не он корежил партийную систему до ее нынешнего маразматического состояния. Не Никита Белых виноват в том, что прийти к власти сегодня – значит устроиться на работу во власть.

Алексанян

Мосгорсуд принял решение об освобождении из-под стражи бывшего исполнительного вице-президента компании ЮКОС Василия Алексаняна под залог в 50 миллионов рублей. Алексанян, которого арестовали весной 2006 года по обвинению в хищении акций и имущества «Томскнефти» на сумму более 12 млрд руб., – это, может быть, самый трагический фигурант дела ЮКОСа. В тюрьме он переболел туберкулезом и почти лишился зрения, потом у него был обнаружен СПИД, а потом – рак лимфатической системы. С начала нынешнего года Алексанян лежит в больнице, оставаясь при этом заключенным. Его адвокаты говорили, что в больнице Алексаняна приковывают наручником к койке. Уполномоченный по правам человека Владимир Лукин, навещавший Алексаняна в больнице, назвал пыткой условия его содержания в этом лечебном учреждении. Наконец, совсем недавно, в ноябре, Алексаняну удалили селезенку – возможно, именно этот эпизод стал последней каплей, заставившей суд принять решение об освобождении его под залог.

Теперь эта кафкианская история вроде бы заканчивается. Как только два миллиона долларов залога поступят на счет Мосгорсуда, конвой уйдет из палаты, и Алексанян (по крайней мере, до приговора) станет свободным человеком. Это обстоятельство позволяет некоторым комментаторам говорить о смягчении отношения властей к фигурантам дела ЮКОСа – тем более что совсем недавно бывшему юристу компании Светлане Бахминой позволили родить ребенка не в мордовской колонии, а в подмосковной клинике, а Михаилу Ходорковскому впервые за 4 года, проведенных за решеткой, удалось доказать в читинском суде неправомерность последних взысканий, наложенных на него администрацией колонии, в которой он сидит. В общем, мы видим, как торжествует гуманизм. Почему же никто не радуется?

ДПНИ

Вообще, гуманизм у нас в стране в последние недели 2008 года как-то совсем восторжествовал. Лидера Движения против нелегальной иммиграции (ДПНИ) Александра Белова какие-то неизвестные доброжелатели избили железными прутьями. По поводу того, сильно ли он пострадал, информация достаточно противоречивая (соратники Белова склонны к преувеличениям), но с тем, что нападение было, Белова действительно били, не спорят даже его оппоненты. А на следующий день после избиения Белова погиб в автоаварии его заместитель Иван Лебедев. Сам погиб или убили – пока непонятно, но ситуация выглядит тревожно.

ДПНИ – организация достаточно радикальная, любое публичное выступление того же Белова – готовый материал для уголовного дела по 282-й «экстремистской» статье УК, и, чего уж там, желающих побить Белова в Москве и Подмосковье всегда было достаточно, одна «антифа» (радикальные антифашисты) чего стоит. Радикальный национализм и насилие – явления, в общем, близкие. Оппоненты Белова даже высказываются в том духе, что он сам давно нарывался и правильно получил. Сторонники ДПНИ, в свою очередь, уверены, что избиение связано с желанием властей сорвать намеченный на 12 декабря очередной «русский марш». За любую информация о нападавших ДПНИ обещает заплатить какие-то большие деньги. Если найдут виноватых – наверное, тоже побьют. Так у них, у радикальных националистов, принято.

Меньше всего хочу становиться на сторону ДПНИ, но все же ситуация кажется мне отвратительной. Произошло нападение на известного общественного деятеля, лидера вполне популярной партии (неважно, что незарегистрированной), которая на любых свободных выборах легко преодолела бы семипроцентный барьер. Сразу после этого нападения погибает другой видный активист этой партии. По-хорошему, ситуацию должен был бы прокомментировать министр внутренних дел, а то и взять под личный контроль президент. Должно начаться следствие, в конце концов.

Вместо этого преступников ищут сами соратники Белова, государство молчит, как будто и нет его, ну и антифашистская общественность еще злорадствует.

