22 апреля 2009 года

22 апреля 2009 года

Зла не хватает

Получим, что заслужили

Захар Прилепин

Вряд ли русские либералы глупые люди, но ведут они себя, словно изо всех сил желают таковыми казаться.

Речь, естественно, о том, как воспринимается история всякой тирании в России и предпосылки ее появления. А воспринимается тирания как рукотворное деяние некоего конкретного маниака, жаждущего мести, крови, массовых убийств.

В то время как приход деспотии в Россию является нерукотворной, но совершенно понятной реакцией на то, какие мы есть.

Вот живем мы себе, хлеб жуем, смотрим вокруг, беды не ждем.

Страна наша красивая и обильная. Совершает она такое количество зла, что удивительно, как земля еще не разверзлась под нами.

Россия, к примеру, является одним из самых известных экспортеров рабов, детских и взрослых органов. Ежегодно в нашей стране пропадает 15 тысяч детей, и если мы всерьез себе представим хоть на мгновение, что с ними происходит после того, как их воруют, нам прямой путь в психбольницу.

Но мы же не представляем.

Россия последние лет десять выдерживает стабильный показатель — один миллион семьсот тысяч абортов в год; но недавно эти чудесные цифры вновь начали расти.

И это что — женщины делают аборт? Это мужчины все для этого сделали — и в прямом смысле, и в переносном. И делают это один миллион семьсот тысяч раз ежегодно. Постоянство какое!

По сути, нас можно было бы всем народом поместить в одно большое лукошко, а оттуда высыпать в натуральную, огромную, кровавую, вонючую кашу из мертвых эмбрионов, чтоб мы там захлебнулись.

Заварили кашу — жрите теперь ее сами.

А чего, если в течение каждого года мы с легкостью обгоняем пресловутый 1937 год, когда было расстреляно 700 тысяч человек.

Я вообще удивлен, что Бог нас любит. А ведь Он нас любит.

Он же должен нас ненавидеть. Он имеет все основания взять человека за ноги и ударить головой об угол. Сказать при этом: заколебал, слушай.

Плюнуть и уйти.

...Это мы еще не все перечислили.

Большие чины МВД говорят о трех миллионах беспризорных и тут же оговариваются: три или четыре. Они не могут сосчитать! Миллионом больше, миллионом меньше.

И мы как-то научились иронично эти цифры воспринимать, с пожатием плеча: знаем, мол, слышали сто раз, сколько можно уже.

Еще они говорят о том, что каждые пять лет тысяча русских родителей убивает тысячу собственных (не усыновленных, а своих!) детей, хотя мы все вспоминаем только про одну тупую американку.

Брошенным, униженным, физически изуродованным, изнасилованным и проклятым просто нет числа в нашей земле. И мы пока лишь о детях говорим, не беря в расчет презираемых стариков и дивизии девок на панелях половины планеты.

Мы что, всерьез думаем, что вот так и будем блядовать и зверствовать, а нас никто не остановит?

Как бы не так.

Вот только потоп устраивать технологически сложно, и ни у какого вулкана лавы не хватит на всю страну; а утихомирить нас обязательно нужно.

Поэтому придет тиран. Не симулякр со строгими скулами и трехугольными бровями, а натуральный, эсхатологический.

Безусловно, мы жаждем не жестокости, но Отца, который и накажет, и пожалеет.

Да, Отец неизбежно отнимет нашу глупую и злую жизнь, но он и поплачет о нас потом. Мы же знаем, что он очень жалостлив.

Когда у Сталина погибла (вроде бы застрелилась) жена, Надежда Аллилуева, он очень переживал, искренне. По всему дому расставил ее портреты. Ночами поднимал водителя и просил вести его на кладбище, где сидел один по нескольку часов у могилы. Плакал, говорят.

Отец угробит нас, а потом будет сидеть у нашей могилы и верить в то, что мы хорошие.

Ничего нам больше и не надо. Мы же знали, что мы нехорошие, а тут такое незаслуженное отношение.

Это мы при жизни и на людях умеем весело и бурно изображать, какие мы добрые, и деятельные, и щедрые, и обаятельные, и любящие.

На самом деле суки мы последние, трусливые и беспощадные ко всему, кроме себя. И лишь одна потайная вера способна согреть нас: что придет по нашу душу кто-то беспощаднее, чем мы. Но убьет нас не оттого, что он такой же слабый как мы, а оттого, что сильнее, чем мы.

И все наконец станет на свои места. Гармония мира восстановится. Нам же ее предлагали восстановить собственными, человеческими руками. По добру и по здорову. Нет, человеческими не захотели. Человеческими нам неприятно. Человеческие руки мы на другое любим применять. Все теребим себя да поглаживаем. Неистощимый зуд у нас к себе.

В итоге пора уже оправдать русский народ за то, что ему нужен тиран. За то, что он Сталина любит — а он его любит, что бы вы тут ни говорили.

Это не из мазохизма, и не из садизма.

Это он из честности.

Это потому, что мы знаем себе цену и в курсе что, как и сколько раз заслужили.

Пора уже словами «кровь порождает новую кровь» мерить не годы р-р-репрессий, а нашу такую чудесную мирную жизнь. Потому что и льем мы этой крови еще больше, и улыбаемся при этом еще гаже.

Зла на нас не хватает, когда мы так улыбаемся, объясняя себе, что тирания — плохо, потому что ее мерзости — субъективный процесс, дело рук одного, маленького, сухорукого в оспах тирана, а наша действительность — напротив, процесс объективный, вся грязь и гадость которого как бы из ниоткуда появляется.

Знаете, я наконец придумал нехитрые ответы на два главных русских вопроса: «Кто виноват?» и «Что делать?».

Вот они. Во всем виноваты мы сами — ответ первый.

И нужно отдавать себе в этом отчет — ответ второй.

Во всем виноваты мы сами, и нужно отдавать себе в этом отчет.

vsehuevo.ru

Домашний тиран

Евгения Пищикова

«А еще муж не дает мне спать — только засну, подползает ко мне и шипит в ухо: „Сними корону, корова!“. Я, естественно, вскидываюсь, спросонья ничего не пойму. А он мне объясняет: „Какое ты имеешь право спать на спине и храпеть, как мужик? Какой ты мужик — сними корону!“. А все началось с того, что я уже два года зарабатываю больше, чем он. А сейчас муж и вовсе без работы».

Откуда взят этот поучительный текст? Он найден был мною в «Сети печальных настроений» по вполне себе безрадостному, но прелестному адресу vsehuevo.ru, в разделе «Домашняя тирания». Будет время, почитайте этот раздел. «Факты жизненной правды» (как написал один из авторов Сети), размещенные там, действительно, и жизненны, и правдивы. Главное же — разнообразны, как разнообразна и сама бытовая деспотия. Умучить можно и хаосом, и порядком, и любовью, и нелюбовью, и словом, и делом. И истории-то, в общем, нестрашные. Почти что и нет таких донных неделикатных безысходностей, с которых обыкновенно начинаются публицистические тексты, «поднимающие тему насилия в семье». Словом, ничего вроде эдакого: «На улице стоял мороз почти за тридцать. Борисов выгнал свою жену и своих детей на улицу и захлопнул за ними дверь. Когда он был в состоянии сильного подпития, дети очень мешали ему и раздражали. Он выгонял их всех из дома и запирал за ними дверь. Такое случалось не раз, и сегодня был именно такой день» (газета «Золотое кольцо»). Нет, тут другое: «У моего любимого мужа много достоинств, но в последнее время жизнь с ним стала невыносимой. Он создал набор правил, понятных только ему, и требует, чтобы я им следовала. Например, трубкой радиотелефона можно пользоваться только в зале, а в других комнатах — нельзя. Войдя в квартиру, я обязана сначала тщательно вымыть руки, потом вычистить свою верхнюю одежду щеткой на лестнице. Нельзя пользоваться его креслом, стулом на кухне, столом и компьютером. Нужно мыть компакт-диски, прежде чем их послушать, в пижаме не заходить никуда, кроме кухни и спальни и т. д. Я понимаю — у него, может быть, чрезмерная страсть к порядку, это из детства. Дело в том, что его родители...» Обратите внимание — почти каждый жалобщик не то что бы спрашивает совета, а сам объясняет, по какой такой причине его свободы притесняются.

Что ж, слава Богу, не в лесу живем, всё слышали, всё знаем. Смотрели по телевизору «Клуб бывших жен», читали в газете «Твой день» советы дорогой Инны. Психологическая помощь была нам неоднократно насильственно оказана. Образ врага выпукло очерчен. Вот он стоит перед нашим внутренним взором, простой русский домашний тиран — властной мамой выращенный, начальником обиженный, «Мерседесом» забрызганный, простатитом замученный, бабами недолюбленный. Маленького роста. В пижамных штанах.

Кстати, о психологической помощи — вот чего в омывающих нас волнах массовой культурки видимо-невидимо. Рунет — это вообще страна советов, и советы, которые даются жертвам домашнего насилия, настолько легковесны и однообразны, что рождают ощущение уютной безвыходности. Выхода нет. Вернее, нет ничего, кроме выхода. Потому что Главный (бесконечно повторяющийся) Совет такой — а почему вы, матушка, до сих пор с тираном живете? Вам нравится быть жертвой? Смиряетесь, а ведь знаете, небось, что смирение провоцирует новую волну агрессии. Да не выгодно ли это вам?

Вот типичное рассуждение психолога-советчика: «Вы говорите, что живете как на вулкане. Но в то же время — „уйти вам некуда“, и упоминаете, что когда муж не дебоширит, он хороший человек, и в доме „все есть“. Вам просто выгодно жить на вулкане, потому что территория у его подножия плодородная! Ради материального достатка вы жертвуете достоинством... и пр. в том же духе». Ничего не скажешь — образно.

Помимо Главного совета, есть еще столь же частый дополнительный совет, фрейдистский. Смысл его в том, что жертва действительно виновата, но уже не в смирении, а хуже того — в тайной гордыне. Сама того не понимая, она жертвенностью своею стоит выше мужниного негодяйства, и это очевидное превосходство мучает супруга. Он бесится, потому что нельзя быть хорошей такой. Величие обиженной супруги окончательно лишает его мужской силы. Да, и ведь женщины еще и сами не понимают, что порой говорят! Представляете, мы с вами можем иной раз прилюдно сказать про мужа: «Он гвоздя не может в стенку забить!» Да догадываемся ли мы, о каком именно гвозде идет речь, какую страшную шутку играет с нами подсознание? А муж все чувствует, все понимает!

Ох, ну как же мы так оплошали... За такое, действительно, и убить не жалко.

Бытовая тирания — одна из самых неблагодарных тем для раздумья, какие только можно себе представить. Есть такие темы — умственно совершенно израсходованные, перешедшие из публицистики элегантной в публицистику третьеразрядную, которая «доколе?» и «куда смотрели соседи и милиция?», а между тем сами-то по себе живые, страшные, реальные. Бесконечная усталость разума охватывает всякого «неравнодушного человека», когда он принимается путаться в социальном и медицинском аспектах, пытается придумать, а что ж можно присоветовать сколько-нибудь полезного? Государственный контроль? Ужесточение наказаний за внутрисемейный разбой? А если тирания эмоциональная — тогда как? И — действительно — не обратиться ли к грамотному, непубличному психологу, лучше бы из академического круга. И в самом деле — да чего с такими чудаками и негодяями, действительно, жить? Или с супругой — деспотом? Зачем? И сразу кажешься себе похожим на глупого молодого врача из приемного покоя скоропомощной больницы им. Склифосовского — наблюдала я однажды, как молодой врач, весельчак и балагур, осматривал даму с разбитой челюстью. Даму побил бывший муж — бывают такие неприятные случаи. А дама приличная, из общества, ей неловко. Доктор же, вертя рентгеновский снимок, сочным, мощным басом вопрошал: «Что ж ты, красавица, с таким м...ком-то живешь?»

Со свернутой челюстью не очень-то поговоришь, да и говорить-то не хочется. И дама тихо, в сторону бормотала: «Я и не живу... Бивший муж, бивший!» «Да ясно, что не целовавший!» — закатывался молодой глупец на весь приемный коридор.

Ведь именно разрешение этого, как казалось, главного вопроса — как можно быть связанным с тем, с кем быть связанным невозможно, — и было пафосом, огнем и целью известного розановского цикла статей «О русском разводе»: «Каким образом нельзя без риска службою и общественным положением ударить по щеке официанта в трактире, певичку в загородном саду, а можно сколько угодно колотить по башке генеральшу и бывшую институтку? Неужели только потому, что это муж?» Выход из ужасного положения, конечно, Василий Васильевич видит в праве расторжения брака: «Ее (семьи. — Е. П.) анархия, ее грубость, все в ней жестокости, бесчеловечности ни в малейшей степени не вытекают из человека — из этого Ивана или этой Марьи. А вытекают из связанности Ивана с Марьей». Вот публицистика, вот ясно видимая цель, вот борьба.

Есть — кошмар, духота и свинство патриархальной семьи, а будет, если общество «нравственно напряжется», выход: новый закон о разводе.

Сто лет минуло, развод легок как нигде и никогда. Положение между тем ничуть не другое. Цифры, которые приводят время от времени гендерные правозащитные организации, чудовищные.

Каждая пятая женщина России подвергается насилию в семье. У Розанова генерал смертным боем бьет жену — институтку, а в сегодняшней Костроме (например) «прячутся факты домашнего насилия в семьях работников силовых структур, поскольку интересы семьи как социальной единицы ставятся выше нужд, проблем и желаний каждого из членов семьи». Таково, по крайней мере, свидетельство Любови Козловой, руководителя центра социальной помощи семье и детям Костромской области.

А может ли помочь развод, если семейным тираном является свекровь или теща, ребенок, йоркширский терьер? А если усыновленный ребенок? Вы знаете, что уже придумано слово — «усыновленыш», — и так называют приемных детей родители, считающие, что попали в эмоциональную зависимость от взятого из детдома ребенка. Любовь по тем или иным причинам не возникла, а отдать обратно «совесть не позволяет», — дети же это чувствуют, и жестоко тиранят «не справившихся». Не полюбивших.

А в чем спасение такой, например, семейной четы: «Мы — лесбийская пара, обеим за тридцать, четыре года вместе — в буквальном смысле, одной семьей, домом, хозяйством. Все общее — квартира, машина, кошка, родственники, болезни, поездки, увлечения, жизненный план и прочее. Но... Моя жена склонна к агрессии и все чаще применяет физическую силу. При этом поводом может стать что угодно. Она внезапно впадает в ярость, бьет меня руками и иногда ногами, бросает то, что подвернется под руку, оскорбляет. Часто угрожает уйти, бросить, срывает с пальца обручальное кольцо и швыряет в угол. Иногда у нее случаются „периоды просветления“. Тогда она утверждает, что любит меня и жить не может без меня ни минуты. Я безумно люблю свою половинку и все прощаю. Но каждый день усиливается ощущение беспомощности и растерянности».

В этой пронзительной истории — ответы на главный вопрос: зачем жить с тираном.

Все общее — и квартира, и машина, и кошка! Общая жизнь, «общий план», общий смысл. Маленькое совместно нажитое имущество держит иной раз крепче крупного «неразменного» состояния — потому что семьи, находящиеся не за чертой бедности, но за чертой богатства (что, может быть, еще обиднее), дорожат благополучием и боятся бедности, социального небытия. Страшно поменять зажиточный минимум на прожиточный.

Кошка — и то держит, а дети?

Совместное владение одним смыслом, одной теплотой (кошке с нами хорошо, детей растим, как положено, как правильно — не на улице, в полной семье) — сложно в одночасье обесценить пережитое. В трудных, тяжелых семьях домочадцы чаще и больше думают друг о друге, чем в семьях более спокойных, гладких, равнодушных. Значит — связь сильнее.

К тому же ведь большинство домашних тиранов — они не тираны. Тут ошибка в терминологии. Они — дебоширы, самодуры, пьяницы и скандалисты, их иной раз можно и пожалеть. Настоящие тираны и деспоты — это же несколько другой тип, нет?

Деспотия — традиционная единоличная ПРИВЫЧНАЯ восточная власть. Мусульманская, кавказская семья дышит уютной деспотией, и никакой трагедии домочадцы в своем домашнем укладе не обнаруживают.

А тирания — это насильственный захват власти единоличным правителем (тираном), опирающимся на народ, который тирана должен полюбить и довериться ему. Тиран приходит со своей правдой, со своим «хорошо» и «плохо», с идеей, с мечтой. Тирания без мечты долго не живет.

Настоящих домашних тиранов очень немного; тиранство — осмысленная и тяжелая работа. Чтобы завоевать и удержать абсолютную власть в семье, необходимо выполнить два условия. Первое — изолировать семью из дружеского и соседского сообщества («Мы живем правильно, они — неправильно»); второе — ввести ассиметричную систему наказаний. Не то что бы не логичную, а внелогичную. По принципу: «рассказал анекдот — получил двадцать пять лет лагерей». Не вымыл посуду — и за это я откушу тебе голову.

Вся жизнь тирана оказывается плодом продуманной и героической стратегии. Я знаю несколько симпатичных домашних тираний — из них более всего люблю семью геолога Властимила Алмазова из Петропавловска-Камчатского.

Сам, супруга и трое сыновей. Властимил строит ковчег. Он человек верующий, эзотерик, испугался цунами, всемирного потепления, кризиса, конца света, камчатских землетрясений. Какие нужны еще предупреждения?

Семья, естественно вовлечена в строительство, сыновья, как бы ни хотелось им молодых забав, заняты постылым делом, — внешне, однако, во всем поддерживают отца, и вот выполнены чертежи будущего ковчега, есть уже и остов в 150 метров в длину. Из камчатской березы. На мемориальную эту балку ездят посмотреть туристы, мальчики проводят экскурсии. Ковчег обойдется Властимилу не так уж и дорого, — ведь никаких двигателей, никакого мотора (что там у кораблей бывает?) нашему доброму тирану не покупать. Перед нами исполинская скорлупа, игрушка волн. Все, как если б и не было пяти тысячелетий. Жена Властимила сушит рыбу и заготавливает впрок сено (животных еще не ловили — рано). Она спокойная, милая женщина, — не обижается на соседей, которые называют будущий ковчег параноевым. Не обижается, смотрит светло и ясно, с сочувствием. Отчего это семейная тирания? Оттого, что бредовая идея головы фамилии так или иначе стала общим делом.

А вот более запутанная история — безработный Г., бесконечно увлеченный ролевыми играми, считающий себя индейцем племени вапуту по имени Зоркий Орел, построил в одной из комнат своей квартиры вигвам, где и живет с супругой и маленьким сыном. На просьбу маменьки (ответственной квартиросъемщицы) «начать жить по-человечески», ответил решительным отказом, в связи с чем и произошел семейный конфликт. Супруга поддержала Зоркого Орла. Кто такой безработный Г. — самодур или могучий основатель благополучной (покуда) семейной тирании?

Или ключевое слово — «безработный»? Многовато разочарованных мужчин в России, как-то не получается утешиться забавными анекдотцами про Зоркого Орла и осторожного Властимила. Слишком очевиден кризис семьи — и слишком очевидно желание общества этот кризис преодолеть. Сберечь совместный смысл. Что ж, в таких случаях иной раз может помочь новая идея, даже новая вещь, предмет. Японскую семью в семидесятые годы спасло изобретение караоке. Тут нет моих личных измышлений — спасительность караоке признана японской социологией.

Японский офисный самурай, с его холодной гордостью, беспрекословным подчинением старшему, страхом неудачи, невозможностью показать свои истинные чувства окружающим — и, неожиданно, крах традиционного брачного уклада, несколько запоздалая сексуальная революция, оглушительная — среди молодых женщин — популярность атлантического феминизма. Супруги принялись просто уничтожать друг друга; уровень семейного насилия возрос в несколько раз.

Японские мужчины запели, чтобы не лопнуть. Караоке-клубы открывались везде, даже в продуктовых супермаркетах, — и над страной звенел одинокий яростный вопль мужчины, вцепившегося в микрофон.

Ну, русские мужчины даже за столом поют хором — так ни ненависть, ни страх не изживешь. Я думаю, что российскую семью уже десять лет спасает машина, автомобиль.

Машина — главный утешитель истомившегося неудачей мужчины. Пусть же она станет доступнее...

Родина или смерть

Михалков и демоны

Денис Горелов

У него большое сердце.

У него большая надежная семья.

У него большое поместье, в которое в два года раз наезжает Сам. Хранитель основ и гарант конституции — покалякать на закате и завернуть пару соленых афоризмов. Все свои.

Он из тех, кому не режет слух сочетание «уметь дружить», — это роднит их с Главнейшим. Его расположения ищут многие, а он бегло сортирует соискателей, никогда не отказывая церкви, цыганам и царедворцам. Если вы мегазвезда мирового уровня — тоже имеете шанс. Обниматься полезет первым. Надо терпеть. Большие люди в проявлении больших чувств всегда немного чрезмерны, это юг, не взыщите.

С кем-то приходится прощаться. Да. Расставание всегда мучительный процесс — но дружба титанов и должна быть мимолетной. Как воробей, излюбленный им в последние годы образ Божьего благословения. Ути-ути-ути — всё, нету. Улетела птичка.

Его милости дороги и в решето не сеются. Он венец естественного отбора, доминантный самец, Большой Белый Отец и лицо своей страны в глазах крещеного мира. Триумфальные и траурные церемонии цеха идут под музыку к его фильмам. Перечень усопших членов СК — под тему «Своего среди чужих». Московский фестиваль — под аккорды из братней «Сибириады», где Н. С. лично, эпично и символично добывал Родине черное золото.

У него лавры, триумфы и прижизненный пьедестал — и все равно чего-то не хватает.

Того, чего после доминирования желалось сильнее всего, жарче, горестней.

Любви.

Как и всем набобам, Никите Сергеевичу сызмальства недостало любви. Папенька все его детство чистил сапоги по дороге с одного приема у Сталина на другой прием у Сталина. Крутонравная матушка вечно заставляла развязывать веревочки. Большой Никита Сергеевич частенько вспоминает, как маленькому Никите Сергеевичу мать запрещала резать веревочку на торте, а только развязывать узел за узлом — и так мало-помалу приучила к труду. Его ссылали в детскую, когда на Новый год приходили с мороза разные важные гости. Его обидно угнетал с детства и безответно любимый брат. Его обижали в школе за упитанность и заграничные игрушки.

Казалось, нет на свете ребенка счастливее Никиты Сергеевича, а он всего-навсего хорошо кушал и не знал отказа в цацках.

Конечно, для послевоенного поколения живой отец и полная чашка были пределом желаний — но и в желаниях маленький Никита Сергеевич лидировал с отрывом.

Сегодня ему мало приязни, расположения и прочих полумер, хочется истошного обожания, чтоб любили всего, до ноготка, до мизинчика, чтоб восхищались и немели, и на цыпочках прислушивались.

Любили его силу. Его фильмы. Его воздетый палец. Его перстни, кашне и фуражку-капитанку провинциального духанщика. Его развешанные по офису фотообжималки с великими. Его озорное хамство. Его русскость.

Его превосходительство.

А над ним хихикают — и кто? — сосульки, тряпки, бумагомараки! Над царскими лампасами, почвенным трепетом, приподнятой бровью, над бесконечными рассказами о собственной благотворительности. Над родоначальником клана боярином Михалкой. Сила, не укрощенная вкусом, всегда потешна. Стоит ослабнуть узде, хоть чуть потухнуть генеральскому блеску в очах — пиши пропало. Все эти лобзания всемогущих пожилых мужчин в черном — мафии ли, политбюро — тотчас начинают отдавать водевилем. В ту же комедию уплыл предыдущий импортный русский, символ национальной неукротимости Евгений Евтушенко. Еще один любитель белых штанов и благоговейных стадионов.

Дорожка натоптана, и Михалков на ней.

30 лет назад его окружали лучшие люди страны и профессии. Адабашьян. Лебешев. Ибрагимбеков. Соловьев. Всех, всех, всех убил, всех зарезал. С Ибрагимбековым который год судится за Киноцентр. Соловьеву угрожал аудитом и судом, принимая от него Союз и уклончиво именуя «прежнее руководство». Адабашьян во всех интервью по возможности обходит момент дружбы с Никитой Сергеевичем.

Сегодня вокруг него адвокат Астахов, директор Верещагин, артист Пореченков и вечный второй секретарь при трех первых Клим Лаврентьев. Не лучшие люди страны. Черную метку его недругу Матизену выкинул, прости Господи, Панкратов-Черный.

30 лет назад он вдыхал мороз, и пирог с грибами, и штольцевского коня в «Обломове». Сегодня ставит съезды и сгоняет на гостевой трибуне вгиковских гризеток для аплодисментов и шиканья. Был у аппарата ВЛКСМ такой термин: «организовать вставание».

30 лет назад говорил в интервью о Грибоедове и устройстве подмосковных усадеб. Последние 12 лет его беседы идут под устойчивый рефрен: «Я не украл ни копейки». Вне зависимости от правды, верят ему все меньше.

Когда слушаешь, сколько он бед перенес на посту главного кинематографиста, сколько незаслуженных подозрений и гадких сплетен, сколько тяжб, злословия и боли во благо людей и страны, хочется воскликнуть мелким Хоботовым: «Савва!! Тебе-то! Зачем! Все! Это! Нужно!» «Р-р-о-за-мунда!» — отвечает Савва, жарко терзая меха трофейного аккордеона. Уйди, букашка, я в печали.

Есть такая профессия — Родину защищать.

И слеза по щеке в ус (истинный крест, см. стенограмму).

Хочется, дико хочется быть генералом. Чтоб любили, но — снизу. Чтоб души не чаяли — но соблюдали дистанцию. Так его любит Евгений Стеблов — преданно, нежно, вассально — и дружбе этой жить века, потому что никаких других отношений Н. С. не терпит. Он и впрямь был бы чудо-генералом, бедовый, предприимчивый, стратегически мыслящий, и солдат бы берег, и города бы брал, и хлеб-соль сплевывал, и в законном обожании купался, давая иногда нижним чинам прикурить своих командирских — со всеми на «ты», но не приведи Господь так же ответить! И никто б не смел покуситься на эту волю и единоначалие, а кто бы смел — тут же бы и съел; только этого барона бы и видели. И монархизм Никиты Сергеевича того же поля — кто были все русские цари, как не строгие, душевные, слегка ограниченные генералы? Страна им выпала сложней дивизии, а во всем остальном были ай молодцы, просто загляденье.

Потому русские и воевали все время, что модель отношений, близкая сердцу их элит, естественна только на фронте. Потому Михалков с такой гусарской лихостью и радикализирует любой конфликт, любое соперничество, что без драчки, без хипишу, без присяги на знаменах и тотальной угрозы привычному укладу быть любимым — не умеет, и все тут. Так и рождаются дивные слова о «либерально-атлантической диктатуре», продвигаемой людьми, всего-навсего посмевшими его не переизбрать. Так и вспухает брехня о гигантских долларовых суммах, затраченных на антимихалковскую пропаганду. Вестимо, даром про такого чудесного человека гадость не скажешь. Отечество в опасности. Идет злой Матизен с чековой книжкой из Вашингтона. Вставай, страна, нельзя спать. «Эти люди не могут окинуть взглядом безграничность своей Родины, возрадоваться тому, что она у них есть!» (из отчетного доклада). За Родину Н. С. кому хочешь пасть порвет, особенно когда на кону насиженный генеральский барабан.

С каждой выигранной лично битвой безбожно компрометируется возглавляемый им Союз. Представленный когда-то делегированной элитой, одним из десяти, он законно слыл орденом небожителей. Введя в практику плебисциты и искусно направляя на москвичей гнев региональной опричнины из Казани, Иркутска, Ростова, Махачкалы и прочих мест, где якобы есть кино, Михалков явил стране подлинное лицо властителей дум, своих сподвижников — армию заслуженных, обиженных, потрясающе неумных пенсионеров. Актриса Теличкина 11 лет назад с кремлевской трибуны в слезах звала Н. С. хором петь с нею «Отче наш». Режиссер Гурьянов только что требовал нетерпимости к хуциевской оппозиции, т. к. Америка заразила Россию СПИДом и нерусскими словами «бутик» и «бойфренд». Артист Бурляев назвал Председателя Пересветом и предложил свои услуги в качестве Осляби. Артистка Мирошниченко дважды с чувством воскликнула: «Кто дал право?» Подхваченный волной Председатель четырежды произнес «беспрецеНдентная травля».

Смешно, да? — а легко ли на склоне лет становиться царем дураков?

Фундамент Союза всегда составлял режиссерский клан. Только они — Пырьев, Кулиджанов, Климов, Смирнов, Соловьев — коноводили на правлении. Только этой касты портреты десятилетиями висели в конференц-зале славы. Только их слушали и слышали в Кремле.

Никита Сергеевич победил актерами и регионалами. Герман не с ним. Абдрашитов не с ним. Меньшов давно и агрессивно не с ним. Митта не с ним. Хржановский, Хуциев, Рязанов — откровенно против. Масленников, Бардин, Норштейн — против. Соловьев, Смирнов, Лунгин, Тодоровские, Балабанов на съезд не пришли. Сбылась лелеемая последним царем идея народной монархии — чтоб напрямую с народом, без умников, начетчиков и христопродавцев.

Триумфально охаянный в отчетном докладе наймит и отщепенец Быков справедливо заметил в «РЖ», что Союз есть уменьшенная копия страны — страны, в которой сила и власть фатальным образом разошлись с умом и порядочностью. Вычистив из правления раскольников, инициировав изгнание из Союза президента гильдии критиков, пока безуспешно лоббируя в уставе право роспуска строптивых гильдий, Михалков уподобляется не Пересвету, и даже не Бондарчуку, как замышлялось, а самому что ни на есть сенатору Маккарти в миниатюре. Тоже был известный патриот, бесогон и тоже до жути злопамятный. «В подлости пропадает былой артистизм, — проворчал либерал, атлантический комментатор Бруни. — Ушли времена Березовского. Все опять делается тухлыми аппаратными методами».

За вашу победу, Никита Сергеевич.

Когда-нибудь на вашем надгробии благодарные потомки начертают: «Не проиграл ни одного сражения. В том числе и с интеллигенцией».

Папа будет доволен.

Лагерный иврит

Судьба правдиста Михаила Полторанина

Олег Кашин

I.

Когда мы уже прощались, я зачем-то (в интернет-дискуссиях на такие вопросы принято отвечать: «А что, Гугл отменили?») спросил его, сколько ему лет. Он ответил, что в ноябре будет семьдесят, и я даже вздрогнул — то есть в девяносто втором году ему было пятьдесят три, меньше, чем, например, Путину сейчас. И при этом — на фоне своих коллег по правительству (а тогда даже была такая аббревиатура — ГКЧП, в смысле Гайдар-Козырев-Чубайс-Полторанин) он выглядел не меньшим дедушкой, чем сам Борис Николаевич, которому тогда, впрочем, и самому было чуть за шестьдесят, — меньше, чем сегодня, скажем, Никите Михалкову.

Коттеджные поселки Калужского шоссе — милая и трогательная пародия на Рублевку. Ну да, недалеко от Москвы — зато ехать через Троицк. Ну да, забор и охрана, но охранник в будке и бровью не ведет, когда через его вечно поднятый шлагбаум в поселок въезжает наше такси, а забора, кажется, лучше бы и не было — слишком уж плотно теснится внутри него выставка двухэтажного зодчества девяностых-двухтысячных. Вишенкой на торте — дорожный указатель «Жуковка» перед поворотом к поселку; Жуковка, да не та. Дом в глубине поселка и встречающий нас хозяин в легкомысленной вязаной жилетке в цветочек, делающей его чем-то похожим на сибирских кулаков из советского кино.

Михаил Полторанин, кстати, и происходит из раскулаченных сибиряков. К моменту его поступления на журфак Казахского государственного университета сын за отца перестал отвечать окончательно, и дальнейшая карьера Полторанина была воплощением мечты любого идеологического работника: репортер «Лениногорской правды», потом в газете «Горный Алтай», потом — ответсек республиканской «Казахстанской правды», потом — собкор всесильной «Правды» по Казахстану с территорией ответственности от Урала до Дальнего Востока. Современному журналисту трудно понять, что такое правдист в семидесятые — не столько журналист, сколько чиновник; это удивляет меня, но совсем не Полторанина, который невозмутимо рассказывает, как ездил по заданию ЦК в Находку: «Тогда были такие моменты, когда нужно было соединять транспортные узлы — состыковать морское пароходство, железнодорожный транспорт и автодорожный».

— А потом Афанасьев (главный редактор «Правды». — О. К.) вызывает меня сюда: «Чего ты там сидишь? Переезжай в Москву!» Сделали меня спецкором, дали квартиру. Было это в семьдесят восьмом году.

II.

Сельскохозяйственным отделом в «Правде» тогда заведовал Валерий Болдин — в августе 1991 года его арестуют по делу ГКЧП, и в «Правде», которая той осенью еще пыталась встроиться в новую систему, даже выйдет специальная статья о том, каким подонком этот Болдин остался в памяти правдистов — он даже кофе пил с каким-то противным причмокиванием. Но это будет потом, а тогда правдисты Болдина любили, и Полторанин с ним тоже дружил. А еще с Болдиным если не дружил, то, по крайней мере, плотно сотрудничал заведовавший сельхозотделом ЦК КПСС Михаил Горбачев, и весной 1985 года, когда Горбачев возглавил партию, он позвал Болдина работать в ЦК. Апрельский пленум уже прошел, до XXVII съезда оставалось меньше года, и новое начальство испытывало острый дефицит спичрайтеров.

— И Болдин сказал Горбачеву, что тут есть парень, который знает экономику, туда-сюда, давай пригласим его. И Горбачев меня позвал. Не в аппарат, а просто поговорить. И я приехал к Горбачеву, познакомились, и меня после этого разговора посадили на сталинскую дачу на три месяца писать. Там за главного Яковлев был, Александр Николаевич, но он приезжал и уезжал, а я как под арестом сидел. Там кормили, табак давали, но семья не приезжала, не пускали, и меня домой не пускали тоже. Давали мне все, даже самые секретные, документы Госплана, КГБ, — все мне привозили. Я конспектировал, черновики тут же охрана брала, такие полосатые были мешки, в них мои записи засовывали и по акту сжигали. Писал я, писал, а когда написал, отдал Яковлеву и вернулся на работу в «Правду».

Через несколько недель Полторанину позвонили уже из Московского горкома партии. Звонил новый первый секретарь Борис Ельцин — вопреки слухам, раньше они знакомы не были, и даже в Свердловске Полторанин никогда не бывал. Ельцин искал нового главного редактора «Московской правды», и Болдин порекомендовал Борису Николаевичу своего бывшего коллегу.

— Но я тогда еще не знал, что он меня на работу зовет. Просто сказал: «Хочу с вами встретиться, приезжайте. Завтра можете?» «Могу, во сколько?» «Ну, часиков в семь утра». Я говорю: «Да вы что, я раньше девяти не встаю, у нас с десяти рабочий день, у меня квартира в пяти минутах ходьбы от „Правды“». Он посмеялся: «Ладно, тогда к девяти». Я собрался, поехал, сел в лифт и застрял в лифте у себя на Бутырской. Как назло, никогда такого не было. Застрял, опоздал.

До Полторанина «Московской правдой» руководил Владимир Марков — слабый редактор, зато сильный партиец. Полторанин говорит, что Марков «всего Маркса знал наизусть».

— Он даже в «Правдисте» (корпоративная многотиражка тогдашней «Правды». — О. К.), когда ему поручили к 8 марта написать передовицу о женщинах, умудрился шесть цитат из Маркса зафигачить. Это было для него естественно, он философ, кандидат наук. Афанасьев-то — тот вообще академик, но у него мировоззрение, широта взглядов, а Володя зацикленный был. И естественно, он Ельцину был не нужен.

Ельцину Полторанин сказал, что примет его предложение, если Афанасьев отпустит, но на самом деле ему и безо всяких «если» очень хотелось работать с Ельциным — слава о новом первом секретаре уже гремела по парторганизациям не только в Москве. Летом восемьдесят пятого у Полторанина в «Правде» вышел репортаж «Гроза над Рузой» (о советские газетные заголовки!) о конфликте между первым секретарем Рузского райкома и Московским обкомом. Полторанин ездил в Рузу, присутствовал на пленуме, обсуждавшем конфликт, и рузский первый секретарь с трибуны в сердцах сказал, что за свое кресло не держится и с удовольствием уйдет работать «хоть дворником к Ельцину, который этим чинушам хребты ломает». Зал встретил эти слова овацией.

III.

