Сергей Викторович Баленко

Спецназ ГРУ в Афганистане

ПАМЯТЬ…

Уникальным явлением ХХ века в истории вооруженных сил планеты Земля навсегда останется непобедимая и легендарная Советская армия. Каждому, кто в ней служил, есть чем гордиться, есть что вспомнить и о чем рассказать, тем более если он служил в легендарном спецназе ГРУ ГШ.

Сегодня, спустя 30 лет, хочется вспомнить об одной из самых ярких, поистине уникальной операции, проведенной спецназом ГРУ совместно со спецгруппами КГБ СССР в декабре 1979 года.

Конечно, многое из самих событий и предшествующего периода забылось. Об этой операции высказывалось и высказывается до сих пор много различных суждений, причем порой самых невероятных. Даже участники тех событий по-разному воспринимают их. Многое недосказывается или опускается вообще.

Даже сейчас трудно дать однозначную оценку правомерности наших действий с точки зрения политической целесообразности и необходимости. Велик соблазн рассматривать те события с точки зрения того, что известно сейчас, когда всем и все можно говорить, когда появилось множество описаний афганской эпопеи. Главное в том, что все они в той или иной мере противоречат друг другу, изобилуют неточностями.

Человеческое восприятие уникально и неповторимо: одни и те же люди, наблюдавшие одни и те же события, могут совершенно искренне и «объективно» описывать их совершенно по-разному. Так уж устроен человек. Но, с другой стороны, возможно ли объективно реконструировать события прошлого?

В нашей стране так уж повелось, к сожалению, что с приходом к власти нового политического лидера всегда первым делом «исправлялась» и «переписывалась» заново история, которая с каждым новым политическим «сдвигом» становится все запутаннее и недостовернее…

В результате мы имеем то, что имеем. Ведь порой «официальные факты» истории бывают схожи с действительно имевшими место событиями только некоторыми датами да еще местом событий. Но, исходя из «политических принципов» и «воспитательных соображений», можно изменить и даты и места! Можно забыть о погибших, о своих руководителях. А можно вообще опустить сами эти события.

В последнее время в печати и на телевидении появляются сюжеты самовыпячивания, самовосхваления. И получается так, что вот только мы (конкретные участники передачи или герои очерка) и, никто другой, сделали это. Муссируются версии вечного спора о первенстве между КГБ СССР и ГРУ ГШ по реализации совершенно фантастической операции — взятия дворца Тадж-Бек в декабре 1979 года. И не исключен вариант, что когда умрут их последние очевидцы — окажется, что этих событий и не было, что все забыто и кануло в Лету…

Ведь тогда, в декабре 1979 года никто не думал о наградах, о геройстве, о смерти. Все были молоды, энергичны и простодушны. Как спецы из КГБ, так и спецназовцы гордились своей причастностью к элитным подразделениям, гордились и за себя, и за державу. Прикрывали друг друга в том бою.

Зачем же сейчас, по прошествии почти 30 лет, отделять себя от других, тянуть одеяло на себя. Все вы — участники операции «Шторм-333», — должны помнить о неповторимом чувстве боевого братства, которое зарождается между бойцами, испытавшими тяготы и лишения, пережившими сражение, видевшими кровь и трупы, побывавшими на грани между жизнью и смертью.

Для широкой общественности долго оставалось тайной, что же произошло тогда в Кабуле, в канун нового, 1980 года. Суммируя различные версии и факты, ссылаясь на рассказы очевидцев, руководителей этой операции: В.В. Колесника, Ю.И. Дроздова, О.У. Швеца, Э.Г. Козлова и других, — можно попытаться восстановить определенную картину того времени. Только попытаться, так как ни одна версия не будет полностью отражать истинную хронологию тех событий. Сколько участников, столько мнений, суждений, версий. Каждый человек видит все по-своему. И все же…

Основная задача была выполнена.

Бой продолжался 43 минуты.

Утром 28 декабря, вспоминал впоследствии офицер «мусульманского» батальона, прозвучали последние выстрелы операции по ликвидации аминовского режима, в ходе которого армейский спецназ, впервые появившийся в Афганистане, сказал свое веское и решительное слово. Тогда никто из батальона не подозревал, что отгремевший ночной бой был лишь дебютом, после которого предстоит участие в сотнях операций, еще более кровопролитных, чем эта, и что последний солдат спецназа покинет афганскую землю лишь в феврале 1989 года.

Страна уже втянулась в конфликт, и у нас еще долгие месяцы скрывали, что происходят события, которые уносят жизни где-то в Афганистане.