На таком фоне поневоле в фашисты запишешься.

«Дуэль»

Замоскворецкий суд Москвы закрыл газету «Дуэль», удовлетворив тем самым иск Россвязькомнадзора, обнаружившего в публикациях газеты «призывы к осуществлению экстремистской деятельности». Мне нечего возразить судьям и чиновникам-истцам – «Дуэль» действительно была вполне экстремистской газетой. Достаточно сказать, что опубликованная в «Дуэли» статья, послужившая поводом для иска, называлась «Ветераны войны – штурмовые отряды еврейских расистов». В разное время на страницах газеты публиковались сериалы о двойнике Бориса Ельцина, изображавшем президента России после смерти настоящего Ельцина в 1996 году, о том, что американцы не были на Луне, и, конечно, о «жидах» – это слово также не было в «Дуэли» запрещенным. Желающих узнать подробности об этой газете отсылаю к опубликованному этой весной в «Русской жизни» интервью основателя и главного редактора «Дуэли» Юрия Мухина (самого Мухина, кстати, тоже сейчас судят за экстремизм – в другом суде, Савеловском).

Теперь, получается, справедливость восторжествовала, никто больше не будет писать о двойнике Ельцина и о «штурмовых отрядах еврейских расистов», никто не станет разоблачать не летавших на Луну астронавтов и не таранивших башни-близнецы арабских террористов, а старые номера «Дуэли» (спасибо властям, что за хранение этих газет еще не начали сажать) станут такой же библиографической редкостью, как и старые номера «Экзайла», «Лимонки» и прочей запрещенной прессы вплоть до легендарной газеты «Еще».

«Дуэль», строго говоря, и безо всякого экстремизма выглядела лишней на современном газетном прилавке. «Дуэль» Юрия Мухина – это такой привет из девяностых, когда были и «Независимая», и «Сегодня», и «Завтра», и Бог знает что еще – на фоне тогдашней цветущей сложности никому и в голову не приходило закрывать мухинскую «газету борьбы общественных идей», потому что никому не приходило в голову и читать ее. Зачем – если «борьба общественных идей» повсюду, а не только в «Дуэли»?

Теперь все по-другому. Какие-то газеты, гремевшие десять лет назад, тихо или со скандалом умерли, какие-то впали в ничтожество и так же тихо доживают свой век. На этом фоне «Дуэль» выглядела совсем не так, как в девяностые, и я не раз мысленно благодарил неизвестного активиста, каждую неделю выкладывавшего пачку свежих «Дуэлей» на стеллаже бесплатной прессы в гастрономе около моего дома. Теперь «Дуэли» не будет, теперь неодинаковых газет, кажется, совсем не осталось. Конечно, обижать евреев, ветеранов и американцев нехорошо. Конечно, закрытие «Дуэли» – удар по экстремизму. Но почему же теперь так грустно?

Секретность

О директиве начальника Генштаба генерала Макарова «О недопущении разглашения сведений о реформировании Вооруженных сил РФ» стало известно спустя почти месяц после ее подписания, и то благодаря не генштабовской пресс-службе, а журналистам «Коммерсанта», которые, сообщив об этой директиве, сами грубейшим образом ее нарушили, потому что директива запрещает любые утечки информации из Министерства обороны.

Здесь можно было сказать что-нибудь о вечной тяге наших военных к закрытости и к секретности и о том, что военные чиновники так и не поняли, что публичность – это не зло, а вполне эффективный инструмент, с помощью которого можно управлять общественным мнением. Но история с директивой генерала Макарова – она на самом деле совсем о другом. Дело в том, что, засекречивая ход военной реформы (а директива, помимо прочего, запрещает офицерам разглашать, особенно при контактах с прессой, любую информацию о ходе реформы: и о замене дивизий бригадами, и о сокращениях личного состава, и так далее – нарушителям Генштаб грозит уголовной ответственностью), руководство министерства обороны пытается оградить себя не от прессы и не от общества, а от своих же подчиненных, которые уже привыкли ждать от Минобороны только плохих новостей и связывают с военной реформой только ухудшение собственного положения.