Афанасьев не хотел отпускать Полторанина («Он ведь меня вытащил, дал квартиру, я был такой молотилкой в „Правде“. Снимал секретарей обкомов своими публикациями»), но упрямый Ельцин обратился за помощью к новому заведующему отделом агитпропа ЦК Александру Яковлеву, который сумел уговорить Афанасьева отпустить спецкора Полторанина в «Московскую правду». «Афанасьев, конечно, пожелал мне провалиться: „Я, мол, не ожидал от тебя, нафиг тебе этот Ельцин нужен“, — ну я и пошел с таким напутствием. И вот мы стали с Ельциным работать».

Ельцин пообещал Полторанину, что кроме первого секретаря горкома в работу газеты никто вмешиваться не будет, но Полторанин должен пообещать «работать в рамках, задаваемых горкомом». Рамки при этом выглядели вполне революционно: «демократизация, борьба с привилегиями, разгром чиновничьей мафии». За первый год нового формата тираж «Московской правды», составлявший 110 тысяч экземпляров, достиг миллиона. В 1987 году газету включили во всесоюзный каталог «Союзпечати» — городская газета фактически стала общенациональной.

IV.

Скандальная отставка Бориса Ельцина с должности первого секретаря горкома случилась, как известно, в октябре 1987 года, но уже летом было понятно, что Ельцин — хромая утка. Соратники Михаила Горбачева по Политбюро (сам генеральный секретарь пока сохранял нейтралитет) начали критиковать Ельцина уже публично.

— Мы с ним тогда поцапались в первый раз. Когда на него стали давить, он мне говорит, что вот, надо бы уже показывать хорошее, что делается в Москве. Я, говорит, работаю уже здесь год, уже пора показать результаты.

Я ему говорю: Борис Николаевич, ну вы даете. Работаете всего год, и говорите, что надо позитив только показывать. Что это такое? Пришел человек и все поменял к лучшему. Мы же так не договаривались.

Ельцин тогда, наверное, обиделся, но у Михаила Полторанина были возможности продемонстрировать Борису Николаевичу свою верность. Во время октябрьского пленума ЦК, рассматривавшего фактически персональное дело Ельцина, Полторанина вызвали на Старую площадь Егор Лигачев и Александр Яковлев и продержали в запертом кабинете целый день, требуя написать заявление, осуждающее первого секретаря Московского горкома. Полторанин говорит, что из здания ЦК ему пришлось спасаться бегством — сказал сидевшему с ним в кабинете чиновнику отдела пропаганды Игорю Склярову по прозвищу Череп, что хочет в туалет, а когда Скляров пошел его сопровождать к уборной, Полторанин, не прощаясь, бегом спустился по лестнице и уехал домой. А когда новый первый секретарь горкома Лев Зайков на заседании бюро горкома предложил Полторанину остаться в «Московской правде», «чтобы вместе поднимать партию и долбать наследство Ельцина», Полторанин написал заявление об уходе и даже отказался от помощи горкома с поисками новой работы.

С работой ему помог главный редактор «Московских новостей» Егор Яковлев, который отвел Полторанина к председателю правления Агентства печати «Новости» Валентину Фалину («Московские новости» принадлежали тогда АПН). Полторанин стал политическим обозревателем АПН и постоянным автором самой популярной перестроечной газеты. В «Московских новостях» он впервые, по его словам, по-настоящему столкнулся с цензурой.

— Цензура была, конечно, всегда. Был Главлит, но мы умели его перехитрить. Допустим, я писал еще в «Правде» статью из Алтайского края — статья называлась «Перегрузка», о том, как природа наша поганится. Работают заводы, сернистый газ из всех труб лезет, потом соединяется с водой, получается серная кислота, и все провода линий электропередач падают, — и когда я написал эту статью, Главлит ее завизировал, но сказал, что мы не даем добро, должен Гидрометцентр еще смотреть. И председатель Гидрометцентра Израэль забодал меня. Тогда я взял гранки и вставил два абзаца про Израэля, что он должен следить за этим, а ни черта он не следит и так далее. И он, когда читал, дошел до этого места, побагровел и говорит: «Ну я же не могу за все отвечать!» А я ему: «А вы обязаны!» Стали спорить, я говорю: давайте, в конце концов, уберем эти два абзаца. Он обрадовался, завизировал статью.

«Московских новостей» главлитовская цензура, по словам Полторанина, не касалась.

— Там все совсем на другом уровне было. Егор брал все статьи очередного номера в папочку и ехал с этой папочкой к Александру Николаевичу Яковлеву, и Яковлев эту папочку смотрел — вот это пропускаем, а это не пропускаем. Даже в «Правде» такого не было, только в «Московских новостях» и в «Огоньке». Мои статьи Яковлев часто браковал — я, например, написал материал о наших пленных в Польше в двадцатом году, когда Тухачевский делал авантюру. Сдал почти сто тысяч наших красноармейцев в плен, и я писал, как поляки издевались над нашими. Красноармейцу вспарывали живот, сажали туда живого кота, зашивали и смотрели, кто быстрее сдохнет, красноармеец или кот. Такие вещи Александр Николаевич не пропускал. Или еще у меня была статья, как наши гибли, отбивая от немцев ту же Литву, или о том, как Литве передали Вильнюс и Клайпеду — то же самое: вот если бы про пакт Молотова — Риббентропа, то пожалуйста, а так — нецелесообразно.

Взятое Полтораниным интервью у работавшего в то время в Госстрое СССР Бориса Ельцина смогло выйти только в немецком выпуске «Московских новостей». А другая статья Полторанина на ту же тему — «Как они казнили Бориса Ельцина», написанная для итальянской Corriere della Sera после скандальной публикации о Ельцине в итальянской же La Republica, — чуть не стоила Полторанину партбилета, по поводу этой статьи его несколько раз вызывали на проработку в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС.

После статьи в La Republica, кстати, в «Огоньке» вышло маленькое интервью Ельцина, взятое у него молодым журналистом «Огонька» Валентином Юмашевым. С тех пор Полторанин уже не мог считать себя любимым журналистом Ельцина — и я не очень верю, когда Михаил Никифорович говорит мне, что близость Юмашева к Ельцину никогда не вызывала у Полторанина никаких эмоций.

— Больше того, ведь я Ельцину сказал, что у нас таких (как с Юмашевым. — О. К.) отношений не может быть. Когда Юмашев книгу («Исповедь на заданную тему». — О. К.) написал, я уже был министром печати, так я не разрешил ни одному государственному издательству ее печатать. Потому что, может быть, конечно, это и идиотизм, но я хотел, чтобы даже не пахло злоупотреблениями. И ее печатали частным образом. И я Ельцину объяснил, хотя Ельцин этого и не понял. Он мне говорил: «Если мы пришли к власти, и все уже наше, мы что, в Америке мою книгу должны печатать?» А я сказал: «У нас есть примеры Брежнева, Андропова, Черненко, даже Горбачева, когда не успеет человек прийти, все издательства выстраиваются. Будем печатать Пушкина, Гоголя, учебники, а вас пусть частники печатают».

V.

В 1989 году, когда избранный первым Съездом народных депутатов Верховный Совет СССР только начал работать, комитеты и комиссии нового советского парламента заседали вначале в гостинице «Москва», а потом, когда упразднили Госагропром СССР, — в его бывшем здании на Калининском проспекте, но возглавляемый Ельциным комитет по строительству и комиссия по СМИ, в которой работал народный депутат СССР Полторанин, переехали не на Новый Арбат, а в бывший жилой дом на Манежной улице окнами в Александровский сад — в квартиры Марии Ульяновой и Инессы Арманд. Контрольный пакет в Верховном совете был у «агрессивно-послушного большинства», опального Ельцина многие сторонились, и почти каждый день Ельцин обедал с Полтораниным. Полторанин и его коллеги готовили тогда фантастически либеральный Закон СССР о печати (он вступит в силу 1 августа 1990 года и позволит трудовым коллективам фактически экспроприировать свои газеты и журналы у партийных и советских структур).

— И я рассказывал Борису Николаевичу об этом законе, о том, как мы ездили перенимать опыт поляков, у которых такой закон уже был, о тех наработках, которые предлагали прибалтийские депутаты. Главная идея была — закон прямого действия, то есть без отсылов к правительству, потому что если в законе написано, что что-то должны решать чиновники, закон не будет работать. При этом вместо Главлита должна быть создана на правах министерства сеть инспекций по защите свободы печати и по контролю за чиновниками. Если по стране создается свободная печать, то должен кто-то следить за тем, чтобы чиновники в ее дела не вмешивались. Ельцин все это впитывал, впитывал.

К разговору о министерстве Ельцин и Полторанин вернутся через полгода, после избрания председателя Верховного Совета РСФСР.

— Депутатом РСФСР я не был, но у нас же все было рядом — тут Верховный Совет заседает, а тут российский Съезд. Наш закон о печати мы принимали 12 июня, а они в этот день декларацию о суверенитете. И я пришел — любопытно же посмотреть. И когда Ельцина председателем выбирали, я тоже ходил смотреть. Избрали его, мы все вышли покурить, там в Кремлевском дворце такая решетка чугунная около лестницы, мы там стоим, курим, и Ельцин идет, увидел меня, — Михал Никифорович, пойдем, — в сторону меня отвел: все, пора министерство создавать.

VI.

В российском Совмине Полторанин остался и после ухода премьера Ивана Силаева в правительство СССР, когда Ельцин сам сформировал новое правительство России — с Егором Гайдаром на посту первого вице-премьера. В 1992 году Полторанин возглавил Межведомственную комиссию по рассекречиванию документов КПСС и одновременно стал вице-премьером.

— А потом Хасбулатов сказал, что если вы отправите Полторанина в отставку, то мы вашего Гайдара утвердим премьером. И Гайдар с этим ультиматумом пошел к Ельцину: «Вот такое условие». Ельцин мне позвонил, чтоб я пришел, тоже мне пересказал это условие, я говорю: «Уйду, какой разговор. Но, по-моему, это херня. Я уйду в отставку, а они все равно кинут». Ельцин: «А вдруг не кинут, что делать?» Это было в ноябре, а в декабре они кинули, не выбрали Гайдара. Но тогда я сразу же написал заявление, прямо в кабинете у Ельцина. Он мне еще говорит: «Ну давайте вот Останкино берите сейчас». Я говорю: «Нет, Останкино я не буду брать. Давайте создадим Федеральный информационный центр».

ФИЦ, Федеральный информационный центр с гендиректором в ранге первого вице-премьера — это что-то вроде современных госкорпораций. Можно смело сказать, что, создавая ФИЦ, Полторанин на много лет опередил свое время. Огромный холдинг, в состав которого вошли все телевизионные и радиопередающие центры страны, все тогда еще государственные региональные типографии и бумажные фабрики, специальный банк для кредитования СМИ, недвижимость. ФИЦ также имел монопольное право распределения телевизионных и радиочастот. Возглавил империю Полторанин. Единственное, чего ему не удалось, — это упразднить ставшее после создания ФИЦа ненужным министерство печати. Съезд народных депутатов лишил Ельцина предоставленных ему осенью 1991 года чрезвычайных полномочий, и упразднять министерства президент уже не мог.

— На должность министра Ельцину там кого-то сунули, даже фамилию его не помню. Ельцин мне звонит и говорит: «Мне там кого-то сунули, вы его знаете?» Я не знаю. Он: «Вы мне давайте кого-то другого срочно, у меня есть десять минут». Сначала я позвонил Славе Старкову (главный редактор «Аргументов и фактов». — О. К.). «Слава, пойдешь министром?» «Нет, не пойду». Я звоню тогда Игорю Голембиовскому (главный редактор «Известий». — О. К.). Игорь мне предложил Володю Надеина (ветеран «Известий», ныне постоянный автор ej.ru. — О. К.), но его не оказалось на месте, а у меня времени нет. Три минуты остается, Ельцин перезванивает: «Ну как?» Я говорю: «Подождите». Звоню своему заму Михаилу Федотову. Федотов такой, как штык: «Конечно, готов!» Я даю Ельцину Федотова, и через десять минут по радио уже передают: назначен Федотов.

VII.

Полторанин говорит, что у ФИЦа были только технические функции, но даже сейчас очевидно, что это учреждение имело огромный пропагандистский потенциал — современники в этом были также уверены, оппозиционные газеты называли Полторанина Геббельсом, а группа депутатов Верховного Совета оспорила создание ФИЦа в Конституцонном суде. Суд признал ФИЦ неконституционной структурой, и бюджетно-плановая комиссия парламента заблокировала бюджетное финансирование полторанинского холдинга. Два месяца ФИЦ еще жил, получая деньги непосредственно от Бориса Ельцина из президентского резерва, а в июле 1993 года Полторанин написал Ельцину заявление об отставке, и Федеральный информационный центр прекратил свое существование.

Полторанин объясняет свою отставку и ликвидацию ФИЦа нежеланием находиться в подвешенном состоянии; тогдашнее состояние бывшего министра печати и в самом деле иначе охарактеризовать трудно, но вовсе не только из-за признания ФИЦа неконституционной структурой. В знаменитых одиннадцати чемоданах Александра Руцкого был компромат и на Михаила Полторанина — вице-президент обвинял министра в махинациях с бывшей советской недвижимостью в Берлине. Речь шла о Доме советской культуры и техники, который Полторанин своим распоряжением передал российско-германскому СП.

— Вообще меня, конечно, подставляли с этим домом, — говорит Полторанин. — Я там никогда не был, не видел этого дома никогда. Мне принесли бумаги, документы, что в этом доме какие-то друзья Шохина (Александр Шохин, в начале 90-х — вице-премьер. — О. К.) устроили перевалочную базу для перегона машин из Германии сюда. И берлинский Дом может уйти так же, как ушел венский Дом советской культуры, который к тому времени уже был в частных руках. Меня это, естественно, разозлило. А принес мне эти бумаги Сережка Байгаров, бывший собкор «Правды» по Германии. Он пришел ко мне с каким-то замом Чубайса по Госкомимуществу и говорит: «Вот есть такой дом, можно создать берлинский Дом русской прессы. Там издавать газету на русском языке для русскоязычного населения Европы и там же можно нашу газету на немецком издавать». Эта идея мне понравилась, и я подписал распоряжение о создании совместного предприятия — не моего личного, а с российской стороны министерство и с немецкой — немецкая структура какая-то. Мы предоставляем дом, а немцы его капитально ремонтируют. Они еще за это попросили дать им помещение под парикмахерскую. Я все подписал, а потом Госкомимущество отошло от этого дела. А без него я как министр печати не имею права распоряжаться госсобственностью, и получается, что я превысил свои полномочия. Ну, превысил и превысил. Я потом написал бумагу, что я снимаю свою подпись, но тем не менее все это закрутилось.

VIII.

В 1993 году в телеинтервью Андрею Караулову Полторанин (несколько лет спустя он станет президентом телекомпании Караулова «Момент истины») произнес словосочетание, вызвавшее бурю возмущения либеральной прессы, — «лагерный иврит». В каком контексте были сказаны эти слова и что обозначали, я не помнил и поэтому спросил, что такое лагерный иврит.

— Лагерный иврит — это стиль средств массовой информации современной России, — сказал Полторанин, как будто это и есть ответ на мой вопрос. Потом добавил:

— Это выражение было в записных книжках Исаака Бабеля. У него это так незаметно проскочило, но мне врезалось в память, и я тогда сказал у Караулова — мы дали большую свободу журналистам, но этой свободой надо пользоваться нормально. Нормальные люди, нормальные журналисты пользуются этой свободой, чтобы что-то для России сделать, а вот вся эта шпана, которая приходит на телевидение, использует свободу для того, чтобы все обгадить. И вот этот лагерный иврит, этот стиль общения с читателями, со зрителями, может вызвать большую волну сопротивления и волну погромов. Ребята, намотайте себе на ус, — если погромы начнутся, вы сами их и вызвали. Вот что такое лагерный иврит.

Я спросил Полторанина, понимал ли он, что такие слова безусловно не понравятся интеллигенции.

— Интеллигенция — это кто? — спросил меня Полторанин в ответ. Я назвал наугад имя одного из наших авторов. Полторанин поморщился:

— Вы считаете ее интеллигенцией? По-моему, она просто дура. Интеллигенция — это Астафьев Виктор Петрович, друг мой боевой, царствие ему небесное. Это Василий Белов, это Юрий Бондарев, тот же Распутин Валентин. Я их всех собирал у себя в министерстве, они мне говорили: чего ты об Ельцина мажешься, уходи оттуда! А я говорил: чего уходи, я же дело делаю, мы же создаем независимые СМИ.

IX.

Понятно, что нужно делать поправку и на эффект мемуаров, но, похоже, старый правдист Полторанин действительно боролся за независимые СМИ — и на должности министра, и позже, в первой Госдуме, когда депутату Полторанину удалось добиться преодоления вето Совета Федерации на закон, запрещающий госструктурам учреждать собственные печатные издания. Закон в итоге отверг сам Борис Ельцин.

— Я позвонил ему, сказал, что вообще не понимаю — с одной стороны не хотите избавляться от государственных газет, а с другой отдаете в частные руки целое ОРТ. С ОРТ, кстати, тоже была история. Когда мы принимали бюджет, Березовский пришел ко мне: «Дайте нам два миллиарда на содержание ОРТ». Я ответил: «С какой стати я тебе дам денег? В тебя государство комплекс вложило останкинский, все помещения за рубежом, всю технику, ты ни хрена, ни копейки не вложил — давай теперь раскошеливайся». Он побежал к Черномырдину. Черномырдин деньги выделил. Я снова позвонил Ельцину: «На каком основании вы этим хулиганством занимаетесь?» Он говорит: «Разговаривайте с Черномырдиным». Я отвечаю: «С этим м...ком не хочу говорить». Так мы и поругались.

X.

Полторанин говорит, что в 1996 году, последний раз в жизни разговаривая с Борисом Ельциным, он отказался сотрудничать с его избирательным штабом и пообещал не только голосовать против Ельцина, но и агитировать против него — говорит, что «к тому моменту уже все про Ельцина понял». В публичных проявлениях оппозиционности, впрочем, Полторанин замечен не был, зато, по его словам, были непубличные. Полторанин рассказывает, что после нового 1998 года в его квартире раздался звонок. Незнакомый мужчина сказал: «Михаил Никифорович? Это Рохлин Лев Яковлевич с глубоким к вам почтением. Мне нужно с вами поговорить».

Генерал Рохлин, избранный в Госдуму по спискам проправительственного блока «Наш дом — Россия», к тому времени был, может быть, самым радикальным оппозиционером в Госдуме. Он создавал антиельцинское «Движение в поддержку армии» и вербовал туда бывших соратников Бориса Ельцина. С Полтораниным ему повезло.

— Отношение мое к Ельцину и режиму, который он создал, неизменно с 1996 года, — говорит Полторанин. — Я считаю, что этот режим неконституционный с 1996 года, когда Ельцин проиграл выборы. Никто Ельцина не выбирал, они просто узурпировали власть. А теперь уничтожили парламент, из Совета Федерации сделали какую-то сходку, елки-палки, вместо партий — организованные преступные группировки чиновников. Все это антиконституционно, и конституционным путем нечего мечтать поменять власть, — а дальше Полторанина я цитировать не буду, потому что статью за призывы к свержению строя никто не отменял.

Лев Рохлин действительно нашел в Полторанине единомышленника. Полторанин говорит, что Рохлин готовил вооруженный мятеж, собирался отстранить Бориса Ельцина от власти и передать ее «Комитету национального спасения».

— Во главе комитета он хотел поставить Лужкова, и Лужков об этом, конечно, знал, — говорит Полторанин. — А насчет дальнейшего программа была такая — проводятся настоящие честные выборы, отменяются результаты приватизации, и дальше снова все на свои места.

Полторанин — первый из моих собеседников, кто так откровенно рассказывает о Рохлине под запись. Раньше я уже слышал — от отставных генералов, от действующих чиновников, — что-то вроде: «Никто никогда не узнает, какую роль в планах Рохлина играл, например, Черномырдин», или: «Последним, кого убило государство, был Рохлин», но каждый раз собеседники оговаривались: только, мол, не пиши об этом. Полторанин этой оговорки не делает — совершенно спокойно рассказывает, как водил Рохлина в банк «Империал» за спонсорской поддержкой, как за Рохлиным постоянно ездила «Нива» наружного наблюдения, как Рохлин за несколько дней до смерти сказал Полторанину: «Меня заказали».

Можно допустить, что Полторанин фантазирует, желая придать своему образу оттенок героизма или еще из каких-то того же порядка соображений. Но, черт возьми, рассказ бывшего вице-премьера о подготовке государственного переворота — это в любом случае сенсация. Прозвучи такой — неважно, правдивый или нет — рассказ в условной Америке — он стал бы сюжетом для десятков книг и фильмов, а я вон, видите, сопровождаю каждый абзац реверансом, чтобы вы, не дай Бог, не подумали, что я отношусь к словам Полторанина всерьез.

— А потом, когда уже всем все было ясно, когда его заложили соратники, Рохлину позвонил Валя Юмашев и сказал, что Борис Николаевич вам предлагает должность замминистра обороны, Рохлин ответил: «Скажи своему Ельцину, чтоб шел нах...». А потом его убили.

XI.

В 1996 году, когда у Полторанина истекли депутатские полномочия, он вместе со своей старой соратницей Бэллой Курковой выиграл в Петербурге конкурс на телевизионную частоту и, взяв кредит у каких-то англичан, создал телекомпанию «ТВ-3» (ныне это «Настоящий мистический» канал). Несколько лет спустя партнеры продали канал структурам Владимира Потанина, и теперь бывший министр может позволить себе вполне безбедно существовать на даче в коттеджном поселке, почти не бывая в Москве.

В прошлом году в «Русской жизни» основатель журнала «Столица» Андрей Мальгин писал о Полторанине: «Он любил приглашать в свой кабинет главных редакторов и пьянствовать с ними. Пару раз и я там был. Это был какой-то ужас: водку наливали стаканами, закуски не было, некоторые выходили блевать в туалет, а красный как рак Полторанин сидел прочно, как Будда, и разливал себе и гостям бутылку за бутылкой. Смысл в таких встречах был: главные редактора подсовывали Полторанину на подпись челобитные о выделении кредитов, и Полторанин наиболее стойким собутыльникам их подписывал». Я пересказал этот фрагмент Полторанину, Полторанин в ответ обозвал Мальгина дураком и сказал, что пили не водку, а коньяк, и не стаканами, а маленькими рюмочками.

Черт его знает, стаканами или рюмочками, но я бы с Полтораниным, конечно, выпил.

Привет из ЧК

О любви недоросля к страшилищам

Дмитрий Ольшанский

Сверху навалилась каменная пустобрюхая глыба потолка. Не убежать. Кроме того, конвоиры — сзади, спереди, с боков. Винтовки, шашки, револьверы, красные, красные звезды.

Зазубрин, «Щепка»

I.

Каждому юноше, обдумывающему житье, требуется романтический образец.

Жизни мышья беготня — пошлая, ловкая, мелко-подплинтусная, но все-таки непобедимая, — заставляет молодого страдальца сочинять ей антитезу. Конечно же, роковую, героическую и, что поделать, кровавую. Что вы все тут суетитесь, прохвосты, вокруг холодильника? — ужо я найду на вас страшную красочную управу, срежиссирую казнь побольней. Есть здесь кто-нибудь, кто мне поможет, желательно вооруженный и в поскрипывающих сапогах? И действительно, есть. Великаны, титаны, тираны, вожди, генералы, террористы и политруки брезгливо отодвигают занавесочки с рюшечками, грузно прыгают на линолеум, отдирают фотообои, бьют сервизы и — о счастье! — мочатся на ковер. Товарищ главнорасстреливающий, а нельзя ли еще заживо сжечь соседку Зою Марковну, дверь налево, обитая дерматином? — счастливо спрашивает благородный мечтатель. Ведь когда Анечка впервые разрешила себя поцеловать, эта старая сволочь выглянула и залаяла, мол, обжимаются всякие в коридоре. Испепели Зою Марковну, сделай доброе дело, милый тоталитаризм.

Впрочем, в разные времена — у мечтателей различаются и проблемы.

Советский студент, уже вроде бы умный, но все-таки еще дурак, прямо на лекции открыл странную книжку — без обложки, набранную полуслепой машинописью. Надоел ему, видите ли, диалектический материализм. Через два дня его пригласили к декану, а в кабинете сидит незнакомый, зализанный, скучный такой гражданин. Скучно смотрит. Что же вы, Алексей, как вас там, Александрович, взрослый же все-таки вы человек. Сами все понимаете. Что с вами делать? Исключать ведь не хочется, если по глупости, а не по злому, так сказать, умыслу вы читаете антисоветскую литературу, хотя определенные меры, не скрою, придется принять... А что делать с вами? — хочет крикнуть Алексей Александрович, хотя внешне покорно молчит, глядя в пол. Притворяется. С недавнего времени он знает средство против стрижки, картошки, научного атеизма, комсомола, ВИА «Лейся, песня» и против этого, зализанного, в особенности. Дело в том, что «Международная панорама» уже несколько лет как чехвостит чилийскую хунту. Если б только сюда, в кабинет, адской тенью пришел Пиночет, лютый, неумолимый, в фуражке — и действительно принял меры. Свои. Черт бы вас всех забрал, благо он уж имеется в Чили. Алексей Александрович, в общем, предупреждаем вас в первый и последний раз, и больше уже повторять мы не будем... Как мне вытерпеть эти десять минут, пока он не замолчит?

Другой студент, Григорий Моисеевич, учится там же, но лет через пятнадцать. В книгах, открытых на лекции, сказано: Ленин — немецкий шпион. После школы, еще советской, это слышать приятно. Картошка куда-то пропала, вместо ВИА — экзотик-поп-дуэт «Кар-Мэн». Прогуляв третью пару, но зато слегка выпив у памятника Ломоносову, он выходит по Моховой на еще только что абсолютно пустую Манежную площадь. Площадь, как ни странно, вся забита народом. Плохо видно, но выступает, кажется, Сажи Умалатова. Всюду кетчуп: пенсионеры машут красными флагами; военные держат плакаты, где что-то неразборчивое, но обидное сказано про Горбачева, Ельцина и Сион. Уже пьяный и потому гордый своим презрением к ширнармассам Григорий Моисеевич сдуру подходит поближе. Дед, звенящий медалями, — почти беззубый, безумный — вдруг хватает его за рукав. Он почти не кричит, только громко бормочет, но зато как же громко, оказывается, может он бормотать. Только вас здесь, жидов, не хватало, что ты тут шастаешь, мало мы вас в свое время, всех бы вас взять и за шиворот выкинуть, слышишь, катись в свой Израиль, да мы тебя быстро, куда пошел, стой, стой, жидовская сволочь, а ну-ка постой! Вокруг собралось еще несколько ровно таких же, несгибаемо-коммунистических. Две лохматые цепкие бабки, какой-то усатый не то полковник, не то майор, ну и, конечно, мутноглазая полная женщина, которую евреи, получившие санкцию Моссада и ЦРУ, облучают секретным оружием. Окружили кольцом. Ну вот щас мы тебя. А я вас! — неожиданно злобно думает Григорий Моисеевич, от страха стремительно протрезвевший. Неделю назад, как раз после того, как «Взгляд» показал очередной такой митинг, он купил у кооператора, торговавшего книгами, выложенными на пустых ящиках, толстый том «Подвиг генерала Корнилова». Лавр Георгиевич, маленький, но строгий рыцарь, шашкой рубил анпиловцев. Лично вешал Нину Андрееву, а также всех народных депутатов СССР, шикавших на академика Сахарова и защищавших войну в Афганистане. Ну а бабок, трясущих портретами Сталина, Лавр Георгиевич выводил в расход целыми площадями. Так им и надо. Стой, говори, кому Родину продаешь! Рядом бродила милиция. Крикнув еще что-то про Тель-Авив, они ретировались.

Третий студент, нет, уже не студент. Выгнали. Устроился в «холдинг» курьером, бегал из офиса на почтамт и обратно. С утра на Мясницкой он еле тащил какие-то мерзкие запечатанные коробки. Углы больно резали руки. Впереди, как обычно, на бешеной скорости несся джип делового успешного человека. Сделав пару шагов ему навстречу, курьер понял странную вещь: джип едет прямо на тротуар, на него, ощутимо сворачивая с дороги. В таких случаях нет времени даже как следует испугаться. Секунду помедлив, он прыгнул криво и неудачно, в лужу около водосточной трубы. Все коробки — упали туда же. Джип, метров за десять до того, как выехал бы на тротуар, резко вывернул на середину проезжей части и пролетел себе мимо. В машине, кажется, гоготали — победительно и беззлобно. Вот зачем нужен был товарищ Сталин, думал курьер, вылавливая холдинговы коробки из грязной воды. Вот зачем национал-большевизм. Чтобы ровно таким же ледяным утром, но сильно пораньше, в дверь к успешному и деловому позвонили. Дворник, ордер, арест, обыск, лестница, понятые, фургон «Хлеб» вместо джипа, ворота, двор, внутренняя тюрьма, часовые, допрос, табуретка, выбитые зубы, приходится ползать по полу вокруг табуретки, признание, протокол, коридор, лампа, шаг, еще шаг, дальше пуля, щелчок и молчок. Вот так мы продолжим и завершим курс реформ. Четвертая, последняя коробка словно бы влипла в лужу. До офиса еще три переулка пешком.

И уже совсем не студент, еле школу закончил. Отец пьет, с матерью не живет, с трудом выписали из квартиры. Мать устала орать, устала плакать и больше не лезет, чтоб он шел работать. Кем? В охрану думал устроиться, но не взяли. По соседству, на втором и четвертом квартиры снимают азербайджанцы, но это еще туда-сюда. А на седьмом живут ингуши, и вот с ними — никак. Извини, но ты здесь кто такой, чтобы вверх-вниз ходить? Слушай, каждый день я смотрю, ты здесь ходишь, чего, лифта тебе целого мало, может, тебя кто послал за квартирой следить? Да ты вообще кто? Русский? Ты мне серьезно так отвечаешь? А в мусоропровод пролезешь, русский? А если я помогу, то пролезешь? А дом, ты как думаешь, у тебя тоже русский? Ошибаешься. Ты в этом доме будешь делать то, что скажет тебе Юсуп Хамидович. А он тебе скажет вот что: больше здесь не ходи. Хочешь — в лифте себе спокойно ехай, не хочешь ехать, как все нормальные люди, придется и по мусоропроводу ползти. А здесь я тебе гулять не разрешаю. Что молчишь? Говори: спасибо, Юсуп Хамидович, больше не буду вас беспокоить. Говори! Он молчит. Между тем организация, в которую он поступил вчера, за гаражами, называется «Славянские волки». Впереди — ознакомление с расовой теорией, первый выход на чистку района. Фюрер, Петр Васильевич, живет в третьем подъезде, у него, кажется, фирма, продающая обогреватели. Сбор по субботам. Спасибо, Юсуп Хамидович, говорит он почти что одними губами, протискиваясь наверх вдоль перил. Всех мы вас, черные, обогреем. Станете еще чернее, так что дым от вас, гадов, пойдет.

Если честно, отлично их всех понимаю.

У меня тоже была своя мечта, свой любимый диктаторский сон.

II.

Моими героями были старые большевики.

Сквозь сытую, глупую, одержимую выгодными тарифными предложениями и клубной недвижимостью, осоловевшую от принятых внутрь инвестиций Москву двухтысячных — я видел совсем другой город. Город, засыпанный семечками и обрывками «Воли Народа», обклеенный агитплакатами, заставленный гипсовыми футуристическими памятниками Радищеву, Бакунину и Дантону, город, занятый каждодневными митингами, крестными ходами, горящими на снегу кострами, рваными и хромыми красноармейскими маршами, топочущими патрулями, ветхими особняками, реквизированными под бесконечные заседания, дряхлыми букинистами под Китайгородской стеной. Девяносто лет назад Москва была центром мира, и самое блестящее правительство, когда-либо приходившее к власти в истории, обсуждало полное и бесповоротное переустройство Земли, пока царские еще лакеи подавали революционерам селедку и кашу на тарелках с двуглавым орлом.

Меня зачаровывали они все: Ленин, этаким Чарли Чаплиным простецки присевший на полу, на ступеньках — конспектировать речь коминтерновского оратора на каком-то из множества принятых революцией языков; Троцкий, повязывавший первые пионерские галстуки Ванечкам и Соломончикам, отправляя их, двадцать лет спустя безнадежно расстрелянных, «грызть гранит науки»; Луначарский, горячо дебатировавший с митрополитом Введенским существование Бога и жизнь вечную; Бонч-Бруевич, соединявший огненно-бунтующий пролетариат с беспокойными, беглыми сектами; Дзержинский, похожий на католического инквизитора, клоун Радек и брунгильда Лариса Рейснер, одинокий эстет Чичерин и любивший на людях зарыдать любимец партии Коля Бухарин. Я никак не мог понять: как же вышло, что такие удивительные, собранные то ли из цирка Барнума, то ли из библейских книг существа сперва получили невозможную, фантастическую власть над одутловатой Россией и поспешно меняли ее своей волей, а затем были безжалостно сами проглочены ею, погибли, исчезли, так, что собственная их эпоха, во всем, ну буквально во всем противоположная моему времени, стала как бы несуществующей и миражной, как те костры, что горят на снегу во всех воспоминаниях, где-то в снесенном Охотном ряду, против Дома Союзов и церкви Параскевы Пятницы, в той Москве, что оплакивает еще не набальзамированного Ильича.

Но они все-таки сумели захватить власть и продержаться какое-то время, пока мобильные тарифы и клубная недвижимость не доконали их, думал я, проходя мимо очередного накрытого сетками и запертого заборами, худого, обреченного на снос трехэтажного дома, помнившего и селедку, и заседания, и костры, а теперь вежливо уступающего место широкозадому многофункциональному комплексу класса «люкс». Недожали, недостреляли, что-то важное упустили мои большевики, раз люди, склонные к инвестициям, наглядно и окончательно победили людей, склонных к митингам и жизни вечной.

И я вспоминал Трифонова:

Ганчук вдруг опять появился и спросил прежним, знакомым голосом:

— А знаете, в чем ошибка? В том, что в двадцать седьмом году мы Дороднова пожалели, надо было добить.

И добьем, лишь бы только найти слабое место на животе современности, мягкую складку в железных дверях и рекламных щитах, куда дотянуться штыками. Чтобы все нынешнее, румяное, сальное — умерло, а все горящее, гневное, тянущееся ко мне из двадцатых — воскресло. Через неделю я снова проходил тем путем — и никакого трехэтажного дома не было уже за заборами, один строительный мусор. Как я вас всех ненавижу.

И мечта моя оставалась в полной сохранности, пока я не встретил художественного критика Екатерину.

Художественный критик Екатерина не писала об искусстве в устаревшем, ненужном смысле этого слова — она писала о современном искусстве. И в самом деле, кому нужны эти отжившие каля-маля на холсте, когда есть радикально мигающие телевизоры и контекстуально актуализированные инсталляции! Кому нужен нудный, отсталый, эстетически давно исчерпанный натюрморт — рыба на газете и рядом графин — когда радуют глаз художники, режущие живых поросят, художники, выставляющие коровьи туши, художники, поджигающие себя и кусающие других, художники, отрезающие себе по пальцу в месяц, художники, деконструирующие топором Спасителя Иисуса Христа на дешевых иконах.

Все это, как легко можно понять, было в ее обьяснениях смело, убедительно и свежо. Контекстуально актуализированно, в общем. Но мне почему-то все равно не нравилось. Делать нечего, не устраивает современное искусство? — терпи и смирись.

Впрочем, художественный критик Екатерина не ограничивалась мигающими телевизорами. С недавних пор у нее в голове что-то коренным образом перемкнуло, заклинило, и она стала писать гневные политические статьи, примерно вот в каком духе:

Индивидуальный, дискурсивно освоенный выбор не может быть навязан. Защищать свободу или потворствовать тирании — личное дело каждого. Но вменяемый человек, заново критически воспринявший марксистскую теорию, понимающий, что живет в полицейском государстве, должен отказаться от фашистской пропаганды, которой увлекается наша крупная буржуазия, фундаменталистской пропаганды, которой дурят трудящимся головы корпоративные и гламурные хозяева русского капитализма.

— Вы же собираетесь делать левый журнал. Вам же нужна защита прав трудящихся, так? Так пойдите и познакомьтесь с Екатериной, может, она вам подскажет что-нибудь ценное! — искренне посоветовали мне.

По поводу трудящихся мне было нечего возразить. Я решился.

Невысокая, кудрявая женщина в кожаной куртке сидела со мной за столиком и внимательно на меня смотрела. Совершенно без всякой агрессии, так, как ветеринар смотрит на карликового пуделя, которого ему предстоит усыпить. Я застенчиво ерзал. Ее глаза были похожи на гвозди, ржавые, но очень острые, которые мой прадедушка держал в деревянном ящике, где-то в сарае. Я стал смотреть на салфетки.

