Русская жизнь журнал

Лузеры (декабрь 2008)

Русская жизнь

№40, декабрь 2008

Лузеры

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Голодомор

Организованные украинскими властями траурные мероприятия в память о жертвах голода 1932-1933 годов (на Украине этот голод называют голодомором) в России были восприняты очень болезненно. В самом деле, 75 лет назад люди умирали и на Украине, и на Кавказе, и в Сибири - а сегодня украинские власти берутся утверждать, будто этот голод был организован советским режимом специально, чтобы уничтожить украинский народ. И пока по одну сторону российско-украинской границы горят поминальные свечи и проходят траурные митинги, по другую (нашу, российскую) сторону политики, публицисты, историки, перебивая друг друга, объясняют, почему украинцы неправы в своих оценках того голода. В спор включился даже российский президент, направивший украинскому коллеге большое письмо на тему «так называемого голодомора». Копилка взаимных русско-украинских обид стремительно пополняется. «Не общая память о трагедии нужна сегодня националистам в Киеве, - пишет, например, журнал „Огонек“. - Они сделали из истории распродажу - sale, обесценив трагедию до попытки поссорить народы России и Украины».

С тем, что украинские националисты с удовольствием хватаются за любой повод поссорить наши народы, спорить трудно. Но так же глупо спорить и с тем, что и российская пропаганда всегда рада укусить Украину, - каждый день программа «Время» рассказывает об украинцах, что они воруют наш газ, они поставляли оружие грузинской армии, и даже в популярном фильме «Адмирал» Колчак терпит поражение из-за предательства какой-то украинской дивизии.

Попробуем посмотреть на спор о голодоморе с позиций российской пропаганды. Дано: украинцы утверждают, что советский режим нарочно морил их голодом, чтобы уничтожить этот народ. Требуется: доказать, что это не так. Решение: присваиваем слово «голодомор» (это не товарный знак, поэтому судиться никто не станет) себе, устраиваем свои траурные мероприятия. Открываем памятник, например, в Воронеже или в Ростове. Президент обращается к нации с соответствующей речью. Поминальная служба в храме Христа Спасителя. Какие-нибудь траурные венки, спускаемые на воду Беломорканала - да много чего можно придумать. В итоге весь мир видит, как Россия и Украина вместе вспоминают жертв голода, и на этом фоне глупцом будет выглядеть тот, кто утверждает, что это был сугубо украинский голод.

Но вместо этого мы почему-то видим вот что: жертв голода поминают только украинцы, русские же суетятся, стремясь доказать, что то ли никакого голода вообще не было, то ли что если голод и был, то все было правильно. В такой обстановке, как бы лицемерна и нечестна ни была украинская пропаганда, российская пропаганда выглядит на порядок более лицемерной и нечестной, более того - она как будто подыгрывает украинской стороне, давая ей возможность, указывая на современную Россию, называть ее наследницей того самого Советского Союза, который семьдесят пять лет назад заморил Украину.

Почти двадцать лет нет ни восточного блока, ни Советского Союза. За это время каждая из постсоветских и постсоциалистических стран (Украина в этом списке чуть ли не последняя) успела выстроить собственную национальную мифологию, состоящую из непрерывной череды страданий и обид, нанесенных советским режимом. Россия же, история которой позволяет ей называться главной жертвой советского режима, почему-то вместо этого постоянно вступает с соседями в заведомо проигрышные споры, гордясь тем, что она - наследница СССР, и обижаясь на постсоветские и восточноевропейские страны за то, что те не хотят разделить ее гордость.

Колесов

Процесс по делу об убийстве журналистки Анны Политковской, проходящий в Московском окружном военном суде (обвиняемые - Сергей Хаджикурбанов, братья Джабраил и Ибрагим Махмудовы, также на скамье подсудимых - бывший офицер ФСБ Павел Рягузов, его судят за превышение полномочий и вымогательство), рискует стать бесперебойным источником сенсаций. Все началось с того, что судья Евгений Зубов объявил, что присяжные настаивают на закрытом режиме слушаний. На следующий день один из присяжных заседателей, Евгений Колесов, выступил в эфире «Эха Москвы» и сказал, что судья Зубов врет, потому что присяжные, наоборот, хотели, чтобы процесс был открытым, и поэтому он, Колесов, отказывается от участия в этом процессе. Судебный скандал вышел в публичное пространство, и вот уже генпрокуратура заявляет отвод судье Зубову, мотивируя это предвзятостью судьи, а адвокаты подсудимых говорят, что знают имя «влиятельного политика», который в действительности заказал убийство Политковской.

В последние восемь лет мы привыкли к тому, что российские суды, особенно если речь идет о громких, резонансных делах, ведут себя так, будто решение по тому делу, которое они рассматривают, принято задолго до начала заседаний и вовсе не ими. Судя по тому, как начинался суд по делу Политковской, в этом случае все должно было быть, как всегда. «Наказание невиновных и награждение непричастных». Но сегодня уже очевидно, что «как всегда» не будет.

Разоблачение судьи Зубова выглядело так эффектно, что трудно отделаться от ощущения какой-то срежиссированности этой акции. Говорил же президент о сигналах, с помощью которых в России делается абсолютно все, - ну так и получите сигнал. Скорее всего, так и было. Но почему-то гораздо приятнее думать, что подвиг присяжного Колесова - это не «сигнал», а именно подвиг одного частного лица. Когда один-единственный человек («простой человек»), вступая в конфликт с системой, построенной на лжи, начинает и выигрывает (а Колесов, бесспорно, уже выиграл, чем бы ни закончился суд) - это круто, очень круто. Гораздо круче, чем любой «сигнал».

Гробов

В прошлом номере мы писали об аварии на подводной лодке «Нерпа», в результате которой от удушья (сработала система пожаротушения, и отсеки лодки заполнились фреоном) погибли двадцать человек. Следствие по делу быстро пришло к выводу, что пожарная система сработала не случайно, - не прошло и недели после ЧП, как Следственный комитет при прокуратуре РФ предъявил официальное обвинение по статье «Причинение смерти по неосторожности двум или более лицам» матросу с «Нерпы» Дмитрию Гробову.

По версии следствия, Гробов сам признался в том, что он нечаянно запустил систему пожаротушения - стал нажимать на кнопки, тут-то все и сработало. Если вину Гробова признает суд, матросу грозит до семи лет лишения свободы.

В истории с матросом Гробовым, конечно, очень много загадочного. Ходовые испытания подводной лодки. На борту - полтора десятка специалистов с завода. Офицеры нервничают, процесс - очень ответственный. И вот в такой нервной обстановке матрос зачем-то пробирается к пульту управления (специалисты с Амурского судостроительного завода, на котором построили «Нерпу», вообще говорят, что один человек запустить пожарную систему не в состоянии), нажимает на кнопку и убивает двадцать человек. Точнее всех ощущение от предъявленного матросу обвинения сформулировал адвокат Анатолий Кучерена: «Надо еще выяснить, как эти показания давались».

Надо выяснить, да.

Астахов

С год назад, если кто забыл, появилось движение «За Путина!» во главе с адвокатом Павлом Астаховым. Владимир Путин тогда возглавлял предвыборный список «Единой России», и движение адвоката Астахова, очевидно, решало какие-то предвыборные задачи - поэтому неудивительно, что, когда выборы в Госдуму прошли, движение сошло на нет. Видимо, решило все свои задачи.

Спустя год, когда никаких выборов вроде бы не ожидается, движение адвоката Астахова неожиданно заявило о себе вновь - в Москве прошел четвертый его форум, на котором адвокат Астахов объявил о новых задачах, стоящих перед его соратниками. «Это помощь власти в преодолении последствий мирового финансового кризиса и содействие в правовом просвещении граждан», - цитируют Астахова «Известия». По словам адвоката, движение займется «поддержкой наших людей в условиях экономической нестабильности». «Надо объяснить людям, что уволенные сегодня завтра станут кадровым потенциалом», - говорит адвокат Астахов.

Из уст в уста передаются истории о том, как сотрудники государственных СМИ и другие официальные лица, которым как будто кто-то запретил произносить словосочетание «экономический кризис» без пояснения «мировой», придумывают все новые политкорректные синонимы словам «обвал», «падение», «девальвация» и т. п. Но даже и по меркам этого «прикладного языкознания» слова адвоката Астахова выглядят форменным цинизмом, потому что уволенный - это именно уволенный, а никакой не «кадровый потенциал». И, в общем, несложно представить реакцию среднестатистической жертвы кризиса, которая вместе с приказом об увольнении получает заверение в том, что перед нею открываются невероятные перспективы в рамках «стратегии-2020».

Впрочем, это история не о кризисе, а о том, что сегодня в России слишком много услужливых граждан, которые опаснее врага. Интересно, почему?

Гонтмахер

Россвязьохранкультура вынесла газете «Ведомости» предупреждение в связи с публикацией статьи экономиста Евгения Гонтмахера «Новочеркасск-2009». По мнению чиновников, «данная информация может быть расценена как подстрекающая к экстремистским действиям». Речь идет о прогнозе, данном Гонтмахером в связи с экономическим кризисом, - в статье описывается гипотетическая ситуация бунта рабочих, уволенных с градообразующего предприятия в маленьком городе. Гонтмахер предполагает, что в случае такого бунта ни местные, ни федеральные власти не смогут ничего противопоставить революционной энергии масс, и за дальнейшее развитие событий никто не сможет ручаться.

Статья Гонтмахера, если честно, и сама по себе выглядела весьма спорной. Новочеркасское восстание 1962 года все-таки случилось совсем не в той стране, в которой мы живем сейчас. Среди причин того восстания - не только подорожание мяса и молока, совпавшее со снижением зарплат на электровозостроительном заводе, но и несоответствие трибунной риторики тогдашних государственных деятелей реальной политике, проводимой властями. Да и особый, сильно отличающийся от среднестатистического по стране, темперамент детей и внуков расказаченных (а Новочеркасск и до сих пор - столица донского казачества, очень необычный, почти аномальный город) тоже повлиял на то, как там все в 1962 году происходило.

Нынешний кризис гораздо более корректно было бы сравнивать с девяностыми годами, когда заводы вставали, зарплаты не выплачивались или выплачивались не деньгами, а тапочками и полотенцами. Народ при этом не захватывал городские администрации, а тихо стонал, переходя с «Доширака» на «Роллтон». Плюс рост преступности, плюс расцвет челночного бизнеса и так далее. В общем, уж на что я не экономист, но и мне с Гонтмахером тоже хотелось бы поспорить.

Но спора, судя по всему, не будет. Государство устами Россвязьохранкультуры объявило, что ни в каких дискуссиях по поводу кризиса не заинтересовано вообще. «Существует два мнения - мое и неправильное», - как бы говорит нам государство каждый день в девять вечера на Первом канале. Шаг влево, шаг вправо - двести восемьдесят вторая («экстремистская») статья уголовного кодекса.

Доиграются, ох доиграются.

Бекетов

Главный редактор газеты «Химкинская правда» Михаил Бекетов остается в больнице в крайне тяжелом состоянии. 13 ноября журналиста Бекетова избили неизвестные, потом врачи были вынуждены ампутировать ему ногу, а на протяжении всего последнего года Бекетову постоянно угрожали, кроме того, кто-то сжег его машину и убил собаку.

По итогам обсуждения ситуации вокруг Михаила Бекетова Общественная палата выступила с инициативой ужесточить наказание за покушения на журналистов, приравняв последних к общественным деятелям, что позволит сажать тех, кто убивает или избивает журналистов в тюрьму на срок до 20 лет.

Как журналист, которого несколько раз били, могу сказать, что мне, конечно, было бы приятно, если бы мои обидчики садились в тюрьму на двадцать лет, но все же гораздо приятнее было бы, если бы журналистов вообще никто не бил и тем более не убивал. Но, к сожалению, даже если в Уголовный кодекс запишут пожизненное заключение для тех, кто убивает журналистов, инциденты такого рода вряд ли прекратятся.

Современное устройство отношений между прессой и властью (а «Химкинская правда» - оппозиционная газета, и друзья журналиста Бекетова не сомневаются, что за нападением на него стоят районные или областные власти) таково, что прессе позволено в лучшем случае игнорировать политические проблемы, ограничиваясь сугубо «желтой» тематикой, а чаще всего - выступать в роли придворных глашатаев. Поправками в Уголовный кодекс эту ситуацию, конечно, не исправить. Требуется полная перестройка отношений между властью и прессой - но вряд ли власть и пресса к этому готовы.

Лужков

Еще одна - уже более трогательная история про отношения журналистов и власти. На Первом канале появилась новая еженедельная передача Владимира Познера, она так и называется - «Познер». Героем первого ее выпуска стал мэр Москвы Юрий Лужков. Познер брал у Лужкова интервью.

Помимо прочего, в этой передаче Лужков сказал, что не видит ничего плохого в том, чтобы вернуться к выборам глав регионов. Ну, сказал и сказал - мнение у человека такое. А с тем, что старейший и авторитетнейший из региональных руководителей имеет право на собственное мнение по вопросу, прямо его касающемуся, даже спорить глупо. Имеет, конечно.

Но что тут началось! Аналитики спорят, не свидетельствует ли заявление Лужкова об охлаждении отношений между ним и Кремлем, а если свидетельствует, то что это значит - то, что Лужкову теперь точно не миновать отставки, или же то, что Кремль в условиях падающей экономики уже не контролирует московского мэра. А может быть, как раз через Лужкова Кремль вбрасывает в публичное пространство возможность возвращения выборов губернаторов? В общем, множество версий, подарок конспирологу.

По- моему, все гораздо проще. Познер спросил, Лужков ответил. Это, собственно, и называется -интервью. И если мы отвыкли от того, что глава крупнейшего и важнейшего субъекта федерации может просто дать интервью и просто высказать в нем свое мнение, - то что же с нами со всеми за эти годы произошло?

Олег Кашин

Лирика

***

Девочка скромного вида садится в электричку на станции «Тарусская», открывает ноутбук, вставляет диск - «Крепкий орешек» с Брюсом Уиллисом.

Оглядывается специфическим поисковым взглядом. Вагонный контингент невзрачен: старики и старухи, женщины с детьми, сонный священник - ни одной заслуживающей внимания мужской особи.

Выждав пару станций, девочка разочарованно выключает Брюса и ставит «Ширли-Мырли». Это уже высокое, для души. Мы вместе выходим в Царицыно, - и она переходит на другую платформу. Ждет обратного поезда.

***

Саяно- Шушенский заповедник объявил конкурс для методистов экологического образования. Называется -«Зеленый учитель - 2009». Интересно, как дети воспримут носителей почетного звания. Пока же более привычен «синий учитель», «синяк». Любопытно, чем завершится уголовное дело, возбужденное против директора Краснянской средней школы Волгоградской области, наладившего производство и сбыт самогона? Сахар для перегонки возили из райцентра на нацпроектовском школьном автобусе; директор, чуждый бутлегерских кодексов, сам употреблял родную продукцию, однажды заснул в сортире, школьники написали на двери «Кабинет директора» - очухавшись, он приказал закрасить надпись… Скорее всего, ничем особенно страшным - условным сроком, временной дисквалификацией… Другого-то учителя все равно не найдут - тот скромный калач, которым заманивали в деревню городских просветителей, давно уж засох и рассыпался.

***

Кризис дотянулся до неприкасаемых: в Москве сокращают милицейские штаты. Хотелось бы думать, что уменьшат число «космонавтов» (омоновцев), однако нет, прежде всего, большой секвестр коснется самых, пожалуй, человечных подразделений - участковых и инспекторов по работе с несовершеннолетними. Начальство считает, что их много, перебор. «А почему инспектора должны подменять педагога по дополнительному образованию?» - вопрошает оно, и нечем крыть. Ну да, не должны. Зато всем прочим обещают повысить зарплату - милиционер первого года будет получать аж 21 тысячу рублей (как будто это спасет его от профессиональной порчи).

Но педагогов, впрочем, тоже подрезают: в управлении образования Калининградской области станет на 64 чиновника меньше. Сколько ж их, куда их гонят… Впрочем, на фоне обещанного правительством Франции 13-тысячного сокращения учительского корпуса это все так, пристрелка.

***

Родители выпускников нынешнего года в мандраже из-за то и дело меняющихся правил игры, бесконечно противоречивых инициатив и планов громадья. Экзаменационное лето темно и туманно. Министр образования Фурсенко выступал в Казанском университете, где каждый камень Ленина знает, и предположил, что выпускное сочинение может стать обязательным экзаменом, независимым от ЕГЭ. До того много говорили, что не будет обязательным ЕГЭ по математике. А еще в следующем году должен состояться переход на новый базисный план - обещают, что он будет «мягким». Сенаторы недавно предложили сделать ЕГЭ не обязательным, но дополнительным экзаменом, «по желанию учащихся», остальным же оставить традиционные экзамены. Мы горячо «за», но как бы понять, что же все-таки будет? За сводками Минобра следят нервически, - и вскрикивают, как на ипподроме.

***

Что нам за дело до ареста акций кондитерской фабрики Kalev в Эстонии? Однако же известие неожиданно отзывается липким сладким привкусом. Именно Kalev поставлял жвачку советским пионерам в конце 70-х, - тугая, безжалостная к зубам, похожая на поплывшую карамель, она, тем не менее, была первой и единственной «жувачкой», условно западной, 15 копеек штука - и не всегда найдешь. За нее давали маленькую шоколадку или списывать. Ужасно жалко, словно дом пионеров закрыли.

***

С января следующего года в Санкт-Петербурге начнет работать программа «Транзит» - за счет городского бюджета бездомных будут, с их согласия, отправлять на родину. Замечательное дело, гуманное, но заложенная смета в 850 тысяч рублей на все про все вызывает недоумение. На сколько ее хватит - на 100 человек, на 200? Ясно одно: в категорию «бездомных» не войдет огромная армия сокращенных гастарбайтеров, в одночасье лишившихся и работы, и койки в подземелье. Безработных и бездомных нелегальных иммигрантов не считают бомжами, они идут по другому реестру, и заниматься ими должны совсем другие службы и другие бюджеты, - однако же в грядущей «великой депрессии» они - невидимые для статистики, не помеченные компьютером, - обещают слиться с бродягами отечественного розлива. И здесь понадобится «Транзит» совсем уже другого масштаба.

***

Очередная эксцентриада Жириновского: «Надо не покупать одежду, а обмениваться ей. Я готов пару костюмов кому-то дать, несколько пар обуви, часы кому-нибудь дать. Зачем в магазин идти? Обращайтесь друг к другу и получайте то, что можете купить в магазине, друг от друга». Кроме того, сказал Владимир Вольфович, не стоит тратить деньги на косметику, потому что это «химия и вредно», а также надо меньше покупать газет, так как одну газету можно читать «всей лестничной клеткой» или даже «всем подъездом».

Эстрада эстрадой, однако, про консолидирующую газету - хорошо. Но какая должна быть газета, способная собрать сограждан, как в военные годы - черная тарелка с голосом Левитана? Перебрав все варианты, останавливаюсь на газете «Жизнь».

***

На заседании Мосгордумы посетовали: лишь 27 процентов московских учреждений адаптированы для инвалидов. Знакомая «опорница» изумилась по телефону: о чем они, двадцать семь или два и семь десятых? Москва откровенно враждебна человеку «с ограниченными возможностями передвижения», каждый пандус вызывает прилив благодарности, каждый лифт, куда можно въехать на коляске - едва ли не умиление. Например, труднопреодолимые барьеры в реабилитационных учреждениях отмечают 60 % инвалидов по зрению, 35 % инвалидов по слуху и 45 % опорников, сообщает Агентство социальной информации. В реабилитационных! - а что же в обычной городской среде? Но на круг выходит 27 процентов доступности - больше четверти. Знают ли об этом инвалиды?

***

В Кемеровской области решили так бороться с безработными алиментщиками: привлекать их к уголовной ответственности за отказ от вакансии, предложенной на бирже труда. «Гениально!» - сказала по этому поводу депутат Екатерина Лахова. (В самом деле, гениальный способ заполнить муниципальные вакансии по 2-3 тысячи рублей, которыми брезгуют даже гастарбайтеры.) Интересен восторг депутата: любая репрессивная изобретательность вызывает горячее и безусловное одобрение, - независимо от согласия с уголовным кодексом.

***

Ловлю такси. Останавливается, к моему удивлению, джип с флажком-триколором. Водитель - совсем юный, застенчивый - запрашивает мало. Едем под «Гражданскую оборону». Объясняет: «Босс говорит: у тебя есть час - это твои чаевые, иди побомби». - «А так не дает чаевых?» - «Принципиально! Я ему сигареты покупаю, он обязательно скажет: рубль недодал. Поэтому и богатый…» - «Богатый или при должности?» Мальчик, растерянно: «Так ведь бедные начальниками не становятся…»

Евгения Долгинова

Анекдоты

Где же муж?

Житель Чувашии проведет в колонии строгого режима 18 лет за убийство двух человек. 28-летний житель Красночетайского района республики полтора года назад начал встречаться с замужней чебоксаркой. При этом мать девушки с ее сожителем были против встреч и всячески препятствовали их общению. Днем 14 апреля 2008 года в подъезде дома между ними произошла ссора, а вечером молодой человек опять пришел в квартиру - пьяный, агрессивный - и сразу прошел на кухню. Здесь между молодым человеком и отчимом девушки завязалась потасовка. Мужчина попытался убежать, но незваный гость с ножом в руке настиг его в ванной и ударил ножом в спину, грудь.

На крики хозяйки квартиры, принимавшей в это время ванну, из зала выбежала дочь: мать была раздета, по ее руке текла кровь. Почувствовав неладное, девушка хотела вызвать «скорую», но парень остановил ее, приказав зайти обратно в зал к ребенку. После убийства преступник вымыл нож, написал на листе бумаги оскорбительные слова и положил на труп женщины.

Через некоторое время девушка с сыном и молодым человеком вышли на улицу. Дочь даже не удивило то, что матери и ее сожителя нет в квартире, дверь ванной закрыта, не шелохнула и мертвая тишина в доме, говорят оперативники. Купив в аптеке две бутылки перцовой настойки, одну парень велел выпить своей подруге, другую опустошил сам. По дороге выбросил нож и сказал, что ее мать «оказалась слишком живучей».

Сотрудники милиции задержали агрессора в ту же ночь, он не отрицал свою причастность к содеянному. И в судебном заседании подтвердил правдивость своих показаний, но при этом уточнил, что не хотел никого убивать, все произошло в результате случайного стечения обстоятельств. Однако его доводы о том, что он не контролировал свое поведение, суд признал несостоятельными.

В ходе расследования молодой человек говорил, что отчим девушки первым ударил его в нос и, схватив со стола нож, начал угрожать - в этих условиях ему ничего не оставалось, как выхватить нож и защищаться. Но суд пришел к выводу о неубедительности этих показаний: на обвиняемом каких-либо телесных повреждений выявлено не было.

С учетом обстоятельств совершения преступления и отрицательно характеризующих личность подсудимого данных, суд пришел к выводу, что молодой человек представляет повышенную опасность для общества и назначил ему суровое наказание - 18 лет лишения свободы в колонии строгого режима.

История отвратительна, как бывает отвратителен плохо написанный детектив в цветастой мягкой обложке, с мелодраматическими эпизодами, изменами, нагроможденными друг на друга кровавыми убийствами. В который уже раз замечаю, что от реальных преступлений иногда разит махровой литературщиной. Чего стоят хотя бы записка с бранными словами на теле жертвы или слова «она оказалась слишком живучей»! А ледяное, космическое равнодушие девушки по отношению к матери и отчиму (как вариант - дикая запуганность)! Это же ведь, казалось бы, только в книжках с мягкими обложками бывает. «Она оказалась слишком живучей», - процедил он сквозь зубы и бросил под ноги дымящийся окурок. Ан нет, самая что ни на есть реальная жизнь.

А еще в этой истории удивительно отсутствие мужа. В самом начале сказано, что чебоксарка (странное какое-то слово) замужем. При этом живет с матерью и отчимом, и муж ни разу в истории не упоминается. Нет, всякое, конечно, бывает - может быть, оставаясь в формальном браке, стали жить порознь или уехал благоверный в далекую страну. Или отбывает срок в местах лишения свободы. Наверное, что-то такое, какая-то причина есть. Но мы о ней ничего не знаем, и вот это не очень блистательное отсутствие мужа придает истории дополнительную корявость и абсурдность.

Я специально не стал менять «зал» на «комнату», оставил как есть в милицейской сводке. Что-то невыразимо трогательное есть в этом провинциальном назывании обычной небольшой комнаты в обычной квартире залом.

Отобрали «Волгу»

Согласно судебному решению, стоматолог из Анжеро-Судженска Кемеровской области должен был выплатить своему бывшему пациенту ущерб порядка 10 тысяч рублей, а также штраф Роспотребнадзора и задолженность в Пенсионный фонд. Общая сумма долга составила почти 20 тысяч рублей. Владелец частного стоматологического кабинета не желал добровольно платить, тщательно избегая встречи с судебным приставом: на работе не появлялся, входную дверь не открывал.

Направив запрос в ГИБДД, судебный пристав выяснила, что за должником числится автомобиль «Волга». При очередной попытке разыскать задолжавшего врача судебному приставу все же удалось застать его на рабочем месте. Незадачливому дантисту ничего не оставалось, как указать место нахождения автомобиля, которым оказалась штрафстоянка, куда машину доставили за нарушения ПДД еще летом нынешнего года.

Судебный пристав арестовал принадлежащую должнику «Волгу». Несмотря на то, что автомобиль далеко не в идеальном состоянии, средств от его реализации хватит, чтобы погасить все долги стоматолога.

Тот нечастый случай, когда нарушитель закона вызывает сочувствие. Бывают такие периоды, когда мелкие и крупные проблемы и неудачи, толкая друг друга, вторгаются в жизнь человека, и он погружается в такой противный серый унылый поток неудачничества. Вот так и здесь. Бедный, бедный стоматолог. Как-то много всего разом на него навалилось. Нанес ущерб пациенту (как следствие - удар по репутации и, возможно, моральные страдания), суд, штраф, долги. Машину забрали на штрафстоянку, и, судя по всему, нет денег ее оттуда выкупить, да и состояние машины указывает на наличие у стоматолога денежных проблем. Конечно, на фоне описываемых в этой рубрике жутких трагедий все это не страшно. Проблемы, наверное, вполне решаемые. Но все равно, как представишь себе всю эту мутную тоску - безденежье, долговая трясина, необходимость скрываться - и очень жаль становится несчастного стоматолога. Надеюсь, в его жизни еще наступит светлая полоса.

Просто убийство

Краснодарским краевым судом вынесен приговор 31-летней жительнице Кубани, которая обвинялась в убийстве малолетнего сына.

В ходе судебного следствия было установлено, что 25 марта 2008 года женщина задушила своего сына брючным ремнем. С целью убийства она взяла кожаный брючный ремень своего сына и, подойдя к спящему на кровати ребенку, нанесла ему не менее четырех ударов ремнем по голове и туловищу. Затем сдавила ремнем шею и удерживала его до тех пор, пока не убедилась в наступлении смерти сына.

В ходе судебного рассмотрения женщина вину не признала и в содеянном не раскаялась. Однако коллегия присяжных заседателей признала ее виновной в умышленном убийстве сына. На основании вердикта присяжных Краснодарский краевой суд назначил женщине наказание в виде 12 лет лишения свободы с содержанием в исправительной колонии общего режима.

Обычно в таких случаях в новостных материалах указываются какие-то сопутствующие обстоятельства: алкоголизм убийцы, тяжелое материальное положение, семейные неурядицы. Здесь - ничего такого. Убийство в чистом виде, без причин и поводов, голый скелет преступления. У женщины был сын, настал день 25 марта 2008 года, женщина взяла ремень и задушила сына. Это все. Наверняка за всем этим стояли какие-то драмы и ужасы, нам неизвестные, наверняка были какие-то чудовищные причины. Но когда читаешь вот такую новость, без каких-либо уточняющих подробностей - «взяла и убила», ощущаешь что-то вроде минутного столбняка.

Маловато будет

На склоне ущелья около реки Мзымта 12 ноября 2008 года был обнаружен труп 23-летнего мужчины с колото-резаными ранениями. В ходе предварительного следствия была установлена причастность 46-летнего отца убитого к совершению данного преступления. Он был задержан следователем и дал признательные показания. По версии следствия, мотивом преступления явились неприязненные отношения, сложившиеся между отцом и сыном.

Молодой человек постоянно упрекал родителя в ненадлежащем материальном обеспечении. Возбуждено уголовное дело по части первой статьи 105 Уголовного кодекса РФ (убийство). Обвиняемый заключен под стражу. Предварительное расследование продолжается.

Вообще, отцы и сыновья не так уж редко убивают друг друга. В подавляющем большинстве случаев это происходит в пьяном виде, в результате случайно, по ходу застолья, разгоревшихся ссор. Обычно даже никаких «неприязненных отношений» между жертвой и преступником нет, наоборот, они, как правило, изначально приязненные, но потом следует какое-нибудь неосторожное слово или жест, вспыхивает обида, под руку попадается кухонный нож…

А тут - нечто совсем изумительное. Характерно, что ничего не сказано о состоянии алкогольного опьянения у участников трагедии - а в милицейских сводках всегда на это специально указывают. Значит, можно предположить, что отец убил сына в трезвом виде, в здравом, так сказать, уме. За то, что сын просил денег. В голове не укладывается. Совершенно невозможно представить их последний диалог. И так, и этак пробую - получается какая-то бессмыслица. Отец, дай денег. Не хватает мне. Мало мне денег даешь. Не дам. Сколько уже можно у отца денег просить. Сам молодой, здоровый, работай, зарабатывай. И вообще, достал ты уже меня. Хрясь, хрясь. Колото-резаные ранения. Нет сына.

Впрочем, может быть, речь идет о представителях какого-нибудь тамошнего горского народа со своими специфическими представлениями о морали и долге, о добре и зле. Иначе получается что-то необъяснимое.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Школьные сочинения

Воспоминания детей-беженцев

В декабре 1923 года ученикам Русской гимназии чешского городка Моравска Тржебова предложили написать сочинение на тему «Мои воспоминания с 1917 года». Выдержки из этих сочинений были опубликованы в «Бюллетене Педагогического бюро». Кроме того, Педагогическое бюро по делам средней и низшей русской школы за рубежом обратилось ко всем школам Русского Зарубежья с призывом повторить этот опыт и присылать собранные сочинения в бюро для анализа. Результатом стал сборник статей «Дети эмиграции», изданный в Праге в 1925 году (в 2001 году он был переиздан в России издательством «Аграф»).

Одной из участниц акции Педагогического бюро была Русская гимназия в Праге. 18 марта 1924 года во всех классах гимназии, кроме подготовительных, прошел специальный урок, на котором дети писали сочинения-воспоминания. В том же году отрывки из наиболее выразительных сочинений были изданы брошюрой «Воспоминания детей-беженцев из России», текст которой мы и предлагаем вашему вниманию.

Публикуется по изданию: Воспоминания детей-беженцев из России. Под редакцией С. И. Карцевского. Прага, 1924. В большинстве случаев сохранена пунктуация и орфография авторов сочинений.

МЛАДШИЙ ВОЗРАСТ

Точнее те, кому в 1917-1918 гг. было 3-5 лет.

1. Я помню, когда-то была война с немцами, а потом революция между собой.

2. Тогда по всей России была революция. Они пришли и стали грабить нашу станицу.

3. Начался голод, стало все дорого. Стали все от голода умирать. Бывало зимой выйдешь на улицу и видишь, как у какого-нибудь забора лежит труп.

4. Мы голодали очень сильно. Однажды мы с бабушкой купили муку. Но мука не оказалась хорошая. Когда бабушка напекла калачей и мы их наелись, то мы были распухлые. Еще хуже, когда на обеих сторонах свинка. Когда у меня прошла опухоль, я познакомился с одним артистом из цирка и он меня туда определил и я учился на акробата и на комика.

5. Мне было шесть лет. В одно прекрасное утро, когда я спала в детской, вошли вооруженные солдаты и стащили меня с постели. Как я ни плакала, но они разбили мою любимую куклу. Через несколько минут вошла в детскую моя мама, вся в слезах, и сказала, что папа, который лежал после тяжелой операции, принужден идти куда-то со злыми большевиками. Все наши шкапы оказались пустые. Мама после того потрясения ослепла и пробыла в таком состоянии три месяца.

6. Я помню, как к нам в город пришли большевики. Большевики стали бить евреев и разграблять их имущество. Мне было очень жаль евреев.

7. Помню, как мы на Пасху сидели в подвале, и бабушка приносила туда пасхи и куличи. Помню, как на заборе городского сада была кровь и около стены большая воронка. Это от пушки ядро попало и разорвало его на части.

8. Когда долго не стреляли, мне делалось скучно.

9. Еще я помню, как один мужчина, по имени Прокоп, повесил 17 человек. Как раз в нашем дворе. В этом дворе стоял какой-то погреб и там он их повесил. Я сама это не видела, как он их весил, но рассказывали мне те люди, которые все видали. И рассказали мне, что каждый должен был встать на скамейку и всунуть голову в петлю, когда уже было готово, должен был оттолкнуть скамейку, и тогда этот человек скончался. Однажды мы обедали, и видим мы бежит какая-то собачка. Мы ее приняли и накормили. Она уже жила у нас, мы всех спрашивали, как ее звать и чья она, никто ничего не сказал, только один учитель сказал, что это его собачка, и звать ее Тузик…

10. Многие люди умирали от голода и холода. Всюду можно было видеть голодных детей, которые валялись на улицах. Никто на них не обращал внимания. Все были заняты добыть себе что-нибудь на пропитание.

11. Мне приходилось спекулировать, так как был большой голод, и заработанных денег отца не хватало, чтобы прокормить всю семью.

12. В 1918 г. я потерял сестру (при пересадке в другой поезд). Я остался один на станции и не знал, куда мне обратиться. Я долго не думал, будучи мальчиком 6 лет, я решился на свой детский ум. Я хотел остаться на станции, думая, что моя сестра приедет и возьмет меня… Приближалось к 8 часам вечера, и сестра не приезжала. Стало темнеть и я почувствовал голод. Но где мне было поесть, ведь у меня не было денег. Я было задумался и вдруг вспомнил про прежние свои приключения и, забыв про голод, стал их себе воображать. Я так задумался, что не заметил, как настала тьма. Вдруг кто-то меня дернул за рукав. Я обернулся и увидел мальчика лет 13, он смотрел на меня и улыбался своим широким ртом. «Что ты тут делаешь?» - спросил он у меня. - «Сестру жду» ответил я. - «Какую сестру? Где она?» - «Да вот утром потерял». - «И ты от утра тут ждешь?» - «Да». - «А ты ел?» - «Нет». - «А есть хочешь?» - «Так себе». - «На», - и мальчик подал мне бублики и колбасу. Я взял и медленно стал жевать… - «А где ты будешь жить?» - «Сам не знаю». - «А хочешь быть моим другом? Я тебя научу чему-нибудь». - «Да», - ответил я, ничуть не задумываясь и поглощенный своим вкусным ужином. Я стал смотреть на медленно приближающийся товарный поезд. А вдруг в этом поезде едет моя сестра! И я стал себе представлять, как она меня обнимет и расцелует. Но нет, ее и в этом поезде нет. И тут я только вспомнил, что сегодня ночью я буду один, и я заплакал… «Эй, мальчик, уходи с рельс!» - крикнул чей-то грубый голос, и какая-то невидимая рука отбросила меня в сторону. В эту же минуту около меня промчался пассажирский поезд. «Фу, как я испугался, я думал, что тебя зарежет машиной», - сказал мальчик; и, взяв меня за рукав, повел за собой… «А вот мы и дома», - сказал вдруг мой друг… (Дети поселились под полом старого сарая. Здесь обрывается рассказ. Впоследствии мальчик попал к чехословакам, приютившим его: вместе с ними проехал всю Сибирь и приехал в Прагу. Своей сестры он до сих пор не нашел. Мать у него умерла, когда ему шел еще второй год, а отец пропал без вести во время войны. На его сочинении лежит отпечаток стремления к литературности, но суть рассказа соответствует действительности.)

13. Я помню, как в этом городке по улицам ходили дети бедного приюта, у которого не было содержания держать их. Они бродили по улицам, просили, просили у людей дать хоть бы кусок хлеба. Но некоторые люди, у которых они просили, они сами чуть ли не так были бедны, как и эти дети, а потому не могли им ничего дать. Тогда эти дети продолжали все время бродить по улицам и даже некоторые из них умирали по улицам, умирали от голода. Еще я помню, как мы голодали, как нам нечего было есть, и как мы все сидели по местам скучные и грустные. От этого голода мой папа и мы все давно хотели уехать в Чехию, а потому хлопотали себе из Харькова такую бумагу, чтобы могли бы уехать в Чехию. Мы все с нетерпением ждали этой бумаги, а больше всех ждал наш папа. Через некоторое время мой папа простудился и заболел воспалением легких. И так как он ждал с нетерпением эту бумагу, то эта бумага пришла тогда, когда он уже умер и лежал на столе около иконы… Нам всем было очень трудно расстаться с дорогой родиной, т. е. с Украиной. Еще всем нам было трудно расстаться с папиной и брата и сестры могилками, так как они там похоронены. Еще помню, когда был еврейский погром, то тогда только было слышно, как пули летят со всех сторон и как евреи бежат по улицам, прячутся в разные сараи и просят русских или кого-нибудь, только не евреев, приютить их, потому что боятся погибнуть. Я помню, когда на моих глазах убили одного мальчика, который бежал куда-то спастись… И прибежал к нам в огород, в камыш. Они побежали за ним и там его поймали и отвели его в арестное помещение. А там я не знаю, что с ним сделали. Еще я помню, как на моих глазах убили одного еврея. Он шел по улице и хотел куда-нибудь спрятаться. Но его увидели и хотели расстрелять. Я забыла сказать, что они шли два и что одному сказали, чтобы он ушел, покамест его не расстреляли. А другого расстреляли и велели моему брату закопать его мозги. И я до сих пор помню, где эти мозги закопали. Больше я не успела, потому что уже звонок.

14. Моя мама заболела и лежала довольно долго. В это время нам пришлось все продать, а когда моя мама начинала уже выздоравливать, не было уже ничего для продажи, а дома не было ни куска хлеба и ни гроша денег. Я пошла на базар, и зашла в один магазин, и рассказала мое положение, и хозяева этого магазина дали мне немного денег, потом в другом также, и у меня накопилось немного денег, я пошла и купила на все деньги три четверти фунта черного и тяжелого для здоровья хлеба.

15. Уже вторую ночь мы спали с мамой на одной постели, без простынь и одеял, в платьях и даже пальто. Вдруг среди ночи я проснулась, оттого, что отворилась дверь и вошла мама. Я села. На маме было очень утомленное и взволнованное лицо. Она сказала, чтобы я скорее собралась и что мы сейчас пойдем. Мы вышли из дому. Я сейчас перескочу за несколько часов вперед. Мама уже перешла мостик на пароход. Какой-то господин подхватил меня и перебросил с пристани на пароход. Никто из мужчин не смел уезжать, все должны были оставаться в Б. для защиты. Все три дня на пароходе мы с мамой не могли встретиться. Есть было также нечего. На второй день мы увидали баржи, на которых спасались люди. Они нам махали и кричали до тех пор, пока пароход не подошел к ним. Вдруг среди ночи послышался страшный гром, волны заходили выше палубы, а в той стороне, где скрылся Б. вспыхнуло огромное зарево. Махновцы взорвали Б. Было ужасно жутко. Я была одна. На третий день мы приехали в Е. Там на пристани я встретила маму…

16. Однажды, когда я прощался, мне мама сказала, что большевики уже близко. Когда большевики заняли К., то стали в гимназии плохо учить. И не было, чем топить. Папа стал меньше получать жалованья, и нельзя было прожить на эти деньги. Мама стала продавать на базаре вещи. Когда мама все продала, то мы начали приготовляться уехать из России. Когда мы уже тронулись от станции, то наша собака долго за нами бежала. Через несколько времени нам пришло письмо, что наша собака сдохла…

17. Помню, как я ходила в гимназию и всегда падала в грязь и приходила домой вся измазанная. Но вот наступил день эвакуации, и мы уехали в В. По дороге мы потеряли весь багаж и приехали на место только в чем были. Но вот мама заболела сыпным тифом, потом папа возвратным. Не успел папа выздороветь, как заболел сыпным тифом. На второй день кризиса мама вывезла папу. Доктор маме говорил: «Куда вы его везете, ведь он у вас умрет». Но мама сказала: «Живым или мертвым, я его вывезу», - и вывезла.

СРЕДНИЙ ВОЗРАСТ

В 1917-1918 гг. авторам воспоминаний было 7-8 лет

18. Однажды мне пришлось видеть такой самосуд. Поймали какого-то человека, который хотел продавать молоко дороже, чем следовало. Пришла милиция, собралась толпа и хотели с ним рассчитаться. Но он как сорвался и побежал, за ним кинулась и толпа; его догнали и начали бить чем попало. Вскоре от человека не осталось ничего, кроме кровавой массы, смешанной с грязью и клочками одежды. Много еще разных ужасов, всего сразу не вспомнишь.

19. Из этих первых лет революции мне запомнилось только одно: папа долго скрывался от большевиков на хуторе, а потом нам пришлось расстаться, так как папу хотели расстрелять. С этого времени пошли для нас страшные дни. Запомнилась мне одна страшная бомбардировка, во время которой мы 5 недель безвыходно сидели в подвале. Потом я не помню ничего до тех пор, когда мы в первый раз получили письмо от папы, написанное на тряпке, чтобы ее легче было спрятать.

20. В то время мой папа был стражником, а я ходил и школу. Однажды в феврале месяце была прислана телеграмма из Москвы, чтобы все стражники, жандармы и полицейские сдали свое оружие, а сами должны поступить в армию. Представьте себе, как мы были напуганы. Для меня тоже была печаль большая, так как папа хотел меня взять из школы и сделать из меня извозчика… Все это так и случилось: папу взяли в армию, а я стал извозчик. Один раз стоял я на углу, уже день подходил к обеду. И в это время до меня стал доноситься какой-то мотив неизвестной мне песни. Вот уже я начал ясно слышать слова: «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног!» Хотя я и раньше слышал, что произошла революция, но гимнов еще не слышал. Благодаря тому, что у меня взяли в армию папу и взяли (меня) из школы, мне было очень грустно, но когда я услышат эти слова, мне стало весело и даже радостно, потому что эта революция даст рабочему и крестьянину все, что нужно для свободной трудовой жизни… Через несколько времени мы получили телеграмму от папы, что он едет обратно. Я очень обрадовался, потому что думал, что я буду учиться, но ничего подобного не случилось. Тогда я дал себе клятву, что я уеду куда-нибудь учиться. И я действительно уехал в Чехословакию, где до сих пор нахожусь я. Но сколько я вытерпел бед и сколько раз я видел ужасные сцены, которые, я думаю, я никогда не забуду! Но теперь живу мирно и надеюсь на будущее России и на будущее русского народа.

21. Папа исчез без вести. Мама целые дни плакала, и сестра ее успокаивала. Меня это очень все интересовало, хотя и было тяжело, что папы между нами нет. Я каждую минуту подбегала к окну, которое было завешено одеялами, и смотрела на улицу. На улице я уже не была долго и потому не могла дождаться, когда все это кончится. Прошло несколько дней и все как-то успокоилось. Папа вернулся домой. Вечером того же дня пришли красноармейцы делать обыск. Нашли у нас три револьвера и потому папу арестовали. Мама заболела и лежала два месяца. Доктор говорил, что это от сильного потрясения. С помощью одной нашей знакомой папу выпустили из тюрьмы… Летом мы поехали к крестной в К., прожили у нее несколько дней. В это время недалеко в какой то деревне убили комиссара и потому всех мужчин, в том числе и папу, арестовали и повезли в М. в вагоне. Мама перепуталась, и мы поехали за папой ранним поездом. На другой день к нам пришел крестный и сказал, что жена комиссара осматривала всех мужчин и узнала в нашем папе убийцу и потому будут завтра расстреливать. Но опять счастливая случайность: эта дама еще раз перед расстрелом посмотрела на папу и сказала, что это не он.

22. Вскоре я поступила в гимназию в первый класс, но заниматься было невозможно. К тому еще ушли австрийцы, и город заняли петлюровцы. Скоро после ихнего прихода была сделана генералом С. еврейская резня. Это было ужасно! Были ограблены все магазины и перерезано более четырех тысяч евреев. К нам пришла соседка с ребенком на руках и мама не могла ее не спрятать… Когда пришли деникинцы, было очень много тифозных. Мама где-то заразилась тоже сыпным тифом, а после и я. Во время своей болезни я все время была в бреду, и поэтому ничего не помню. Мне после только сказали, что умерла мама… С этих пор пошло ужасное время. Денег не было: все пошло на мою и мамину болезнь, затем на похороны и болезнь брата, который не мог перенести этого горя… Папа был без службы. Дома иногда не было куска хлеба: и тогда я поняла, что это такое голод. Наконец, после двухлетней голодовки, мы решили продать все последние вещи и уехать заграницу.

23. Всем известно, что в феврале 1917 г. возникла русская революция… Я, не зная опасности, от всей души желал присутствовать при великом движении народа. Мы быстро шагали по широким и длинным улицам. На дороге нам встречались толпы народа, над которыми возвышалось красное знамя и от которых слышался шум и различные восклицания. При виде такой толпы, мать судорожно хватала меня за руку и останавливала. На ее побледневшем лице была какая-то тревога, которая впоследствии открылась для меня. Такая же революция пыталась произойти в 1905 г., после чего последовал погром, что и теперь все ожидали… (Мы пропускаем дальнейшее описание вплоть до эвакуации из Крыма.) Последнее известие от братьев было прислано из Крыма. После падения Крыма о них не было ни слуху ни духу. Моя мать, сильно волновавшаяся о них и вообще многими неприятностями, постигшими нас, в короткое время умерла в этой деревне и там же похоронена. После смерти матери я начал учиться играть на теноре, что мне, конечно, доставляло большое удовольствие. Часто ходил я в город для навещания знакомых. В городе творился кошмар. Трупы валялись по неделям (в этой местности уже второй год был неурожай). Если случилось упасть трупу перед каким-нибудь домом, то жильцы, не желая целую неделю видеть и чувствовать запах разложения, нанимали тачки, которые как караван тянулись к кладбищу. Там вырывалась большая могила, в которую бросали громадное количество трупов и тонким слоем прикрывали ее землей. Голодные собаки разрывали их и уничтожали с громадным аппетитом.

24. Мама поступила на службу в Земельный комитет. Мой брат В. ездил с рыбаками в Белое море и ловил рыбу, а брат Ж. служил библиотекарем. В 1920 году К-ская комиссия арестовала маму, и мы остались в чужом городе одни. Тогда старшему из нас было 15 лет. Он служил в библиотеке и кормил нас (так дети жили около года без матери и два года без отца, бежавшего заграницу).