Рубрика «Драмы» уже не раз рассказывала о том, что все армейские нововведения, проводимые министром Анатолием Сердюковым, носят ярко выраженный «антигенеральский» характер. О том, что вся армия радостно приветствует сердюковские реформы, давно уже не говорит даже программа «Время». Любая новость из серии «упразднена дивизия такая-то» встречает на уровне военного чиновничества глухое неодобрение, а то и просто саботаж. Засекречивая подробности хода реформы, министр Сердюков пытается сопротивляться недовольству и саботажу, и сам загоняет себя в ловушку, потому что любая закрытость – лучший стимул для распространения слухов. И чем тщательнее Генштаб будет выполнять директиву «о недопущении разглашения», тем более шокирующими будут расползающиеся по военным округам и флотам слухи о новых злодеяниях «мебельщика». Со всеми вытекающими последствиями.

О том, что российская армия нереформируема сама по себе, давно уже не модно говорить. И так ясно, что нереформируема. Похоже, теперь руководство Минобороны само с этим смирилось – но, поскольку признать это вслух нельзя, приходится умолкнуть совсем.

Присяжные

Госдума приняла поправки в Уголовно-процессуальный кодекс, значительно ограничивающие применение суда присяжных. Закон, за который проголосовали депутаты, называется «О внесении изменений в отдельные законодательные акты РФ по вопросам противодействия терроризму», и вся риторика авторов этих поправок выстроена на аргументах в пользу усиления борьбы с терроризмом.

Не знаю, что там получится с терроризмом, но в борьбе с судами присяжных эти поправки действительно станут, может быть, самым серьезным эпизодом за все годы существования института присяжных в постсоветской России. Согласно поправкам, дела людей, обвиняемых в совершении терактов, шпионаже, диверсиях, государственной измене и организации массовых беспорядков, будет рассматривать обычный суд без участия присяжных, которым, в свою очередь, останутся только «бытовые» уголовные дела.

Роль присяжных заседателей в судебной практике современной России, может быть, действительно оказалась не совсем той, какой она виделась. Присяжные в России – это единственная помеха сговору суда и обвинения. Если судит судья, обвинению можно не сильно заботиться о качестве доказательств, о состязательности, об убедительности доводов. Если судят присяжные – обвинению приходится относиться к своим обязанностям гораздо тщательнее, и тут обычно выясняется, что наши прокуроры не умеют доказывать вину подсудимого так, чтобы это было хотя бы не смешно. Среди хрестоматийных случаев – дела оправданных присяжными физика Данилова, комсомольца Губкина, националиста Семилетникова. Каждый из них в конечном итоге все равно остался за решеткой, но, по крайней мере, обвинение благодаря присяжным пережило немало неприятных минут, а по нашим нынешним меркам – это уже серьезная победа правосудия.

Менее известны, но, пожалуй, более драматичны кавказские эпизоды с участием присяжных. Два года назад, например, в Махачкале судили Магомеда Салихова по обвинению во взрыве жилого дома в Буйнакске. Присяжные его оправдали. Салихов вышел на свободу и в конце концов был убит «в ходе спецоперации» – так что до нового суда дело не дошло. Как в северокавказских республиках записывают в ваххабиты – ни для кого не секрет. Либо убивают сразу, либо бьют, пока человек не сознается. В последнем случае у несправедливо обвиненного остается хотя бы символический шанс на оправдание. Теперь этого шанса не будет.

Погром

На лентах информагентств иногда появляются такие новости, которые сколько ни перечитывай – все равно не поймешь. Вот недавно «Интерфакс» сообщил, что «Милиция взяла под усиленную охрану здание арт-галереи современного искусства „Винзавод“ в центре Москвы». В чем там было дело? Цитирую (агентство ссылается на представителя ГУВД Москвы) дальше: «Милицией была получена оперативная информация о том, что активисты запрещенной экстремистской организации НБП готовят погром в галерее. Дабы предотвратить эту акцию, сотрудники милиции взяли галерею под охрану. Туда стянуты несколько экипажей патрульно-постовой службы».