Она молчала и слушала.

— Жу-жу-журнал, — почему-то начал я заикаться, — предназначен для интеллигенции, но, как нам представляется, должен быть антибуржуазным. — Таким, знаете ли, социально ориентированным, — сказал я льстивым голосом.

Критик Екатерина нахмурилась.

— В чем-то даже социалистическим, — испуганно добавил я, поглядев на нее.

Снова молчание.

— Мы хотим защищать права трудящихся! — выкрикнул я наконец, и опять спрятался взглядом куда-то в салфетку.

— Так-так, — вежливо сказала художественный критик Екатерина. — Скажите мне, пожалуйста, вот что. Кроме идеологической, социальной тематики — что еще будет в журнале?

Я облегченно вздохнул: наверное, — подумал я, — она услышала про трудящихся и решила, что мне можно уже доверять. Ну, теперь будет легче.

— А еще мы планируем заниматься краеведением, заниматься, понимаете, защитой старой Москвы, сейчас ведь известно какая происходит архитектурная катастрофа...

— Что вы сейчас сказали? — ровным, ледяным голосом спросила критик Екатерина, мерно постукивая двумя пальцами по столу.

Я дернул рукой и уронил солонку. Она с грохотом брякнулась на пол.

— Кра-ра-еведение, — залепетал я, судорожно пытаясь улыбнуться одновременно и критику Екатерине, и подбежавшему официанту. Улыбка у меня выходила плохая, только на одну щеку. — Усадьбы, особняки... — кажется, я по-прежнему что-то блеял.

— Усадьбы! Особняки! — художественный критик Екатерина взялась двумя руками за стол и вгляделась в меня, как в разбитое зеркало. — Развлечения эксплуататоров, памятники архитектуры, — она чеканила это с такой ненавистью, будто бы слово «архитектура» означало что-нибудь особенно стыдное, — барские домики, садики, башенки и дворцы! Нравится вам это все, да? Значит, вы поддерживаете эту мерзость! А еще рассказывали мне про антибуржуазность, разводили социальную демагогию!

Я клонился куда-то под стол и хотел уползти, виляя в воздухе ногами.

В ту минуту я разом сменил декорации, вдруг почувствовал себя, как буржуазный заложник в ЧК, а совсем не как комиссар в заседании. Я так отчаянно, так романтически страстно боролся с наступающей на меня современностью, так мечтал о спасении гибнущих, преданных, пыльно-архивных двадцатых — и тут они выросли передо мной, никуда не терявшиеся, хищные и злые. Ведь художественный критик Екатерина и была сама современность, контекстуально актуализированная, критически воспринявшая, радикальная, дискурсивная, словом, живая. Моя диктаторская мечта сбылась, но обернулась кошмаром. Диктатура — не я, а она. И уж она-то зарежет меня, как буржуазного поросенка, снесет и затопчет, вместе с пошлыми барскими домиками, и сделает это не хуже, чем любители инвестиций. И никакие права трудящихся мне не помогут. Я не трудящийся. Я — разводящий демагогию, фашистскую и фундаменталистскую пропаганду, мешающий переустройству Земли. Лишенец, что твой натюрморт на газетке. А таких добивают штыками.

Если бы не официант рядом, она бы меня расстреляла.

Так значит, напрасно я всматривался в тот мертвый город, с его митингами, патрулями, особняками, кострами, горящими у Дома Союзов и у Параскевы? Значит, прости нас, выгодный тарифный план, не сердись, джип, расти большой, клубная недвижимость, спасибо, Юсуп Хамидович, позор шпионам Моссада и ЦРУ, не читайте полуслепую машинопись, Алексей Александрович, а то мы примем меры. Выходит, что все они правы?

Ничуть. Юноша, обдумывающий житье, обязательно должен найти свой клокочущий гневом романтический образец, пусть кровавый, зловещий, абсурдный. Он нужен ему, чтобы справиться с возрастом, с джипом, с рюшечками и фотообоями, с гнетущей и неотменяемой правотой всего того мусорного, хамски-склочного, зализанного и скучного, из чего и состоит в большинстве своем жизнь. Жизнь ведь часто есть нечто сродни современному искусству, она — как мигающий телевизор, и мечтателю еще наверняка предстоит эту грустную правду контекстуально актуализировать, дискурсивно освоить и критически воспринять. Иными словами, смириться.

А пока — пусть мечтает.

Приказ свыше

Желтое и синее как болезнь роста

Дмитрий Воденников

Однажды следователь, издеваясь над его зверским голодом, дал ему тарелку щей, поставив ее прямо на пол. Но и этого ему показалось мало. Он смачно харкнул ему в тарелку. «И что вы думаете? — продолжал мой собеседник. — Достоинство? Гордость? Я осторожно отодвинул ложкой харкотину и стал есть».

<...> И вот он в Москве. <...> Иду по улице Горького, слышу, кто-то меня настойчиво окликает по имени-отчеству. <...> Смотрю, это мой колымский следователь. <...> Заходим вместе в «кафе Филиппова», занимаем столик. <...> А он говорит, что забыть меня не может. Стоит, мол, человек, качается, ноги распухли, из них жидкость течет, а он твердит одно: «Я только статистический случай». Долго мы с ним сидели, он все злодейства сваливал на приказ свыше. А я его спрашиваю: «А харкотину в суп тоже по приказу свыше?» — «Знаете, распаляешься...»

(Эмма Герштейн, «Лишняя любовь»)

I.

Тиранов — жалко.

Маленьких, крупных, заляпанных кровью, имеющих оправдания, не имеющих — всех. Особенно, если посмотреть на них через желтые и синие пятна — на солнечном пятачке, не видя при этом их замученных жертв. Больше всех жаль почему-то президента Боливии (хотя, может, он ни разу не тиран, но его жест — объявить голодовку, чтобы приняли его решение, меня умиляет почти до слез).

Раньше ссылали целые народы в Сибирь, теперь объявляем голодовку. Какое паденье.

Но я понимаю и того, и другого.

А как не пожалеть? Хотелось ведь — чтоб открыл коробочки, а там оловянные солдатики: взял их, а они живые, поигрался, надоели — спрятал, и вот они лежат, а все равно живые. Хотелось ведь — волшебства.

А получается: открыл коробочку через десять лет, а там трупики, трупики. Летит тлен и прах. Вонь стоит.

Тиран — это тот человек, который попытался (осмелился) стать совершенно счастливым.

Что же вы, суки, не дали ему то, о чем он просил?

II.

Да, я был в Эрмитаже. Там все покупное, не наше

Там мясистые бабы глядят похотливо со стен

Там какая-то римлянка грудь предлагает папаше

И какие-то матери плачут о мертвом Христе

Это все нам чужое и нашей тоски не развеет

По грядущему миру, простому как шар голубой

Не возьмут за живое амуры, венеры, евреи

Только ум искалечат, а нашу не вылечат боль

Я не верю в то, что в самом начале любым тираном (Сталиным, президентом Боливии, Михалковым или еще кем) движет примитивная жажда власти. В то, что потом им движет желание стоять у руля, не отдать этот руль любой ценой, — верю. В то, что любой победитель знает, где находятся кнопки, на которые надо жать, чтобы все получилось, — тоже верю (то есть, что он находится в безопасности, как бы нам ни казалось, что идет по грани). Но я также знаю, что почти изначально в нем живет понимание (физическое, на уровне еще не почувствовавшего этого в реальности пальца), как эта кнопка станет залипать. Что все кнопки на свете и все люди на свете предатели (это он тоже знает в самом начале, еще до всего), но он все равно идет к этим кнопкам и людям. Потому что по-своему любит их. Даже за то, что они — предатели.

И еще — я верю, что он отлично знает заранее, что будет медленно разлагаться заживо в своем кабинете от собственной же паранойи. Ну не в лесу же, в самом деле, живет: книжки читал, там все написано. Он все это знает, но все равно идет.

Потому что там — волшебство.

Поэтому мне понятно письмо-соболезнование от Пастернака Сталину в «Правде» (в стороне от коллективных соболезнований прочих писателей) по поводу подозрительной смерти жены уже заматеревшего вождя и учителя: «Присоединяюсь к чувству товарищей. Накануне глубоко и упорно думал о Сталине; как художник — впервые. Утром прочел известье. Потрясен так, точно был рядом, жил и видел».

Естественно, как художник. И, естественно, думал.

Потому что он думал в эту ночь именно о себе, и ему вдруг стал понятен символизм поступка. Вряд ли так уж четко внутри себя сформулированный, даже осознанный.

И смысл этого поступка — очень простой. Каждый сделавший собственный прорыв по изменению пространства и мира об этом знает. Он знает, что волшебство неразменно, оно просто — есть. Стоит кубом света и воздуха над человеком, решившимся принять вызов высших сил. И за это все тебе удается. От тебя требуется только стоять и этот воздух и свет пропускать.

А потом куб начинает размываться каким-то тревожным чужим течением и первая волна спадает. И тут уже недостаточно просто быть. Чего-то там писать и чирикать. Или плести политические интриги. Тут требуется что-то реально серьезное. И тогда — интуитивно, не сам, не своими руками — тиран и художник приносят свою первую жертву. Не какими-то там далекими людьми (их до этого уже перехоронили пачками: тиран реально, художник символически), а свою жертву. Из тех, кто видел тебя голым. И, разумеется, не сами убивают — а отдают на заклание. Даже если это всего лишь самоубийство (как жена Сталина) или развод и разрыв по-живому (художник не хочет физически никого убивать, но убивает женщину, оставив и ославив, — убивает только за стихи, чтоб они — были).

Что там на самом деле происходит — никто не знает.

Но художник, как и сатрап, в определенный момент должен (хочет) переступить через смерть или публичное распыленье мужа, или жены, или другого близкого человека. Переступить через труп. В прямом смысле этого слова. Потому что они теперь мешают.

Вся печаль и мерзость этого шага в том, что теперь они будут мешать всегда.

И в ход пойдут (как у наркомана, зависимого от все увеличивающейся дозы уже рукотворного волшебства) все, кто попал под руку: ближний политический / поэтический круг, родные и близкие покойного, сам ты и еще полстраны и некоторые отдельные народности.

Тиран будет расчищать пространство у пьедестала (чтоб никто не подошел незамеченным: у китайских императоров что-то было подобное — не ближе чем на 10 метров), художник (все-таки какое мерзкое слово, если оно не касается впрямую рисовальщика) косит вокруг себя родных и близких, не приезжая попрощаться перед символической смертью. Косит — чтобы услышать новый свой голос. Чтобы опять оседлать волну.

Для этого вождь насилует страну и народ, а художник — самого себя.

Особой разницы я не вижу.

Дальнейшее — тоже немногим различно.

Тиран — закукливается (закрывается, запирается в кабинете: он уже видел этот страшный кабинет во сне). Художник — выворачивается.

Тиран резко забывает о своем детстве (все эти салки, садики, совочки, куличи — не для мифа, у тиранов — детство почти ересь), художник неожиданно о нем вспоминает и начинает его потрошить.

Железобетонная скорлупа закуклившегося тирана (в которой, как гад, он творит — на следующем неволшебном этапе — свои палаческие дела) ничем не больше отвратительна, чем вывернувшийся начинкой и перламутровыми внутренностями (живой требухой) — художник.

Тут волшебство уже совсем заканчивается и дышит почва и судьба (как и было обещано).

Под словом «почва» — надо понимать именно то слово, которое в реальном словаре: не земля, а скудный подмосковный участок, не шар земной — а брусчатка Красной площади, а под ней утрамбованный нечернозем (который так давно уже убился, что даже если убрать брусчатку, на нем никогда ничего не вырастет: проклятое место).

Но и это еще чревато чудом.

У художника еще остается бог, или то, что он под ним понимает. Как третья волна.

У тирана не остается ничего.

Жалко его.

Кому он там грозит пальцем, разбитый параличом и пролежавший несколько часов в мокрых штанах на полу в своем кабинете, когда вся дача забита охраной, но никто не смеет войти?

III.

Подожги Рафаэля, прокравшись, как тать, в Эрмитаж

Пламя тигром чумазым побежит с этажа на этаж

Подожги Рафаэля, к чему тебе очи мадонн

Если сам ты, Емеля, с рожденья судьбой обделен

(Сергей Стратановский, «Эрмитаж»)

Однажды я написал, что если бы у меня было много-много денег и мне пришлось бы организовывать фонд помощи чему-то или кому-то, то я бы организовал фонд «Против насилия и человеческого унижения», потому что одна из самых страшных и навязчивых тем и призраков в моей жизни — это мучительные переживания чужого унижения и беспомощности перед этим. Даже не дети, а солдаты, изнасилованные женщины, жертвы социального унижения, люди в тюрьме. Не успел я это опубликовать, как мне пришло личное веселое сообщение с просьбой включить написавшего в очередь на помощь от этого фонда. Как пострадавшего от меня.

Написавший был лично знакомый, и очень близко, со мной человек. Меня это тогда рассмешило.

Я любуюсь на людей, которые осознанно могут сказать любой тирании «нет». Эти люди мне кажутся первосортными. Даже вопрос о том, что они, говоря это «нет», объединяются в такие же жесткие и безрадостные тиранические объединения (с такой же ненавистью к инакомыслию) — меня не смущает. Я ими любуюсь.

Мне с ними никогда не сжиться.

Потому что необходимое условие для этого — это ощущение сверхценности своей личности и своих деяний. Я не чувствую свою личность сверхценной. Хотя мои деяния (стихи) стоят в десять раз больше стихов и деяний многих собранных в одну общую кучку свободных людей. Вот такой неприятный парадокс.

У меня есть знакомый 34 лет, похожий на десятилетнего мальчика (причем на десятилетнего мальчика с нарушением гипофиза, с неприятным цыплячьим лицом — впрочем, это лицо иногда светится, как на картине).

Я ему говорю (когда впадаю в ярость и гнев):

— Закрой рот! Ты урод и мокрица.

(Фонд «Против насилия и человеческого унижения» в действии.)

А он говорит:

— Нет, я красивый. Я — человек.

С ума сойти. Я бы никогда так не смог про себя сказать.

А все потому, что он чувствует себя первосортным, а я второсортным.

Все тираны чувствуют себя второсортными.

Когда нас будут делить там, на небе (на несуществующем для этого небе): этого в эту белую кучу, а этого (меня то есть) — в серую, в небытие или в другое превращение: под камень, в настоящую мокрицу, — я не удивлюсь. Туда мне совсем не хочется, но я не удивлюсь.

Если нас будут убивать в подворотне или вагоне метро, и его будут пинать, как мячик, издеваясь на прощание (а он будет плакать от боли и унижения) он будет все равно твердить:

— Я красивый. Я настоящий. Я живой. Я человек.

Меня тоже, может, будут пинать. Но я не удивлюсь. Я свернусь в позу личинки и буду твердить про себя: «Я мячик, мячик».

Если мне дадут власть — и как этой весной ко мне придет моя паранойя (этот ад желтых и синих пятен) — я могу сослать всех, кто посмеет сказать что-то плохое про меня, караваном в Сибирь. (Потом, правда, возможно, верну с полдороги, я отходчив — но сути это не меняет.)

Если мне дадут слишком мало власти (для того чтоб сослать полстраны в Сибирь), я объявлю голодовку.

Кстати, в суп не в суп, а в лицо я тоже харкал.

...У Ван Гога есть картина, которая меня очень тревожит и радует. Это хрестоматийные «Вороны в пшеничном поле». Я раньше боялся безумия. Ну и слабоумья боялся. А теперь смотрю на эту картину и думаю: нет ничего плохого, когда личность распадается, особенно, когда она не сверхзначима. Синие пятна мешаются с желтыми. Расходятся вздыбленные красноватые тропинки (их вроде бы три). Зеленый дерн бежит рядом. А ты сидишь непонятно где, и через тебя проходит ветер. Сегодня он грустный, завтра веселый, послезавтра скучный. Для тебя это уже завтра или еще сегодня. А на самом деле проходит только пять минут. Но всем уже надоело смотреть на то, что ты то плачешь, то смеешься. Не ходишь под себя — вот и славно.

— Ш-ш-ш-ш, — говорит новый ветер и колышет желтую рожь. И вот ты слезоточишь от такой боли и одиночества, что будь в уме — то задохнулся бы. Но ты не задыхаешься — это ведь просто такой ветер: он идет через тебя, ни за что не способный уцепиться. Он может быть долгий, очень долгий, но рано или поздно он кончится. И ты станешь смеяться или урчать как кот.

Я и сейчас этот ветер ощущаю, но мои попытки объяснения его для себя — бессмысленны и по-человечески бездарны.

Потому что это просто ветер, в нем нет смысла.

Тем более на человеческом языке.

Желтый, синий, тревожный, счастливый, облачный.

И никаких солдатиков.

Но это совершенная иллюзия. Солдатики там есть. Они прячутся в четко отделенной от кобальтового неба сумасшедшей желтой пшенице, колышутся в ней и гнусно пахнут.

...Я сдаю экзамен на отсутствие тирании во мне круглый год.

И каждый год на твердую двойку.

Диктатор трепетный и робкий

Воспоминания о гетмане П. П. Скоропадском

Печатается в сокращении по: А. Маляревский (А. Сумской). На переэкзаменовке. П. П. Скоропадский и его время. Издательство «Русское творчество», Берлин, 1921.

Журналист по профессии, я после октябрьского переворота сидел без работы и в январе 1918 года получил предложение от директора Петербургского отделения «Русского Слова» поехать на Дон в качестве корреспондента «Русского Слова», тогда еще выходившего в Москве.

Я отказался от этого предложения, мотивируя свой отказ тем, что я, как бывший военный корреспондент «Великой Войны», слишком хорошо знаю состав русского генералитета. И пока не вижу на Дону ни одного из тех генералов, кто бы был способен дело, уже обреченное на неудачу, возродить и обратить в действительное орудие спасения России. Вот если Скоропадский проявит себя, я поеду к нему, так как он вел себя весьма незаурядно в течение тех двух недель, что я провел с ним на фронте.

П. П. Скоропадский не заставил себя долго ждать. Через три месяца после этого разговора он вынырнул в Киеве, объявив себя гетманом Украины. Делать в Петербурге было положительно нечего, наступал голод; советское правительство творческой работы не проявляло. И я поехал на юг.

Попал я в Киев в день грандиозного взрыва артиллерийских складов на Печерске, происшедшего на моих глазах, когда я находился в центре города.

Вокруг меня лопались стекла и по улицам в панике бежали растерянные, обезумевшие обыватели Печерска. Это было, кажется, в начале дня. На следующий день после этого события я отправился к генералу Скоропадскому и был принят им очень радушно. Он пригласил меня остаться к обеду. За нарядным обеденным столом, кроме гетмана, его свиты и одного немца в военной форме, находился весь состав кабинета министров.

Прислушиваясь к разговорам министров за столом, я вынес очень грустное впечатление об их интеллектуальном уровне. Когда после обеда я, по приглашению Скоропадского, вошел в его кабинет, и он спросил меня, какое впечатление на меня произвели его министры, я, не задумываясь, ответил:

— Поразили отсутствием серого вещества головного мозга. За исключением, впрочем, одного черного в пенсне. Кто это?

— Это Палтов, товарищ министра иностранных дел и мой ближайший помощник.

Скоропадский пригласил меня ежедневно заходить к завтраку и обеду, когда он может поговорить со мной.

Посещая гетманский будинок, как называли бывший дворец генерал-губернатора, я понемногу из рассказов П. П. Скоропадского и его окружающих познакомился с историей гетманского переворота на Украине. Правительство Петлюры так разложилось, что было достаточно стрельбы у правительственных зданий тринадцати вооруженных смельчаков, чтобы захватить цитадель правительства, дом губернатора, казначейство и царский дворец, где помещалось министерство внутренних дел.

Немцы в этом вооруженном выступлении участия не принимали, но советы давали и, как сказано, обещали содействие в случае удачи переворота. Когда же на другой день выяснилось, что правительственные учреждения захвачены, немцы в лице ф. Авенслебена ввели войска в Педагогический музей, занятый украинской Радой, и разогнали ее.

Договор с гетманом был заключен немцами весьма милостивый и доброжелательный; первым пунктом значилось обязательство гетмана в первую очередь восстановить на территории, занятой оккупационными войсками, нормальное законодательство и правовой порядок. Затем следовало, кажется, еще два пункта относительно оккупационных войск и снабжения частью осеннего урожая Германии.

Приглядываясь к лицам, окружающим Скоропадского, я сразу установил, что большинство их были чисто pyccкиe граждане, без всякого оттенка украинства, и что настоящая цитадель украинства помещалась лишь в кабинете Полтавца, назначенного генеральным писарем, хранителем государственной печати, — скорее почетная, чем административная должность.

Понемногу мне стало совершенно ясно, что благосклонная судьба послала русской буржуазии, интеллигенции и всем не сочувствующим большевистскому перевороту передышку для того, чтобы сдать экзамен или переэкзаменовку на право существования в оазисе, охраняемом чужими войсками и возглавляемом временным диктатором. Правда, при одном условии — перекраситься на время в украинские цвета.

На территории России якобы создавались два конкурирующих начала. Советская Россия и Россия Скоропадского. Россия как бы разделилась на два лагеря, без необходимости вести Гражданскую войну, лишь для того, чтобы силою интеллекта перемудрить одна другую. При этом Россия Скоропадского находилась в условиях в тысячу раз более благоприятных, чем коммунистическая Россия Ленина. Украинцы требовали немногого. О существовании их только не следовало забывать, от поры до времени награждая их теми заманчивыми для них, но нежизненными игрушками, которые составляли их исконную мечту — дать им мову и придать внешний украинский стиль управлению. Неудобство существования украинского вопроса можно было использовать на благо всей Poccии и безболезненно выйти из создавшегося положения.

Началась моя работа со свидания с державным секретарем Игорем Кистяковским, с которым я должен был познакомиться, так как вся печать на Украине находилась у него в руках. Свидание происходило на балконе дворца.

Я сказал, что просматривая киевскую печать, я заметил, что она вся, как правая, так и левая, настроена недоброжелательно и к гетману, и к установившемуся строю. Разговаривая со знакомыми журналистами, я выяснил, что отчасти это недовольство следует отнести на счет кризиса, переживаемого вследствие отсутствия бумаги газетами. Газеты выходили на небольших листках бумаги, скорей напоминавших бюллетени.

Кистяковский разразился уличной площадной бранью по адресу журналистов, обещая при этом сжать их в такой бараний рог, что через месяц их нельзя будет узнать.

— Прекрасно, — ответил я, — вы их сожмете в рог на месяц, а потом опять не будет бумаги и они по-прежнему будут раздражены просто из-за отсутствия заработка. Кистяковский снова стал рычать, сказав мне, что бумаги у него столько, что он может завалить брошюрами весь дворец гетмана.

— Да ведь бумага для брошюр не ротационная бумага для газет, — возразил я.

Державный секретарь лгал мне о существовании бумаги для брошюр, как это впоследствии выяснилось.

Как-то через несколько дней гетман после завтрака пригласил меня пройтись с ним по саду. Во время прогулки он спросил меня, что значит «ориентация». Ориентация на французов, немцев и т. п.

— Это то же, что в военном деле ориентация по карте, ориентироваться на лес и т. п.

Но, увы, гетман мало понимал меня, он всегда плохо ориентировался по карте. Ему необходимо было видеть позиции в натуре. Об этой его слабости знали его приближенные товарищи-гвардейцы еще на фронте.

Понемногу знакомясь с общим положением дел и результатом работы гетмана, министерств и канцелярии, я к ужасу своему увидел, что в государственном аппарате царит нелепая волокита и толчея, но был уверен, что в гетмане проснется тот боевой генерал, которого я знал на фронте.

Пока весь день гетмана был занят только приемом частных лиц и чиновников с докладами. Скоропадский очень любил говорить. Эту его слабость осмеивали министры, выходя от него после докладов. Но и министры говорили не меньше; они бесконечно затягивали свои заседания, уклоняясь от прений по существу.

Насколько мне было известно, прекрасно осведомленные немцы вели себя весьма корректно, поощряя творческую инициативу, откуда бы она ни исходила, они постоянно настойчиво напоминали правительству и гетману о необходимости принятия тех или иных разумных мер. Но едва ли десятая часть этих указаний выполнялась. И если дело было исключительной важности, они принуждены были проводить его сами, конечно, проводя его иногда не так гладко, как сделали бы это русские руки, к чему правительство относилось совершенно равнодушно — как к совершившемуся факту. Среди чинов правительства создавалась даже какая-то уверенность, что все равно немцы сделают и сделают лучше.

Как-то к обеду гетмана приехал товарищ министра внутренних дел Воронович и сообщил следующее:

— Вот ловкачи немцы. Повесили у Думы на Крещатике человека. Теперь посмотрим, что скажут господа демократы. Вероятно, приутихнут.

Один из адъютантов вышел из-за стола и проверил сообщение Вороновича. Оказалось, что немцы никого на Крещатике не вешали. А у Думы действительно качается маляр, перекрашивающий или снимающий какую-то торговую вывеску.

Большинство чиновников лгали гетману, притворяясь, что все обстоит блестяще, а в печать проходили только сообщения об официальных завтраках и обедах. Просматривая их подряд, можно было составить себе не слишком лестное представление о работоспособности диктатора и гетмана. Немцы, как передавали, тоже начали разочаровываться в государственных способностях милого и обаятельного «Павло» и с нетерпением ожидали приезда его жены Александры Петровны, очевидно думая, что с приездом ее создастся более творческая, а не декоративная атмосфера.

Смелый и решительный на фронте, П. П. Скоропадский трусил перед своим письменным столом, как неопытный администратор, не умевший никогда разобраться в истине без кавычек. Принимая одно, преподнесенное ему в готовом виде решение, он менял его через полчаса на другое, также подготовленное какими-то случайными подсказчиками.

Его обманывали самым наглым образом все.

Помню, ночной караул бежал, захватив кассу штаба, около 100 000 карбованцев. Караул был офицерский. Утром второй уже по счету начальник гетманского штаба, генерал Стелецкий, очень взволнованный этим событием, не принимал докладов, а перед завтраком пришел оживленный и отрапортовал гетману:

— Ваша светлость! Державная варта (полиция) поймала грабителей офицеров — на пароходе. Деньги оказались при них. Они успели истратить только 1 000 карбованцев на билеты.

— Расстрелять их! — распорядился гетман.

В глазах генерала Стелецкого мелькнул огонек испуга.

— Но, ваша светлость, у нас нет закона о смертной казни, — возразил он.

— Срочно провести закон и судить их военно-полевым судом.

Но гроза прошла. Попросили к завтраку.

Как я узнал впоследствии, грабители пойманы не были. Генерал Стелецкий малодушно доложил явную ложь. Сокращением расходов по штабу он пополнил исчезнувшую сумму.

Когда я приехал в Киев, репутация гетмана была уже сильно подмочена среди значительной части крестьян историей с карательной экспедицией, которая была послана по деревням, принимавшим участие в разгромах помещичьих усадеб.

Был случай, когда помещик требовал с крестьян 30 000 карбованцев за вырубленную ими лозу, которая с тех пор уже успела вновь отрасти, а та, что была вырублена, стоила не больше двух-трех тысяч по самой высокой оценке. Карательная экспедиция была приостановлена, но результат ее в виде недоброжелательства продолжал существовать, и на этой почве очень удачно велась антигетманская пропаганда.

Одна из газет в Харькове постоянно сообщала невероятно сенсационные выдумки о гетмане и его правительстве, то о его смерти, то о бегстве и тому подобном, остальная харьковская печать подхватывала эти выдумки, муссировала их, вызывая тревожное настроение среди обывателей.

Делая доклад об этих сообщениях гетману в присутствии Кистяковского, мне пришлось услышать заявление министра, произнесенное с большим апломбом гетману, что все это ему, как министру внутренних дел, давно известно, и он удалил уже нерадивого цензора, заменив его новым.

Через три дня я проверил это заявление И. Кистяковского по телеграфу. На мой вопрос, кем заменен цензор в Харькове, пришел ответ: «Заменять было некого, так как в Харьковщине никакой цензуры и цензора не было, нет и теперь».

Тогда я сам решил устроить при моем бюро печати отдел пропаганды с целью популяризации имени Скоропадского в широких кругах городского и сельского населения, которое его совершенно не знало. Составление брошюр было поручено профессорам с именами по их специальностям. Собран был отряд книгонош. Я написал биографический очерк о Павло Скоропадском, не пожалев красок, главным образом описывая его деятельность на фронте, где он вел себя образцово. Книгоноши, около 12 человек, разъезжали по Украине. Среди них было 4 галичанина, 4 малоросса и 4 русских. Постепенно все двенадцать были заменены русскими. Разъезжая по городам, селам и ярмаркам они привозили с собой из поездки подробные доклады о настроениях в провинции.

Сводка этих впечатлений ясно показывала, что большинство населения придерживается русофильской ориентации, предпочитает большевиков украинцам и, во всяком случае, старую русскую культуру новой украинской. Среди наблюдений на местах было много курьезного, чисто народного и весьма характерного для настроения данного момента. Так, были заявления с протестом, что брошюра напечатана по-украински: «Мы говорим по-хохлацки, а читаем по-русски». Были заявления такого рода: «Почему у Хетьмана папаха (в которой он был изображен на снимке), а не корона? Нам хозяина дай в короне, как следует!» Другие радовались, что он в военной форме, и говорили — этот порядок наведет. Портреты покупались охотно, гораздо охотнее брошюр. Накупив брошюр, еврей с базара вырезал портреты гетмана, приложенные к брошюре, и продавал их тут же по два карбованца, тогда как вся брошюра стоила пять гривен.

На оплату книгонош и на их разъезды требовались деньги. Мы истратили на них более 16  000 карбованцев, и денег больше не было. Все министры и чиновники, разводя руками, говорили шепотом о тех миллионах, что тратят большевики на пропаганду на Украине, но сопротивлялись движению дела об ассигновке упорнее щирых украинцев (самостийников), засевших на вторых должностях в канцеляриях и тоже саботировавших, как только мое дело попадало в их руки.

— Поверьте моей седой бороде, — говорил мне премьер-министр Лизогуб, хватаясь за свою бороду и теребя ее, — что из этого ничего не выйдет. Я старый земец...

Это был его обычный аргумент, к которому он всегда прибегал, когда не знал, что возразить.

Немцы, узнав о моих хлопотах и, вероятно, знакомые с постановкой этого дела при моем пресс-бюро, предложили ассигновать на дело пропаганды 300 тысяч из своих сумм, но я счел это неудобным. Тогда они прислали в подарок 300 000 портретов гетмана, отпечатанных в Германии.

Требовалось помещение для Государственного Украинского художественного театра. Его долго искали и, наконец, решили реквизировать только что заново отделанный и перестроенный театр, предназначавшийся под оперетту, труппа для которой была уже законтрактована. Среди владельцев и антрепренеров труппы был редактор «Последних Новостей» г-н Брейтман, единственной газеты, напечатавшей биографию гетмана и вообще державшейся доброжелательного тона к гетману. Уже этого одного было достаточно, чтобы реквизировать этот театр миролюбиво, на что владельцы и соглашались, требуя 300 000 карбованцев отступного для расплаты по ремонту, перестройке и ликвидации труппы. Несмотря на хлопоты за них немцев — последним, впрочем, Палтов угрожал личным письмом гетмана к Вильгельму (это случилось после визита П. П. Скоропадского в Германию), — театр был захвачен без оплаты убытков, понесенных предпринимателями и владельцами.

Как я уже говорил, приезд А. П. Скоропадской ожидался в Киеве с нетерпением. По приезде Александры Петровны, ее в тот же день посетили оба иностранные представителя, немецкий главнокомандующий фельдмаршал ф. Эйхгорн и австрийский посланник граф Форгач. Приехали они одновременно, и оба старались пересидеть один другого, чтобы остаться наедине для более интимной беседы с глазу на глаз. Пересидел фельдмаршал ф. Эйхгорн. Александра Петровна действительно обладала характером, была от природы умна, начитана, с умом слегка ироническим. Она слишком любила мужа, чтобы стать его ментором. Она многое, вероятно, считала несоответствующим моменту, даже смешным, но снисходительно соглашалась и помогала сама, лишь бы доставить удовольствие мужу. Часто прикусив губы, чтобы скрыть ироническую улыбку, она принимала участие в церемониях маленького гетманского двора.

Скоро стало ясно, что ничего не переменится. Киев, с его полуинтеллигентным обществом, был не совсем удачным пунктом для формирования нового здорового государственного начала. Давать такое определение Киевскому обществу, мне кажется, не слишком опрометчиво. Не говоря уже об общей политической безграмотности, большинство киевлян жило театрами, концертами, посещениями друг друга и кафе. Базар и рыночные слухи полагались в основу общественного мнения, создаваемого на текущий день, газеты несколько сглаживали слухи раннего утра, принесенные прислугой, но за день телефон и встреча с знакомыми перевертывали снова вверх дном все, что было рассудительного в этом «общественном мнении».

Читал Киев до революции мало. Университетская среда представляла изолированную группу. Отсутствие необходимых книг для моей работы в Киеве заставило меня невольно столкнуться с этой оборотной стороной. Присяжные поверенные, обладавшие дорогими книжными шкафами, держали их пустыми. Книжные торговцы подтвердили мне это мое, казалось бы, голословное заявление, указав, что киевляне в массе, кроме пустых модных романов, ничего не покупают.

Как-то мне пришлось говорить на эту тему с известным присяжным поверенным Киева, г-ном К. Он возмутился: ничего подобного.

Тогда я предложил ему перечислить, сколько из его знакомых адвокатов имеют книжные шкапы, заполненные домашней библиотекой, а не всяким скарбом. То же самое оказалось с общественными и политическими деятелями. Лица, считавшиеся в Киеве литературно образованными, не знали, например, о существовании работ П. Е. Щеголева и никогда не слыхали его имени.

Этим значительно объясняется бездарное отношение киевского общества к подаренной ему судьбой передышке, когда во главе стал человек с очень эластичным званием гетмана. «Гетман» мог означать диктатора, президента и владетельного князька, на самом же деле это был рядовой кавалерийский генерал царской службы — вывеска, которую можно было размалевать желательными большинству красками, «моток картона, на который наматывали нити правопорядка». В числе его сотрудников были люди различных убеждений, большинство скорей либерального, чем реакционного направления, были кадетствующие, эсэрствующие, был министр Гутник — еврей, и такой исключительной чистоты человек, как Завадский. Казалось, примыкайте, проникайте и стройте.

Но общество, уверенное в завтрашнем дне, о будущем не думало, или втихомолку тосковало по Петлюре, или, ориентируясь на Антанту, возмущалось приводом немцев на Украину, приписывая привод их не Петлюре, а Скоропадскому. Общественное мнение, под руководством «Киевской Мысли» и других газет, создавалось необдуманно. Пресса своим возмущением против проекта введения украинской мовы в качестве государственного языка привела к роковому осложнению.

«Киевская Мысль» возмутилась не из национального чувства (она всегда лелеяла мысль о более щиром Петлюре), она возмутилась не столько по политическому невежеству, что было бы грустно, но еще простительно, она возмутилась, чтобы просто возмущаться, будировать и иметь предлог для более яркого выявления своего протеста против установившегося порядка. Если бы пресса хоть на минутку отнеслась вдумчиво к этому проекту, она поняла бы, что украинская мова погибнет, раз она не только перестанет быть запретной, но еще и обязательной не только для лиц, веривших в украинское движение, но и для тех, кого силком тянули за ним.

Практически мова была неосуществима; для целого ряда официальных учреждений не было терминов на малороссийском языке, их надо было еще выдумать, даже на галицийском языке не было терминологии для флота, так как там никогда не было флота.

Печать шумела и злорадствовала, шипела и рыла себе яму для окончательной погибели. Это введение украинской мовы как государственного языка было чуть не единственной серьезной подачкой украинцам. Мероприятие, по всем законам государствоведения обреченное на неуспех, оно, тем не менее, ближайшим образом решало вопрос о возможности продления передышки. И полуинтеллигентность большинства ее блестяще провалила.

В деятельности самого П. П. Скоропадского было слишком много легковесного; так из его разговоров о Сенате можно было заключить, что Сенат его интересует как учреждение, на открытии которого он может показаться во всем параде и блеске. Он много говорил об этом торжестве, но оно так и не состоялось.

Или история с получением Украиной флота. Гетман приказал на маленьком пароходике, бывшем раньше в распоряжении окружного инспектора путей сообщения, поднять штандарт гетмана — адмирала украинского флота, с участием почетного караула солдат, с музыкой и артиллерией в его присутствии.

По дворцу бегает А. А. Палтов, взволнованный, старающийся расстроить эту церемонию.