25. Городок лежал далеко от центра России и поэтому, когда началась революция, у нас было еще довольно тихо до 1916 года. Но когда пришли большевики, они начали грабить и убивать буржуев. Папа был несколько раз арестован… Я помню, как один раз, когда папа был арестован, и мама понесла ему есть, мы остались дома одни - я и сестра. Это было дело в субботу. Мы убрали в комнатах как можно лучше, чтобы угодить маме. Приблизительно в 5 часов пришли несколько душ солдат и начали обыскивать. Мы ужасно испугались, потому что взрослых никого не было. Солдаты открывали гардеробы, комоды и сундуки и все выбрасывали на пол, ища оружие. Немного погодя, пришла мама. Она была очень испугана и встревожена. Солдаты напали на нее, чтобы она отдала револьверы, которые находятся у нас. Мама говорила, что у нас нет, тогда солдаты сказали, что если найдут хотя выстреленную пулю, мама сейчас же будет арестована и расстреляна. Но, к счастью, ничего не нашли, хотя ковыряли все стены, печь и пол. Когда солдаты ушли, мама стала приводить в порядок вещи, нашла на полочке с лекарствами коробочку, в которой было штук двадцать патронов для револьвера. Тот раз все говорили, что нас спас сам Бог, потому что заслепил солдат. Этот случай почему-то сильно врезался мне в память. Еще помню, когда большевики брали город. Наш дом стоял как раз против горы, на которой происходило сражение. Пока стреляли из пушек и ружей, мы сидели в подвале, но когда стрельба прекратилась, мы вышли за дом и оттуда свободно могли следить за сражением. Как сейчас вижу перед собой гору, на которой ехали верховые казаки. Как потом они слезали с коней в маленьком ущелье и ползком приближались к большевицким окопам, как им навстречу вышли большевики и бой начался.

26. О наступлении большевиков мы узнали только тогда, когда на большой проезжей дороге повесили одного человека, и на нем была приклеенная бумажка, на которой было написано «Свобода». Это был бунт населения ближних сел. Вдруг в декабре на улице поднялся шум, стон и крики о помощи. Я выбежал из комнат, но в сенях встретила меня одна старушка и не пустила на улицу. Тогда я вбежал обратно в комнату и посмотрел в окно и, о ужас, на дворе была резня. Около самого нашего окна один солдат высокого роста держал человека и заносил над ним кинжал с целью его напугать и чтобы в плен взять без сопротивления. На дворе лежали груды тел. Наконец, ожесточенная резня кончилась… Я каким-то образом ушел от мамы и попал в подвал. И что же вижу там? На скамье сидит как видно солдат без руки и охает, возле него стоит наша знакомая, рвет себе фартук и перевязывает ему остатки руки. Вдруг врывается сюда большевик и держит в руке револьвер и кричит: «Расступитесь, я этого жулика убью!» Но женщины не послушались, но наоборот встали в шеренгу и таким образом заслонили ему дорогу. Тогда солдат стал целиться, но не выстрелил. Одна девочка подбежала сзади и ударила его по руке, в которой он держал револьвер. Он выпустил его от неожиданности. Тут же на него сзади навалились дворник и еще какой-то человек и связали. Но дальше я ничего не видел, потому что мама меня увела.

27. 16 ноября 1917 г. вечером к нам прибежала одна знакомая и сказала, что большевики уже были у нее, и, наверное, скоро будут у нас. Мама уговорила папу уйти ночевать к одним знакомым. Ночью, в 2 часа пришли чрезвычайщики с обыском. Ничего особенного они у нас не нашли, к утру ушли, оставив засаду, чтобы, если папа придет, арестовать его. Никого из нас они не выпускали из квартиры, когда маме нужно было идти за покупками, ее провожали солдаты. Брату все-таки удалось уйти через черный ход, чтобы предупредить папу, что у нас сидит засада. Эту зиму мы жили без папы. Мы даже не знали, где он. Летом мы уехали на дачу, там совершенно неожиданно встретили папу. Осенью папа уехал заграницу… В 1920 г. мы поехали заграницу.

28. Я помню свою жизнь до 1917 г. очень смутно. Помнится мне, что мы жили счастливо и во всем не терпели недостатка… Потом, помню, наступила революция. Я понимал, почему вижу разбитые окна, мертвых людей на улице, крики пьяных и безостановочную, беспорядочную стрельбу. Я понимал, что, может быть, если кто-нибудь из наших домашних выйдет на улицу, он вернется только на носилках или вовсе не вернется. Но этого не случилось. Потом волнения улеглись, обыски прекратились. После этого нам удалось с большим трудом оправиться и жить по-старому. Что опять повлияло на мою жизнь, это было восстание в Кронштадте. Там в это время был мой дядя, инженер, правых убеждений. Но большевики с большими потерями взяли Кронштадт и всех, засевших там, белых взяли, и потом они были расстреляны в Петропавловской крепости, в том числе и мой дядя. Я наблюдал осаду Кронштадта с одного пункта, и этой картины никогда не забуду. Когда же я узнал из верных источников, что мой дядя расстрелян, то не знал, как сообщить об этом моим родителям и тете. О нем никаких официальных известий не было, и наши думали, что он спасся бегством заграницу. Наконец, я решился сказать это, и объявил, что дядя не убежал, а уже на том свете. Это поразило родителей, как громом и они навели справки. Оказалось, что это правда. Когда об этом узнала тетя, то она не выдержала этого удара и умерла. Моя мать также заболела, и всякий знает, у кого умер кто-либо из близких, какое это горе. Но мне тяжело вспомнить тяжелые страницы, и я перейду к другому…

29. В 1920 г. я с моими родителями жила в небольшом городке. Время было очень тревожное… Девятого июня большевики волновались… Все говорили: «Будет бой, белые подступают»… Все надеялись, что большевики будут разбиты, и мы хоть немного отдохнем. В этот вечер у нас с лихорадочной поспешностью прятали более ценные вещи и говорили о предполагаемом бое… Покончив с укладкой, папа сказал, что еще успеет пойти за тетей (жившей на другом конце города) и ее детьми. Но я и мама не хотели отпускать его… И вот попрощавшись с нами, папа ушел. (Дальше описывается бой, начавшийся в отсутствие, отца и постепенно перенесенный па улицы города и на ту площадь, где стоял дом автора воспоминаний…) Вдруг раздался оглушительный выстрел. Я упала на пол и отчаянным голосом закричала. Не помню, долго ли я пролежала, но когда очнулась, то увидела, что лежу где-то в темноте и слышу над собой рыдания. Я лежала в подвале, около меня сидела мама и рыдала. Первым моим словом было: «Где папа? Что с ним?» Но я не получила ответа. Я, приподнявшись, заметила, что мама, закрыв лицо руками, как-то странно затихла. Я хотела броситься к ней, но не могла. Я почувствовала, как мне на лицо легла какая-то масса, тяжелая, тяжелая, - и я снова потеряла сознание. Во второй раз я очнулась уже в комнате. Надо мной склонилось лицо моего дорогого отца… Когда по окончании боя, он пришел домой, то увидел такую картину: вся мебель в гостиной была разбита, а в стене была огромная брешь. Нас не было. Он бросился из комнат в подвал, и увидел маму, лежащую без чувств, а меня всю залитую кровью. У меня была разбита голова.

30. Большую часть своего детства я провела в деревне Ш., где мама служила доктором. Как сейчас вижу наш маленький домик, весь утонувший в зелени… Неотвязно к этим воспоминаниям присоединяется образ симпатичной и бесконечно мне дорогой старушки няни. Мама редко бывала дома. Служба отнимала у нее большую часть времени. Мне было тогда 6 лет. Летом я собирала с няней ягоды, а зимой, когда мама бывала дома, я влезала к ней на колени и слушала нянины сказки. Так прошел год… Раз как-то, когда я сидела с мамой на террасе, она сказала: «Леленька, осенью я тебя хочу отдать в гимназию». Я так была поражена, что не нашла слов для ответа. Гимназия! Как много мне говорило это слово! Это было что-то новое, необыкновенное. Мысль о том, что я буду гимназисткой, приводила меня в такой восторг, что я даже не заплакала, когда осенью прощалась со своей няней, с домом и со старым лесом, чтобы ехать в ближайший уездный город Б. в гимназию. Меня приняли в первый приготовительный класс. Мама поместила меня в общежитие при гимназии… Так прошло три года. Как-то раз, сидя за уроками, мы все услыхали выстрелы. В ту же минуту в комнату вбежала испуганная воспитательница. «Дети, успокойтесь… я принуждена распустить вас по домам. Как только прекратится перестрелка, я всех вас отправлю с проводником домой. Это стреляют большевики». Прошло еще два года. Как много изменилось за это время. Эти два года мы с мамой и няней прожили в вагоне-теплушке, так как мы бежали от большевиков. Мы жили, как цыгане, кочуя с места на место. Засыпая, мы не знали, где мы очутимся завтра. Эти два ужасных года я провела без занятий. Да и трудно было заниматься, сидя в темной, холодной и грязной теплушке. Проснувшись как-то утром, я увидела безграничное пространство воды. Я разбудила маму. «Нас везли ночью. Мы теперь в В. Это море», - сказала она. Я вскрикнула от восторга. Ведь я в первый раз в жизни видела море… Однажды, возвращаясь с пойманными крабами и желтыми морскими звездами с моря, я была поражена вестью, что через две недели мы уезжаем… Последние дни я старалась провести на берегу, сидя на желтом песке и смотря туда, где осталась моя, бесконечно мне милая и дорогая деревенька Ш… Вечером мы уехали. Я долго стояла на палубе нашего гиганта-парохода и смотрела в ту сторону, где скрылся последний кусочек родной земли. И теперь, сидя на парте четвертого класса, я вспоминаю милую, но далекую, бесконечно далекую матушку Россию.

31. В 1917 г. наша семья жила в Р. Нас, детей, воспитывала тогда мама с двумя бабушками. Папы с нами не было… Наш город… переходил из руки в руки… При грохоте пушек, беспрерывной стрельбе… весь наш дом трясся всем своим телом. По улицам то и дело можно было видеть огромные тяжеловесные грузовики, нагруженные солдатами в полном вооружении, с ружьями, пулеметами, различными бомбами. Кучки таких вооруженных солдат врывались в квартиры мирных жителей, грабя и отнимая все, что им попадалось на глаза. Эти люди не были похожи на обыкновенных людей. Они были до того разъярены, свирепы и жестоки, что никакое хищное животное не в состоянии сравниться с ними… Один раз, одна из таких диких шаек ворвалась к нам в квартиру. Мы с братом и сестрой разыгрывали в тот день маленькую пьеску. Но наши декорации еще не были убраны… При виде этих солдат мой брат побледнел и упал в обморок. Солдаты, увидя мальчика, подбежали к нему и схватили его. Один из них приставил к его виску (револьвер?) и готов был застрелить его. Но, слава Богу, он не выстрелил, и мой брат остался жив. Но большевики продолжали делать обыск и вошли в ту комнату, где у нас была сцена. Они порубили все декорации, состоявшие из простынь, и ушли ни с чем. Но бедный брат! Этот обыск так на него повлиял, что он заболел и поправился только через две недели. Большевики же, не найдя ничего в нашем доме, выйдя из дома, начали с противоположного тротуара обстреливать наш дом. И много тогда они испортили предметов, и много тогда пострадало людей. Но приближался только праздник Пасхи, о которой мы тогда не думали. Мы думали тогда только о сохранении жизни, что было очень мудрено… Мы встретили Пасху в подвале нашего дома… Что мы тогда переживали и чувствовали, я уже не помню.

32. Мы отступали с Деникинской армией. И вот тут я впервые увидела грубых жестоких людей, которые заботились только о себе и готовы были убить вас, если только им это было нужно.

33. Добровольцы ушли и через день вступили большевики. Наступила зима, тяжелая, трудная зима, которая подорвала здоровье многим из нашей семьи. Цены сразу вскочили. Брат каждый день ходил на базар продавать вещи. Мы не топили всю зиму. Дома сидели в шубах, освещение было керосиновые коптилки. У меня в гимназии был такой холод, что в середине урока все вставали и начинали бегать, чтобы согреться. Коченели руки, нельзя было писать. Обед наш состоял из пшенного кулеша без приправ и из пшенной каши также без приправ. К весне стало лучше. Начали переходить аравские (ARA) посылки.

34. Когда папа уехал на войну, мама продала всю обстановку, и мы жили в меблированных комнатах. Я помню, как я по вечерам старательно выводила ему письма, которые начинались словами: «Милый папочка! Я здорова. Как твое здоровье?» Папа писал нам письма очень часто, почти через день, но потом письма приходили все реже и реже и, наконец, совсем перестали приходить. Прошло 2 месяца, о папе не было ни слуху ни духу. Денег тоже он не присылал. Нам было не на что жить. Мама хорошо шила и стала брать заказы. Мама шила, не разгибая спины, часто работала и ночью. Все же, нам едва хватало на жизнь. Мы переехали на более дешевую квартиру к одной горбунье…

35. Я боялся и в то же время страшно хотел увидеть хоть раз уличную стычку. Наконец, я выбрал для наблюдательного пункта маленькое, снизу незаметное окно на чердаке. Я в течение недели проводил весь день на чердаке. Сначала я при виде стычек чувствовал только страх и любопытство. Раз я был свидетелем такой сцены. Наш дворник, несмотря на то что в этот день, перед нашим домом стрельба не прекращалась ни на минуту, вышел на улицу. Вдруг он упал; струйка крови текла по его лицу. Шальная пуля попала ему в голову. Тут к страху и любопытству присоединилось третье чувство - жалость. Я отошел от окна и в этот день больше не возвращался… На мой внутренний мир эта неделя сильно повлияла. Изменились взгляды, мнения…

36. Мне кажется (пишет девочка 15 лет), что жизнь моя разделяется на два периода. Об одном у меня на всю жизнь останется бесконечно светлое воспоминание, и я смело могу сказать, что раннее детство мое было золотое детство. Но с 1917 г. начинается новый период, который совершенно изменил ход моей жизни и, может быть, сильно отразился на развитии его характера.

Публикацию подготовила Мария Бахарева

Евгений Спасский

Нелицеприятие

Автобиографический очерк. Окончание

Вторая часть

ЮНОСТЬ. ГОДЫ СТАНОВЛЕНИЯ

Итак, перейду к описанию событий своей жизни в годы юности.

Ранней весной 1914 года Тифлис был взволнован появлением первых футуристов. В городе висели оригинальные пестрые афиши, возвещающие о выступлении поэтов-футуристов. Это были Владимир Маяковский, Давид Бурлюк и Василий Каменский.

Часто в двенадцать часов, для рекламы, футуристы, разодевшись в свои пестрые и яркие по краскам костюмы, торжественно совершали прогулку по главной улице города. Давид Бурлюк в тканом сюртуке малинового цвета с перламутровыми большими пуговицами и маленьким дамским лорнетом в правой руке. Владимир Маяковский в желтой кофте и красной феске на голове. На плечи накинут вуалевый розовый плащ, усеянный маленькими золотыми звездочками. И, наконец, Василий Каменский поверх штатского костюма надел черный бархатный плащ с серебряными позументами. Это была моя первая встреча с футуристами, причем сблизился я с Бурлюком. Он был мне ближе других как художник и как человек. В дальнейшем я с ним подружился, и многое пережил вместе. В 1917 году я принимал участие в выставке картин вместе с Д. Бурлюком, и в 1917 же году он меня познакомил с художником Лебланом, у которого была своя студия на Тверской улице. Леблан был по характеру своему милейший и добрейший человек, свободомыслящий по взглядам. Никого никогда из своих учеников не притеснял, не заставлял следовать обязательно его манере письма. Это-то и привлекало к нему в студию всех, кто бежал из Академии и из школы живописи, ваяния и зодчества, где царила старая рутина. Я тоже с удовольствием посещал студию Леблана, где каждый доказывал свою правоту и истинность своих взглядов на дальнейшие пути искусства. Тут были и реалисты, и футуристы, и кубисты, и супрематисты. И все сходились одной семьей под крылышком Леблана. А он говорил, и правильно говорил: «Трактуйте природу, как хотите, лишь бы было грамотно». Позже я с ним встречался много раз в Союзе работников искусства, членом которого состояли он и я. Обычно, описывая свою жизнь, больше погружаются во внешние события. Конечно, обойти совсем внешнюю сторону жизни нельзя, она должна присутствовать, как вехи, указывающие путь и направляющие душу от события к событию, от одного душевного переживания к другому. Но основным должно быть становление и рост души и духа.

Итак, 17 год - зима и весна в Москве. Голод. Одна восьмушка жмыха или, в лучшем случае, одна восьмушка ржаного хлеба с соломой на день.

В столовых мутная вода из картофельной шелухи и селедочных головок - это суп по специальному талону. Несмотря на это жизнь продолжала кипеть и бурлить. Искание новых форм, новых откровений в искусстве как протест против передвижников и реалистов. В театре появляются Таиров и Мейерхольд, в живописи Лентулов, Татлин и Д. Бурлюк, в поэзии Хлебников и Маяковский, и как всегда тут же примазывается сотня бездарных творцов, как бухгалтер Ал. Крученых, Гольдшмидт и т. д. Я не буду останавливаться на подробном описании всех этих многочисленных встреч и знакомств с художниками, поэтами и актерами. Тем более что многих из них уже описывали в своих воспоминаниях и Чуковский, и Андрей Белый, и Д. Бурлюк. И всегда не договаривали до конца, не вскрывали подлинное лицо данного человека, особенно если человек обрел в мире сем славу. Существует такое мнение: «О покойниках плохо не говорят», а если он действительно был плохим человеком, значит, нужно лгать? И люди умалчивают или лгут, боясь правды. А только правда облагораживает человека и помогает ему исправиться и найти верный путь и в жизни, и после смерти. Как бывает больно и в то же самое время как бывает важно и дорого услышать правду. Мы все становились лучше, если бы слушали всегда и везде правду, сказанную о нас, а всякая ложь только затуманивает сознание, порождая себялюбие и эгоизм, гордость и душевную узость. Пища Люцифера.

Тут встает во весь рост образ Владимира Маяковского. Какая самоуверенность, какая гордость, какая замкнутость в себе и беспредельный эгоизм. Люди вокруг для него не существовали, он был центр всей вселенной. Холодом веяло от этого человека. Он презрительно жевал папироску во рту, и чувствовалось, что всех ненавидит. В течение целого ряда лет я много раз с ним встречался, но близости или душевного контакта не было. И не было у него настоящих, близких друзей.

Совсем другим человеком был Давид Бурлюк. Жизнерадостный, веселый, общительный, находчивый, остроумный и с добрым, мягким сердцем. Я с ним быстро подружился, и ранней весной он меня пригласил к себе в глухую татарскую деревню Будзяк Бугурусланского уезда, где жила постоянно его семья - жена, Мария Никифоровна (его двоюродная сестра) - странная женщина с остановившимся потусторонним взглядом, не принимавшая никакого участия в любой беседе, беспредельно влюбленная в своего мужа. Два сына - Додик и Никита пяти и четырех лет. Сестра жены - Елена Никифоровна - маленькая, худенькая женщина, впоследствии ставшая женой художника Павлинова, и сестра Давида Давидовича Марианна, высокая, крупная и обладающая страшной силой певица, окончившая Московскую консерваторию. Она-то и замешивала, засучив рукава по локоть, в большой кадке заварной хлеб на всю семью, на целую неделю. Хлеб у нее получался удивительно вкусный. Но во время этой адской работы нельзя было ей перечить и попадаться под руку. Она хватала жертву одной рукой, поднимала к потолку, трясла ее и говорила: «Ну, смотри, вот так об пол и стукну». Конечно, шутя. Детям была предоставлена громадная русская печь. Это две белые стены, на которых они могли углями рисовать. Творить свободно все что хотели. И стены покрывались домиками, лошадьми, деревьями и людьми. И каждую неделю стены белились заново. Прожил я у Бурлюка в татарской деревне лето 1917 года. А осенью мы поехали в большое турне по городам восточной России и Сибири, с выставками картин и поэзоконцертами.

Я любил человека, в котором видел вершину земного проявления. И все прекрасное и мудрое, лучшее, что создавал человек, привлекало и волновало: искусство, философия, точные науки, математика, геометрия и всякое духовное познание человека вызывали во мне большое благоговение и интерес. Рисуя человека, всегда поражешься математической точности соотношений частей человеческого тела, лица, рук. Познать захотелось и изучить это сложное и таинственное явление на земле - человека. А когда погружаешься во внутреннее существо человека, в душевно-духовное, то воистину стоишь перед чудом и хочется сказать словами Ломоносова, перефразируя их: «Числа нет чувствам, мыслям дна».

Вот так, в это время я и подошел к йогам. Перечитал все книги, переведенные на русский язык, и погрузился в практическую работу. Через несколько месяцев ежедневной работы над собой я ощутил большие результаты в области дыхания и концентрации. А через полгода мне посчастливилось встретиться с братом Сорокина, сибирского писателя. Он был по профессии инженером, но много лет прожил в Индии, изучил досконально йогу, и, вернувшись в Омск, начал лечить людей гипнотизмом. Он на практике показал мне все стадии гипноза. И я сам пережил, сначала с его помощью, все расчленения человеческого существа. Он делился со мною своим опытом, и я многое получил от него. Основной упор он делал на укреплении внутренней силы воли и мысли, оставляя в стороне чувства и главное - любовь. И в его школе не было для меня полноты. Я подсознательно понимал, что любовь - это тоже сила и сила необычайная. И всякое учение без любви мне показалось неполноценным. Надо параллельно развивать и эту сторону жизни. Ее я находил в искусстве, в красоте, в лирике. Евангелия в это время у меня, к сожалению, не было, да и достать его было негде. Я стал оглядываться вокруг себя, во всем находить прекрасное и во все погружаться с любовью и таким образом укреплять любовь в своей душе.

Тут я удостоверился, что любовь действительно сила, гораздо более действенная и мощная, чем воля. И это я смог скоро доказать практически сам для себя. Вот какой в скором времени представился мне случай. Я жил в семье акцизного чиновника, у которого были жена и три дочки. Младшей было семь лет, средней - 16, и старшей - 18 лет. По складу своей души он был человек очень тяжелый, страшный эгоист и в семье деспот. Жена у него была мягкая, бесхарактерная, во всем покорная ему. Он любил младшую дочь, для которой делал все, старшая была ему безразлична, а среднюю он ненавидел за то, что она была девушка с характером. И жилось ей в своей семье очень тяжело и одиноко. Всю грязную работу мать заставляла делать ее. Она покорно все исполняла, но, в конце концов, не выдержала и надорвалась здоровьем.

Она заболела странной болезнью: по ночам начала ходить по квартире и наводить панический ужас на родителей. Сначала отец, физически очень сильный человек, старался удерживать ее силой, но она отбрасывала его в сторону, как перышко. В это время никто не мог с ней совладать. Она делала все что хотела в течение трех-четырех часов, после чего ложилась и затихала. Отец стал бояться ее до смерти, так как во сне она явно хотела ему отомстить за его ненависть. Родители обращались к врачам, но те разводили руками и ничем не могли помочь. Это не лунатизм, а какая-то непонятная форма психического заболевания. Отец стал убегать из дому. Решил запирать ее в отдельной комнате, связывать на ночь, но все это приводило к плохим результатам, так как она в этом состоянии обладала невероятной силой. Наконец, решили отправить ее в сумасшедший дом. Тут я запротестовал и предложил им дать мне недельный срок, не вмешиваться в мои дела - я вылечу эту девушку. Отец с насмешкой заявил, что все врачи отказались, а вы хотите вылечить, но к нему обратилась мать: «Путь попробует». И мне разрешили начать лечение. У меня был уже в руках известный опыт гипнотизера, а главная сила - это любовь, в которую я верил больше всего.

В первый же вечер я постарался пробудить ее и вытащить из этого глубокого транса, в который она проваливалась, как сама она мне говорила. Самому же, с большой силой концентрации и силой любви, подойти внутренне к ее душе. Найти контакт и заставить ее слышать меня и верить мне. Верить в ту добрую силу любви, которую я хочу влить в ее существо. С большим усилием, но это мне удалось. Это был первый шаг и очень для меня важный. Я нашел окошечко, через которое я мог с ней общаться. Я не разбудил ее, она продолжала спать, но прекрасно слышала меня и внутренне реагировала на мои обращения.

Раньше не успевала она лечь, как проваливалась в бездну и минут через пять-десять вставала и начинала ходить и делать недоделанное днем, причем ходила с закрытыми глазами в глубоком сне, но нигде не наталкивалась на стоящие по дороге предметы; с удивительной легкостью и точностью все обходила и доставала все, что ей было нужно. Раз она подошла к книжному шкафу, достала нужную ей книгу, открыла недочитанную страницу и прочитала вслух полторы страницы до конца главы, причем я стоял рядом и следил за чтением, весь текст читался абсолютно точно. А как-то она подошла к своему письменному столику, достала толстый альбом с фотографиями, перелистала его, нашла фотографию отца, вынула ее и разорвала на мелкие клочья, говоря громко: «Ты меня ненавидишь, и я не хочу, чтобы ты был у меня в альбоме». Потом все так же аккуратно спрятала на место, пошла и легла на постель. Причем утром она ничего не знала и не помнила, но за ночь страшно уставала и вставала измученная и разбитая. Это и надо мне было приостановить и научить ее спать, отдыхать и набираться сил. С этого я и начал, чтобы она смогла меня слышать, я ее успокаивал и переводил с больного транса на здоровый, нормальный сон. Так медленно, но верно пошло дело на поправку, и недели через полторы она была абсолютно здорова. Позже она пошла сестрой милосердия на фронт и погибла от сыпного тифа. Отец ее, от которого она бежала на фронт, тоже скоро умер, и тоже от сыпного тифа, но не на фронте, а у себя дома.

Так постепенно война докатилась и сюда. Здесь, в Омске, воцарился Колчак с отбросами старой царской, разлагающейся армии. Офицерство без просыпа пило и безобразничало. Это было поистине жуткое зрелище. Мне еще не было 18 лет, как меня забрали в армию, которую я ненавидел всей душой. Что может быть тупее и ограниченнее военного человека. В нем убивают свободное мышление и чувство, и всякую волю. Будь покорным животным - это идеал для военного. Тебе приказывают бежать - бежишь, стоять - стоишь, убивать - убиваешь. Какое великое достижение человечества. Меня всегда поражали военные, которые избирали это занятие своей профессией. Я вспоминаю, как прежде самые тупые гимназисты уходили из пятого класса по неспособности учиться дальше и через самый короткий срок ходили по городу, бряцая шпорами и сверкая новой офицерской формой.

И вот я попал в этот ужасный водоворот. Причем, на призывном пункте, если узнавали, что ты окончил среднее учебное заведение, тебя направляли в специальную часть где, как я узнал, через два месяца все должны были быть выпущены в чине поручика. Только этого не хватало. Я должен был бы через два месяца кем-то командовать. Нет, надо бежать. Я не буду описывать все подробности, но я сам был свидетелем, как ни за что унтер-офицеры били солдат по физиономиям шомполами и сажали на гауптвахту. Это ужасная сторона прежней военщины. И мне скоро представился случай бежать из этой части. Нужен был писарь в казачий полк, а это низший чин, и я с радостью пошел туда. Там в мою обязанность входило составление полной описи всех лошадей полка. Кличка лошади, цвет и особенные приметы, как-то: грива с отметом направо или налево, звезда во лбу, уши вилкой или пнем, есть ли тавро, одним словом, я перезнакомился с лошадьми. Но тут я пробыл недолго, так как писарь понадобился в штабе, куда меня перевели.

В штабе я попал к отвратительному человеку, ротмистру Конабееву, у которого жена его работала машинисткой. И он, и она не бывали трезвыми, с утра приходили на службу пьяные и с синяками на физиономиях. Он сразу учуял, что я образованнее его и не военный, а по душе штатский человек - значит, большевик, приставленный к нему. И через неделю за мной пришли от коменданта города и арестовали как злейшего врага. Как потом я узнал, это было сделано по его доносу. Он писал, что я большевик, и он требует расстрела. Меня переправили в городскую тюрьму, и я попал в камеру, где сидел в свое время Достоевский, на стене этой камеры была выцарапана его фамилия. Это было большое испытание в жизни. Небольшая камера, в которую меня втолкнули, темная, с крошечным узеньким окошечком под потолком, в которое не проникал дневной свет. На стене горела коптилка, чуть-чуть освещая камеру. У одной стены стояли нары дощатые в два этажа.

На каждом этаже лежало впритык друг к другу по десять человек. Ни стола, ни стула в камере не было, да и негде было бы их поставить. Все лежали или сидели на своих местах абсолютно голые. Старшим в камере был татарин, у которого и голова, и лицо были покрыты шрамами. У него был большой опыт, поэтому он и был выбран старшим. Он по тюрьмам провел большую часть своей жизни и, как говорили, вырезал не одну семью. Ему все безоговорочно подчинялись. Как позже я узнал, камера была для уголовников, все были воры и убийцы. Не успела за мной запереться дверь, как все соскочили со своих мест и сели полукругом, а в центре татарин. И он начал вести допрос. «Кого ты убил? - обратился он ко мне, - тут нечего скрывать, все свои». И когда я сказал, что никого не убивал, он резко отрезал: «Врешь». И он же для того, чтобы принять в свою семью, назначал наказание новичку. После чего он указывал тебе место. «Ну, раздевайся». - «Зачем?», - спросил я. «Сам поймешь, зачем». И действительно, мне стало ясно, когда я сел на указанное место. Мои брюки через минуту покрылись полчищами вшей, толстыми, громадными. Их здесь столько, что их не убивали - это бессмысленно, а только с голого тела стряхивали рукой. А свою одежду, свернув, надо было положить под голову, так как кроме голых досок ничего не было.

Так началась новая жизнь: ожидания, тоска, волнения. Почти каждое утро приходили в тюрьму от коменданта сербские солдаты, которые охраняли тюрьму, и если было нужно, они же и расстреливали. И это все знал татарин, каким-то особым даром ясновидения. Он всегда всех будил и говорил: столько-то пришло сербов, сегодня из нашей камеры никого не возьмут, или сегодня возьмут у нас двоих, одного расстреляют, одного отпустят. И в один из дней он поднял страшную панику. Говорил взволнованно: «Пришло много сербов, возьмут из тюрьмы до сорока человек, из нашей камеры троих-двоих на расстрел, одного отпустят». И все, как сумасшедшие, ловили по стенам мух и смотрели - самец или самка, если самка - расстреляют. И из этих троих попал и я. Нас построили в две шеренги, какую шеренгу поведут на расстрел, было неизвестно.

Это мучительное состояние продолжалось около часа. Через час вызывают меня и спрашивают: «Такой-то?» - «Такой-то». - «Забирай свои вещи и уходи, есть приказ тебя освободить, благодари человека, который за тебя похлопотал». И я, как во сне, вышел за ворота и ослеп от дневного света, которого давно не видел. Стою, не могу открыть глаза, больно и катятся слезы. Так прошло с полчаса, пока глаза освоились со светом. Кто же оказался моим благодетелем? Скоро я наталкиваюсь на одного казака-офицера в чине капитана, который был на поэзоконцерте, где я выступал, и поэтому знает меня. Он остановил меня и сказал, что все знает и что вытащить меня, приговоренного к расстрелу, было очень трудно, и чтобы я не оставался в городе ни одной минуты и тотчас шел бы на вокзал, и уехал куда угодно, чтобы тут меня никто не видел.

Так я и сделал, повернул и пошел на вокзал с пустыми руками и пустым карманом. Но мир не без добрых людей и не без доброго водительства. На вокзале меня останавливает человек в чине штабного полковника и говорит: «Я вас знаю. Вы такой-то. Куда вы идете?» Я увидел добрые, ласковые глаза и рассказал ему все со мной случившееся. Он предложил мне место и работу у себя в передвижной типографии. И так я попадаю в вагон на колесах и почти два года путешествую по железной дороге. Делаю клише, режу из линолеума заставки, виньетки и рисунки. Сюда же на работу к себе редактор берет поэта Бориса Четверикова и писателя Всеволода Иванова, который работал наборщиком. С редактором, начальником нашей типографии, я снова встретился в Москве лет через восемнадцать. Он меня нашел и пригласил к себе в гости. Он работал корректором издательства «Гермес». Сам писал повести и рассказы для детей и был членом Союза писателей. Впоследствии выпустил целый ряд книг под именем Василия Яна. Я делал ему иллюстрации к книге, которая так, кажется, и не вышла, портреты Чингиз-хана и Батыя.

Агентом по добыванию бумаги для передвижной типографии был у него молодой человек, очень ограниченный и недалекий, он ходил в женихах дочери Яна. Это был типичный белогвардейский офицер. Когда близко подошел фронт, он, не задумываясь, пока меня не было, забрался в мое купе, переоделся в штатское, побросал оружие, патроны, погоны и форму прямо на пол, забрал мою штатскую зимнюю шубу, хорошую, новую шубу, и бежал из вагона в поле.

Когда я вернулся и обнаружил этот погром, то один из рабочих мне показал в окно на удаляющуюся вдалеке фигуру и сказал: «Это ваша шуба бежит». Так в тридцатичетырехградусный мороз я остался без шубы. Был в вагоне ужасный, рваный тулупчик, который надевал на себя тот, кто топил печку, весь грязный, испачканный копотью и каменным углем. Его я должен был взять. Почистил снегом, почти всю ночь проштопал и, разложив на полу, на спине, на груди и на рукавах яркими масляными красками нарисовал красивый орнамент, похожий на вышивку. Получилось красиво и оригинально. В нем я и проходил всю зиму, удивляя прохожих.

Меня везде принимали как знатного гостя и предлагали работу. Так начал я работать в Омском оперном театре постановщиком и исполнителем-декоратором, причем это последнее занятие - исполнителем - было очень трудным, так как у меня не было опыта и знаний, и владения клеевыми красками, которые при высыхании в десять раз теряют свою интенсивность и яркость. Это все я познавал на практике. Первый задник, написанный мною во всю силу, а задник был сложный, с внутренним видом Кремля, наутро, когда я пришел в мастерскую, лежал, как громадная простыня, почти белый, совсем бесцветный. Пришлось его писать второй раз, проверяя на сушку каждый цвет. Итак, с большими усилиями, но первая моя постановка прошла благополучно, это была опера «Борис Годунов». Наркомпрос заказывал мне портреты. Работы было много, но мечтал я только о скорейшем возвращении в Москву.

И, наконец, мне счастье улыбнулось. Я попал в поезд, который возвращался в Россию. Это был громадный состав из товарных вагонов, который шел из Иркутска. В нем возвращалось какое-то учреждение из эвакуации. Они ехали уже два месяца, поэтому все было обжито и устроено по-семейному. В каждой теплушке помещалось по четыре больших или по шесть маленьких семейств. Комендант поезда, лицо, выбранное общим собранием, мне указал теплушку и место. Я был счастлив - еду домой - и проехал так полтора месяца до Самары, где и вышел. Здесь я нашел своего отца и брата, который за это время женился. Это было моим временным пристанищем, так как основная цель моего пути - это, конечно, Москва, куда я попал в конце двадцатого года.

Итак, 1918 и 1919 годы научили меня многому. Я никогда не забуду те страшные картины, свидетелем которых я был. Тысячи простых русских людей, насильно мобилизованных царским и временным правительством, погнанных в Сибирь, якобы на спасение, и брошенных там на произвол судьбы. Зима, тридцатиградусные морозы, голодные люди. Солдаты, мечтающие вернуться в родные места, заполняют вокзалы и железнодорожные пути. С сумасшедшим взглядом, почти отсутствующим, качаясь от голода, они сотнями ходят между вагонами, ища поезда, который вот-вот по их желанию должен пойти в Россию. И такой поезд они облепляли настолько, что, например, паровоза не было видно за людьми, все крыши, все двери и буфера вагонов. А утром - это было страшное зрелище. Поезд стоит также, но весь покрыт замерзшими людьми. И железнодорожники длинными шестами сбивают обледенелые трупы с вагонов и паровоза и складывают штабелями во дворе, как дрова. Если кому-то удавалось развести небольшой костер, то к костру быстро подтаскивались замерзшие трупы и на них, как на бревнах, усаживались и грелись у огня. Редко у кого из покойников вы встретите такое блаженство, разлитое на лице, как у замерзшего человека, ему в последние минуты делается тепло, и он тихо засыпает.

Но и в такой обстановке находились мародеры, которые ходили с молоточками, переворачивали трупы и если находили обручальное кольцо, то молоточком отбивали палец и снимали кольцо. Как быстро человек приспосабливается к любой обстановке, и как быстро притупляются его чувства. Да, притупляются чувства у человека и только у человека, а у животного остается вся острота переживания. Так, не раз приходилось наблюдать, как подводы с лошадьми, на которых увозили с путей и вокзалов трупы, не выдерживали этого зрелища, лошади становились на дыбы, переворачивали телеги и, обезумевшие, бросались куда попало, сбивая все на своем пути, поэтому им завязывали глаза.

Это все ужасы, которые несет за собой всякая война. А ведь можно же жить мирно, без войны. Можно, но не в окружающих нас современных условиях. Все эти подписания мирных соглашений, о которых так много у нас кричат, не стоят и выеденного яйца. Сегодня подписали, а завтра же объявили войну. Это детские развлечения, которые так нравятся современному человеку. Взрослые люди поистине стали детьми и начали играть в куклы. Все эти конференции, слеты, симпозиумы, соревнования, выставки достижений материальной цивилизации - все это общенародная беззастенчивая ложь. Никто в это не верит, но продолжают играть в «папы-мамы», в друзей. Впали в детство. Лгут друг перед другом. Как мудро сказано в Евангелии от Иоанна: «Ваш отец диавол. Когда говорит он ложь, говорит свое» (гл. 8, 44 ст.).

***

А теперь я вновь хочу вернуться назад и описать одно происшествие из жизни в 18 году, имевшее для меня большое значение. В хвосте нашего эшелона передвижной типографии один вагон занимали матросы. Отряд колчаковских матросов в двадцать человек со своим офицером-белогвардейцем. Когда наш поезд был задержан партизанским отрядом красных, которых было всего восемь человек, и началась перестрелка, я решил выскочить из вагона и остановить одного из партизан, собирающегося бросить в вагон третьего класса ручную гранату, чтобы взорвать его, так как они считали, раз классный вагон, значит едут офицеры. Выпрыгнув из вагона, я начал кричать: «Остановитесь, не делайте этого, здесь только рабочие и семьи рабочих!» Рабочие же во время начавшейся перестрелки все попрятались под лавки, под лавку геройски залез и писатель Всеволод Иванов.

И тут, стоя перед вагоном, я только увидел, как из последнего вагона по приказу белого офицера высыпали матросы и выстроились в два ряда. Офицер стоял позади их и командовал: «Пли, огонь!» Раздался оглушительный выстрел, и стоявший рядом со мною партизан упал на меня, пуля попала ему в сердце. Отряд белых матросов начал надвигаться на нас, и офицер крикнул мне: «Тебя, изменника, мы сейчас повесим!» Я стоял, прижавшись к вагону, и пули свистели мимо и скользили по железной стенке вагона. Матросы надвигались все ближе и ближе.

И вдруг в этот миг мне стало тепло, был большой мороз, а я стоял в одной рубашке. Стало тепло и особенно тихо и спокойно внутри. Исчезли из поля зрения и снежное поле, и матросы, и поезд. Так бывает только во сне; я увидел в одно мгновение свою жизнь и всех своих близких и родных. И было так хорошо.

Когда я открыл глаза, то увидел, как у партизан началось замешательство, повернул назад один, потом и другой, и вдруг произошло чудо. Один из красных партизан, немолодой, с большой бородой, неистово крикнул: «Товарищи, куда же вы, за мной, за мной!» - и решительно двинулся на матросов. Шаг - выстрел, шаг - выстрел. Офицера за матросами уже не было. Среди матросов произошло замешательство, и вдруг все двадцать человек повернулись и бросились бежать. Я видел, как один человек решительным действием может изменить исход дела и тем самым спасти всю группу своих товарищей. Как впоследствии я узнал, был убит начальник красного отряда партизан. Я с одним из партизан поднял его, чтобы перенести в вагон, и когда поднимали, то чуть согнули, и небольшой фонтанчик крови выбился из груди. Пуля пробила карман, в котором лежали письма из дома и фотографии семьи и детей. Вот так трагично оборвалась жизнь человека. Однако случайного ничего не бывает.

Так удалось спасти всю типографию, если бы не вышел я, то взлетел бы на воздух и весь состав рабочих и служащих, и типография. Я почувствовал большую ответственность за всю типографию, тем более что Янчевецкий, начальник нашей типографии, уезжая, эвакуируясь дальше на восток, поручил мне сохранить все и доставить поезд в Иркутск. В это я не очень верил, да и не собирался ехать дальше на восток, поскольку меня тянуло домой в Москву. Я тотчас начал хлопотать, чтобы наш поезд вернули назад с этого глухого разъезда, в Новониколаевск, а там я пошел передавать всю типографию со всем составом работников новым хозяевам.

Новониколаевск тогда был похож на большую деревню. Широкие улицы и маленькие деревянные домишки. Я довольно легко нашел штаб красных. Там за столом сидел товарищ большого роста в бушлате и бескозырке. Я ему рассказал все как было и что доставил сюда типографию на полном ходу. И подал ему подробный список всех рабочих и служащих типографии. Он внимательно меня выслушал, посмотрел списки, вызвал кого-то из соседней комнаты и велел ему, согласно списка, выдать мне на всех продовольственные карточки, меня поблагодарил и пожал крепко руку. Я выскочил оттуда счастливый и бросился бежать к поезду, чтобы порадовать всех. Так обрели мы лицо и положение. И на следующий день пошли получать свой паек. Это была большая радость, так как за последнее время мы все крепко проголодались.

В конце девятнадцатого года я попадаю в Самару, где сначала веду кружок в пролеткульте, а затем работаю и в декоративной мастерской военного округа. Здесь встречаю много друзей-москвичей и художников, и скульпторов, и поэтов, бежавших сюда из Москвы от голода. Начинается опять интересная жизнь, полная исканий. С одной стороны искание правды и смысла жизни, с другой стороны искание правды в искусстве. Читаю много книг и по йоге, и мистиков - Сведенборга, и по философии - Ницше, Якова Беме, Гегеля и, наконец, Анни Безант и Блаватскую. Йоги конкретнее всего, но сушит односторонность и неполнота. Философия расплывчата и уводит от конкретной жизни. Теософы еще менее конкретны и текучи. И ни у кого нет школы кроме йогов, но школа йогов однобока. Она многое дает и организует какую-то твою часть, но это не смысл жизни. А искусство барахтается в стороне и не связывается с жизнью. И невозможно их соединить, слить в одно русло. Иду в церковь и здесь наталкиваюсь на такой же разрыв и на полное невежество. Здесь стоячее болото, медленно, но верно зарастающее ряской. А в искусстве масса самых разнообразных течений, масса «измов». Пробежал и по ним, как по ступенькам большой лестницы. Был футуристом, и кубистом, и пуантилистом, импрессионистом, конструктивистом и, наконец, супрематистом. Каждое течение что-то давало и оставляло в душе след. Наконец полный отказ от краски. Только форма в дереве, мраморе. Много было сделано, но все время чувствовалось, что это только ветви одного большого дерева.

Серьезное увлечение каждым течением приоткрыло маленький уголочек большого целого. Это все было нужно, как я теперь понимаю. Супрематизм заставил внимательно отнестись к материалу, с которым ты имеешь дело. Оценить его, полюбить и понять его жизнь и требования. Но все это одна грань многогранной призмы. И неумолимо влечет к синтезу искусства и жизни. И чувствую, что они должны быть слиты в один грандиозный поток. Но как найти этот синтез? Где спрятан таинственный ключ жизни? Обращаюсь к поэзии и литературе. Стихи волнуют и ласкают слух своей музыкальной и ритмической стороной. Но это все не то.

Читаю Библию, она тоже чарует своей музыкой слова и громадной значительностью тем и мыслей. Но расшифровать, осознать все скрытое за этими словами пока душе не удается.

Наконец, в 1921 году я вновь попадаю в Москву. Получаю комнату при школе живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой улице в доме № 31. Большая часть этих двух домов занята общежитием учащихся художественной школы. Одно время я работаю здесь же в качестве заместителя коменданта домов. Верхний этаж всех пяти подъездов был оборудован под мастерские, их занимали преподаватели Вхутемаса. Тут по ходу работы мне приходилось иметь всякие дела и с молодежью учащейся, и со старым поколением художников. Не раз встречался и беседовал с художником Архиповым, прославившимся своими прачками, с Аполлинарием Васнецовым, влюбленным в старую Русь, худым, бледнолицым и всегда чем-то озабоченным, расстроенным Машковым и многими другими, выставляющимися на выставках «Мира искусства».

Вечерами я работал в качестве художника в Союзе поэтов, правление которого помещалось в кафе «Домино» на Тверской улице. На моей обязанности лежало оформление книг, выполнение обложек к выпускаемым Союзом поэтов книгам и брошюрам, плакатам и афишам к поэзоконцертам, проходившим здесь же, в кафе. За эту работу денежной оплаты я не получал, а имел каждый день в этом же кафе прекрасный обед из трех блюд. В то время это было дороже всяких денег. Здесь я близко сошелся со всеми писателями и поэтами, и старыми, и новыми, и молодыми. Вошел в эту семью и получил большой опыт, новое познание, своеобразную палитру человеческих душ и сердец. Словно открылась мне новая грань многогранного многоугольника человеческого существа.

Все встречи с людьми, людьми разного типа, разного характера и разных убеждений очень обогащают нас. Надо только внимательно присматриваться к людям, учиться у них, а учиться можно у всех. Человек особенно меня интересовал: формы его рук, его походка. Все складки черт его лица, глаза, уши, рот - все говорит и говорит очень много. Словно читаешь мудрую книгу жизни. А встреч с людьми разными было у меня много.

Вспоминаю неожиданную встречу в поезде. Я ехал из Самары через Сызрань в Бугуруслан. Ехал в вагоне четвертого класса ночью. Вагон тускло был освещен сальной свечкой, моргающей от сотрясения поезда. Год был 1917-й. Забрался на второй этаж, а вторые полки в четвертом классе были сплошные. Медленно по вагону плавал синий дым, едкий махорочный дым. Было душно, тепло, и все располагало ко сну. На второй полке уже лежал один человек, с головой укрывшись черным пальто. Я чувствовал по дыханию его, что он не спит, и какая-то взволнованная настороженность из-под этого пальто перетекала на меня. Я лег напротив, но тоже спать не мог. Не было покоя от этих наплывающих на меня астральных волн тревоги.

Не прошло и часа, как поезд остановился на какой-то маленькой станции и замер надолго. Как всегда в каждом вагоне находятся любители на каждой остановке выскочить и узнать причину долгой стоянки. Такой же любопытствующий из нашего вагона скоро вернулся и объявил, что из вагона не пускают, весь поезд оцеплен солдатами и по всем вагонам ходят и проверяют паспорта. Кого-то ищут и скоро будут у нас. Мой сосед быстро вытащил из-под головы большой мешок, поставил перед собой, а сам свернулся за мешком в маленький комочек, покрытый пальто. Наконец пришли и к нам с сильными железнодорожными фонарями. Смотрели документы и освещали лицо. Увидели меня. Посмотрели мои справки, направили на меня фонарь: «А еще какие документы у тебя есть? А ну-ка слезай». Я действительно одет был подозрительно: на голове кожаная шапка летчика и черное штатское пальто. Меня осмотрели внимательно. «Еще какие документы есть? Это все фальшивые документы, пойдешь с нами». Проводник сказал им, вступившись за меня: «Да ведь он едет с самой Самары с нами, и никуда не выходил». Тогда они еще раз осветили меня, просмотрели еще раз все документы, вернули мне все, и пошли дальше.