Наверное, стоит объяснить, что в этом сообщении непонятного. «Активисты экстремистской запрещенной организации НБП» за полтора десятилетия своей запрещенной экстремистской деятельности ни разу не были замечены в конфликтах с деятелями современного искусства. Более того – лимоновскую партию и ее лидера с большинством арт-деятелей вплоть до близкого к властям Марата Гельмана связывают давние вполне дружеские отношения, и саму партию нацболов давно принято называть «арт-проектом».

И вдруг – погром в галерее современного искусства, да еще с анонсом через информагентства и представителя ГУВД. Что за чепуха?

Выяснить, в чем дело, оказалось несложно. В тот день в галерее открывалась выставка, посвященная четырнадцатилетию газеты «Лимонка». Это выставку милиция объявила «погромом», это на выставку были стянуты дополнительные милицейские патрули, это о выставке «Интерфакс» сообщал как о готовящемся теракте.

Когда все это закончится, а?

Олег Кашин

Лирика

???

«Статуетка Исус, мадон», – перечитываю ценник в цветочном магазине, чья витрина выходит на перрон Ленинградского вокзала. 400-рублевый фаянсовый Иисус кремового окраса – вроде тех догов или балерин, что ставили на телевизор, на вязаную салфетку в респектабельных советских гостиных, – хорошо вписывается в ряд ваз, вазонов и кашпо, но мадонны на окрестных полках не наблюдается. Спрашиваю у продавщицы, что такое «мадон». Не знаю, отвечает продавщица, хозяин писал. «Католик он, ваш хозяин?» Обижается: почему?

Десекуляризация общества – дело хорошее, но чтобы вот так, вот до такого? Пока разговариваем, готовится к отходу «Красная стрела», – и репродуктор орет дурным голосом Газманова: «Ммммаасква, звонят колокола!» Какие темпорас, такие и гимнас. Исус-мадон бесстрастно смотрит на табло.

???

Невыносимый блеск на подоконнике кафе. На минуту думаю, что это зеркало, оказывается – глянцевый журнал. Называется «НедвижЕмость в Италии». Официантка понимающе улыбается: «Да, все почему-то смеются. Но знаете, у нас каждый второй пишет „приемлимый“ вместо „приемлемый“, а мы хотим грамотности от риелтеров. Да пусть себе пишут». – «Где вы учились?» – спрашиваю. – Отвечает: «В Томске. Но я простой инженер».

???

Разработан моральный кодекс чиновника, точнее, – модельный Этический кодекс государственного служащего. Документ содержательный и бессмысленно-прекрасный. Про чистые руки, холодную голову и горячее сердце. Корректность, политическая нейтральность, лояльность к власти, служение общественным интересам при приоритете государственных, уважение к личности. Честность и бескорыстие, профессионализм.

Из интересных пунктов: «Государственный служащий должен избегать контактов с лицами, вступившими в конфликт с государственной властью». Это как – не здороваться с соседом-нацболом, демонстративно покинуть пирушку одноклассников, если за столом окажется каспаровец, не дать взаймы разоблаченному оборотню в погонах?

Еще хорошо про «нравственную обязанность полностью исключить влияние каких-либо партий… на исполнение государственных обязанностей…»

Но независимо от того, будут ли на нем присягать вступающие в должность или он станет не более чем интерьерной деталью приемных (представляется славянская вязь в багете красного дерева), – независимо от механизмов и полномочий кодекса сословная мораль не изменится ни на йоту. Убить чиновника можно, а переформатировать – нельзя. Следующая ступень – кодекс коррупционера: не бери больше, чем можешь съесть, не отнимай последнее у сироты и вдовицы, не покушайся на соцобъект, не пиши имущество на жену – пиши на племянницу.

???