— Что скажут немцы? Флота нет, еще только разговоры. Адмирал флота Украины? Какого флота? Барок на Днепре?

Наконец инцидент уладился. Решили поднять штандарт (шелковый, с гербом Скоропадских) бесшумно, без стрельбы и проч.

Между тем время не ждало и приближалось к развязке.

Советское правительство находило выход из ряда исключительно сложных и, казалось, безвыходных обстановок и обстоятельств. На юге России была очевидно другая психология. Целый ряд громоздких учреждений, переполненных персоналом, толкли воду в ступе, так как в конце концов все существовало и двигалось только потому, что на Крещатике и других центрах города стояли немцы в касках, зорко следившие за порядком, не пропускавшие ни одного автомобиля без соответствующей «визы». Гетманский будинок целые сутки жил приемами, совещаниями, парадами, завтраками и обедами. На прием к гетману рвалась толпа жаждущих. Контроль бесчисленных охран стоял у дворца, проверяя пропуски у министров и приближенных и пропуская без контроля большинство посторонних. Это был, быть может, один из маленьких симптомов приближающейся катастрофы.

В Германии произошел переворот. Война кончилась. Император Вильгельм покинул Германию. На Украине началось украинское движение. В Белой Церкви стали накапливаться бывшие кадры военных галичан.

Положение могло быть спасено только чудом или исключительной удачей, которая раньше вообще сопутствовала генералу Скоропадскому.

В серьезный контакт с Антантой я не верил, а сформировать в несколько дней серьезные военные части не было никакой возможности. И неохота, с которой шли в добровольцы, несмотря на подъем среди русской части общества, подсказывала, что неудача неминуема.

Мне пришлось передавать в печать телеграммы и радиотелеграммы, которые я получил из первых рук; в них сообщалось: о высадке французов, их продвижении к Фастову, о сочувствии их и поддержке киевских добровольческих частей. Как впоследствии оказалось, эти телеграммы были сфабрикованы штабом Петлюры, перехватывавшим радио и телеграммы, посылаемые гетманом и отвечавшим на них.

Еще за два месяца до восстания Петлюры в штаб гетмана явился офицер с левобережной Украины, передавший все планы готовящегося заговора и восстания. План этот был разработан до малейших деталей, оговаривал массу подробностей, впоследствии разыгранных как по нотам. Между прочим, в нем говорилось о необходимости похищения Петлюры для того, чтобы возглавить движение. Этот план восстания был известен гетману, его штабу и особому отделу охраны при штабе, но никто не придавал того значения, какое следовало придать, этим донесениям. Никто не догадался какими-нибудь разумными мерами пресечения или предупреждения использовать эту осведомленность для того, чтобы избежать прихода назревающих событий.

За три дня до падения я встретил сочувствующего гетману общественного деятеля, который просил передать П. П. Скоропадскому, что все погибло, что все его управление и государство заключается в Липках (часть города Kиeвa, где жил гетман), что вся страна и Киев уже живут Петлюрой, что он советует его светлости красиво ликвидировать все это дело с гетманством. Когда я пришел через день по обычаю во дворец к 11 ч. утра, то швейцар сообщил мне таинственно, что гетман уже ушли и не вернутся больше.

Петлюровцы ворвались в город со стороны Печерска, как и было предсказано в донесениях недели за три до катастрофы. Пройти в штаб, в отделение пресс-бюро мне уже не удалось. Пришлось самому искать убежища. Как я узнал потом, гетман скрывался неудачно у турецкого посла, рассчитывая при его содействии попасть в Турцию. Очевидно лавры Карла XII не давали ему покоя. В Турции он, может быть, мог прожить на положении экс-гетмана в пышной обстановке, на иждивении султана.

Во время нахождения у турецкого посла гетман написал свое отречение от гетманства, которое послал со своим адъютантом кн. Долгорукову, но тот, не застав его уже в штабе, через начальника штаба опубликовал отречение в печати.

Спасли гетмана все-таки немцы и со всевозможными предосторожностями увезли его в Берлин. Там гетман мечтал о королевстве Украины и почему-то старательно изучал историю Наполеона III, считая его весьма умным человеком.

На переэкзаменовке блестяще провалилось русское общество, которое не обнаружило никакой сплоченности и ни малейшего здорового эгоистического инстинкта самосохранения. После первых ударов большевизма бежавшее в панике на Украину большинство легкомысленно прокутило передышку.

В чем можно упрекать лично Скоропадского, не сумевшего «взять быка за рога»? Он был одним из атомов этого общества прошлого. Атом, попытавшийся стать вождем, но обуза прошлых убеждений, взглядов, прошлой школы и сноровки дали только опереточного героя, придали опереточный характер всему киевскому государственному образованию.

К счастью, потому что иначе произошла бы трагедия с гражданской войной. Лучше уж оперетка.

Я лично ошибся в П. П. Скоропадском, принимая его тщеславие за честолюбие, импульс за продуманную решимость.

Так называемые украинцы, которых я встречал уже за границей и которые продолжали считать себя таковыми, будучи русскими (я не говорю о галичанах), примыкали и примыкают к различным группировкам. На мой вопрос, почему они продолжают считать себя украинцами после того как с очевидностью оказалось, что Украина-Малороссия дорога нам лишь как традиция с ее ароматами, песнями и сказочным прошлым, они отвечали мне совершенно откровенно: «Надо чем-нибудь жить, не умирать же с голоду, а потом если не будет Украины, так нас повесят, да и вас в том числе, за измену России. Вот для этого необходимо бороться за существование Украины».

Если судьбой суждено быть повешенным, этого не избежать, но продолжать изменять, уже убедившись, что это измена, а не содействие своей Родине и отечеству, — это верх цинизма и бездарности.

Истинный голос народа звучал по-прежнему метко, когда этот молчавший народ решался сказать свое слово.

За несколько дней до гетманства, через ряд застав с охраной и рогатками, перегородившими улицы, старалась пройти старуха с большой связкой хвороста за спиной. Ее долго не пропускали, и наконец, когда она прошла, то со злобой сказала:

— Господи, когда же это кончится. Сперва Россию на партиев разделили, потом на клочки стали драть, теперь уж улицы стали делить.

Извозчик-малоросс, провозивший меня мимо Софийского собора, после падения гетмана, указав на деревянную колонну с выцветшими и растрепанными дождем лентами украинских цветов, водруженную по случаю въезда Петлюры в Киев, сказал мне:

— Столб, а на столбе мочало, начинай сказку сначала.

Железнодорожный рабочий, сопро-вождавший поезд, в котором я пробирался к границе, сказал мне мимоходом:

— За границу? С Богом. От дележки ничего не вышло, еще хуже стало, лучше уж одно к одному, в целое. «Тамо» по крайности свои. А как справимся начерно, пожалуйте обратно работать начисто. Ведь вы, «господа», черновой работы делать не умеете.

Публикацию подготовил Евгений Клименко

Сотворение тирана

Пушкин как несостоявшийся террорист

Олег Проскурин

Таинственная буква

Осенью 1825 года Пушкин, для которого пребывание в Михайловском стало совершенно невыносимым, набросал (по-французски) письмо императору Александру  I. Это письмо должно было побудить государя освободить поэта из ссылки. Но начал Пушкин издалека — и довольно нетривиальным образом (используем старый перевод Бориса Модзалевского; он точнее, чем позднейшие).

«...Необдуманные отзывы, сатирические стихи стали распространяться в публике. Разнесся слух, будто бы я был отвезен в Секретную Канцелярию и высечен. Я последним узнал об этом слухе, который стал уже общим. Я увидал себя опозоренным в общественном мнении. Я впал в отчаяние, я дрался на дуэли — мне было 20 лет тогда. Я соображал, не следует ли мне застрелиться или убить V. В первом случае я только подтвердил бы позорившую меня молву, во втором — я бы не отомстил за себя, потому что оскорбления не было, — я совершил бы [беспричинное] преступление, я принес бы в жертву мнению общества, которое я презирал, человека, всеми ценимого, и талант, который невольно внушал мне почтение к себе... Таковы были мои размышления».

О слухах, порочивших его честь, Пушкин узнал, видимо, в феврале 1820 года. Впоследствии, уже на юге, он выяснил, что слухи распространял небезызвестный граф Федор Толстой-Американец. Выяснив — немедленно начал готовиться к поединку. Но в 1820 году Пушкин мог только гадать, откуда течет грязный поток. Главным подозреваемым, судя по всему, был некий V, которого в минуту отчаяния Пушкин намеревался даже убить.

Вопрос о том, кто скрывался за этой таинственной буквой, интриговал пушкинистов давно. Предположений и фантазий здесь накопилась целая коллекция (как, впрочем, почти в любой области пушкинской биографии). Так, одни предположили, что имелся в виду Михаил Воронцов. Предположили совершенно напрасно: до приезда в Одессу Пушкин с Воронцовым вообще не был знаком и не имел решительно никаких оснований подозревать его в причастности к распространению сплетен. Другие заключили, что V — это пресловутый Аракчеев (V, следовательно, последняя буква его имени, если писать это имя по-французски). Конечно, желать убить «сатрапа» и «временщика» очень натурально. Беда только в том, что Аракчеев отнюдь не был «всеми ценимым» (скорее он был всеми ненавидимым); талантов, внушавших невольное уважение, Пушкин за ним признать никак не мог...

С недавних пор, после одновременного выхода двух переводов комментария к «Евгению Онегину», широкую известноcть получила гипотеза Владимира Набокова. Набоков «почти не сомневался», что здесь имеется в виду Милорадович, петербургский военный губернатор (Набоков полагал, что V — это не первая и не последняя буква в опущенном слове, поскольку перед ней в оригинале стоит черточка, а после нее — волнистая линия). Ситуация представлялась ему так: в середине апреля 1820 года Милорадович вызвал Пушкина для разъяснений по поводу вольных стихов, ходящих по столице под его, Пушкина, именем; Пушкин попросил у губернатора перо и бумагу — и тут же записал те стихотворения, которые ему действительно принадлежали. Этот рыцарский жест чрезвычайно расположил Милорадовича к поэту, однако в публике распространились слухи о том, что на самом деле Милорадович высек Пушкина в секретной канцелярии. Эти слухам поверил Кондратий Рылеев — и в начале мая, в пылу антиправительственных настроений, упомянул выдуманное происшествие как реальное событие («Власти секут наших лучших поэтов!»). Взбешенный Пушкин вызвал Рылеева на дуэль (она-то и упомянута в письме императору). Поединок — по счастью, обошедшийся без жертв, состоялся 6 мая в имении матери Рылеева Батово; сразу оттуда Пушкин отправился на юг.

В этой новелле чрезвычайно изящно скрестились судьбы Пушкина и его переводчика-комментатора: во второй половине XIX века Батово перешло к семейству Набоковых. Пушкинская биография срифмовалась с набоковской: «Помню потешные дуэли с кузеном на grande allée Батово»... Чтобы свести героев в нужном месте в нужный день, Набокову потребовалось приблизить события ко времени высылки Пушкина из Петербурга и придать им драматический динамизм: от визита к Милорадовичу до дуэли проходит чуть больше двух недель. Однако у нас есть документальные свидетельства тому, что слухи о «секретном наказании» Пушкина возникли много раньше: они излагаются, например, в конфиденциальном письме литератора Василия Каразина к графу Кочубею от 31 марта, то есть почти за три недели до встречи поэта с губернатором!.. Следовательно, убивать Милорадовича у Пушкина не было никаких оснований. Не говоря уже о том, что и упомянутая в письме «секретная канцелярия» не имела к губернатору отношения...

Разумеется, пополнять список возможных кандидатур на роль потенциальной жертвы Пушкина — увлекательное занятие. Среди претендентов мог бы оказаться Максим Яковлевич фон Фок (M. von Fock), директор той самой особенной («секретной») канцелярии при Министерстве внутренних дел. (Нужно ли говорить, что там никого не секли, а просто занимались шпионажем?) Или даже сам министр внутренних дел, граф Виктор Кочубей... Но всем кандидатам будет всегда чего-нибудь не хватать, чтобы вполне соответствовать признакам, обозначенным в пушкинском письме.

Всем, кроме одного.

Еще в XIX веке талантливый историк литературы Петр Морозов прочитал соответствующее место так: «ou d´assassiner Votre Majesté», т. е. «или убить Ваше Величество». Эта расшифровка появилась вскоре после убийства народовольцами Александра II, племянника Александра  I. Может быть, именно жгучая современность подсказала пушкинисту ответ на загадку, заданную историей...

В самом деле, у Пушкина были известные основания считать первопричиной и первоисточником пущенной сплетни именно царя. В упомянутом выше письме Каразина Кочубею сообщалось: «Говорят, что Пушкин по высочайшему повелению секретно наказан». Вероятно, в такой примерно форме сплетня дошла до Пушкина. На этом основании он вполне мог заключить, что слухи о его секретном наказании исходили непосредственно из двора и что первоисточник их — сам император. Слухи имели целью скомпрометировать, обесчестить, морально уничтожить слишком зарвавшегося юного стихотворца. Следовательно, для восстановления чести следовало физически уничтожить самого императора...

Скептики сомневались: мог ли Пушкин признаться в подобном намерении самому императору, да еще в письме, цель которого — заслужить прощение и освобождение?.. Не сущее ли это безумие? Конечно, безумие (хотя, надо признать, почти таким же безумием было бы сообщать царю о намерении убить кого бы то ни было). Но в то же время нельзя не отметить, что это совершенно пушкинский жест — таким же манером Пушкин много лет спустя признался Николаю Павловичу в том, что подозревал его в ухаживании за Натальей Николаевной... Такая обезоруживающая, можно сказать, самоубийственная откровенность должна была свидетельствовать о Пушкине как о человеке чести — и вызывать у собеседника расположение и доверие. Собственно, об этом дальше и говорится в том же письме: «Я сказал Вам всю правду и с тою откровенностью, которая была бы предосудительна в глазах всякого иного властителя в свете...»

Тираноборцы

Конечно, щепетильного Пушкина не могла не тревожить моральная сторона вопроса: он ведь и убийство Павла (в «Вольности») осуждал во многом из-за отсутствия в нем героического начала («Идут убийцы потаенны, / На лицах дерзость, в сердце страх») и за то, что заговор осуществлен в атмосфере обмана, измены и предательства («Молчит неверный часовой, / Опущен молча мост подъемный, / Врата отверсты в тьме ночной / Рукой предательства наемной...»). Слишком в неравных условиях оказываются заговорщики и намеченная жертва. Сам он, конечно, собирался реализовать свое намерение иначе: цареубийство должно быть максимально приближено к условиям дуэли (на которой, собственно, и решаются вопросы чести). Пушкин должен выйти против обидчика один, готовый либо к немедленной смерти, либо к казни.

С героизмом дело обстоит более-менее ясно. Но неясно другое: достаточен ли сугубо личный повод для цареубийства? Скажем, у «меланхолического Якушкина», собиравшегося сходным манером убивать царя в 1817 году, была все-таки куда более уважительная причина. Он намеревался мстить царю не как оскорбленный частный человек, а как уязвленный патриот: за то, что Александр якобы вознамерился вернуть Польше отнятые у нее земли!.. А тут — какие-то сплетни о тайном наказании розгами...

Превратить акт личной мести в политически насыщенный «тираноборческий» жест помогало тогдашнее воспитание, приучавшее черпать образцы гражданского поведения из истории Древней Греции и Древнего Рима. Идеальным объектом для политического убийства был, конечно, тиран. Александр для такой роли как будто годился мало. Но примеры древних подсказывали: признак тирании — не массовые репрессии и казни, а демонстративное презрение к достоинству подданных. Одного этого достаточно для свержения тирана. Так объяснялось происхождение римской республики. Секст Тарквиний, сын царя Тарквиния Гордого, обесчестил Лукрецию, жену консула Коллатина. Лукреция закололась мечом на глазах мужа, а Коллатин и его друг Брут подняли восстание, закончившееся изгнанием царей. Впоследствии Пушкин признавался, что в своей шуточной поэме «Граф Нулин» решился «пародировать историю»: «Я подумал, что, если бы Лукреции пришло в голову дать пощечину Тарквинию? быть может, это охладило б его предприимчивость и он со стыдом принужден был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те...» В конце 1825 года Пушкин мог уже смотреть на «героическое» понимание истории отстраненно и иронически. В 1820 году он, подобно многим современникам, еще примеривал одежды античных героев на себя.

Судя по всему, его в немалой степени вдохновляли герои Греции — тираноборцы Гармодий и Аристогитон, чье выступление против афинского тирана Гиппия и его брата и соправителя Гиппарха считалось поводом к установлению в Афинах демократии.

Древние авторы указывали на сугубо личную подоплеку знаменитого подвига. Плутарх сообщал: «Был в то время Гармодий, блиставший юношеской красотой. Один из горожан, Аристогитон, гражданин среднего состояния, находился с ним в любовной связи. Гиппарх, сын Писистрата, покушался было соблазнить Гармодия, но безуспешно, что Гармодий и открыл Аристогитону. Тот как влюбленный сильно огорчился и, опасаясь как бы Гиппарх при своем могуществе не овладел Гармодием силою, немедленно составил замысел, насколько был в силах по своему положению, ниспровергнуть тиранию...» Отвергнутый Гиппарх из мести решил нанести Гармодию тяжелое оскорбление: он и его властвующий брат объявили сестру Гармодия недостойной нести корзину в праздничной процессии! «Гармодий чувствовал себя тяжко обиженным, а из-за него Аристогитон, конечно, еще больше озлобился». Кровавая развязка стала неизбежной.

Большинство читающей публики начала XIX века этих подробностей не знало: читали ведь — как во и все времена — не Фукидида, а его популярные пересказы. Одним из основных источников сведений по истории Древней Греции было тогда компактное и живо написанное «Введение» к книге аббата Бартелеми «Путешествие юного Анахарсиса в Грецию», которой зачитывалось несколько поколений европейцев. Пушкин тоже читал и хорошо помнил эту книгу: еще в 1830 году он сравнивал с ее героем, юным скифом, адресата своего послания «К Вельможе». О подвиге славных тираноборцев в книге Бартелеми рассказывалось следующее (отчасти цитируем, отчасти излагаем рассказ близко к тексту).

«Гармодий и Аристогитон, два молодых афинянина, связанные узами нежнейшей дружбы, получили от тирана оскорбление, которое невозможно было забыть, и составили заговор против него и против его брата». Выступление было приурочено к празднику Панафиней. Гармодий и Аристогитон со сторонниками явились на него с мечами, спрятанными под миртовыми листьями. Главной их целью был тиран Гиппий. Увидев, что Гиппий беседует с одним из заговорщиков, Гармодий и Аристогитон решили (ошибочно!), что их заговор раскрыт. Тогда они бросились на Гиппарха и поразили его мечом в сердце. Гармодий пал на месте; Аристогитон был схвачен и, претерпев пытки, казнен. После гибели брата Гиппий предался сугубому неправосудию, но через три года был свергнут. По установлении демократии афиняне удостоили тираноборцев высочайших почестей: на главной площади были воздвигнуты их статуи; их имена прославлялись на праздниках; поэты воспевали их доблесть в песнях, которые дошли до наших дней...«

Видимо, нечто подобное судьбе афинских тираноборцев грезилось и воображению юного Пушкина. Из изложения аббата Бартелеми следовало, что поводом к тираноубийству стало оскорбление, которое невозможно было забыть («un affront qu´il était impossible d´oublier»). В чем именно оно состояло, Пушкин, видимо, не знал: по условиям времени аббат о том ни словом не обмолвился (дав, впрочем, ссылки на Фукидида и Аристотеля, у которых обстоятельства дела изложены подробно). Но прочитанного было Пушкину вполне достаточно для того, чтобы придать собственным тираноубийственным намерениям необходимую мотивировку: защита личной чести приведет к освобождению отечества от гнета самовластья! Как именно это произойдет — Пушкин, скорее всего, представлял не очень ясно. Наверное, ему смутно виделось всенародное восстание, примерно как в Греции и в Риме.

Скептический друг

В свой замысел Пушкин посвятил немногих. Может быть, только одного. Продолжим цитату из письма императору: «...таковы были мои размышления. Я сообщил их одному моему другу, который был совершенно согласен с моим мнением. Он советовал мне сделать попытку оправдаться перед властью. Я чувствовал бесполезность этого. Я решился тогда вкладывать столько неприличия и столько дерзости в свои речи и в свои писания, чтобы власть вынуждена была, наконец, отнестись ко мне как к преступнику: я жаждал Сибири или крепости, как средства для восстановления чести».

Этим «другом», скорее всего, был Петр Яковлевич Чаадаев — впоследствии автор «Философических писем», высочайшей волею — сумасшедший, а тогда — блестящий денди, гусар-философ, оказавший большое влияние на молодого Пушкина.

Какие-то отголоски обсуждения острых тем слышны даже в хрестоматийном пушкинском послании Чаадаеву (которое, вопреки установившейся традиции, правильнее датировать именно 1820 годом). В частности — в памятных стихах: «И на обломках самовластья / Напишут наши имена». В 1824 году Пушкин адресовал Чаадаеву другое послание, в котором содержались отсылки к сочинению (и к разговорам) петербургской поры: «Давно ль с восторгом молодым / Я мыслил имя роковое / Предать развалинам иным?..» Яркий биограф Пушкина Юрий Лотман толковал эти строки так: «...под роковым именем следует понимать указание лично на Александра I, героическое покушение на которого обдумывали поэт и „русский Брут“ П. Я. Чаадаев». Между тем Пушкин определенно говорит здесь не об Александре, а о себе: якобы, записывая свое имя вместе с именем друга на развалинах храма Артемиды (где Орест и Пилад состязались в великодушии), он вспоминает о тех временах, когда мечтал передать («предать») это имя иным развалинам — «обломкам самовластья»... Но такое прочтение, как ни парадоксально, не отрицает общего вывода Лотмана, а дополнительно подтверждает, что в первом послании речь шла о тираноборчестве. В 1821 году Пушкин написал стихотворение «Кинжал». В нем есть строфа о недавно казненном немецком студенте-патриоте Карле Занде, убившем в 1819 году литератора Августа Коцебу — агента Священного Союза и русского правительства:

О юный праведник, избранник роковой,

О Занд, твой век угас на плахе;

Но добродетели святой

Остался глас в казненном прахе.

Этими стихами разъясняются некоторые смысловые оттенки фразеологии из посланий другу: в 1820 году, собираясь убивать «тирана», Пушкин себя мыслил «роковым избранником» (т. е. выбранным, назначенным судьбой), подобным террористу Занду!.. Отсюда и «имя роковое» в последнем послании Чаадаеву. Игра с соответствующими мотивами и образами в двух посланиях Чаадаеву имела смысл только в том случае, если адресат был посвящен в тираноборческие замыслы Пушкина...

О том, что Пушкин своего друга в эти замыслы посвятил, свидетельствует и еще один любопытный эпизод. Незадолго до отъезда на юг Пушкин подарил Чаадаеву перстень. Перстень этот, ныне утраченный, держал в руках, описал и попытался истолковать искусствовед Эрих Голлербах: «...на внутренней поверхности кольца Чаадаева выгравирована надпись: Sub rosa 1820. В буквальном переводе „sub rosa“ значит „под розой“, в переносном же смысле — „в тайне“. Известно, что у древних роза была любимым цветком, которым они на пирах украшали гостей и комнаты... Поэтому возможно и даже вероятно, что кольцо было подарено на память о какой-либо товарищеской пирушке или о ряде пирушек, происходивших в 1820 году». Это истолкование, конечно, ошибочно. В начале XIX века основное значение девиза Sub rosa связывалось с политической тайной. Подаренный Пушкиным перстень должен был напоминать не о попойках, а о происходивших в 1820 году конфиденциальных разговорах политического свойства. В первую очередь, видимо, касающихся цареубийства.

Чаадаев должен был отнестись к пушкинскому замыслу весьма скептически. Его возражения могли сводиться к следующему. Если, согласно слухам, Пушкин высечен по высочайшему повелению, то это вовсе не означает, что «по высочайшему повелению» пущены сами слухи. Никаких прямых доказательств участия государя в распространении сплетен нет. Следовательно, убийство его будет воспринято всеми не как поединок чести, а как обыкновенное злодейство (в этом смысле и нужно, наверное, понимать сбивчивые объяснения Пушкина в письме к Александру: я решился убить... но оскорбления не было). Далее: способно ли приблизить убийство Александра к свободе и падению «самовластья»? Русский император, при всех своих слабостях, все-таки лучше русского общества, в общем достойного всяческого презрения. (Некоторое представление о том, что тогда думал Чаадаев насчет этого общества, дают воспоминания Д. Свербеева: «Он обзывал Аракчеева злодеем, высших властей, военных и гражданских, — взяточниками, дворян — подлыми холопами, духовных — невеждами, все остальное — коснеющим и пресмыкающимся в рабстве»). Только от императора можно ожидать социальных и политических изменений, в том числе русской конституции. Покушение на него приведет не к политической свободе, а к крушению всех надежд и к торжеству самых мрачных сил.

Вот что примерно мог говорить Чаадаев разгоряченному Пушкину весной 1820 года.

Надо думать, Пушкин с готовностью и не без облегчения с Чаадаевым согласился (в письме дело, разумеется, представлено так, будто это «друг» согласился с Пушкиным). В глубине души он и сам, конечно, понимал малоисполнимость своих намерений. Властителей успешнее всего убивают не те, кто озабочен сохранением чести, а те, кто одержим жаждой власти.

Чем дело кончилось

В результате Пушкин переводит свое «тираноборчество» туда, где ему и надлежало быть: в план слова и в план символически насыщенных, но вполне безопасных жестов. В компании литераторов он читает свою эпиграмму на Стурдзу, едва не убитого немецкими патриотами (со стихами: «Ты стоишь лавров Герострата / И смерти немца Коцебу»). В театре демонстрирует портрет Лувеля (седельщика, убившего герцога Беррийского), украшенный надписью: «Урок царям»...

В письме императору Пушкин объясняет свое поведение желанием «пострадать» («я жаждал Сибири или крепости, как средства для восстановления чести»). Пушкин здесь лукавит. На самом деле ничего подобного он не жаждал. Его вызывающее поведение преследовало другие цели. Таким способом Пушкин стремился реабилитировать себя в глазах презираемого общественного мнения и восстановить честь, оказавшуюся в подозрении: «тайно высеченные» столь дерзко себя не ведут!.. Известие о том, что он может и впрямь отправиться в сибирскую сслыку, застало Пушкина врасплох и повергло его в панику (чему сохранилось множество достоверных свидетельств). Пушкин настолько привык к вольной атмосфере 10-х годов, что не был готов к серьезному повороту событий. В глубине души он все-таки не верил в то, что Александр — тиран...

Вместо ожидавшихся Соловков или Сибири последовала командировка на юг; в смягчении участи Пушкина немалую роль сыграл Чаадаев... В 1821 году Пушкин пишет «Кинжал», в котором обосновывает (и иллюстрирует историческими примерами) право на тираноубийство в условиях, когда разрешение политических проблем правовым путем невозможно («где дремлет меч закона»). Но это был уже поздний отголосок прежних настроений. Новейшие события (волна либеральных европейских революций и их последующее жесткое подавление, при полном равнодушии или даже сочувствии «освобожденного» народа к действиям карателей) заставили Пушкина расстаться с политическими иллюзиями. В 1824 году он пишет свое третье послание к Чаадаеву, в котором прощается с былыми надеждами и мечтами — как с увлечениями незрелой юности.

Теперь Пушкин мечтает о другом: навсегда покинуть Россию. Это желание скрыто присутствует в подтексте третьего послания Чаадаеву (Оресту и Пиладу в награду за великую дружбу позволено покинуть негостеприимный брег) и вполне явно — в том самом письме государю, в котором рассказывалось о несостоявшемся цареубийстве. За границей Пушкин надеялся сразу же соединиться с Чаадаевым, разочаровавшимся во всем, бросившим службу на пике карьеры и поселившимся в Европе (как он думал — навсегда).

Но мечтам этим не суждено было осуществиться. И Пушкину, и Чаадаеву была уготована другая судьба. Обоим предстояло на своем опыте узнать, как выглядит режим, похожий на настоящую тиранию.

Свобода в опасности

У демократии есть некоторые шансы на выживание

Борис Кагарлицкий

Будущие историки, быть может, оценят начало XXI века как эпоху самообмана и иллюзий, во многом подобную началу ХХ века, когда общественное мнение было абсолютно уверено в незыблемости всеобщего мира, торжестве гуманности и европейских ценностей Просвещения. За этим последовали две мировые войны, революции, сопровождавшиеся гражданскими войнами, тоталитарные порядки и взрывы атомных бомб.

Ранний XXI век отнюдь не характеризуется верой в гуманизм и ценности Просвещения, которые выглядят наивными и архаичными с точки зрения господствующего сознания (как массового, так и элитарного). Для нашей эпохи характерно не менее глубокое убеждение в неизбежности торжества глобального порядка и повсеместного распространения свободного рынка. Даже многочисленные критики этого порядка и противники неограниченной рыночной стихии в начале 2000-х годов воспринимали происходящее движение как необратимое и неизбежное. Даже экологический кризис, грозивший поставить под вопрос исходные условия нашей цивилизации, воспринимался как нечто отдаленное и условное, о чем надо помнить скорее как о некой моральной проблеме, а не как о непосредственном вызове. Ответом недовольных могли быть либо красивые утопии, эффектно контрастировавшие с пошлостью буржуазного мира, либо различные планы демократического облагораживания, исправления и «освоения» народами новой глобальной социально-экономической реальности. Наконец, периферийным утопическим вариантом, столь модным в России, была утопия облагороженного национального деспотизма, соединяющего требования буржуазного порядка с глубоким патриотизмом и отеческой заботой о «малых сих», которых можно подкармливать или убивать, но непременно в соответствии с историческими традициями.

Нынешний социальный и политический порядок зародился в 1980-е годы, хотя тогда в полной мере масштаб наступающих перемен не осознавали, возможно, даже их сторонники. Усиливающаяся деградация советского блока постепенно вела к превращению биполярного мира, разделенного на две системы, к однополярному мировому порядку, где безраздельно господствует капитализм. Западная буржуазия осознала, что начинает выигрывать холодную войну уже к концу 1970-х годов. Эти глобальные перемены не остались без последствий и для общественной жизни самого Запада, где «левая мода» поздних 1960-х и ранних 1970-х сменяется неоконсервативной или неолиберальной волной. Идеологические тенденции отражают процесс перемен, происходящий на более глубоком уровне. Социальное государство подвергается постепенному, но систематическому демонтажу.

Положение дел, сложившееся в обществе к началу XXI века, очень хорошо может быть характеризовано термином Кристофера Лэша «восстание элит». Этот процесс наталкивается на массовое сопротивление, периодически притормаживается и в отдельных странах временами даже обращается вспять, но на глобальном уровне неуклонно пробивает себе дорогу. Происходящее дерегулирование освобождает крупные концерны от контроля государства, что означает их абсолютную неподотчетность не только по отношению к чиновникам, но и по отношению к гражданам. Вопросы, которые раньше считались социально-политическими и подлежащими обсуждению в представительных органах власти, становятся, по мере развития приватизации, сферой «чистой экономики» и полностью выводятся из компетенции народных представителей. То, что раньше можно было решить голосованием, теперь отдано на откуп «невидимой руке рынка». На практике, разумеется, решения принимаются не «невидимой рукой», а по-прежнему вполне конкретными людьми, заседающими в правлениях крупных компаний, но теперь уже освобожденными от какой-либо ответственности по отношению к гражданам. По существу мы видим сохранение бюрократической вертикали контроля и власти, но уже лишенной большей части демократических элементов.

На смену гражданской ответственности приходит в лучшем случае коммерческая «прозрачность», предполагающая доступ к информации не для всех людей вообще, а исключительно для заинтересованных лиц — акционеров, пайщиков и т. д. В свою очередь, в качестве субъекта принятия экономических решений гражданин вытесняется акционером. Идеология демократизации капитала предполагает превращение всех или почти всех в акционеров, пайщиков и инвесторов, что создает в перспективе — по крайней мере, на Западе — своего рода культуру корпоративного псевдо-гражданства. Через пенсионные фонды, личные инвестиции, покупку акций и облигаций рядовой гражданин привязывается к корпоративному миру тысячами нитей. Однако он тут же обнаруживает, что новая связь с корпорациями ни по своим принципам, ни по своей практике не имеет ничего общего с прежней гражданской связью между ним и демократическим государством. Принцип демократии предполагал простоту, прямоту и равенство. Большая часть процедур была прямая — выборы, референдумы, публичные дискуссии. И даже там, где представительная демократия предусматривала делегирование полномочий, она не предполагала фактического отчуждения гражданами своих прав в пользу «народных представителей».

Напротив, корпоративное псевдо-гражданство предполагает исходное неравенство. Равны между собой не люди, а деньги. Соответственно, люди принципиально неравны, поскольку представлены в системе разным количеством денег. Но отличие состоит не только в этом. В условиях крайней иерархизированности корпоративных структур, сложности взаимосвязей между участниками хозяйственного процесса и постоянного изменения рыночных факторов, рядовой акционер не может не только непосредственно осуществлять свою волю (такой возможности часто нет и у гражданина в демократии), но и не способен даже оценивать происходящее, принимать решения, вырабатывать оценки и позиции.

Либерализация экономики создала возможность для выхода корпораций на мировой уровень в беспрецедентных ранее масштабах. Возникли транснациональные корпорации. Бесспорно, капитал стремился к интернационализации с момента своего возникновения. В XIV веке итальянские банки имели конторы в Лондоне и городах Фландрии, Московская компания вела дела с английской королевой Елизаветой и русским царем Иваном Грозным, Строгановы в XVII веке уже держали офис в Амстердаме. Но транснациональные компании не ограничиваются работой в международном масштабе, они пытаются напрямую определять правила игры, ставя себя выше демократических институтов, ограниченных «устаревшими» национальными рамками. Впрочем, новый порядок, ставящий транснациональные компании над законом и выше закона, сложился не сам собой, а стал результатом вполне осознанной и последовательной работы, проводившейся политической элитой на уровне национальных государств. Реванш правящих элит по отношению к массам, которые добились чрезмерных — с точки зрения верхов — уступок, происходил постепенно и принимал форму дерегулирования, отмены контроля над капиталом и интернационализации принятия решений. Последнее означало, что наиболее важные решения должны приниматься на уровнях, куда не могут дотянуться подконтрольные населению государственные институты и гражданское общество. Это отнюдь не означает, что национальные политические и бюрократические элиты оказываются отстранены от принятия решений. Они как раз включены в процесс! Но участвуют в нем за счет неформального взаимодействия с элитами корпоративными, на новых «наднациональных» площадках, где сами они оказываются за пределами гражданского контроля и отчетности.

Парадокс начала XXI века может быть сформулирован так: слабые государства — сильные правительства. Власть — как систему принуждения меньшинства по отношению к большинству — никто не собирался отменять или ослаблять. Отменяется только ответственность.

Демонтаж механизмов гражданского участия, вопреки представлениям традиционной политической науки, не сопровождается сегодня подавлением личных свобод, установлением цензуры, ограничением права на передвижение или индивидуальными репрессиями. Связь между свободой и демократией, считавшаяся самоочевидной для мыслителей XVIII и XIX веков, сегодня разорвана. Общество развивается в условиях свободы, но при отмирающей демократии. Крах Советского Союза и установление либеральных политических институтов в России — чем не доказательство торжества свободы? Да, либеральные институты в России (если верить интеллектуалам) не работают. Или работают не так, как на Западе. Или, если уж говорить честно, работают примерно так же, как и на Западе, но не так, как нравится интеллектуалам. Если считать, что критерием демократии является наличие многопартийной системы и существование легальной оппозиции, то у нас всё в полном порядке. По всему миру наблюдается такой же прогресс. Даже жестокие репрессивные режимы, систематически убивающие собственных подданных за малейшую провинность или вообще без всякой причины, теперь редко решаются формально запрещать оппозиционные партии и сажать в тюрьмы их лидеров. Никогда еще в мире не было такого количества правителей, получивших свой мандат на основе состязательных выборов с участием оппозиции. Однако трудно найти в истории период, когда выборы так мало решали, а население относилось к ним со столь откровенным цинизмом.

Разумеется, в разных странах имеет место разный уровень деградации демократических институтов. Но интеллектуалам, сетующим на недемократическую практику в нашем Отечестве, стоит повнимательнее приглядеться к Европейскому Союзу, где бюрократические структуры и политические элиты систематическими усилиями создают себе совместную площадку, полностью свободную от контроля со стороны избирателей. Возникающая на этом уровне круговая порука блокирует любые попытки пересмотра принятых решений, даже если они находятся в вопиющем противоречии с мнением подавляющего большинства населения. А сами решения представляют собой итог закулисных переговоров внутри бюрократической олигархии и лоббистов от бизнеса.