Я, взволнованный всем этим, остался стоять у окна, пока поезд не тронулся. Так как они долго со мной возились, то не заметили моего соседа и ушли. Поезд двинулся, заскрипели вагоны, все улеглись, и я полез к себе наверх. Не успел лечь, как эта фигура, покрытая пальто, зашевелилась и подвинулась ко мне в упор. «Спасибо, браток, ты мне сохранил жизнь, ты отвлек их внимание. Они занялись тобой, забыли посмотреть всю полку и пошли дальше. Спасибо тебе, дорогой. Я ведь все слышал, затаив дыхание. Но я вижу, ты человек хороший, а в людях я никогда не ошибаюсь. И я хочу тебе все рассказать, хочу поделиться с тобой. Слушай меня. Я ведь очень одинок. У меня нет близких, нет родных, нет друзей. А каждому человеку хочется излить свою душу, тогда легче жить. А излить ее некому. Люди очень мелки, жадны, завистливы и себялюбивы. Так я жить не могу. Ты знаешь, друг, кого они искали в поезде?» Я ответил ему, что догадался. «Так вот слушай, меня искали, только что в Сызрани на вокзале я ограбил кассу. Я ведь хожу на волоске. Это мне и нравится. Пусть я проживу мало, пусть меня завтра же возьмут. Но я прожил свою жизнь красиво. Не могу сидеть и корпеть в конторке. Я хочу быть орлом. Я никого за свою жизнь не обижал. Я презираю мелких воров и карманников, которые крадут у бедных тружеников. Человек месяц работал и несет домой свои копейки, и можно ли это отнимать? Нет, я беру только государственные деньги, которые никому не принадлежат или, вернее, принадлежат народу, а не государству, я их бедному народу и возвращаю. Представь себе, как это красиво и какую надо иметь силу воли. Я вхожу в банк и говорю: сидите все спокойно, никакой паники, я никого не трону. Надо, чтобы в твоем голосе звучала сила и все были загипнотизированы. Я прохожу к кассе, вынимаю спокойно деньги и ухожу. Пусть несколько минут, но я чувствую себя королем. Как это красиво. А деньги эти я на себя не трачу ни копейки. Я помогаю всем бедным. Прихожу в деревню и вижу, кто плохо живет, кто в чем нуждается. Кому куплю корову, кому дрова, кому муку. Разве это не красиво, не благородно? Ради этого можно рисковать и жизнью. Пусть добрым словом вспомнят тебя люди. А вторая моя страсть - люблю читать. И больше всего люблю Льва Толстого и особенно его философские произведения. И всегда жалею его, что он не смог в жизни приложить свое учение. Мешали ему жена и семья. Вот почему я никогда не женюсь, хочу быть свободным».

Так за беседою начало светать, и на одной маленькой станции он открыл окно и позвал человека, продающего сапоги. «Дай померить», - сапоги оказались впору. «Сколько тебе за них?» - и, не торгуясь, вытащил из кармана длинную ленту керенок и передал мужику. «Ты что, сапожник, погоди минутку», - снял свои, которые были тоже крепкие и почти новые, просунул их в окно и сказал: «Ты их немного подновишь и тоже продашь». И на ближайшем маленьком разъезде простился со мной и побежал полем, через лес, в незнакомую ему глухую деревню.

Москва, 1974 г.

Публикацию подготовила Вера Головина

Валентина Забурунова

Теплая Сибирь

Воспоминания

Свидетельствовать об обстоятельствах времени и места обычно поручают документам из госархивов. Однако частные записки, хранящиеся в шкафах обычных сталинок или хрущевок, порой не менее красноречивы. И в массе своей могут дать не меньше сведений.

Таковы воспоминания Валентины Федоровны Забуруновой (1914-1999). Валентина Федоровна родилась в Иннокентьевске Иркутской области. Там она закончила Техникум путей сообщения, после чего работала на строительстве железной дороги Новосибирск - Тогучин, школьных зданий в Новосибирске, на заводе расточных станков в Кривощеково. В общем, как принято было говорить когда-то, «настоящая рабочая биография». Но воспоминания ее не о станках и не о трудоднях. Это почти поэтическое описание жизни в советской провинции. Сквозь безыскусность письма и непосредственность авторского взгляда сами собой проступают характернейшие детали момента. Достаточно прочитать о том, как подаренная солдатами лошадь пала при первой же попытке ее запрячь, - и атмосфера Гражданской войны становится более ощутима, чем в десятках армейских донесений. Здесь же - теплота семейственности, тайны школьных лет. Дух времени веет, где хочет.

Я родилась за три с половиной года до Октябрьской революции. Отец мой, Федор Андреевич Забурунов, родом из Астрахани, оказался в Сибири, в Александровском централе. Он - политический ссыльный. Будучи призван в армию, служил матросом на Каспийском море. В то время, он рассказывал, был сильный произвол офицеров. И вот одного из матросов, который служил вместе с отцом, за революционные настроения забили до смерти. Возмущенные сослуживцы организовали бунт на корабле и сбросили в Каспий, так говорил отец, ненавистного офицера. После этого последовал арест и военный суд. 6 матросов были приговорены к ссылке в Александровский централ. Гнали их пешим ходом.

Мать моя, Федора Георгиевна Дронова, вместе с матерью жила в селе Александровское, в 70 км от Иркутска, она и уроженка этого села.

Кроме меня, младшей дочери, в семье было трое детей - брат Володя, сестра Анна и Елизавета. Сестра Анна уже училась в гимназии, брат - в реальном училище, а мы с Елизаветой были еще маленькими. Жили мы в Иннокентьевске на Четвертой улице, там улицы именовались счетными единицами. Наша улица была главная, на ней находились - гимназия, реальное училище, базар, жили на ней преимущественно железнодорожники. Я помню наш дом, сад, который посадили наши родители: замечательные кусты черемухи, сирени, красной смородины. Летом сад превращался в прекрасный цветник. Моя сестра Анна была большая любительница цветов, было очень много клумб. Аромат резеды, душистого горошка, табачка наполнял запахом весь дом. Как я помню, с ранней весны и до поздней осени в доме стояли вазы с цветами. В доме было три комнаты, кухня. Всегда тепло и светло. По вечерам в большой комнате зажигали большую керосиновую лампу под зеленым абажуром.

Родителей было у нас принято называть «мамочка» и «папочка», да и родители называли так друг друга. Я помню, что у нас были утки, а селезень жил у нас года три, и так любил маму, что буквально ходил повсюду за ней, даже в церковь ходил ее провожать.

В 1920 году мы потеряли нашего кормильца - умер наш отец. И вот в такое тяжелое время мы, четверо детей, остались с мамой. Мама хорошо шила, она ездила в деревню и обшивала людей, а за это привозила домой продукты. Летом мать жала хлеб у кулаков. Она классически жала, ее снопы вызывали у всех восхищение, жала без потери колоска.

Смутно помню интервенцию. У нас в Иннокентьевске были чехи, японцы. Вот напротив нас на квартире жили японские офицеры. Когда они меня видели (я была полненькой девочкой, румяной и кудрявой), один из офицеров подходил ко мне, щипал тихонько за щеку и говорил: «Яисько», что означало «яичко». К чехам мы с сестрой ходили на воинский пункт (там были казармы) с солдатскими котелочками за супом. Они наливали нам очень вкусный суп с фасолью и давали 2-3 галушки, политые топленым маслом и посыпанные корицей. Мы едва доносили это вкусное кушанье до дома, ели, оставляя брату и сестре.

Помню также очень смутно, как шли каппелевцы - это белогвардейцы, которыми командовал Каппель. Они чувствовали, что Красная армия наступает, удирали целыми семьями, шли большие обозы. Зимой, в очень холодное время, - на санях, розвальнях, укутанные в пледы, овчинные дохи. Везли они много добра, награбленного у людей.

Однажды ночью, мы уже спали, вдруг слышим стук в ворота и крик: «Откройте, а то будем ломать ворота, подожжем ваш дом». Мамочка в тревоге соскочила с постели, разбудила старших. Брата Володю спрятали в подпол, так как молодых парней они угоняли с собой. Стук повторился. Мамочка зажгла коптилку и пошла открывать. И вот весь обоз заехал к нам во двор. Тепло и покой нарушила оголтелая орава, ввалились в дом бабы, дети. Они чувствовали себя полными хозяевами. Начали приказывать - топи печь, давай большую посуду. У них были набиты мешки курицей, гусями, еще не общипанными, пельменями. Большой посуды у нас не было, и мама достала чугунок для парки белья, поставила его на печь, и они сварили пельмени. В доме был такой вкусный запах, но мы не смели подняться с постелей. Утром они уехали. Они скормили своим лошадям наше сено, заготовленное нашими детскими ручками для кормилицы Муни. Они уехали, а Володя еще долго сидел в подполье.

В другой раз из такого обоза нам досталась лошадь. Сказали маме: «Ты хорошая хозяйка, оставляем тебе коня, пригодится». А когда брат Володя решил поехать за дровами, взял у соседей сани и стал ее запрягать, лошадь тут же и сдохла. Пришлось нанимать другую лошадь и увозить ее на свалку.

Помню, что уже весной, когда растаял снег, мы нашли связки перламутровых пуговиц, которые долгие годы пришивались к вещам.

Очень скоро пришла наша Красная армия, в нашем дворе появились походные кухни, опять дом наполнился запахом щей и гречневой каши. Красноармейцы носили нас на руках, кормили, а мы кричали: «Ура, армейцы пришли!» А потом к нам поселили больных тифом, тогда эта болезнь свирепствовала. Молодые красноармейцы умирали на наших глазах. Моя сестра Нюта, тогда уже студентка Медицинского университета, ухаживала за ними, поила их, прикладывала к голове уксусные компрессы, а они стонали, задыхаясь, в сильном жару, бредили, соскакивали. Так один молодой красноармеец в бреду толкнул стол и разбил нашу любимую большую лампу с зеленым абажуром, около которой мы мирно сидели вечерами всей нашей семьей.

А потом заболела Нюта. Ее шикарные золотистые волосы остригли. Она тяжело болела, но стараниями нашей мамочки ее спасли. Тяжелое было время, голодное, темное, о керосине нечего было и мечтать. Горела коптилка. Сестра моя Елизавета с детства мечтала стать учительницей (она впоследствии и стала ей) и часто играла в школу с соседскими детьми. Как-то брат Володя получил паек и принес домой. В пайке была крупа, жиры, мука. Всего очень мало. А Лина (Елизавета) собрала соседних детей и устроила детсад-школу. Наварила супа, каши и накормила всех. Пайка как не было. Потом пришлось отчитываться перед мамочкой, но продукты уже были съедены.

Постепенно время улучшало жизнь. Закончилась Гражданская война, были изгнаны все интервенты, и наше новое Советское государство встало на ноги. Мамочка стала работать в больнице, жить стало немного легче. Брат мой Володя уже работал в железнодорожной военной комендатуре. В 1922 году он женился, жена у него - прелестная женщина, Екатеринушка Хохлова, дочь смотрителя зданий. Свадьбу отмечали у Хохловых, они занимали большую казенную квартиру. Мы были провожатками, одеты в белые платья с розочками на груди и белые туфли. Нам, детям, был накрыт стол, и мы тоже, подражая взрослым, кричали: «Горько, горько!»

Володе с Катей сдали квартиру на воинском пункте - отличную, две комнаты, ванная с колонкой. Я помню, что мы с Линой очень любили ходить к ним в гости, так как Катюша была очень очаровательная женщина, добрая, милая, рукодельница. Она тоже закончила гимназию. Очень воспитанная. У них на стене висели разные деревянные подносы с выжженными надписями: «Ешь пироги с грибами, держи язык за зубами», «Не красна изба углами, а красна пирогами». Катюша всегда нас угощала чем-то вкусным, вышивала нам сумочки. Прожили они там недолго, и брата перевели в Омск, в Управление военных сообщений.

Сестра моя Нюта, будучи студенткой, дружила со студентом Колей Башиловым. Отец его, Георгий Павлович, был заместителем начальника депо. Это были замечательные люди. Потомственные рабочие, раньше они работали на Путиловском заводе. Большой культуры, трезвые люди, да, впрочем, и неудобно это писать - «трезвые». Тогда вообще редко кто занимался этим делом.

Коля приходил к нам, они с Нютой сидели в саду и играли: Нюта на гитаре, Коля на мандолине. Он ей как-то загадочно говорил: «Нюта, давай играть вальс „Две собачки“?» Что за вальс? Я, конечно, не запомнила той мелодии. Это была прекрасная дружба. Когда приходил к нам Коля, то мы с Линой пели «Ты, Бобка, не лай, к Нюте ходит Николай, при калошах, при часах, при серебряных кольцах».

Они ходили на каток, летом выезжали с друзьями на острова Ангары. Я постоянно ездила с ними. Какое прекрасное воспоминание осталось у меня до сих пор: их было четыре пары, впоследствии они все поженились и до старых лет не теряли дружбы, были заслуженными врачами. Они умели хорошо проводить время: игры, танцы, все играли на музыкальных инструментах - образовывался настоящий оркестр. Тоня Багатская очень хорошо пела «Пару гнедых», а Вася Гусев - позже врач-хирург - «Ты сидишь у камина» и «Белые акации». Очень приятно вспомнить этих дружных, нравственных, интеллигентных людей.

В 1923 году сыграли и вторую свадьбу - Нюты с Колей. Свадьба моей сестры была богатой, красивой. Конечно, все расходы взяли на себя Башиловы. Невеста была прелесть: в белом платье, фата. Я, Лина и наша кузина Вера были провожатками, в голубых платьях с незабудками на груди, в белых чулках и голубых туфельках. Венчанье было в церкви и венчал их наш уважаемый священник - отец Константин. Большая умница, к нему замечательно относились все, кто его знал. После венчанья мы поехали в экипажах по Иркутску: мы с Верой сидели с женихом и невестой. На Нюте была бархатная черная ротонда, подарок нашей тетушки Дуни. Праздновали свадьбу у Башиловых. Мы, дети, снова были в отдельной комнате, а занимался нами Колин дядя, питерский рабочий. Он запевал песню, а мы - припев: «С нами, с нами, по Сенной, по Сенной!»

Нюта с Колей стали жить в Иркутске, сняв частную квартиру в Знаменском предместье у женского монастыря. В то время они были студентами Иркутского медицинского университета. Так началась их супружеская жизнь, которую они прожили рука об руку 41 год.

В Иркутске было много китайских лавочек, мы всегда туда бегали, покупали конфеты, маковки (в патоке варили мак, и получалось очень вкусно). У китайцев были русские жены, и почему-то их звали всех Марусями. Когда Маруся становилась женой Вани (так звали почти всех китайцев), она немедленно ставила золотые коронки на зубы, покупала оренбургскую шаль на голову и обязательно с детьми (а все дети были похожи на китайцев) ездила на извозчике в баню. Бабы были все добротные - полные, румяные. Я в детстве тоже мечтала стать женой китайца, был соблазн иметь свою лавочку с разными конфетами, пряниками, орехами.

Очень интересно было в период нэпа. После голода, черного хлеба, которого всегда не хватало, появилось все, что твоя душа желала. Быстро, очень быстро ожил частный капиталист, вылез как червь после дождя. Мы жили в то время в Иркутске, городе купеческом и, скорее всего, этим можно объяснить скорое возрождение частной торговли. Наш дом находился на улице Средне-Амурской и принадлежал домовладельцу Погосову. Этот Погосов имел пять домов, у него было еще два брата, торговали они мукой. Я дружила с его дочерью - Аней, очень славной девочкой, скромной, воспитанной, она была единственной дочерью в семье, но не избалованной при полном достатке и больше - богатстве. Родители ее были староверами: у них в доме была молельная комната, и часто сходились туда верующие, в то время как в Иркутске все церкви тогда были открыты.

Я в то время тоже ходила с мамочкой в церковь. Особенно я любила бывать в пасхальную заутреню. Церквей тогда в Иркутске было очень много: один купец перед другим купцом строил свою - красивее, богаче. В городе было очень нарядно, в голубом небе сверкали на солнце золотые купола и кресты. Церковь была в то время открытой для всех верующих, и в том числе тех, кто не был серьезно просвещен в религиозных вопросах. Убранство церквей тоже было богатое, торжественное, пел хор - наша мамочка очень любила песнопения и в детстве сама была певчей. Но голос у нее до старости сохранился приятным - сопрано. До фанатизма религиозной была наша тетка Дуня. Я гостила у них девочкой, и тетка поднималась для молитвы в пять часов утра. В церковь мы с Верой не любили с ней ходить, так как нужно было стоять всю долгую службу рядом с теткой. К тому же мы уже обращали внимание на пономарей, мальчиков, прислуживающих священникам. Они были одеты в красивые парчовые, бархатные ризы и выглядели очень симпатичными. Они нас с Верой уже узнавали и когда мы проходили мимо, то заигрывали с нами. Нам это очень нравилось. Но это можно было допустить только при моей мамочке, а при тетке - Боже упаси!

Мамочка в то время любила посещать театр в Иркутске. Однажды мы решили сводить туда тетю Дуню. Шел спектакль «Собор Парижской Богоматери». Мамочка с Дуней сидели в ложе, до открытия занавеса раздался церковный звон. Тетка Дуня встала и начала молиться, считая, что это нужно делать в театре, как в церкви. Мамочка ее одернула: «Дуня, Дуня, мы же в театре!» Да, единственную радость тетка видела в единственной своей дочери Верочке и в церкви. Что интересно, тетка ведь была безграмотной, но отлично справлялась с торговлей, не прибегая ни к чьей помощи. Была очень чистоплотная. Вид тогда у нее был, как у купчихи: беличья шуба, муфта или бархатная ротонда. Нам она казалась очень большой, как по высоте, так и по ширине. Но мы очень любили приезд тетушки с Верой к нам - привозилось много гостинцев. Мы, дети, неуемно бегали, танцевали, а тетка очень любила смотреть на наше веселье.

Да, Иркутск тех лет остался в памяти. Мы уже по воскресеньям, получая от мамочки по пятаку, шли в кино. Сколько удовольствия доставляло нам немое кино! Как мы любили картины с участие звезд Голливуда - Мэри Пикфорд, Дугласа Фербенкса. Помню, мы смотрели картину с участием Мэри Пикфорд «Два претендента». И, конечно, после просмотра проигрывали дома сами сюжет этого фильма: делали из пакли парики, в общем, во всем подражали Мэри.

Был в Иркутске, да он и сейчас существует, парк Парижской Коммуны на берегу Ангары. Там проходили гулянья, играл духовой оркестр. И, как я помню, было приятно именно гулять, т. е. прохаживаться, по Центральной аллее. Шел поток народа. Медленно и неторопливо. Также гуляли и по Центральной улице, ее называли Большая - через весь Иркутск, от Ангары до реки Ушаковки. Вечером горели огни, рекламы, мальчишки с газетами в руках выкрикивали последние новости, другие торговали ирисом, надев ящички на шею, кричали: «Вот ирис, кому ирис, на копейку-две!» Город жил своей обычной жизнью.

В школу я пошла в семь лет, в 1921 году. Первые два года училась в железнодорожной школе на станции Иннокентьевская. Первый мой учитель был Владимир Николаевич Вишневский. Третий и четвертый классы я закончила в Омске, куда мы с мамочкой переехали к брату Володе. А в 1925 году мы вновь вернулись в Иркутск, и я продолжала учебу там. Училась в 1-й Совшколе, которая находилась в здании бывшей духовной семинарии. Школа была окружена красивым садом, в котором мы, ученики, гуляли на переменах. Место было очень красивое.

Я плохо помню своих соучениц, но в памяти остались две сестры-близняшки - Лена и Вера Потаповы. Они совершенно не были похожи друг на друга, но были большими модницами. Одевались не богато, но с большим вкусом. Я всегда удивлялась, откуда все это к ним пришло. Семья была обычная, малограмотные отец и мать. Но они так любили своих детей, что делали для них все что могли. Мне очень нравился их семейный уют. Простота в обстановке, но всегда чисто и все на своих местах. Сестры очень дружно жили, доверяли друг другу сокровенные тайны. А тайн в наши 13-14 лет было уже много. Сестры в то время уже сами прилично умели шить, шили себе, даже мне переделывали платья, сшитые мамочкой, но для меня длинноватые. Вот Лена, готовясь к школьному балу, мне его укорачивала.

У меня в то время был уже «обожэ», как мы называли мальчиков, которые нам нравились. Моего мальчика звали Рашид Карпчев. Он мне казался сказочным героем! Мальчик гордый, красивый, всегда элегантно одетый. По национальности он был крымским татарином. Родители его и бабка с дедом имели фруктовый магазин на Большой улице. Конечно, и это меня соблазняло! Он часто приносил мне фрукты, орехи, рожки, которые я очень любила. Дружба у нас была хорошая, детская. В ту пору было модно на школьных вечерах играть в почту. Один из мальчиков был почтальоном с сумкой, а всем остальным были присвоены номера. И вот почтальон приносил письма. Забавные были эти письма - остроумные, иронизирующие над тобой или, наоборот, восхваляющие. Были танцы, игры, мне очень нравились наши школьные вечера.

Проучилась я до 1928 года, потом мы уехали в Петровск-Забайкальск, где находится Петровский завод, так как моя сестра Нюта закончила Медицинский университет, и ее назначили школьным врачом. Коля, ее муж, остался в Иркутске, также заканчивать университет. С ним осталась сестра моя Лина, учиться в прежней школе. А я провела восьмой и девятый классы в школе Петровского завода. Это был старинный завод, большая история декабристов связана с этим местом.

В Петровске необыкновенно красивая природа - тайга, растет багульник, много зверей - лисы, косули, зайцы, медведи. Сестра Нюта была большая любительница рыбалки и охоты. Часто приносила приличную добычу - лис, зайцев. Вскоре ее назначили врачом детского санатория, а Колю, по окончании университета, - его директором. Им пришлось этот санаторий вместе организовывать. Всю жизнь они проработали вместе: он директором санатория, а она - главным врачом.

Я очень рано полюбила книги. Еще в Иркутске я была другом большой городской библиотеки. В то время была, прямо сказать, революция в литературе, но много книг сжигали, считая их вредными. Так уничтожали книги замечательных детских писательниц Клавдии Лукашевич и Лидии Чарской. «Юркин хуторок», «Сибирочка», «Княжна Джаваха» - прекрасные книги с большой душой. Также я читала классику - Толстого, Тургенева, Достоевского. Увлекалась поэзией. Знала на память, да и до сих пор помню, многие произведения Некрасова, Лермонтова, Пушкина. Любила стихотворения Кирсанова, Безыменского, Маяковского. И была без ума от Сергея Есенина - над моей кроватью висел его портрет. В то время еще было трудно достать его стихи, стихи переписывались, распространялись из рук в руки. Читала я его произведения на память и, конечно, в школе была проводником есенинской поэзии. Однажды в связи с этим произошел казус. В нашей школе работали кружки - драматический, хоровой, литературный - и «морская флотилия». Я активно участвовала в драмкружке, играла ведущие роли по Гоголю, Чехову, но мне хотелось организовать кружок, где я могла читать Есенина и знакомить других с его творчеством. Вот я и решила назвать его интригующим названием - «морская флотилия». Для пущей важности члены кружка себе на грудь крепили значки - зеленые с красным бантики. Но публично мы их не носили, - когда шли в класс, прятали в сумке или в пальто. Но у школьных коллективов есть как друзья, так и враги. Врагами для нас стали те, кому мы не говорили о нашем кружке, кто только догадывался о его существовании. В те годы (1928-1930) Есенин еще не вошел в литературу как поэт, вернее, его считали пессимистическим поэтом, боялись, что он будет оказывать дурное влияние на молодых людей. Кроме того, подозрительными показались значки, которые мы носили. И вот по окончании девятилетки нам должны были выдавать аттестаты, и когда собрался школьный совет, на нем оказалась моя сестра Нюта, она работала по совместительству школьным врачом. И ей пришлось участвовать в обсуждении наших персон, которых объявили неблагонадежными в политическом смысле и приняли решение не выдавать аттестаты! В политическом смысле! Знали ли мы тогда, что это такое? Но на счастье на педагогическом совете присутствовал инструктор городского комитета партии Юрий Николаевич Иванов, который выступил с защитной речью и подверг критике выступающих. Он сказал, что «эти дети еще так далеки от политики, они просто питают любовь к литературе». И нам решено было выдать аттестаты. Одна наша соученица Нина Елагина так отчаялась, что хотела покончить с жизнью, но мы вовремя отвели ее от этой мысли.

И вот мы, юноши и девушки, стали готовить себя в институты. Я пошла на специальные курсы, но в целом избирать профессию мы как-то не были подготовлены. Большинство девушек хотели стать врачами. Я тоже хотела, так как росла в семье, где были врачи. Пятеро из нашего класса подали заявления в Иркутский медицинский университет, но нам отказали в связи с тем, что мы были детьми служащих, а тогда места давали детям рабочих и производственников. Времени оставалось до начала учебного года мало, и я подала заявление в Иннокентьевский техникум путей сообщения. Он был создан в качестве эксперимента на базе Института путей сообщения. Меня приняли на четырехгодичный курс обучения, хотя был большой конкурс. Директором нашего заведения оказался мой первый учитель Вишневский. Этот техникум существовал всего три года до нашего поступления, был военизированным. Размещался он на том самом военном пункте, где я жила в детстве. Практика наша проходила на Забайкальской и Уссурийской дорогах. Я побывала в Хилке, Свободном, Слюдянке. Это было замечательное время. Хотя жизнь в 1930-е годы была тяжелая, я имею в виду экономическую сторону. В столовой готовили баланду из крупы, на второе - каша или мороженая картошка. Хлеба - 400 граммов в день. Но мы не обращали на это внимания, большинству родители отправляли посылки. Посылки были большие. Окорок дикой козы, калачи, сухари, масло, орехи. Правда, получая эти большие посылки, мы так быстро с ними расправлялись!

Мне хочется вспомнить свою встречу с Блюхером в те годы. В 1932 году я, во время каникул, поехала к своему брату Володе, который был военным комендантом на станции Бочкарево. В то же время там гостили Катина сестра Женя, жена адмирала, с сыном Борькой. Володя тоже взял отпуск, и мы всей семьей выезжали на природу. Время проводили очень весело - купались, загорали, плавали на лодке. Вот однажды пришел домой взволнованный Володя и говорит нам: «Дорогие женщины, быстро наведите идеальный порядок, приготовьте ужин, через час у нас будет товарищ Блюхер с женой». Блюхер следовал в Благовещенск, в который вела ветка из Бочкарево. Мы все быстро сделали, и вдруг появился Блюхер с женой и своими адъютантами. Очень приятный и веселый человек, симпатичной показалась и жена его. Она Кате вручила подарок - шелковые китайские чулки и пачку носовых платков. Сели за стол, было хорошее вино, но брат мне не подал вина. Блюхер это заметил и сказал: «Владимир Федорович, а ведь ваша сестра - студентка, так что ей можно немного». В то время только появились патефоны, играли пластинку «Бублики». Я вышла на крыльцо в окружении адъютантов Блюхера и читала им Есенина, все они были в восторге, тогда мало кто знал его стихотворения наизусть. Часа через три Блюхер уехал, Володя сопровождал его до самого Благовещенска.

В 1933- м я получила диплом. В августе мы должны были собраться в Чите, в Управлении железной дороги, где происходило распределение на работу. Я получила назначение на Петровском заводе. Поработали мы так полгода, и нас перевели в Слюдянку, на Байкал, также в дистанцию пути.

В начале 1934 года мы уехали в Новосибирск, где жила мама Жени с ее сестрой Олей, а оттуда в военный городок на станции Инская. Мне дали квартиру рядом с управлением, дом находился в березовой роще. Рядом - отличная столовая, большой магазин, баня.

Секретарем Комитета комсомола тогда был Томилов Миша. Очень славный паренек, прекрасный, я бы сказала талантливый, музыкант. Он играл на всех струнных инструментах, особенно хорошо на мандолине и виртуозно на балалайке. Мы с ним сразу понравились друг другу. Он часто заходил ко мне и подолгу играл на мандолине. Спустя несколько месяцев мы поженились, стали жить у меня.

Родители его жили в деревне Мотково, с деревней нас разделяла река Иня, в то время через нее был перекинут деревянный мост. Мотково окружал сосновый бор. Мы каждую субботу ходили к ним в гости и в баню. Мишина семья состояла из отца Ивана, матери Пелагеи, старшего брата Петра и сестры Ксении. Брат Петр был председателем сельского Совета. В апреле 1935 года у нас родился сын, назвали мы его Геннадием. Вес он имел рекордный - 5 кг 200 гр. Рос толстым, кудрявым парнем. Мы его очень красиво одевали, так что он у всех вызывал восхищение.

В 1937 году у нас родилась дочь Людмила, в 1939 - дочь Маргарита. А в августе 1938 года Мишу призвали в армию в связи с событиями на озере Хасан. Вернулся он в 1939-м больной - язва желудка, долго болел и в 1940 году умер. Я в то время работала в школьном тресте, за один год мы построили в Новосибирске 21 школу - четырехэтажные кирпичные здания, выполненные по проекту архитектора К. И. Джуса. Эти школы в том числе имели назначение госпиталей, поэтому строились такими темпами. Мы готовились к приему раненых на случай, если конфликт на Хасане затянется. Но этого не случилось.

Дети росли, у меня была домработница - девушка Надя Чепурина родом из Мордовии. Она мне очень помогала. Часто приезжала мамочка из Свердловска, жила у нас. Это было прекрасно! Снова готовились вкусные кушанья, она была искусным кулинаром. Новосибирск вырос на моих глазах. Были построены завод-гигант Сибсельмаш и авиационный завод имени Чкалова, Дом культуры и науки, который стал Академическим театром оперы и балета.

Публикацию подготовила Наталья Томилова

Мария Бахарева

По Садовому кольцу

Часть третья. От Самотечной до Малой Сухаревской

При строительстве Олимпийского проспекта начало левой стороны СадовойСухаревской улицы «срезалось». На этом месте стояли два дома, принадлежавшие Алексею Сафронову. За ними находился еще один купеческий дом постройки первой половины XIX века, его снесли еще в 1900-е годы. В 1908 году на освободившемся месте архитектор А. Правдин построил особняк для своей семьи. С 1930-х годов в здании разместилась детская музыкальная школа (с 1971 года она носит имя Юрия Шапорина). Она же занимала и два соседних здания: трехэтажный дом № 7, в котором до революции работало городское начальное мужское училище, и двухэтажный дом № 7а. В прошлом году дома 7 и 7а снесли, сохранив только фасады: согласно проекту реконструкции их надстроят и объединят в одно здание. Дом 5 реконструкция затронуть не должна.

№ 9а - хозяйственная постройка XIX века. До революции здесь находились мастерские. В 1930-х годах здание надстроили двумя этажами и приспособили под жилье. Следующий дом (№ 9) со скромной отделкой в стиле модерн построили в 1913 году по проекту архитектора В. О. Данилова. Несколько лет назад здание реконструировали, сейчас в нем находится Государственный таможенный комитет.

Владение № 11 со второй половины XIX века принадлежало Московской уездной земской управе. В 1904 году на участке выстроили здание по проекту архитектора А. Д. Станчика. Часть помещений занимали конторы Управы, часть сдавалась в аренду. Так, в 1910-е годы здесь работал детский сад Н. М. Касаткиной для детей обоего пола. После революции в здании обосновался московский уездный Совет. В 1926 году дом надстроили, а верхний этаж украсили барельефом с изображением герба СССР. Сейчас здесь находится приемная МВД России.

Невзрачный жилой дом (№ 13-15) с обувным магазином в первом этаже построили в 1958 году по проекту архитекторов В. В. Карпова и А. А. Шайхета. На его месте стояли два доходных дома: 13-й принадлежал Павлу Степановичу Братановскому, 15-й Марии Яковлевне Соловьевой.

Пятиэтажное нежно-розовое здание в стиле эклектики (№ 17) - один из первых многоэтажных домов Москвы. Его построили в 1875 году по проекту архитектора Н. П. Ларионова. Владелицей дома была немка Клара Кирхгоф. Одну из квартир дома на протяжении нескольких лет занимала сестра А. П. Чехова Мария Павловна, учившаяся тогда живописи в Строгановском училище. «Маша живет там же, где и в прошлом году: Сухаревская-Садовая, д. Кирхгоф», - писал в 1896 году Чехов Немировичу-Данченко.

Этим домом сегодняшняя Садовая-Сухаревская заканчивается. По другую сторону Мещанской улицы (бывш. 4-я Мещанская) начинается Малая Сухаревская площадь. Угловой дом с эркерами (№ 1) построен в 1954 году (арх. И. А. Федосеев). В нем прожил последние 15 лет Марк Бернес. До возведения этого дома квартал был застроен тремя зданиями. О доме на углу с Мещанской информации не сохранилось, известно лишь, что его последним владельцем был московский мещанин Георгий Ганшин. Далее стоял двухэтажный дом врачей Якубовских (в этой семье медицинской практикой занимались и муж, и жена). Они занимали квартиру во втором этаже, а остальные помещения сдавали внаем - здесь работала пивная и колбасная лавки. В последнем доме квартала находились дешевые меблированные комнаты Дроздова и старинная аптека.

Следующий квартал также занимает монументальный сталинский дом. Его построили в 1948 году по проекту архитектора К. И. Джуса. Дом № 5, возведенный еще до пожара 1812 года (позже перестраивался), снесли всего несколько лет назад. На рубеже XIX и XX веков в нем работал трактир Григорьева, подробное описание которого оставил Владимир Гиляровский: «Самый тихий трактир, посещавшийся более скромной сухаревской публикой: тут игры не было, значит, и воры не заходили. «…» Я садился обыкновенно направо от входа, у окна, за хозяйский столик вместе с Григорьевым и беседовал с ним часами. «…» В низких прокуренных залах галдели гости, к вечеру уже подвыпившие. Среди них сновали торгаши с мелочным товаром, бродили вокруг столов случайно проскользнувшие нищие, гремели кружками монашки-сборщицы. Влетает оборванец, выпивает стакан водки и хочет убежать. Его задерживают половые. Скандал. Кликнули с поста городового, важного, толстого. Узнав, в чем дело, он плюет и, уходя, ворчит:

- Из-за пятака правительство беспокоють!

Изредка заходили сыщики, но здесь им делать было нечего. Мне их указывал Григорьев и много о них говорил«. В 2007 году на месте трактира Григорьева началось строительство культурно-делового комплекса с подземной парковкой. Часть здания, проект которого разработали архитекторы М. Посохин и Т. Малявкина, займет театр Олега Табакова.

Соседний дом (№ 7), также имеющий в основе допожарное строение, сохранился. На протяжении нескольких десятилетий он принадлежал купеческой семье Бакастовых. В первом этаже дома находился трактир (в 1910-е годы он стал именоваться «рестораном») одного из братьев Бакастовых, Ивана. Это место вошло в историю благодаря тому, что здесь во время подготовки к покушению на Великого Князя Сергея Александровича встречались Борис Савинков и Иван Каляев. «Это был извозчичий трактир, хороший тем, что были в нем грязные „отдельные кабинеты“, в которые можно было проходить со двора. Богатый барин в бобровой шубе с палкой с серебряным набалдашником мог свободно сидеть тут с поддевочным русским человеком», - писал Р. Гуль в своем романе «Азеф». Перед трактиром была стоянка ломовых извозчиков. В предреволюционные годы трактир перешел в руки некоего Романова. В 1917 году в его помещениях обосновался Военно-революционный комитет и штаб Красной гвардии Городского района Москвы.

Вернемся к Самотечной площади, чтобы продолжить прогулку по внутренней стороне Садового кольца. Дом с башенкой на углу Цветного бульвара и Садовой-Сухаревской (№ 2) был построен в самом начале XIX века. Он дважды перестраивался и обрел свой нынешний облик только в 1911 году. В нем находился известный ресторан «Нарва». На следующем участке (№ 4) еще совсем недавно стоял деревянный дом XIX века, украшенный резьбой. В начале 1990-х годов он сгорел. На его месте началось строительство «Женского центра» Элины Быстрицкой: «Комплекс с многоступенчатой наземной частью, с зеркальными витражами и оконными стеклами, выдержанными в теплых золотистых тонах, с крытыми галереями и рядами магазинов, с зимними садами и холлами, отделанными гранитом и мрамором». Из-за конфликтов между совладельцами здания строительство не было закончено.

Следующее здание (№ 6/37) построено в начале XIX века (позже перестраивалось). До революции оно принадлежало купчихе Беляевой. Она жила во втором этаже, а первый сдавала под мелочную торговлю. Далее - доходный дом 1893 года (№ 6 стр.1 арх. М. А. Арсеньев), боковым фасадом выходящий на Трубную улицу. Напротив этого дома некогда стояла церковь Николая Чудотворца в Драчах (XVII в.). В 1930-е годы ее снесли вместе с двумя соседними домами: № 10, который принадлежал купчихе Шатровой, и № 12, принадлежавшем Михаилу Юрьевичу Лахтину, известному историку русской медицины (его работу «Бесоодержимость в современной деревне» «Русская жизнь» републиковала в № 6/2008 г.). В 1940-е годы на месте снесенной части квартала выстроили многоэтажный жилой дом № 8-12 (арх. А. М. Алхазов) с гомеопатической аптекой на первом этаже.

Далее, за строительным забором скрываются руины кинотеатра «Форум» (арх. Ф. Н. Кольбе). Открытие этого кинотеатра состоялось вскоре после начала Первой мировой, в ноябре 1914 года. В конце 1980-х - начале 1990-х годов в помещении «Форума» работал «Кинотеатр итальянского фильма». Помимо киносеансов здесь проходили творческие вечера звезд итальянского кинематографа. В середине 1990-х здание передали Театру песни Аллы Пугачевой, затем у него сменилось еще несколько арендаторов. В 2002 году заброшенный «Форум» почти полностью выгорел. Его реконструкция так до сих пор и не началась.

Правая сторона Малой Сухаревской площади начинается с многоэтажной жилой «коробки» (1941 г., архитектор К. Н. Яковлев). На первом этаже этого дома изначально находилась диетическая столовая, сейчас ее место занял магазин VilleroyBoch. До сороковых годов тут стоял доходный дом Сергея Баскакова, в котором до революции работал простонародный трактир Алексеева.

Четырехэтажный дом № 6 до революции принадлежал обществу страхования капиталов и доходов «Жизнь». В 1900-х здесь снимал квартиру гравер И. Н. Павлов. В доме № 8 находилось подворье Гефсиманского скита Троице-Сергиевой Лавры. Дом № 10, в котором работала лавка известного рыботорговца Красильникова, снесли в 1990-е годы. Некоторое время на образовавшемся пустыре работала автостоянка, сейчас там идет строительство театрального центра «Вишневый сад». В 1990-е снесли и дом № 12. На его месте в 2001 году возвели торговый центр «Садовая галерея». Отделка фасада нового здания напоминает об облике снесенного дома. Еще один дом с лавками и меблированными комнатами, некогда стоявший на углу Малой Сухаревской и Сретенки, снесли еще в 1970 году, когда устраивали сквер у входа на станцию метро «Сухаревская».

* ДУМЫ *

Борис Кагарлицкий

Антиуспех

К вопросу о невезении

Английское словечко «лузер», традиционно переводившееся на русский язык как «неудачник», в 1990-е годы неожиданно превратилось в один из главных идеологических символов эпохи. Таковым оно, несмотря на некоторые колебания конъюнктуры, оставалось и в следующее десятилетие, быть может для того, чтобы окончательно утратить заложенный в него идеологический смысл на фоне кризисных потрясений, наступивших в 2008 году.

Появление нового слова всегда отражает новые явления. И если у нас был в очередной раз востребован иностранный термин, то именно потому, что с обществом происходило нечто непривычное, не описываемое нашей традиционной речью. Другое дело, что в отечественной реальности английское слово приобрело новый смысл, лишь частично совпадающий с тем, который оно имело в собственном языке.

Смысл термина был сугубо и принципиально идеологическим. И, как ни парадоксально, относился он не столько к тем, кто в ходе реформ 1990-х годов проиграл, потерпел неудачу, а напротив, скорее отражал мироощущение победителей. Или, вернее, тех, кто на данный конкретный момент мнил себя победителями.

Задача состояла не в том, чтобы описать поражение, а в том, чтобы морально, культурно и психологически обосновать победу. Эта победа, успех, материальное торжество должно было не просто утвердить себя, но и доказать свою закономерность, необходимость и правильность. И именно здесь возникала проблема: критерии успеха, принятые обществом 1990-х годов, разительно не совпадали не только с прежней советской системой ценностей, но и с традиционными представлениями, существовавшими в русской культуре. Хуже того, они находились в разительном противоречии с так называемой «протестантской этикой» Запада.

В свое время Макс Вебер очень убедительно показал, что смысл протестантской этики не в восхвалении богатства и успеха любой ценой, а наоборот, в их ограничении, подчинении определенным правилам и требованиям. Именно поэтому успех в протестантской культуре скромен до ханжества, а богатство подчинено неумолимой логике накопления капитала. Это служение капитализму, требующее сдержанности и самоотречения, отнюдь не вызывало сочувствия в постсоветском обществе, воспринимавшем рынок исключительно через призму потребления и наслаждения. С другой стороны, протестантская этика капитализма делает понятия богатства и успеха неотделимыми от понятия труда - нечто глубоко отвратительное и принципиально неприемлемое для новых элит, которые формировали свою идеологию за счет отрицания советских ценностей, тоже ориентированных на решающую роль труда (и, кстати, парадоксальным образом, схожих с «протестантской этикой» Вебера).

Короче, успех должен был оправдываться не трудом, скромностью и воздержанием, а чем-то другим. Например, неудачей других.

«Успешный человек» (еще одно словосочетание, грамматически невозможное в русском языке XIX и большей части ХХ века) должен был осознать свое преимущество, глядя на «лузера», человека в реформы не вписавшегося, к новой жизни непригодного, а потому недостойного ни помощи, ни сочувствия. «Успешный человек» и «лузер» становились абсолютно неразделимой идеологической парой, в которой существование и понимание одного было невозможно без другого. Поскольку успех никак не связан ни с общественным признанием, ни с достижением каких-либо достойных (с точки зрения окружающих) целей, ни со служением кому-либо или чему-либо, кроме самого себя, у него нет иного обоснования, кроме неудачи других. Мы - победители, потому что мы - лучшие. Мы лучшие, потому что мы - победители. Мы люди первого сорта и мы «этого достойны». Соответственно, все остальные - второй сорт, бракованный человеческий материал, «лузеры» изначально виноватые во всех своих бедах и недостойные успеха.

Существование «лузера» делает излишней и невозможной любую дискуссию не только о социальной справедливости, но и вообще о достоинствах и недостатках системы. Человек проигравший, оказавшийся на нижних ступенях социальной лестницы, должен винить только самого себя. В нем есть что-то такое, что делает его безнадежным. Это даже не кальвиновское предопределение (Бог так решил). Нет, здесь Бог ни при чем. В данной системе нет места Богу, даже если конкретные представители начальства будут ежедневно ходить в храм, креститься и ставить свечки. Бог ничего не решает, все получается как-то само собой. Если вам не повезло, ссылаться не на кого, надо винить только себя.

Социальный ген «лузерства» является чем-то неуловимым и мистическим, его нельзя ни описать, ни сформулировать. Он не может быть описан в категориях образованности и квалификации - большинство образованных людей и квалифицированных специалистов как раз оказались «лузерами». Но нельзя и утверждать обратное - ведь и среди победителей нашлись не одни только выходцы из партийной номенклатуры и бандиты.

Понятие «лузер» явно связано с другим не менее важным для 1990-х годов понятием - «совок». Но есть и разница (потому, собственно, в речи и появилось сразу два слова). Ведь «совок» предполагает приверженность человека определенной идеологии и системе ценностей. «Совок» это тот, кто живет в понятиях Советского Союза, испытывает по нему ностальгию и считает тогдашнюю жизнь правильной. Напротив «лузер» может быть настроен совершенно антисоветски. Он обязательно, как и все его коллеги по научно-исследовательскому институту, ходил на демократические митинги и требовал немедленного введения рынка, он мечтал о капитализме. Он мог быть участником шахтерского движения, потрясшего идеологический фундамент советской системы, претендовавшей на роль выразителя интересов рабочего класса. Он мог быть убежденным западником, потратившим всю свою жизнь на тайное изучение и осмысление преимуществ буржуазного строя. Но почему-то успех при капитализме достался не ему, а партийному начальнику, известному в недавнем прошлом своей ортодоксальной верностью советским идеям и непробиваемой тупостью.

Почему? Потому, что одни «вписались в рынок», другие нет. Как так вышло? Не надо задавать лишних вопросов. Никаких «почему» не существует. Есть данность, прекрасно описанная в анекдоте еще советского времени. Американца, поляка и русского спрашивают о том, почему в СССР дефицит мяса. Американец уточняет: «А что такое дефицит?» Поляк пытается вспомнить, что такое мясо. А русский недоумевает: что такое «почему»?

«Лузер» - он «лузер» и есть. И никаких «почему».

Не надо, впрочем, думать, будто подобная идеология овладела только верхами общества, вызывая протест и возмущение низов. В том-то и дело, что она по-настоящему овладела массами, по крайней мере на определенном этапе нашей истории. Разумеется, низы общества отнюдь не испытывали восторга по поводу своих бедствий. Но отсюда совсем не следует, будто на своем уровне они не были заражены теми же идеями. Самый показательный пример можно обнаружить в недавнем социологическом исследовании «Левада-Центра», когда понятие «хорошей» работы трактовалось исключительно с точки зрения заработка. Если много платят, значит, работа «хорошая», если платят мало, значит «плохая».

Ясное дело, такая трактовка труда была услужливо подсказана респондентам социологами, «зашита» в текст и логику анкеты. Но показательно, что массового возражения или отказа от заполнения анкеты не последовало. Во всяком случае, мы об этом не знаем.

Если даже массы не согласились с оценкой себя как «лузеров», то они тем не менее приняли свойственное той же идеологии представление о самоценности и исключительно материальном смысле успеха. А это уже можно считать огромным достижением пропагандистов и идеологов.

И все же есть одно обстоятельство, постоянно разрушающее данную замечательную схему: успех и поражение в мире свободного рынка нестабильны. Победители и проигравшие постоянно меняются местами. И действия, сегодня оцениваемые как закономерно ведущие к победе, завтра оказываются рецептом катастрофы.

А с другой стороны, бездействие может оказаться правильной и эффективной стратегией, если ты бездействуешь, находясь в нужное время в нужном месте. Нынешний капитализм не случайно западные социологи сравнивают с казино. В успехах и поражениях личности не больше логики и заслуги, чем в выигрыше игрока в рулетку. Можно, конечно, не играть (позиция «лузера»), но и игрок может запросто оказаться разоренным.

В 1998 году крушение рубля стало первым примером социально-культурного шока, заставляющего людей резко изменить свои роли. Вы были убеждены, что ваши доходы, ваш новый статус и образ жизни - законное и правильное отражение вашего преимущества. Вы «вписались», вы доказали, что вы не «лузер». Вы рисковали и выигрывали. Но вдруг стряслось нечто далекое и непонятное. Упал какой-то тайский бат, случился азиатский финансовый кризис, и все ваши сбережения, ваша работа, ваши планы - все исчезло в один миг.