В Петербурге – мода или случайность? – несколько раз подряд слышала «благодарю» – причем в необязательном контексте. От продавщицы («благодарю, что без сдачи»), от кондукторши (просто так, для завершения десятисекундной коммуникации), от пенсионерки в метро (за то, что не рванула на освободившееся место). Безо всяких иллюзий про город высокой культуры рассказываю об этом питерскому коллеге, он уточняет: «Это все в центре?» – «Да». – «Тогда неудивительно. Центр душевно дисциплинирует».

???

Объявили о раскрытии убийства олимпийского чемпиона Дмитрия Нелюбина (четыре года назад, в новогоднюю ночь, он был убит на улице). Самое поразительное – социальный состав подозреваемых (уроженцев Кабардино-Балкарии): врач, студент юрфака, студент академии МВД. То есть коллеги тех, кто пытался спасти Нелюбина, а потом найти его убийц. Не нашли бы их – люди в белых халатах и люди в погонах спокойно продолжали бы исполнять профессиональный долг, и никто бы не догадался.

???

Только в этом году столичные чиновники получили 2,5 тысячи жалоб от жильцов домов, попавших в программу капитального ремонта. Жаловались на плохое качество работ, на скверно отремонтированные кровли, неработающую сантехнику. Строительные компании не справляются ни со сроками, ни с объем работ, не говоря уж о качестве. Текущие трубы и прочее. Причина напрямую не называется по политкорректным соображениям, а в самых смелых формулировках звучит как «низкая квалификация рабочих из Средней Азии». Вывод властей – заменить гастарбайтеров из Средней Азии на гастарбайтеров из Белоруссии. Причина выбора: «в Белоруссии сохранилась старая школа профтехобразования», объясняет чиновница из мэрии.

Прекрасная инициатива. Однако пока не сопровождается постановкой проблемы о возрождении профтехобразования для жителей России. Думается, мы об этом и не услышим: квалицифированный строительный пролетариат – разоренье для любого инвестора, так можно и до профсоюзов докатиться, нет, пусть уж лучше кровли текут.

???

Пермские правозащитники требуют, чтобы федеральная антимонопольная служба не пускала в центр города великую холестериновую империю MacDonald’s как «не выполняющую какой-либо социально важной функции». Глава же города отвечает, что появление MacD’s – выполнение «наказа молодых избирателей». Если песню запевает молодежь, ФАСу, по всей видимости, следует организовать альтернативный наказ от других молодых избирателей – антиглобалистов.

Молодежь становится особо почитаемой электоральной категорией, интересы юных избирателей все активнее присутствуют в риторике властей. Пока многочисленные клубы молодых избирателей занимались скучной социалкой – наказывали заботиться о жилье и сохранении бесплатного высшего, строить парки и детские сады, к ним особенно не прислушивались. Не того хотели! Но стоило им возжелать MacD’s – и сразу обнаружилось, какие светлые инвестиционные дали распахиваются за понятием «молодежный наказ». Нетрудно продолжить смысловой ряд: ночные клубы, игровые клубы, казино, легализация легких наркотиков и прочая тотальная дискотека. Впереди простор широк – депутаты гарантированно откликнутся.

???

Хорошая новость: в Ивановской области закрылись два детских дома. Количество казенных детей стремительно сокращается: 73 процента всех сирот устроены в приемные семьи. Втрое превышены показатели прошлого года по количеству приемных семей, работают центры для приемных родителей. Но есть еще, не для фанфар, тихий процесс скрытого усыновления. Недавно в разговоре мать двоих детей призналась, что один из ее младенцев – приемный. Отказницу удочерили прямо в роддоме простейшим способом: попросили биологическую мать вписать будущего приемного отца как родного. Таких случаев я знаю несколько, и все они – не ради тайны усыновления, но для сокращения бюрократических процедур. «А то будут решать – достойны мы или недостойны».

???