Ссылка на «общее мнение» и «общеевропейское большинство» является постоянным аргументом, а порой и формой шантажа, с помощью которого власти оказывают моральное давление на граждан, лишая их политической инициативы и заставляя отказываться от суверенитета. Плюрализм партий тоже давно превратился в фикцию. Различия между ними стали понятны лишь специалистам-политологам, да и то не всем. Связь партии и ее сторонников в лучшем случае — как у болельщиков со «своей» спортивной командой.

«Круговая порука мажет как копоть», — писал когда-то Илья Кормильцев. Это было сказано про советскую систему. Увы, к нынешней либеральной вроде-бы-демократии это относится ничуть не меньше.

В подобной ситуации отчуждение масс от политических институтов само по себе не только отнюдь не свидетельствует об ослаблении демократического потенциала общества, но, напротив, демонстрирует его силу. Люди не верят в демократию не потому, что хотят жить при тирании, а потому, что понимают — на деле никакой демократии нет, всё обман, фикция, издевательство.

Однако вакуум доверия, окружающий институты формальной демократии, может быть преодолен не только за счет прогрессивных народных инициатив, но и за счет развития реакционных движений. Избиратели реагируют на происходящее возрастающей апатией, которая, впрочем, время от времени нарушается появлением новых политических сил, бросающих вызов истеблишменту в целом. Эти силы, однако, чаще оказываются популистскими, ультраправыми и неофашистскими, нежели левыми, или прогрессивными, или демократическими.

Ультраправая «альтернатива» уже превратилась в реальность для целого ряда европейских стран. Показателем могут быть выборы в Австрии, где крайне правые получили в 2008 году 29 % голосов, став если не самой крупной, то, безусловно, самой динамичной политической силой страны. Резкий подъем влияния ультраправых можно было наблюдать на протяжении 2000-х годов в некоторых землях Германии, в Голландии, Италии и других странах. Популярность подобных идей неуклонно возрастает в странах Восточной Европы, причем там они все больше проникают в идеологический «мейнстрим», меняя наши представления о допустимом и недопустимом в «приличном обществе».

Фашизм — детище свободного рынка. Он возвращается с растущей неудовлетворенностью плодами рыночной свободы. Кризис нынешней модели капитализма, развернувшийся по всему миру в середине 2008 года, поставил вопрос еще острее. Ведь издержки свободного рынка приходится исправлять за счет вмешательства государства. И чем более «свободным», неконтролируемым и неуправляемым был рынок в течение предшествующего периода, тем более тяжеловесным, массивным и жестким должно быть корректирующее его результаты государственное вмешательство.

На фоне кризиса национальное государство внезапно оказывается единственно возможной и необходимой основой для восстановления экономики. Однако встает вопрос о том, каким будет это государство, на основе каких принципов и в чьих интересах оно будет осуществлять свое вмешательство? Опыт Великой депрессии показал, что ответом на кризис рынка может быть как либеральный прогрессизм «нового курса» Ф. Д. Рузвельта, так и политика «Народного Фронта» или, напротив, фашистский тоталитаризм.

Кризис начала XXI века грозит оказаться не менее масштабным, продолжительным и острым, нежели Великая депрессия 1929–1932 годов. Хуже того, глобальный финансовый кризис 2008 года уже превзошел показатели биржевого краха 1929 года, точно так же, как спасительные меры по огосударствлению финансовых институтов, предпринятые правительствами по всему миру — от России до США, — оказались беспрецедентными. Эти меры, однако, показали не только значение и необходимость государственного вмешательства, но и полное отсутствие механизмов гражданского контроля за действиями государства. В сложившихся обстоятельствах огосударствление экономики служит ровно тем же целям и интересам, что прежде — разгосударствление. Иными словами, речь идет о спасении корпоративных элит за счет общества. На сей раз спасать их приходится от самих себя, точнее — от результатов собственной деятельности, но социальная сущность политики от этого не меняется.

Ключевым вопросом для будущего демократии является социальная (в широком смысле — классовая) природа власти. Государственная власть упорно старается представить себя исключительно технической структурой, осуществляющей «объективно необходимые» меры в рамках «узкого коридора возможностей». Дискуссия сводится к минимуму, объективный смысл проводимых мер не обсуждается.

Однако кризис — хороший учитель. Он заставляет людей задавать вопросы. И если в конце кризиса мы увидим все же не торжество тирании, а восстановление демократии, то произойдет это благодаря борьбе за экономическую политику государства.

Нравится нам это или нет, но человечество вступает в новую эпоху конфликтов, кризисов и революций, в ходе которой нам предстоит увидеть разрушение значительной части привычного мира и возникновение нового. Крушение коммунистических режимов в 1989–1991 годах было не концом современной политической эволюции, а лишь концом истории ХХ века.

Торжество демократии и свободы совершенно не гарантировано, более того, оно в высшей степени проблематично. Формула Розы Люксембург «социализм или варварство» приобретает в наши дни зловещую актуальность, особенно на фоне позорной деморализации сторонников социализма и, в более широком смысле, левого движения.

Однако, если даже будущее свободы остается под большим вопросом, у нас остается достаточно оснований, чтобы верить в него и не терять надежду. Перспективы демократии спорны, туманны, но они есть. Кризис создает новые опасности, открывает перед нами новые возможности, но самое главное — налагает на нас беспрецедентную ответственность. Мы не просто обязаны повторять заклинания о своей приверженности ценностям свободы, просвещения и социальной справедливости, но действовать ежедневно, защищая и утверждая их.

В завершающей части «Фауста» Гете вложил в уста своего героя знаменитые слова: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой». Самое главное здесь не жизнь и свобода сами по себе, а то, что защищать их приходится постоянно, ни на минуту не успокаиваясь.

Именно в этом главный принцип демократизации, вокруг которого разворачивается историческая борьба нашего времени.

Альфа-самцы

Унизить, завиноватить, обидеть

Михаил Харитонов

— Я ща умру, — прошептала Ирочка и промокнула декольте мятой распечаткой.

Я тоже не мог. Во мне тогда было около девяноста кеге живого веса при росте в метр семьдесят. А в комнате стояла сущая баня: шли последние дни отопительного сезона. Советская власть тогда уже кончилась, но институт еще жил, и топили по графику, — а потому в институтских батареях урчал крутой кипяток.

Теоретически можно было бы открыть окно. Но тогда Нина Евгеньевна устроила бы истерику, а это было еще хуже.

Нина Евгеньевна была, что называется, мымрой. Такой, знаете ли, типичной — вплоть до заколки в седых волосах. Как и полагается мымре, она мерзла. Мерзла она все время, но особенно почему-то в жару. В таких случаях она самолично закрывала все окна, предупреждая сквозняки, и еще потом долго, с чувством прокашливалась и проперхивалась в своем закутке, зло зыркая окрест.

Нечего и говорить, что Нина Евгеньевна не вызывала у меня добрых чувств. Она их ни у кого не вызывала. Но претензий к ней ни у кого тоже не было — потому что непонятно было, как их предъявить. В самом деле, ну что тут криминального, что человек мерзнет.

Еще запах. Он всегда шел из ее угла — не всегда сильный, но, как бы это сказать, проникающий. Особенно мучилась Ирочка, у нее был хороший нюх. Запах чуяли и другие, но по советской привычке уважали старость.

Я со вздохом придвинул к себе лоток с распечатками, настраиваясь на долгую муторную возню. Тут со стола ящеркой соскользнула ручка и радостно убежала в неудобное место.

Другой у меня не было, и я полез за ней.

Мне никогда не приходило в голову заглядывать под стол Нины Евгеньевны. Но тут, корячась и пытаясь достать упавшее, я волей-неволей кинул взгляд в том направлении.

Я увидел тощие старушечьи ноги в кремовых колготах, болтающиеся в воздухе. И то, из чего они были извлечены, — измызганные женские меховые ботинки, заботливо пододвинутые к самой батарее.

От них-то и воняло.

∗∗∗

Сапог, раздавливающий человеческое лицо. Дикий крик истязуемого. Хруст французской булки во рту палача, хруст затылочной кости очередной его жертвы. Станицы, пылающие четвертые сутки, и черные тени карателей в языках пламени. Огонь, веревка, пуля и топор. Вот примерный набор образов, который возникает в уме при слове «тоталитаризм». Или «тирания».

Дальше начинаются различия, даже в рамках советского опыта. Человек интеллигентный вспомнит передовицу «Правды», хрипящий приемник с настоящей правдой внутри, заглушаемый проклятым режимом, и недоступность булгаковского зеленого томика. Человек попроще — очереди за колбасой, мокрую авоську, ну и какую-нибудь первомайскую демонстрацию. Старый опер проворчит под нос, что «зато порядок был», а какой-нибудь академик, доживающий свой век на даче с протекающей крышей, встрепенется и скажет, что синхрофазотроны тогда строили отменные и на телескопах не экономили, равно как и на зарплате людей науки, не то что сейчас. А историк достанет какие-нибудь свои бумажки и начнет долго и нудно доказывать, что советский строй по-настоящему тоталитарным не был никогда, и ведь докажет, зараза.

Тем не менее, примем свой опыт за точку отсчета — у нас нет другого. Для человека, сделанного в СССР, «тирания» — это примерно те порядки, которые существовали в его стране «при Сталине», в Германии — «при Гитлере», а также то, что описывается у Замятина и Оруэлла, которых все читали в перестройку и еще помнят. Еще некоторые считают «тиранией» чилийскую пиночетовщину и какие-то африканские режимы, названия которых в памяти обычно не сохраняются, но вот вроде был такой то ли Иди Амин, то ли Бокасса, так он вообще людоедствовал. А, и еще Пол Пот с этим, как его, Иенг Сари — тоже. «Вот как-то так».

Это все, однако, мы знаем из газет и по воспоминаниям. Однако мало кто избежал опыта личного, бытового столкновения с тем, что можно назвать «тирания». Например, на работе или в семье — выражение «офисное рабство» не требует расшифровки, как и эпитет «домашний тиран» в адрес папашки, распускающего руки, или, того лучше, мамаши, регулярно срывающейся на детишек. Или какой-нибудь детский садик, где иной раз творятся вполне ужасные вещи, именно что из той самой серии.

Таким образом, тирания — штука не экзотическая, а очень распространенная, бытовая. И изучать ее нужно хотя бы поэтому.

Обычно «тиранством» и прочими такими словами называют злоупотребление властью, причем не всякое, а вполне определенного свойства. Власть — такая хитрая штука, что ей можно злоупотреблять очень по-разному. Например, большой начальник, продающий государственные секреты или предающий национальные интересы за бочку варенья и корзину печенья, властью, конечно, злоупотребляет, но в тирании не замешан. Взяточник — плохой человек, но не тиран. Просто ленивый правитель, кладущий под сукно жалобы и челобитные, — скверный, конечно, тип, но никак не черный властелин.

С другой стороны, не всякий облеченный властью человек, творящий насилие, — тиран. Даже если он убийца или организатор этого дела. Власть может пропустить через мясокрутку толпы и толпы, при этом не считаясь тиранической. Например, на войне за свободу. Или в ходе борьбы с преступным элементом. Или по требованию широкой общественности, жаждущей расправы, — например, многие процессы над ведьмами шли под давлением народных масс, одержимых суеверием. «Да мало ли».

Если же мы склонимся к тиранству бытовому, то и здесь увидим то же самое. Не всякий жестокий начальник — тиран. Классический пример приводили еще древние греки: врач связывает больного и без наркоза отпиливает ему конечность, тот орет, ему больно — но врач не тиран, он пытается спасти больному жизнь. Или тренер, который орет на мальчишек, а то и раздает подзатыльники, — но он опять же не тиран, он их учит.

Вся штука — в словечке «зло». Не просто употребление власти, сколь угодно жесткое, а злоупотребление. Превышение или извращение — это уж как кому угодно.

Извините, а вот тут придется обратиться к биологии и этологии. Сейчас публику этим добром перекормили — но в данной теме без этого ну просто никак, слишком уж тут вытарчивает зверюшечья часть человеческого естества. Извините за подробности.

Итак. Доминирование — это категория биологическая и к управленческим задачам отношение имеющая малое и незначительное. Доминант в животном мире — это тот, кто первый ест самые сладкие куски и трахает всех самок, какие ему понравятся. Нужно доминирование не для того, чтобы доминант кем-то или чем-то управлял, а для нужд естественного отбора, — он самый крепкий и здоровый, иначе не был бы доминантом.

Подчеркиваем еще раз. Доминирование нужно именно для отбора — чтобы самый крепкий и здоровый, крупный и сильный и вообще «приспособленный» оставил после себя максимальное количество потомства. Другим тоже достается немножко секса — ну чтобы сохранить какое-то количество других генетических наборов в случае резкого изменения условий. Это создает иерархию. Самые худшие потомства не оставляют и выбывают из игры. Все, как говорится, по Дарвину.

Но это нужно не самому доминанту. Это нужно роду как совокупности генов. И не социуму, не популяции. Популяции — то есть совокупности живущих здесь и сейчас живых существ — вся эта борьба нафиг не сдалась. Им лично вся эта система только портит жизнь, причем всем. Низшие страдают от недотраха и побоев тех, кто выше в иерархии. Те, кто выше, вынуждены все время тратить усилия на то, чтобы не скатиться вниз. Самый верхний альфа-самец всю жизнь кладет на то, чтобы отстоять свой статус, — в результате довольно часто на еду, самок и прочие удовольствия у него банально не хватает времени, а все сливки слизывает какой-нибудь второй или третий. И все это — сплошной стресс. Так что если бы не всякие специальные гормоны и рефлексы, отвечающие за стремление к доминированию, никто бы этим не занимался. А жили бы мирно и дружно.

Более того. С точки зрения все той же выживаемости мирный и дружный внутри себя коллектив — ну, стадо, стая, называйте как хотите — имеет куда большие шансы на выживание, чем разрозненные одиночки, сходящиеся только для того, чтобы подраться и выяснить, кто главнее. Так что социальность тоже оправдана эволюционно — до того предела, где уже начинается вырождение.

Таким образом, род (то есть цепь предков и потомков) и социум (единство живущих) имеют прямо противоположные интересы. Род заинтересован в интенсивном отборе удачных генов, то есть в непрестанной грызне их носителей, находящихся вместе только для того, чтобы каждый старательно мешал другим размножаться, а то и жить. Социум же стремится превратиться в стадо, нет, лучше — в рой, слипшийся в единое целое и совместно направляющийся к цели.

Есть живые существа, выбравшие родовой принцип. Самые совершенные хищники на земле — крупные кошки — терпеть не могут друг друга. Сходятся они только для того, чтобы поделить охотничью территорию или предъявить права на самку. По сути это антисоциум.

Есть и другие, выбравшие рой. Летит какая-нибудь саранча, вся в едином порыве, и что можно сделать миллиону кузнечиков? А в некоторых случаях на пересечении интересов рода и социума возникает такое интересное явление как власть.

Власть — это последнее и самое интересное изобретение эволюции. А именно, это механизм разрешения извечного конфликта рода и социума.

Обычно власть понимают как способность вести за собой. Слова типа «вожак» или «вождь» в этом отношении более чем красноречивы. На самом деле, конечно, это еще не власть. Это то, что называют «лидерством». Порождается оно, собственно, не желанием подчиниться лидеру, а напротив, попользоваться его умом и интуицией. Зверюшки бегут за той зверюшкой, которая знает, где есть еда и где спрятаться от опасности. Лидерство начинается там, где зверюшка, за которой бегут, начинает этим пользоваться в своих интересах. Но в любом случае: власть — это не тот, кто впереди, и не тот, кто сверху. Быть властью значит быть центром, серединой.

Объясним, что мы имеем в виду. Цель власти — предотвращение дурных последствий родовых конфликтов, ведущихся из-за доминирования. Власть останавливает «войну всех против всех», которая начинается, как только социальное начало ослабевает и все начинают бросаться друг на друга, выясняя, кто главнее. Властью является тот, кто может прекратить конфликт, растащить уже готовых вцепиться друг в друга, ощетинившихся, набычившихся или ощерившихся доминантов.

Представьте себе: два молодых волка стоят над добычей, вот они припали к земле и готовы вцепиться друг в друга. Подходит вожак стаи. Грозно рычит. И каждый понимает — в случае чего ему достанется. И они расходятся.

Вожак оглядывается вокруг. Он только что доказал стае, что умеет разделять и устанавливать мир. Ну и подтвердил свое право на добычу.

Власть завоевывается силой, а удерживается авторитетом. Авторитет — это как раз и есть та самая способность удерживать мир. В дальнейшем из этой самой способности вырастает понятие справедливости — но это уже очень дальний свет.

Нет, власть не уничтожает иерархию и доминирование совсем. Она просто делает разборки менее кровавыми, и социум от них не страдает. Но внутри — все то же самое: кто-то хорошо ест и оставляет обильное потомство, а кто-то не очень.

Теперь перейдем от вожаков к вождям, а от зверюшек четвероногих — к двуногим.

Человеческое общество отличается от стай и стад своей невероятной сложностью. Какие-нибудь стада могут насчитывать хоть десятки тысяч голов, но устроены они очень просто: впереди бежит бык, за ним все остальные. А вот десять тысяч человек могут, к примеру, построить государство — маленькое, но настоящее.

Эволюция политических систем от примитивных племен до брюссельской бюрократии — увлекательнейшая тема, ей посвящена огромная литература. Но в основе лежит все то же самое: власть связывает, ограничивает родовое желание доминирования. Насколько ей это удается — настолько она и власть.

Из этого следует довольно многое. Например, то, что право господина властвовать упирается в его право судить подвластных, — читай, разрешать их конфликты. Или — что союз правителя и народа против аристократии есть явление практически неизбежное. И много чего еще следует, о чем написано в разнообразных книжках разной толщины и вычурности.

А вот теперь — к тиранству.

Как мы уже говорили, доминирование — вещь неприятная и иногда очень некрасивая. Но она естественна, а значит, безобразие ее умеренное. Власть тоже не всегда красива и не всегда справедлива, что да то да.

Но тиранство же является неестественной формой доминирования и извращением самой идеи власти.

Мы уже сказали, что власть завоевывается силой и удерживается авторитетом. Значит, для того, чтобы ее получить, нужно быть сильным, а также убедительным.

Но есть и другой путь. Не самому быть сильным, а сделать слабыми других.

В дикой природе такое почти невозможно. Но у человека есть, извиняюсь за выражение, разум. Перед которым можно поставить такую задачу.

Самый простой способ лишить людей силы — это начать им гадить, по-мелкому или по-крупному. Систематически и целеустремленно, причем желательно так, чтобы они не могли убежать или возмутиться. Чтобы все их силы уходили в песок. И вот тогда над ними можно доминировать, не имея на это ну никаких данных.

Я начал этот текст с примера мелкого бытового садизма. На самом деле встречаются исключительно изобретательные гниды, умеющие подручными средствами превратить жизнь ближних в ад. И делается это именно ради доминирования: сильные взрослые люди оказываются жертвами какой-нибудь гнусной старухи. Впрочем, такие не брезгуют и куражом над детьми. Сколько садисток работает в детских садах и начальных классах средней школы, и сколько их каждый день тешит свое чувство превосходства, унижая и запугивая мальчиков и девочек, которые не могут даже понять, что с ними делают, а главное, зачем!

Это что касается силы. А есть еще и тема авторитета.

Тут все то же самое. Если человек не может приобрести авторитет, он старается расчесать в ближних его противоположность — а именно, чувство вины.

Про манипуляции этим замечательным чувством написаны, опять же, пухлые тома. Тут тоже есть своя наука и свои приемы. Люди внушаемы, и им всегда можно заморочить голову, завиноватить — что и проделывала та же самая Нина Евгеньевна со своим кашлем и перханьем.

А теперь последнее. Как ни странно, но большая, серьезная тирания — от которой стонут государства и народы — обычно построена на тех же самых принципах. Первое и главное, что делает любой дорвавшийся тиран — это всячески ослабляет народ, делая его жизнь невыносимой, а также разными способами внушая ему чувство вины, долга и прочую сустель и погреботину, неважно, какую именно.

Не буду приводить примеров, за недостатком места. Просто вспомните собственную жизнь — особенно в те моменты, когда вам казалось, что над вами издеваются. Так вот, вам это не показалось — над вами действительно издевались, причем сознательно. Били — и плакать не давали.

∗∗∗

— Мы не освобождали Европу, а оккупировали ее, и до сих пор не принесли покаяния за танки в Праге... — бубнило из телевизора.

Я пытался подключить к своему компьютеру сетевой кабель, но не мог найти гнездо.

— ...последнее убежище негодяев, как сказал Лев Толстой, отлученный от це... — продолжало литься из телика.

— Надя, ну выключи эту дрянь, — попросил я.

— Ну минуточку, — жалобно сказала супруга, — сейчас новости будут.

В этот момент кабель выскочил и змейкой юркнул под стол.

Мне никогда не пришло бы в голову посмотреть на экран телика. Но тут, корячась и пытаясь достать упавшее, я волей-неволей кинул взгляд в том направлении.

В телевизоре вещала старуха, удивительно похожая на Нину Евгеньевну — только одетую в другие тряпки. Старуха самозабвенно вещала что-то о нашей неизбывной вине перед каким-то малым народом.

Я втянул носом воздух и покрутил головой, разгоняя наваждение.

Мне почему-то очень захотелось открыть окно.

Мучители

Допрос в Петергофе

Наталья Толстая

Многих молодых филологов, особенно девушек, привлекает работа гида-переводчика. Посмотреть со стороны — хорошая работа. Ваша трудовая деятельность протекает в музеях, парках и дворцах, по-научному — в дворцово-парковых ансамблях. Обедаете в хороших ресторанах вместе с туристами, а вечером бесплатно смотрите концерт казачьей песни и пляски. И платят за труды вполне прилично. Но сколько в этой работе невидимых миру слез...

Начнем с того, что надо окончить курсы гидов-переводчиков и сдать экзамены по каждому музею, а их в Питере десятка полтора. Гид обязан знать все. Экзамены сдаются на двух языках: на русском и на том иностранном, которым вы владеете. Курсы гидов стоят дорого. А стоимость лицензий на право водить экскурсии? Сколько музеев, столько и лицензий. Ну, хорошо, окончил курсы — оплатил, получил лицензии — оплатил. Теперь можно спокойно работать? Нет, голубчики. Вам придется каждый год продлевать ваши лицензии и платить за десять синих штампов тысяч двадцать, не меньше. А ведь турист может и не приехать или достаться не вам. Туристов с каждым годом все меньше и меньше. Свыклись, куда деваться. Но есть один дворцово-парковый ансамбль, которому хочется дожать гида, повозить мордой об стол — Петергоф.

Каждую зиму извольте явиться в дирекцию Петергофа и сдать экзамен, иначе водить экскурсии вам не дадут. Зачем гидов гоняют каждый год сдавать экзамен, понять невозможно. По-видимому, это доставляет удовольствие дирекции музея-заповедника. В тесном коридорчике толпятся гиды, старые и молодые, обоих полов. Молодежь лихорадочно листает брошюры и справочники, старые кадры относятся к экзамену философски: его в принципе нельзя сдать. Смотрите сами. В Петергофе — около двадцати музеев (каждый год открывают новые!), семь парков. Вас могут спросить — и спрашивают — про любую статую этого гигантского комплекса, про любой из сотни сервизов, выставленных в бесчисленных столовых и спрятанных в запасниках. Сколько чего было при Петре, сколько немцы уволокли, сколько осталось.

— Расскажите про шняву «Мункер» из музея императорских яхт.

— Перечислите подарки от персидского шаха, хранящиеся в музеях Петергофа.

— Напомните историю появления Тафельдекерской и Кофишенской, пристроенных к Ассамблейному залу.

— Сколько в заповеднике «Петергоф» скульптурных групп на тему «Амур и Психея»? Покажите на схеме, где они находятся.

— Расскажите про мифологические сюжеты плафонов Большого Петергофского дворца.

— Кто автор полотна «Девушка с собачкой»? А полотна «Девушка, оглянувшаяся назад»?

Голову даю на отсечение, что сами сотрудники музея не смогут ответить на вопросы, которыми нас терзают. Ведь один работает в Музее игральных карт, другой — в Музее царских велосипедов, третий — во дворце Марли. Свою территорию они, конечно, изучили, а гидов-переводчиков на ритуальном январском экзамене гоняют по всему полю. Бывали случаи, когда иногородние студентки не знали элементарных вещей, и их ответы становились легендами. Но это единичные случаи.

— Что символизирует Самсон, раздирающий пасть льву?

— Лев — это нацистская Германия, а Самсон — советский народ-победитель.

— Как переводится название петровского дворца «Монплезир»?

— «Монплезир» в переводе с немецкого означает «маленький домик».

Всем известно, что летом гид едва успевает за отведенные два часа пробежать по парку, а потом, после схватки с другими гидами, прорваться в Большой дворец и, подгоняемый осатаневшими служительницами, протащить туристов по анфиладе, желательно без потерь.

Я каждый раз с содроганием думаю о предстоящей экскурсии в Петергоф. В Петергоф, как и в Эрмитаж, хотят все иностранцы. Автобус тащится туда два часа: пробки. В пробках можно рассказать иностранцам про нашу жизнь, про свою семью, про размер пенсии и размер кухни. Они любят бытовые подробности. При советской власти все было строго, не забалуешь: гиды получали инструкцию, что говорить по дороге на Петродворец, как он тогда назывался. Едем мимо Кировского завода — раскрывай тему «Достижения ленинградской промышленности», пошли кварталы хрущевских пятиэтажек — переходи к теме «Массовое строительство жилья для народа», показались поля, пестрые от студентов, занятых уборкой морковки, — самое время для доклада «Пригородные хозяйства и обеспечение города продовольственными товарами». И никакой отсебятины.

В Нижний парк не попасть иначе, как через узкий коридор, образованный стоящими впритык ларьками со всякой дрянью для туристов: матрешки с лицами Грызлова и Аршавина, лапти, облепленные значками с дедушкой Лениным, ожерелья из поддельного янтаря, банки с якобы черной икрой... Просишь: не останавливайтесь у ларьков, вас облапошат. Нет, застряли, меряют косоворотку с надписью на груди «КГБ бессмертен». Ну, все, мне их, сорок человек, больше не собрать, прогулка по парку отменяется, будем смотреть на фонтаны с высокой галереи. Наконец, иностранцы оторвались от ларьков. Пересчитываю. Троих не хватает. Кто-то видел, как старая дама пошла искать туалет, а супружеская пара увязалась за другим гидом. Пеняйте на себя, я вас еще в автобусе предупреждала, при свидетелях.

У входа в Большой дворец — грозная толпа. Гиды нервничают, бегают вдоль очереди с выпученными глазами, пересчитывают своих. Красномордый охранник (берет пятьсот рублей за то, чтобы впустить группу через черный ход) орет через мегафон: «Все отошли от крыльца! Гидам приготовить лицензии в открытом виде!» Всегда находится среди гидов юморист, который вскрикивает время от времени: «В очередь, сукины дети, в очередь!» Наконец, вошли. Туристы радостно загалдели: попали все-таки во дворец. Тут же получают отповедь от контролерши: «Молчать! Вы куда пришли? На базар? Вы у себя дома тоже орете в музеях? Кто у вас гид? Гида возьму на заметку, еще раз услышу, что ваши туристы нарушают порядок, отнимем лицензию!»

Бедные иностранцы ничего не поняли, но сразу притихли. Началась экскурсия. Я не могла отойти от стресса и от мыслей о недостаче — трех пропавших туристах. В Большом дворце есть залы, где даже двадцать человек помещаются с трудом, сзади напирают, впереди группа забаррикадировала вход.

Метод у экскурсовода простой: рассказывай о том, что туристы видят перед собой. Заранее ничего не говори, не воспринимают. Сколько раз я попадалась на том, что в ожидании, пока меня пустят в следующий зал, живописала, какой сейчас мы увидим замечательный комод маркетри, сделанный крепостным мастером. Входим, а комода и след простыл. Увезли на выставку, или на реставрацию, или в подмосковную усадьбу. Бывает еще хуже. Стою в тронном зале, где я проводила экскурсии тысячу раз, передом — к туристам, задом — к царскому трону. Разбуди меня ночью — я про этот трон прочту часовую лекцию. «Перед вами трон начала XVIII века. Кресло вырезано из дуба, позолочено и обито красным бархатом с галунами. На верхней части спинки трона вы видите полковые знамена, трубы и барабаны, а массивные ножки заканчиваются в виде звериных лап». Слышу ропот, оглядываюсь, а трона нет. Сорок лет тут стоял, а теперь — шиш. Куда он делся, не говорят: государственная тайна.

Добрались, наконец, до Туалетной. Здесь можно перевести дух и, стоя перед парадным портретом Елизаветы художника Ван-Лоо, рассказать иностранцам, чем прославилась наша царица, ответить на вопросы. Вдруг передо мной возникает дама, вся как божия гроза, на груди табличка «старший методист».

— Здесь нельзя рассказывать про Елизавету!

— Почему???

— Потому что задерживаете другие группы. Делаю вам замечание. Три замечания — лишаетесь лицензии.

— Где же мне рассказывать про Елизавету, как не перед ее портретом?

— Рассказывайте в автобусе.

Старший методист понеслась дальше по дворцовой анфиладе, раздавая методические указания гидам-переводчикам, которые после выволочки покидают дворец или в истерике, или в ступоре.

Кончается туристский сезон, умолкают петергофские фонтаны, облетают деревья, пустеют парки. Но волны Финского залива по-прежнему бьются о мраморную балюстраду, из павильона Монплезир все так же виден Кронштадт, а подобревшие местные экскурсоводы сидят на лавочках перед своими дворцами-музеями и ловят последние лучи осеннего солнца.

Вот тогда и приезжайте в Петергоф.

Гелиогабал

Тинейджеровский беспредел

Аркадий Ипполитов

«Так закончил Гелиогабал, без эпитафии и гробницы, но с ужасающими похоронами. Он умер трусливо, но открыто взбунтовавшись; и такая жизнь, увенчанная такой смертью, мне кажется, не нуждается в заключении».

Так Антонен Арто заканчивает свое страстное повествование об императоре Гелиогабале, полное раскаленного солнца, божественных сирийских камней, пыли, пота, спермы и менструальной крови. Гелиогабал, предупрежденный своей матерью Юлией Соэмией о том, что гвардия ему изменила, выступив на стороне Александра Севера, его двоюродного брата, и разыскивает его по всему дворцу, в панике бежит куда глаза глядят сквозь императорские сады и пытается укрыться в сточной канаве, полной экскрементов. Разъяренные гвардейцы вытаскивают его из нечистот, раздирают на нем одежды, перерезают горло ему и его матери, кромсают их тела мечами, бросают на телеги и тащат через весь город при свете факелов среди беснующейся улюлюкающей толпы. Истерзанные тела покрыты запекшейся коростой из грязи, крови и дерьма, толпа неистовствует, она ненасытна в своей жадности, мучить убиенных и осквернять их уже больше невозможно, и толпа, чтобы поставить точку в своей ярости и своем веселье, пытается просунуть тела в сливное отверстие римской клоаки. Плечи Гелиогабала слишком широки, его тело не пролезает, толпа визжит и копошится вокруг него, факельщики пытаются осветить тело императора, чтобы все насладились зрелищем, трупу отсекают руки, просовывают в люк обезображенный торс, уже почти не кровоточащий, потом бросают отрубленные руки, потом проталкивают тело его матери, Юлии Соэмии. Тела изрезаны и обескровлены, они плюхаются в жижу подземной канализации, легко всплывают, и сточные воды несут их в Тибр. Тело Гелиогабала плывет по Тибру, через весь Рим, волны реки уносят его к морю, рядом с телом плывут отрубленные руки, чуть поодаль — тело его матери. Средиземноморские волны ласково укачивают трупы сына и матери, смывая с них остатки крови и нечистот, и солнце, взойдя утром, еще успевает последний раз взглянуть в открытые глаза императора, истово ему поклонявшегося, принявшего имя Гелиогабал в честь солнечного бога Гелиоса-Ваала, успевает взглянуть на его искореженный труп и попрощаться с ним, пока морские рыбы объедают останки плоти с его скелета, быстро погружающегося на дно. Было же Гелиогабалу в это время восемнадцать лет от роду.

Чудная смерть, чудная сцена, достойная кинематографического гения Мела Гибсона. Уж Мел Гибсон сумел бы двойной бифштекс из Гелиогабала и Юлии Соэмии полить кетчупом столь изобильно, что кассовые сборы его гамбургеру были бы обеспечены. Антонен же Арто, закончив свою книгу о Гелиогабале, отправился в психиатрическую больницу. А во время написания сидел в кафе «Куполь» и бормотал стихи, и рычал: «Я Гелиогабал, безумный римский император», и откидывал волосы с изнуренного лба, сверкал глазами, провозглашал грядущую революцию, всеобщую гибель и уничтожение мира. Вокруг же сидели друзья-интеллектуалы, вроде Анаис Нин и иже с нею, и восхищенно шептали: «О, да, да-да, ты — Гелиогабал, ты — безумный римский император», и пожирали влюбленными глазами вдохновенные черты прекрасного лица великого человека, и, затаив дыхание, ждали всеобщей гибели и уничтожения мира. Ждать, впрочем, оставалось не так уж долго, на дворе был 1933 год.

Мне очень симпатичен Антонен Арто и его книги, в том числе и «Гелиогабал», в которой есть много чего, помимо заготовок сценария для Мела Гибсона в соавторстве с Тинто Брассом, вроде описаний оргий, когда в момент исступленного пароксизма хриплые голоса их участников взвиваются до истеричного контральто, и выступает юный император, обнаженный, с золотым пауком на лобке, вонзающим свои лапки в его белую кожу, осыпанную золотой пудрой, так что при каждом движении на позолоченных чреслах выступают капли крови, и кружится в диком танце, увлекая за собой бесноватых кастратов, содомитов, вакханок, раздетых, растрепанных, в разорванных шелках, кольцах, браслетах, цепях и каменьях, и визжат как полоумные цитры, цимбалы, систры, флейты, тамбурахи и тамбурины, и везде — раздавленные розы и гроздья винограда, все спариваются всевозможными способами, вздымаются огромные фаллосы, специально отобранные со всей империи, и император, юный, белокурый, губастый, ползает на карачках среди всего этого драгоценного отребья, измазанный кровью, золотом, спермой и благовониями. Впечатляет, но как-то уж слишком гламурненько, прямо живопись Альма-Тадемы какая-то, и хочется сказать Антонену Арто: «Милый! Ну какой же ты Гелиогабал! Ну, посмотри на себя в зеркало, здесь же, в кафе Куполь. Ты — хороший и несчастный, у тебя лицо честного взыскующего истины интеллектуала среднего возраста, нервное и истощенное. А Гелиогабалу было четырнадцать, когда он воцарился, и восемнадцать, когда его в дерьме утопили. Твой папа не Каракалла, а простой марсельский обыватель. Ты лучше и чище. Успокойся, утри испарину с лица, не выдавай желаемое за действительное, и ну их к черту, всех этих тинейджеров с их нецеленаправленной гиперсексуальностью, всех этих Колдунов и Биланов, мы с тобою, мы — в Париже, не расстраивайся, все пройдет и Бог простит».

Что может быть слаще славы беспредела? Но надо же и разум иметь. Вот, например, Жан Жене, до чего отвязный был, а все же написал пьесу «Гелиогабал», да и сжег. Может, мальчишку стало жалко? Жан же все-таки большим гуманистом был, это видно по его описаниям детских тюрем и симпатии к арабским крошкам, оставшимся сиротами после израильских обстрелов. Гелиогабала тоже жалко, и это вовсе не парадокс из серии «бедный Гитлер».

Гелиогабал был внучатым племянником императора Септимия Севера и сириянки Юлии Домны. Его современник Геродиан так описывает его: «Был он в цветущем возрасте и красивейшим из юношей своего времени. Вследствие того, что в нем соединялись телесная красота, цветущий возраст, пышные одежды, можно было сравнить юношу с прекрасными изображениями Диониса. Когда он священнодействовал и плясал у алтарей, по обычаю варваров, под звуки флейт и свирелей и аккомпанемент разнообразных инструментов, на него более чем с обычным любопытством взирали прочие люди, а более всего воины, знавшие, что он царского рода, да и к тому же привлекательность его притягивала к себе взоры всех... И вот воины, часто бывая в городе, заходили в храм для поклонения и с удовольствием взирали на юношу». Вслед за Геродианом всем хочется воображать себе Гелиогабала красавцем, чему противоречат его изображения, представляющие толстогубого юношу с неправильными, почти негроидными чертами лица, обрамленного шапкой густых вьющихся, кажущихся белокурыми, волос. Его взгляд задумчив и тускловат, подернут дымкой аутизма. Красив ли он? Нет, только юн, похож на обреченного барашка. Дурень, Фалалей-переросток из села Степанчиково, так что понятно, что он «с упоением плясал, одеваясь в самые пышные наряды, украшая себя золочеными пурпурными тканями, ожерельями и браслетами, надев венец в виде тиары, покрытой золотом и драгоценными камнями. Одежда у него была чем-то средним между финикийским священным одеянием и мидийским пышным нарядом. Ко всякой римской и эллинской одежде он испытывал отвращение, говоря, что она сделана из шерсти, вещи дешевой; его удовлетворяли только шелковые ткани. Он выступал под звуки флейты и тимпанов, якобы священнодействуя в честь бога». Плясал, плясал и доплясался.