В тот вечер в перестрелке погиб общий руководитель спецгрупп КГБ полковник Г.И. Бояринов, которого заменил подполковник Э.Г. Козлов. Потери спецгрупп КГБ СССР составили 4 убитых и 17 раненых.

В «мусульманском» батальоне из 500 человек погибло 5, ранено — 35, причем 23 человека, получившие ранения, остались в строю.

Много лет бытовало мнение, что дворец Тадж-Бек брали спецгруппы КГБ СССР, а армейский спецназ только присутствовал при этом. Это мнение абсурдно. Одни чекисты ничего не могли бы сделать (14 человек из ПГУ и 60 из спецгрупп). Но справедливости ради надо отметить, что по уровню профессиональной подготовки спецназовцам трудно было в то время соперничать со спецами из КГБ, но именно они обеспечили успех этой операции.

Эту точку зрения разделяет и генерал-майор Ю.И. Дроздов: «Когда штурмовые группы разведчиков-диверсантов ворвались во дворец и устремились к своим объектам внутри здания, встречая сильный огонь охраны, участвовавшие в штурме бойцы «мусульманского» батальона создали жесткое непроницаемое огневое кольцо вокруг объекта, уничтожая все, что оказывало сопротивление. Без этой помощи потерь было бы много больше. Ночной бой, бой в здании требуют теснейшего взаимодействия и не признают выделения каких-либо ведомств». Этим сказано все.

Большое человеческое спасибо, Юрий Иванович, за объективную и справедливую оценку.

Ввод войск в Афганистан, вне всякого сомнения, был ошибкой. Очаг опасности для нашей страны там был, данных на этот счет имелось достаточно. Но разрешать кризисную ситуацию следовало путем переговоров. Критикуя тогдашнюю власть за эту недальновидность, у нас заодно подвергли поруганию труд солдата, выполнявшего приказ военно-политического руководства с верой в его справедливость. Естественно, это больно ударило по самолюбию людей и ослабило боеспособность армии. Оскорбив и унизив солдата, лидеры государства и общество лишили себя права на защиту с его стороны.

Все участники штурма дворца Тадж-Бек достойны Славы, Почета и Уважения. Независимо от принадлежности к структурному подразделению, цвету погон и знакам различия. Главное — вы всё сделали профессионально, не уронив чести Солдата.

Этому Солдату спецназа и посвящен мемориал «Доблесть и память спецназа», открытый 8 сентября 2007 года в парке Боевой Славы подмосковного городка Химки.

Труд солдата на Руси исстари был в почете. Опасность, нависшая сегодня над страной, настоятельно требует исправить эту вторую ошибку. Пока не поздно, пока…

Все мы, и это естественно, рано или поздно уйдем в вечность, а история спецназа должна остаться с теми, кто придет после нас, с военнослужащими спецназа будущего. В этой истории много поучительного, и половина ее написана кровью наших бойцов.

Известный советский писатель Юлиан Семенов справедливо заметил по этому поводу: «Кто контролирует прошлое, не растеряется в настоящем, не заблудится в будущем».

Да, когда-то мы были единым спецназом Советского Союза. И несмотря на то что сегодня мы разорваны границами «независимых» государств и различных ведомств, мы мыслим и чувствуем одинаково.

Мы родом из спецназа!

Мы помним вас, братишки!

Мы служим спецназу!

С.М. Беков. ПАТРИОТИЗМ — ИДЕОЛОГИЯ СОЛДАТА

Приходится читать и слышать суждения об афганской войне 1979–1989 годов (указываю годы, потому что в этой несчастной стране войны не кончаются) как о войне «ошибочной», «непродуманной», «странной», «ненужной» и т. д. Исходя из этих предпосылок, иные авторы делают далеко идущие выводы о зря потерянных на этой войне солдатах и офицерах, о ни за что ни про что искалеченных телах и душах. Когда встречаюсь с таким умозаключением, у меня в душе не просто поднимается волна протеста — обжигает стыд и гнев как при виде надругательства над могилами. Да, можно понять убитую горем мать, которая вопрошает: «За что? Дед погиб на фронте за Родину, а внук — за что?» И ей ничего не ответишь, потому что ее горе не примет никакого объяснения. Но у нас есть страна, есть армия, есть человек, которому государство вручает оружие. И должна быть единая патриотическая идеология гражданского долга. Как присяга. Причем эта идеология касается не только солдата, но и гражданского государственного чиновника, каждого журналиста, каждого гражданина по его отношению к солдату. Чтобы каждый «человек с ружьем» знал, что рискует жизнью не ради себя, а ради Родины. Эта идеология проста, стара и неизменна для каждого способного любить. Эта идеология называется патриотизмом. «Человек с ружьем» без патриотизма — уже не солдат, а бандит.