В большинстве регионов цены на коммунальные услуги поднимаются в среднем на 20-25 процентов, – и это ввергает уволенных и сокращенных в панику. Недавно прозвучало уточнение, что обещанное президентом пособие по безработице в 4 900 рублей – не минимум, а максимум; минимальной же остается сумма в 850 рублей. Немолодая женщина в троллейбусе говорит о грядущем отключении света и газа как о чем-то вполне решенном, но на вопрос: «Не выселят ли?» твердо отвечает: «Нет. Государство не допустит».

???

Покупаю сигареты, продавщица средних лет – перманент, кольца – плаксиво просит найти мелочь, долго считает, жалуется на сволочей, дающих сплошные тысячи да пятисотки, откуда у них столько денег в кризис, воруют, наверное, или мужей доят, есть такие мужья; выйдя на улицу, понимаю, что сигареты я так и не взяла. Возвращаюсь. С горестным лицом она достает сигареты, вздыхает:

– Еще и покупки забывают! Да что же это такое, в кризис покупки забывают, ну как же так!

Выхожу от нее в скорби, склонив голову, с чувством непонятной, но ужасной вины.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Дембель убил призывника

Счастливая судьба пьяного следователя

Под дружеское ржание

Спрятался в шкафу

Дембель убил призывника

Выксунским межрайонным следственным отделом СУ СК при прокуратуре РФ по Нижегородской области возбуждено уголовное дело по ст. 105 ч. 1 УК РФ по факту убийства 18-летнего призывника на проводах в армию.

Установлено, что в общежитии, расположенном на ул. Чкалова города Выкса Нижегородской области, родственники отмечали призыв в армию.

Среди приглашенных на проводы находился сводный брат призывника, который недавно демобилизовался из армии. В ходе примерки призывником «дембельского» обмундирования между братьями произошел конфликт, в ходе которого отслуживший армию брат нанес ножевое ранение в сердце призывнику, от которого тот скончался на месте.

Виновному предъявлено обвинение в совершении убийства и в отношении него избрана мера пресечения – арест. Проводится расследование.

– Ну, давай, Сань, за тебя. Чтоб служилось хорошо. Чтоб все нормально было.

– Давай, Серег, спасибо.

– Ты там, это самое… Если что – сразу в харю. В таблище!

– Да ясен пень, Серег. Ты ж меня знаешь.

– В армии, это самое, там главное – себя поставить. А то зачморят. Бей в таблище сразу! На губе отсидишь, уважать будут.

– Да говно вопрос. Серег, форма у тебя классная. Ну-ка… Это чё, аксельбант?

– Э-э, ты клешнями своими не лапай, запачкаешь!

– Да ладно, не ссы. Это как ты так сделал?

– Руками, говорю, не трогай!

– Да чё ты… Чё ты трясешься-то над ней?

– Ты у меня щас cам затрясешься! Это дембельская форма, урод!

– Кто урод? Я урод?

– Не, ну а чего ты тут это самое? Чё ты там руками-то своими?

– Да ладно, Серег, ну интересно просто. Я аккуратно. Дай померяю.

– Я тебе померяю щас! Отслужишь, тогда померяешь! Ну-ка, повесил на место!

– Да чё тебе, Серег, жалко что-ли?

– Повесил быстро на место!

– Да я померяю просто. Чё ты.

– Чё-чё, через плечо. Повесил на место!

– Да от… бись ты. Дембель, блин.

– Ты отслужи сначала, душара! Ты даже еще не душара, ты вообще никто! Ноль! Ты еще обычную форму не заслужил, а это дембельская!

– Да пох…! Сказал померяю, значит померяю. Щас мой праздник!

– Щас тебе будет праздник! На, сучара!

Хрясь.

Один не пойдет теперь ни в армию, ни куда-либо еще. А другой – из армии прямо в тюрьму. Из-за дембельской формы, из-за белого аксельбанта.

Счастливая судьба пьяного следователя

По требованию прокурора судом Верх-Исетского района г. Екатеринбурга вынесен обвинительный приговор в отношении бывшего следователя следственного управления при Железнодорожном РУВД г. Екатеринбурга 24-летнего Вячеслава Зырянова, изобличенного в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 264 УК РФ (нарушение правил дорожного движения и эксплуатации автотранспортных средств, повлекшее по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью человека).