Кроме довольно нейтрального рассказа Геродиана, есть еще два жизнеописания Гелиогабала: Кассия Диона и Лампридия. Они-то и полны сенсационных подробностей, привлекших авторов позднего времени, контрастируя с безыскусным повествованием Геродиана. Упоительные ужасы сексуального разгула расписаны именно у них, и они столь увлекательны, что почти никто не пытался в них усомниться. Чего только стоит рассказ Лампридия о том, как Гелиогабал, самолично режиссировавший сцену суда Париса, изображал в ней Венеру, на глазах всего честного народа отдавая свою задницу кучеру, выбранному им на роль Париса. Это уж прямо пародия, пир Тримальхиона из «Сатирикона» Петрония. Даже тот, чье знакомство с мифологией ограничивается только внимательным прочтением «Мифов» Куна, и тот знает, что Венере Парису отдаваться было не с руки по политическим соображениям, и что она предпочитала Адониса или Анхиза. У Гелиогабала же было какое-никакое, но классическое образование, да и советники по мифологии имелись, так что такого глумления над образованностью он себе бы не позволил. Лампридию, писателю победившей христианской партии, было все равно, что Парис, что Анхиз, главное — скомпрометировать языческого выродка, к тому же еще опасно настаивающего на поганом языческом единобожии, на поклонении Солнечному Богу, в чем он являлся предшественником Юлиана Апостата. Или рассказ об удушении созванных на пир гостей лепестками роз, специально вываленных сквозь отверстие в крыше. Шикарно, но технически малоправдоподобно. Зато эти рассказы столь красочны, что повторяются всеми, и Антоненом Арто в том числе.

Тот же Геродиан сообщает, что после посещений трущобных рынков Гелиогабал лил слезы над нищетой своих подданных. После оргий-то как пробирает. Мальчик был чуткий и чувствительный, обходя престарелых сенаторов, расспрашивал их, есть ли у них гомосексуальный опыт. Сенаторы краснели и мялись, хотя с точки зрения психоанализа вопрос самый что ни на есть заурядный. Ввел в сенат женщин, чем сейчас могут возмущаться только Бен Ладен и его команда. Упорные слухи о том, что Гелиогабал хотел запретить гетеросексуальные браки, неверны; сам император за свою короткую жизнь три раза был женат и поощрял любовь во всех ее проявлениях. За время его правления Рим не вел ни одной войны, и в провинциях не было ни одного восстания. Убийств совершил немного, всего два, гораздо меньше, чем его предшественники и наследники. Например, всеми хвалимый солдафон Александр Север, его кузен, сменивший Гелиогабала на императорском посту. Кровь во время его правления лилась, но в основном кровь жертвенных животных. Провинции, вроде бы, были Гелиогабалом даже довольны и о смерти его сожалели.

Мальчик просто хотел солнца и мира. Во времена зрелого социализма была популярна песенка, в которой детский голосок звонко и трогательно выводил: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я», — типичная песенка Гелиогабала. Он хотел жить легко, весело, пританцовывая, и он мечтал сделать свою империю похожей на ту безобидную Страну развлечений, куда бежал Пиноккио со своим другом Фитилем, счастливую страну детства: «Эта страна не была похожа ни на одну другую страну в мире. Ее население состояло исключительно из мальчиков. На улицах царило такое веселье, такой шум и гам, что можно было сойти с ума. Всюду бродили целые стаи бездельников. Они играли в орехи, в камушки, в мяч, ездили на велосипедах, гарцевали на деревянных лошадках, играли в жмурки, гонялись друг за другом, бегали переодетые в клоунов, глотали горящую паклю, декламировали, пели, кувыркались, стреляли, ходили на руках, гоняли обручи, разгуливали, как генералы, с бумажными шлемами и картонными мечами, смеялись, кричали, орали, хлопали в ладоши, свистели и кудахтали.

Пиноккио, Фитиль (и Гелиогабал — можем добавить мы), и остальные ребята, приехавшие с Господинчиком (это гигантский Фаллос, который Гелиогабал все время за собой таскал на специальной колеснице, он же — Солнечный Бог), только вошли в город, как сразу же кинулись в самое сосредоточие сутолоки и через несколько минут, как вы можете легко догадаться, стали закадычными друзьями всех остальных мальчиков. Кто чувствовал себя счастливее и довольнее их? В таких разнообразных развлечениях и забавах часы, дни и недели пролетали, как сон«.

А что, плохо, что ли? Счастливый мир невинного детства, прекрасная страна праздности, экстатический мир дремотной грезы, полной образов бессознательного, не прошедших цензуру рациональности. Праздная активность мужчины приобретает женскую восприимчивость, и женственные экстатические проекции мужского Я, вовлеченного в ленивый солипсизм блаженства, растворяют его в оргии аутоэротической кругообразности, смягчая женоподобной расслабленностью восточного эллинизма мужественную взволнованность латинского мира. Идеальный мир античной палестры, сладостный мираж западной культуры от Платоновой Академии до фильма Сокурова «Отец и сын».

Однако тирания детства вызывает ярость взрослых. Не мог римский мир смириться с тем, что Капитолийский холм превращается в восточный Диснейленд. Надо не играть, а работать, и Пиноккио с Фитилем злые дядьки в ослов превращают, а Гелиогабала в дерьме топят. За что же так жестоко взрослые дядьки обошлись с сирийским Фалалеем, у которого, по свидетельству Геродиана, была «танцующая походка», пухлые губы и овечий взгляд? За то, что он мир взрослых тиранил, поп-звезда проклятая. Но справедливо ли Рим разделался с тиранией детства, и действительно ли «такая жизнь, увенчанная такой смертью, мне кажется, не нуждается в заключении». Вообще-то, заключение должен был бы делать не Антонен Арто, а комиссия по делам несовершеннолетних.

Плохого не помню

Рассказывает Муза Васильевна Ефремова

Ташкент

Я родилась в 1928-м в Ташкенте, мой отец тогда работал в какой-то европейской компании, которая экспортировала узбекские фрукты. Кажется, главным товаром, которым они занимались, были не фрукты, а упаковка, — каждое яблоко или абрикос заворачивались в хрусткую бумагу. У нас дома этих плодов было всегда много, как было много их и в самом городе, где черешни и абрикосы росли примерно так же, как в Москве вязы и тополя.

Фамилия моей мамы — Флавицкая; она была внучатой племянницей знаменитого художника Флавицкого, автора «Княжны Таракановой». Ее родословная — отдельный сюжет. Ее отец, а мой дед, Артемон Джиджикия, голубоглазый блондин-мингрел, служил в Варшаве в штабе князя Константина Романова. Именно там его застал 1914 год. Отправив маму с сестрами в Грузию (представьте себе — выпестованные няньками и боннами девочки из знатной семьи, разговаривающие на французском и немецком приехали в горные села и пасли там скот), он после революции влился в ряды Белой армии, попал в плен, а затем вернулся в Грузию, где пошел работать в обычную школу, учителем математики. Естественно, эту богатую биографию ему припомнили потом в 37-м — отправили в лагеря на Алтай, где он умер через несколько месяцев. Его просто не успели расстрелять.

О папиной судьбе я, к сожалению, не знаю так подробно, но и она была причудлива: до революции преподавал в Кадетском корпусе, затем был партизанским командиром на Дальнем Востоке, едва не попал в плен к японцам, после окончания Гражданской занялся делами сугубо мирными. Например, был пионером советского тенниса, как «большого», так и настольного, — так, в Ташкенте до сих пор есть спортшкола имени Ефремова.

Ташкент я помню не из детства, а уже из, так скажем, отроческих лет, — мама с папой расстались, и я потом лишь приезжала к нему. Ташкент в те годы был вполне благополучным городом. Он весь состоял из одно-двухэтажных частных домов, и культура там цвела не хуже, чем абрикосы и вишня. Мы с мамой уехали в Москву, однако потом я несколько раз приезжала в Ташкент — в какой-то момент она очень серьезно заболела, и меня отправили в Узбекистан надолго. Там, с папой, было очень хорошо, я занималась в балетной школе Тамары Ханум, стала чемпионкой города по теннису, никогда не болела. Стоит ли говорить, что уже после моего возвращения из Ташкента, в тридцатых, отца тоже арестовали. Однако мне об этом не сказали ничего — просто «папа уехал в командировку»

Москва

В Москве мы с мамой поселились на Арбате у родственников в комнате девять на девять; я пошла в школу и стала постоянно болеть. Мне часто приходится слышать и читать, насколько свинцовыми были те годы, как всех парализовал страх. Я не помню ничего подобного, возможно, мне было просто мало лет. Или сказалось свойство памяти запоминать только хорошее. Зато помню, насколько душевны были люди в те годы, насколько светлое это было время.

За мамой стал ухаживать сановный человек, работавший референтом у Молотова. Понятно, что были с его стороны некоторые обещания, но маме для объявления его persona non grata было достаточно того, что он чиновник высокого ранга. Она познакомилась с Юрием Мироновым, работавшим в те годы монтировщиком в Вахтанговском театре. Этот человек затем стал моим отчимом. Мама все почувствовала правильно — отчим не чаял в нас души, а приставучего референта очень скоро посадили. Дядя Юра был поэт, но его не печатали, потому что он всегда был критически настроен по отношению к власти.

Война

Великую Отечественную я встретила с подвернутой юбкой, стоя в футбольных воротах. Я вообще была такая девочка-мальчик, во всяком случае, вратарь из меня был вполне неплохой. Мальчишки меня обожали; своего велосипеда или самоката у меня не было, но я была для всех своя, и мне всегда их давали. Мы к тому моменту уже переехали в дом на Рождественский бульвар (на углу с Малым Кисельным), снова к родственникам. Странное дело — комната была маленькая, почти без света, вся мебель одолженная, но у нас было ощущение, что мы проживаем в какой-то царской зале.

В первые годы войны у нас были две формы внешкольного досуга: футбол и тушение зажигательных бомб песком из ведра. Мы были веселые и бесшабашные, помню наши разговоры о том, что, мол, раз бомбы падают, пусть бы одна из них упала в склад Чаеуправления на Мясницкой, а мы бы собрали разлетевшиеся конфеты. Во время одного из налетов фугас угодил в гараж НКВД в Малом Кисельном, и взрывная волна подняла в воздух балку, которая пришлась мне по спине. Отвели к врачу, перелома не обнаружили, забинтовали, и уже через некоторое время я думала, что все зажило. Лишь совсем недавно травма здорово дала о себе знать — оказывается, у меня все-таки был перелом позвоночника, с которым я проходила всю жизнь.

В войну я понемногу работала — то чертежником на военном заводе, то швеей. Мы сначала шили рукавицы для солдат, а потом нам вдруг стали спускать заказы на крепдешиновые скатерти с филейными кружевами. Мы были озадачены, но очень быстро выяснилось, что мы изготовляли их для генеральских жен. Энтузиазма, как вы понимаете, стало в разы меньше. Мне, кстати, не хватило месяца для того, чтобы стать ветераном труда и пользоваться сейчас льготами, ну да я не гонюсь за ними. Мы тогда работали за карточки, и хотя бы потому все это имело смысл.

Впрочем, работала я не только из меркантильных соображений: в свободное время регулярно отправлялась помогать в госпиталь. «Сестренка, уточку!» — кричали мне солдатики. Я не понимала, о чем речь, начинала петь в ответ сказки, мол, поправишься, поедешь в деревню, там уточки... А меня санитарка отозвала в сторонку и говорит — ты что, не знаешь, что горшок так называется?

Ближе к концу войны во мне проявились гены Флавицкого, только я стала не рисовать, а шить. Полезное, в общем-то, умение в войну. Другое дело, что у меня парадоксальным образом не получалось это делать за деньги. Сделать вещь друзьям и знакомым, доработать чужую вещь так, чтобы она заиграла, — пожалуйста, берешь заказ — ничего не получается, все из рук падает. Мама после войны пошла работать в наркомат легкой промышленности, так ее коллеги ахали от того, в каких вещах она приходила на работу. Ко мне до сих пор приходят за советами...

Тогда же примерно, благодаря одной из маминых коллег, мы хорошенько влипли. Мамина сослуживица в 1947 году решила продать нам пальтишко на меня — тогда оно стоило тысячу рублей. В какой-то момент эта женщина уговорила маму, что лучше расплатиться после денежной реформы. А у нас не было ни сберкнижки, ни счета, и мы в результате обмена стали, прямо скажем, гораздо беднее. Расплачивались за это пальтишко мы потом около двух лет. Помните, как тогда писали газеты: «с чувством глубокого удовлетворения воспринял советский народ шаги», «увеличилось благосостояние».

МГПИ

В конце сороковых я стала выбирать вуз. Было странно — сама я хотела в архитектурный, опыт чертежника плюс связи голосовали за МАИ, но в результате я поддалась уговорам родни и пошла в педагогический, на факультет русского языка и литературы. И не могу сказать, что хотя бы раз об этом пожалела, потому что вся моя дальнейшая жизнь так или иначе оказалась связана со словесностью и педагогикой. За этот выбор голосовала моя абсолютная грамотность.

На этом поприще меня ждали два открытия. Во-первых, русский язык оказался тяжелейшей дисциплиной, и построенная на интуиции грамотность никак не помогала в деле его освоения. Во-вторых, как показала педпрактика на втором курсе, лишь немногие из приблизительно трехсот моих сокурсников могли работать с детьми. А я заодно поняла, что это мое дело — на сто процентов.

После института мне предложили работать в МИМО. Я пришла, посидела, послушала, о чем они говорят, — и только меня и видели. Спесивые, заносчивые студенты; разговоры только о загранице. Вместо этого устроилась в меховой техникум в Ростокино. Там было интересно — я пришла, вошла в класс, ребята по 16-17 лет, все заняты своими делами, на меня никто не обратил внимания. Тогда я посмотрела на них, заложила два пальца в рот и как свистну! Доверие было завоевано мгновенно, мы в дальнейшем прекрасно ладили, и, смею надеяться, были друг другу интересны.

Хрущев

Не могу сказать, что не заметила смену власти — заметила еще как. В день похорон Сталина я попала в такую давку на Трубной, что если бы не солдаты, которые подхватили меня на перегораживающий улицу грузовик и перенесли через оцепление, я бы просто погибла. Но и от Хрущева мне косвенным образом досталось. Я была дружна с художниками студии Милютина — Жутовским, Муравьевым. Мне рассказывали, что на выставке в Манеже, Никита Сергеевич тыкал пальцем в написанный с меня «ню» и орал: «У женщины, что, может быть такая талия?» Я, впрочем, не обиделась.

Но, помимо художнической среды, были у меня замечательные встречи и с людьми слова, например, с Анатолием Якобсоном и Корнеем Ивановичем Чуковским.

Якобсон

С Якобсоном мы познакомились в знаменитой Второй математической школе, где учился мой сын Юра. Меня вызвали туда, потому что сынок писал стихи на уроке математики. Я в какой-то момент вышла из учительской, и от нервного напряжения расплакалась. Вдруг чувствую — надо мной кто-то наклонился. Оборачиваюсь, и вижу человека с внимательными голубыми глазами. Я тогда слышала что-то — Анатолий Якобсон, критик, литератор, переводчик, вся Москва съезжается на его лекции о поэтах ХХ века... Мы сутки гуляли с ним по Москве, не в силах расстаться, и все двадцать четыре часа он рассказывал мне о своей жене Майе Улановской. Дочь наших первых агентов в Америке, она была арестована 18-летней девушкой и прошла через лагеря. Вскоре после рождения их сына Саши она сказала: «Толя, у меня никого нет, но я тебя не люблю, и жить с тобой не буду».

Мы с ним жили не расписываясь, сейчас это называется гражданским браком. Отчасти такое положение было связано с Толиной правозащитной деятельностью, его могли арестовать в любую минуту. Впрочем, я наши отношения даже любовью назвать боюсь — просто мой дом стал его домом. Нам уже Майя стала говорить — мол, почему вы не женитесь? А его просто могли схватить в паспортном столе, и мы это прекрасно понимали.

В какой-то момент Толя тяжело заболел. Из школы он к тому моменту уволился (у них с директором была договоренность, что он работает до тех пор, пока его деятельность не начнет угрожать школе), пошел на очень тяжелую работу в Первую образцовую типографию — и просто надорвался. Мы нашли очень хорошего врача, она спасла его. Мы стали думать, как отблагодарить интеллигентного человека? А накануне Толе через дипломатическую почту переправили из Америки первые карманные издания Солженицына. Вот мы и решили, что упакуем в коробку конфет эти самые томики и преподнесем. Так и сделали. Что началось в ответ! «Вы что? У меня дочь комсомолка! Как я принесу ЭТО в дом?»

Чуковский

К Корнею Ивановичу в Переделкино я стала приезжать еще до знакомства с Якобсоном, в 1963 году. Сначала со своими школьниками, которые помогали ему по саду и по хозяйству, разбирались в библиотеке, он же в ответ проводил с нами много времени, читал стихи.

Моя подруга Клара Израилевна Лазовская была его литературным секретарем. Со временем я стала ее «заместителем», или «заменителем» — если была потребность и позволяло расписание, я неслась к Чуковскому в Переделкино. Он был удивительным человеком — одновременно и нянькой, и ребенком. Непосредственный и очень мудрый, нуждающийся в помощи, и сам готовый помочь и всегда знающий, как это сделать. Однажды, провожая меня, он сказал: «Позвольте, помогу вам одеться». Я и повторила за ним, не задумываясь: «Помогите мне, пожалуйста, одеть пальто». «Вы сказали «оденьте?!» — и прочитал лекцию о правильном словоупотреблении, которую я запомнила на всю жизнь. Моей преподавательской самоуверенности в тот момент как не бывало.

Он вставал рано утром, работал, а затем ложился спать, в этот момент надо было читать Корнею Ивановичу вслух. Причем каждый раз он нарочно выбирал те книги, с которыми, по его мнению, мне надо было срочно знакомиться. Иногда просил меня читать детективы в свежих переводах: Жоржа Сименона, Агату Кристи. Поначалу я даже позволила себе вольность — мол, что это вы читаете такое, Корней Иванович? На что он совершенно спокойно отвечал, что и уму иногда нужно отдыхать.

Я на всю жизнь запомню его отношение к детям, не такое, знаете, дежурно-ласковое, какое бывает у родителей и педагогов, а внимательное, погруженное. Корней Иванович много занимался с моим сыном Юрой: тот в детстве писал стихи, и не было у него читателя более внимательного, чем Чуковский.

Зная о моих визитах в Переделкино, Толя Якобсон неоднократно говорил мне, как бы ему хотелось узнать, что думают о его работе Корней Иванович и Лидия Корнеевна. К тому же Толя был правозащитником, и в этом плане Чуковская была для него примером и объектом восхищения.

Ну, а заочное их знакомство с Корнеем Ивановичем состоялось с моей подачи. Я приехала на очередную вахту и, когда подошло время чтения вслух, испросила разрешения почитать ему работу молодого литератора. Он согласился. Слушая, он в какой-то момент попросил помочь встать, внимательно посмотрел на меня и спросил, кто это написал. Я назвала имя и фамилию. Тогда Чуковский, видя, как я волнуюсь, вдруг сказал: «Он ваш хахель?» Мне стало смешно, я что-то пробормотала и стала читать дальше. Когда я закончила, он произнес: «Муза, мне надо показать это Лидуше!» На следующий день мы зашли к нему в кабинет, он взял со стола книгу, и надписал: «Анатолию Александровичу Якобсону с восхищением и завистью!» Это была только что вышедшая в новой редакции книга «Живой как жизнь».

Толя с Лидией Корнеевной стали очень близки. Знаменитый Толин архив хранился у Чуковских на чердаке...

Наши дни

Когда читаешь чьи-то воспоминания, то почти всякий раз в конце следует вывод — вот какая страшная все-таки была жизнь, как же было плохо, а уж сейчас что творится. У меня вот ощущения обратные — люди молодые всегда казались мне живее, умнее и лучше нас, и мне всегда интересно — и работать, и дружить, и любить. Я официально четырежды была замужем, и каждый раз любила по-настоящему, и уходила, если чувствовала, что любви нет. Мой сын Юра — Георгий Ефремович — выучил литовский язык и стал блестящим переводчиком; много лет работал секретарем у Давида Самойлова. В конце 80-х мы с сыном организовали, вероятно, первое независимое частное издательство «Весть» (разрешение на его открытие получали еще у Ненашева в Минпечати), в котором выпустили «Историю инакомыслия в России» Людмилы Алексеевой, сборник «Евангелие от русских поэтов», книги по философии религии и много другого. Вложили в это издательство свою дачу в Кратово, наняли директора, и, конечно, прогорели. Потому что с этим делом, как с моим шитьем — все хорошее и настоящее, что можно сделать в жизни, делается не за деньги.

Записал Алексей Крижевский

Расчленение наших скафандров

Создатели новых религий

Екатерина Шерга

I.

Легко быть богом. Гораздо легче, чем вы думаете. Точное число богов и пророков в нашем отечестве неизвестно, но, скорее всего, — их не менее двух сотен. У всех есть адепты, которые молятся на них в полном смысле этого слова и, взявшись за руки, вслух читают сочиненные пророками священные стихи. Например: «Расчленение наших скафандров происходит через Хладность и прочтением лучей».

Религиозных объединений в России много, и меня сейчас не интересуют кришнаиты, пятидесятники или же свидетели Иеговы. Нет, речь пойдет о сектантах, которые поклоняются не Азазелю или Кришне, а какому-нибудь конкретному, ныне живущему Ивану Ивановичу, 1961 года рождения, уроженцу города N. Он — сам себе царь и бог, сам создал себе учение и смог найти людей, которые добровольно подчинились ему, признали своим пастырем и ради него изменили всю свою жизнь.

Сами эти учения обычно мало отличимы одно от другого. Немного неоязычества, побольше оккультизма и еще буддистские, индуистские, кришнаитские пряные восточные приправы. Изобилие удивительных слов и терминов: «Яйцо Центроидов», «Циркуль Лотоса», «биологические скафандры», «астральное каратэ», «двенадцать ключей к себе: огненный, водный, земляной и из космического хрусталя», «световые коридоры» и совсем уже малопонятная «Аудиальная Проба Среза Отца». А на заднем плане этого пейзажа шагают Великие Предикторы, огнедышащие Прентазавры, какие-то Размыкатели. И конец света, конечно же, очень близок.

Все это довольно скучно, честное слово. Странным кажется, что столетие назад Розанов писал о сектантах: «Яркое цветное пятно на монотонном пятне народной нашей жизни». Впрочем, в те времена сектантство было крестьянским делом. Изба, на дощатом столе Библия, обрядовые чаши с изюмом и рисом, архаическое многоголосное хоровое пение. Сейчас сторонники «новых религиозных движений», как их принято политкорректно называть — почти сплошь горожане. По мнению российского антрополога Александра Панченко в эти НРД чаще всего уходят «представители советского среднего класса... увлеченные различными формами городской мифологии и ритуалистики (уфология, экстрасенсорика, астрология, эзотерика, нетрадиционное целительство), ориентированные на религиозный и духовный поиск и не обладавшие опытом религиозной жизни в рамках традиционных церквей и конфессий». В данном случае Александр Александрович писал про конкретную Церковь Последнего Завета. Но эти же слова можно отнести практически к любой из современных сект.

Туда идут, чтобы отрекаться от старого мира и создавать новый: экологически чистый, без капитализма, супружеских измен и фастфуда, мир, основанный на гармоническом сочетании Мировых Энергий. Слово «Энергия» используется и в хвост, и в гриву. Духовный их отец, тот самый пророк Иван Иванович — это Великий Энергетический Транслятор.

У самих Трансляторов до открытия в них чудесных способностей биографии непременно простенькие, какие-то ситцевые и к тому же совершенно стандартные. Вот, например, Владимир Скубаев, лифтер из Чернобаевского района Черкасской области. В какой-то момент он уверовал в свою миссию и стал основателем околобуддистской секты «Белый Лотос», да еще и графом. Сергей Тороп, сотрудник милиции из города Минусинска, преобразился в пророка Виссариона, создателя уже упомянутой Церкви Последнего Завета. Некий Петр Кузнецов, выпускник строительного училища, уроженец деревни с хорошим названием Погановка, руководил знаменитыми пензенскими сидельцами, что живьем ушли под землю и ждали Апокалипсиса. Евдокия Марченко, инженер из Миасса, создала весьма популярное учение «Радастея» и украсила себя в связи с этим многими званиями и титулами, среди которых, например: гранд-доктор философии европейской Академии информатизации всемирного распределительного университета Бельгии (замечательная контора, которая в качестве адреса указывает некий абонентский ящик, причем не в Брюсселе, а в Петербурге). Владимир Пузаков-Мегре из украинской деревни Куздиничи был фотографом, пока не повстречал в сибирской таежной глуши обнаженную пророчицу Анастасию, неоднократно посещавшую другие планеты. Но и в сапфировых чертогах дальних светил ей не довелось найти ничего соблазнительнее фотографа Пузакова. Именно его она избрала среди мужчин, вступила с ним в плотскую связь, родила от него сына, а самому Пузакову велела идти в мир и проповедовать.

Многие наши пророки успели сходить на зону. Причем речь никоим образом не идет о гонениях за веру, и вряд ли какой-нибудь областной Понтий Пилат, объявляя приговор, умывал руки со словами: «Невиновен я в крови Праведника Сего». Сотрудница нижегородской торговой базы Светлана Фролова, отсидев за спекуляции дефицитным в ту пору польским товаром, годы спустя создала секту Воскрешающая Русь и, между прочим, объявила себя реинкарнацией царицы Савской, а Владимира Путина — реинкарнацией апостола Павла. За изнасилование был судим Вячеслав Мушич-Громыко, уроженец Лениногорска, ныне — Раша Джи, земной учитель Династии Испедеж и основатель учения «Амата-Sirius».

Все это незатейливые люди, простые. Я видела запись беседы Пузакова-Мегре с адептами своей секты «Анастасия». Ну хоть бы что-то магнетическое обнаружилось в облике этого человека! Немолодой мужчина в костюме среднего качества, при галстуке. Седеющие виски, мягкий южный выговор. Похож на депутата краевой думы из крепких хозяйственников. О себе говорит в третьем лице, с почтением и обидой: «Книги Мегре не все читали». Что в нем могло пленить межзвездную Анастасию? Что могло околдовать тех людей, которые уже пятнадцать лет являются его верными последователями?

Но на самом деле успешному пророку не нужны бездонные глаза, бледный высокий лоб или же проникающий в душу голос. Все это мишура, оперетка, архитектурные излишества. Необходимы совершенно другие качества. Во-первых, природная, внутренняя, не наигранная властность. Не должно быть сомнений в его божественном знании и божественном праве. Секта — не место для дискуссий.

И второе, никак не менее важное свойство — способность слушать. «Такое ощущение, что в этот миг никого, кроме тебя, для него не существует», — вот обычные впечатления адептов, общающихся с вождем. Ведь несчастный современный человек страдает оттого, что его решительно нигде не хотят выслушать — ни в семье, ни дома, ни на улице.

Умение приказывать и умение слышать редко бывают свойственны одному и тому же человеку. Удивительное это сочетание и позволяет с такой легкостью уловлять души бывшим лифтерам и фотографам.

II.

Живые пророки куда требовательнее умерших. История людей, ушедших под их крыло, — всегда история разрыва и скандала с прежним окружением (за исключением случаев, когда уходят семьями). Вот милая русская девочка из азиатской, ныне независимой республики. Перебралась с родителями в Москву, поступила на вечернее отделение московского института. Веселая, вежливая, верующая. Но традиционного православия ей было мало, и она увлеклась учением и личностью некой Лепши Ларисы Ивановны, переименовавшей себя в Софию Святодух.

Человек — существо злое. Однокурсники и друзья не слишком щадили неофитку. В любой компании, где она появлялась, возникали теологические дискуссии. «Ну хорошо, если у вас там православие, при чем тут измерение кармы? Уж что-то одно...» Все заканчивалось рыданиями где-нибудь в пустой комнате, на диване. Бледная, нервная, в любой компании она переводила разговор на эти темы: карма, пороки цивилизации, люди ненавидят выдающихся личностей. И в ее взгляде читалась готовность заранее всех простить, ибо не ведают...

Но даже когда беседовали о каких-то нейтральных вещах, общение с ней оставляло странное впечатление. Действительно, будто рядом с тобой не человек, а какое-то Яйцо Центроидов. Это был не резкий разрыв с друзьями и родственниками, а медленное отчаливание в сторону. Потом она исчезла, сменила четыре или пять мест работы, в какой-то момент почти голодала. Во время обрядов ее осыпали солью и мукой, объясняли, что все земное заслуживает лишь усмешки, а сама София Святодух будет коронована в Иерусалиме, как Царица Мира.

Будь она немного постарше — нырнула бы в учение «Софии Премудрости Божией» с головой, (как сделала ее духовная сестра, известная актриса Елена  Ц.). Но тут — диплом, замужество, все это привело к тому, что магическая Лариса Ивановна отошла на второй план, и ее сверхсильная аура потускнела. Сейчас в квартире нашей героини по-прежнему есть портрет матушки Софии. Он стоит на книжной полке, но не в центре, а так, сбоку. Немного заслонен нужной по работе профессиональной литературой. Говорить на эту тему девушка категорически отказывается.

III.

— Муж у меня занимался ремонтом квартир. Она была клиенткой. И с тех пор уже три года мой муж подчиняется только ей. Ему звонят по телефону домой, и он мухой бежит, бросая все! Эта женщина. Она занималась травлей тараканов. У нее своя фирма. Вы понимаете, что это значит?

— Честно говоря, не совсем, — отвечаю я даме, которая говорит со мной, торопясь, волнуясь, плача.

— Но она же вхожа во все квартиры! И там проповедует. «Мирские наши устремления — это ничто. Квартиры, дачи — это не нужно. Семья — только зло». После общения с ней он стал есть одни пельмени и сырые сосиски. Скажите, это, по-вашему, нормально? А как-то перед Пасхой я поставила иконы на комод, он кричит: «Убери!» Она им управляла. Я думала — там любовь. Ничего подобного!

Больше всего мою собеседницу расстраивало, что это был не роман, а нечто совершенно непонятное, на что и не знаешь, как реагировать. В три первейшие инстанции обратилась она: к батюшке, к гадалке и к участковому. Все трое оказались бессильны.

Судя по всему, прекрасная отравительница тараканов взяла что-то из учения Рона Хаббарда, основателя сайентологии, но творчески это переосмыслила. Какие-то жизненные волны, достижение состояния клира (от англ. clear).

Муж моей собеседницы переехал в другую квартиру, выставив оттуда взрослого сына с семьей. По вечерам сидит один на кухне и пьет водку от тоски и невозможности познать за одну жизнь весь это бесконечно сложный мир с его девятью Основными Динамиками и какими-то Тремя Инграммами.

— Она совершенно холодная женщина, бизнес-вумен, — причитает несчастная его жена. — Я специально из Интернета скачала ему информацию о том, какой вред наносят секты. Это — ересь чистой воды. Нормальный человек к такому близко не подойдет. И я все равно его люблю. Человека просто зомбировали. А он же — спокойный. Он у меня — телец.

IV.

Сорокалетний Константин  А. вместе с женой торговал мебелью. Плюс участие, хотя и номинальное, в бизнесе родственников жены (кафе на окраине, земельные участки в Подмосковье, домик в Греции). Вообще вся история напоминает старинные английские романы, где есть почтенное, разветвленное семейство с дядюшками, властными тетками, страдающими кроткими женами, с поместьями и заморскими владениями. И обязательно присутствует беспутный родственник, паршивая овца.

Сам Константин был музыкантом по образованию. В мебельной фирме занимал пост директора, хотя реально бизнесом управляла его супруга. Много лет, почти двадцать, все шло достойно и прилично, пока в Костиной жизни не появился гуру. Мне показывали его фотографию. Бритый, голый по пояс человек с довольно жестким лицом. Уроженец индустриального города в Западной Сибири.

— Константин как-то после этого изменился?

— Он стал более... более веселый.

Это мне рассказывает тетка жены героя. В то воскресенье, когда мы с ней встречались, у нее был хлопотливый день: она занималась расселением гастарбайтеров, призванных строить в Подмосковье что-то благородно коттеджное. Много курила. Ей семьдесят семь лет. Судя по всему, она была единственным (за исключением самого гуру) человеком, которому Константин доверял. Именно ей он позвонил в один прекрасный день и спросил:

— Лидия Ивановна, ты как — стоишь сейчас или сидишь? Лучше сядь, а то упадешь. Я только что вынес из нашей квартиры сейф со всеми деньгами и документами на землю.

Она только и смогла сказать:

— Знаешь, я считала, что если мужчина уходит из дома, он должен взять с собой только зубную щетку.

А мне потом рассказывала:

— Сам-то он по натуре — несмелый товарищ. Думаю, он для себя оправдывал это тем, что деньги нужны, чтобы вместе с гуру совершать паломничества. Этот гуру, ведь с ним повсюду ездит секретарша, массажист и повар. Откуда у него средства? Я говорю: «Связался ты с этим клоуном!» А он мне: «Не называй его так, он святой!» А ведь пока шел судебный процесс, страдали люди. Страдала его жена, водители и бухгалтеры.

В момент ограбления в квартире находился сын Константина, студент. Отец заранее вызвал его из дома, сказал, что предстоит важный разговор. Сын долго топтался возле какого-то кафе.

— Папа, я замерз!

Папа радостно ответил:

— Все, сынок, можешь возвращаться.

Видеокамеры элитного дома зафиксировали нашего героя, на горбу выносящего сейф. Начался судебный процесс, который Константин проиграл. После этого он сделался вполне свободным человеком, у которого ничего нет. Только причиталась доля в семейном бизнесе, какие-то совсем уже маленькие деньги. На них он отчалил в Индию, и там гуру благословил его на новый брак — с одной своей поклонницей. Региональная индийская газета опубликовала репортаж со свадьбы и фотографию счастливого жениха. Толстеющий, наполовину голый. С венком из лотоса на груди.

∗∗∗

Сильны пророки, ибо способны вынуть человека из порядком надоевшей социальной ниши, подарить мировоззрение, круг единомышленников, а так же уверенность, что если и наступит конец света, то лично ему суждено спастись. У некоторых мелкокалиберных основателей новых культов всего лишь сотня адептов. Или сорок. Или пятнадцать. Но вера их выдерживает любые испытания. И годами может следовать за своим пастырем по пустыне жизни его маленькое стадо.

Временные союзники

Две системы на Второй мировой войне

Александр Храмчихин

Вторая мировая часто представляется битвой между тираниями и демократиями, окончившейся демократическим триумфом. Хотя на деле, все гораздо сложнее. Одна из двух самых страшных тираний воевала на стороне демократий. И именно ее усилия обеспечили общую победу. При том, что большинство демократий проявили себя, мягко говоря, не лучшим образом.

Сначала Великобритания и Франция — два столпа демократии — подлейшим образом предали демократичнейшую Чехословакию. После этого она не менее подло предала саму себя. Имея одну из сильнейших армий в Европе, Чехословакия капитулировала без единого выстрела, хотя это не было неизбежным. Вермахт образца 1938 г. еще ни разу не нюхал пороха и имел на своем счету только мирный аншлюсс Австрии. Окажи чехословацкая армия сопротивление — вся мировая история могла бы пойти по-другому. Но не нашел этот народ в себе сил сопротивляться. Во время Второй мировой Чехия была оружейной «кузницей» Рейха, почти как Урал для СССР. Моравско-Остравский промышленный район немцы весной 1945 г. удерживали даже после потери Берлина, настолько он был для них важен.