Вот на эту тему в преломлении к Афганистану и 30-летию операции «Шторм-333» мне хочется высказаться, поскольку мой опыт участия в этой войне и сроки двух командировок (1982–1984, 1986–1988), как мне кажется, позволяют свидетельствовать со знанием дела. В эти годы я был советником ЦК КПСС в провинции Нангархар и советником в зоне оперативно-войсковой ответственности «Восток». Оперативно-войсковая зона «Восток» была создана на границе с Пакистаном, именно там, где на противоположной ее стороне были сосредоточены до 70 % душманских лагерей, баз, объектов их хранения и госпиталей. Мне приходилось осуществлять постоянные контакты с руководством ДРА, военным командованием, представляя интересы советской стороны. Много и практически круглосуточно работал с командованием советских воинских частей и разведывательных органов КГБ СССР и ГРУ ГШ. Я принимал участие во всех оперативно-войсковых операциях в зоне ответственности. За этот период у меня сложились добрые товарищеские отношения с командирами и политработниками советских воинских частей и соединений, боевая работа которых, безусловно, обеспечивала стабильность республиканской власти на местах и безопасность жителей, населяющих три провинции — Нангархар, Кунар и Лагман.

В провинциальном центре г. Джелалабад на постоянной основе дислоцировались советские мотострелковые и авиационные воинские части. Когда проводились боевые операции, то к нам перебрасывались дополнительно части мотострелковых и парашютно-десантных войск. В феврале 1984 года из Айбека в Джелалабад была передислоцирована первая часть спецназа — отдельный батальон 15-й бригады специального назначения ГРУ. Это был легендарный 154-й отдельный отряд специального назначения («мусульманский» батальон), которым командовал энергичный майор Владимир Портнягин. Само управление бригады со штабом прибыло из Чирчика в марте 1985 года и сразу окунулось в боевую работу. Спецназ по праву считался ударным отрядом Ограниченного контингента. Ни в коей мере не принижая роли мотострелков и летчиков, я расскажу подробнее о спецназовцах, поскольку с ними пришлось работать в более тесном контакте. Этим уникальным соединением в Афганистане командовали два толковых командира: до апреля 1986 года подполковник В.М. Бабушкин, а затем его сменил полковник Ю.Т. Старов, который, пожалуй, был одним из самых старших по возрасту, талантливых и опытных командиров спецназа ГРУ, возглавлявший коллектив бригады до конца 1990 года. Спецназовцам была выделена 800-километровая полоса ответственности вдоль афгано-пакистанской границы. Часто к операциям спецназа привлекались группы из оперативных батальонов ХАДа и агенты ХАДа на местах, работавшие как наводчики.

Моя советническая деятельность охватывала контакты как с руководством ДРА и местными органами власти, так и с не зависимыми от властей пуштунскими племенами, откуда «духи» в основном рекрутировали моджахедов. От расположенности вождей этих племен зависело многое. При этом я принимал участие практически во всех оперативно-войсковых операциях в зоне «Восток». Война есть война! Так что в моем арсенале памяти сотни названий кишлаков и уездов, где проходили бои, номера войсковых соединений, сотни, а может, и тысячи имен командиров, как афганских, так и советских (надо ведь все время иметь в виду, что мы помогали Афганской народной армии). Особенно дружеские отношения у меня сложились с командирами соединений и воинских частей специального назначения и разведывательных органов, такими как Ю.Т. Старов, С.С. Шестов, В.Н. Кириченко, В.Н. Коршунов, которые возглавляли группы «Каскад», «Тибет», с С.Г. Оздоевым, командиром «Вымпела» капитаном первого ранга Э.Г. Козловым, подполковником А.Н. Листопадом и многими другими. Их не перечислить всех, кто сегодня всплывает в памяти, на которых я хочу опереться в своих суждениях.

При всех противоречивых оценках как самого ввода Ограниченного контингента советских войск в Афганистан, так и отдельных аспектов этой войны, по мере удаления того события в историю вдруг исторически неожиданно, казалось бы, парадоксально всплывают глубинные народные оценки. Журналистские репортажи из современного Афганистана доносят до нас голоса простых жителей, вчерашних «душманов», боровшихся с нами: «Брежнев и Наджибулла были лучшими руководителями», «шурави» не только воевали, но и строили заводы, дороги, плотины…» То есть «в осадке» у афганского народы нет ожесточения и ненависти к нам как к «оккупантам».