Если ваше поражение и победа - исключительно результат ваших достоинств, если система справедлива и правильна, награждая лучших, то как это могло произойти. Разве система сама не доказала вам на протяжении всех предыдущих лет, что вы лучший, что «вы этого достойны». А если так, то почему вдруг все рушится, и вы оказываетесь в одной компании с теми, кого считали безнадежными «неудачниками». И хуже того, некоторые из этих самых «неудачников» вдруг преуспевают, не сделав почти никаких усилий. Например, их предприятие, которое вчера еще дышало на ладан, вдруг резко набирает обороты. И рабочий или инженер, которому даже не хватало инициативы, чтобы сбежать на другое, более привлекательное место, поискать счастья в бизнесе или рискнуть переквалифицироваться в рэкетиры, внезапно обретает стабильный доход и уважение, в то время как его вчера преуспевавший собрат распродает последнее имущество, стремясь как-то выжить.

Шок 1998 года был очень полезным, но кратким. Вскоре его сменил экономический подъем. Культ успеха вернул себе господствующее положение. Термин «лузер» не исчез из нашего лексикона, хотя применять его стали немного более осторожно.

Тем не менее события 1998 года не прошли даром. В идеологическом плане они сыграли огромную роль, научив некоторое количество наших сограждан задавать вопрос «почему». Если у нас появилось некоторое подобие левого движения и левой интеллектуальной среды, то именно благодаря потрясению 1998 года. Если критическое мышление стало привлекательным для некоторого количества молодых людей, то благодарить за это надо дефолт и крах.

Впрочем, элиты извлекли собственные уроки из произошедшего. Они стали более лицемерными. Ведь лицемерие - это защитная реакция власти и элит перед лицом неблагоприятной реальности. Власть стала патриотичной. Служение обществу по-прежнему отвергается, но отсутствие обязательств перед народом компенсируется демонстративной лояльностью по отношению к государству. Чем более само государство ведет себя жестко и по-хамски, тем более искренен такой патриотизм, поскольку поведение власти полностью соответствует нормам поведения, принятым в самом обществе между вышестоящими и нижестоящими. В этом плане патриотизм русского хамства является куда более подлинным, чем его ханжеская западническая критика, - ведь ни сам критик, ни его слушатели совершенно не заинтересованы в том, чтобы самим, вне государственной системы изменить отношения между «верхними» и «нижними», они лишь требуют, чтобы государство перестало хамить лично им, оставляя за собой право хамского пренебрежения по адресу нижестоящей массы «лузеров».

Впрочем, само по себе хамство обрело черты респектабельности, сменив вызывающие красные пиджаки на элегантные костюмы (smart suites) от добротной фирмы. Успех стал более стильным, добротным и цивилизованным, что ничуть не изменило его отношения к неуспеху. Презрение и высокомерие стали частью стиля.

Единственное, чего не удалось добиться российским элитам, так это аристократизма. И не только потому, что нет у них громких титулов и красивых родословных, а потому что аристократический тип поведения предполагает хоть какую-то ответственность и какие-то обязательства. Аристократизм требует если не искреннего благородства, то хотя бы его более или менее убедительной имитации. Это уже слишком!

«Успешный человек» российского разлива благополучно прожил уходящее десятилетие, постаравшись забыть ужас 1998 года как кошмарный сон. Но неприятная социальная практика возвращается, не сном или фантазией, а очевидной и непреодолимой явью мирового хозяйственного кризиса.

Успех оборачивается очередной катастрофой. Правила игры вновь меняются.

И в этом есть глобальная историческая справедливость. По большому счету кризис - это всего лишь наказание за то, что одна часть общества имела наглость называть своих сограждан «лузерами», а другая - позволила себя так называть.

Михаил Харитонов

Долбаки

Анатомия неудачи

Мы с ней говорим только по телефону, но я ее вижу. Клеклая, убитая пергидролем прядь, рука на колене, во все лицо - страшное слово «опять». Нет, хуже - «снова». «Опять» - это повторение, а «снова» - когда вроде бы кончилось, вот уже совсем кончилось - и обратно началось. Сново-здорово.

- Ну потом мы еще посидели, и, в общем, я с ним поехала. Не знаю почему. Я думала, у нас что-то будет. А он позвонил друзьям, при мне, и говорит… - долгий, с соплями, всхлип.

Немолодая нетрезвая женщина звонит старому знакомому, чтобы он пожалел. Не утешил, ее нельзя утешить. Не выслушал - слушать там уже давно нечего. Пожалел. Она тянет из меня эту жалость, я и ее вижу - тонкая, липкая ниточка клейкого вещества. С каждым разом ниточка все тоньше.

Мне жаль тех, кто ее окружает. Но я ее все-таки слушаю. Это все-таки лучше, чем телефон доверия.

- А потом мне стала мама названивать, мы с ней поругались, ну как обычно, и мне некуда было деться, понимаешь, некуда…

Она не шлюха, нет. Она вообще, кажется, не очень интересуется своим телом, в том числе и в этом смысле. Она просто регулярно влипает в каких-то мужиков, всегда плохих, причем и влипает как-то так плохо, криво, скверно, обязательно с какими-нибудь малоаппетитными деталями и эпизодами.

Это стоило ей семьи, работы по специальности, просто хорошей работы, теперь ей предложили в супермаркет, консультантом по продажам, ну, типа продавцом, в общем-то, деньги смешные, думает.

- Я дура, да? Я дура? Я слабо… слабо… характерная? - слово выговаривается с трудом.

Я хочу ей сказать, что она живет неправильно и делает глупости. Но она сама это знает, без меня. Ей не нужны мои советы, ей вообще не нужно ничего полезного. Ей нужно, чтобы ее жалели, хоть чуточку.

***

«Неудачник» - слово русское, щадящее. Подразумевается, что человеку все время не везет, по каким-то внешним, в общем-то, причинам. Человек-то, может, и хороший, вот только не фартит ему.

«Лузер» - слово более широкое по смыслу, но и более жесткое. По смыслу, это не столько невезунчик, сколько человек, систематически проигрывающий, и при этом вызывающий презрение. Не столько самим фактом проигрыша, сколько чем-то другим.

Проиграть можно по разным причинам. Самая величественная - взяться за непосильное и изнемочь в борьбе, свершив возможное и невозможное. Это вызывает уважение даже у врагов. Можно ли считать неудачником, скажем, Наполеона после Ватерлоо? Нет, не получается. Великий человек и в поражении велик. Посягнувший на небывалое и павший - фигура трагическая, но почтенная. Даже если это крайне неприятный человек. Возьмем, скажем, не Наполеона, а Гитлера, - он кто угодно, но не лузер. И дело тут не в размахе. Человек, повелевающий армиями, не может считаться ничтожным по определению? Да легко. Возьмем, например, господина Керенского, диктатора российского. Он, пусть и недолго, управлял великой страной. В отличие от того же Гитлера, выжил - и прожил долгую, не слишком напряженную жизнь. Легко, можно сказать, отделался. И его все дружно считают неудачником. Причем без особенных даже усилий советской пропаганды - та в основном занималась очернением фигуры Николая Второго, в чем и преуспела.

Дальше - «мог выиграть, но не вышло». Сочетание неблагоприятных обстоятельств, плохие звезды, банальное невезение. Во всем есть элемент случайности, кому-то выпадает и решка. Это тоже понятно и особенных вопросов не вызывает.

Бывает, что человек в проигрыше виноват. Например, не рассчитал сил или не умеет играть в данную игру. Тут отношение жестче - не умеешь, не берись, и все такое. В таких ситуациях поражение воспринимается как полезный и заслуженный урок. Вдругорядь будешь умнее, парень. Если поражение такое, что после него остается труп, - то же самое: что поделать, он был сам виноват. Нечего, типа, было задираться в баре, где пьют каратисты.

Но даже в этом случае происходящее, при всей его комичности, вызывает нечто вроде сочувственного интереса - ишь ты, без шансов, а полез. Может, в человеке гордость была какая. Или мечта. Это заслуживает хотя бы капелюшечки сочувствия.

А вот теперь мы подходим к главному. К ситуациям, когда проигравшего не просто не жаль, а ну вот совсем, ни капельки.

Презренными причинами неудачи считаются глупость и лень, а в особенности их сочетание - лень по глупости и глупость как лень ума.

Первое обычно выражается в том, что человек не чешется, когда надо чесаться, или занимается ерундой, забывая о важном. Все это суммируется в обидных словах «провафлил» или «прощелкал». Есть и другие, более обидные.

Провафлить, как известно, можно все что угодно, начиная со счастливой случайности и кончая верняком, который сам прет в руки. Я, например, знавал человека, который имел шанс попасть в ельцинскую команду, еще на самой заре. Так уж получилось, что товарища представили дорогому Борису Николаевичу, и он ему понравился. Получив приглашение явиться завтра в десять, товарищ на радостях решил погулять, погудеть - и наутро банально проспал. Так он не стал ни олигархом, ни хотя бы министром - а это был как раз тот момент, когда туда брали.

Теперь о втором. Лень ума - это не совсем глупость, это именно что нежелание припрячь мозги и вообще утрудить себя рассуждением или сложным действием. Выражается это в небрежности, попытках сделать что-то кое-как, на фу-фу, на «и так сойдет». Последствия бывают самые разрушительные, особенно если они усугубляются другим пакостным свойством - во что бы то ни стало перекладывать свои ошибки на других.

Опять же, из личного: помню одну барышню, у которой была китайская ваза - настоящая, древняя, досталась от прабабушки. Вазу она берегла, сдувала пылинки, и даже не завела кота - хотя очень хотела, - потому что боялась, что животное уронит драгоценность. Ваза стояла у нее в изголовье кровати. Однажды она зачем-то прижала ее основанием листочек с телефоном. Проснувшись, решила позвонить. Вставать и приподнимать вазу было лень, и она просто потянула за листочек. Ваза, что называется, поехала - и грохнулась. Как обычно в таких случаях бывает - вдребезину. Барышня - после тяжелой, продолжительной истерики - решила, что виноват мужчина, которому она собиралась позвонить (и за которого вообще-то собиралась замуж). После чего начала вести себя по отношению к нему так, что они довольно скоро расстались - в чем барышня, опять же, усмотрела крах жизни и по такому поводу пустилась во все тяжкие. Опустим окончание истории - оно неправдоподобно мелодраматично… Для сравнения - когда возлюбленный другой моей знакомой во время торопливых объятий умудрился задеть супницу севрского фарфора, с теми же последствиями, та хладнокровно заявила: «Посуда бьется к счастью, такая посуда - к особому счастью, да и вообще ты теперь после этого обязан на мне жениться». Поженились, кстати. Не знаю уж, как у них там сейчас, но свадьба была веселая.

Но и все вышеперечисленное - еще не предел. Окончательное падение - это когда человек отдает себе отчет в том, что делает глупость, и продолжает ее делать. Он знает, что все кончится плохо, но старается об этом не думать, потому что локальный выигрыш застит глаза.

Вот, пожалуйста, - чтобы понять, как это бывает. Мужчина чувствует нехорошую боль в животе. Скорее всего, это аппендицит. Дело происходит не в горах, где до ближайшего фельдшера - километры горных троп, а в столице нашей родины. Мужчина - не темный крестьянин и не безбашенный юнец, он солиден, в летах, знает жизнь. Итак, пузо болит и не проходит, и человек, в общем, подозревает, что засорился червеобразный отросток. Но - дружки как раз позвали бухнуть. И тут он вдруг решает, что живот-то вроде бы еще и терпит, а холодная водочка - вот она, пускает слезу, и селедочка жирненькая, и огурчики малосольные, и хлебушек, и сальце… ну как же так, как же пройти мимо такого неповторимого счастья. И он, вместо того чтобы вызвать «скорую» или своим ходом отправиться в больницу, идет к дружбанам бухать. Водка притупляет боль, вроде уже и хорошо, можно и еще стакашечку накатить, и хрум-хрум солененьким… А когда все-таки становится по-настоящему плохо - помогать становится уже как-то поздновато.

И ежели кто думает, что я преувеличиваю и такого не бывает - он очень ошибается. Описанная история - вполне реальная. Товарищ, правда, выжил, хотя и с большими приключениями: с потрохами у него-таки остались проблемы, кажется, до сих пор.

Разумеется, все и до этого считали его долбаком. Долбаком и неудачником. Потому что он так вел себя всегда и во всем. Понимая, что делает. Но все думая, что как-нибудь да пронесет. Или даже не думая - не думал же он, что аппендицит сам рассосется. И все-таки пошел к водочке и сельдям. Нет, не алкоголик. Просто долбак.

Это, конечно, мелкая бытовуха. Есть ведь и более величественные образы - например, библейские. Исав, продавший право первородства за чечевичную похлебку. Похлебка, наверное, была горячая, с парком. Причем, опять же, Исав понимал, что делал, - хотя, наверное, и рассчитывал как-нибудь потом выкрутиться.

Настоящий, закоренелый неудачник становится таковым, как правило, именно по этой причине. Он все понимает, но старается «не думать о плохом», «не концентрироваться на последствиях». Сейчас хорошо - и ладушки.

Подчеркну. Речь не идет о банальной беспечности и непредусмотрительности, когда человек честно и искренне забывает о чем-то. Беспечным людям часто везет, иногда необъяснимо - если они и в самом деле беспечны. Влюбленный может выскочить на улицу без шапки в лютый мороз, чтобы бежать к любимой, - и не заработает себе даже ангины, бывает. Впрочем, если и не повезет, беспечный, легкий человек отнесется к этому легко. Это та плата, которую он готов отдать миру за свою дивность, стрекозиность. Впрочем, у многих стрекоз на деле оказываются на диво крепкие тылы.

Для записного неудачника же такая стратегия - это сознательный выбор (пусть и включающий в себя отказ от осознания). Стратегия заведомо проигрышная, о чем ему отлично известно. Он просто не может удержаться - селедочка ну такая вся прям жирненькая, водочка ну такая холодненькая.

При этом неудачи он переживает очень тяжело. Они его крутят и колошматят, он непрерывно думает о них… для того, чтобы оправдать заранее дальнейшие неудачи, вполне предсказуемые. «Со мной всегда так», - говорит он, соблазняясь очередной селедочкой, копеечкой, золотцем для дураков.

Это свойство неудачника - вестись на мелкое блескучее дрянцо - знают и хорошо используют всякие жучилы и ловчилы. Ведь это неудачники пытаются выиграть у наперсточника, хотя тридцать три раза слышали и читали, что выиграть у наперсточника нельзя. Те же люди становились и становятся легкими жертвами любого мелкого мошенства и обмана, где предлагают что-то за ничего. Раньше именно их и называли «лохами». Сейчас это слово изменило значение - лохами называют всех, кто не может постоять за себя в столкновении с хорошо организованным злом. Поскольку же устоять против него в нынешних условиях может только другое хорошо организованное зло, то лохами считают всех, не причастных к организованной преступности, крупному бизнесу или госслужбе, этим трем столпам гееннским. Но раньше, при каком-никаком, но правопорядке, это было именно так. Лох - такой человек, который, как рыба, ведется на блесну. Что ж не половить человечков: рыболовы всегда найдутся.

Особенно же неудачник проигрывает, когда сам пытается принять участие в каком-нибудь обмане с выгодой для себя, - он-то всегда и выйдет крайним, на него повесят всех собак, он один окажется в дерьме, а все остальные в белом. Необязательно в результате кидалова и разводилова - тут уж заботится мать-судьбинушка.

Например, мне рассказывали про человека, который в девяностые годы работал в бригаде, изготовлявшей фальшивое мумие, - тогда была дикая мода на «натуральное лечение». Он провел лето, мешая в грязном корыте смолу со всяким дерьмом и упаковывая получившееся варево в коробочки. Каждая коробочка имела «сертификат», который изготавливался на игольчатом принтере и подписывался упаковщиком. Деньги за свою работу он получал регулярно и от греха подальше отсылал домой, старенькой маме. Когда он вернулся, счастливая мамочка сообщила сыну, что все потратила на чудесное лекарство от всех болезней и предъявила ему коробочку с этим самым мумием. Внутри он обнаружил бумажку с собственной подписью. «Круг замкнулся».

Или вот. Один товарищ, счастливо женатый - ну, относительно счастливо, но все-таки, - изменил супруге. Не по большой любви и даже не в приступе вседозволенности - просто потому, что была возможность. Не знаю уж, пользовался ли он каким предохранением, но, так или иначе, подцепил от бабенки венеру - не особенно едкую, почти незаметную, но уж точно не полезную. Заразил и жену, та не заметила совсем. Врачеваться, разумеется, не стал - чтобы не признаваться законной супруге в адюльтере. Через пять лет начались всякие нехорошие процессы в известном месте, и теперь у него проблемы не с женщинами, а с потенцией. Лечиться он не собирается - со своей бывшей половиной он разошелся, зато теперь живет в гражданском браке с какой-то бабцой, которую он побаивается, а признаваться в нехорошей болезни «стыдно». Конец истории еще не наступил, но виден как на ладони… Разумеется, человек старается «не думать о плохом». Я и сам узнал эту историю только потому, что оказался с ним за одним столом на выпивальном мероприятии, где, основательно набубенившись, он и вывалил на меня это постыдное признание. Я, кстати, совершенно не удивился - про товарища было давно известно, что он долбак и неудачник.

Именно это - заведомо неправильное поведение во вполне ясных обстоятельствах - люди обычно и не прощают другим людям. Человек, с упорством, достойным лучшего применения, продолжает делать вещи, заведомо ведущие в задницу и только в нее одну, почему-то считая, что это сойдет с рук или даже даст какой-то положительный результат.

Иногда кажется, что людям это даже нравится. Что они этого хотят - попасть в задницу.

Это отчасти верно. Успех - это достижение какой-то цели. Мы часто ставим перед собой цели, которых на самом деле не хотим достигать. Они нам навязаны - семьей, окружением, телевизором, чертом лысым. На самом деле мы всего этого не хотим. Мы хотим чего-то другого, причем сами не знаем, чего, а признаться боимся. И тогда на ровном месте начинается всяческая долбанутость - потому что в голове намертво сцепилось «надо» и «не хочу». «Не хочу» обычно действует в тылу сознания партизанскими методами, и пока сознание разворачивает полки навстречу проблеме, тараканы в голове подрывают коммуникации, сводят с рельс поезда с вниманием и сообразительностью, взрывают мосты железных силлогизмов, и вообще.

Поскольку же с саботажем такого рода бороться практически невозможно, а договариваться с собой люди не умеют, получается то, что получается.

***

- Привет, это я. Как дела?

- Так все. Лилька звонила только что.

- У нее все так же?

- Все так же.

- Не понимаю. Умная баба… Она в группе самая крутая была. Помнишь, зачет Петровичу сдавали, она с первого раза сдала, единственная. Не понимаю я такого дауншифтинга.

- Проехали. У тебя как?

- Сейчас вот готовлю доклад по перспективам развития отрасли, там все получается очень круто… Знаешь, Миш, меня это на самом деле все задолбало со страшной силой. Слышь, я чего тебе звоню? У тебя нет телефончика Рубена? Ну, который, помнишь, мы с ним в той забегаловке сидели… У меня к нему предложение есть. Деловое.

- Телефончик есть. Но учти - он пьет.

- Синячит?

- Нет. Просто пьет. И ему ничего не интересно. Хотя, позвони, конечно. Записывай.

- Эсэмеской пришли. Спасибо, Миш. Я побегу, ладно?

Юрий Сапрыкин

Дыхание масс

Как страшно быть теленачальником

Вчера под утро мне приснился Константин Львович Эрнст. Продюсер Первого сидел у меня на кухне (в точности по тексту белогорячечной песни Высоцкого: «Пускай я проникся, в квартиру зайду, глядь - дома Никсон и Жорж Помпиду»). Мы пили вино, Эрнст травил байки из телевизионной жизни, в окно светило солнце, все было неестественно мирно - пока я не отвлекся, откупоривая очередную бутылку, и Константин Львович не перешел в наступление: «Слушай, тут вот какое дело. Мы выпускаем в прокат фильм „Стиляги“, это будет главный новогодний хит. Давай что-нибудь сделаем в журнале „Афиша“ - обложку там, материал полос на двадцать?»

Сон вышел не таким абсурдным, каким казался в начале, - как Константин Львович умеет уговаривать, мне известно еще по «Дозорам». Мне отчего-то кажется, что в эти зябкие стылые дни Эрнсту тоже снится фильм «Стиляги», и он искренне желает ему успеха, и готов ради этого пить вино на чужих кухнях с малознакомыми людьми, - даром что он «Стиляг» не придумал, не снял и даже не спродюсировал, просто волею провидения принял участие, так сказать, в их прокатной судьбе. Абсурдность этой достоверно-сонной ситуации лишь в том, что о фильме «Стиляги» радеет человек, 15 лет назад рассказывавший по тогдашнему Первому каналу про Гензбура, Годара и Фассбиндера; он даже сам изображал на экране Райнера Вернера, с его похмельной небритостью, как сейчас помню, под песню Коэна Dance Me To The End Of Love. «Хотя мне наплевать на мой имидж, и я не боюсь предстать на телеэкране в роли наркомана и гомосексуалиста, постельные сцены я все же смягчил», - признавался тогдашний Эрнст в интервью тогдашнему «Коммерсанту».

Точно так же, как за каждым крупным состоянием стоит преступление, за каждым большим телевизионным успехом - осколки несбывшихся надежд, смутное осознание того, что ты приходил в профессию не за этим. Юношеским мечтам вообще свойственно сбываться предельно криволинейным образом, но в сфере ТВ это происходит с особым цинизмом: поскреби любого медийного монстра, обнаружишь наивного доброго юношу, мечтавшего бороться против неправды, просвещать тьму невежества и рассказывать народу про любимую группу «Зоопарк». Только гипертрофированной социальной адаптивностью можно объяснить совершенно искреннюю веру этих людей, что делать передачи про тайную секту лесбиянок-крысоедов ничуть не хуже, чем передачи про академика Сахарова, и вообще, что каждому времени свои ордена. Даже самые одиозные персонажи, вроде черного рыцаря НТВ Кулистикова, обладают вполне прекраснодушной биографией: обозреватель перестроечного «Нового времени», продюсер программы «Либерти лайф» на радио «Свобода», начальник службы информации в звездные киселевско-парфеновские годы НТВ. Этот же самый человек говорит сейчас в интервью «Коммерсанту»: «Окрестные племена гастарбайтеров выучат русский только за то, что им разговаривал Галкин. Телеартист посильнее Ильича. Тот с последышами разъял империю - Галкин у телеэкранов воссоединил ее». Как пел еще один любимый исполнитель нынешнего теленачальства, - того ли ты ждал, того ли ты ждал?

Судьба человеческая вообще полна скорбей, но судьбы людей, добившихся, извините, успеха (не обязательно материального) в электронных, простите, СМИ - это прямая иллюстрация механизмов кармического возмездия. Почему ни один из коллективов той или иной степени блестящести не протянул больше 5 лет? Почему людей, которые вместе выпивали, спали, думали об одном и том же и дышали в такт, неизбежно разбрасывает так, что у них потом едва хватает сил здороваться друг с другом при встрече? Вдохновенные взглядовские юноши, строившие на руинах системы телевидение с человеческим лицом, - где они, что они? Снимают непрерывные шоу с фигуристами-дилетантами, модерируют споры митрополита и маршала об исторической роли И. В. Сталина, управляют православным телеканалом, ведут радиопередачу, посвященную деталям обмундирования вермахта, иных уж нет. Трудовому коллективу «гусинского» НТВ судьба не дала даже возможности геройски уйти на дно, не сдаваясь врагу, - им пришлось пережить коллективный позор «спора хозяйствующих субъектов», взаимные свары в прямом эфире, последующее совсем уж бесславное переселение на ТВ-6. Многим success stories последних лет - книжке ли Парфенова, или феерическим утренним радиошоу Доренко, мы обязаны только тем, что однажды для этих людей не осталось места на ТВ. Как сказал когда-то А. К. Троицкий о Валдисе Пельше: «Он перестал появляться в телевизоре и теперь значительно лучше выглядит».

Но вернемся к Эрнсту - про него принято шутить, что он-де «перешел на темную сторону силы»; на самом деле, Эрнст (Пельш, Любимов, Галкин и т. д.) не делал никакого сознательного выбора, на их месте аналогичную метаморфозу претерпел бы каждый, кого догадал Бог оказаться на ТВ с умом и талантом. Ты приносишь туда все свои способности и иллюзии, а тебе говорят: ОК, передача про Гензбура - это здорово, но мы же работаем не для вас и для ваших друзей, давайте попробуем сделать так же качественно, но для чуть более массовой аудитории. И ты делаешь, и у тебя получается, и ты ловишь кайф от своего профессионализма, и от того, как ловко ты изживаешь интеллигентские комплексы, смотри-ка, оказывается, я не только про Гензбура могу, но и «Поле чудес» у меня получается, и здорово ведь получается. А дальше ты вдруг начинаешь чувствовать дыхание масс, и тебе становится интересно, - а как его можно еще раскачать, завести, как попасть в то, чего ждет этот огромный невидимый стадион, сам того не понимая? «В этом есть что-то такое, чем меняют мир», - пел когда-то, имея в виду музыку, рок, Константин Кинчев; рискну предположить, что в производстве какой-нибудь сверхуспешной «Фабрики звезд» рок-н-ролла, драйва, слепой нерассуждающей силы, что тащит тебя, как прибойная волна, - ну никак не меньше, чем в концерте группы «Алиса». Дураки, кто считает, что все это из-за денег. А дальше ты подсаживаешься на этот драйв, и тебе хочется раскачать толпу сильнее, чем вчера, и сильнее, чем удается друзьям-конкурентам, и тебе уже мало тех средств, которыми ты привык пользоваться - нужно разогнать звук до тысячи киловатт, пустить дым, включить лазеры, снять кино, запустить его по всем экранам в каждом городе, и наделать книжек по его мотивам, и запустить на радио его саундтрек, и закольцевать все это перекрестным кросс-брэндингом, и дубасить по всем органам чувств, со всех сторон, пока не останется ничего, кроме вечно разгоняющейся волны драйва. За кувыркания в этой сокрушительной волне, как прекрасно известно исполнителям музыки рок, приходится платить, без скидок, чаще всего собственной судьбой. И нужно обладать умом и сообразительностью Константина Львовича Э., чтобы на самом гребне волны вдруг начать говорить - как он это делает в последних интервью, - что нынешний язык телевидения себя исчерпал; это все равно как если б Кинчев посреди концерта оборвал бы песню «Мы вместе» на полуслове и пустился бы играть фри-джаз.

И кажется, что у Константина Э., в отличие от Константина К., этот трюк как раз мог бы получиться.

Автор - редакционный директор журнала «Афиша».

Евгения Пищикова

Фигура

Толстая женщина: победительница или проигравшая?

I.

Нью- йоркская журналистка Лесли Ламберт неделю прожила «в теле толстой женщины», для чего ей понадобилось напялить на себя «жировой костюм». Костюм специально для нее смастерил бродвейский художник по спецэффектам Ричард Тоткус, набив силиконовый скафандр «тем же материалом, из какого делают фильтры для кондиционеров». Получилось очень натурально, и сухощавая жилистая Ламберт превратилась в толстую Ламберт. Ну, естественно, за щеки ей ваты насовывали. Зачем, собственно говоря, милая Лесли затруднялась сама и затрудняла великого Тоткуса -не совсем понятно.

В Америке 62 % женщин имеют избыточный вес - неужели не нашлось в Нью-Йорке ни одной толстой журналистки? Скорей всего, нужен был чистый взгляд со стороны, взгляд горячего сердцем правозащитника, внезапно почувствовавшего себя частью угнетаемого народца. Нужно было переодевание!

Ведь и традиция подобных благородных маскарадов наличествует: есть же прекрасный тип английских и американских дам-путешественниц, которые верблюдом готовы прикинуться, только бы совершить благодеяние. Тип мисс Розали Симмс-Пибити из сарояновской «Человеческой комедии» (лошадиные зубы, пенсне, пятьдесят честно прожитых лет), которая во время своих миссионерских вояжей переодевалась то туземной албанской девушкой, то египетским ребенком, то юной эльзасской молочницей.

Так или иначе, Лесли Ламберт облеклась в «жировой костюм» и тотчас почувствовала гнев.

«Я осознала, - пишет она, - что наше общество ненавидит тучных людей, у нас существует предубеждение против толстяков, которое во многом соответствует расизму и религиозной нетерпимости». Далее следуют подробности, леденящие душу.

«Я в первый раз еду на такси в своем новом виде. Похоже, водитель надо мной усмехнулся»; «Забираю детей из школы. Дети говорят, чтобы по дороге я шла отдельно от них» (а детям-то по попе бы надавать. - Е. П.); «Один редактор заметил, что в жировом костюме мои движения кажутся ему более агрессивными»; «Две женщины дошли до того, что откровенно смотрят на меня и шепчутся»; «По дороге домой, я купила десять пончиков. Один съела в поезде. Почему людям противно смотреть, как полный человек ест? Я не обращаю внимания на хмурые взгляды. Я хочу есть». Наконец, катарсис: «Ну ладно, пусть я толстая, зато я мыслящее существо. Я готова поспорить, что среди вас, посетителей ресторана, есть наркоманы, воры, люди, изменяющие своим супругам, плохие родители. Хотела бы я, чтобы ваши недостатки были так же явно видны, как нестандартный размер моего тела (между прочим, многие врачи считают это генетической проблемой, а не слабостью воли). Я отказываюсь от десерта и ухожу». И - завершение маскарада: «Меня провожают заигрывающими взглядами те же самые мужчины, которые до этого смотрели на меня презрительно. А я думаю о том, что полным людям нужно обязательно ощутить свою полноценность. И о том, что мне (о добрая журналистка, готовая разделить позор вместе со своими героями! - Е. П.) нужно собрать всю свою волю и отказаться от десерта».

Уф. Ну, слава богу, отмучилась политкорректнейшая Лесли. Политкаторжанка Лесли. Миссия ее выполнена, выводы очевидны - толщина является преступлением, поскольку наглядно свидетельствует о слабости воли. Слабость воли - предосудительна. Она предвестница жизненной неудачи. Человек виновен в том, что он толст. Это невеликий, но стыдный грех, достойный легкого, однако вполне ощутимого презрения. Грешнику нужно попенять за дела его, но каким-то образом и защитить от всеобщего неодобрения. Вот это - «и попенять, и позащищать» - одна из самых прелестных американских идеологических находок. Что-то вроде того: «Ты не мог бы послать его как-нибудь помягче?» «Конечно, конечно. Пошли вы на хюй!»

Перед нами, так скажем, современный западный взгляд на толстую женщину. Даже не гламурный. Это взгляд просвещенного (поскольку-постольку) человека, разделяющего господствующие в обществе культурные и социальные традиции. А что же отечественный взгляд?

Тут свои клише: «Российские ОТЖ (очень толстые женщины) довольно скромны, застенчивы и добродушны. Заграничные, судя по голливудским блокбастерам и романам Стивена Кинга, - настоящие злобные мегеры в цветастых шортах и чудовищных обтягивающих топах» (Лиля Калаус, «Записки ОТЖ»).

Суждение «понимающего» мужчины-оригинала: «Я люблю толстых женщин. И жена у меня толстая. А с худыми женщинами жить тяжелее, вы знаете… Они нервные. А я сам нервный. Поэтому мне нужен покой: чтобы я пришел домой - как на зеленую травку сел. Но покой может быть только с толстыми женщинами. У нас в деревне Перемилово все женщины толстые, от них спокойствием веет, а мужики все худые. И пропитые» (из интервью с художником Владимиром Любаровым).

Наконец: «У толстой женщины обязательно есть большая грудь, скрывающая большое горячее сердце (ошибаетесь, глупые гаеры. - Е. П.). Толстая женщина умеет хорошо готовить и не тонет даже в пресной воде. Она мягкая и просторная, зимой подберет, согреет, спрячет за пазуху, а в летнюю жару в ее тени можно отдыхать, как под зонтиком» (сетевой юмор, очень смешной).

То есть, в отечественной традиции как бы нет холодного, разящего осуждения толстухи (где твоя сила воли, тетка?), а есть констатация печального факта - вот дождик, вот несжатая полоска, вот толстая баба. Она добрая, хорошая, спокойная. У нее мало личных желаний, поэтому с ней жить легче (ошибаетесь, глупые гаеры. - Е. П.).

Вообще же о толстых женщинах пишут редко, а меж тем - нас большинство. Невротической Лесли в «жировом костюме» казалось, что на нее все смотрят, да усмехаются, а всякая толстая дама знает, что никто на нее не смотрит. Полнота - это невидимость. Даже литература, великая классическая литература, обсудившая все уровни ненормальности, не-нормы, особо-то толстой женщиной не интересуется. Ну, лирическая героиня полновесной не может быть по определению… Что нам остается? Бандерша, сквалыжная мать семейства, диккенсовская старуха? Но, правда, правда-то где? Где тип?

Княгиня Мягкая у Толстого. Трогательные воспоминания Набокова о швейцарской своей гувернантке Mademoiselle: «Когда, бывало, две дамы плыли одна навстречу другой на широкой аллее парка и безмолвно разминались - Надежда Ильинична с лопухом, пришпиленным ради свежести к волосам, а Mademoiselle под муаровым зонтиком, обе в кушачках и объемистых юбках, которые ритмично со стороны на сторону мели подолами по песку, они очень напоминали те два пузатых электрических вагона, которые так однообразно и невозмутимо расходились посреди ледяной пустыни Невы. „Я сильфида по сравнению с этим чудовищем“, - презрительно говаривала Mademoiselle». О, вспомнила! Только певцы буржуазного образа жизни, энциклопедисты буржуазии, писали о толстых дамах всерьез. Буржуазный образ жизни вовсе не всегда влек дам к худобе и голодному блеску в глазах, начиналось-то все с другого. Филипп Эрия, знаменитейший автор семейных буржуазных романов, писал: «Теодорине Буссардель было сорок с лишним лет. Фигура ее расплылась, как у многих женщин критического возраста в ее кругу. Материнство, изобильные долгие трапезы, характер тогдашних женских мод, а может быть, и привычки, порожденные богатством, оцепенение в атмосфере благоденствия превращали жен буржуа в эту пору их жизни в грузные медлительные существа с тучным телом. Они не употребляли ни кремов, ни пудры; считалось, что к притираниям прибегают только распутницы. В молодости они все отличались друг от друга цветом волос, цветом лица, большей или меньшей красотой, живостью и своим характером, а лет через двадцать все становились схожи между собой. И только годам к шестидесяти, потеряв свою толщину, делались приятными старушками. Это временное безобразие, которого они, видимо, не боялись, как будто служило подтверждением того обстоятельства, что в их среде на девушках женились не из-за суетного внешнего очарования и что жизнь женщины в буржуазном кругу не кончалась, как в высшем свете, у рокового предела в тридцать лет».

Да ведь и нынче - как наглядно иной раз различаются девицы из буржуазной семьи и девушки-субретки! Вот в очередь ведут программу «Спокойной ночи, малыши!» Анна Михалкова и Оксана Федорова. Можно ли представить себе двух более различных по умонастроению и укладу дам, нежели тетя Аня и тетя Оксана?

Тетя Аня - представительница большой и знаменитой семьи Михалковых-Кончаловских, семьи, давшей начало новому российскому барству. Анна Михалкова тяжеловата, но, безусловно, хороша - такого рода женщины вызывают интерес и почтительное любование именно потому, что на них лежит печать богатой, добродетельной жизни. Тут опять же что-то от Эриа, от его идеи французской буржуазности: девушки из хорошей семьи не должны быть вызывающе хороши, это излишество. Красота - оружие бедных.

А вот худая «здоровой худобой породистой гончей», псковская красотка Оксана Федорова, победительница конкурса «Мисс Вселенная», как раз сияет бедной, беззаконной прелестью. Той самой, при встрече с которой наша Анна по всем мыслимым моралистическим канонам должна была бы подобрать юбки, чтобы случайно не коснуться парии.

Какое утешение, какая защита брезжит в этой концепции урожденной буржуазности! Но - время прошло. «Мясо - еда бедных», - как сказала мне однажды новообращенная буржуазка. Подумала, и добавила: «И вообще еда - она для бедных». Дама имела ввиду, что у богатых есть значительно более тонкие удовольствия. Вместе с настроением времени поменялся и общепринятый взгляд на толстую женщину.

II.

Итак, толстая женщина - неудачница. Юная красавица - удачница, и толстухе нет места на празднике жизни. Иди вон, корова, живот не растряси. Чего лезешь в бутик, чехлы для танков в другом магазине.

Мужчина должен (сообразно победительной жизненной философии) увеличиваться, укрупняться - наращивать либо объемы производства, либо мускулы, либо член. А женщина должна уменьшаться, стремиться к прозрачности. В идеале от женщины вообще не должно ничего оставаться, кроме больших сисек и больших добрых глаз.

Таков общепринятый взгляд на вещи, такова логика красоты и успеха.

Но есть ведь еще и логика жизни.

Толстая сорокалетняя женщина в России - символ власти. Ну, пусть не именно сорокалетняя - так скажем, от тридцати до пятидесяти с лишком. Лилия полевая в центнер весом, она и губернаторша, и председательница думского комитета, и чиновница. Бизнесвумен или так, средней руки, предпринимательница. Она и воспитательница в детском саду, и учительница, и завуч, и преподавательница в вузе. Главный бухгалтер, опытный продавец, коридорная в гостинице. Иной раз и офисная начальница, и пиарщица, и журналистка. Свекровь, наконец, теща. Известнейший же тип - сдобная подбористая дама с крутыми боками, с утрамбованным в приличный костюм животом, с добрым круглым лицом и беспощадными глазами.

И самая страшная власть, конечно, у воспитательниц детского сада и учительниц младших классов - эти такое могут с ребенком сотворить (и именно, верите ли, с мальчиком), что всю жизнь потом не расхлебаешь. Власть над ребенком - особая история.

Так кто же на самом деле толстая женщина - победительница или неудачница?

На этот счет у меня имеется своя собственная теория.

Толстая женщина - неудачница, если она, потолстев, остается женщиной, пытается играться в трепетные и страстные женские игры. И, напротив того, удачница и героиня - та дама, которая женщину в себе уничтожает. Не пытается заниматься собственной фигурой, а сама становится властной ФИГУРОЙ.

Помните ли у Гайдара, в прекрасной книжке «Тимур и его команда», хулигана Фигуру, который помимо всего прочего, виртуозно складывал фигу?

Так вот если женщина всем своим внутренним укладом, всем своим бытом, всем своим обновленным мировоззрением показывает фигу плотской женской жизни и мужскому миру, это ее победа. В противном случае - сельдерей и слезы.

Почему веет спокойствием от толстой женщины для художника Любарова? Потому что половая война для толстой женщины закончена. Мужчина более не враг и не объект желания. Он - объект жалости и заботы. НАСТОЯЩАЯ толстая женщина выбирает три главных пути новой, отделенной от пола жизни. Это путь власти, разума или материнства. Материнство - особая и наиболее интересная (потому что наиболее часто встречающаяся) ветвь новой жизни толстой женщины, тем более что смыкается с ветвью власти. Так, моя подруга однажды мне говорила: «Я никак не могла понять, почему я не могу победить свекровь. Казалось бы, она женщина, и я женщина. И я более полноценная (что она не может не признать) - более молодая, красивая, живущая в любви. И вдруг я поняла: моя свекровь - не женщина. Она - Мать. Об нее можно биться, как о бетонную стену».

Третий пол давно уже стал реальностью России. В нашей стране живут не только мужчины и женщины, живут еще великие толстые жены. Как бы нас обозвать? Тетки, бабищи, дамы?

Остановлюсь, пожалуй, на «дамах» - пока не придумается ничего лучшего.

Попытаюсь создать методологию «уничтожения в себе женщины». Поговорим об одежде - она штука разоблачающая, жизнь тела накрепко связана с вещевой культурой.

Принято считать, что «внутри самих женщин давно уже появился обобщенный мужчина-соглядатай, который оценивает женщину как телесное существо», и, соответственно, влияет как на женскую самооценку, так и на ее выбор «скрывающей - показывающей», дразнящей одежды. Так вот, для начала нужно убить в себе мужчину-соглядатая. Этот шпион Гадюкин убивается легко и с удовольствием: не нравится, и не надо. Далее следует уничтожить в себе страх «чуждого взгляда», так измучивший невротичку Лесли Ламберт. Только худые женщины живут внешней оценкой - толстая женщина свободна. Вы только представьте себе: закричать «Свободна, свободна!» - и поскакать по улице. Уже какая радость! При чем тут дефицит силы воли - я напрягаю всю свою силу воли, чтобы только не сесть на диету. Все, что есть здорового в мире, призывает меня к похуданию. Но, господа, а чего в мировом жизнеустройстве здорового? Мужчине, чтобы стать сторонним наблюдателем, нужно как минимум уйти в лес. А женщине достаточно потолстеть.

По тому, какую одежду избирает для себя толстая женщина, понятно, к какому типу самостийности (разум, власть, материнство) она тяготеет.

Вот Джон Харви (кембриджский профессор, автор книги «Романисты Викторианской эпохи и их иллюстраторы») обсуждает известную гравюру «Бо Браммел с герцогиней Ратленд в бальном зале Олмакса в 1815 году». Мы смотрим на гравюру, и что же мы видим? Перед нами - отчаянный модник и отчаянная модница. Костюмы их доведены до фриковского края изящества, так что все их помыслы видны, а все желания - обнажены. У Бо - донельзя обтягивающие панталоны и утяжеленный, «псевдоатлетический» верх (накладные плечи, двойные лацканы). Герцогиня с обнаженными руками, в декольтированном до последней откровенности платье. Затянута в корсет, как оса; юбка пышней некуда.

«Можно задуматься о том, - пишет Джон Харви, - не разделена ли задача показа тела напополам - мужчины надевают панталоны в облипку, т. е. открывают нижнюю часть тела. Женщины же - наоборот, верхнюю. „Оголенный“ верх или „оголенный“ низ - важный момент в разделении полов». Прекрасно. Но у нас-то, толстушек, нет верха и низа. Нет разделения. Нет пояса. Толстая женщина как бы самой судьбой выведена за пределы пола. Полные женщины, сохранившие талию, - совершенно особый и как раз очень женский тип. Скорее средиземноморский (в наших широтах - армянский). Тип трактирщицы Гольдони. Это как раз чрезвычайно кокетливые женщины, даже немного карикатурные «суперженщины». Наша же, русская полнота - равнина без верха и низа. Можем одеться и «по мужскому», и по «женскому типу».

Властные дамы предпочитают подчеркнуто мужской. Г-жа Пугачева донельзя обнажает низ, ноги, а верху придает избыточную пышность.

Все эти властные русские барыни, дай только волю, со временем обзаводятся усами и свитой из мальчиков-эфебов.

Но и толстые женщины - интеллектуалки (выбравшие жизнь разума) тоже ведь одевается, как мужчины. Только по-другому.

Еще из Харви: «Несомненно, мужчины считали, что именно они олицетворяют разум (в то время как женщины любимы за свое тело), и длинные мантии священнослужителей, преподавателей и юристов воспринимаются как одежда Разума. Мантии купцов и принцев, из другого материала, с меховой подкладкой опять таки олицетворяли собой разум, по крайней мере - проницательность, предусмотрительность, авторитет».

Дамы, подчеркивающие, что они отказались от дамских глупостей во имя разума, как раз и одевается во что-то чрезвычайно напоминающее мантии - в разнообразного вида хламиды, под которыми обязательно брюки.

Только женщина-мать (в просторечии - тетка) носит юбку и кофту. И толстая чиновница выбирает свою властную одежду - костюм с золотыми пуговицами, похожий на мундир.

***

Ну что ж, стройную женщину несет по реке жизни бурное мужское слюнотечение. А «дама», «тетка» плывет сама. Спорит ли она (хотя бы вчуже, для развлечения, внутри себя) с массовой культурой, с обобщенным мужчиной?

Не слишком-то. Естественно, я неоднократно слышала от своих подруг, таких же свободолюбивых дам, как и я сама, о том, что неплохо бы придумать параметры идеального мужчины, мужские «90-60-90».

Мы уж и придумывали эти параметры года три назад. Считается, что размер ХХL (приблизительно пятьдесят четвертый) и есть искомый стандарт. Порукой тому и название известного мужского журнала. Большой размер - благо для мужчины; тем более что речь идет, разумеется, о развороте плеч, о высоком росте, о прекрасной спортивной ВЕЛИЧИНЕ. Месть, однако, должна быть хоть сколько-нибудь изощренной. 112-80-25 - вот какие следует учредить параметры. Сто двенадцать - плечи; восемьдесят - бедра; и двадцать пять - сами понимаете что.

Спорные, безусловно, спорные антропометрические данные. Можно даже сказать, в них заложены излишние дамские ожидания. Пожалуй, не соглашусь. Мы-то ничего особенного и не ждем. Нам-то все равно не обломится. Но подумайте, «90-60-90» - недостижимая мечта для огромного количества женщин, живущих на земле. Уж скоро полвека нам рассказывают, что если кушать брокколи и ходить в спортивный зал, жизнь наладится. Надо только напрячь силу воли! Хотелось бы, чтобы и мужчины поняли, что жребий и сила воли - не одно и то же.

* ОБРАЗЫ *

Максим Семеляк

Нежим свои провалы

Случай из жизни Тараса

Первый раз в жизни меня назвали лузером лет тринадцать назад. Мой товарищ Казаков А. Г. предложил тогда поучаствовать в очередной негоции по снабжению средних общеобразовательных школ тетрадками. Нужно было ездить по этим самым школам, договариваться с не самыми приятными людьми о поставках и зарабатывать на этом предположительно огромные деньги. После пары поездок я понял, что заниматься этим мне категорически неохота. Удачливый Казаков, успевший слупить в первую же неделю своего канцелярского бизнеса шестьсот долларов, начал меня стыдить, - придя в ярость, я коротко высказал ему все, что я в то мгновение думал о нем самом, его тетрадках, его долларах и предпринимательской деятельности как таковой. Тут-то он и сунул мне лузера.

Слово мне скорее даже понравилось. В нем сквозила своеобразная прохладца и отвлеченность. Оно, как выражались бунинские герои, замолаживало.

К тому же Казаков всегда отличался способностью бросать на ветер только те слова, которые достаточно полно отражали дух времени, из чего я сделал вывод о появлении нового тренда (хотя такого слова тогда не знал даже Казаков). Словечко свалилось на нас именно что from outer space - в ходу были довольно противная одноименная песня Бека, несуразный роман Леонарда Коэна «Beautiful Losers» (в те годы, впрочем, производивший простительное впечатление колдовской прозы), а также звонкое вопрошание Харви Кейтеля из кинофильма «От заката до рассвета»: «Are you such a fucking loser?» Кто-то в компании пытался еще ввести в обиход слово «мисфит» с ударением на последнем слоге, но оно как-то не прижилось.

(В процессе сочинения этой заметки я на всякий случай позвонил Шнурову, как видному певцу всякого краха, чтобы прояснить ситуацию с бытованием подобного лексикона в его питерском окружении тех лет. «У нас, - без энтузиазма сообщил Шнуров, - никаких лузеров не было. Были лохи и обдроты».)

В отличие от «неудачника» слово «лузер» уже на лексическом уровне начинало некую игру, подразумевающую известный пиковый интерес. В его распространении мне виделся своего рода перевод стрелок с патентованных телевизионных страдальцев с их невыносимыми утиными охотами и полетами во сне, на некую новую, как тогда любили выражаться, субкультуру. Не уроды, но фрики. Неистощимый азарт лузерства властвовал в моем окружении безраздельно. Обладающие живым умом и очевидным, хотя и несколько неоформленным талантом сыновья академиков бежали в Гоа. Уроженцы Кривого Рога, наделенные почти маккартниевским даром мелодии, незаметно для самих себя превращались в торговцев нелепыми синтезаторами, к которым Маккартни не подошел бы на пушечный выстрел. Люди, которые лучше всех играли на бас-гитаре, фотографировали, переводили с английского или просто выглядели, наотрез отказывались преуспевать.