Потом те же Великобритания и Франция совершили вторую подлость, когда Гитлер напал на Польшу. Эта страна образцом демократии не была, но оказалась жертвой агрессии, тут уж нет никаких сомнений. До сих пор не находит разумного объяснения поведение столпов демократии в этот момент. Понятно, что они хотели «канализировать на Восток» гитлеровскую агрессию, но зачем тогда вообще объявили войну Германии после ее нападения на Польшу? А раз уж объявили войну, так надо было воевать. Осенью 1939 г. Вермахт был еще далек от той великолепной формы, которую достиг к весне 40-го. Польская кампания оказалась для немцев очень непростой. Победу им обеспечили внезапность нападения, качественное и количественное превосходство в технике (особенно в танках и авиации), возможность нанести удары сразу с нескольких направлений (с запада — из самой Германии, с юга — из Словакии, с северо-востока — из Восточной Пруссии) и, прямо скажем, помощь Советского Союза. Для разгрома Польши Гитлер задействовал большую часть вооруженных сил (в частности — сто процентов танков), на Западе оставались лишь не вполне боеспособные части (в основном резервные). При этом коалиция Франции и Великобритании превосходила Германию по численности личного состава и количеству техники, не уступая по качеству большинства видов вооружений. Превосходство же франко-британской группировки над противостоящей им немецкой на франко-немецкой границе было подавляющим. Как известно, англичане и французы не сделали абсолютно ничего, спокойно наблюдая за агонией Польши.

А потом и сама Франция, получив в мае 40-го сокрушительный немецкий удар, развалилась и сдалась практически мгновенно. После войны французы, которых лично де Голль включил в число победителей, создали интересную сказку о Сопротивлении, в которую сами до сих пор верят (для справки: в рядах Сопротивления погибло примерно 20 тыс. французов, а в рядах Вермахта на Восточном фронте — не менее 40 тыс.). Европейцы не были готовы драться не только до последнего, но, как правило, и до первого солдата. Свободолюбивая Европа покорилась тоталитарному режиму Гитлера и приспособилась к нему, дожидаясь, когда ее освободят. Если малым странам (Бельгии, Голландии, Норвегии, Дании) это, отчасти, было простительно именно из-за их малости, то позор Франции оправдания не имеет. То есть если у нас во время войны было много предателей, то народы Европы почти целиком оказались предателями. В отличие от советских людей, у них не было оснований обижаться на собственную власть, она им не устраивала Гражданскую войну, раскулачивание, голодомор и ГУЛАГ. Европейцы предали самих себя, свои декларированные идеалы. Они не понесли чудовищных потерь, как мы. Они не посчитали свободу той ценностью, за которую стоит умирать, и «великодушно» дали возможность другим умирать за их свободу.

Вполне вероятно, что Великобритания последовала бы за остальной Европой, но ее спасли, во-первых, Ла-Манш, во-вторых, Черчилль. Не будь Ла-Манша, немецкие танковые колонны прошли бы до севера Шотландии за пару месяцев. Не будь Черчилля с его несгибаемой волей, Британия бы договорилась с Германией полюбовно. Сценарий здесь был очевиден — Лондон признавал бы все завоевания Гитлера в Европе и благословил агрессию против СССР, Берлин бы пообещал не трогать британские владения в Африке и Азии. Без пролива и сэра Уинстона в премьерском кресле демократия оказалась бы бесполезной, и не обеспечила победы над тиранией.

Впрочем, Великобритания под руководством Черчилля даже в союзе с Америкой могла бы проиграть. Превращение мира в концлагерь могло случиться при развитии событий, которое представлялось во многом естественным: если бы возник союз всех тоталитарных режимов, то есть если бы Москва вошла в «Ось» Берлин — Рим — Токио. Это было тем более вероятно после подписания пакта Молотова — Риббентропа и открытого дележа Польши (кстати, германское руководство в первые дни своей агрессии против этой страны очень активно настаивало, даже требовало, чтобы Советский Союз занял «положенную» ему часть оккупированной территории). Собственно, в 1940 г. Германия прямо предложила СССР стать членом «Оси», но Сталин по ряду соображений отказался.

Кстати, сделать Москву (даже вопреки ее желанию) союзником Берлина вполне могли Париж и Лондон. После начала Советско-финской войны они не просто поддержали Финляндию поставками оружия, но готовились отправить в эту страну свои войска, а также нанести с территории своих ближневосточных колоний авиационные удары по нефтяным месторождениям в районе Баку. Причем Франция настаивала на проведении этих мероприятий гораздо активнее, чем Великобритания.

Выступи СССР на стороне «Оси», восточное полушарие очень быстро оказалось бы под контролем пары диктаторов. Зная, что одна Германия, на тот момент вообще не имевшая союзников, сделала с Францией, Польшей, Данией, Норвегией, Бельгией и Голландией, можно с уверенностью утверждать, что при помощи РККА Вермахт, как минимум, лишил бы Британию всех ее ближневосточных, а также, видимо, и африканских колоний (можно представить себе трогательную встречу советских и немецких бойцов, например, в Иерусалиме или в Каире). Как максимум, появилась бы возможность вторгнуться и в метрополию. Хотя после потери колоний она в значительной степени утратила бы свое значение. Можно с высокой вероятностью предположить, что Великобритания, лишенная нефти, вышла бы из войны. Даже если несгибаемый Черчилль продолжал бы сопротивление, возможности англичан вести войну были бы близки к нулевым. Почти наверняка независимость и нейтралитет провозгласила бы Индия, чьи войска составляли основу британского контингента на Ближнем Востоке. Главный вопрос — смогла бы удержаться Америка?

Естественно, что ВМС СССР и Германии даже совместно не могли осуществить десантную операцию в Северную Америку. А вот японский флот теоретически мог бы перебросить части Вермахта и РККА, а также самой японской армии на Аляску. Сумели бы японцы обеспечить бесперебойное функционирование коммуникаций между Дальним Востоком и Аляской для переброски подкреплений и средств снабжения? Насколько реальным был марш советских и немецких танковых колонн через арктические районы Канады в сторону США (а до этого их еще надо было перебросить через всю Евразию во Владивосток)? Операция представляется очень сложной, но все же осуществимой.

Нет сомнения, что СССР, Германия, Япония рано или поздно (скорее, рано) перегрызлись бы между собой, причем независимо от того, устояла бы Америка или нет. Более того, война между диктаторами или между их коалицией и устоявшими Штатами вполне могла стать ядерной.

От всех этих «удовольствий» нас спасли бойцы РККА, несмотря на колоссальные потери взломавшие «линию Маннергейма», сам Маннергейм, вовремя согласившийся подписать с Москвой мир, а также Гитлер, вовремя начавший полномасштабную агрессию в Западной Европе. Тем не менее, возможность такая была.

Наконец, надо прямо признать, что на стороне антигитлеровской коалиции сыграла география. Великобритания и тем более США оказались недоступными для вторжения врага благодаря морям и океанам. Нашей стране очень помогли ее гигантские размеры (было, куда отступить) и климат, весьма поспособствовавший победам под Москвой и Сталинградом.

В общем, получилось так, что англосаксонские демократии победили, во-первых, потому, что на их стороне выступила одна из тираний, во-вторых, потому, что на их стороне была география. Впрочем, англосаксонские демократии, по крайней мере, воевали (Великобритания вообще оказалась единственной страной, формально отвоевавшей Вторую мировую с первого до последнего дня, а на протяжении целого года после краха Франции сдерживала находившегося в зените своей мощи Гитлера в одиночку). И внесли значительный вклад в победу над «Осью». И большую часть жизней своих солдат и офицеров положили, освобождая другие страны. А вот эти самые другие (континентальные европейцы), тоже, в основном, демократии, не заслуживают вообще ни одного доброго слова. Они не то что не приближали победу над нацизмом, они ее отдаляли, поскольку работали на поработивший их нацизм. Да, там было Сопротивление, только его масштабы были сильно преувеличены после войны по политическим причинам. Кстати, и в этом самом европейском Сопротивлении часто очень значительную роль играли бежавшие из немецких лагерей советские военнопленные. В любом случае, ущерб немцев от Сопротивления был гораздо меньше их «прибыли» от использования в своих интересах европейской промышленности и инфраструктуры. А промышленность обслуживали отнюдь не немцы (они воевали), а местные жители. Наибольшее сопротивление оккупантам оказали две европейские страны, которые перед войной в наименьшей степени можно было считать демократиями, — Польша и Югославия. Возможно, что причиной поведения европейцев являлось отнюдь не демократическое устройство их государств, а тяжелейший психологический шок, переживаемый после Первой мировой. Сочетание полной бессмысленности этой бойни с ее катастрофическими последствиями (по сути, победителей в этой войне не было) ввергло Европу в глубокий пацифизм, который и стал причиной Второй мировой (такой вот парадокс). Как бы то ни было, способность демократий отражать агрессию со стороны тираний оказалась крайне невысокой.

Однако, столь своеобразным способом выиграв войну, демократии потом вчистую выиграли послевоенный мир.

Проигравшие войну тирании были раздавлены в военном, экономическом и моральном плане. Главные из них — Япония, Италия и большая часть Германии — пополнили ряды демократий, восток Германии и воевавшие на стороне Гитлера мелкие тиранийки Восточной Европы стали под руководством Москвы строить социализм. Западноевропейские страны, спасенные от нацизма напрямую англосаксами, а косвенно нами, были восстановлены на их (в первую очередь, естественно, американские) деньги. При том, что благодаря своему «непротивлению злу насилием» и во время самой войны понесли потери, в общем, умеренные.

Умеренными оказались и потери воевавших англосаксов, что объясняется и самим характером войны, которую они вели (преимущественно в воздухе и на море), и упором на использование техники, а не людей, и тем, что общественное мнение не дало бы военно-политическому руководству воевать, заваливая противника трупами своих военнослужащих. Здесь преимущество демократии проявилось в полной мере. С политической точки зрения, для США и Великобритании последствия войны оказались, конечно, разными. США стали безусловными лидерами западного мира, Великобритания же превратилась в их вассала, потеряв свою колониальную империю. Но и Британию восстановили на американские деньги.

А СССР, с военной точки зрения став главным победителем, а с политической — одним из двух главных победителей (вместе с США), в конечном счете, все проиграл. Вплоть до самого себя.

Он воевал вполне по-тиранически, заваливая противника трупами, жертвуя территорией, экономикой, мирным населением. Ведь учитывать общественное мнение за отсутствием такового нашим вождям было не нужно. Катастрофические поражения первых двух лет войны — целиком и полностью на совести режима. Да и победы второй половины войны, как правило, достигались слишком дорогой ценой. Из-за такого способа ведения войны страна понесла потери, которые, скорее всего, лишили ее будущего. Они оказались поистине невосполнимыми. От западной помощи мы гордо отказались, а потом еще и втянулись в надрывающую все силы конфронтацию с этим самым Западом. Заодно для него СССР превратился в пугало, а для Восточной Европы — в поработителя, сменившего одну тиранию на другую.

Надорвав все силы, мы в конце концов потеряли собственную страну, выбили генофонд населения, обрекли народ на вымирание, на физическую и психологическую деградацию. Став пугалом и поработителем, мы лишились даже совершенно необходимой и естественной благодарности со стороны остального человечества (в первую очередь, разумеется, Европы), которое объективно спасли.

Более того, сейчас на Западе родилась очень своеобразная историческая теория: что СССР вообще не воевал против фашизма, поскольку его собственная идеология мало чем отличалась от фашистской, а в 1939-1941 гг. он был чем-то вроде невоюющего союзника Гитлера. Советский Союз просто отражал внешнюю агрессию. Без всякой идеологии. Это такой своеобразный ответ на наши становящиеся все более истерическими требования признать исключительную роль Советского Союза в победе. Причем, если взглянуть правде в глаза, эта теория не совсем противоречит историческим фактам, хотя самого факта решающего вклада нашей страны никоим образом не отменяет.

Таким образом, Вторая мировая действительно стала триумфом демократий и поражением тираний. Странная немного получилась победа, но победителей не судят. Наоборот, vae victis.

Любовь к электричеству

Власть захребетья

Евгения Долгинова

I.

Молодой вдовец Репин приходил на судебные заседания в хорошем костюме и хорошем настроении, шутил с адвокатом, улыбался, вину свою не признавал, и, конечно, он был возмущен и разгневан, когда в декабре — почти через полгода после гибели Светланы — судья изменил меру пресечения, и на него в зале заседаний надели наручники. За что, если она сама, все сама? Дело долго еще крутилось в судах разной инстанции, дважды уходило в областной суд, и только в марте приговор вступил в окончательную силу. 34-летний Алексей Репин, житель подмосковного города Железнодорожный, был приговорен к пяти годам колонии за доведение жены до самоубийства — это максимальный срок; заодно его лишили родительских прав на детей — девятилетнего Сашу и трехлетнюю Анну.

Пока шел суд, его родители вывезли из квартиры телевизоры, микроволновку, прихватив заодно кожаное пальто покойной невестки и зачем-то ее же, десятилетней давности, свадебное платье.

Что же, ткань знатная, дорогая, может быть, сгодится на штору.

II.

Тема окна была популярна во внутрисемейном дискурсе; про окно Алексей Репин говорил много, мечтательно, с удовольствием. Например: «Я с тобой такое сделаю, что ты сама у меня в окно сиганешь». Вариант: «Возьмешь детей и сама в окно-то выпрыгнешь». Про окно говорила и сама Светлана — 28-летняя, милая и очень хорошенькая мать двоих детей, вот только лицо в синяках и кровоподтеках, вчерашние ссадины на позавчерашних. Мама, говорила она, я боюсь, что я не выдержу, что я в окно. И старший сын повторял на суде, что папа грозился маме окном, и это было, в общем-то, так обыкновенно — папа бьет и пьет, мама плачет и вытирает кровь, дети дрожат в комнате.

Но она выбросилась с балкона.

«Угрозы физической расправы и жестокое обращение повлекли за собой неуверенность в будущем и разрушение идеалов», — пишет следователь в обвинительном заключении. Идеалы были самые простые, понятные, очень женские: любовь, семья, дом, достаток, — и что же, господи ты боже, могло их разрушить, неужели всего-навсего один неудачный брак? Или опыт стабильного, многолетнего унижения, физических и моральных истязаний, — опыт, отчасти бывший и собственным выбором, потому что классическая мотивация виктимного поведения — «некуда бежать» — это не про Светлану.

Было куда бежать, и было где спастись, и она уже начала спасаться.

Но она, видимо, все еще продолжала вести с ним — бывшим возлюбленным, превратившимся в совершенного ублюдка, скотину, — какой-то важный диалог, вероятно, все еще убеждала в чем-то. Прыжок с балкона выглядит последним словом в этом разговоре, о подлинном содержании которого, впрочем, мы уже ничего не сможем узнать.

III.

Из поразительного: несоразмерность, несомасштабность личности Репина и его власти над семьей. Демонический беспредельщик, роковой возлюбленный, властелин при близком рассмотрении видится трогательным ничтожеством — гражданином, почти лишенным социальных характеристик. Кто он по профессии? Все тяжело задумываются. Собственно, никто. Бомбил одно время на «семерке»; менял временные работы; было дело — устроился на установку пластиковых окон, уж как радовались обе семьи, как поздравляли с приличной, настоящей мужской работой, а хватило его на два месяца: устал. Может быть, какая-то травма, армейская, например? — нет, не служил он в армии, как-то отмазали, невоеннообязанный. Психических расстройств нет. Ну хотя бы алкоголик, думаешь с надеждой, девиант с распадом личности? — но нет, органика отказала Репину даже в алкоголизме, пил по большей части от безделья, хотел пил, хотел не пил. Собутыльников — и тех не было. Свете, конечно, случалось выводить его из запоя, однако всего раза два; можно сказать, что Репин шел по пути физического распада, но пока что побеждала молодость.

Но что-то же было в нем, обделенном свойствами, зауряднейшем человеке, настаивала я, что-то же держало Светлану как минимум несколько лет. Что работало его синей бородой — харизма, внешность, характер, талант, воля, интересный порок? — и все отвечали, будто сговорившись: «Совсем ничего», — и скучно морщились. Совсем серый, тусклый — зло без обаяния, садизм без идеи. Все говорят одно и те же: трус, лентяй, паразит, захребетник, пакостник, тихушник, дома — монстр, на улице — паинька, скромнейший из скромных.

Главный вопрос: «За что он ее так»? Понятно — за то, что терпела, за то, что прощала, за огромность любви, альтруизм, сердечную кротость и бесконечность долготерпения; ясное дело, такое не прощается. Но не только. Изучая материалы дела, можно предположить еще один мотив: за привычку к хорошей, беспечной и бездельной жизни, за долгую и сладкую сытость, которую ему бесперебойно обеспечивали родители Светланы — и расстаться с которой ему было уже никак нельзя.

IV.

Савкины и Репины жили по соседству, дверь в дверь. Света была знакома с Алексеем с детства, и когда она, восемнадцатилетняя, собралась замуж за двадцатичетырехлетнего Репина, Савкиной во дворе сказали: «Зачем он вам, не твоя ветка», в смысле — не твой уровень, семья и в самом деле, какая-то смутная, мама — няня, папа — рабочий. Ветка не ветка, сословие не сословие, зато любовь — сильная, красивая и, казалось бы, всепобеждающая.

Со свекровью как-то не сложилось, она угостила молодоженов дорогим тортом, а потом потребовала за него деньги, и это было странно. Родители Алексея несколько раз приезжали в гости к внукам со связкой бананов, они же, по всему судя, оплатили адвоката. Говорят, что на суде они были единственными со стороны Репина, сидели молча, у Алексея не было друзей или подруг. Елене Евгеньевне после смерти Светланы они не позвонили ни разу.

Репин из той генерации небогатых молодых москвичей, чей жизненный старт был подорван внезапным достатком: продажа не очень-то нужных наследных сорока-шестидесятиметровых панельных поместий открывает двери в ослепительный мир потребления, зажигает огни большого города и напрочь сносит неокрепший мозг. Бабушкино наследство — квартиру в Химках — Репин продал на втором году семейной жизни; на выручку купил «семерку» и мебельный гарнитур для спальни, а остальные деньги, что называется, прогулял; можно удивляться неравноценности обмена, но, с другой стороны, кто из нас не спешил и жить, и чувствовать; парни из суровых рабочих семейств особенно уязвимы перед идеей «жить со вкусом». Вообще, недвижимость — одно из главных действующих лиц этой истории; ее оказалось много, и доставалась она легко. Бабушка Светланы продала свою трешку в Лианозово, купила себе однокомнатную, остальные деньги отдала молодым на обзаведение: живите, деточки. Молодые стали искать жилье «по цене», нашли хорошее, просторное — в Железнодорожном; так началась миграция с приятного во всех отношениях московского северо-запада на подмосковный, промышленно-суровый восток. Потом поменяли квартиру и родители Светланы; переехали поближе к детям, в тот же микрорайон; доплату за строгинскую трешку, опять-таки, отдали молодым. Елена Евгеньевна Савкина, мать Светланы, долго не могла привыкнуть к дороге, очень мучилась — два с половиной часа в один конец, четыре вида транспорта — но все-таки привыкла. Главное, чтобы у молодых все было. У них и было — всё.

Жили не бедно. Светлана воспитывала детей, Репин не работал.

Из показаний отца Светланы: «С продажи квартиры в Строгино оставались деньги, которые они отдали Репину  А. Н. и Репиной С. А. После чего Репин  А. Н. почувствовал вкус свободных денег. Репин понял, что можно, нигде не работая, получать деньги с продажи квартир». Но, кажется, он понял гораздо раньше, — и последние три года особенно жестоко избивал Светлану, требуя согласия на продажу квартиры.

А жить где?

Ну и родственников много. Не бросят же они ее, с двумя-то детьми.

Деньги от продажи квартиры он собирался потратить традиционно, новых инвестпроектов у него не было: квартиру, как и прежде, хотел поменять на машину — на хорошую, новую иномарку. Красивую, блестящую.

Чтоб было совсем, совсем как у людей.

Своя, без бабы и спиногрызов, квартира, красивая тачка и свободная наличность — это, как говорили многие, был предел его амбиций.

На что-то иное не хватало воображения.

V.

Самое смешное, что иномарку он все-таки купил. Банк дал кредит неработающему отцу двух детей — то ли под залог его квадратных метров, то ли еще как-то, сейчас уже не установишь, и несколько месяцев Репин был счастлив. Потом, правда, он машину продал, и сейчас родные Светланы не знают, чего ждать: то ли явятся приставы, опишут репинскую половину квартиры или выйдут из углов еще какие-то кредиторы.

Почему она терпела все это? Светлана давно уже перешла от логики «опомнится и передумает» к активной, казалось, самозащите. Были родители под боком — молодые, работающие, готовые принять и содержать; было множество обращений в суд и милицию; были два уголовных дела, первое — февраль 2008 года — завершилось судимостью, правда, условным годичным сроком и штрафом аж в три тысячи рублей (судимость, впрочем, не помешала Репину свернуть сразу же Светлане челюсть, — еще одно уголовное дело завели, но рассматривали уже после смерти Светланы).

Возмутиться бы мягкостью этого приговора: в самом деле, избиение чужого человека и истязание домашних весят у нас по-разному. Но судебная снисходительность к кухонному насилию держится еще и на известном феномене «обратного хода». Посадить домашнего изверга гораздо легче, нежели заставить истицу быть твердой и последовательной в своих намерениях и действиях. Родные люди вот какие: угрожает — бьет — кается — плачет — хочет умереть — неделя медового месяца — угрожает — бьет (и сколько семей проваливается в мазохистскую бесконечность).

— Если бы Светлана не забирала все свои заявления, на него были бы заведены не два, а сто двадцать два уголовных дела, — говорит следователь.

Сначала забирала, потому что жалела-любила.

Потом забирала, потому что боялась побоев и угроз.

Женщине, которая неистово борется «за сохранение семьи», в конце концов, приходится бороться за сохранение жизни.

VI.

Была правда, которую давно уже предстояло принять, — что отец твоих детей безнадежное животное, что ничего, кроме новых увечий и унижений, не будет и что находиться с ним рядом, просто дышать одним воздухом — смертельно опасно.

Светлана искала варианты размена, собиралась выйти на работу (Анечке как раз исполнялось три года). Но ее держало чувство дома, особенно острое у неработающих женщин, — «свой угол», объясняла она матери, имущество, да тот же евроремонт — и что, все оставлять ему, мама, да за что же ему? Чужими трудами все, чужими руками — и подарить ублюдку? Почему я должна бежать из квартиры, которую ты для меня купила? Нельзя было уходить, по мнению Светланы, еще и потому, что Репин именно что очень хотел, чтобы она ушла (в прокуратуре тоже говорят: «Да он только и мечтал об этом!»), — он как-то совсем расправил плечи, в преддверии мужской свободы и новой тачки («продаст, продаст, куда денется!») ходил гоголем, никто ему был не указ.

Они поставили замки на свои комнаты, но ее замок он сбил, и дети не знали, куда прятаться. 2008 год отмечен каким-то особенным, изощренным садизмом: Анечку он не трогал, а вот Саше доставалось. Он будил среди ночи и Свету, клацал ножницами над головой: «Давай разгадывай кроссворд, а то все волосы тебе выстригу», — и она садилась над кроссвордом, и от ужаса разгадывала. Кажется, ей начал отказывать не только инстинкт самосохранения, но и страх за детей.

Из свидетельских показаний Александра Репина, 2000 года рождения, записанных следователем в третьем лице: «Его папа избивал его маму ногами и руками по лицу, по телу. Его отец часто пил на кухне, иногда его бил, один раз сильно бросил в стенку, но хорошо то, что он упал на мягкого плюшевого мишку. Папа бил маму независимо от того, пьяный тот был или нет. Так же папа всегда говорил маме, что выкинет ее через окно вместе с ним и его сестрой. Он хотел продать квартиру и купить машину, но мама продавать квартиру не хотела, из-за этого тот ее часто бил».

На суде Репин возражал проникновенно: как же я не гулял с тобой, сыночка, вспомни, как мы на шашлыки ходили, — и мальчик вспомнил, что да, ходили, и папа проколол его кожаный мяч, проколол нарочно, с усилием, просто так, и все вернулись в слезах и ссоре, как обычно, — пикник, называется, отдохнули. Репин очень не хотел терять родительские права, — оставшись единственным родителем детей, он получил бы все права на квартиру; но жестокосердая судья все обломала.

Похоже, он так и не понял, что же на самом деле произошло.

VII.

...Тогда, в июле, Репин позвонил на дачу и пожаловался, что в доме отключили электричество за неуплату.

Светлана испугалась, что не сможет по возвращении включить электроплиту и покормить ребенка, — и, попросив у матери денег, отправилась разбираться со светом.

Но, конечно, она в какой-то тысяча последний раз поехала спасать его.

«И не вернулась», — медленно, растерянно добавляет Елена Евгеньевна.

...Мы говорим по телефону, она едет с работы в электричке, с Щукинской в Железнодорожный, в трубке слышен железнодорожный грохот и металлический, все перекрывающий голос: «Следующая станция — Серп и Молот». Она очень спешит к детям, над которыми теперь опекунствует. Анечка стала говорить, недавно сказала: «Неправда, мама не уехала, она умерла»; Саша постепенно успокаивается, перестает дергаться, квартира стоит опечатанной. После смерти дочери Репин не встречался с детьми, а Елене Евгеньевне звонил один раз, кричал, что квартира — его, его! и скоро будет продана, — кричал и сам верил, кричал — и, наверное, уже видел себя в прекрасном иностранном авто, несущемся в элегантную даль грядущего.

Свежесть

Николай Шпанов и его вера

Дмитрий Быков

Про Шпанова современный читатель в лучшем случае знает одну апокрифическую историю, хотя она, в сущности, не про него, а про отважную Александру Бруштейн, автора трилогии «Дорога уходит в даль», на которой росли многие славные дети. На обсуждении какого-то из ксенофобских, густопсово-изоляционистских шпановских романов — то ли «Ураган», то ли «Поджигатели», — Бруштейн рассказала притчу из своего виленского детства. Дети лепят костел из навоза, мимо идет ксендз. «Ах, какие хорошие, набожные ребятишки! А ксендз в этом костеле будет?» — «Если говна хватит, то будет», — отвечают юные наглецы. «Так вот, товарищи, — закончила Бруштейн, — в романе товарища Шпанова говна хватило на все!»

И это очень хорошо и правильно, как говорил Зощенко; и если бы мы обсуждали творчество данного автора на кухне шестидесятых или даже на оттепельном писательском собрании, мы вряд ли отклонились бы от подобного тона. Вспомнили бы еще эпиграмму «Писатель Николай ШпанОв трофейных уважал штанОв и толстых сочинял ромАнов для пополнения кармАнов». Младшие современники Шпанова, вынужденно росшие на его сочинениях, навеки сохранили в памяти перлы его стиля. Друг мой и наставник М. И. Веллер, будучи спрошен о своих детских впечатлениях от беллетристики данного автора, немедленно процитировал: «Сафар был страстно влюблен в свой бомбардировщик, но не был слепым его поклонником».

— Это было так плохо?

— Почему плохо, — раздумчиво проговорил Веллер. — Это было вообще никак.

Но у нас удивительное время, друзья. Оно заставляет переоценить и познать в сравнении даже те вещи, до которых в советские времена у большинства из нас попросту не дошли бы руки. Если недавно проанализированные нами «Бруски» Панферова представляли и этнографический, и психологический интерес, — Шпанов скорее замечателен как лишнее доказательство типологичности российской истории, у него в этом спектакле необходимая и важная роль, которую сегодня с переменным успехом играют так называемые «Воины креатива», неприличная Юденич с золоченой «Нефтью» да еще отчасти Глуховский. Это они поставляют на рынок многологии о том, как коварная закулиса окружает Россию, плетет заговоры, отбирает сырье и растлевает граждан. Правда, раньше упор делался-таки на граждан, а не на сырьё. Граждане считались (и были!) более ценным ресурсом, вот их и вербовали без устали — то стриптизом, то попойками, то — в общении с творческими работниками либо микробиологами — обещанием небывалых свобод. Они сначала поддавались, но всегда успевали опомниться. Как бы то ни было, мобилизационная литература существовала и цвела, как всегда она цветет во время заморозков, — но по крайней мере делалась качественно, на чистом сливочном масле. Именно поэтому я обращаюсь сегодня к опыту Шпанова: он явственно высвечивает причину неудач нынешних продолжателей изоляционистской традиции, старательно ваяющих антиутопии о будущих войнах. «Воинам креатива», кто бы ни скрывался под этим мужественным псевдонимом, до Шпанова — как народному кумиру Малахову до народного кумира Чкалова. Так что прошу рассматривать настоящий текст как добрый совет, посильную попытку поставить на крыло новую русскую агитпрозу.

Оговорюсь сразу: Шпанов никогда и никаким боком не прозаик. Он и не претендовал. Чтение его литературы — занятие исключительно для историка либо филолога: читателей-добровольцев сегодня вряд ли сыщешь, даром что, в отличие от современников-соцреалистов, этот приключенец переиздан в 2006 и 2008 годах, как раз «Первый удар», дебютное и самое нашумевшее его творение. Однако поскольку Шкловский заметил когда-то, что всех нас научили отлично разбираться во вкусовых градациях ботиночных шнурков, — заметим, что свои градации есть и тут. Агитационная литература бывает первоклассной, как у Маяковского, второсортной, как у Шпанова, или позорной, как у его нынешних наследников. Чтение Шпанова — не самое духоподъемное занятие, особенно если речь идет о его послевоенном политическом романе «Поджигатели». Но от некоторых страниц Шпанова, в особенности от «Первого удара» или «Старой тетради», где он рассказывает о вымышленном знаменитом путешественнике, веет какой-то добротной свежестью, хотя современникам все это могло казаться тухлятиной. Как ни странно, в иных своих сочинениях — преимущественно аполитичных, случались у него и такие, — Шпанов становится похож на Каверина времен «Двух капитанов»: есть у него эта совершенно ныне забытая романтика полярных перелетов, путешествий, отважных покорителей безлюдных пространств и т. д. Мы представляем тридцатые годы царством страха, и так оно и было, — но всякая насыщенная эпоха многокрасочна: наличествовала и эта краска — юные запойные читатели, конструкторы самодельных приемников, отмечавшие по карте маршруты челюскинского и папанинского дрейфа; героями этой эпохи были не только Ворошилов и Вышинский, но и Шмидт, и Кренкель, и Ляпидевский. Шпанов ведь не кремлевский соловей, не бард генштаба: он романтизирует то, что достойно романтизации. И оттого даже в насквозь идеологизированном, шапкозакидательском «Первом ударе» есть прелестные куски — взять хоть сцену, в которой майор Гроза устанавливает рекорд высоты в 16 300 метров. А он слишком туго затянул ремень комбинезона на ноге, и на высоте ногу перехватывает мучительной болью. Попутно мы узнаем, что на больших высотах любой физический дискомфорт воспринимается стократно острей, а также получаем краткую популярную лекцию о том, как максимально облегчить самолет для набора рекордной высоты. Короче, человек знал свое дело — и руководствовался не только жаждой выслужиться, но и вполне искренней любовью к авиации. В лучших своих текстах Шпанов похож на Ефремова — и единственный женский образ в «Первом ударе», статная красавица-сибирячка Олеся Богульная, напоминает женщин из «Лезвия бритвы»: очень сильная, очень здоровая, очень чистая — и стеснительная, разумеется; богатырша, «коваль в юбке».

Шпанов родился в Приморском крае 22 июня 1896 года. Добровольцем пошел на фронт Первой мировой, окончил воздухоплавательную школу, после революции немедленно взял сторону большевиков, добровольцем же вступил в Красную армию, после Гражданской редактировал журналы «Вестник воздушного флота», «Техника воздушного флота» и «Самолет». Написал учебник для летных училищ и монографию об авиационных моторах. Дебютировал в литературе повестью «Лед и фраки», сочетавшей крайнюю политизированность с увлекательностью и подлинным исследовательским азартом: материал для нее он собрал, отправившись на «Красине» спасать Нобиле и его дирижабль «Италия» в качестве корреспондента «Известий». «Первый удар», называвшийся вначале «Двенадцать часов войны», был сочинен десять лет спустя, в 1938 году, и отвергнут всеми издательствами по причине литературной беспомощности. Впрочем, мы знаем, что литературная беспомощность никогда не мешала советским классикам, и более того — рассматривалась как преимущество; дело было в политической неопределенности. У Шпанова явно воевали с фашистами, с немцами, а окончательной ссоры с ними не произошло: конечно, в тридцать восьмом допустить договор о ненападении и дружбе мало кто мог, отсюда и почти всеобщий шок, о котором вспоминают многие, от того же Симонова до Эренбурга; однако брать на себя ответственность — публиковать сценарий воздушной войны с наиболее вероятным противником — никто не рвался. Похвальную храбрость проявил один Всеволод Вишневский — он всю вторую половину тридцатых неустанно твердил о близости грандиозной войны, которая сотрет в пыль Польшу и уничтожит десятки европейских городов. Советская победа не вызывала у Вишневского сомнений, но воевать, предсказывал он, придется долго. Желающих проследить историю публикации, согласования и раздувания «Первого удара» отсылаю к информативной и дотошной статье Василия Токарева «Советская военная утопия кануна Второй мировой».

Интересные соображения на эту же тему публиковал в разное время (прежде всего в статьях о Гайдаре) киновед и культуролог Евгений Марголит: всеобщий милитаристский психоз в его трактовке предстает единственной возможностью разрядить невыносимое напряжение, копящееся в воздухе, снять все противоречия, оправдать любой террор. Война была необходима, входила непременной частью во всю советскую мифологию тридцатых, — вопрос заключался лишь в том, кто ее убедительнее вообразит и представит более лестную для Отечества версию. Трагифарс состоит в том, что Сталин обожал фильм «Если завтра война» (тоже 1938-й) и регулярно смотрел его... во время войны! Нет, прикиньте: все уже случилось, причем совершенно не так, как предсказывала картина Дзигана (по сценарию, между прочим, Светлова), — а он мало того что регулярно пересматривает эту квазидокументальную агитационную ленту, а еще и дает ей в 1941 году премию своего имени, второй степени! Понятно, что ход пропагандистский, — значит, и впрямь велика наша мощь, и мы это подтверждаем, не наказывать же теперь тех, кто давал шапкозакидательские прогнозы, — но картину-то он смотрел не принародно, на даче, для себя. Стало быть, она его вдохновляла и успокаивала, что и требовалось. И чего не отнять у советского предвоенного искусства — так это чувства спокойствия и силы; шпановское сочинение — не исключение. У него там советские истребители встречают немецких в воздухе ровно через три минуты после того, как те пересекли нашу границу 18 августа тысяча девятьсот тридцать будущего года, — а потом, обратив их в бегство, стремительно раздалбывают и всю вражескую территорию. Разумеется, вся советская предвоенная мифология строилась на западной провокации — на которую мы отвечаем «малой кровью, могучим ударом»: все точно по Суворову, лишний аргумент в его копилку.

Есть один занятный нюанс во всех этих советских агитках, своеобразная экстраполяция, пока никем не отмеченная. Почти все, начиная с Радека и кончая нашим Шпановым, были убеждены, что простые люди Германии не захотят войны и быстренько начнут разваливать тыл. Степень зомбированности немцев в СССР явно недооценивали, искренне уповая на восстание германского пролетариата, не желающего воевать с первой страной победившей революции; а между тем немецкий пролетариат пер и пер на Россию, даже не думая протестовать. В России между идеологией и убеждениями масс всегда есть значительный зазор, подушка безопасности, здесь никто никогда вполне не верит тому, что официально сообщается. Такого же поведения россияне справедливо ожидают и от немцев, но в Германии процент людей, убежденных в святости нацизма, оказался печально высок, а степень иммунитета к тоталитарным гипнозам — в разы ниже, чем в России.

Россия никогда не была вполне коммунистической, даже в годы большого террора, — но Германия была нацистской, ничего не поделаешь. Шпанов предполагал: «Первые же разрывы советских бомб подтвердили со всей очевидностью тяжелый для германского командования недостаток технических войск. Слишком многое зависело от людей, обладающих умелыми и грубыми руками, слишком многое господа офицеры не умели делать сами. Если в пехоте солдат, попавший в бой, под страхом наведенных на него с тыла пулеметов полевой жандармерии, волей-неволей должен идти вперед, стрелять, колоть и умирать за тех, кому он хотел бы всадить в живот свой штык, то здесь, в авиации, где нужны прежде всего умелые руки ремесленника и сметка мастерового, пулеметом не поможешь. Увы, это было слишком ясно и самим офицерам». Первая составляющая утопии вполне убедительна — русские асы отлично владеют собой, машиной и всей полнотой информации; но вторая — мы победим при мощной поддержке германского пролетариата — наводит на мысль, что уж лучше бы он летал.