Прокурором в судебном заседании представлены убедительные доказательства того, что 24 октября 2006 года около часа ночи Зырянов, находясь в состоянии алкогольного опьянения, управлял личной автомашиной марки «Хонда», в салоне которой находилось трое пассажиров. Двигаясь по ул. Черепанова в г. Екатеринбурге, он, грубо нарушив правила дорожного движения, выехал на встречную полосу и совершил лобовое столкновение с автомашиной ВАЗ-21093, в результате чего автомашину Зырянова отбросило на движущийся автомобиль марки УАЗ, который перевернулся на крышу и, продолжая движение по инерции, столкнулся с автомобилем марки ВАЗ-2115.

С целью сокрытия совершенного преступления Зырянов до приезда сотрудников ГИБДД переместил на водительское место одну из своих пассажирок, находящуюся в бессознательном состоянии, а сам с места ДТП скрылся. В результате аварии тяжело пострадали 22-летний водитель ВАЗ-21093 и 26-летняя пассажирка «Хонды», которые стали инвалидами. Кроме того, повреждения различной степени тяжести получили водители и пассажиры автомашин УАЗ и ВАЗ-2115.

Основываясь на позиции прокурора, суд определил Зырянову наказание в виде 1 года лишения свободы в колонии-поселении, а также лишил его права управлять транспортным средством сроком на 3 года.

Прочитал и не понял. Человек напивается, садится пьяным за руль, выезжает на «встречку», устраивает аварию с участием трех (помимо его собственной) машин, калечит несколько человек, скрывается с места аварии. Да еще и свою знакомую, пассажирку свою (то ли пьяную «в ноль», то ли потерявшую сознание от столкновения) сажает вместо себя за руль. То есть, человек за один вечер таких делов наворотил, две жизни, фактически, испортил, травмы людям причинил, три машины побил… И год колонии-поселения.

Один год за все эти подвиги. Колониипоселения (а не общего и не строгого режима).

Еще раз перечитал. А, следователь. Понятно. Бывший, правда, но следователи, как и представители некоторых других профессий, бывшими не бывают. Следователю – можно. Работа тяжелая, стрессогенная, на страже закона человек стоит, понимать нужно.

Через три года ему опять водить можно будет. Девчонки, выпить не желаете? Ваше здоровье! Эх, прокачу! Поехали!

Под дружеское ржание

В Козловке (Чувашия) на аллее Cлавы участников Великой Отечественной войны местные подростки разрисовали черным маркером фотографии героев тех лет. На портретах фронтовиков появились свастика и оскорбительные надписи. Вандалов задержали патрульные, которые в 23 часа проезжали через аллею. Убегая, хулиганы выбросили «орудие преступления», но это вряд ли им поможет, говорят милиционеры. Как показало предварительное расследование, фотопортреты разрисовывал один из подростков – ученик средней общеобразовательной школы № 1 города Козловки – под одобрительное «ржание» всей компании.

В отделение милиции было доставлено шесть подозреваемых, пятеро из которых еще учатся в школе. Никто из задержанных до этого не попадал в поле зрения стражей порядка – обычные ребята из благополучных семей, одна из родительниц сама является педагогом.

«У меня возникло полное ощущение, что они вообще не понимают, что натворили, – возмущается начальник ОВД по Козловскому району Юрий Желтухин. – Им говоришь, а они только ухмыляются в ответ. Страшно… А ведь это потомки тех самых защитников родины, заплативших такую большую цену, чтобы „поколение NEXT“ ни в чем не знало нужды».

По данному факту возбуждено уголовное дело по статье «Вандализм». В заведения, где обучаются «манкурты», будут направлены соответствующие представления.

Изуродованные фотографии в ближайшее время будут отреставрированы. Руководство местной милиции обратилось в администрацию района с предложением установить видеонаблюдение в районе ЧП.