Как- то раз приятель по прозвищу Тарас устроился на работу -сторожить бутик модной одежды в гостинице «Москва». Год был, кажется, 95-й. Бутик принадлежал каким-то чеченцам. Тарасу платили огромные деньги (я знал расценки, так как сам незадолго до описываемых событий подвизался на ночной охране склада с шампанским, располагавшемся почему-то в кинотеатре «Витязь»). Точнее сказать, ему планировали платить огромные деньги, - но не таков был Тарас. Чуть ли не на третий день службы он устроил в бутике вечеринку. Мы заперли дверь, опустили жалюзи (магазин располагался в вестибюле и просматривался не с улицы, но из лобби) и сели бушевать, без конца гоняя на хозяйском магнитофоне единственную кассету группы M. Walking On The Water, на дописке к которой обнаружился банальнейший инструментал Man Of Mystery коллектива The Shadows. Он-то и сыграл во всей этой истории роль жуткого катализатора. На третьем или пятом его прогоне, едва заслышав характерный звук гитары, обещающий блаженное развитие цыганистой темы, все вдруг разом вскочили и, не сговариваясь, стали остервенело наряжаться. Я ограничился розовым пиджаком и салатовым кардиганом, кто-то влез в платье Versace, кто-то намотал на голову модный тогда ремень Cesare Paciotti (я и намотал, чего уж). Когда Тарас взялся распечатывать колготки и откупоривать парфюмы, стало ясно, что точка невозврата пройдена. Как следует приодевшись и даже воспользовавшись кой-какой косметикой, закружились в танце. На очередном бешеном па Тарас вдруг рывком поднял жалюзи - и наша, с позволения сказать, инаугурация купола удовольствий предстала перед колючими взорами всех тех, кто в три часа ночи терся в вестибюле гостиницы «Москва» и уже довольно долгое время гадал, какого черта творится у нас за шторами. Это была та еще публика - как-никак 95 год. Несколько секунд они в изумлении смотрели на разгромленный магазин, явно принадлежащий их непосредственным родственникам, и трех разодетых пляшущих человечков, один из которых был в женском платье. Совладав с собой, мусульмане молча двинулись в нашу сторону, и уже не на шутку запахло летальным исходом. Положение спас Тарас. Когда дверь затрещала под первыми ударами, он холодно заявил, что открыть имеет право только хозяину. По-моему, он даже пригрозил захватчикам оружием, которого не было. Как ни странно, это подействовало, - поворчав, нападающие отступили, занавес опустился, и мы принялись за спешную реставрацию товара. Никогда еще - ни до ни после этого момента - я не складывал одежду с такой аккуратностью. Видимо, с той самой ночи я начал питать самый живой интерес к тому, что называют гламуром. К рассвету торговая точка засияла, что твой Barney? s. Мы допустили единственную оплошность. Еще ночью мы повадились бросать бутылки, окурки и остатки копченой курицы в огромный чемодан - вероятно, это был предельно роскошный по столичным долуивюиттоновским временам Samsonite. Когда начался штурм, кто-то его захлопнул, а уходя мы напрочь забыли о содержимом. На следующий день черт дернул кого-то из покупателей прицениться именно к этому ящику Пандоры. Продавщица бросилась его открывать.

Когда Тарас вышел на очередную смену, обошлось даже без рукоприкладства - на него просто повесили всю накопившуюся за недолгую историю магазина недостачу. А поскольку по внешнему вида Тараса сложно было заподозрить, что он в состоянии оплатить не то что стоимость оскверненного чемодана, но даже и похороненную в нем курицу, то ему, согласно популярной в девяностые практике, было приказано отрабатывать. Но мама Тараса в то время сдавала свою квартиру на Зеленом проспекте человеку по имени Вахид, и Тарас проконсультировался у Вахида, что будет, если просто послать опасных работодателей.

Вахид подумал и сказал: «Не убьют», - и Тарас принял решение не возвращаться в бутик вовсе. И действительно - никто из хозяев не стал душить его модным тогда ремнем Cesare Paciotti. Лузерство при всех своих недостатках все же предполагает известную легкость бытия.

Лузер соотносится с неудачником примерно как кэш с деньгами - в нем достаточно видимости, но мало глубины.

Неудачник - это имманентное. Лузеры - те, кто хотят стать неудачниками. В лузерстве есть воля и поза разгрузочного дня; не случайно лузеры нежат свои провалы, как панки ирокез. В общем, поэтика распада личности, как снисходительно повторяет в таких случаях моя добрая подруга Меглинская. Именно об этой поэтике сказано в лучшем романе про тех, у которых все из рук валится - «ощущение таинственности, неизбежности и красоты происходящего - чувство, которое переживали почти все молодые люди всех времен, когда запрокинув голову, смотрели ввысь и видели, что их небеса гаснут».

Дмитрий Быков

Проспи, художник

Русский лузер как литературный тип

В начале нулевых мы с прекрасным петербургским критиком Никитой Елисеевым придумали журнал «Лузер». Потом, когда Россия стала подниматься с колен и актуальней стали родные названия, мы переименовали его в «Лох», а когда русским стало все вокруг, от жизни до пионера, нам понравился вариант «Русский лох» или даже «Архилох», потому что наш круче всех. Мы и теперь еще, встречаясь в Москве или Питере, любим пофантазировать о нашем антиглянцевом глянце. По-моему, сегодня это очень актуальный проект. Мы открыты для контактов. Журнал должен быть дешев в производстве: газетная бумага, отвратительные черно-белые фотографии, крайне примитивная верстка - короче, полное соответствие формы содержанию.

Идея была в следующем. В девяностые все массово подвинулись на изложении историй успеха. Безработные историки сочиняли очерки о том, как повезло Паганини или Грейс Келли. Вообще-то им не шибко везло, даже Грейс Келли сменила звездную кинокарьеру на скучную роль монакской княжны и погибла в 52 года, не говоря уж про Паганини, но теперь все это проходило по разряду триумфов, потому что все они уже умерли, и это можно считать их главным везением. При рассказывании любой истории акцентировалась спасительная роль случайности в сочетании с проповедью упорного труда. Удивительный этот гибрид возникал потому, что гламур почти сплошь был лицензионный, запускался либо западными менеджерами, либо западными же выпускниками, а потому роль упорного труда оставалась ведущей; русская же специфика выражалась в том, что трудолюбивому рыбаку в конце концов попадалась говорящая щука, после чего он передвигался уже исключительно на печи. Как ни странно, это действительно классический русский сценарий успеха - синтетический, евразийский: работать, конечно, надо, потому что трудящийся человек проявляет похвальное смирение и не мельтешит под носом у государства, и вообще труд есть благо, но награда все равно достается не тому, кто трудится, а тому, кому повезет. Что-то вроде оптимальной для работодателя схемы, когда работа делается по контракту, а зарплата распределяется через лотерею.

Читать все это было, конечно, невозможно. Считалось, что депрессивной стране надо указать ослепительную перспективу, повесить, что ли, морковку перед носом, - но это ведь наивное горьковское заблуждение, что простые девушки любят читать исключительно про жизнь виконтов. Настя в «На дне» только про это и читает, но случай самого Горького доказывает обратное: массовый успех приходит лишь к тому писателю, который рассказывает читателю про него самого. Пришел человек из низов, показал низам их быт, как он выглядит со стороны, - и все схватились за голову. Правда и то, что такую картину выдержит не всякий читатель, что реализм возникает на подъемах общественного сознания, когда надо звать к действию, а в моменты депрессий, может, и плодотворней дурить читателя сказками, - но читать про чужое счастье в такие минуты тем более невыносимо. Так что наш журнал, по-моему, должен был иметь успех.

Мы собирались публиковать там истории разорений, поскольку все писали о крупных обогащениях, а все состояния получились примерно одинаково. Сценарий этот хорошо изложен в классическом анекдоте, когда дядя-миллионер делится опытом с племянником: у меня было два цента, я купил яблоко, очистил его и продал за четыре цента. Купил два яблока, очистил их и продал за восемь центов. Купил четыре яблока… и так бы и занимался всей этой фигней до сих пор, если бы дядя Билл внезапно не оставил мне состояние. Этот анекдот рассказал мне когда-то на Чукотке олигарх А. Перефразируя Толстого, все состояния нажиты одинаково и почти всегда нечистоплотно, а вот разорения сугубо индивидуальны. Засим, там публиковались бы истории несчастной любви. И если большинство эротических изданий печатают ликующие отчеты о прекрасном сексе, который однажды случайно получился в роскошном СВ с шикарной попутчицей, - мы печатали бы подборки писем о том, как не дала или не встал (уверяю вас, такое случается, и даже чаще, чем роскошный секс в шикарном СВ с обалденной попутчицей). В общем, это был бы очень утешительный журнал, и что-то мне подсказывает, что он еще вполне возможен, благо обстановка более чем располагает.

И вот, сочиняя концепцию этого фантастического издания, мы столкнулись с настоящей терминологической проблемой: в России более, чем где-либо, отчетлива пропасть между лузером и аутсайдером. Отечественная литература отследила ее раньше, чем философия и социология: все российские неудачники четко подразделяются на два отряда: тех, кто играет и проигрывает, и тех, кто воздерживается от игры. Первые очень любят упрекать вторых в лузерстве, но это только для того, чтобы им самим было не так одиноко проигрывать. Для сравнения: сквозной персонаж Зощенко - явный и беспримесный лузер. Он беспрестанно стремится к социализации, к жалкому жизнеустройству, хотя бы посредством козы, к завоеванию копеечного уважения копеечных соседей или сослуживцев, - одним словом, очень много суетится с ничтожным результатом. Именно поэтому он так много разговаривает, забалтывая внутреннюю свою бездну. А герой Вагинова - аутсайдер. Он коллекционирует ненужные, но любопытные вещи, беседует с падшими, но любопытными людьми, сочиняет непубликабельные, но любопытные повести. По материальному своему статусу они с героем Зощенко примерно равны, и более того - могут соседствовать в одной коммуналке (которая раньше принадлежала целиком семье вагиновского героя, а зощенковский герой приходил туда в качестве маляра). Но внутренний статус у них разный, и если зощенковский герой обречен, то вагиновский в своем условном мире, никому особенно не нужном, может выжить. Он словно проваливается в норку, которую сам себе вырыл. Важное правило жизни: тоталитарный социум ненавидит тех, кто пытается в него встроиться, боится и терзает тех, кто с ним борется, но не всегда может догнать и ущучить тех, кто умудряется существовать параллельно; как гласит первое правило борца с игроманией, единственный способ выиграть - это не играть. Дело в том, что советский - да и постсоветский - социум играет без правил. Ему можно все, тебе - ничего. Если он предлагает тебе сделать карьеру, построить бизнес, на худой конец влезть в ярмо ипотеки, будь уверен - тебя поимеют. Всякая российская успешность - в силу довольно быстрой смены исторических парадигм - сводится к попаданию на «Титаник», и разница между так называемыми виннерами и лузерами всего лишь в том, что виннеры поплывут в первом классе, а лузеры в третьем. Но аутсайдер на «Титаник» не стремится: он просто сидит на берегу реки и ждет, пока этот «Титаник» поплывет мимо.

Рассказываю, почему так происходит. В силу разных причин… а впрочем, почему бы сейчас не объяснить эти причины? Мне кажется, одна из важных миссий России в мире - демонстрация глупости, обреченности, изначальной онтологической неправильности всех чужих способов жизни: мы словно нарочно пародируем их, чтобы по контрасту сделалась очевиднее тайная правильность нашего собственного образа действий. Русская жизнь - как и одноименный журнал - являет собой сложный конгломерат неочевидных и тонких методик: тут и горизонтальная солидарность, и множество общественных договоров, и лазейки в законах, и умение предаваться ненужным на первый взгляд занятиям, и особая национальная форма лени, являющаяся в действительности лишь способом воздержания от ненужной и губительной суеты. Русская жизнь может казаться абсурдной, полной ненужных ограничений и предрассудков - как система индийского общества с точки зрения британца; но британец пусть живет в Британии, а из Индии его рано или поздно попросят. Разумеется, индус может надеть британский смокинг, и он даже будет прилично на нем сидеть, - но, думается, нет лучшего способа доказать абсурдность и комичность смокинга. Так и Россия, примеряющая периодически то французское просвещение, то немецкую деловитость, то американскую изворотливость, то всемирную космополитическую революционность, - и все для того, чтобы довести это до абсурда и тем скомпрометировать окончательно. Любой, кто стремится к внешнему успеху, участвует в этом пародийном спектакле и завоевывает в результате пародийную шоколадную медаль, орден Сутулова на спину, публичное разоблачение и хорошо, если не ссылку. Истинный российский успех делается на других аренах, и главная заслуга тут - неучастие. Аутсайдера могут травить и гнобить, но, в конце концов, он посмеется последним.

Это хорошо понял блестящий российский режиссер Овчаров в своем недавнем «Саде» - вольной экранизации последней чеховской комедии. Он взял всех смешных, жалких и обреченных персонажей пьесы - от Гаева до Трофимова - и сделал их благородными красавцами. А всех деловитых и успешных - собственно, только одного, потому что не лакея же Яшу считать таковым, - вывел карикатурно, наделив массой комических, гротескных черт. Всего-то и понадобилось - добавить финальный титр «Шел 1904 год». И теперь смотрите, что получается. Если бы не опыт Акунина с «Чайкой», - по-моему, упрощенный, - имело бы смысл написать пятый акт «Вишневого сада», из которого все стало бы понятно. Думаю, возможны три варианта.

Первый. Париж, 1921 год. Шестидесятилетняя Раневская, давно обжившись во Франции, похоронив подлого любовника, который болел-болел, да и умер, наконец вышла замуж за приличного пожилого француза и тихо проживает на вилле в Ментоне среди цветущего - не вишневого, конечно, а олеандрового - сада. Ее дочь Аня замужем за крупным буржуа и помогает матери - русские дворяне не очень умеют зарабатывать, но взаимовыручка у них поставлена. Во Францию чудом сумел сбежать пятидесятилетний Лопахин - без гроша, без связей: имущество реквизировано, по-французски говорит хуже Яши, за переход границы пришлось отдать последние серебряные ложечки. Он находит Раневскую и падает ей в ноги: Любовь Андреевна! Выручайте! Пустите пожить, пока освоюсь!

- Живите, голубчик, - добродушно говорит Раневская. Ей не привыкать: он ведь сын и внук ее крепостных. - У нас как раз дворецкий приболел…

- Ух, мы развернемся, - потирает руки Лопахин. - Большевики падут через месяц, самое большее - через два. Вернем землю, начнем хозяйствовать по-новому… ух!! Я вам, Любовь Андреевна, все верну, все как есть. Правда, сада уже нет, вырубил. Там теперь дачи. Но ничего, мы насадим новый… думаю, сливовый… хорошо также груши…

- Голубчик, - снисходительно говорит Раневская, уже знающая из газет, что на месте ее бывшего сада теперь коммуна для перевоспитания беспризорников имени отважного борца с буржуазией маркиза де Сада. - Они не падут ни через месяц, ни через два… а когда падут, там уже нечего будет спасать, потому что все, включая землю, сгниет до основания. Вы разузнайте лучше, не нужны ли тут где шоферы… или вот в ресторане у нас напротив официантом служит полковник Стецкий, чудесный человек, такие манеры… он вам поможет устроиться на первое время…

- Нет, нет! - говорит Лопахин, размахивая руками. - Я тут уже сговорился одному французу продать имение… после большевиков, конечно. Но ведь это на месяц только. Дают неплохие деньги, и вообще - надобно дело делать! Надо развернуться! Мы покажем всем, тут ведь не Россия, тут легко вести настоящие дела, только вы, нытики, все сидите по виллам… А я покажу лягушатникам, что такое русский купец!

Любовь Андреевна смотрит на него снисходительно, покачивая седеющей головой. Лопахин, Лопахин. Как был ты мужичок, так и остался. Ладно, я сама поговорю с полковником Стецким…

Вариант второй. Тот же самый 1904 год, Лопахин приобрел вишневый сад и только собрался вступить во владение им, как к нему нагрянула полиция. Вы купец Лопахин? Точно так-с. У вас обыск, господин Лопахин. Это ведь вы хозяин данного имения? Я-с. (Раневская-то уже не хозяйка!) Так у вас, г-н Лопахин, проживает известный нелегал-террорист Трофимов, а кроме того, до нас дошли слухи, что вы уморили старого слугу Фирса. И вообще вы нам давно не нравитесь, а все потому, что ваш соперник по торгам г-н Дериганов имеет связи в тайной полиции. Помните г-на Дериганова, у которого вы перебили выгодную сделку? Он по пяти набавлял, а вы по десяти, действие третье? Ну так вот, ему обидно стало, да и всякий бы обиделся. А то вы не знаете, Ермолай Алексеич, как делается русский бизнес. Позвольте вам заметить, что у вас и по предыдущим сделкам бумаги не в порядке, и мы давно уже наблюдаем за стремительным ростом молодого промышленника, и ваши пожертвования на Художественный театр тоже довольно сомнительны, потому что там идет противоправительственная пьеса «На дне», сопровождаемая демонстрациями. Короче, собирайтесь, Ермолай Алексеевич, вы едете с нами, а имение вместе с садом переходит в государственную собственность. А вы что ж думали, оно достанется Дериганову? Нет, г-н Лопахин, в этом мы можем вас утешить. Г-н Дериганов должен был знать, к кому обращается. Волка на собак в помощь не зови. И Лопахина уводят, и раздается звук лопнувшей струны. А Раневская уезжает в Париж и правильно делает.

Наконец, третий вариант, который, кажется, больше всего понравился бы самому Овчарову, потому что главный герой его экранизации - прелестный Симеонов-Пищик в исполнении Евгения Филатова. Это беспутный, недалекий и добрый дворянчик, которого вечно что-то спасает от разорения в самый последний момент. Вот и сейчас англичане нашли у него на участке какую-то белую глину. И когда имение Раневской вот-вот уйдет с торгов, он привозит этих англичан в гости, посмотреть на вишневый сад, гордость губернии, - и один англичанин подозрительно ковыряет почву, после чего просит лопату. Лопахин приносит лопату, с любопытством глядя на заморского гостя. Англичанин легонько надкапывает почву - и, о чудо, нефтяной фонтан начинает бить из земли! Вот отчего здесь всегда росли такие прекрасные вишни, у них был отчетливый нефтяной привкус! «Я покупаю у вас эту землю, сколько вы за нее хотите?» Раневская называет астрономическую сумму. «Нет, это маловато, я удваиваю. Вы и сами не знаете, что у вас тут такое… в недрах». «Но вы не вырубите сад?» - с трепетом спрашивает Раневская. «О нет! Позвольте заметить, что именно благодаря саду здесь и образуется нефть: вишня перегнивает, перепревает… и от этого путем геологических преобразований…» «Я дам больше! - ревет Лопахин. - Все отдам, только продайте вишневый сад мне, мне!» - «Ах, подите вон, голубчик», - небрежно говорит Раневская. - Фирс, шампанского!«Фирс вносит шампанское. Англичанин выливает вино и наполняет бокалы чистейшей вишневой нефтью из фонтана. Все пьют, танцуют, Шарлотта жонглирует, из-за сползающегося занавеса доносится вопль Пети Трофимова: «Здравствуй, новая жизнь!»

Все эти варианты служат доказательством единственной мысли, которую Овчаров проводит с завидной последовательностью. Да, на коротких временных дистанциях почти всегда выигрывают Лопахины, люди действия, потому что ведь вся чеховская пьеса - не что иное как сентиментальная вариация на тему «Стрекозы и муравья». Поди-ка попляши. Хорошо, попляшем, но помните, что Россия - страна не очень предсказуемая, и один из главных ее законов заключается в том, что рациональные стратегии тут обречены. Ты можешь надрывно и натужливо работать всю жизнь, а в конце у тебя все отберет государство, либо случится революция, которая уничтожит это государство и тебя вместе с ним, либо, наконец, возникнут иррациональные обстоятельства вроде тюменского нефтяного месторождения, которые докажут, что работать было вообще необязательно, и во имя чего ты горбатился? Мы живем не по закону, а по благодати. Наши поэты жгут свои рукописи в ночной астраханской степи, «чтобы подольше было хорошо». У нас выигрывает тот, кто больше всего отдал, тот, кто меньше всего трясется над нажитым, тот, кому оно вообще по большому счету не нужно. Говорит же у Овчарова Петя Трофимов (этой реплики у Чехова нет): «И когда ты утверждаешь, что из твоих дачников вырастут настоящие хозяева, - это тоже размахиванье руками…»

В последнее время я подрядился преподавать в школе - не в связи с кризисом, потому что больших денег там нет, а в связи с закрытием «Времечка», после которого у меня почти не осталось занятий, за которые можно было бы себя уважать. Там от меня был толк, я иногда кому-то реально помогал, а журналистика - это так, подмигнуть своим, чтобы не скучали. Польза есть, но иллюзорная. А в школе хоть видишь иногда, как у ребенка на глазах пробуждаются способности, шебуршатся, так сказать, мысли… Короче, спасибо школе, позвавшей меня преподавать: я попал как раз на «Обломова». А современные дети довольно умные, и вот один из них мне говорит: прочел я, знаете, этого вашего Добролюбова. Впору писать ему ответ через 150 лет «Что такое штольцевщина». Он пишет, что Обломов не хочет жить, служить, - а Штольц что, служит? Мы знаем, как он нажил состояние? Мы о его методах получаем представление единственный раз - когда он улаживает дело с «братцем», с Иваном Матвеичем, который Обломова чуть не ограбил. Он что, по закону действует? Нет-с, он идет к знакомому генералу, с которым он, по словам «братца», общается запросто и на ты. И генерал устраивает братцу такой разнос, что лучше бы побил. Вот как делаются в России дела, вы поняли? И вы хотите, чтобы Обломов встал с дивана ради вот такой карьеры? Оставьте его в обломовском раю, где крыльцо вечно шатается и будет шататься еще двадцать лет, потому что его делал гениальный плотник Лука. И учтите, что как только Штольц отдерет управляющего за ухо и потребует сделать новое крыльцо, - это новое крыльцо дня не простоит.

В общем, это верно. Обломов - как раз не лузер, потому что никаким неудачником его не назовешь: в него влюбляются женщины - сначала Ольга, потом Пшеницына; его обожают друзья; у него чудом в последний момент обнаруживаются деньги или спасительные варианты, и умирает он смертью праведника, не мучаясь. А что будет со Штольцем - я не знаю. По всей видимости, ничего хорошего. Или общественный катаклизм подкосит, или Ольга изменит, или в один прекрасный день накроет вечная русская болезнь деятельных людей - осознание полной тщеты всего сущего; и уедет он за границу, как Владимир Яковлев на пике успеха «Коммерсанта», и будет там жить то ли в монастыре, то ли в растаманской общине, думая о том, как течет река. Потому что именно это и есть цель всех умных людей в России; а если они вовремя не спрыгнут с «Титаника» - с ними будет то же, что и с «Титаником».

Об этом замечательно у Юнны Мориц: «Проспи, проспи раздачу лаврового листа, и бешенство скота, и первые места. Проспи трескучий бред блистательных побед, проспи свою могилу и в честь нее обед. Проспи, проспи, художник, проспи, шалтай-болтай, проспи же все, что можно, и всюду опоздай. А катится клубком за лакомым куском пусть тот, кто тем и славен, что был с тобой знаком».

Именно поэтому все население России делится на лузеров и аутсайдеров. А где же виннеры, скажете вы? А виннеров нет, скажу я. Именно потому, что сразу после победы они начинают размахивать руками, продлевать сроки своего всемогущества, выдумывать агрессивную риторику, затаптывать конкурентов и размазывать оппонентов, и плясать на костях, а русский Бог этого не любит. Он любит тех, кто молится, а не тех, кто расшибает лоб.

Тот, кто молится, смотрит на очередной кризис без всякого злорадства, с понятным сочувствием. Он сидит на берегу, всем своим видом приглашая к нему присоединиться, и занимается чем-нибудь бесполезным, но приятным, вроде выпиливания рамочек или сочинения песенок. На берегу много места, древесная тень приятна, плоды земли изобильны, рыба ловится без труда, поют усладительные птички. Все желающие найдут здесь приют, покой и занятие по сердцу.

Но они не хотят. Их манит трансатлантический лайнер.

Ну, счастливого пути, счастливого пути.

Дмитрий Данилов

Снег в Капотне

Район, которому не повезло

Снег идет, а автобус не идет. Холодно.

Другие автобусы подъезжают и отъезжают, а тот, который нужен, - нет. Вот шестьсот двадцать третий приехал. Вот шестьсот тридцать третий. Вот автобус «В черный» промелькнул. А пятьдесят четвертого все нет и нет.

Уже несколько часов подряд снег падает на землю с большой интенсивностью. На противоположной стороне Люблинской улицы застыла в неподвижности грандиозная пробка. В принципе, тут всегда пробка, даже днем в выходные, но когда снег, то это вообще, вообще.

По расписанию пятьдесят четвертый автобус должен прийти в 17.48. Вот уже шесть часов, шесть пятнадцать, а его все нет.

Пятьдесят четвертый автобус ходит от метро «Текстильщики» до Капотни.

Можно до Капотни добраться и другими путями. Например, от «Каширской», «Братиславской» или «Люблино». Но до этих станций надо еще доехать на метро с пересадками или на других автобусах, неудобно, хлопотно. Еще подождать.

Шесть двадцать. Ну е-мое. Что же это такое. Холодно, снег усиливается. Вот ведь угораздило меня ломануться в Капотню именно в такую погоду.

Капотня - район-изгой, район-неудачник. В риелторском бизнесе он однозначно считается самым плохим районом Москвы, соответственно, цены на квартиры здесь самые низкие в городе. Если незадачливый торговец недвижимостью сделает своему клиенту неудачное коммерческое предложение («а вот есть тут одна двушечка в Лианозово»), он рискует в ответ услышать: «Ну, вы мне еще Капотню предложите!» То есть абсолютное дно, «хуже не бывает».

Виноват во всем этом Московский нефтеперерабатывающий завод, который находится как раз в Капотне. Людям кажется, что нефтезавод - это нечто ужасное, со страшной силой загрязняющее окружающую среду, и что жить рядом с этим исчадьем не стоит. «Плохая экология». Опять же, днем и ночью горит факел, сгорают отходы производства. Неприятно. Особенно ночью. Зловеще как-то.

С другой стороны, заводов и районов с плохой экологией в Москве полно, но такая незавидная репутация сложилась почему-то только у Капотни. Захотелось проверить, так ли ужасна Капотня, погулять, посмотреть на внешнюю сторону тамошней жизни. Я несколько лет назад бывал в Капотне, но целью поездки было фотографирование живописных видов нефтезавода, и сам район я толком и не рассмотрел. И вот - поехал. Правда, время выбрал не совсем удачное. Вернее, не время, а погодные условия. Ну, что делать.

Шесть тридцать уже. Даже не припомню, когда приходилось сорок минут ждать автобуса. Ладно, надо ловить машину. Молодой парень на «восьмерке». Капотня, двести. Поехали. Парень вполне доброжелателен, только очень много матерится. Больницу называет по-тюремному «больничка». Других участников дорожного движения называет, в основном, «пидорасами». Едем медленно, снег, пробки. Идущая впереди машина резко тормозит, мы тоже тормозим, машина глохнет. И не заводится - аккумулятор сел. Парень обильно матерится. Пытаемся завестись «с толкача» - вдвоем толкаем машину, разгоняем ее до определенной скорости, парень на ходу впрыгивает в машину и втыкает вторую передачу. Одна попытка, вторая, третья, четвертая. Бесполезно. Не заводится.

Снег, холодно, темно. Маленькая тихая улочка. Какие-то бетонные заборы, гаражи.

Что же делать.

Мимо идут три школьника. Пацаны, помогите машину толкнуть. Толкаем впятером, заводится. Ура. Едем в Капотню.

А вам куда надо в Капотне, спрашивает парень. И я поначалу даже не знаю, как ему объяснить. Мне, в принципе, никуда не надо. Не могу же я сказать, что холодным ноябрьским вечером в страшный снегопад я еду просто так погулять по Капотне. Я говорю: вот как дома начнутся, я выйду. Подъехали к какому-то перекрестку. Вот, дома начались. Приехали. Спасибо. Всего доброго.

Небольшая площадка перед каким-то официальным зданием, на площадке - сразу три продовольственных магазина. Перед одним из них стоят два пошатывающихся мужичка с бутылками пива. Один курит, другой тянет руку к его сигарете: убери ты эту свою вот эту, я тебя обнять хочу, а ты тут, это самое, ну-ка убери, другой мужичок слегка отшатывается и выбрасывает сигарету, и они сливаются в долгом пьяном пошатывающемся объятии.

Зашел в магазин, купил фляжку коньяка для согревания во время предстоящей прогулки. Немолодая продавщица демонстрирует подчеркнутую бодрую вежливость. Здравствуйте! Что будем брать?! Коньяк?! Вот этот?! Отлично! Пожалуйста! Спасибо! Спасибо! Входят два мужичка рабочего вида, румяные, один из них спрашивает: кто здесь у вас главный? Продавщица отвечает: я! Я здесь главная! И широко улыбается. Мужички покупают водку и чебуреки, а я выхожу на улицу. Здравствуй, Капотня.

Иду по безымянной улочке в сторону кладбища, дохожу до 1-го Капотнинского проезда, налево, мимо маленькой симпатичной церкви Рождества Богородицы. И вот здесь уже начинается собственно жилой район Капотня.

Теперь я должен описать собственно Капотню, и, признаюсь, испытываю в этом отношении определенные затруднения. Потому что я не увидел в Капотне ровным счетом ничего необычного, ничего такого, что ввергло бы меня в ужас или, наоборот, в восторг. Я честно прошел Капотню из конца в конец - обычный, обыкновеннейший московский район. Обыкновенные брежневские девяти- и двенадцатиэтажки, родные, серенькие. Хрущевки мне совсем не попадались, хотя они здесь наверняка есть. Магазины разных размеров и специализаций. Довольно большой торговый центр. Несколько кафе. И люди тоже вполне обычные - на вид, по крайней мере. Обычные московские прохожие. Вот семейство выгружает из припаркованной у подъезда симпатичной иномарки пакеты с продуктами. Вот меня обгоняет парень, который говорит по мобильному телефону, что-то про автомобильные колеса. Завтра прямо с утра поедешь туда, посмотри там на семнадцатый диаметр для джипов и забирай все, что есть. Вот идут парень с девушкой, у девушки в кармане плеер, и один наушник от плеера вставлен в правое ухо девушки, а другой - в левое ухо парня, они идут, держась за руки, и одновременно слушают свою дурацкую, судя по всему, музыку.

Впрочем, прохожих на улице немного. Сильный снег, очень холодно. Хорошо, что есть коньяк.

Единственное, что отличает Капотню от других московских районов, - практически полное отсутствие новых домов. Я за примерно полуторочасовую прогулку увидел только один симпатичный и, кажется, новый дом, высокий, из светлого кирпича. И, кстати, не факт, что он новый - возможно, его построили еще в советское время. Нет спроса на жилье в этом районе, нет и предложения. Кому они нужны в Капотне, эти новые дома.

Прошел весь 1-й Капотнинский проезд, свернул на Проектируемый проезд с не помню каким четырехзначным номером. Я искал глазами ужасы, свинцовые мерзости капотнинской жизни, которые оправдывали низкий, ниже некуда, статус этого района, и не находил их. Ни запаха вредных выбросов, ни разрухи и убожества, ни гопнических компаний - ничего. Разве что сильно шумит МКАД, равномерный такой гул стоит. Это, конечно, плохо, да. С другой стороны, к Кольцевой дороге примыкают десятки районов, и это не отражается столь фатально на их статусе.

Проектируемым проездом Капотня, собственно, заканчивается. Проезд совсем пустой, кругом никого. Между проездом и Кольцевой дорогой - некое подобие парка, состоящее из маленьких, худосочных деревьев, наверное, недавно посадили. Снег, холодно. Окна длинных двенадцатиэтажек светятся уютным желтым светом.

Прошел мимо конечной остановки автобусов, мимо гаражей, свернул на еле заметную тропинку, потом тропинка закончилась. Темнота, тишина, край света. Слева сияющая лента Кольцевой дороги, а впереди, за сплошной снежной пеленой, угадывается присутствие реки. Москва-река тут совсем рядом, собственно, Капотня возникла на ее берегу, это было рыбацкое село, известное аж с XIV века. Должно быть, головокружительные виды открываются с верхних этажей соседних домов.

Отхлебнул из фляжки и пошел к автобусной остановке. Дико замерз. Пора домой.

Я, конечно, мало что видел в Капотне, не жил там и не знаю всех глубин и закоулков капотнинского бытия. Тем не менее, могу предположить, что своей дурной славы этот район не заслужил. Его объективные минусы (плохая экология и значительная удаленность от метро) присущи очень многим московским районам. Присутствует один, но объективный плюс - близость реки, это ведь всегда приятно, когда рядом с домом течет довольно большая, красивая река. Не совсем понятно, чем так уж радикально лучше Марьино или Братеево. Окна огромного количества домов в этих районах выходят непосредственно на капотнинский нефтеперерабатывающий завод (кстати, из самой Капотни завод не виден, разве что с верхних этажей). К тому же Марьино, будем называть вещи своими именами, построено в буквальном смысле на говне - на бывших полях аэрации. То есть экология в этих районах ничем не лучше, чем в Капотне. Но репутация - несопоставима. Квартиры в Марьино с видом на нефтеперерабатывающий завод раскупаются, как горячие пирожки (вернее, раскупались до кризиса, будь он неладен), а в Капотне рынок недвижимости как таковой практически отсутствует.

Может, в названии дело? Капотня… Действительно, не особо благозвучное название. Считается, что оно возникло из-за того, что еще в старину местные жители коптили выловленную в Москве-реке рыбу. А сейчас поддает копоти нефтеперерабатывающий завод. С другой стороны, Зюзино или Мазилово ничуть не благозвучнее.

Думаю, Капотне просто не повезло. Так и у людей бывает - хорошего человека из-за одного случайного или вовсе выдуманного поступка считают подлецом, умного, допустившего нелепое высказывание, объявляют дураком. Репутация прилипла к человеку, и уже ничего с этим не поделаешь. С Капотней - та же история. Нефтеперерабатывающий завод - это такое несмываемое капотнинское клеймо, печать градостроительного проклятия. Думаю, даже если нефтезавод из Капотни уберут куда-нибудь подальше, а ее саму застроят новыми разноцветными домами, как в Марьино, в ее репутации мало что изменится. Чтобы репутация района изменилась, нужно что-то уж совсем радикальное, например, проведение линии метро или переселение сюда звезд политики и бизнеса. Ни то, ни другое Капотне не грозит. Вот такой печальный случай. Не повезло Капотне, не повезло. Неплохой район, просто невезучий.

Я ехал в автобусе мимо уютно светящихся капотнинских окон, мимо остановки «Продмаг» (наверное, еще в шестидесятых годах так назвали), мимо церкви и стадиона и думал: согласился бы я здесь жить, если был бы выбор между Капотней и любым другим районом Москвы? Конечно же, нет. Даже подумать об этом страшно. Нет, нет, все, что угодно, только не Капотня. Все-таки репутация - страшная сила.

Наталья Толстая

Учитель

Потерявшийся в России

Я помню всех своих учителей: школьных, университетских, помню частных репетиторов. Разве забудешь первую учительницу сталинской женской школы? Я ее обожала. По субботам, после уроков Антонина Ивановна проводила «классный час», рассказывала первоклассницам про врагов народа, про иностранных шпионов, проникших в страну и еще не разоблаченных, про товарища Сталина, который почти не спит: думает, что сделать, чтобы наша родина была еще краше. Сталин беспокоится о каждой девочке, о каждом мальчике и часто спрашивает своих помощников: «Как там у школьников с успеваемостью? А с дисциплиной? Не нужна ли помощь?» Счастливое, неповторимое детство, всегда в моей памяти залитое солнечным светом.

Когда я поступила в университет, тирана уже семь лет как не было в живых. Моему поколению повезло: молодая жизнь совпала с хрущевской оттепелью. Не могу понять, радуются ли нынешние студенты так, как мы в свое время, возможности учиться в ЛГУ. И чему они вообще радуются? Когда ненавистную историю КПСС плюс истмат, диамат и экономику социализма, наконец, отменили, студенты бросали неподъемные учебники в Неву с Дворцового моста и улюлюкали, а либеральные профессора, проходя мимо, сдержанно улыбались. Сейчас я вижу их, молодых, каждый день на своих лекциях: у них нет иллюзий, у них собственные машины, они не хотят напрягаться, прогуливают половину занятий. Они, в общем, славные: не ябедничают, не завидуют друг другу, ничего не боятся.

Но до этого надо было еще дожить.

Моим первым преподавателем на филфаке был швед Андрей Антонович Нильсон. В начале тридцатых он приехал в СССР строить социализм. Дома остались родители, два брата, три сестры, связь с ними оборвалась навеки. Там, в Швеции, он жил в провинции, работал шофером, вступил в компартию. Когда я начала изучать шведский, ему было уже за шестьдесят. Старый коммунист. Аккуратный, седовласый, всегда носивший один и тот же костюм, плохо говоривший по-русски. У него не было не только высшего, но и среднего образования. Он ничему не смог нас научить, нас научили языку другие преподаватели, которые отродясь за границей не бывали и умерли, так и не побывав. Не знаю, как наш Андрей Антонович пережил тридцатые годы, но тюрьмы избежал. Правда, был на всю жизнь сильно напуган, и мы, студенты, это чувствовали. Он был очень осторожен, вне занятий говорил с нами только о погоде. Иногда в Доме дружбы устраивали вечера, где можно было поговорить с носителями языка, увидеть живого иностранца. Андрея Антоновича тоже приглашали, но он всегда отказывался: прошел суровую школу. На заседаниях кафедры Андрей Антонович не выступал, сидел тихо, внимательно слушал, голосовал вместе со всеми, единогласно. На день рождения секретарь кафедры вручала ему три гвоздики и открытку.

Он был единственный иностранец, работавший на факультете с послевоенных лет до начала восьмидесятых, до выхода на пенсию. Из кафедральных архивов я знаю, что до войны у нас работали и Ингеборг Хенриковна, и Гудрун Теодоровна и Ульрика Карловна. Никто уже не помнит, каким ветром занесло к нам этих женщин с экзотическими именами, но участь их была предрешена: сгинули в ссылках и лагерях.

Старик Нильсон шуток не понимал, а злые студенты часто его разыгрывали, обманывали.

- Андрей Антонович, вы сегодня «Правду» читали?

- После занятий я пойду побывать в партбюро и почитать.

- Там опубликовано постановление правительства: экзамены и зачеты отменяются, всех студентов отправляют на практику заграницу.

Швед умолкает, он не знает, врут студенты или нет. На всякий случай велит достать тетради и писать сочинение «СССР - оплот мира и социализма». Эти сочинения у меня хранятся до сих пор. «Залп „Авроры“ - начало новой эры», «Ленинград - колыбель революции», «Конец колониализма в Африке». У нас на курсе была девушка, чья мама работала в ресторане гостиницы «Европа». Орган шведских коммунистов, газета «Новый день» в единственном экземпляре поступала в гостиницу, и мама добывала для нас это бесценное издание, а мы перекатывали оттуда и получали зачеты.

Ко Дню Победы на факультете вывешивали фотографии фронтовиков, там был и наш швед, майор Нильсон. Говорили, что во время войны он занимался контрпропагандой, призывал неприятеля сдаваться. Интересно бы узнать, сдался ли хоть один враг после контрпропаганды Андрея Антоновича. Я видела, что коллеги относились к преподавателю Нильсону снисходительно: шведский шофер на нашей престижной кафедре… Никто его не обижал, но никто с ним и не дружил. Швед ни разу в жизни не опоздал на работу, не пропустил партсобрания. Товарищи по партии тоже были к старику глубоко равнодушны, а некоторые осторожничали: как-никак иностранец, черт его знает.

Сейчас я понимаю, что в то время, как Андрей Антонович в своих ботинках с заплатками, с портфелем, который пора было выбросить десять лет назад, одиноко брел по темным университетским коридорам, его родина переживала расцвет. В шестидесятые годы Швеция стала богатейшей страной в мире, страной всеобщего социального обеспечения, недаром ее назвали «Дом для народа».

У нашего учителя была жена, медсестра районной поликлиники, и четверо детей. Я была у старика дома только один раз, в начале девяностых: принесла подарок от профкома на Девятое мая. Андрей Антонович сломал шейку бедра, из дома не выходил и больше уже никогда не вышел. У него была маленькая трехкомнатная квартира на окраине, из тех, где «большая» комната - двенадцать метров. Дочки были незамужние и ютились тут же. Андрей Антонович жил бедно, очень бедно. Пустая комната, на стене - радиоточка, обтрепанный диван, колченогий стул, на табуретке - треснутые очки, дужки обмотаны изолентой. Жена стояла у изголовья его кровати и недобро смотрела на меня, а сам старик виновато улыбался. Я не знала, о чем говорить. Стала рассказывать, как идут дела на кафедре, кто защитился, кто женился, у кого родились дети и внуки. Что-то останавливало меня, я не решилась сообщить старику, что с тех пор, как он ушел на пенсию, изменилось все, чему он отдал жизнь. Там, где было партбюро, открыли факультетский косметический салон, вместо статуи Ленина - огромный двуглавый орел, одна голова смотрит на книжную лавку, другая - на суши-бар. Во дворе филфака, где полвека стояли лужи с нечистотами, разбит сквер, уставленный скульптурами Ахматовой, Мандельштама, Бродского, Масарика. А недавно под колокольный звон открыли скульптурный горельеф: «Вход в Иерусалим», «Омовение ног», «Иисус перед Пилатом». И главное - все преподаватели и студенты непрерывно ездят за рубеж, в вашу, Андрей Антонович, Швецию. Молодежь слова такого - выездная комиссия - не понимает, никому и в голову не приходит сбежать заграницу.

Мой первый университетский учитель лежал на белоснежных простынях. Жизнь его подходила к концу.

О чем он думал? Ради чего давным-давно оставил отца с матерью? Кто знает, что он пережил, сколько раз был на краю гибели. Социализм, который он мечтал построить на одной шестой части суши, построили там, на другом берегу Балтийского моря, в его отсутствие. Ни один товарищ по партии не помог ему, даже не навестил. Да и мы, беспартийные коллеги и бывшие ученики, тоже ничем не лучше. Увлеченные новыми, невиданными прежде возможностями и свободами, мы спешили жить, ведь времени осталось так мало.

Эдуард Дорожкин

Испанский сапожок Prada

О, вещный мир!

«Я был бы абсолютно счастлив, если бы у меня были сапоги Prada, такие, как у тебя», - произнес Максим. В очередной раз мое нарождавшееся чувство было разрушено, попрано сапогом в буквальном смысле слова. «Ты счастливчик, - говорит мне однокурсница. - Объездил весь мир. Живешь на Тверской. Одеваешься в Третьяковском. Дачи вон покупаешь». «Господи! Машина есть, квартира есть, дача есть. Чего тебе еще от жизни надо? Чем ты все недоволен?» - это уже милые коллеги. Некоторые добавляют, что есть еще и «имя» - уж это менее всего меня заботит.

Я не помню - и может быть, не знал, не имел возможности узнать, - в какой момент счастье и удача, без которой, ясный Павлик, счастья не видать как собственных ушей, стали вдруг ассоциироваться с предметами материального мира. Люди, заставшие советский строй не с боку припека, как я, а плотно, сердцем и душой, рассказывают, будто тогда было как-то по-другому. Мои личные наблюдения это не подтверждают. Кажется, что даже наоборот: в понятие счастья тогда входили какие-то совсем уж абсурдные предметы типа видеомагнитофона, импортной краски для волос и едва ли не сапог ЦЕБО - тогдашнего, как я понимаю, аналога «дьявольской» марки, столь полюбившейся новому поколению интеллигентных хастлеров. Нет ничего печальнее вынужденного воздержания. Добродетель от нищеты весьма недолговечна.

Я и сам, чего уж греха таить, еще восемь лет тому назад потряс одну редакцию, сильно, как мне думалось, недоплачивавшую, заявив, буквально, что «Счастье начинается от тысячи двухсот „грязными“»! Тысяча двести, и даже чистыми, - давно пройденный этап. А счастья все нет, нет и нет.

Тем с большим удивлением я обнаруживаю, что есть люди, которым я кажусь преуспевающим работником, почти дельцом от журналистики, довольным потребителем гламурного коктейля из Миуччии Прады, Ксении Собчак и балерины Светланы Захаровой. Я помню ужас, отразившийся в глазах одной моей светской знакомой, когда она увидела, что я сажусь в машину - о! трепещите - в машину с правым рулем. Ибо основное светское правило гласит: если ты неудачник, а только отъявленные неудачники могут позволить себе такое ужасное фо па, как собранный в Японии автомобиль, изволь сделать так, чтобы об этом знали только ты и твои близкие. Для всех прочих участников движения такое знание оскорбительно. Светский неудачник будет исступленно твердить: ему плевать, что там бормочет княгиня Марья Алексевна, - и все-таки сделает все для того, чтобы поточнее разузнать, что же она такого набормотала. Ложь - естественное и самое надежное пристанище неудачника.

Я еще и поэтому с замиранием сердца жду каждый новый номер журнала «Татлер». Глянцевый кирпич дает столько пищи для размышлений, что даже и лакшери-уикэнда не всегда хватает, чтобы все переварить. Светская хроника у нас была и раньше, но «Татлер» состоит из нее целиком - это как если бы нужно было приготовить светскую жизнь для полета в космос, запихнув в тюбик все ценное, полезное, бесценное и бесполезное, что в ней есть. Людей, появляющихся на страницах журнала, роднит одно - история успеха. Они все считаются друг у друга людьми удачливыми, предприимчивыми в хорошем смысле слова, невероятно обходительными и бесконечно милыми. Это ведь только неудачники бывают сердитыми, занудными и больными. Людям состоявшимся чужды глупые и смешные слабости низшей расы.

Объективные наблюдения за описываемой журналом в превосходных выражениях жизнедеятельностью дают иной результат. Минус на минус, плюс на плюс, и получается, что подлинная удача, выпавшая на долю персонажей светской хроники, - то действительно неотменяемое обстоятельство, что мужчины, содержащие всех этих крокодилиц с пухлыми губами и сиськами-шарами, родились, как Маша Распутина, в Сибири, вкус их формировался в условиях максимально приближенных к нулевым, единственным доступным источником для формирования представлений о женской красоте был плакат на стекле кабины водителя рейсового автобуса, доставлявшего будущего плейбоя с картошки в Голожоповке к месту постоянного жительства (остановка «Элементный завод»).

Я с невероятной радостью обнаружил, что эту мою нехитрую мысль разделяет еще один считающийся невероятно успешным господин, являющийся я бы сказал завсегдатаем «татлеровских» страниц. «Пойми, это у нее завтрак», - сказал он, кивая на некую светскую девушку в «Симачев-баре». Был час ночи. И мы продолжили тему. И пришли вот к чему. Западное общество, которое в целом не вызывает в нас сочувствия, устроено, в общем, справедливее, поскольку в нем, парадоксальным образом, «тот, кто работает, тот и ест». Мы оглянулись вокруг. Дело было ближе к трем ночи. «Симачев» был забит до предела. Совершенно очевидно, что все эти люди, без устали заказывавшие сигары и шампанское, совершенно не собирались наутро на работу - ни на физическую, ни на умственную. История их успеха куется без главной составляющей - труда.