Когда Шпанов отвлекается от авиации на личную жизнь героев, пейзажи и громкую идеологию, — видно, как ему все это скучно. Зато когда речь заходит о ТТХ (тактико-технических характеристиках), скорости, высоте полета, — он в своей стихии, и в стиле его, нарочито стертом, появляется даже нечто поэтическое. В описаниях отрицательных героев он явно наследует Жюлю Верну — все они сплошь аристократы и развратники, не умеющие ничего спланировать на сутки вперед. Наши же необыкновенно четки, быстры и деловиты — новый, не являвшийся прежде образ «массового человека», весьма показательная эволюция от рохли и мечтателя к железному, все умеющему конструктивисту. И некие черты этого нового облика были реальны. Скажем, вышеупомянутый азарт, жажда сделать невозможное и явить его миру, а главное — все та же свежесть, восторг первопроходца, зашедшего туда, где никто еще не бывал! Фашизм опирался на архаику, на подвиги дедов, искал идеала в прошлом, — но первопроходчество, в том числе и социальное, бредит только будущим, и в этой модернистской ориентации — главное различие между двумя тоталитарными режимами, различие, которого не чувствуют люди с отбитым обаянием. Они ходят на выставку «Москва — Берлин», любуются тяжеловесными спортивными Брунгильдами и кричат об эстетических сходствах; но стоит им сравнить тевтонскую прозу с романами Шпанова (хотя бы роман Роберта Кнауха под псевдонимом «майор Гельдерс» «Разрушение Парижа», демонстративно переведенный и выпущенный в СССР, — с тем же «Первым ударом»), и все интонационные, фабульные и эмоциональные различия сделаются наглядны. И это уже не градация во вкусовых качествах ботиночных шнурков, а полярность самой ориентации: от фашистской утопии, равно как и от нынешних «суверенных» потуг, несет отборной тухлятиной, а утопии времен советского проекта — от «Иприта» того же Шкловского с Ивановым до «Аэлиты», от «Звезды КЭЦ» Александра Беляева до «Глубинного пути» Николая Трублаини — веют свежестью, ничего не поделаешь. Хорошие люди с правильными ценностями, с верой в разум и в необходимость человеческого отношения к людям, идут, летят, плывут и растут в том направлении, где никто еще не бывал. И этого озона ничем не отобьешь — сколько бы ерунды ни написал Шпанов после войны, когда проект начал выдыхаться. Ведь в «Первом ударе» нет ксенофобии, вот в чем дело: в военном романе — и нет! Потому что это роман о ХОРОШИХ немцах, свергающих собственный режим, и о том, как русские побеждают Германию В СОЮЗЕ С НЕМЦАМИ. Идиотская вера, но трогательная. А вот в поздних сочинениях Шпанова, чуткого к воздуху времени, повеяло как раз архаикой и — более того — сусальностью.

По Шпанову наглядно можно судить об этапах перерождения советского проекта — от его раннего конструктивистского модернизма в поздний квасной пафос, от интернационализма к синдрому осажденной крепости, от оптимизма в отношении человеческой природы (в том числе и германского пролетариата) — к мрачному мироощущению, заполнявшему мир «Заговорщиками», «Поджигателями» и «Ураганами». Отдыхал он душою только на стилизациях в духе «Старой тетради», хотя и там подхалтуривал, ибо многое тырил, скажем, у Эдгара По. Сравните то, что писал Шпанов до и во время войны, с тем, что он ваял после, — и причины советской катастрофы станут вам очевидны. Но и с поздними его сочинениями «Воинов креатива» и «Американское сало» не сравнить: Шпанов вызывает чувство горечи, а его нынешние аналоги — чувство гадливости. Почему бы?

А потому, что Шпанов верил в то, что писал. Это и есть чистое сливочное масло пропаганды: главной особенностью так называемого суверенного дискурса является не экспертная, а экспортная его природа. То есть ориентация на другого потребителя — заграничного ли, отечественного ли, живущего этажом ниже. Сами хозяева дискурса не верят ни одному своему слову и даже подмигивают тем, кто кажется им «своими»: ну вы же видите.

А Шпанов — верил. Может быть, потому, что он был не такой умный, а может быть, потому, что слова хозяев дискурса не так расходились с делами, и дети главных идеологов ксенофобии не обучались за границей, и заграничных вкладов у них тоже не было. Есть только один рецепт качественной агитлитературы: ты должен хотеть жить в мире, который рисуешь в качестве положительного образца, и верить в собственные слова. Это, кстати, касается в первую очередь утопии Стругацких, которые сформировались под прямым влиянием раннесоветского утопизма. Позднесоветские времена были в основном отмечены уже антиутопиями о холодных противостояниях, осадах и подкупах; апофеозом этой белиберды стало кочетовское «Чего же ты хочешь?», роман во многих отношениях фантастический, в том числе фантастически смешной. Символично, что раннесоветская утопия была о страшной войне, а поздние апокалиптические сочинения — о мире; почувствуйте разницу самого качества жизни. Впрочем, это отчасти и возрастное: молодость сильна и бесстрашна — старость слабеет и всего боится, кругом враги, не вылезешь из норы своей коммунальной, чужие дети хамят, соседка нарочно рассыпает по кухне свои крашеные волосы...

Современная российская пропаганда, мягкообложечная, крикливая и напыщенно-наглая, соотносится с прозой Шпанова примерно как мир Саракша с миром Полдня. Мир Полдня — особенно у поздних Стругацких — тоже не рай, там возрастает роль Комкона (организации с прозрачными прототипами) и все очевидней становится расслоение на людей и люденов, — но это все-таки не Саракш. Не Саракш.

Драмы

«Новая»

В принципе, все объясняется достаточно легко. Когда убили адвоката Станислава Маркелова и журналистку Анастасию Бабурову, президент Медведев по просьбе Михаила Горбачева принял делегацию «Новой газеты» в составе самого Горбачева и главного редактора издания Дмитрия Муратова. На встрече, о которой почему-то не сообщил даже официальный сайт главы государства, Муратов попросил Медведева об интервью, и президент пообещал. Прошло три месяца, интервью состоялось. Обсуждать этот текст нет никакого смысла. Дело не в том, что именно сказал президент, а в том, кому он это сказал. Среди российских СМИ «Новая газета», бесспорно, занимает особое положение. Еще во времена Ельцина издание жестко критиковало Кремль с либеральных позиций — на фоне тогдашнего цветения ста цветов это не делало «Новую» уникальной, она была одной из многих. Но когда ельцинская Россия стала путинской, «Новая» продолжала вести себя так, будто ничего не изменилось, — даже внимательный наблюдатель не сразу заметил, как и когда газета оказалась в одиночестве. Другие издания закрывались, меняли собственников и главных редакторов, переходили на умеренно-государственнические позиции, — а «Новая» оставалась такой же, как в девяностые, постепенно превращаясь в своего рода живой памятник той эпохе. Как ей удалось пережить послеельцинское восьмилетие — почти загадка. То ли сыграл свою роль авторитет опекающего газету Михаила Горбачева, то ли ее международная репутация, то ли просто не дошли до нее руки строителей информационной вертикали — Бог весть. Но газета так и прожила все эти годы — рекламируя «Люстры Чижевского» и биологически активные добавки, митингуя и разоблачая, судясь и скандаля, и неся на своем знамени, как ордена, имена своих убитых журналистов, по количеству которых «Новая газета» поставила абсолютный рекорд. На фоне флагманов российской печатной прессы «Новая» с каждым годом, с каждым днем выглядела все маргинальнее — но в том и состоит, может быть, главный парадокс нашего времени, что на каком-то этапе только у маргиналов и осталась возможность не превращаться в сволочей. Интервью Медведева «Новой» — это как если бы Горбачев накануне апрельского пленума вдруг дал интервью «Хронике текущих событий», такой вот сигнал. И если что-то в нем и смущает, так только то, что общающаяся с народом исключительно посредством сигналов власть давно научилась не только их слать, но и ловко имитировать.

Сочи

Выборы мэра Сочи, за подготовкой к которым мы следим уже шестую неделю, продолжают оставаться гораздо более скандальными, чем можно было ожидать от обычных муниципальных выборов. Когда на должность главы города выдвинулся сопредседатель движения «Солидарность» Борис Немцов, кто-то (не берусь утверждать, что этот кто-то делает все для победы действующего мэра Анатолия Пахомова, но похоже, что дело обстоит именно так) явно решил превратить сочинские выборы в балаган. Вдруг о желании возглавить курортную столицу России объявили такие далекие от муниципальных дел люди, как порнозвезда Елена Беркова, бывший лидер бывшей Демпартии Андрей Богданов, балерина Анастасия Волочкова. Сочувствующая Пахомову пропаганда делала все, чтобы Немцов оказался именно в этом ряду — между порнозвездой и балериной. Но в последние две недели все переменилось — Беркову и Волочкову до выборов не допустили, Богданов снялся сам, потом Центральный райсуд Сочи по искам кандидата Трухановского снял с выборов вначале столичного бизнесмена Александра Лебедева, а затем — местного оппозиционера Виктора Курпитко. Пейзаж изменился. Балагана не будет. Будет Пахомов, коммунист Дзагания и Немцов, первым получивший регистрацию. Можно, конечно, предположить, что Немцова тоже снимут, но что-то подсказывает: этого не произойдет. И еще что-то подсказывает: допущенный до выборов Немцов займет второе или третье место. Из этого будет следовать, что, во-первых, Пахомов победил в ожесточенной борьбе, а во-вторых, что оппозиции в России все дороги открыты. Выборы назначены на 26 апреля и, надеюсь, до этого момента я смогу найти объяснение, почему все это — честная победа Пахомова и равные возможности для оппозиции — по форме верно, а по существу — издевательство.

Митволь

Не очень важная с точки зрения истории и текущих «настоящих процессов», но очень интересная с символической точки зрения отставка, — из Росприроднадзора ушел многолетний заместитель главы этого ведомства (и гораздо более знаменитый, чем любой из трех или четырех сменившихся за эти годы его начальников) Олег Митволь. «Митволь никогда не стеснялся быть публичным человеком и никогда не боялся быть смешным», — пишет в своеобразном некрологе агентство «РИА Новости»; в переводе на человеческий язык это значит, что, в отличие от 99 процентов федеральных чиновников современной России, Митволь никогда не вел себя так, будто в стране нет никакого общества и общественного мнения, — напротив, именно на общественное мнение он все эти годы демонстративно опирался. Опирался — и фальшивил при этом гораздо сильнее, чем «обыкновенные» чиновники, для которых любой контакт с обществом неприятен и опасен. Мелкий случай из личной практики: несколько недель подряд я пытался взять интервью у одного недавно назначенного губернатора — пытался до тех пор, пока общие знакомые не объяснили мне, что губернатор — цитата! — «сторонится публичности»; впрочем, нынешний порядок наделения губернаторскими полномочиями позволяет главам регионов «сторониться публичности», и я даже не очень обиделся. Потому что, когда общественного мнения нет как института, делать вид, что опираешься на него, — гораздо более нечестно, чем откровенно презирать всех людей, кроме тех, кому ты обязан своей должностью. Наряду с еще несколькими известными людьми (в голову приходят имена телеведущего Соловьева, журналиста и депутата Хинштейна, некоторых членов Общественной палаты) Митволь все эти годы имитировал несуществующие процессы — как та героиня фильма «Гараж», которая писала работу про современную сатиру. И вот теперь Митволь ушел, одним имитатором во власти стало меньше — возможно, у меня тоже получилось что-то вроде некролога, но никаких сожалений в связи с отставкой Митволя я не испытываю, чего и вам желаю.

Оперативник

Даже не знаю, как классифицировать эту историю — то ли как обычный курьез, то ли как трагический сюжет современной русской действительности. Так или иначе, управление Следственного комитета при прокуратуре (СКП) по Москве потребовало от МВД уволить оперативника, занимающегося расследованием дела в отношении бывшего владельца «Евросети» Евгения Чичваркина — в официальных сообщениях имя этого оперативника не называется, но газета «Время новостей» выяснила, что речь идет о Владимире Князеве из центрального аппарата МВД, которого два года назад Люблинский суд Москвы приговорил к штрафу в 50 тысяч рублей за фальсификацию протокола уничтожения вещдоков по делу о контрабанде мобильных телефонов в той же «Евросети». Проще говоря, Князеву по службе полагалось уничтожить конфискованные телефоны, а он забрал их себе, то есть обокрал «Евросеть», за что и был осужден Люблинским судом — а теперь этот же человек осуществляет оперативное сопровождение по делу Чичваркина. СКП считает, что, во-первых, человек, осужденный за уголовное преступление, не имеет права служить в милиции, а во-вторых, — то, что он не просто служит, а занимается практически тем же делом, по которому сам был осужден, — это «безответственное поведение со стороны МВД». В свою очередь начальник Бюро специальных технических мероприятий МВД генерал-полковник Борис Мирошников ответил на запрос СКП, что «увольнение сотрудников внутренних дел по указанным выше обстоятельствам в данном случае является правом работодателя, а не обязанностью» и что «какие-либо ограничения по прохождению службы в приговоре судом не оговорены». Скандал продолжается — как принято говорить в таких ситуациях, запасайтесь попкорном, я же хочу обратить внимание на такое малозначительное обстоятельство — если бы СКП и МВД находились хотя бы в чуть более теплых отношениях, мы с вами просто не узнали бы о том, что делом Чичваркина занимается человек, которого не так давно осудили за то, что он воровал у Чичваркина телефоны. Двигателем гражданского и правового развития в современной России таким образом выступают аппаратные конфликты — если кто-то с кем-то конфликтует, то вероятность гласности и прочих естественных для гражданского общества вещей возрастает с нуля до вполне заметных величин. Это не первый случай, когда причиной скандала становится аппаратный конфликт, — но, наверное, самый показательный.

Милиционеры

И в рифму к истории про оперативника — еще одно проявление межведомственных конфликтов, правда, на уровне рядовых сотрудников разных опричных ведомств. Из системы министерства внутренних дел уволены трое патрульных УВД по Восточному округу Москвы, которые на прошлой неделе, будучи пьяными, въехали на Красную площадь на джипе и подрались с бойцами ФСО. Как сообщил информагентствам начальник управления информации и общественных связей ГУВД Москвы Виктор Бирюков, проверка, проведенная инспекцией по личному составу ГУВД столицы, подтвердила сообщения СМИ (вообще-то это была газета «Жизнь», но чиновники почему-то считают, что на нее ссылаться неприлично) о том, что в ночь на 10 апреля автомобиль Honda CR-V, за рулем которого сидел сержант милиции Алексей Парфирьев, по Ильинке выехал на Красную площадь, водитель и пассажир, старший сержант Александр Зайцев, руками убрали гранитные столбики ограждения и подъехали к Спасским воротам, где были остановлены бойцами ФСО, но второй пассажир милицейского джипа старший сержант Дмитрий Широков затеял драку с кремлевскими бойцами, закончившуюся, впрочем, победой ФСО. Милиционеров задержали, а теперь вот и уволили — и, конечно, правильно уволили. Боюсь сорваться на стилистику нашей рубрики «Анекдоты», но, право же, ход мыслей пьяных милиционеров легко реконструируется — восток Москвы по сравнению с остальными районами и беднее, и социально неблагополучнее, а чем беднее и неблагополучнее район, тем выше в нем статус милиционеров, и часто милиционеры не выдерживают, сами становятся хулиганами, а то и бандитами. У себя в Восточном округе они на своем джипе могли бы ездить где угодно, хоть по клумбам, — никто и слова бы не сказал. Но ошиблись районом, попали на Красную площадь — ну и получили, чего же боле.

Единственный вопрос, который может возникнуть после всей этой истории — вот на пьяных милиционеров нашлась управа в лице трезвых фэсэошников. Но что будет, если вдруг пьяные фэсэошники тоже куда-нибудь заедут? Их-то ведь остановить некому — они вообще никого не боятся.

Морарь

Рубрика «Драмы» много раз уже рассказывала о судьбе Натальи Морарь — бывшая активистка молодежного движения «Да!», в какой-то момент превратилась в сотрудницу журнала «Нью таймс», на свою беду (как тогда казалось) не имевшую российского паспорта, зато имевшую гражданство Молдавии. Весь 2008 год Морарь провела в изгнании, потому что российские пограничники перестали пускать ее в Россию. Чем дольше тянулись месяцы изгнания, тем реже имя Морарь попадало в сводки новостей — а тут вдруг попало, и изумленная Россия узнала, что за полтора года изгнания журналистка Морарь снова превратилась в активистку. Именно она вместе с соратниками по молодежному клубу «ThinkMoldova» собрала в центре Кишинева пятнадцатитысячный митинг протеста против результатов парламентских выборов. Этот митинг стал прологом странной молдавской революции, закончившейся разгромом зданий парламента и президентской администрации, а также (что, очевидно, более существенно) сохранением у власти коммунистической партии, возглавляемой нынешним президентом республики Ворониным. Потом Морарь неделю скрывалась от властей, потом сдалась и была помещена под домашний арест, и кто знает, что с этой девушкой произойдет завтра. Недоброжелатели говорят теперь: вот видите, мол, правильно ее все-таки не пустили в Россию, а то если она в Молдавии такое устроила, страшно представить, что она сделала бы с Россией, если бы осталась здесь. Но фантазировать по поводу того, что было бы, останься Морарь в России, совсем не хочется — с Россией, кажется, вообще ничего нельзя сделать, сколько ни старайся — «если выбить двери плечом, все выстроится снова за час». Международные, пусть даже и из ближнего зарубежья, новости совсем не обязательны для рубрики «Драмы», но история Натальи Морарь, безусловно, стоит того, чтобы упомянуть о ней здесь, потому что такие истории — это обязательная оборотная сторона такой стабильности, как у нас сегодня. Чем тверже железобетонные устои системы, чем медленнее социальные лифты — тем причудливее и увлекательнее биографии тех, кому это не нравится и кто желает радикально изменить, — если не судьбу страны, то свою собственную. Если бы Морарь не была активисткой и оппозиционной журналисткой, но при этом хотела бы сделать в России какую-то общественную карьеру — кем бы она была, комиссаром «Наших», что ли?

Сторчак

Если кто-то забыл имя Сергея Сторчака, то я напомню — замминистра финансов, арестованный осенью 2007 года за попытку хищения бюджетных средств, прошлой осенью был освобожден из тюрьмы под подписку о невыезде. Начинался экономический кризис, и многие комментаторы говорили, что Минфину очень не помешал бы Сторчак, который занимался вопросами международного кредитования и внешнего долга. Но все же предположения насчет того, что Сторчака выпустили из-за решетки, чтобы он решал возникшие у государства проблемы, выглядели слишком экстравагантно — человек до сих пор находится под следствием и, по крайней мере, теоретически еще может быть осужден. Последние полгода о Сторчаке ничего не было слышно, и можно было предположить, что его просто освободили — ну, заслуженный человек, угрозы для общества не представляет, министр за него хлопочет и так далее.

Оказалось — экстравагантные комментаторы, среди которых был и автор рубрики «Драмы», были правы — спустя полгода после освобождения под подписку Сторчак принял участие в расширенном заседании коллегии министерства финансов России, на котором обсуждались итоги работы финансового ведомства в 2008 году и планы на 2009 год. То есть он все-таки вернулся к государственной деятельности.

Точно так же шестьдесят-семьдесят лет назад, когда того требовали военные, экономические или еще какие-то обстоятельства, людей, которые вдруг оказывались нужны партии и правительству, легко и безо всяких формальностей возвращали из лагерей на важные участки текущей работы — будь то Рокоссовский и Мерецков или Туполев и Королев. Сегодня ты заключенный, завтра — маршал или лауреат Сталинской премии. А послезавтра (всякое бывает) — снова сядешь, если будет целесообразно.

Существует, между прочим, такая гипотеза, что ГУЛАГ, переименованный ныне во ФСИН, и сталинская судебная система, в девяностые по недосмотру разбавленная присяжными, не работают сегодня в полную силу только потому, что такова добрая воля людей, стоящих во главе государства — от Хрущева до Медведева. Казус Сторчака, успевшего за год побывать в кресле замминистра, на нарах и снова в кресле замминистра, эту гипотезу, в принципе, подтверждает.

Олег Кашин

Хроники

∗∗∗

Крупнейшие из ожидаемых сокращений: на предприятиях «Северстали» будут ликвидированы 9,5 тысяч рабочих мест; впрочем, 2,5 тысячи из сокращенных смогут остаться, пройдя переподготовку. В апреле, по словам президента Удмуртии  А. Волкова, будет официально объявлено о сокращении 5 тысяч сотрудников «ИжАвто» — надежды на его покупку «АвтоВАЗом» пока не оправдываются; Волков не сдается и говорит, что «необходимо повлиять на ситуацию». Петербургский «Илим», одна из крупнейших лесных корпораций, сокращает столько же — 5 тысяч сотрудников. Нефтяная отрасль пострадала меньше других, однако в Томской области сокращены более 1 000 сотрудников нефтяных компаний — геофизики, буровики и строители. Объявлено о массовых увольнениях в Кургане — тысячи работников «Курганхиммаша», «Курганстальмоста», Курганского автобусного завода и Шадринского автоагрегатного потеряют места.

Беловоротничковый сектор тоже не отстает. Сбербанк намерен расстаться с 2,5 тысячами своих сотрудников в Петербурге и более чем с 4 тысячами в Москве. На 61 процент, то есть более чем на тысячу человек, сокращен штат Министерства финансов Московской области. Министерским обещают помощь в трудоустройстве и соблюдение всех прав при увольнении, — ну, хотя бы за финансистов можно не тревожиться.

По словам президента, за последние полгода безработица составила 8,5 процента от количества экономически активного населения (на пике дефолта 1998 года она достигала 13,5 процентов). Больше всего безработных — во Владимирской, Вологодской, Нижегородской, Свердловской, Тверской и Челябинской областях. Впрочем, максимальная сумма пособия по безработице — 4900 рублей — представляется властям чрезмерной, ее намерены сократить, точнее, выплачивать только «сокращенным» со всеми церемониями, а написавшие заявление «по собственному» ограничатся 850 рублями. Мораль самая простая — ни пяди земли, ни шагу назад: отказавшись от выходных выплат, теряешь все. По оценкам экспертов, четверть всех увольнений совершены с нарушением трудового законодательства. Естественным было бы ожидать роста трудовых споров в судах, однако пока что суды не завалены исками. Трудящиеся граждане проявляют не только гражданскую пассивность, но и сознательность, и входят в положение работодателей, и, надо признать, делают это гораздо чаще, чем последние того заслуживают. Все-таки у нас на удивление мягкосердечный и несутяжный народ.

∗∗∗

Волна кризисных суицидов не ослабевает. Основные места действий — дом, улица, гараж, машина. Тело 58-летнего саратовца обнаружили только через трое суток — он повесился за гаражами, на бельевой веревке. По общим характеристикам — со всех сторон приличный рабочий человек, не пьющий, домовитый, хороший семьянин, не смог пережить увольнение за два года до пенсии. Сварщик из Обнинска повесился дома, на полотенцесушителе; предварительно отзвонился родным, но они не восприняли его слова всерьез; теперь, конечно же, не могут себе простить. Сварщик несколько раз пытался получить зарплату — безуспешно. А в Ростовской области повесился 26-летний отец тройняшек — он купил флигель на хуторе по ипотечному кредиту, долги оказались неподъемными, семья отчаянно бедствовала. Хутор называется Веселый.

Средний бизнес и чиновники уходят из жизни по преимуществу в собственных автомобилях, как, например, глава красноярской строительной фирмы «Элитстрой». Он застрелился в машине, оставив записку; причина — невозможность отдать большие долги. В Барнауле погиб — тоже в собственной машине — бывший управляющий алтайского филиала Раффайзенбанка. Алтайский край вообще лидирует в статистике самоубийств — здесь еще в прошлом году приходилось 42 самоубийства на 100 тыс. населения (при среднем российском показателе — 29 на 100 тыс.). Молодой человек прыгает с моста на обский лед, студентка, потерявшая работу, затягивает петлю... Главный психиатр России Татьяна Дмитриева предлагает создать кабинеты психотерапии в муниципальных поликлиниках (вот уж действительно «мертвому припарка»); еще Татьяна Дмитриева напоминает притчу про кольцо царя Соломона — «и это тоже пройдет». Но бума обращений к психиатрам пока что нет, он ожидается через год-полтора после нижней точки кризиса; пока же аншлаг — у врачей общей практики.

Конечно, мы здесь не впереди планеты всей. В США Управление психиатрических и наркологических служб SAMHSA (Substance Abuse and Mental Health Services Administration) в преддверии эскалации суицидов выпустило специальную методичку «для тех, кто оказался в отчаянной ситуации». Советы, разумеется, самые тривиальные: посмотреть на ситуацию со стороны, «сохранить надежду и веру в будущее», укрепить связи с семьей и друзьями; заняться «какой-то деятельностью, спортом, хобби»; записаться на профессиональные курсы. Но есть и некоторое зерно: самым полезным, полагает SAMHSA, будет знание о том, что «не у вас одного такие проблемы». На наши деньги: выйди из кокона, оглянись окрест — и раздели горечь лузерского неофитства со множеством себе подобных, поменяй чувство трагического изгойства на сознание своей неисключительности. Главное — чтобы «как все». Информация о том, что соседская корова тоже сдохла, может если не спасти жизнь, то, по крайней мере, сохранить душевное здоровье. Но утешит ли это знание российских безработных? Очень сомнительно. В России, как и прежде, греются не злорадством, но горизонтальными связями, знакомствами и дружбами, роевой теплотой родства, свойства, кумовства и бессмертного блата. Тем — может быть — и спасемся.

∗∗∗

Экологическая катастрофа в московском панельном доме. Как и положено по весне, коммунальщики выкрасили оградки и подъезд краской похабного ядовито-зеленого колера, — но, с коррективой на времена, ядовитым оказался не только цвет. Вторые сутки в нижних квартирах стоит тяжелая, острая химическая вонь, от которой тошнит, болит голова и слезятся глаза; эта мерзость проникает сквозь закрытые окна, стены и пол, ночью люди дышали через мокрые простыни, и как спасаться — непонятно. На одиннадцатом этаже дышать уже можно, но открыть форточку еще нельзя. Дети эвакуированы, соответствующие службы оповещены, ждем развития событий. Маляры, с трудом понимая русский язык, не в состоянии назвать подрядчика, но с уважением говорят: «Люба...» — и машут куда-то в небо, в горнюю, значит, высь. Узнаем ли, что это за верховная Люба, какие летучие яды дышат в ее хитробюджетной алхимии? Сосед сказал сквозь клетчатый платок, что это все специальная антикризисная краска, мудрые стратегические растворители из «оборонки», и то же самое наблюдалось в районе типа Восточное Дегунино — четыре дня химической атаки. Здравствуй, эпоха суррогатов, сурового пойла, давно не виделись, — и, кажется уже, что в убойное облако вплетены ностальгические, как выразились бы в парфюмерных обзорах, нотки ликера «Амаретто» и спирта «Рояль».

«И паленая водка, поди, снова в ходу?» — спрашиваю у того же компетентного соседа. Отвечает: «Не встречал, а пиво уже с мочой — факт! На всякий случай — не бери розливного».

Евгения Долгинова

Анекдоты

C костылем наперевес

Им не больно

Жених-убийца

Серебряная нить

C костылем наперевес

Суд Чистоозерного района Новосибирской области признал 70-летнюю местную жительницу виновной в избиении участкового и судебного пристава, пришедших по решению суда сносить незаконное строение на ее участке. В прошлом году подсудимая поссорилась со своей соседкой из-за сарая, который стоял на границе их участков. Для сноса незаконного строения по решению суда к подсудимой пришли участковый и судебный пристав.

Пенсионерка наотрез отказалась сносить сарай, а представителям власти стала грозить лопатой и металлическим костылем. Вскоре пенсионерка перешла от слов к действиям — участкового она избила костылем, а пристав чуть не лишился пальцев из-за удара лопаты.

На суде пенсионерка свою вину не признала, заявив, что защищала своих кур.

Суд признал пенсионерку виновной в применении насилия в отношении представителя власти и приговорил женщину к штрафу в 3 тысячи рублей. При вынесении приговора судья учла инвалидность женщины.

С одной стороны — смешно. Бабка побила милиционера костылем. Обхохочешься. Некоторые даже, наверное, скажут, что молодец, бабка, не испугалась двух мужиков, отстаивала свой сарай до последнего. Есть бабки в новосибирских селеньях!

С другой, уж больно это неприятный типаж — крикливые скандальные старушенции. Чувствует свою безнаказанность, знает, что ей ничего не будет, что ее не будут бить, значит, можно участкового костылем по голове, пристава — лопатой по руке. И орать, конечно, погромче, а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! И матом, матом что-нибудь. Годами выработанная стилистика. За сарай свой родимый на смертный бой, за кур родных. Вернее, не за кур, а за курей. Это слово обязательно звучало, можно даже не сомневаться. Курей моих не трожь! Не трожь курей, изверг! Да я... да я тебя за курей моих... Хрясь, хрясь.

А уж как она соседку свою изводила, даже страшно представить. Переиначивая Хармса, можно сказать: стыдно, бабка, в твои-то года так безобразничать.

Им не больно

Кировским районным судом Омска вынесен приговор в отношении врача анестезиолога-реаниматолога отделения реанимации и интенсивной терапии муниципального учреждения здравоохранения Городской клинической больницы скорой медицинской помощи № 1 г. Омска 36-летнего Станислава Бендика, признанного виновным в 16 эпизодах хищения наркотических средств в крупном размере, совершенных с использованием своего служебного положения (п. «в» ч. 2 ст. 229 УК РФ и п. «б» ч. 3 ст. 229 УК РФ).

В судебном заседании установлено, что врач анестезиолог-реаниматолог Станислав Бендик с января 2007 года без цели сбыта похищал из сейфа отделения реанимации и интенсивной терапии МУЗ «ГК БСМП № 1» г. Омска медицинские препараты, предназначенные для тяжелобольных граждан и содержащие наркотические средства промедол и морфин. Затем Бендик делал отметки в журнале регистрации операций, связанных с оборотом наркотических средств и психотропных веществ больницы, о списании ампул на больных граждан, находящихся на лечении в отделении реанимации, либо умерших, которым было назначено или вовсе не назначалось лечение данными препаратами.

Похищенные таким образом наркотические средства Станислав Бендик употреблял в служебном помещении путем внутривенных инъекций, после чего продолжал исполнять должностные обязанности, то есть в состоянии наркотического опьянения оказывал помощь пациентам.

На время следствия по решению Куйбышевского районного суда Омска Станислав Бендик был временно отстранен от должности.

Расследование уголовного дела находилось в производстве следователей УФСКН по Омской области.

Кировский районный суд Омска признал Станислава Бендика виновным и назначил наказание в виде восьми лет двух месяцев лишения свободы в исправительной колонии строгого режима. Кроме того, суд лишил его права заниматься деятельностью, связанной с допуском к наркотическим средствам, сроком на три года.

Прекрасная иллюстрация идеи пустотности всего сущего, иллюзорности наблюдаемого мира. Вот есть живой человек, и есть другие живые люди, и есть еще люди мертвые. Мертвые люди уже умерли, но им положены наркотические обезболивающие средства. И живой человек берет эти наркотические средства, предназначенные для обезболивания мертвых людей, и употребляет их внутривенно, и ему на некоторое время становится хорошо и не больно. Хорошо живому человеку делается от наркотических средств, предназначенных для мертвых людей. Мертвые люди, наверное, не очень обижаются на живого человека, ведь, как поется в одной песне, мертвые не тлеют, не болят. Не потеют, не скорбят и срама не имут.

А еще есть живые люди, для которых тоже предназначены специальные наркотические средства, которым, в отличие от мертвых людей, больно, им вводят эти наркотические средства для обезболивания, и наш герой, живой человек-врач, разделяет с этими людьми их наркотическую трапезу, вводит наркотическое средство больному человеку, и себе заодно, немного, чтобы слегка рассеялся мрак бытия и чтобы не таким чудовищным казалось это сочетание букв и цифр — МУЗ «ГК БСМП № 1», больной под глубоким наркозом, врач под легким наркозом, тебе не больно, мне не больно, все хорошо.

Жених-убийца

Следственными органами Следственного комитета при прокуратуре РФ по Тюменской области 20-летнему военнослужащему-контрактнику предъявлено обвинение в убийстве водителя такси. Ночью 13 апреля 2009 года в г. Тобольске в служебном автомобиле-такси было обнаружено тело 29-летнего водителя, бывшего сотрудника милиции, с признаками насильственной смерти.

Следствием установлено, что 20-летний житель г. Тобольска, проходящий службу по контракту в спецназе ВДВ в должности старшего разведчика, приехал в родной город, чтобы сыграть свадьбу. Изготовив из похищенной в воинской части капсулы детонатора, нескольких проводов, батарейки и деревянной рейки приспособление, десантник носил его с собой.

Вечером 13 апреля он напал на водителя такси и, используя самодельное устройство, застрелил его. Похитив 800 рублей, он скрылся с места происшествия, но был задержан в тот же день в квартире у своей невесты и заключен под стражу.

Органами предварительного следствия ему предъявлено обвинение по ч. 1 ст. 105 УК РФ (убийство). Во время обыска, проведенного по месту жительства обвиняемого, следователем были обнаружены и изъяты еще одна капсула детонатора и взрывпакет.

Виртуальная «Премия Дарвина» присуждается, как известно, за наиболее нелепую смерть. Разведчику-контрактнику можно было бы присудить эту премию за наиболее нелепое и бессмысленное преступление. Совершить убийство накануне собственной свадьбы — это надо быть очень особенным человеком. Убил — и к невесте. 800 рублей. Эх, заживем.

Пьяный, наверное, был. Или, или, или... Никаких других предположений в голову не приходит. А вдруг трезвый? А вдруг — в здравом уме и твердой памяти?

Ох, недаром военный обозреватель РЖ Александр Храмчихин резко отрицательно относится к идее полностью контрактной армии. Очень уж специфические парни порой идут в контрактники.

Серебряная нить

Алейским городским судом рассмотрено уголовное дело по обвинению местного жителя в изготовлении и сбыте поддельных банковских билетов Центрального банка РФ. В ноябре 2008 года мужчина около магазина в с. Дружба Алейского района нашел денежную купюру достоинством 100 рублей. При осмотре купюры он установил, что она является подделкой, поскольку на ней отсутствовала защитная металлизированная нить. Мужчина кустарным способом на найденной купюре имитировал недостающую металлизированную нить, после чего на нее в магазине приобрел сигареты.

В ходе предварительного расследования и в судебном заседании мужчина виновным себя признал и пояснил, что он действительно изготовил и сбыл поддельную 100 рублевую купюру. С учетом его признания и на основании собранных доказательств судом вынесен обвинительный приговор, в соответствии с которым он осужден к наказанию в виде лишения свободы сроком на четыре года, с применением ст. 73 УК РФ, условно, с испытательным сроком в три года. Ему определены дополнительные обязанности в виде запрета на смену места жительства, а также ежемесячной регистрации в органах, осуществляющих исправление осужденных.

Прочитал я эту новость, достал из кармана сторублевую купюру и попытался представить, как этот человек совершал свое Страшное Преступление. Металлическая нить располагается на сторублевке справа от Большого театра, такая вертикальная серебристая полосочка шириной миллиметра два, прерывистая. Штришок — разрыв, штришок — разрыв. Пять штришков и четыре разрыва.

Как он ее имитировал? Может, нарезал кусочками серебристый «дождик», которым украшают новогодние елки? Аккуратненько вырезал, намазывал клеем, расправлял пинцетом, наклеивал? Или тоненькой кисточкой наносил мазки краской-серебрянкой? Или, может, плакатным перышком тщательно выводил? Не поленился ведь человек, нашел купюру, домой, наверное, пошел, сидел, корпел над ней, высунув от чрезмерного старания кончик языка. А потом пошел со своим произведением в магазин, дайте, пожалуйста, сигарет, яву-золотую. И суетливо, не считая, роняя мелочь, засунул сдачу в карман.

Ничтожное, до слез жалкое «преступление». Бегло прочитав, я сначала с ужасом подумал, что его посадили за это на четыре года, нет, всего лишь условно, но все равно — будет у человека судимость, надо будет ежемесячно отмечаться в милиции, и никуда не уехать из села Дружба, где этого человека угораздило подобрать у магазина жалкую фальшивую сторублевку.

Дмитрий Данилов

Content

22 апреля 2009 года

22 апреля 2009 года

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

I.

II.

I.

II.

III.

Таинственная буква

Тираноборцы

Скептический друг

Чем дело кончилось

∗∗∗

∗∗∗

Ташкент

Москва

Война

МГПИ

Хрущев

Якобсон

Чуковский

Наши дни

I.

II.

III.

IV.

∗∗∗

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

«Новая»

Сочи

Митволь

Оперативник

Милиционеры

Морарь

Сторчак

∗∗∗

∗∗∗

∗∗∗

C костылем наперевес

Им не больно

Жених-убийца

Серебряная нить