Аллея, блин, Славы. Прикинь. Рожи какие. Пиво есть еще? Дай-ка… Вечная память героям, ха-ха! Герои, ё-мое. Иванов Петр Сергеевич. Танкист. Три танкиста, три веселых друга. Пестряев Иван Иванович. Артиллерист. Погиб в 42 году. Прикольная фамилия. Во, гляди, Петр Петрович Петров, прикинь! Вообще. Ахметзянов Дамир Ахметович. Связист. Татарин, небось. Во рожи! Совки, блин. Герои. Чё воевали, дурачье? Немцы, они, это самое… Нормальный народ. Мерседесы, пиво. Сидим тут в говне. Жили бы, как люди. Да ладно, родина. Уродина. Ну и чего, Гитлер? Гитлер – он нормальный мужик был, за белых людей, чтобы вот этих вот всех не было… Я тут в интернете читал. Слышь, там у тебя маркер был. Ну-ка, дай-ка… В какую сторону свастика рисуется? В эту? Ага… Вот тебе, Дамир Ахметович, татарская морда. Ха-ха-ха! Вот тебе, Петр Петрович, герой совка. Умора! Иван Иванович Пестряев, чего лыбишься, щас тебе тоже нарисую. А как хайль гитлер пишется? Hayl… как там у них мягкий знак будет? Ладно, haylь gitler, вот. Чё, прикольно! Эй, слышь, менты! С… бываем!

Пороть. Пороть. Пороть. Желательно публично.

Спрятался в шкафу

Судебные приставы Чувашии нашли должника-чебоксарца в шкафу. Житель одного из домов по ул. Богдана Хмельницкого пытался таким образом уйти от оплаты задолженности на сумму 6 тыс. рублей. По решению суда, еще два месяца назад он обязан был выплатить штраф. Судебным приставам, которые прибыли навестить должника по месту его проживания, открыла дверь родственница и уверяла, что не знает о его местонахождении. Однако при проверке имущественного положения штрафника тот неожиданно обнаружил себя в одежном шкафу. «Думал, не найдете», – оправдывался потом должник и наотрез отказывался расплачиваться.

Судебные приставы арестовали и изъяли его компьютер, который вскоре может быть передан для последующей реализации в счет погашения долга.

Смешно, конечно, очень смешно. Сцена обнаружения должника, наверное, очень смешная была. «Думал, не найдете». Обхохочешься.

Но и жалко очень этого человека, жителя одного из домов по улице Богдана Хмельницкого. Денег, наверное, совсем нет, и компьютер, наверное, старенький совсем, какой-нибудь второй пентиум, с защитным экраном на древнем маленьком мониторе, с оглушительно урчащим жестким диском, с вечно заедающим сидиромом. Этот древний компьютер будут мучительно реализовывать, и никто его не купит, кому он нужен… Мелкая вялая маета. Унылое болото бедности.

Дмитрий Данилов

Content

Русская Жизнь 17.12.08 Скандал

I.

II.

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

КОНТЕКСТ

ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОСТЬ

ОБОСНОВАНИЕ СКАНДАЛА

АНАТОМИЯ

ИНОРОДЦЫ

ПРОЗАИКИ

АПОГЕЙ

ЗАКАТ

СОВРЕМЕННОСТЬ

ЭПИЛОГ

«Подробное описание во время войны»

СТАРШИЙ ВОЗРАСТ. Это те, которым теперь от 16-17 до 20 лет, а в некоторых отдельных случаях и выше.

I.

II.

III.

IV.

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

Петроград

Казань

Кисловодск

Водопьяный переулок

«Дрезден»

Школы

Пионерия

Работа

Проститутки

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

I.

II.

III.

Белых

Алексанян

ДПНИ

«Дуэль»

Секретность

Присяжные

Погром

???

???

???

???

???

???

???

???

???

???

Дембель убил призывника

Счастливая судьба пьяного следователя

Под дружеское ржание

Спрятался в шкафу