Последний раз упомяну «Татлер» - и больше никогда, обещаю. Уважаемое издание составило рейтинг самых влиятельных блондинок России - да, бывают и такие рейтинги; как говаривал герой киноленты «О бедном гусаре замолвите слово» по фамилии Мерзляев, «бумага все стерпит». Так вот, среди прочих влиятельных людей там имеется и девушка, профессия которой в советское время называлась бы «гример» или как-то так. Сейчас она «визажист». И я ума не приложу, что же в этой профессии такого влиятельного, в чем могущество этого непростого ремесла. Или это «Татлер» метафорически, иезуитски, исподволь указывает нам то невероятно важное место, которое занимает в современной русской жизни внешность женщины, ее, так сказать, «ветошь маскарада»? Дескать, посмотрите, с кем жить приходится, люди, о ком писать, из кого составлять рейтинги. Тогда что? Тогда снимаю шляпу.

Впрочем, понятие удачи подвергается переэкзаменовке не только на глянцевом поле брани. Я недавно обнаружил на страницах городского еженедельника Time Out до боли в трудовой книжке знакомое лицо бывшего главного редактора газеты «Коммерсант» Рафа Шакирова. Он отвечал на вопросы про свою историю успеха. Господи! Да где же тут успех? Я помню «Коммерсант» того времени: жадное освоение бюджета, чудовищное хамство, гарем мелкопоместного падишаха, а не редакция газеты. Максим Соколов ушел. Дуня Смирнова ушла. Ушли все, умевшие чувствовать и писать. Потом у Рафа было РТР, «Известия», «Новое время», сейчас еще что-то. И везде в определенный момент не складывалось, рушилось. Корреспондент поясняет: за это умение восставать из пепла мы и ценим Рафа. Что ж, у всех свои представления об успехе. Кому-то вон и сапог Prada достаточно.

Антон Красовский

Темень

Объект жалостливой брезгливости

Я - конченый неудачник. На вопрос «как дела?» я уныло отвечаю «идут», подозревая, что идут эти дела в каком-то дурном направлении. Так что я предпочитаю за ними не ходить, ныряю в пролежни матраса и гляжу в окно. Вот мраморная мыльница Генштаба, похожий на лист орешника знаменский скверик, кирпичная этажерка левашевских палат, надежная пирамида МИДа. Этот натюрморт не меняется, наверное, полвека, и это меня вполне устраивает. Я - неудачник, и мне не хочется ничего менять. Ни жизнь, ни судьбу, ни вид из окна, ни даже зубы. Периодически они болят, вернее, даже не просто болят, а ноют, или стреляют, или ноют с прострелами, но сама мысль о походе к дантисту вызывает у меня какую-то жгучую, рвотную депрессию. Я думаю: вот, сейчас выйду из дому, пойду налево, по переулку вдоль унылого брикета книгохранилища доковыляю до метро. И попаду в самое пекло толпы, встречусь с населением. В этот самый момент скукоживаются бронхи, и становится как-то удушливо, тоскливо и страшно, как бывает в самом раннем детстве, когда из виду теряются родители или когда перед смертью покидает Бог. Всю жизнь, вроде был, стоял вот там, у стены, а когда ты к Нему собрался - ушел. Остался только серый шершавый бетон. И ужас.

Я не всегда был таким. Раньше я искренне считал, что надо ходить на какую-нибудь работу. Пусть не за славой, не за деньгами, а так. Просто потому, что знаешь дорогу. Потому, что так делают все. Я встраивался в какой-то большущий гортанный механизм, тыкался в шестеренки, протирал пружинки, колотил молоточками по колокольцам и был счастлив. Я знал, что утром меня ждет в холодильнике йогурт, яблоко и сок, до редакции идти 17 минут летом и 21 минуту в буран, я был уверен, что спортзал не закроется до часу ночи, а спектакль задержат из-за пробок. Я был счастлив этими знаниями, моя жизнь удавалась. Пару раз я даже кого-то любил, и эта любовь вместе с игрушечными щенячьими страданьями дарила мне настоящий взрослый опыт счастья. Теперь я точно знаю - счастье есть. И было. И даже у меня.

Все шло своим чередом, пока вечером 30 декабря, за пару часов до редакционной новогодней пьянки, меня вызвала начальница, Алена Долецкая, главный редактор русского Vogue. «Мы приняли решение разорвать с вами контрактные отношения, - прохрипела она, закуривая тонкую сигарету с ментолом, - компенсацию вы, конечно, получите. Интервью с Игорем Крутым - за вами». Вот где-то между компенсацией и Крутым я понял: моя жизнь кончилась. Я понял это так отчетливо, так наверняка, так биологически, что даже не испытал никаких эмоций. Разве переживает дождевой червь, когда его наматывает на велосипедную резину? Нет. Просто сквозь его кольчатое тулово проходит тысяча электрических разрядов, и червь помирает. Так же вот было и со мной. Я попросту умер. Сдох. Прогнил, смешался с почвой, испарился и вновь вернулся на Землю. С тем, чтобы уже никогда не быть счастливым.

Я несчастлив. И поэтому я - неудачник. Вот именно в таком порядке, а не наоборот. Когда я вернулся к жизни, я уже был несчастлив. И не то, чтобы у меня нет этого счастья. Разумеется, оно есть, я просто его не замечаю. Не вижу. Не чувствую вкус. Не ощущаю запаха. Удача отвернулась от меня, я ей неприятен.

Я прихожу в кабак, словно Гитлер, беру безалкогольное пиво, даже, пожалуй, встречаюсь с друзьями. И через какое-то время понимаю, что всякий раз, когда люди хотят поинтересоваться моей жизнью, они спрашивают: «Ну, как ты?» Словно я смертельно болен, будто я - инвалид. И где-то там у шкафа притихло катальное кресло с насквозь ржавыми спицами. Я удивляюсь. Почему: «Как ты»? Отчего это у Коли вы спрашиваете: «Что нового»? А у меня: «Как ты»? А потом, копаясь в себе (а что еще остается делать?), я понимаю, что на вопрос: «Что нового?» много лет отвечал: «Ну а что у меня может быть нового?» А «Что хорошего?» - это вообще запретная тема. Действительно, что может быть хорошего? Жизнь - говно. И утро добрым не бывает.

Неудачник хочет вызвать жалость, но вызывает лишь отвращение. Он думает, что несчастный вид, собачий взгляд, дрожащие руки, одышка - непременный повод оказать ему первую помощь. Но люди не понимают намеков. Они считают, что все это симптомы какой-то заразной болезни и стараются отделаться общим ободрением: «Держись, старик. Все будет хорошо». А он. Он-то думал, что все как в детстве. Захвораешь и тут же получишь любовь и конфету. Но детство прошло, болеть больше не для кого.

Для себя же скучно и болеть, и жить, и умирать. И от сознания этой скуки само существование становится еще мучительней. Вообще, настоящему неудачнику всегда хреново так, что неловко самому перед собой. И от этого настроение его только ухудшается.

Неудачник - говорим мы, предполагая, что весь наш путь от первого ноготка до последнего волоса принадлежит Богу, царю, отцу. Нам либо жалуется, дается, и тогда вот она жизнь - в икре и помидорах - удалась. Мы удачливы, нам дали, подарили. Заметили в куче мясистого сброда и кинули кусок счастья: на, до смерти доешь. Неудачник же так и остался там - в гуще мышц и сухожилий, рвущийся к свету, но так и не увидевший счастья. Его не разглядели, не приголубили, не даровали ему пригоршню солнца, щепотку любви. На кого ему теперь пенять? Да на кого угодно, главное - не на себя. Ведь он не понимает, что главное ему дали. С самого рождения, вернее попросту фактом этого самого рождения. Ему подарили жизнь. Но неудачник не ценит ее, ведь она для него - всего лишь надоедливое ожидание смерти или чуда. Так ждут автобуса на дальней лесной остановке. Час, два, может - и все пять. И впору бы уж плюнуть и пойти сквозь дубраву, но боязно, а вдруг пойдешь, а он - приедет. Так и сидишь себе на лавке, а водитель второй день пьет в гараже.

Я уже перестал ценить жизнь, но так и не научился любить смерть. Единственный способ жить - не думать об этих двух вне всякого сомнения интересных предметах.

С другой стороны, вот американцу трудно представить: как это неудачник? Американцы не бывают неудачниками. Им все дается с рождения. И поровну. Даже если у тебя нет руки, или ты совершенно не можешь ходить - ты все равно в состоянии что-то сделать лучше других. Без ног ты в состоянии превратиться в профессора астрофизики, без голоса можешь быть рок-звездой, без головы - даже президентом. С самого начала тебе не могут не дать, но по пути ты можешь потерять. Американские неудачники - потеряшки, лузеры. И это, пожалуй, точнее нашего неудачника.

Русский неудачник - объект жалостливой брезгливости. Помогать такому не захочется никогда, да и к чему помогать человеку, не способному выйти из дому? Американский лузер - просто невнимателен, шел-шел да и потерял какой-то важный ключ или вообще самого себя. Лузер - существо потерявшееся, а не канючащее. Заблудшее, а не докучливо плаксивое. Не выручить растерянного человека - грех, сумасбродство, дурость. В конечном счете, лузером окажется каждый, кому жизнь за выслугой лет перестанет доставлять удовольствие. По привычке он попытается заглянуть вперед, но увидит там только темень, а все, что было, покажется обременительным знанием. Он сядет у окна, взглянет куда-то, где незаметно для него уже вырос новый город и станет бормотать банальности. Что все прошло, и жизнь не удалась. Но даже те, самые последние и гнусные дни, он не проживет бездарно. В конце концов: все прое. ать - это тоже дар.

Дмитрий Воденников

Белая звезда

По мотивам трех незатейливых фильмов

И как от угля, в темноте горящего,

мне глаз не отвести никак

от этого

на первый взгляд невзрачного,

от зряшного, на первый взгляд, цветка.

Ян Сатуновский

- А пусть Бетти споет нам что-нибудь веселенькое!

- Да! Например, какой-нибудь трогательный военный марш: пу-рум-пу-рум-пурум-пурум.

Бетти: - Но я не знаю - трогательных маршей…

Из фильма «Здравствуйте, я ваша тетя!»

I.

- Когда я увидел тебя - там, на перроне, - такую яркую, такую белую, ослепительную, и ты сжимала в ладони фишки из казино (у тебя не было денег, и, мне кажется, ты даже не знала, как они выглядят), а проводник грозился составить протокол, и будапештский экспресс остановился (- В степи. - Нет, мадам, это не степь, это город. - Город! Какой же это город! Это степь, к тому же я - мадмуазель, впрочем, неважно) в нашем богом забытом городишке, и пахло жареным гусем из домика начальника станции (гуся задавил товарняк, а начальник станции до сих пор жив и здоров), и когда ты приняла мое смиренное сбивчивое предложение (я заплатил штраф и вез тебя на велосипеде через темный брусчатый городок) и провела ночь на моей квартире, где вместо душа - садовая лейка, где в книжном шкафу бродит мышонок, а соседи напротив наблюдают за нами из-за опущенных занавесок, - когда я увидел тебя тогда, Мона, такую невозможную, такую прекрасную, и когда ты покинула меня, ибо ни одна звезда не изменяет свою орбиту («Ни одна?» - «Ни одна!»), я понял, что мне тебя не забыть никогда. И теперь одна звезда на небе носит - твое - имя.

(Женщина, которой адресованы эти слова, - через десять лет - угощается в полдвенадцатого ночи мясным заливным, закусывая последнее слоеным пирожком с рыбой. Так она чувствует себя более счастливой. Впрочем, справедливости ради, она всегда была не дура поесть. Да и выпить. Если бы учитель младших и старших классов сейчас ее увидел, он бы ее и не узнал. Но он не увидит. Он же - астроном.)

II.

- Второй раз я тебя увидел тоже в белом. Как медсестру («Но мы уже не надеялись найти няню, в агентстве нам посоветовали взять добермана»). Деб-би. Имя твое звучало подобно музыке. Ну что ж поделать, если ты была женой и психом, и пыталась меня убить - всеми возможными способами. («Любишь ли ты, Фестер Адамс, романтическую жизнь? Я, например, просто обожаю ее! - И я, и я, - лепечу я, глядя на тебя снизу вверх, лысый и странночувственный. Счастливый чертов дурак. - А ты готов мне ее подарить? - Да! - Ты умрешь за меня? - Да!! - Обещай! - отрезаешь ты неожиданно резким голосом - и бамс, включенный в сеть транзистор летит в бассейн, где, между прочим, лежу я. С лампочкой во рту.) Ты любила меня до смерти. Я тоже.

Когда ты рассыпалась в прах (при неудачной попытке уничтожить всю мою семью: ведь ты всегда была слишком небрежна), в кучку золы и ворох золотых чужих кредиток, я женился на другой. Она была тоже лысая, и мы стали отличной парой. Но иногда я тоскую по тебе. Длинными лунными ночами. Тогда я выхожу на кладбище и вою. Деб-би… Само твое имя звучит как глупая музыка. Из того же транзистора.

ГОЛОС ДЕББИ ДЖИЛИНСКИ (из-под земли): Ну да… Я убивала, я калечила, я отнимала одну невинную жизнь за другой… Но разве я виновата? И разве я не заслужила немного любви?… и драгоценностей?

…Впрочем, к Фестеру Адамсу у меня нет вопросов («ты любила меня до смерти, я тоже»). Он может сесть.

А вы - встаньте…

III.

…Мне тут снилось однажды: далекий израильский дом,

(всего-то пять дней мы и были с тобою вдвоем),

ты мне все говорил: ты же темный, как кошкины сны,

потеряешься в городе этом, найдет полицейский, а ты только «мяу» да «ы-ы».

Даже улицы, где ты прописан, я уверен, ты не знал и не знаешь.

А ну отвечай - ведь не знаешь?

И я отвечаю: - Не знаю.

…но зато я узнал, сколько было в нас волчьей любви…

Пять уж лет как проснулся,

а я только «мяу» да «ы-ы».

Был такой советский фильм (снял его Михаил Козаков) - назывался он «Безымянная звезда». Играли там Вертинская и Косталевский. Я этот фильм любил. Любил, вполне замечая все его наивности и недостатки, всю меру его сентиментальной условности. (Кстати, Вертинская была единственной актрисой, которая играя утреннюю любовную сцену, когда ее героиня только проснулась на колченогом диване, не позволяла герою поцеловать себя в губы: скользила по-кошачьи по его шее, по щеке, как будто ластилась, не разжимая губ, сонно улыбалась, а на самом деле - просто не позволяла: это было убедительней любой системы Станиславского - и сама Вертинская, и ее героиня, хрупкая и тающая, отлично знали - объект желания, только проснувшись, не позволяет себя никому целовать в слишком человеческий рот, как неумытая школьница, а под благовидным предлогом выскальзывает в ванную и там чистит зубы - ведь желание идеально. Вертинская это интуитивно чувствовала, а режиссер - нет. Поэтому потом, видимо, все-таки это ее сделать заставил: поцелуй состоялся. Но это ее первое движение уклониться -…).

Я любил этот фильм.

Но потом мне открыли на него глаза.

- Отвратительно и трусливо, - сказали мне. - Что он сделал, этот учитель младших и старших классов, чтоб задержать Вертинскую в своей захудалой жизни?

- Он отказался от нее… Когда приехал в этот город невиданный красоты автомобиль и в нем лощеный господин («Ты волновался из-за меня?» - «Да. Но недолго. Я вспомнил, что у тебя, кроме игральных фишек, не было в этот вечер никаких денег, и стал планомерно объезжать все пригородные вокзалы: я знал, что тебя где-нибудь высадят. И я нашел тебя. Я ВЕДЬ ВСЕГДА ТЕБЯ НАХОЖУ, не так ли?»)… Когда наступил отрезвляющий солнечный день - эта тающая и хрупкая инопланетная женщина оказалась ему не по плечу и не по карману. Ему, скромному неудачнику, учителю младших (и старших) классов. Рядом с ней стоял совсем другой: сильный и уверенный автомобильный господин, и учитель понял, что сейчас потеряет ее… И что их любовь - (тут я вздыхаю) на небе. (Иногда мне нравится выглядеть идиотом.)

- На каком небе?!

Я (смиренно): - На ночном.

- Какая удобная позиция! Ничего не сделать и потом плакать всю жизнь. Ну да, плакать и тосковать легче.

- Как знать, может и не легче. (Задумчиво гляжу на закат.) Но зато там, в вышине - ночью - можно иногда увидеть звезду, которая теперь носит - мое имя.

- На хер тебе сдалось твое имя в этих чертовых небесах?

Что называется, без комментариев.

Мир - плохой. Нам - ничего не дают.

Однако сядьте…

IV.

- А ты знаешь, я на самом деле рада, что ты дал мне уехать… С детства я честно верила, что меня ждет чудесная судьба. Я рассматривала ладонь, и мне казалось, что Бог вживил туда какую-то длинную невероятную историю. Написал знак, нарисовал маленькую счастливую звезду. Не автомобильного господина (хотя не у всякой девушки есть такой сильный и уверенный в себе человек, который всегда ее находит, а ведь это не мало, когда тебя всегда ищут)… Не учителя младших (и старших) классов, которого я даже не разглядела в темноте на перроне, да и потом была крайне невнимательна (у меня вообще есть ощущенье, что человек любит не человека, а только свою жажду любви - и редкое в этом деле совпаденье). Не свое белое платье, алкоголь, игру, разрывы, встречи и прочую достоевщину - а что-то совершенно невообразимое. Огромное, как шар…У меня такое было в детстве, когда я болела… Когда начинался жар, я вдруг видела (точнее, осознавала), что прямо на меня, наваливаясь на глаза, катится гигантский мяч. Он был такой бескрайний (как пятиэтажный дом), что я, в сущности, не должна была знать, что эта махина - круглая. Но я знала. Смотреть на него и ждать его, темный, ноздреватый, каменный, было мучительно, но и не смотреть было нельзя. Вот так и с будущей судьбой… Я тоже ждала свой долгожданный гигантский шар, но только другой: разноцветный, цветочный, быстровертящийся. И знала, что он тоже раздавит меня… Не раздавил.

…Первая же гадалка, посмотревшая на мою ладонь, своими словами меня почти уничтожила…

«Все, чего ты добьешься в жизни, ты добьешься сама, - сказала она. - На тебе нет ни проклятья, ни особой удачи. Ни темного шара, ни цветного. Ни звезды. Все, как у прочих. И так же мало, как у прочих».

- То есть я не буду счастлива? - спросила я, усмехнувшись (умела я это делать: очень неприятно я усмехалась, и тогда и сейчас).

- Почему, не будешь? Будешь… Но это будут только всполохи. Точки. Их будет немного. И ты их будешь очень ценить. Точнее - должна научиться.

И я - научилась.

Ни первая любовь, ни вторая, ни третья, ни пятая (сейчас я это могу сказать) не была чем-то изначально для меня органичным. Мною выбранным. Не было «моим». Если бы мне дали выбирать, я бы выбрала совсем другое. Другого. Даже физический тип человека и тот мне всегда снился иной. Подбородок пожестче, шея посмуглее, руки полегче и аккуратная родинка на шее (с родинками на шее - вообще всегда была напряженка: все не там и не так, ни одну целовать не хотелось). Он садится в моем сне на корточки - и двадцать лет назад, и пять, и полмесяца назад - и шнурует свой ботинок. Вот, в сущности, и вся любовь. Но ни один мужчина в моей жизни не умел так шнуровать ботинок. А кажется - чего легче-то? Сел на корточки, на одно колено оперся, другое выставил, голову наклонил, затылок, беззащитный и одновременно равнодушный, показал и сиди себе, шнуруй - не хочу. Так ведь нет… Именно, что не хочет. Что говорите? - Не положено? - Ну да, где-то я уже об этом слышала.

Поэтому все остальное я сделала сама.

В частности, я так научилась ценить эти всполохи счастья, эти точки случайного неполного совпадения, любила их так сильно и бережно, что в конечном итоге они слились для меня в один белый светящийся след, в размотавшийся клубок, в размазанный по длинной дороге шар… И теперь - периодами - мне кажется, что вся моя жизнь - это один сплошной поток необъяснимой удачи, какие-то сплошные - прости господи - солнечные пятна.

Потому что вообще-то неудача (или то, что мы называем ею) - на самом деле приближает нас к самим себе. А удача закрывает нам глаза и делает пугливыми. Слишком много глаз, слишком много чужих линий на ладони, слишком много зеркал, слишком много вариантов, слишком много нот, Амадей. А вот неудача - наоборот: раскрывает нас и разрешает нам просто жить.

Она как бы отшелушивает с нас то, чего мы так страстно хотели (ведь оно снилось нам по ночам), но когда это «оно» приходило, то мы видели, что это совсем не то, чего мы ждали (пусть чуточку, но не то). Оно нам не по росту (слишком жмет, всегда мало, да и модель не наша).

И когда мы сбрасывали удачу, то понимали, что дышать нам стало легче.

И поэтому когда я вспоминаю теперь ваши лица (всех пятерых), я думаю не о том, что один отказался от меня, а другого пришлось прогнать, а третий ушел сам, и не о том, что мы часто были несчастны вместе, а чувствую нежность и горячую благодарность ко всем вам за то, что вы любили меня (видя при этом периодические сны о другой), искали меня на пригородных полустанках, с фишками в руках, - матерясь и не высыпаясь, а также за то, что каждый из вас зашнуровывал ботинки по-своему.

А уж когда я поднимаю по вечерам лицо к небу (ну, например, чтобы посмотреть, будет ли дождь) или лежу, запрокинув лицо в потолок, с шестым возлюбленным (что ж поделать, любовь заразна - и если тебя сильно любили раньше, то на тебе остается все тот же невидимый след, и многие его, не отдавая себе в этом отчета, чувствуют и наматывают на тебя новые слои этого любовного кокона, как слои лака или краски), то я знаю: что там, на небе, есть и МОЯ звезда.

Мне от нее, если честно, ни жарко, ни холодно.

Но она все равно - ЕСТЬ.

Твоя Мона.

V.

…Ну а уж если говорить только за себя (без чужих голосов и других внутренних персонажей), то моя самая главная удача была в том, что лично я недавно понял, что там наверху никого нет. Ни звезды, ни судьбы, ни кого другого. Ну, то есть смысл существования есть, а говорить спасибо - некому. Да и незачем. Там - безлично. И пора уже перестать играть в дочки-матери. А также в сына и папу.

По той простой причине, что мы уже выросли, и никто за нас не заступится и не накажет, если потребуется. Мы - одни. (Как иногда говорят женщины: Бог меня надоумил, и я купила кулек крупы, и тут как раз грянул кризис: значит, Бог любит меня, охраняет.) Так вот - Бог не надоумит. И уж точно - покупать три килограмма муки. Делать ему больше нечего.

Но сердце тоскует без возможности сказать спасибо (человеку трудно, когда некого благодарить).

Ибо даже с точки зрения «мировой гармонии» - чисто энергетически - надо обязательно самого себя возвращать. Отдавать, чтоб получать обратно. Это совершенно ясная история (кстати, выводящая тебя за пределы по-человечески понятных удач или неудач. Потому что тогда ВСЕ вообще - сплошная удача) и размусоливать тут нечего.

В общем, мысль как воробей металась, и это неотданное «спасибо» все время норовило капнуть на голову. И вдруг в один момент я понял, что каждый раз надо благодарить реального адресата. Не кого-то третьего, не пересыльного, не судьбу, не звезду, не Бога (вообще это свинство по отношению к действительному источнику добра и счастья, если мы благодарим кого-то третьего, пусть даже этот третий сверху, а не его самого).

И тогда каждый раз - я стал искать (то есть отшелушивать автоматическое, механическое, а значит, и неосознанное), кому же в каждый конкретный момент жизни, когда я испытываю счастье или избегаю обиды и горя, я должен сказать это «благодарю».

Самое трудное (психологически), оказалось, говорить «спасибо» - себе.

Очень легко - человеку.

Очень смешно - собаке.

И очень обидно - миру.

Но когда я верно понимал, кто же заслужил эти слова благодарности и произносил их про себя (себе - за сегодняшнее совершенство, кому-то - за то, что нам было когда-то хорошо вместе, собаке - за то, что мы будем с ней праздновать Новый год и никого не пустим, а мужику на улице, что не убил, а ведь мог), ко мне шло такое сильное обратное невидимое свечение и такой ясный тепловой приток, что я понимал: адресат выбран правильно.

VI.

…Я тут говорю важные для себя слова в мир, а они валятся туда какой-то цветочной ахинеей, мало кому понятной и нужной воздушной крупой… И, наверное, справедливо.

- О чем пишет Воденников?

- Ну как о чем? О том, что его все хотят. Тема сексуальности - вообще его тема.

«…»

- У меня недавно было три ночи, которые некоторые вещи во мне перевернули.

- Это у вас от недостатка кальция.

«…»

- Нельзя прилюдно не сказать «я люблю этого человека», если все против него, и даже если он несет полуфашистскую чушь. Потому что я действительно люблю этого человека.

- Если вы еще раз скажете такую антипартийную вредную вещь, мы на нашем месткоме вас непременно «сольем».

(Ну, с такого «месткома» самое время сливаться.)

Я - неудачник.

По- моему, это здорово.

…Когда- то мы ввели с близким кругом моих друзей несколько птичьих фраз. В частности: «Мир плохой. И нам ничего не дают». Выпадал снег -мы это произносили. Нам приносили поесть - мы повторяли их снова. К нам обращались со словами любви - мы опять хохотали и твердили эти слова про мир, как считалку в детском саду. Это всегда были веселые фразы, они выскакивали из нас через каждые пять минут, и это длилось годами.

Так вот: МИР ПЛОХОЙ, И НАМ НИЧЕГО НЕ ДАЮТ. Спасибо за это - этому - миру. Он-то знает, что делает.

Твой Дима.

***

К тому же - в том случае, если уж он совсем развихляется, у нас всегда остается шанс, отложив фишки, которыми мы хотели оплатить наш путь в один конец, и, взяв транзистор с длинным шнуром, воткнутым в сеть, спросить (у этого самого мира, лежащего в бассейне и глядящего на нас счастливыми влюбленными глазами, эх ты, чертов дурак):

- Любишь ли ты ослепительную жизнь? Я вот, например, просто обожаю ее.

- Да! Но что-то у тебя в руках, мой дорогой и любимый?

- Транзистор.

- А как его зовут?

- Номер 1235… И ты готов мне ее подарить?

- Да!

- И ты умрешь за меня?

- Да!!

- ОБЕЩАЙ.

…

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Он хотя бы попробовал

Человек, который не разрушил КГБ

I.

Наверное, такие же эмоции испытывал Александр Керенский, когда годы спустя его спрашивали о женском платье, в котором он бежал то ли из Петрограда, то ли из Гатчины, - даже если предположить, что это была правда, все-таки политическая биография Керенского этим платьем не ограничивалась.

У Вадима Бакатина такое «платье Керенского», к сожалению, тоже есть - конечно, это схема расположения подслушивающих устройств в новом здании посольства США в Москве, которую председатель КГБ СССР Бакатин осенью 1991 года в качестве жеста доброй воли передал (даже ничего не потребовав взамен) американскому послу в СССР Роберту Страуссу. Страусс, согласно популярной легенде, долго не мог поверить, что в этом поступке Бакатина нет никакого подвоха, а сам Вадим Викторович навсегда заработал (вначале в кругах патриотической общественности, затем - и в массовом сознании) репутацию изменника Родины, заняв место где-то между Олегом Калугиным и Александром Литвиненко.

О случае с «жучками» в свое время так много писали, что вряд ли стоит останавливаться на нем подробно, но если Вадим Бакатин считает это важным - пусть оправдывается, нам не жалко. «Неприятна настойчивая ложь знатоков, извращение сути, - жалуется Бакатин. - Да, схема жучков с согласия президентов Горбачева и Ельцина передана американскому правительству. Около десяти лет шел подковерный дипломатический скандал. Нас обвиняли, что мы вероломно поставили жучки. Мы отпирались, говорили, что это не мы. И вот по своей наивности я посчитал, что холодная война закончилась. Пора от конфронтации переходить к сотрудничеству. Специалисты доложили, что схема хорошо известна американцам, она устарела и разрушена. Использовать ее в оперативной работе невозможно».

Советские подслушивающие устройства американская сторона действительно обнаружила в строящемся здании своего посольства в Москве еще в 1982 году. Конгресс принял специальный закон, запрещающий советским дипломатам въезжать в новое здание посольства СССР в Вашингтоне до тех пор пока не будет снесена та бетонная коробка, в которой были обнаружены жучки, а на ее месте не будет построено новое здание. Пока продолжался скандал, советская сторона, по словам Бакатина (и это подтверждает в своих интервью бывший начальник советской разведки Леонид Шебаршин) успела уничтожить всю систему прослушивания, и, в принципе, государственной тайны, которую мог бы выдать американцам Бакатин, уже не существовало. К тому же - действительно, холодная война закончилась, многим казалось, что теперь начнется время великой дружбы. В общем, Вадим Бакатин оказался такой иллюстрацией к известному диалогу Бургомистра и Ланцелота про «всех учили, но зачем ты оказался первым учеником?»

А что Ланцелот не всегда прав - так это уже детали.

II.

Биография у Бакатина - абсолютно ельцинская. Внук репрессированного, тринадцать лет в строительных трестах, потом - партийная карьера. Секретарь райкома, секретарь горкома, а к началу перестройки - первый секретарь обкома (вначале Кировского, потом Кемеровского). Если бы Бакатин остался в Кемерове еще полгода, то есть до начала шахтерских забастовок, дальнейшая его судьба сложилась бы совсем по-другому, но осенью 1988 года, после XIX Всесоюзной партконференции, Михаил Горбачев предложил Бакатину стать министром внутренних дел СССР. Опыта в этой сфере у Вадима Бакатина не было, но Горбачев сказал: «Мне не нужны министры милиционеры. Мне нужны политики». «Главное, - вспоминает Бакатин, - он был уверен, что я никогда не буду красть, а мои слабости, мой провинциализм были ему скорее на руку. По-видимому, выбирая меня на этот исключительно важный государственный пост, он считал, что мною можно будет легко управлять. Совершенно справедливое желание, а ошибся он или нет - не мне судить».

Если сейчас, в две тысячи восьмом, появится новый руководитель МВД, выходец из немилицейской среды, который будет говорить о радикальной реформе правоохранительной системы, - ему, наверное, просто никто не поверит, а двадцать лет назад, когда в стране менялось с фантастической скоростью абсолютно все - тогда, вероятно, приход в МВД перестройщика со стороны обнадеживал многих. Теперь о своем опыте руководства советской милицией Бакатин отзывается более чем философски: «Что из задуманного удалось, что нет? Все удалось, поскольку ничего заранее не было задумано. Я пришел в МВД с чистым блокнотом и с одним твердым убеждением: не учить профессионалов оперативной работе. И ничего не удалось, поскольку, как оказалось, главное уже было упущено. Реформы МВД уже не зависели от того, что записано в блокноте нового министра».

Бакатин говорит, что МВД СССР находилось в безвыходном положении - вместе со страной менялась преступность (он называет этот процесс криминализацией жизни), а милицию от борьбы с преступностью «отвлекала свалившаяся на министерство совершенно не знакомая нам борьба с националистами, сепаратизмом, а также необходимость обеспечения общественного порядка при забастовках, голодовках, митинговом разгуле». Резиновая дубинка, которую демократическая пресса немедленно обозвала «демократизатором», поступила на вооружение советской милиции именно при Бакатине. Тогда появление в руках советского милиционера дубинки действительно шокировало многих - сейчас, когда жесткий разгон мирных демонстраций стал обыденностью, очень трогательно смотрятся возмущенные статьи перестроечных публицистов по поводу «демократизаторов». Впрочем, как ни странно, самого Бакатина держимордой никто не называл, и в конце 1990 года, когда Михаил Горбачев заменил его на посту министра Борисом Пуго, о Бакатине писали очень тепло. Хорошим министром он был или плохим, сейчас судить трудно, но именно по его приказу впервые в истории СССР подследственных в СИЗО стали кормить горячей пищей.

О своей отставке из МВД Бакатин говорит: «Он (Горбачев. - О. К.) правильно сделал, что отправил меня в отставку, т. к. я бы не смог проводить его новый жесткий курс. Оказалось в итоге, что никто не смог».

III.

«Новый жесткий курс», о котором вспоминает Бакатин, начался спустя полтора месяца после его ухода из МВД - вначале в Литве, затем в Латвии созданные при негласной, но очевидной помощи союзного центра комитеты национального спасения при поддержке советской армии и сил МВД вступили в прямое противостояние с местными сепаратистскими властями. Буквосочетание «ОМОН» (не новое, но до января 1991 года оно находилось на периферии общественного внимания) стало вполне политическим термином - вильнюсские и рижские омоновцы, герои скандальных телерепортажей Александра Невзорова, превратились в живой символ надвигающейся военной диктатуры. «Может быть, из-за плеча Горбачева и появится погон какого-нибудь генералиссимуса, но пока он сам прекрасно справляется с ролью диктатора», - писал в феврале 1991 года журнал «Столица». Вадим Бакатин в это время работал непонятно кем - Михаил Горбачев создал Совет безопасности СССР, в который вошли все советские силовики, а также двое «резервистов» - соратники Горбачева, не имеющие никаких должностей. Это были Вадим Бакатин и Евгений Примаков.

Единственный заметный (и при этом очень странный) эпизод карьеры Бакатина в то время - участие в выборах президента РСФСР. В паре с претендовавшим на пост вице-президента России Рамазаном Абдулатиповым он занял последнее место - набрал голосов даже меньше, чем маргинальный Альберт Макашов. Зачем выдвигался и чего хотел сказать - непонятно до сих пор. Единственная приходящая на ум версия - Бакатин (как и Аман Тулеев, и Владимир Жириновский, и тот же Макашов) был кандидатом-спойлером, призванным помешать выдвиженцу КПСС Николаю Рыжкову обыграть Бориса Ельцина. То есть мы знаем, что Горбачев и Ельцин всегда конфликтовали, но зачем против одного Ельцина Горбачев выставил сразу пятерых кандидатов, распыливших антиельцинские голоса и обеспечивших победу Бориса Николаевича, понять просто невозможно. Сам Бакатин на вопрос о выборах 1991 года отвечает очень туманно:

- Выдвигаться решил, потому что был связан словом. Какие-то небольшие шансы были. Но после того как в кампанию включился Николай Иванович Рыжков, они стали равны нулю. Тем не менее за меня проголосовало 2,7 миллиона человек. Я и благодарен этим людям, и виноват перед ними.

И еще говорит, что на хорошие («абсолютно нормальные и даже, я бы сказал, доброжелательные») отношения с Ельциным та кампания никак не повлияла.

IV.

В августе 1991 года, вернувшись из Фороса, Михаил Горбачев назначил и. о. председателя КГБ Леонида Шебаршина. Шебаршин проруководил лубянским ведомством двое суток - потом его сменил Бакатин, который говорит, что решение о его назначении было принято не Горбачевым и даже не Ельциным. «После путча образовался такой неконституционный орган, - тогда вообще было трудно о какой-то конституции говорить, все смешалось, - Госсовет СССР, в который входили президенты всех суверенных республик. Когда собрался этот Госсовет на первое заседание, и Горбачев объявил, что назначил Шебаршина, ему сказали - вы что, опять? Горбачев ответил, что пусть республики выдвинут сами, кого хотят».

Вадима Бакатина вызвали на заседание Госсовета, которое проходило в кабинете Михаила Горбачева. В приемной Бакатин встретил командующего ВВС Евгения Шапошникова: «Поздравь меня, я министр обороны». «Они пекли министров, как пирожки, - рассказывает Бакатин. - Я захожу в кабинет. Горбачев в торце стола, по левую руку Ельцин, по правую - Кравчук (президент Украины. - О. К.). Рядом пустой стул. Садитесь, товарищ Бакатин. Я сажусь. Мы вот хотели вас назначить председателем Комитета госбезопасности. Для меня это полная неожиданность, но время такое, что черт его знает, что тебе могут предложить. Я начал было отказываться, предлагать другие кандидатуры - Рыжова (Юрий Рыжов, ректор МАИ, член Межрегиональной депутатской группы. - О. К.), а они мне в ответ: мы им не доверяем! Я спросил: а мне доверяете? Вам доверяем. Ну, раз доверяют… Бумага о моем назначении была уже подготовлена. Когда Горбачев ее подписывал, я сказал, что КГБ - это организация, которая требует глубокого реформирования. Горбачев сказал: вот мы это вам и поручим, и приписал от руки на этой бумаге: „Не для печати: в двухмесячный срок подготовить предложения по реформированию КГБ“».

Вероятно, Бакатина слишком часто обвиняли в том, что он развалил КГБ, - вспоминая сейчас о своей работе во главе этого ведомства (на Лубянке с Бакатиным работала его команда - в том числе политолог Вячеслав Никонов и будущий генпрокурор Юрий Скуратов), он говорит, что считает главной своей заслугой спасение советской разведки от расчленения ее на пятнадцать республиканских ведомств. «Все республики - каждая хотела себе кусок, хотели чуть ли не делить разведку. Чтобы этого избежать, мы выделили из КГБ Первое главное управление в отдельное ведомство». Во главе новой структуры (сейчас это Служба внешней разведки РФ) был поставлен Евгений Примаков.

- Вообще, - говорит Бакатин, - только полный идиот может сказать, что я развалил КГБ, потому что в этом случае надо представить меня таким Родосским Колоссом с большой головой. КГБ - он сам кого хочешь развалит.

Сейчас, в две тысячи восьмом году, с Вадимом Бакатиным можно только грустно согласиться, и когда он говорит, что видел свою основную миссию в «освобождении от идеологии чекизма» - что можно сказать в ответ?

V.

В январе 1992 года, сдавая дела уже российскому министру безопасности Виктору Баранникову, Вадим Бакатин встречался с Борисом Ельциным. «Это был просто визит вежливости, вот и все. А он предложил мне работу. Я помню прекрасно, как он мне сказал - пожалуйста, в правительстве любую работу. Я ему сказал, что это не укладывается в мои моральные критерии. Вчера был у Горбачева, ночь прошла, пришел к Борису Николаевичу - как это? И я отказался».

Разговор, о котором вспоминает Бакатин, проходил с глазу на глаз, из двух его участников сегодня жив только сам Бакатин, и, в принципе, он может рассказывать что угодно, - все равно проверить невозможно. Но я скорее верю ему, и даже не потому, что «моральные критерии», а потому, что Ельцин, скорее всего, предлагая «любую работу в правительстве», отдавал дань вежливости - в правительстве Гайдара места для давних горбачевских соратников, таких, как Бакатин, просто не было. Так что правильно он отказался.

«Потом он мне предложил дипломатическую работу - он такой размашистый был человек, показал на карту - любую страну выбирайте, кроме США и Франции. От этого я тоже отказался. А через полгода я уже сам пытался напроситься на какую-нибудь государственную работу. Прямого доступа к Борису Николаевичу у меня уже не было, обратился через Баранникова, просил - куда-нибудь уехать, любую работу, - и Борис Николаевич сказал - пусть обратится к Козыреву. Встретились с Козыревым на Смоленской площади, он мне предложил на выбор три страны: Голландию и еще две какие-то, послом, - но поскольку между моим обращением и нашей встречей прошел почти месяц, я за этот месяц еще раз подумал - а чего я бегу, куда бегу, зачем? И опять отказался. Сказал: не надо, передайте Борису Николаевичу большое спасибо за заботу. Видимо, после этого меня вычеркнули из какого-то списка, потому что когда я еще два раза через Баранникова и один раз через Александра Николаевича Яковлева обращался с тем же вопросом, ответа уже не было никакого. И я несколько лет болтался без работы, то там, то сям. У меня есть друзья, которые просили меня помогать в разных вопросах, связанных с МВД - я помогал».

Я спросил Бакатина, уточняя: «Занимались тем, что называется GR?»

«Тем, что называется лоббирование», - строго ответил Бакатин.

VI.

Потом, пока был жив академик Станислав Шаталин, Бакатин работал в его фонде «Реформа» начальником политического департамента, последние несколько лет - советник в инвестиционной компании «Восток-капитал», возглавляемой (он Бакатина туда и позвал; Бакатин говорит о нем: «Наш генерал, наша совесть») космонавтом Алексеем Леоновым. На вопрос, чем он в этой компании занимается, Бакатин отвечает: «У меня очень свободный диапазон действий. Что попросят, то я и могу делать, а не могу - значит, не могу. Я уже старый человек, чтобы ко мне какие-то претензии предъявлять», - я уже был готов сделать в блокноте пометку, что должность в «Востоке» - это такая пенсия, назначенная Бакатину старыми друзьями, но он неожиданно переходит к конкретике: «Когда наши предприятия - вот был лет пять назад такой случай с Сыктывкарским ЦБК - сталкиваются с угрозой рейдерского захвата, я иду в МВД, прошу помочь по старой дружбе. Помогают».

VII.

Но это все, как уже было сказано, детали, и в истории Вадим Бакатин все-таки остался только как тот, кто передал американцам схему расположения подслушивающих устройств в их посольстве. Сейчас это принято считать почти преступлением, пройдет сколько-нибудь лет - может быть (я на это даже надеюсь) отчаянная попытка разрушить КГБ и «освободиться от идеологии чекизма» будет считаться подвигом. Я вспоминаю байку о том, как, в последний раз выходя из здания на Лубянке, Бакатин выбросил в уличную урну удостоверение председателя КГБ.

- Как я мог выбросить удостоверение? - удивляется Бакатин. - Я же не такой идиот. Оно же очень полезное - любому милиционеру покажешь, и езжай дальше. Я все храню, и удостоверение, и шинель.

Он как будто бы боится этой роли античекиста, стесняется ее, и, слушая его, трудно отделаться от мысли - может быть, все дело в том, что он, типичный горбачевец, просто был слишком мягок, и если бы на его месте в КГБ оказался какой-нибудь демшизовый радикал, которому бы удалось победить чекизм раз и навсегда - может быть, мы бы теперь жили в другой стране?

Но история не терпит сослагательного наклонения, и нам не за что сердиться на Бакатина. Он действительно хотя бы попробовал. Как мог.

Легко не было никогда

Инна Генс-Катанян: из Эстонии в Россию

Эстония - ЭССР

Советские войска вошли в Эстонию, когда мне было 11 лет.

Мой отец был левых взглядов. Это была удобная позиция - быть состоятельным человеком (папа работал представителем шведского спичечного треста Timber Company в Эстонии), иметь дома картины старых мастеров и при этом выступать за равноправие. Плюс ко всему отец, говорящий по-немецки еврей, был очень сильно культурно связан с Россией. Кроме прочего, он был членом общества «Паллас», страстным букинистом и антикваром, и еще в 30-е частенько наезжал в Москву, где его знали по имени в половине лавок; он регулярно получал каталоги московских магазинов. А однажды даже вывез большую группу эстонской интеллигенции на театральный фестиваль в Москву. В 1937 году ему не дали визу - ну, все было уже понятно. В 1940 году он поехал сдавать дела в Швецию и обратно возвращался через Германию. И там он насмотрелся: «Скамейки не для евреев», «Евреям не входить». Было ясно, что там тоже все плохо. О концлагерях открыто еще никто не говорил, но я бы сказала, они уже подразумевались.

Ну а в 1939 в Эстонии появились советские военные базы, и еврейское население как никакое другое чувствовало, что близка оккупация, - либо немцы, либо Советы. Я помню, какой-то мальчик, года на два меня старше, сказал мне в автобусе: «Скоро здесь будут русские». А перед входом войск была знаменитая демонстрация, в которой принимали участие эстонские рабочие и еврейская беднота. Они прошли мирным маршем до президентского дворца Кадриорг и потребовали от президента Константина Пятса присоединения к Советскому Союзу. Я эту демонстрацию видела: сидела на дереве и махала платком. Мама, узнав об этом, прибежала, сняла меня с ветки и немедленно отправила из города на дачу - то ли в наказание, то ли от греха подальше.

Эстония практически не сопротивлялась. Правда, казармы, находящиеся чуть в стороне от города, затеяли стрельбу - но больше для собственного достоинства, ведь никакого стратегического заградительного значения эти казармы не имели. Продолжалось эта заварушка часов двенадцать, не больше. Сопротивления никто и не пытался оказывать… Знаете, папина контора выходила окнами на главную площадь, и в дни парадов мы ходили смотреть на проход техники с их балкона. И это каждый раз было довольно мило и трогательно - я сейчас точно не помню, сколько у Эстонии тогда было танков, но если скажу, что десять, ошибусь не сильно.

Таллин - Сибирь

Несмотря на то, что евреи в Эстонии жили обособленно, все понимали, что выбирать придется между Германией и СССР. Мой дядя, к примеру, в свое время сказал, что не поедет в Россию ни при каких обстоятельствах, потому что там «нет нормальных уборных». Он, бедный, окончил свою жизнь в противотанковом рву на городской границе Тарту. Но вообще евреи больше верили разговорам о равноправии наций, которое соблюдается в Советском Союзе.

Вскоре после входа красных начались высылки, и к весне они стали массовыми: я приходила в школу, и каждый день (!) наш класс недосчитывался пяти-шести детей. В вагоны грузили всех, кто имел хотя бы какое-то отношение к буржуазии, - если у человека находилась собственность, его путь лежал в Сибирь. При этом не трогали крупных акционеров. Мой отец, на счастье, не имел собственности, нас не тронули. «Как вы допускаете, что Инна ходит в пионерском галстуке?» - спрашивала у моей мамы соседка.

В лесах тогда как раз начали собираться «лесные братья», которые боролись против немцев и против Советов, за независимую Эстонию. У одной моей подруги был любимый, который как раз возглавлял такой партизанский отряд. Как только он после войны вышел из леса, ему тут же дали 25 лет. Взяли и ее, но ей повезло - она по совету своей сокамерницы сыграла дурочку. «О чем вы говорили с преступником?» - спрашивал ее следователь. «О любви», - отвечала она и густо краснела.

Как ни странно, мой отец в новой ситуации наконец стал заниматься делом, которое было ему по душе, - на шведов-то он в свое время работал только для содержания семьи. Он поступил в Художественный музей. В числе прочего, ему как эксперту пришлось заниматься выдачей разрешений на вывоз культурных ценностей, которые увозили с собой фольксдойче, выезжавшие по милостивому разрешению Советов из Эстонии. Так что войну он встретил на таможне.

Таллин - Ташкент - Ленинград - Таллин

Первого июля отец сказал, что мы уезжаем в эвакуацию. Я стала собирать вещи. Отец снимал со стены картины Коровина и Сомова, рассчитывая, что в трудную минуту они дадут нам средства для жизни. В Узбекистане отцу крупно повезло как минимум дважды - сразу по приезду он погрузил вещи на ослика и попросил его всадника доставить багаж по адресу, который он для нас нашел, и сам уехал налегке. К удивлению местных, хозяин ишака не украл вещи, а действительно привез их нам. Во-вторых, он довольно быстро устроился на работу в отдел редкой книги Ташкентской публичной библиотеки.

Собственно, в эвакуации я выучила русский язык. Отец посоветовал мне ходить и списывать все надписи и вывески, которые я увижу, а он их будет переводить и учить со мной. Я добросовестно переписывала все, что видела на вывесках и заборах - и половину папа вычеркивал, потому что это был русский мат в тех или иных сочетаниях.

В Таллин мы вернулись в 1944 году, еще до конца войны. Наш дом был опустошен, библиотека национализирована немцами, войти в дом нам не дали. У нас начались черные времена - моего брата Льва за «сокрытие социального происхождения» выгнали из Тартусского филиала Таллинского Художественного института, где он преподавал. А затем начали травить отца - вышла статья «Об одной вредной книге», в которой был разгромлен отцовский путеводитель по старому Таллину - за буржуазный национализм. Затем в 1951 году отца арестовали, он перенес два инфаркта, был выпущен на поруки и вскоре умер. Мать совершила самоубийство.

Я же за это время успела закончить Восточный факультет ЛГУ по специальности иранистика и вернулась обратно в Таллин. Своими профессиональными знаниями я воспользовалась один раз в жизни: в середине 50-х перевела современную иранскую повесть на эстонский язык. В Эстонии у меня не складывалось ничего - поступив на работу в Государственную библиотеку ЭССР, я доросла до должности старшего библиотекаря и поняла, что это мой предел. Было скучно, расти дальше без членства в партии было невозможно, а членство в партии… ну как-то я представить не могла своего членства в партии. 13 января 1953 года, как сейчас помню, я пошла на работу после выхода в «Правде» статьи «Убийцы в белых халатах». Почти весь день все молчали - боялись сказать хоть слово. И только старая коммунистка Зельма Тельман подошла ко мне и сказала, что «в газетах какая-то ошибка» и призвала не вешать носа.

На Восток

Я двинулась в Москву от безнадеги. Странное ощущение - никакого счастья не было в Таллине. У меня были друзья, мы играли в теннис, я ходила на работу - но жизнь была пуста. И я поехала в Москву - устраиваться на работу и поступать в аспирантуру.

Устраиваться на работу было мало реально - как только дело доходило до анкеты, все сразу заканчивалось. С пропиской было ровно то же самое - даже мои друзья, повторявшие своим шефам «ее со дня на день пропишут», говорили это все с меньшей уверенностью.

Поступить в аспирантуру оказалось еще сложнее - не помогли даже косвенные связи. Будучи в гостях у одного друга нашей семьи, я познакомилась с Константином Фединым и уж не знаю чем, но понравилась ему. Он спросил, что может для меня сделать? Я изложила: так и так, хочу продолжить заниматься иранистикой. Он меня отправил к тогдашнему главе Института востоковедения Гафурову.

Тот принял меня. Вел себя царственно, как божок. Выслушав с напускным вниманием про мои нужды и желания, он закрыл глаза и, как мне показалось, заснул. Когда я минут через пять наконец пошевелилась, он произнес: «Я не сплю. Я думаю». Затем вызвал к себе заведующего аспирантурой, сообщил ему, что я буду поступать и попросил принять документы. Я сдала ему автореферат, все положенные бумажки и стала ждать, когда же будет набор. И вот наконец его объявили, я явилась пред очи заведующего и спросила, нужно ли еще что-нибудь с моей стороны. «Я вас первый раз вижу», - ответил мне заведующий. «Как же так! - разгорячилась я, - ведь все бумаги мои у вас!» «Ничего не знаю», - ответил он мне. Я прилюдно назвала его сталинским прихвостнем, развернулась и ушла.

В результате я поступила в Институт истории искусств (сейчас он называется Институтом искусствознания). Правда, мне пришлось переквалифицироваться в японисты: я стала историком японского кино. Там была чудесная атмосфера, и перемена мне была в радость, но было, конечно, очень трудно: представьте себе, иранистка в 34 года начинает учить японский язык! Первые два месяца мне полагался преподаватель и я честно ездила куда-то на Сокол заниматься к учительнице, которая почему-то всегда была пьяна. В последний раз, помню, мы с моим коллегой приехали, а она просто не стояла на ногах, никакого занятия не состоялось. Мы нажаловались - и мне дали нового преподавателя. Он меня чему-то научил, но как только я хотя бы что-то усвоила, то поняла, что сам он просто ничего не понимает в том, что преподает. Хорошо язык я так и не выучила - за каждым пятым иероглифом приходилось лезть в словарь.

Но, так или иначе, именно с этого момента жизнь моя начала складываться - в первую очередь потому, что я встретила своего мужа, Василия Васильевича Катаняна.

Шестидесятые

Вася (позвольте мне называть его так) был кинодокументалистом и снимал фильмы о литературе и искусстве. Его отец, как известно, был последним мужем Лили Брик. Мы прожили с Василием Васильевичем вместе долгую, изумительную жизнь. Ну, а тогда я просто была отчаянно счастлива. И если в начале 60-х я в этом своем настрое была в резонансе со страной, то ближе к концу было такое… противоречие, что ли. Я чувствовала себя хорошо, как никогда прежде, но при этом было мучительно стыдно и за процесс Синявского и Даниэля, и за наши танки в Праге. Однако всеобщее упоение оттепелью я не то чтобы не разделяла, но… я все-таки выросла в независимой Эстонии, и состояние свободы для меня было привычным и естественным.

В 1968 году, кстати, я впервые попала в Японию. Перед этим меня вызвали… нет, не в райком, а прямо в КГБ. Беседа состоялась в Политехническом музее. Мне предложили записывать, что будет говорить о жизни в России японская интеллигенция в беседах с интеллигенцией советской. Тут я вспомнила свою эстонскую густо краснеющую подругу и решила сыграть дурочку. «Ой, - сказала я, - давайте, нам как раз в институте надо сдавать определенное количество листов текста, вот я вам и напишу». Гэбист посмотрел на меня как на идиотку. «Подпишите бумагу о неразглашении», - говорит на прощание. «Не могу, - сказала я, - я все-все выбалтываю мужу, ничего во мне не держится. Вон он меня на скамейке дожидается».

А сама поездка была просто сказкой. На самом деле, только приехав в Японию, я поняла, что профессию выбрала правильно. Но с приходом Брежнева мне стало трудно выезжать. Раз в два года мы (точнее, я) устраивали российско-японские киносимпозиумы: на них обе стороны имели возможность посмотреть, что нового сняли их визави. Так вот, когда симпозиумы проходили в Японии, отсматривала новые фильмы одна я: кинорежиссеры, киноведы, все-все уходили куда-то в город. Потом было очень интересно смотреть, как они выкручиваются на финальных обсуждениях. Особенно запомнился Чухрай, который по названию одного из фильмов не только выстроил у себя в голове, о чем это кино могло быть, но и смог произнести какие-то оценочные суждения. Все-таки большой режиссер, фантазия-то работала.

Забавно, что при этом через два года я была вычеркнута из списка на выезд на этот симпозиум рукой председателя Союза кинематографистов Льва Кулиджанова. Мол, пусть другие поездят. А я их готовила! Они воспринимали эти выезды как турпоездки, а не как профессиональные командировки.

Брежнев, друзья и несостоявшийся отъезд

Ну а наша жизнь от многого нас хранила. У нас в доме бывали знаменитые наши с Васей друзья - Сергей Параджанов, Эльдар Рязанов, Майя Плисецкая, Ив Сен Лоран. И как и во всякой интеллигентской семье у нас в определенные моменты возникал сакраментальный вопрос: ехать или не ехать. И я его всегда решала вполне определенно. Я знала людей, эмигрировавших из гитлеровской Германии в Эстонию. Я видела, как их жалела местная мещанская еврейская среда. Но вот интеллектуального круга они лишились навсегда.

Ну а для меня именно среда общения была самым главным. Вася и наши с ним друзья - именно это было для меня главным сокровищем жизни в Москве, и именно они и составляли нашу жизнь. Об этом стоит говорить и писать отдельно. Расскажу только, что Вася с Эльдаром как-то хотели отмечать золотую дружбу - 50 лет без единой ссоры. Рязанов вставлял нашу фамилию почти в каждый свой фильм: если вы помните, то «Ирония судьбы» как раз начинается с того, что надо идти к Катанянам…

Ну, если уж говорить про совсем другое измерение жизни, так или иначе, уже было не так страшно - риска, что тебя арестуют, уже не было. Можно было спокойно заниматься японским кино. С другой стороны, десятилетиями могло ровным счетом ничего не происходить - но это была плата за относительное спокойствие.

Впрочем, спокойствие спокойствием, а работать Васе часто мешали - несмотря на то, что он изначально поставил себя как документалист, снимающий только про искусство и литературу. Он хотел делать фильм о том, что музы в годы войны не молчали, - его завернули. Из шестнадцати снятых им фильмов далеко не все он сделал по собственной воле. Когда сделал ленту про Райкина, так ему ее всю ножницами изуродовали: «Зал у Райкина вмещает 500 человек, а у вас в фильме его увидит вся страна». Выдирали целые эпизоды. Я помню, как сдала статью в «Искусство кино» по своей теме, и мне сказали: ну, готовься, редактор Сурков тебе все исчеркает. А редактор Сурков, кажется, даже не заглянул в нее. Приятно было заниматься тем, в чем другие не разбираются, но при этом чувствовала я себя… странно. Легко не было никогда. В брежневские годы - прежде всего из-за всепобеждающего идиотизма.

А выезжать было по-прежнему трудно - Союз кинематографистов разрешал покидать СССР раз в четыре года. Я жаловалась Василию Васильевичу, что не выдержу еще одного разговора с райкомовской комиссией. Там ведь сидели какие-то специальные, абсолютно невыносимые люди с абсолютно невыносимыми вопросами, отвечать на которые было выше моих сил. На одном из таких интервью меня спросили: почему вы, с вашей блестящей характеристикой, до сих пор не вступили в партию? Я ответила, что считаю для себя возможным честно жить и не вступать при этом в КПСС. Меня просто выгнали за дверь, сказали: «Выйдите вон». Моя коллега потом сказала: «Ну сама подумай - еврейка, беспартийная. Конечно, им стало противно!»

Восьмидесятые, девяностые и нулевые

Как ни странно, вторые так называемые «лихие» годы мы встретили довольно счастливо: в 1991 году ушли с Катаняном на пенсию, он стал пересматривать свои тексты, выпустил книгу мемуаров, готовил и передавал в архивы документы Лили Брик. В 1999 году его не стало. Уже после его смерти я собрала несколько книг текстов - это облегчило мне разлуку.

С трепетом я наблюдала за тем, как в Эстонии возрождается независимость. Я очень хотела, чтобы они снова стали сами собой. И я очень рада, что теперь это самостоятельная страна. Но вот чему я не рада абсолютно, так это эсэсовским маршам и всей этой дикости с Бронзовым солдатом на Тынисмяги. Не об этом думалось в 90-х, когда страна, где я родилась, покидала СССР.

И вот теперь перед нами открытый мир, который мы всегда мечтали увидеть, - но вот только мне все это досталось слишком поздно, когда уже нет сил на путешествия, страшно ездить одной. Но вот я знаю совершенно точно - завтра пойду на «Бумажного солдата».

Записал Алексей Крижевский

* ГРАЖДАНСТВО *

Евгения Долгинова

Огонь желанья

Как увольняют в Таганроге

I.

На фоне общероссийского кадрового секвестра лицо промышленного Таганрога сияет необщим выраженьем. На Таганрогском автомобильном заводе целых три тысячи человек мечтают о сокращении. Быть сокращенным - это не несчастье, а привилегия, особая административная милость. И не всякий ее заслужил.

У завода, производящего каждый второй из продающихся в России автомобилей Hyundai, не лучшие времена. Трагически упали продажи - повышение отпускных цен всего-то на 30 тысяч рублей обернулось 40-процентным падением спроса; задерживаются машинокомплекты из Кореи, резко упало производство самой популярной модели Hyundai Accent, иные дилеры прекратили сотрудничество с заводом, и он перешел с трехсменной работы на двусменку и с 12-часового рабочего дня - на короткий, 8-часовой.

Все это было бы рядовой, невыдающейся строкой кризисной хроники, когда бы не особый таганрогский изыск.

В ближайшие месяцы от двух до трех тысяч работников должны испытать непреодолимое желание покинуть предприятие, презрев все положенные по Трудовому кодексу выплаты, четыре оклада и возможность получать пособие по безработице. Часть работников уже испытали его - написали заявления и ушли в никуда. Противиться собственному желанию решительно не было сил.

II.

Молчание нынче золото. «Мы не даем комментариев», - говорит Марина Заволженская, руководитель пресс-службы ТагАза. «А кто их может дать?» - «Никто», - печально отвечает Марина Геннадьевна, и мне нравится эта безупречная верность стилю. С начала кризиса ТагАз ушел в глухую информационную оборону (собственно, он и раньше не отличался особенной открытостью, рассказывают, что если и пускали журналистов, то из губернаторской свиты).

Есть и другая реакция. «Две тысячи? Это неправда, неправда! - искренне негодует начальник отдела по работе с общественностью и СМИ администрации Таганрога Татьяна Токарева. - Ничего подобного, завод работает, увольнений нет, откуда вообще взялась эта информация?» - и советует звонить Андрею Цурелину, начальнику управления экономики. Но вот конфуз: пока я говорю по телефону с Татьяной Анатольевной, передо мной лежит газета «Время Таганрога», издаваемая той же самой администрацией. И тот же самый Цурелин прямым текстом говорит, что будут сокращены 3 000 человек из 8 500 работающих. На ТагАзе предусмотрено увольнение по собственному желанию людей по естественной причине - «в связи с изменением режима работы с трех смен на две смены». (По естественной, да. Куда уж естественней!)

Вера Анатольевна Котова, руководитель городской службы занятости, «три тысячи» не отрицает, но объясняет еще интереснее: «Формулировка некорректная! Никаких уведомлений о сокращении мы не получали. Это обычные плановые увольнения, на предприятии большая текучесть кадров. Люди увольняются по собственному желанию, это нормально». - «Позвольте, но как можно запланировать нужное количество собственных желаний?» - «Они опирались на данные прошлого года, позапрошлого. Правда, сейчас ТагАз отозвал вакансии, за счет этого, видимо, и произойдет общее сокращение штата».

Чувствую, что попала в какую-то геопатогенную зону. Почему товарищи таганрожцы не в силах договориться - большая загадка. Или хотя бы прислушаться к вышестоящим губернским товарищам? В Ростове не отрицают: да, на ТагАзе готовится увольнение от двух до трех тысяч. Заместитель губернатора Ростовской области Александр Бедрик провел совещание по фактам сокращений, успокоил народ и пообещал все социальные выплаты, и предупредил прямым текстом: «Имеются факты выдавливания работников на некоторых предприятиях. Такая тенденция имеется на Таганрогском автомобильном заводе, на ряде других предприятий».

Но тенденция или традиция?

III.

Андрей работает в основном цехе - основные в фаворе, увольнять их пока не собираются, по большей части сбрасывают работников строящихся цехов, новых производств ну и, конечно, пенсионеров. Задерживают зарплату, за октябрь он только что получил 2 600 руб. - треть тарифной ставки, и когда будет все остальное, и будет ли - он не знает. Обычный заработок Андрея - 15-20 тысяч, но это вместе с премией.

Часть людей ушла в октябре, рассказывает Андрей, когда отменили бесплатные автобусы для рабочих. С ними и раньше-то были перебои, ждали иногда по сорок минут на морозе, давка, смена заканчивается в час ночи, муниципальный транспорт не ходит, добирайся как хочешь. Рабочий один раз такси вызовет, второй раз, на третий плюнет. А те, кто за городом живут?

Сейчас, правда, автобусы вернули.

А других, говорит он, увольняют очень просто. Либо сам уходишь - либо рисуем прогул. Оказаться с испорченной трудовой книжкой в разгар кризиса - смерти подобно. Допустим, можно судиться, но кто будет кормить твою семью пока суд да дело? Люди подергаются-подергаются - а куда бежать?

- А профсоюз что?

- А нет на ТагАзе официального профсоюза! И не было. И колдоговора нет, и комиссии по трудовым спорам. У нас передовое капиталистическое предприятие, вы разве не слышали?

Часть сотрудников соглашается уйти, будучи поставленной перед фактом «голого оклада». Зарплата в три-пять тысяч после пятнадцати-двадцати - это не понижение, это ультиматум.

IV.

Вот, казалось бы, звездный час независимых трейд-юнионов - лови момент. Должны сыпаться иски, клокотать митинги, должна расти и крепнуть рабочая солидарность. Интересы рабочих ТагАза готовы отстаивать аж два свободных таганрогских профсоюза: Соцпроф и МПРА (Межрегиональный профсоюз работников автопрома). Это, кажется, единственные инстанции, куда могут прийти униженные и оскорбленные тагазовцы. Независимые таганрогские трейд-юнионы разделяют образ и участь других независимых: яркая риторика, красивые хепенинги, затейливые судебные тяжбы, гонимость - и довольно скромный правозащитный результат. Хотя про скромность - это как посмотреть. Недавно, например, Соцпроф добился восстановления на работе сотрудника Тагмета (Таганрогского металлургического комбината), незаконно уволенного. И что? Он вернулся на работу - и вышел из Соцпрофа. Попользовался, значит. Неприятно.

Но к профсоюзникам не стоит очередь. Приходят за помощью совсем немногие. Боятся. Не верят. Кто-то просто не воспринимает всерьез.

И напрасно. Эффект все-таки есть. Соцпроф «инициировал» некоторые сокращения. Недавно около 30 сотрудников службы безопасности пришли к Алексею и заявили о своем желании вступить в Соцпроф: их перевели на трехтысячный оклад, а сокращать «по закону» отказались. Цивенко уж думал, как классно было бы иметь этих рейнджеров в организации, и раздал им бланки заявлений; с этими бланками парни пошли в директорат. И гендиректор будто бы сказал им: ребята, зачем нам ссориться? - и провел сокращение по всей процедуре.

Алексей Цивенко, 36-летний лидер Соцпрофа, - родом из Армавира, родители из станичников. Ментальность (в беседах с Цивенко мы явно злоупотребляем этим словом) казачья, и ему было дико смотреть на все это таганрогское левантийство. Когда пришел на Тагмет аппаратчиком кислородного цеха, был потрясен манерами. «Встань у стенки, вынь руки из карманов», - чего-чего, это кому, ему говорят, человеку с высшим образованием (Цивенко окончил физмат пединститута, работал в консалтинговой фирме)? А условия труда, а недоплаты, а нарушения КЗОТа? Нет, он не позволит с собой так обращаться! Цивенко списался с московским Соцпрофом и создал организацию на Тагмете, с которого и был благополучно уволен в 2005 году, разделив судьбу практически всех независимых лидеров, - в общем, пошел по канону. Сергея Пенчукова, лидера МПРА, созданного в августе 2007, тоже уволили. В июне 2008 года два других активиста: Брызгалов и Грамм - в аккурат после проведения пикета у проходной были почти синхронно избиты в разных концах города. Правда, случаются и победы: в октябре суд восстановил Алексея Грамма на работе.

V.

Еще в апреле нынешнего года рабочие ТагАза пишут письмо во властные инстанции:

«…Попадая на работу на ТагАз, ты пишешь заявление о приеме на работу и сразу на расчет, что означает, что ты можешь быть уволен, не ведая сам за что. Еще не выходя из отдела кадров тебя заставляют, можно сказать, насильственно вынуждают, подписать документ о том, что твои пенсионные отчисления теперь будут перечисляться в негосударственный пенсионный фонд „Тихий Дон“. Квитки, т. е. распечатку оплаты труда описанную по пунктам, на этом производстве давать никто не собирается… Люди, которые хотели отстоять свои права и права коллег, устраивали забастовки, пытаясь обратить внимание на свои проблемы. Но единственное, чего они добились, - это либо снятия своей денежной премии, либо аудиенции с директором завода. Где были высказаны угрозы с его стороны по поводу не только работников, но и их близких родственников. Но это уже в нашей стране недопустимо, ведь мы являемся жителями демократической державы, на которую другие должны равняться, а не смотреть с усмешкой, как при диктатуре… Начальник цеха при подписании заявления на отпуск, дает 28 дней, а не 40 положенных по закону, мотивируя: жалуйтесь кому хотите.

…Были случаи, связанные действительно с угрозой жизни человека из-за безалаберности руководства. Люди, обезумевшие мерзнуть, ожидать автобус, чтобы добраться домой, создали давку, так что водитель наезжал на ноги людей.

…В случае если заболел, тебе платят гроши несоизмеримые с минимальной оплатой труда в Ростовской области. Ты должен работать всегда и желательно без выходных, наверно, этого принципа придерживается наше руководство. По-видимому, только смерть может разлучить тебя и ТагАз.

…Надеемся, что хотя бы для вас этот материал не станет простым провинциальным анекдотом».

И далее, и далее, дорогой дедушка Константин Макарыч.

«Охренеть! - отреагировал лидер МПРА, Алексей Этманов с Форда. - Многоуважаемые авторы, я показал ваше письмо бразильским товарищам, и они оценили вашу интересную позицию „сделайте нам хорошо“… Пока вы не встанете как один, для прекращения этого беспредела, никто не сможет помочь вам без вас».

Не встали. Вероятно, постеснялись бразильских товарищей.

Сергей Пенчуков тоже ответил: «Товарищи! Друзья! У нас есть реальная поддержка за спиной, не те „желтые“ застарелые профсоюзы, а реальные боевые единицы, состоящие из простых рабочих… Мы предлагаем вам ВМЕСТЕ показать работодателю, что мы не рабы, а люди имеющие свое „я“».

Не объединились. Не показали.

- Атомизированное общество, - объясняет индивидуальный предприниматель Александр Пономарев, по совместительству - глава общественной организации «Комитет народного контроля» и главный городской оппозиционер. - На ТагАзе нет коллектива, при такой текучке он просто не успевает сложиться… Нет коллектива - нет и коллективного сознания.

- Высокий уровень кумовства и сватовства, - дополняет Цивенко. - Большая плотность горизонтальных связей. Плюс, конечно же, многие боятся за родственников, которые остаются на ТагАзе.

Они издают газету «Металлург - Народный контроль» - очень злую и очень остроумную. Цивенко долго рассказывает мне, как складывается стоимость рабочего места, и делится идеей профсоюзов новой формации: они должны зарабатывать деньги, оказывать консалтинговые услуги, и работать не с администрацией, но напрямую с работодателем. Он писал Пумпянскому, хозяину Тагмета, ответа не получил, а потом увидел свои идеи в одной из публикаций. Что же, везде воруют. Идеи интересные, это может быть бомбой. Я внимательно слушаю, смотрю в окно, за трамвайную линию, и думаю, что дистанция между теми рабочими, курящими у проходной, и независимым профсоюзом гораздо больше, чем ширина улицы Инструментальной.

VI.

Рассказ бывшего гальваника Е.

- Я приехала в 1975-м, по комсомольской путевке из Молдавии. Работала на комбайновом. Квартиры мы с мужем так и не дождались, дали две комнаты в общежитии, родились сын, дочь. У нас сразу как-то жизнь не сложилась, он восточный человек, очень жестокий, не понимал, как я детей воспитываю, все не нравилось. Нет, не пил, но лучше бы пил. А бил жестоко. И вот значит, у нас две комнаты, и я беру детей и ухожу на съемную квартиру. Он приходил, в дверь ногами, скандалил, было тяжело. Но получала я хорошо, 400-500 выходило, можно жить. В 1997 году меня сократили на комбайновом, ну так по-хорошему, по-человечески, все объяснили, завод закрывался, и не было обидно никому. Пошла работать на рынок. Муж все это время меня преследовал, один раз встретил с работы, избил до крови. Дети подрастали, надо было что-то искать, где-то жить, и я устроилась через агентство на работу в Москву, кухаркой в одной богатой семье. Было сначала очень страшно, когда я в Москву приехала, первый раз в жизни, ведь мы с ним не выезжали ни разу из города, а тут сразу Москва. Но хозяева оказались нормальные, платили 500 долларов, тогда это было много, я откладывала, собрала в итоге сто тысяч рублей. Потом попросила повысить - отказали. Звонит дочка, она уже работала на ТагАзе - мама, приезжай, есть работа, и платят вроде бы нормально. Я же пенсионерка, мне 56 лет, но вот взяли маляром в покрасочный цех, сдала на разряд. Я так радовалась, что можно взять кредит. Значит, 100 тысяч у меня было, и еще 100 в банке взял на себя сын (возвращать надо 140), и я купила «гостинку», перестала чувствовать себя подзаборной. У детей свои семьи, дети, свои трудности, и я сыну с зарплаты возвращала понемножку кредит.

Работа была очень тяжелая, страшная. В день мы должны были покрасить 500 машин. Температура в цеху 40 градусов, цех в подвале, кондиционеров нет, а вентиляторы просто гоняли горячий воздух. Люди все время падали в обморок, девочка умерла, Ирина Олейникова, 27 лет, она в жару очень плохо себя чувствовала, пришла домой, легла и умерла. Средняя смена на ТагАзе - 12 часов, только сейчас сделали 8. Вот считайте, три часа туда-обратно на дорогу, дома падаешь без сил, - все, суток нет, и я радовалась, что вот дети взрослые, не надо готовить, а ведь сколько у нас матерей-одиночек. По субботам работали, это обычный рабочий день. Получалось у меня от 15 до 17 тысяч, ну где я, пенсионерка, заработаю больше? А мужчины могли получать и по 25 «грязными».

В столовую мы не ходили, брали еду с собой, потому что не успеваешь добежать до столовой за короткий перерыв. Большая проблема была с туалетом, мы ходили на пятый этаж из подвала. Лифт? Нет, что вы, пешком. И все время занято, потому что один унитаз на три этажа. Успеешь, не успеешь, - а премию сократят или вовсе спишут, и получишь копейки, тарифная-то часть у нас маленькая. Молоко положено за вредность - так оно стоит там на жаре по 12 часов, мы его выливаем. Травматизм высокий, два человека попали в конвейер, одному ногу ампутировали.

И вот всегда было непонятно, почему там срезали премию. Я прихожу к Устюжину, начальнику цеха, вежливо спрашиваю: «Вы знаете, если у меня есть проблемы, вы скажите, почему, может, я что-то не так делаю». А он: «Почему вы приходите в рабочее время?» - «Неправда, - говорю, - сейчас обеденный перерыв». Он подумал и как закричит: «Вы как заходите в кабинет? Выйдите, постучитесь и зайдите снова». Я вышла, слезы на глазах, сердце колотится, как он может так со мной разговаривать, я как пионерка, из класса выгнал. Успокоилась, постучала. Он говорит: «Не забывайте, что вы работаете на капиталистов! У меня ко всем индивидуальный подход! Объяснять вам ничего не буду». И вот только недавно совсем стали давать распечатки, кто сколько заработал. У меня получалось не меньше, чем у всех, я старалась очень, но как они начисляли, я не понимаю все равно.

И вот сказали на заводе, что будут сокращены примерно две тысячи человек, и Устюжин мне говорит: «Пишите по собственному». Я говорю: «Как, за что?» - Он: «Вы что, телевизор не смотрите? Не знаете, что по всей в стране делается - всех увольняют!» Вот я как раз смотрю телевизор и говорю, что писать ничего не буду, вы должны сказать мне за два месяца. Не буду я ничего писать - у меня кредит. Он кричит: «Это капитализм! Если сами не уходите, я увольняю по статье за прогул, за невыход на работу». - «Но я здесь стою, я вышла на работу, как я не вышла?» Слышу - Шапкина, зам по кадрам, кричит: не допускать до работы, не ставить в табель! Он тоже кричит: «Не пускать ее на рабочее место! Пишите по собственному, прямо сейчас, или я пишу прогул и прямо вот сегодня вы уволены по статье!» Ну как это прогул, я хоть и пенсионерка, но как с прогулом-то в книжке жить? Мне еще работать и работать, у меня кредит. И я написала.

Не надо было, конечно. Я сейчас ругаю себя страшно, очень жалею. Я же вот только в отчаянии в Соцпроф пришла, он объяснил, что они меня на испуг взяли, что надо было бороться. Вот написала заявление в прокуратуру, поможет, нет, не знаю. Теперь на моем участке будут работать 5 человек вместо 12. Мне предлагают уборщицей на 2-3 тысячи, но как это? «Гостинку» теперь, наверное, придется продавать, чтобы расплатиться с банком. Ну, ничего, я недавно из-под забора вышла, под забор и вернусь. А пенсия у меня две восемьсот. Я думаю: вот эти люди, которые пинками нас гнали, они завтра будут в таком же положении, как и мы, с ними так же обойдутся. Как они не понимают этого, почему?

VII.

В других городах массовые сокращения рабочих - это большая административная травма. Это уже рутина: власть мобилизуется, собираются комиссии и совещания, хмурятся профсоюзы, дымится от звонков служба занятости, - всеми силами гасят надвигающуюся протестную волну.

В Таганроге пока все спокойно, все мило. Мэр Федянин, ранее один из руководителей ТагАза, завел дневник в Живом Журнале и публикует в нем стихи, присланные ему простым таганрожцем Цыганковым:

На площадках детвора

Веселится до утра,

Кто построил?

Дочка, знай - мэр Федянин Николай!

А кто к радости народа,

Из руин поднял заводы?

Кто построил нам «Хюндай»?

Наш Федянин Николай.

Мэр благодарит поэта Цыганкова за добрые слова и обещает и дальше работать на благо города. Видимо, так и будет. ТагАзу на днях выписали матпомощь - 2 миллиарда рублей от ВТБ. Убережет ли это тысячи рабочих от приступа собственного желания - Бог весть. Город тих и прелестен, на деревьях цветные бусы, над морем дымка. В вазонах на столбах цветут анютины глазки. В роскошном ресторане на берегу залива вечером совершенно пусто. На плазме - джазовый концерт. У официанта нет сдачи: я первый посетитель за день.

- Это подлючий мещанский город! - с удовольствием объясняет мне таксист. - Подлючая рабская психология!

Сам- то он, ясное дело, не из таких. Он смутьянствовал еще в 1982 году, когда работникам панельно-домостроительного комбината стали задерживать зарплату, тогда 15 рабочих активистов послали ходока к Брежневу. Ну, не митинг, конечно, но свое потребовали. Наказали? Ну, не без этого: дали квартиру на непрестижном 8 этаже. Вот парадокс, а? -при тоталитарном строе рабочий человек голос имел, мог потребовать, а сейчас? Нет, он не такой, как эти терпилы; он продал кормилицу («Корову?» - «Нет, шестерку»), купил ноутбук и играет на бирже Forex. Знакомые крутят пальцем у виска, а ему открылись новые миры, и теперь он брезгует чаевыми. «Пассажир не может понять, зачем его чаевые мне - заработавшему сегодня 600 долларов». На сайте ростовского форекс-клуба он прочитал стихотворение Киплинга «Заповедь» («Владей собой среди толпы смятенной») и понял, как должен вести себя свободный человек. Ему пятьдесят три года; скоро он заработает много-много денег и станет совсем свободным.

* ВОИНСТВО *

Александр Храмчихин

Человек торгующий

Умереть за деньги

И советская система, и то, чем оказался российский либерализм в его современном воплощении, построены на одной и той же идейной базе - марксизме, иными словами, на искренней убежденности в том, что экономика - все, остальное - ничто. Что все поступки отдельных людей и общества в целом обусловлены исключительно экономическими мотивами, а идеальный человек - это Человек торгующий. Соответственно, только этот индивидуум имеет право на существование и на звание «добившегося успеха». Именно поэтому либерализм так органично перетек в госкапитализм, а чиновники стали по совместительству главными олигархами.

Из того же марксизма исходит одна из основополагающих либеральных идей - о «профессиональной армии». Ее авторы искренне уверены, что готовность умереть за Родину можно купить. Баксов за 100-200 в месяц. Что служба в армии - это «такая же профессия, как и все остальные».

Беда в том, что к некоторым профессиям принцип «все продается и все покупается» не подходит категорически. Армейская профессия - главная из них, поскольку она совсем не такая, как все остальные. При этом армия является частью общества и не может противостоять основным тенденциям его развития.

Коммерциализация армии началась еще при позднем СССР, в эпоху перестройки, когда ни о какой «профессиональной армии» и речи не было. Она стала естественным следствием общей коммерциализации жизни на фоне размывания патриотических устоев, на которых держалась армия (ни на каких других устоях она держаться не может и не должна). Военнослужащие, которые не могли существовать в изоляции от общества, узнали о стране, которую защищали, очень много крайне неприятных (причем, увы, чаще всего правдивых) вещей. А потом эта страна начала расползаться, и вслед за ней стала расползаться армия (в ней ведь на равных служили представители всех национальностей, «томившихся под русским игом»). Кроме того, в связи с новыми веяниями и резким уменьшением финансирования, она стала резко сокращаться, одновременно упало благосостояние офицеров. Поэтому армия стала торговать своим оружием. Внутренняя ситуация в ВС ухудшилась чрезвычайно, хотя она и до этого была не замечательной. Если в 50-е - 60-е годы не пойти в армию считалось позором, то уже с конца 70-х от армии все активнее начали «косить» по причине ширящейся дедовщины, к коей затем добавился Афганистан. В 90-е дедовщина совсем усугубилась, а вместо Афгана появилась Чечня. Зато теперь от армии стало можно просто откупиться. В армию стали попадать в основном те, кто откупиться не мог, а в вуз поступить не сумел. И в советское время у солдата прав было не очень много, а в постсоветское исчезли последние, солдат тоже стал товаром. При этом новая власть даже не попыталась дать армии новую идею, ради которой в ней можно служить. Для подавляющего большинства либералов слово «патриотизм» и сегодня остается грубым ругательством.

То, что в этих условиях армия не только сохранила некоторые элементы боеспособности, но и, пусть со второго раза, сумела выиграть сложнейшую войну в Чечне, нельзя охарактеризовать никаким другим словом, кроме слова «чудо». Это одно из ярчайших подтверждений мысли о том, что «умом Россию не понять». И это притом, что обе чеченские войны были весьма сильно затронуты коммерциализацией. В ходе обеих войн порой складывалась сюрреалистическая ситуация, когда бандиты стреляли в федералов из оружия, купленного у этих же федералов, а техника последних ездила на бензине, купленном у бандитов. Однако войну мы выиграли.

Тем не менее до бесконечности так продолжаться не может. Ситуация в обществе такова, что при сохранении существующих тенденций коренное изменение мотивации военнослужащих станет неизбежным.

Офицерская служба скандально низкооплачиваема и уже поэтому предельно непрестижна. Нельзя сказать, что в советское время офицеры процветали в материальном плане, но по сравнению с большинством гражданских профессий их уровень жизни был выше. Кроме того, офицерская служба была престижна в моральном плане, офицеры, безусловно, являлись частью элиты. Сейчас оклады даже старших офицеров в разы уступают зарплатам разнообразного офисного планктона, притом, что уровень ответственности офицеров по сравнению с таковым у планктона выше примерно во столько же раз, во сколько раз ниже зарплата. Не менее унизительно то, что офицеры Вооруженных сил получают значительно меньше, чем их коллеги из других силовых структур. То есть защита Родины от внешнего врага официально объявлена делом гораздо менее сложным, ответственным и почетным, чем фиск и сыск. Тем более что мастера фиска и сыска очень хорошо приобщились к нынешнему госкапитализму, а армейских офицеров он обошел. После этого говорить о престиже, как минимум, странно. Какой престиж, если тебя целенаправленно унижают?

Но и внутри самой армии возникли не менее дикие диспропорции. К ним привела реализация Федеральной целевой программы формирования частей постоянной готовности (т. е. укомплектованных исключительно контрактниками). Военнослужащие этих частей стали, фактически, людьми первого сорта, военнослужащие остальных частей - людьми второго сорта. Например, на Камчатке рядовой-контрактник мотострелкового полка имеет более высокое денежное довольствие, чем служащий в соседней (с точки зрения дислокации) дивизии атомных подлодок капитан 3-го ранга, командир боевой части ПЛА. Совершенно очевидно, что по объему ответственности, компетентности, напряженности службы и значимости занимаемой должности командир БЧ на ПЛА должен получать денежное довольствие, как минимум, на порядок более высокое, чем рядовой мотострелок (особенно, если они служат в одной местности). Подобная ситуация окончательно подрывает престиж профессии офицера и свидетельствует об общей ненормальной ситуации в области военного строительства в РФ.

Здесь в самый раз перейти к ситуации с этими самыми контрактниками, нашей «надеждой и опорой».

Любимый либералами тезис, употребляемый ими при отстаивании идеи наемной армии: «Пусть служат те, кто хочет». На это можно заметить, что те, кто хочет, то есть сознательно связывает с армией свою жизнь, уже служат, им никто и никогда служить не мешал. Это офицеры и сверхсрочники (в разных странах эта категория военнослужащих называется по-разному, суть ясна). Это также действительно профессиональные наемники (головорезы, которые решили упорядочить и легализовать свои природные наклонности) - «дикие гуси», «солдаты удачи», контингент французского Иностранного легиона и разного рода частных армий, коих сейчас в мире развелось великое множество. В обычную же наемную армию рядовой состав идет отнюдь не по призванию, а за деньгами и льготами. В связи с этим лучше вспомнить другой тезис, либералами нелюбимый: «За деньги можно убивать, за деньги нельзя умирать».

Есть много профессий, подразумевающих повышенную вероятность гибели (шахтеры, летчики-испытатели), но только военная профессия подразумевает обязанность умереть. Именно в этом отличие военной профессии от всех остальных. И нет на свете таких денег, за которые можно умереть, деньги ведь не возьмешь в могилу. Умирать можно только за идею. За веру, царя, отечество, коммунизм, демократию, нацию. Можно умирать во имя мести (тоже идея). Но только не за деньги.

Соответственно, за деньги можно идти служить в престижную, высокооплачиваемую, «крутую», невоюющую армию. Или в армию, воюющую без потерь, что, однако, пока почти нереально, несмотря на технический прогресс. А вот если надо умирать - извините. Мотивация меняется принципиально. Самый яркий пример сегодня перед нами - Ирак.

Если в начале кампании потери американцев были низкими, успехи несомненными, при этом солдаты верили, что иракцы воспринимают их как освободителей, мотивация была. Когда успехи закончились, потери возросли, а отношение иракцев оказалось, мягко говоря, далеким от благодарности, мотивация исчезла. Пропала идея, остались только деньги, за которые не умирают. И это в США, где солдаты получают по-настоящему хорошие деньги и очень значительные льготы, где замечательные условия службы, где командование всерьез заботится о минимизации потерь, где на полную мощность работает пропагандистская машина, постоянно рассказывающая военнослужащим о том, что они не наемники, а гордость нации, патриоты и защитники свободы и демократии. То есть американцы понимают, насколько армии необходима идея. Однако проблема набора новобранцев сегодня стоит перед американским командованием как никогда серьезно, а качество набираемого контингента упало катастрофически. Как и в 70-е годы, когда строительство наемной армии в США только начиналось, в нее теперь берут всех подряд, в т. ч. дебилов, люмпенов и уголовников. Прослойка последних растет особенно быстро, бандиты идут в армию набираться опыта, который потом они успешно применяют в родных Штатах.

В условиях реальной войны устойчивость наемной армии быстро стремится к нулю. Это, например, показал опыт достаточно мощных ВС Кувейта, которые не оказали никакого сопротивления агрессии со стороны Ирака в августе 1990 г. А ведь в купавшемся в нефтедолларах Кувейте с окладами военнослужащих проблем не было. И с боевой подготовкой все было хорошо, на нее не жалели средств. И технику закупали самую новую, причем Кувейт был единственной из монархий Персидского залива, который приобретал оружие не только на Западе, но и в СССР и Югославии. И с количеством вооружения и техники все было нормально, оно было даже слишком большим для этого микроскопического государства. И престиж армейской службы был очень высок. Но в момент начала иракской агрессии армия Кувейта просто испарилась. «Высокооплачиваемые и хорошо подготовленные профессионалы» не проявили ни малейшего желания умирать, они не за тем в армию шли. Интересно, что сразу после освобождения в феврале 1991 г. Кувейт перешел на призывной принцип комплектования ВС.

У нас с идеей, т. е. с патриотизмом, гораздо хуже, чем в Америке, а с деньгами хуже, чем в Кувейте. И здесь надо говорить о состоянии общества в целом, ситуация в ВС лишь отражает его.

Сегодня в России имеет место «элитный» гламурно-попсовый (часто откровенно хамский) патриотизм от Bosco di Ciliegi. Пипл хавает целенаправленно навязываемую ностальгию по СССР, остается патриотом несуществующей страны. Более того, советский патриотизм синонимичен неприятию России, поскольку она была создана как системное отрицание СССР. А нынешняя ситуация - закономерное следствие советского проекта. Коммунистическая идейность «работала» довольно долго, но она прямо противоречила заложенной в основу марксизма чисто экономической мотивации, усугубленной необходимостью постоянной унизительной погони за самыми элементарными товарами. Противоречие это коммунизм и сломало. Крах СССР означал официальный сброс идеи, в которую самыми первыми перестали верить те, кто был призван ее охранять, а также связанных с ней обременительных внутренних и внешних обязательств.

В реальности же на месте России уже существует корпорация с условным названием «Газпром»-«Роснефть», а руководители страны почти не скрывают того, что рассматривают себя, в первую очередь, как одновременно менеджеров и владельцев этой корпорации.

Человек торгующий победил, он занял почти все места во власти и силовых структурах. Он же строит ту самую «профессиональную армию» (200-300 баксов за «профессионала», т. е. даже побольше, чем виделось авторам либеральных концепций), о которой мечтали либералы. А реальный патриотизм, т. е. готовность по-настоящему жертвовать во имя страны своими интересами, в том числе и жизнью, стал настоящим синонимом лузерства. Испытывать высокие чувства к чему бы то ни было сейчас предельно неприлично. Соответственно, армии совсем не на чем держаться.

Тут, конечно, возникает сложный вопрос - а надо ли платить за патриотизм? Ведь если человек готов умереть за свою страну, ему, строго говоря, неважно, сколько ему платят при жизни за эту готовность. Однако это уже вопрос к обществу. Высокий уровень благосостояния военнослужащих (в первую очередь, естественно, офицеров) должен быть символом благодарности со стороны общества тем, кто готов поступиться спокойной жизнью, повседневным комфортом, а при необходимости и отдать жизнь. Тут важно не перепутать причину со следствием. Высокие оклады военных должны быть не приманкой, а знаком признательности, это обязаны понимать и военные, и гражданские. Именно такой взгляд на военную профессию должен неуклонно проводиться в жизнь государственным руководством. И только при реализации такого подхода к делу у государства и общества появляется моральное право спрашивать со своих защитников, насколько они реально готовы защитить страну и ее граждан.

Если же общество сознательно ставит своего защитника в положение лузера и/или наемника - что ж, это его, общества, выбор. И выбор судьбы, которая будет печальной.

Даже в своем нынешнем виде, в значительной степени став всенародным пугалом, армия все же остается в сознании россиян очень важным «народным» институтом, уровень доверия к которому высок, несмотря на все «дела Сычева». Однако по мере становления «профессиональной армии» и закрепления в обществе описанных выше тенденций ситуация кардинально изменится. Служба в армии полностью и окончательно утратит всякую сакральность и превратится в сознании общества в место заработка для маргинала-неудачника, который «надеется поскорее срубить деньжат и под любым предлогом вернуться на гражданку» и на которого «не действуют не только призывы к патриотическим чувствам, но и материальное наказание» (это цитаты из высказываний двух современных российских офицеров о контрактниках, с коими им приходится работать). И сами военные будут рассматривать себя именно в таком качестве. При этом странно ожидать, что они захотят умирать за «Газпром» - «Роснефть».

Очень не хочется дожить до момента, когда у нас будет такая армия. Тем более не хотелось бы дожить до момента, когда эта армия должна будет защищать нас от вполне реальной внешней агрессии. А ведь доживем.

* МЕЩАНСТВО *

Людмила Сырникова

Мокрые волосы на полу

Клерк в кризисную эпоху

Нет слов более лживых, чем те, что произносятся на тим-билдингах, нет обещаний менее честных, чем те, что даются при приеме на работу, нет улыбок лицемернее, чем те, что свидетельствуют о высокой корпоративной культуре улыбающихся. С первого дня каждому новоявленному клерку твердят, что, поступив на работу в компанию, он вошел в семью, стал ее полноправным членом, и теперь жизнь будет исполнена высокого смысла, нацеленного на результат. Нацеленность на результат - это движение, а движение - это жизнь, исполненная высокого смысла. Ему твердят, что основной капитал фирмы - это люди, ибо человеческий ресурс - самый невосполняемый и потому самый ценный. Без человеческого потенциала невозможно достичь результата. Но вот случается кризис, валятся по всему миру фондовые индексы, тает цена на нефть. И результат не заставляет себя ждать: незаменимых специалистов начинают безжалостно и повсеместно вышвыривать на улицу - «в рамках сокращения издержек». Ах, не верьте этому Невскому проспекту! Подите вон.

Клерк пожимает узкими плечами и идет вон из своей социально безответственной фирмы. Не совсем с пустыми руками - в руках у него компенсационный пакет: две зарплаты, отпускные и сверхурочные, все как полагается по КЗОТу. Он залезает в интернет, на сайт www.rbc.ru, в раздел «наличная валюта», выбирает банк с курсом почеловечней (как правило, это всегда банки с лексически увечными названиями вроде «Синдикаткредитбанк» или даже «Барс-инвест») и отправляется туда - нащупывать твердое холодное дно бивалютной корзины. Резюме на хедхантинговых сайтах он вывешивает тем же вечером, но в стране колоссальный переизбыток клерков, и телефон молчит, и аутлук не гукает. И клерк, тупо сидя перед компьютером, просматривает новости с глобальных и локальных рынков, хорошо понимая, что с проблемой придется переспать не одну ночь. 1998 год он помнит смутно - ему тогда было маловато лет. Но помнит, что финансовая и политическая элиты страны вели себя тогда как челюскинцы, застрявшие на льдине. На помощь им спешил ледокол «Мишель Камдессю». Что ныне покойный президент «Инком-банка» Виноградов сорвался на совещании у свежеиспеченного премьера Евгения Примакова: «Дайте денег!» - возопил он. Даже тогда, в дни массовой истерии, этот одинокий отчаянный крик вызвал недоумение. Клерк старается вспоминать важные события, крупные детали: не уборщица же он, чтобы ностальгически улыбаться подсолнечному маслу, десять лет назад подорожавшему против красной икры. Сегодня он - красная икра, которой неоткуда ждать помощи. С подсолнечным маслом все хорошо, чтобы понять это, клерку достаточно зайти в обычную районную парикмахерскую. Не в салон со стилистами, а в жужжащее фенами и орущее «Русским радио» тесное пространство в первом этаже московской спальной многоэтажки. «Эти цвета у нас заводские идут», - говорит пергидрольная парикмахерша, демонстрируя толстозадой клиентке краску для волос из экономического сегмента. Они выбрали эту краску не из-за кризиса - они ею пользовались всю жизнь - так же, как всю жизнь слушали они это радио. Ну и подорожает краска на пятьдесят рублей - так что ж с того, думает толстозадая клиентка, и справедливо думает: в магазине за углом, где она сидит на кассе, тоже могут измениться ценники, но они ведь и так постоянно меняются. Клерк прикрывает глаза, стараясь поудобнее устроиться в кресле: жужжит машинка, поет из портативного приемника Татьяна Овсиенко, пахнет дешевым парфюмом, противно смотреть на разбросанные повсюду мокрые человеческие волосы. Страх голода погнал его в эту бюджетную парикмахерскую, он решил начать экономить на том, на чем экономить всего безболезненней: стрижка у него несложная, любой парикмахер справится, а разница в цене пятикратная. Пришел, а тут совсем другой мир - прочный, прочнее бивалютной корзины, неколебимо уверенный в завтрашнем дне. Мир, откидывающий со лба жуткие пергидрольные волосы: «Эти цвета у нас заводские идут». В нем нет увольнений, сокращений зарплат, компенсационных пакетов и онлайн-резюме, сфера услуг нужна всегда, в любой кризис люди стригутся, красятся (чтобы выглядеть) и едят. Тут нет клиентов и продавцов: и те, кто пользуются услугой, и те, кто ее оказывают, находятся по одну и ту же сторону баррикад, принадлежат одному социальному классу, одной породе - и не осознают, как счастливы. Даже владелица «салона красоты» с ужасающим названием «Улыбка», полная дама с длинными ногтями и именем Анжела, сама стрижет посетителей, и видно невооруженным глазом, что она настоящая мать, сестра и подруга всем своим мастерам и подмастерьям. Вот где корпоративная культура, вот где лояльность, нацеленность на результат и не столько человеческий, сколько - не побоимся этого слова - человечный ресурс.

За окном грязь и вывеска универсама «Ашан», в среде клерков именуемого «Лошан». Воображение рисует пешее путешествие в этот универмаг, проценты и пени по автокредиту, который теперь уже не выплатить никогда, и хочется зажмуриться навеки, но нельзя: Татьяна Овсиенко прекратила дозволенные речи, ее сменил Вадим Казаченко, Песня Года-1996: «Ах, какая женщина, какаааааяяя женщинааааа, мне б такуююююуууу». Парикмахерша подпевает и пританцовывает, и вдруг прихватывает клерку ножницами ухо, острый укол, выступает кровь. «Квасцы! Квасцы!» - выкрикивает парикмахерша непонятное, грубое слово и каким-то тупым предметом, похожим на мел, тычет клерку в маленькую, но глубокую треугольную рану - проворно и грубовато, а клерк тем временем думает, где эти ножницы успели побывать за свою долгую жизнь и какая зараза, возможно, прямо сейчас проникла в его организм. Даже думать не хочется, какая. Злой, напуганный, раздраженный, поднимается он, наконец, с кресла, платит почти со злорадством 200 рублей, сильно потерявших в весе после недавнего расширения коридора, случившегося одновременно с повышением ставки рефинансирования (что было единодушно осуждено всеми ведущими финансовыми аналитиками), и выходит на слякотную улицу. Вокруг, насколько хватает глаз, простирается спальный район - с автобусными остановками, ларьками, вещевым рынком и серыми, снующими повсюду людьми. Поднимаешь голову, чтоб не видеть их турецких кожаных курток и тупоносых ботинок на искусственном меху, - и встают перед тобой стены панельно-блочных домов с потеками, разноцветными стеклопакетами, голубые, лимонные, серые. Возле булочной старухи в обмотках и валенках продают маринованный чеснок. Напротив - местная «Якитория» с поддельными суши и фитнес-клуб. Повсюду тошнотворное, слободское соединение убожества и блеска, пещерности и рекламы комфорта. Четыре тысячи за квадрат, проценты по ипотеке банк взвинтил вдвое, когда же это кончится? В скверном настроении возвращается клерк домой, усаживается перед компьютером с пустым аутлуком и вдруг понимает с радостью: а ведь фондовые индексы, падающие повсеместно - и у нас, и в любимой с детства Америке, и в далекой неведомой Гваделупе, - а также компенсационный пакет аж с двумя месячными зарплатами, все то, чего не было десять лет назад, это и есть тот невидимый, но безусловно уже проделанный путь в мировую экономику, по которому и он, клерк, пойдет не сегодня, так завтра. Все-таки человек это звучит гордо.

* ХУДОЖЕСТВО *

Аркадий Ипполитов

Двое мужчин на фоне серой стены

Эзоп и Менипп Веласкеса в Эрмитаже

Двое мужчин лет пятидесяти выпрямились во весь рост и снизу вверх взирают на проходящих. Они не слишком высокого роста, где-то около метра семидесяти, но кажутся высокими оттого, что стоят над уровнем толпы. Толпа вокруг них не многочисленна, не больше четырех-пяти человек за раз, но постоянна, за день набирается около двух сотен. За пять веков своего существования они к толпе привыкли.

Один из них вполоборота поглядывает на проходящих из-под надвинутой на левую бровь шляпы хитро и иронично, с двусмысленной улыбкой. У него красноватый нос любителя выпить, лицо обросло не слишком ухоженной седой бородой и очень живые глаза. Он запахнулся в черный широкий плащ, кажущийся слегка выцветшим, на ногах у него ботинки со шнурками и кожаными высокими гетрами, и одет он незаметно, но довольно прилично, имеет вид путешественника, а не бродяги, хотя и путешественника, привыкшего передвигаться по надобности, а не для развлечения. Широкополая шляпа и черный плащ точно соответствуют тому, что мы имеем в голове, когда говорим «Испания семнадцатого века», хотя временные приметы его внешнего вида сведены к минимуму. У ног его раскиданы какие-то книги, рукописи и стоит простой глиняный кувшин, почему-то на маленькой тележке с колесами. За ним - глухая серая стена.

Второй развернут к проходящим почти фронтально. Он грузен, с одутловатым бледным лицом, мешками под глазами и всклокоченной короткой и густой шевелюрой. На его лице нет ни следа растительности, у него широкий нос и довольно полные губы. В его бледности ощутима какая-то смуглость, и в типе лица есть что-то семитское или хамитское, что-то, делающее его похожим на мудрую пожилую негритянку, так что сразу вспоминается пророчица из фильма «Матрица», самое удачное, что в этом фильме есть. Одежда его, какой-то коричневый не то халат, не то шинель, совсем бесформенный, подпоясанный белой тряпкой, запахнут на женскую сторону. Халат неоправданно широк, одна его пола намного длиннее другой, и видно, что он надет прямо на голое тело, - в прорези ворота белеет оплывшая грудь, гладкая и грузная. На ногах - черные высокие башмаки, тяжелые и стоптанные, что-то вроде «доктор Мартенс». Его одежда не поддается какой-либо идентификации во времени и пространстве, и экстравагантно торчащие из-под халата, накинутого прямо на голое тело, высокие башмаки сообщают всей его фигуре оттенок двусмысленности. Современному зрителю не совсем понятно, чем она вызвана - то ли это полное безразличие к своему внешнему виду, то ли тонко рассчитанный эффект; впрочем, судя по выражению глаз, это - безразличие. Глаза его притягивают. Глаза очень умны, и хотя он смотрит на тебя сверху вниз, в его взгляде нет презрения, одна благожелательность, и кажется, что он выслушивает каждого, кто перед ним стоит, делая из зрителя собеседника. Правой рукой он прижимает к себе большую книгу, а у ног его раскиданы тряпки и стоит деревянный ушат. За ним - глухая серая стена.

На протяжении восьми часов, примерно с десяти утра до шести вечера, мимо этих двух мужчин все время проходят люди. Горит неяркий свет, люди по большей части молчат, но иногда переговариваются, тихо. На разных языках, но сейчас все больше на таком невнятном, бескостном, непонятном. Потом гремят ключи, свет гаснет, все замолкает. Только слегка светятся затемненные окна. За окнами валит снег, моментально тающий, превращающийся в липкое месиво из воды и грязи, валит прямо на большой город, в центре которого, в большом, темном и пустом вечерами дворце стоят эти двое. Чуть подальше от дворца лежит большая улица, на ней вечером, когда темнеет, много фонарей, освещенных окон, много машин и людей. Город разбегается от этих улиц в разные стороны. В нем довольно всего, и предметов всяких, вещей, товаров со всего света, и строений, и животных, и вина и пшеницы, и мяса и птицы, припасов всяких и таверн, и лавок и торговых рядов, и тел и душ человеческих. В городе говорят на многих языках, но все больше на том мягком, бескостном, невнятном, что днем слышен в залах, и все говорят об урагане, что прошел над городом, убил человека, а еще о кризисе, о том, что надо менять рубли на доллары, что ничего менять не надо, что нефть дешевеет, что жить будет труднее, и еще о всяких разных делах. Город с одной стороны окружен водой, а с трех других за ним тянется суша, множество лесов, полей, городов всяческих, больших и малых, большая страна, и над большей частью этой страны висит темнота, и падает снег, и люди в этой стране говорят на бескостном языке со множеством шипящих, все о кризисе, о том, что целые города останутся без работы, о том, что жить будет труднее и хуже, и еще о всяких разных делах, и грешат, и работают, и пьют, и плачут, и смеются, нарушают все заповеди, и укладывают спать детей, и любят друг друга. Двое смотрят на расстилающуюся вокруг них страну немного свысока, так как они слегка приподняты над уровнем толпы, один - хитро и саркастично, другой - вдумчиво и благожелательно. За каждым из них - глухая серая стена.

Они появились почти пять столетий назад, в первой половине семнадцатого столетия. Они стояли всегда, каждый - около глухой серой стены, - а перед ними тогда был не слишком большой зал загородного охотничьего замка испанских королей, Торре де ла Парада. Один из этих королей, по имени Филипп, известный под порядковым номером Четвертый, решил замок перестроить, расширить и украсить. Замок должен был быть простым и уютным, во фламандском вкусе, отличаться от мрачной торжественности Эскориала, дворца, где проходила почти вся жизнь Филиппа, известного под порядковым номером Четвертый. План Эскориала был вдохновлен решеткой, на которой сожгли Святого Лаврентия, одного из раннехристианских римских мучеников, раздавшего все имущество церкви бедным и убогим, теперь же ставшего покровителем Испании и испанской монархии. Надо же было придумать - жить в решетке, на которой кого-то поджаривали заживо. В голову это могло прийти только такому садомазохисту, как Филипп Второй, прадед Четвертого. Утомительно, ко многому обязывает, и жизнь в этом дворце была монотонная и рассчитанная, как клетки решетки. Торре де ла Парада же был небольшим, представлял собой высокую круглую башню на четырехугольном цоколе, так что его залы были относительно светлы, и находился в некотором отдалении от столицы, Мадрида, среди рощ и полей.

Филипп Четвертый был одутловат, болезнен и одышлив. Все в нем было слабое, невнятное: отекшее лицо, тонкие рыжеватые волосы, водянистый взгляд, бледная белокожесть и не то чтобы грузная, но оплывшая и усталая плоть, не жирная, но какая-то жидкая. Ничего особенно плохого, также как и ничего особенно хорошего о нем никто сказать не мог. Да и не хотел. Решать что-либо он не любил, поэтому и правил кое-как, доверяя бремя решений другим. Например, графу Оливаресу, которого все испанцы дружно ненавидели. У Филиппа было две супруги, сначала одна, потом, после ее смерти, другая, обе - не слишком здоровые, - Изабелла Бурбонская была еще ничего, черноглазая такая, а Марианна Австрийская была неуклюжа и страшна, - и много любовниц. Обязанности супруга он исполнял исправно, его жены все время рожали детей, болезненных и анемичных. Более-менее полную жизнь прожили только двое из них, дочь Мария-Терезия, ставшая французской королевой, и сын Карл, наследник престола, на нем и закончилась прямая ветвь испанских королей из рода Габсбургов. Сын Филиппа уже не был способен к размножению. Остальные дети Филиппа почти все умерли во младенчестве, и Эскориал был полон призраками умерших детей, маленьких принцев и принцесс.

Филипп взошел на престол совсем юным, на шестнадцатом году жизни, и управление королевством отдал графу Оливаресу. Граф был очень уродлив: вдавленная переносица, беззубый, но хищный рот среди топорщащихся жестких усов, злой взгляд среди бесформенных бугров щек и лба, злая жирность фигуры. Он был всемогущ и ненавидим. Оливарес происходил из рода Гусманов, самой знатной и богатой семьи города Севильи, с Севильей был связан, покровительствовал севильцам, и именно он и представил королю Веласкеса. Король сделал Веласкеса своим придворным художником, когда Веласкесу было всего двадцать пять, и должность эту Веласкес занимал всю жизнь. Это было очень почетно, первый живописец короля соответственно становился и первым живописцем королевства, и не очень обременительно. Вместе с королевской семьей Веласкес проводил большую часть жизни в Эскориале, и в обязанность ему вменялось писать только портреты королевской семьи да исполнять немногочисленные специальные заказы на украшение покоев. Двое около серой стены были такого рода спецзаказом, выполненным Веласкесом около 1540 года. Когда Филипп Четвертый все же Оливареса сместил и отправил в ссылку, Веласкес на должности придворного художника короля остался.

Дворец Эскориал был полон уродства. Королевская семья обожала карликов, карлиц, дурачков, шутов, шутих и очень больших собак, неаполитанских мастифов. Шуты, в специально для них сшитых пестрых фантастических костюмах, относительно свободно бегали по дворцу, среди гулких покоев. Остальные вели себя тихо и были одеты преимущественно в черное глухое платье, и мужчины и женщины. Во дворце было много монахов и монахинь, Распятий и изображений Мадонны с Младенцем. Младенцев очень туго пеленали, так что они не могли пошевелить ни ручкой, ни ножкой, и они были похожи на маленькие мумии. Они очень быстро умирали. Если дети начинали ходить, их обряжали в парчовые негнущиеся кринолины, отягченные вышивками, мальчиков и девочек. Потом, когда мальчики подрастали, они надевали штаны, а девочки оставались в кринолинах. В них они были поперек себя шире, и скользили в них очень медленно по анфиладам Эскориала, с широко раскинутыми безжизненными руками, покоящимися на гигантских фижмах, похожие на распятых. У короля их было десять или одиннадцать, но они все умерли, кроме двоих. Еще в Эскориале было много картин фламандца Иеронима Босха, чью живопись любил прадед Филиппа Четвертого, Филипп Второй. Как относился к Босху Веласкес, мы даже не догадываемся, но кроме Босха в Эскориале было много и итальянских картин, на разные мифологические и исторические сюжеты, особенно много - венецианцев Тициана и Тинторетто, и много современных итальянцев, братьев Карраччи, Гвидо Рени, Ланфранко, Доменикино. На них были боги, сатиры, нимфы, любовные приключения, дети и взрослые совсем без одежды, голые. Некоторые из этих модных картин были привезены Веласкесом из Италии. В Эскориале было очень много красивых вещей.

Эскориал был воплощением могущества Испанского королевства. Испания устала от могущества. Король хотел отдыхать от Эскориала. Торре де ла Парада не считался дворцом, он был охотничьим домом. И комнаты в нем были не слишком велики, они не были рассчитаны на большие многолюдные приемы. Многие комнаты были украшены фламандской живописью с пейзажами, охотами и битой дичью в новом вкусе. Веласкес для Торре де ла Парада написал несколько изображений придворных карликов, бога Марса и двух мужчин на фоне серой стены. Людей в покоях Торре де ла Парада было немного, но они были, на двух мужчин не обращали никакого внимания; чаще всего в покоях Торре де ла Парада молчали, как и в Эскориале, но иногда и говорили между собой. Мужчины около серой стены смотрели на посетителей покоев свысока, так как стояли немного над уровнем толпы, один - с хитрой иронией, другой - с вдумчивой благожелательностью.

За окнами расстилался идиллический пейзаж королевских охотничьих угодий, а дальше был город Мадрид, столица королевства, и в нем было довольно товаров всяких, золотых и серебряных, камней драгоценных и жемчуга, шелка и бархата, и всяких изделий из слоновой кости, из меди и железа, и скота, и коней, и экипажей, и тел, и душ человеческих. Много в нем было и благородных идальго, и нищих проходимцев, и дам безупречных, и потаскух, грязных старух и грязных детей, и все они грешили, каялись и молились, и говорили на гортанном языке, слегка хрипящем и звучном. Говорили, что в монастыре Пресвятой Троицы раны на теле распятого Иисуса начали кровоточить, а в монастыре Святого Иеронима два кабальеро повздорили из-за места и потом сошлись в поединке на соседней улице, и один другого насквозь проткнул, что несчастный дон Сольер перед казнью на ступенях эшафота был красив, как Авессалом или Ганимед, и что разбойники опустошили всю Ла Манчу и окрестности Оканьи. Говорили о том, что хлеб дорожает, и что серебро из Новой Испании почти перестало поступать, так как все корабли перехватывают английские безбожники, что никто не хочет воевать в Португалии, казна пуста и грядут тяжелые времена. Говорили, что уже два с половиной месяца, как во дворце отказались от привычной пищи, так как у короля не осталось ни реала, и что инфанте подали каплуна на стол, которого она немедленно велела убрать, поскольку от него несло, как от дохлой собаки. О том, что в Неаполе, в день Святого Януария, когда чудесным образом кровь святого, собранная в склянку, вдруг становится жидкой, в этом году чуда не произошло, что считается дурным предзнаменованием. Говорили, что один монах-францисканец похитил из монастыря Санта Клара красивую двадцатилетнюю монахиню, оба были схвачены, монахиня замурована, а монах бежал, укрылся в горах Сьерра-Морены, где по сей день и пребывает, возглавляя целую банду молодцов, вооруженных пистолетами и промышляющих разбоем. Говорили, что на улице Алькала, что недалеко от монастыря Босоногих кармелиток, проживает благочестивая женщина по имени Ана Гальо, которую некоторые считают святой и которую много раз допрашивала инквизиция. Так вот, эта Ана Гальо пророчит, что еще до Рождества великие бедствия обрушатся на Испанию, а один из слуг герцога Альбы отправился на мессу в Буэн-Сусесо и там увидел очень красивую даму, на которую бросал украдкой взгляды, пока не понял, что это - сама Смерть. Тогда он потерял сознание, его отвезли домой, а через день бедняга отдал душу Господу.

Вокруг Мадрида лежала страна, большая, с горами, долинами и реками, с городами, монастырями и университетами. С трех сторон страна была отделена от мира водой, а с одной - горами, но за водами и горами были еще земли, принадлежавшие королю этой страны, и страна устала оттого, что она такая огромная и несвязанная, и везде говорили о том, что грядет что-то нехорошее, говорили и в Старой Испании, и в Новой, и в Антверпене, и в Неаполе. Двое на фоне серой стены к этому внимательно прислушивались.

Наверху, на стене, справа от бородача в шляпе и слева от мулата в халате, латинским шрифтом, напоминающим шрифт на римских древностях, выведено: MOENIPPUS около бородача и AESOPUS около мулата. Имена двух античных рабов, добившихся свободы и очень презиравших и своих хозяев, и свою свободу, все и всех, что их окружало. Если бы имена не были поставлены рядом с этими фигурами, никто бы не догадался, как их зовут. Впрочем, и имена мало что проясняют - зачем Веласкес заставил стоять их в покоях Торре де ла Парада? Что он этим хотел сказать? Как относился король к ним, к тому, что они несколько свысока смотрят на него своим оценивающим взглядом, один - насмешливо, другой - всепонимающе? Кто это, современные Веласкесу нищие, получившие, как кличку, имена древних греков, или Менипп и Эзоп на все времена, современные как в Древней Греции, так и в Испании Филиппа IV, и в России начала двадцать первого века? Скорее, второе, так как искусство всегда современно. Оно отрицает разницу между прошлым и настоящим, и веласкесовские Менипп с Эзопом очень внятно говорят, что отличие между античной Грецией и Россией третьего тысячелетия после Рождества Господня не столь уж и существенно. Можно просто встать у серой стены и смотреть на все вокруг отчужденно. Иронично усмехаясь или благожелательно вдумываясь, как вам угодно, но мало переживая из-за того, что ты не можешь на что-то влиять. Ведь отказ от всего - это такое богатство.

Глеб Смирнов-Греч

Идеальное логово

Главному русскому архитектору 500 лет

Когда впервые смотришь на постройки Андреа Палладио, разбросанные вокруг небольшого городка Виченца в венецианской провинции, трудно отделаться от впечатления, что «где-то это мы уже видели». Но откуда у нас, родившихся далеко от Италии, «врожденное представление» об этом ренессансном зодчем? Тем не менее нам будто знаком его язык. Палладио в 1570 году пишет о голубятнях на вилле Эмо: «Due colombare, che apportano utile al padrone e ornamento al luogo». Прошу перечесть эту фразу - даже человек, не знающий ни слова по-итальянски, - точнее, думающий, что не знает, - уловит смысл практически каждого слова. «Две голубятни, которые приносят пользу хозяину и украшают место» - все итальянские слова этой фразы понятны русскому уху, от due идет дуэт, в colombare звучит коломбина (голубка), utile - утиль, утилитаризм, padrone - патрон (хозяин), ornamento - орнамент, от luogo - лого и, как знать, быть может, - «логово». Подобно тому, как в русском языке имеется масса слов итальянского происхождения, нам в той же пропорции знаком, как «врожденная идея», стиль Палладио, его архитектурный язык. Он в геноме русской культуры.

Начиная с построек Кремля «с их итальянскою и русскою душой», на Руси прививается итальянский стиль. Европейский проект России, предложенный Петром, быстро берет курс на «правильную архитектуру», как тогда называли архитектуру итальянскую. В 1715 году наши пансионеры-архитекторы оправляются в Италию и Голландию. Но довольно скоро русские перестают строить на голландский манер, переориентировавшись на итальянские образцы. Итальянское значило - Палладио. Уже в 1716 году, на заре петровского проекта России Ю. Кологривов переводит первую часть знаменитого палладиева трактата об архитектуре. Русские жилища производят впечатление построенных «в итальянской манере», как говорит в 1711 году швед Эренмальм о доме Меншикова на Васильевском острове - действительно, он имел усадебную композицию, и завершение боковых ризалитов напоминало палладианскую виллу Барбаро. Даже неоготический Баженов, проектируя в 1765 году увеселительный павильон в парке Екатерингоф, отмечает в пояснительной записке к проекту, что «пропорции сему дому я дал Палладиева вкуса, кой в строении увеселительных домов более других я почитаю». Уже во второй половине ХVIII века все работавшие в России зодчие были горячими приверженцами вичентийского мастера. Многие архитекторы, строившие новую столицу при Екатерине, особенно приехавшие в Россию в 1779 году Кваренги и Камерон, были истыми палладианцами. А. Неелов реализовал в Царском Селе (правда, в миниатюре) проект, который в XVI веке Палладио безуспешно предлагал для моста Риальто в Венеции.

Ампирный Петербург, доживший вплоть до радикальных застроек города доходными домами конца XIX века в модном тогда «парижском» стиле, выглядел как одна сплошная импровизация на темы Палладио, и Невский проспект сплошь состоял из колоннад. Неважно, что на маркиза де Кюстина эти колоннады на наших северных широтах производили впечатление величественного идиотизма и весьма out of fashion - эмансипированный маркиз был носителем буржуазных общественных идеалов. Классическая Москва дворянских домов усадебного типа тоже в основе своей палладианская, - и это немудрено, так как именно Палладио впервые, еще в середине XVI века разработал типологию усадьбы, и таким образом все наши дворянские гнезда восходят к его идеям.

Хотя мало кто из русских архитекторов XIX века видел воочию и штудировал его постройки. Не беда: Палладио позаботился о том, чтобы о них знали во всех концах света, опубликовав под конец жизни полный свод своих проектов и чертежей. Получилась своего рода иллюстрированная книга рецептов - с подробными описаниями планов, фасадов, классических ордеров и гармонических соотношений пропорций. Таким образом он оказал беспрецедентное влияние на дальнейшее развитие европейской архитектуры, в частности, русской. Его трактат станет настольной книгой для многих поколений архитекторов. В дидактических целях Палладио аккуратно расчленил архитектуру на набор модулей, схем и матриц, разобрав на некие «элементарные частицы» все составные зодческой работы. Из этой книги можно было бесконечно черпать идеи для комбинаций. Достаточно было просто складывать из полуфабрикатов новые и новые модели зданий - бери и комбинируй, чего изобретать. Вот и пользовались его трактатом как кладезем формул-подсказок. Но ведь как бывает? Он-то нашепчет подсказки, да только двоечник вечно не расслышит, как следует, и выдает абракадабру… Так что в этих подсказках - как секрет грандиозной популярности палладианства, так и причина многих архитектурных фиаско.

Но не сам ли маэстро в том виноват? Благодаря трактату, он сделал свой язык доступным для всех. Вот все и строят, даже не имея к тому особого призвания. В отличие от множества своих последователей, Палладио хоть и был классицист, отнюдь не страдал педантизмом (классицизм и педантизм - совсем разные вещи). Он, если присмотреться, скорее сумасброд от классицизма, позволявший себе остроумные вольности (достаточно взглянуть на виллу Пояна или Вальмарана, поражающие своей современностью, - какой-то немецкий экспрессионизм, Баухаус). Тонко подметил Муратов: «Того, кто стал бы искать у Палладио классического примера, великий мастер заразит скорее творческим своеволием. Не близок ли к абсурду фасад палаццо Кьерикати с его портиком во всю длину нижнего этажа и двумя лоджиями, едва оставляющими место для пяти окон на середине верхнего этажа, и не есть ли в то же время этот необычайный фасад - шедевр движения? Никакой другой архитектор не был так чужд шаблону и постоянной формуле. Каждое свое здание, как задание, Палладио решал наново, не только в общем, но и во всех частностях. Гениально одаренный чувством пропорции, он поражает их крайним разнообразием. Вариации меры в его колоннах и его ордерах неисчерпаемы, расчленение фасадов и деление планов всякий раз изобретены им по-иному. Палладио никогда не повторял себя, и в то же время все, что им создано, могло быть создано именно им, и только им одним. В этом его глубокое отличие от палладианцев. Палладио надо долго изучать, любить, а потом забыть его формы - изучать для того, чтобы проникнуться его духом свободы».

Воистину, в Палладио трудно не влюбиться. Не потому ли, что влюбленные всегда глупеют, появился весь этот выводок «душечек»? Которые говорят не языком Палладио, а обратным переводом с него. Такова подоплека неудач лже-палладианства. Зато неизбежно приводят к успехам вольные трактовки его стиля - в духе генетической с ним преемственности, как от отца к сыну.

Итак, с конца ХVIII века дух Палладио плотно поселился в России. Русские начинают возводить в своих вотчинах сотни усадеб, весьма схожих и по функции, и по виду с виллами венецианской знати эпохи Ренессанса. В частности, продолжателем дела итальянского маэстро был Николай Львов, приятель Державина и прекрасный архитектор. Он строил своим друзьям и соседям усадьбы в очень палладианском вкусе, призывая соотечественников принять Палладио за образец: «Его монументы, в которых чистота вкуса, соразмерность частей, выбор украшений, сделали Палладия всех просвещенных народов общим архитектором».

Но не только в усадьбах сказывалась любовь русских архитекторов к Палладио, достаточно указать на Большой Театр в Москве (1824), или на Невские ворота в Петропавловской крепости, или на многочисленные образцы губернской застройки. Лучшая, в Торжке, дело рук того же Львова. Но Львов был слишком оригинален, прививается же всегда типовое, дюжинное. «Дом Ростовых» - где ныне Союз писателей - облегченный вариант Таврического дворца, станет моделью для всего расхожего усадебного классицизма.

Такие серийные безымянные усадьбы, честно позаимствованные из палладиева трактата, и определят облик русской дворянской культуры XIX века: все колонны да фронтоны. Это было крайне важное единообразие. Оно утверждало собою магистральную идею российской государственности по Петру Великому. Через палладианскую архитектуру заявляется причастность России к единой семье народов, исповедующих римское право. Как основная примета Европы, архитектура, основанная на принципах Палладио, возникает в любой стране, присягающей идеалам греко-римской цивилизации.

Абсолютной иконой для дальнейшей светской архитектуры Европы стала вилла Ротонда (1560-е) на окраине Виченцы, источник многочисленных подражаний и просто копий. Такова вилла Меруорт в Кенте, нечто очень похожее можно увидеть в Лондоне (Chiswick House), в Санкт-Петербурге и Москве, в далеком городе Дели, в стольном граде Вашингтоне, столице палладианства в Новом Свете, и по всем Соединенным Американским Штатам «унесенных ветром» латифундистов: даже дом избранного в 1800 году президента Джефферсона был спроектирован по образцу Ротонды. Посеянная по всему миру, она становится на четыре последующих столетия «метром и лекалом» беспрецедентной экспансии стиля. С окраины маленькой Виченцы, как из сердца всемирной палладианской империи, расходятся императивы архитектурного колониализма, чтобы достичь всех закоулков, в том числе и Руси.

Появляется она здесь не только потому, что кому-то «хотелось кусочек Италии» на наших широтах. Архитектура служителей государственности петровского закала должна была одним своим видом утверждать дисциплину: ее строгие формы как бы утрамбовывали хаотичную и топкую нашу почву, вечно готовую сорваться в самостийность. Она демонстративно порывала с мифом о «русской самобытности». В этом смысле аристократическая и универсальная архитектура классицизма идеологически противоположна модерну, который заигрывает с национальным вкусом, вспоминает о кокошниках и народном узорочье. Почвеннический и корневой модерн - питательная среда национализма. Он не признает над собой авторитета канонических форм, но самодовольно работает с миром первобытно-органических, неопределенно-растительных размывок и минерально-пещерных напластований.

Принципиально враждебен модерн классике и по образу жизни, подстрекаемому самими его стенами. Любой особняк в стиле модерн моделирует и узаконивает собой некий уклад, противоположный классике с ее строгими правилами: спонтанные изгибы его интерьеров плывут как угарная цыганщина или музыка Дебюсси. Тучный модерн - идеальная среда для декадента и вообще для людей женственных. В таком особняке должен жить золоченый трутень-рантье, скептик и эпикуреец, ставящий превыше всего на свете комфорт, уют и негу. Палладио - враг изнеженности, и в этом смысле Гауди или особняк Рябушинского - действительно противоположный полюс. Палладианская архитектура создана для человека цели и действия, а не для потерянного декадента на грани нервного срыва. Это волевая архитектура: не царство сонливого жизнепрозябания, не среда для размягченных водорослей.

Архитектура Палладио предназначена людям «политическим». Таким покорять мир. Недаром палладианский стиль стал стилем колониальной английской архитектуры, и президент Америки сидит в Доме, построенном палладианцем. Она постулирует другой стиль жизни - героический: для тех, чьей настольной книгой является Плутарх, а не Бальмонт. Она совершенно сознательно желает подчинить Вселенную идее стройности. Утопично это или нет, но - как утверждал Гете - величественные гармонические здания, исполненные высокого духа, способны возвышать посещающих их человеков, наполняя их жаждой гармонии и отвлекая от житейских мелких потребностей.

На идеологическом уровне палладианский стиль стал главным связующим Россию с Европой. Могут возразить: а барочный Растрелли? А неоготика и эклектика историзма? А модерн, цветший буйным цветом по всей Европе? А конструктивизм?

С модерном мы, кажется, разобрались. Романтическая неоготика - искусственная псевдоморфоза, как и историзм буржуазных доходных домов - суть орнаментальное измельчение вкуса. Это застройка, а не архитектура. Растрелли - особняком стоящее чудо, переосмысление невесть каких образцов, вписанных в российский нарышкинский контекст: его изощренное варварство отсылает к сицилианскому, если не португальскому пониманию барокко и несколько провинциальному роскошеству. Связь напрямую и сознательно с «правильной» Европой, с римской колыбелью цивилизации осуществляется только через Палладио. Зачем идти через Португалию? Это витиеватый обходной путь, на котором теряется больше, чем приобретается.

Новый всплеск интереса к эстетике Палладио наблюдается в самом конце петровской парадигмы, в поздние годы Серебряного века, уставшего от модерна: в 1908-1911 году Жолтовский строит особняк Тарасова. В качестве прототипа, повторенного почти дословно, избирается палаццо Тьене. Тот же палаццо с его муфтированными окнами взят за основу в более удачном фасаде Архитектурного общества в Москве, где он затейливо скомбинирован с Лоджией дель Капитанио. Другой дом Жолтовского, на Моховой, берет за образец гигантский ордер Лоджии дель Капитанио, почти без изменений - только удваивает фасад, в духе гигантомании XX века. Замечательно смело разыграны мотивы той же Лоджии архитектором Щуко (дом Маркова на Каменноостровском проспекте в Петербурге), посягнувшим превратить интерколумнии (интервалы между колонн) в застекленные эркеры.

Далее грянул конструктивизм. Как это ни звучит парадоксально, - но конструктивизм по сути своей вовсе не воюет с ментальностью и практикой Палладио. Собственно, наш вичентийский герой сам был пионером блочной архитектуры, поскольку мыслил не колонной, а кубом и стеной. Он любил экономичные материалы, возвел в перл творения кирпич. Все это приметы модернизма. Палладио манипулировал ландшафтом, как Райт. Он был идеолог, как Гропиус. Видимо, сам Ле Корбюзье понимал это, раз - мало кто об этом знает - уже в зрелые годы инкогнито ездил в Виченцу штудировать Палладио. Мельников свои первые проекты чертил, копируя любимого Палладио. Зрелым мастером он не поменял вкусов, только перестал копировать: что такое его круглый Дом-улей, как не головокружительная вариация на тему Ротонды? Каждому архитектору хочется построить свой идеальный дом, и в этом смысле все настоящие архитекторы - палладианцы.

Колонны Палладио пришлись ко двору в сталинские времена. Поскольку в горниле революционной истории выплавлялось «новое дворянство» сверхчеловеков, каковым была элитарная (в планетарных масштабах) общность советских людей, воспитательная дидактика строя нуждалась в соответствующем героическом стиле. Новые сверхлюди должны были жить, по великодержавной мысли Жолтовского, с одобрения Сталина, в таких домах, в каких «нормальные люди» не живут, ибо советский человек-гегемон - другой породы. Аристократический посыл Палладио и его идеальная архитектура идеально подходили к идеальному строю. Тогда-то и появились по всей России сотни Домов культуры - вариации на палладианские виллы Кьерикати и Корнаро. Причем возведенные с известным архитектурным юродством, которое отличает всю сталинскую архитектуру; думается, эти интерпретации классики пришлись бы самому Палладио по вкусу гораздо больше, чем схоластически подражающий ему Жолтовский.

Сталинская архитектура не была последним всплеском палладианства в России. Последний - наблюдается сейчас. Раз новые буржуа хотят жить, как дворяне, и им подавай колонны, то существует заказ на Палладио - правда, не очень членораздельный: многие из тех, кто построил себе загородный дом с фронтоном, толком не знают, откуда все это берется. Они сами подчас не подозревают, что в своих подмосковных усадьбах «гонят Палладио». Как и раньше, палладианская эстетика - это, прежде всего, архитектура воли, касты, гегемона. Она эманирует власть. Эту-то исходящую от эстетики Палладио эманацию официальности новая русская знать нюхом чувствует. Но этим Палладио не исчерпывается.

Есть одна судьбоносная параллель между между явлением Палладио и злобой сегодняшних дней. События, приведшие некогда к появлению самого феномена «жизни на вилле», связаны напрямую с экономическим кризисом, в который угодила Венеция как раз 500 лет назад. Дело в том, что по попущению Божьему в конце XV века генуэзец Колумб находит альтернативный «путь в Индию», желая таким образом обойти венецианцев, прочно монополизировавших сверхприбыльную коммерцию с Востоком. Далеко не случайно, кстати, Колумб - генуэзец: Генуя была извечным торговым конкурентом Венеции. Индия не Индия, но с того момента Венеция лишилась значительной части доходов от морской торговли и таможенного дела. Поэтому внимание отрезвевшей Царицы Морей обратилось к материковой части своих владений, и ее экономика поневоле стала перестраиваться на инвестиции в сельское хозяйство. Ревностным выразителем этой исторической задачи по привлечению олигархата к подъему земли стал венецианский патриций Альвизе Корнаро, проповедовавший собратьям по касте идею sancta agricoltura (священное сельское хозяйство). Он и построил одну из первых вилл для ведения трезвой жизни. Так, с середины XVI века начинается интенсивное строительство загородных поместий по всей территории Венецианской республики. Чисто диалектически, появление дач венецианского патрициата - следствие открытия Америки. Нет худа без добра.

В своих проектах вилл Палладио ставил непростую цель: не упустить из виду конкретные задачи земельного хозяйства и одновременно угодить требованиям тонкого вкуса амбициозных венецианских синьоров. В этом слиянии красоты и пользы - долговечный залог прелести палладианских построек. Это не только загородные резиденции, но и фермы, пусть по внешнему облику они больше напоминают храмы. И по праву: не является ли работа на земле - священнодействием? По мысли ренессансного человека, является. Почему бы России не взять с него, ренессансного, пример? Венецианцы пятьсот лет тому назад подобным - священнодейственным - образом преодолели мировой кризис.

Денис Горелов

Докторская колбаса

«Морфий» Алексея Балабанова

Балабанов капитулирует. Как старый Герман, когда-то игравший у него эпизод, а позже проклявший за мастеровитую шовинистическую бесовщину. Оба живописали чудо-родину, только один каллиграфически, а другой жирными вангоговскими пятнами. Оба измерялись силой сопротивления своих героев болоту. Оба сегодня сдают, уходят сквозь теснины: родина сильнее. При всей несхожести оба мутируют в классических русских интеллигентов - отзовистов-уклонистов-пораженцев.

Один годами выбирает нужную консистенцию грязи для эпоса «Трудно быть богом».

Другой, при всех свойственных ему идейно-стилистических взбрыках, четырьмя подряд картинами: «Жмурки», «Мне не больно», «Груз 200» и «Морфий» - сигналит: устал герой; хтонь одолела. В двух антипода играет победительно плаксивый, победительно игривый, умеющий возглавить любой процесс Михалков. Три из четырех кончаются смертью; выживает одна шпана. Во всех четырех присутствует сцена в мертвецкой (в «Грузе» за нее сойдет комната маньяка-мента с тремя киснущими трупами и портретом Гагарина).

Всей и разницы, что Герман Россию лихорадочно на все стороны крестит, святой водой спрыскивает и заклинания бубнит, а у Балабанова она внутри ворочается: «Сила, говоришь? Правда, говоришь? Ну-ну. Круто». Сдается он, как в Гражданской войне, - сам себе.

Пока он внутренней родине спуску не давал, пока еще доставало сил глушить изнутри растущую нечисть, формально придавая ей личины инородцев, исторически пуганые меньшинства ошибочно числили его в ура-патриотах, принимая не смирившихся с родиной противленцев за вожаков мрака и хаоса. Брат Данила и сержант Иван были браком в стаде, иного окраса и выделки - что признавали даже чванные пастухи. «А ты горец, Иван», - цокал перед смертью индеец Гугаев, и уже не имел значения столь же индейский ответ-огрызок: «Я на равнине живу». За него тотчас ухватилось остальное стадо, всю свою жизнь побеждавшее только числом и страшно гордое этим числом и этими победами, особенно последней - особенно постыдной.

Много с тех пор утекло говна и веры. Умер Данила-брат, закрыв 90-е, упорно именуемые ныне «лихими» и «проклятыми». Сержант Иван играет в «Стритрейсерах» - тоже сержанта, ушедшего к мажорам в наемные гонщики. Или это брат его? Все равно: в близнецах-коллегах есть что-то комически неприличное, как в польских президентах-электрониках. Русское что-то.

Балабановские фильмы двухтысячных хромали на обе ноги, иногда коробили, иногда не по-авторски жалобили - но все, как оказалось, идеально вставали в большую персональную фреску - где снарядными выбоинами, а где неуместной, но все равно автономно прекрасной ренатолитвиновской позолотой.

Вот теперь он снял «Морфий» - сложив из теней Булгакова и Бодрова живого и внезапно харизматичного, банананистого артиста Бичевина (эта магическая буква тоже роднит Балабанова с Германом, героев которого, как на подбор, звали Лапшин, Лопатин, Лазарев, Локотков). Сценарий из булгаковского «Морфия» и «Записок юного врача» младший Бодров делал под себя - но не доделал, упал. Переписывать ноты на другого - занятие ой рисковое: все помнят, как со смертью Цоя провалился писанный под него и снятый с другим нугмановский «Дикий Восток». Но задуманная параллель добровольной деградации морфиниста со столь же добровольной деградацией рухнувшего социума Балабанову была крайне близка - Роман Волобуев блестяще написал об исповедуемом им «переносе частной патологии на общество в целом». Нравственный упадок, в который страна вошла задолго до финансовой разрухи, возможно, именно Балабанов предвосхитил фильмом «Про уродов и людей» (1998), в тогдашней России смотревшимся еще вполне парадоксально и отталкивающе.

Сегодня у нас неодекаданс. Кинематографический выплеск негатива последних двух лет (в котором Балабанов поучаствовал изрядно) превзошел поздние 80-е с их незабвенной чернухой и манерой маскировать низкий интерес к потрохам и помойкам социокритическим дискурсом. Нынче покровы спали. Звание фильма года оспаривают действительно сильно сделанные картины о взаимоистреблении рецидивистов на укромном острове; о добровольно-принудительной дефлорации девятиклассниц; о медленной смерти потерявшего память вора; о пьянке-промискуитете в дальнем ПГТ; о самороспуске интеллигентского сословия. «Новая земля», «Все умрут, а я останусь», «Шультес», «Однажды в провинции», «Бумажный солдат» - не обсуждать же всерьез фильм «АдмиралЪ». Это все для народа и для Кремля, у них нынче опять медовый месяц и концерт памяти милиции.

«Морфий» буквально конституирует это направление, перенося действие в милую Балабанову эру нормативного порока, заигрывания с бесом и свежей человечины. В поселок Мурьино под Угличем, откуда родом русский Дед Мороз, приезжает выпускник-медик с именем героя рыбаковского «Кортика» Миша Поляков. Там, где у Булгакова тепло и свет, печка-голландка и лампа-«молния» уездной больнички по обычаю противополагаются заоконному вою, ужасу и непотребству, источнику смертельных хворей и увечий, у Балабанова и внутренний фитилек начинает коптить практически сразу. Носитель разума, целитель и бесогон, доктор уступает простительной страсти обезболивающих инъекций и все глубже уходит в ту трясину, откуда призван доставать податное сословие - аккурат в момент всеобщего бунта черни.

Все неодекадентские высказывания звучат манифестуально - природа у них такая. «Морфий» не исключение - притом в силу ни с чем не сравнимой яркости авторского коллектива есть шанс действительно удачной прокламации. Надтреснутый тенорок Вертинского, много всякого голого мяса - и омерзительно рваного, и того, что в софт-порнографических писульках зовется «упругим», регочущий в поле зрения плебс, заветные склянки с порошочками-растворчиками, сполохи близких пожаров, зимняя темь, волчьи глаза и наркотический колотун (заевшая пластинка с дребезжащими, ездящими по мозгу руладами русского Пьеро стала восхитительной метафорой морфинистических корчей). Лечил дохтур поселян, да к зелью приохотился. Булгаков переоделся Мариенгофом, Сологубом и Андреевым. Маскарад удался и пошел вразнос.

В чем Балабанов себе не изменяет и не изменит никогда - так это в страсти к анатомическому театру. Тяжелая хирургия, шинкованное мясо, белые спилы ампутированных конечностей, надрезы детских горл и обугленные, но еще шевелящиеся туши погорельцев - это все мое, родное. Лаконичное доказательство, что вынести сплав требухи и эскулапской ответственности без допинга малореально. Спасибо еще, полостные операции делаются без заглядывания через белое плечо. Однако и без того даже подготовленных зрителей слегка ведет. На пресс-просмотре реплика: «Вторую ногу, может, не трогать, доктор?» вызвала искренний вопль: «Не трогать, не трогать вторую ногу!» Маниакальная серьезность, как обычно в декадансе, провоцирует черный юмор. Когда разъяренная матросня скачет вверх по крутой лестнице за дерзким доктором, так и ждешь, что кто-то вдруг завопит: «Мазефака! Счас надеру твою белую задницу!» - а интеллигентный ханыга, вздернув оба затвора, начнет садить вниз под мантру «Я узнал, что у меня есть, бля, огромная семья».

Возможно, этот стихийный массовый блев черными сгустками есть законная реакция на первый накат нежданного, неправдоподобного и незаслуженного достатка, как в США поздних 40-х: тогда малая Америка впервые после депрессии зажила с размахом, с частным домиком и мясом в супе, но подспудное ожидание, что все, как всегда, в одночасье рухнет, плеснуло на экран маслянистой и немотивированной чернотой. Жанр нуар в исполнении беглых от Гитлера немцев, великих мастеров нагнать экспрессионистской мглистой тревоги. Лавина самопальных В-хорроров о нашествии инопланетян и насекомых-мутантов - задолго до законно перепугавшего мир русского спутника. Злая соцуха о смрадном подполье городов солнца. Замечено: затяжное изобилие пугает привыкших к нужде. В книге о приватизации, свалившей реформаторское правительство-97, Чубайс писал, что по уровню коррумпированности государственных институтов, развития производства и зрелости общественных отношений современная (тогдашняя) Россия соответствует американским 30-м - периода постдепрессии, гангстерского раздела теневой экономики, дешевой рабочей силы и бума шоу-бизнеса. Выходит, сегодня мы соответствуем 40-м: медленное нагуливание жирка, гонора и внутренней паники, о которой неопровержимо свидетельствует русский экран-2008 и Балабанов, пророк его.

Тлел- тлел Поляков десятисвечовой лампочкой в темном углу, и угас, и аминь ему. Из вариантов -нищенская эмиграция и вождение таксомоторов в Париже с недоумением по поводу клокочущей ненависти к родине равно эмигрировавших эгоманьяков. Как сельский попик из бывших каторжан, Балабанов отчитал отходную и руками развел: конец.

И вот этого человека гвоздили за ура-патриотизм и восторги почвеннических микробов. Герои всех титульных картин про нестыковку с ландшафтом умирали, скуля и суча ногами, где-нибудь на помойке, или в стогу, или в трамвае. Или на задворках космодрома Байконур, как в только что сделанном «Бумажном солдате». Балабановский герой - не доктор, а обобщенный герой - усоп на миру, но оттого не менее бесславно.

Скоро вам всем сделаем кирдык.

Думать меньше надо, а соображать - больше.

Мухи у нас.

Место, видимо, такое.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Лузеры (декабрь 2008)

Русская жизнь №40, декабрь 2008 Лузеры * НАСУЩНОЕ * Драмы Голодомор

Колесов

Гробов

Астахов

Гонтмахер

Бекетов

Лужков

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Где же муж?

Отобрали «Волгу»

Просто убийство

Маловато будет

* БЫЛОЕ * Школьные сочинения

Евгений Спасский Нелицеприятие

***

Валентина Забурунова Теплая Сибирь

Мария Бахарева По Садовому кольцу

* ДУМЫ * Борис Кагарлицкий Антиуспех

Михаил Харитонов Долбаки

***

***

Юрий Сапрыкин Дыхание масс

Евгения Пищикова Фигура

I.

II.

***

* ОБРАЗЫ * Максим Семеляк Нежим свои провалы

Дмитрий Быков Проспи, художник

Дмитрий Данилов Снег в Капотне

Наталья Толстая Учитель

Эдуард Дорожкин Испанский сапожок Prada

Антон Красовский Темень

Дмитрий Воденников Белая звезда

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

***

* ЛИЦА * Олег Кашин Он хотя бы попробовал

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Легко не было никогда

Эстония - ЭССР

Таллин - Сибирь

Таллин - Ташкент - Ленинград - Таллин

На Восток

Шестидесятые

Брежнев, друзья и несостоявшийся отъезд

Восьмидесятые, девяностые и нулевые

* ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова Огонь желанья

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

* ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Человек торгующий

* МЕЩАНСТВО * Людмила Сырникова Мокрые волосы на полу

* ХУДОЖЕСТВО * Аркадий Ипполитов Двое мужчин на фоне серой стены

Глеб Смирнов-Греч Идеальное логово

Денис Горелов Докторская колбаса