В том и состоял смысл моей советнической миссии (как и всего многочисленного корпуса советских советников), чтобы наше пребывание в стране по просьбе правительства Афганистана ни в коем случае не расценивалось бы как «вторжение», «оккупация», а только помощь. Интернациональная помощь. Интернациональный долг.

Кто-нибудь из тех умников, любителей выискивать ошибки задним числом, учитывает эту сторону нашей деятельности? Или вместе с высокими понятиями типа «интернациональный долг» отбросили и чисто человеческие, дружеские отношения, которые неизбежно возникали в процессе межгосударственного, межнационального общения? В том-то вся суть, что мы не разделяли афганский народ на враждующие стороны и, помогая одной, волей-неволей становились врагами для другой стороны. А ведь помощь наша в виде продовольствия, техники, стройматериалов, организации и охраны их доставки во все регионы предназначалась всему афганскому народу. И то, что об этом благодарно помнят сейчас и бывший царандоевец, и бывший моджахед, говорит о не прошедших зря усилиях, затратах и потерях.

Мы сами свои ошибки знаем лучше тех «умников». Надо было или не надо было совершать этот ввод— не будем сегодня высоколобо задним числом подменять собой Политбюро ЦК КПСС и советское правительство того времени, целиком охваченное логикой «холодной войны». Свершился факт истории. И внутри этого факта мы все, направленные туда, в пекло, вели себя достойно в самых экстремальных, парадоксальных, экзотически-инородных условиях, на ходу делая дополнительные ошибки и находя наиболее приемлемые для обеих сторон выходы, решения. Кстати, пуштунские племена, веками живущие в свободной зоне, находящейся между Афганистаном и Пакистаном, в известной нам истории никем не были покорены — ни войсками Александра Македонского, ни Англией. Все попытки окончились полным провалом. Их население составляет более 20 миллионов человек. Короли Афганистана всегда уважительно относились к их вождям, их кодексу чести «Пуштунвали», который по сегодняшний день является альфой и омегой поведения и жизненных принципов этого народа. Устную договоренность с вождем племени, численность которого, как правило, от 10 до 200 тысяч человек, можно было считать договором, скрепленным печатями власти, и по вине племени она не нарушалась. Именно пуштунские племена были основой движения мятежников. Мы, советские люди, пришедшие в Афганистан по приказу нашей страны, там сражались за их революцию. Это была наша идеология, наше воспитание.

Командующий 40-й армией, ныне губернатор Московской области Б.В. Громов отмечает в своей книге «Ограниченный контингент», что войска практически столкнулись с неизвестным советской науке театром военных действий. Ни в училищах, ни в академиях, ни в уставах, ни в наставлениях не «проходили» и не приводили примеров, похожих на афганскую действительность. Я сам был свидетелем комической ситуации, когда в штабе 66-й мотострелковой бригады приехавший из Москвы корреспондент спрашивает начальника штаба подполковника Князева: «Далеко ли до противника?» По афганским меркам, вопрос абсурден. Поэтому начальник штаба ответил под хохот присутствующих: «Двести метров в любую сторону».

Мне довелось побывать практически во всех крупных гарнизонах советских войск, и могу сказать, что вопрос обустройства войск в зоне «Восток» решался хуже, чем в северных районах или в Кабуле, Шинданде и Герате, где все дивизии располагались в стандартных военных городках по единому плану. Строительство осуществлялось специализированными отрядами военных строителей. Прибывающие для проверки военные руководители и начальники порой не вникали в особенности боевых действий и обеспечение материальными средствами, боеприпасами, но нередко обходили казармы и рассматривали, как заправлены солдатские кровати и стоят ли рядом с тумбочкой тапочки. А один большой генерал устроил разнос командиру батальона за то, что у его подчиненных были не покрашены ободранные в походах каски. Не занимаясь показухой, мы старались сделать все для оказания помощи командирам, и хотя быт многих частей был неказист — особенно у спецназа, люди не жаловались и благодарили за помощь. Я помню, как пришлось принимать и размещать 154-й отряд специального назначения. В полукилометре от Самархеля под мощными эвкалиптами находились развалины шести каменных строений бывшего консервного завода. Вот туда-то и решили посадить спецназовцев. Собственными силами, без привлечения строительных подразделений спецназовцы оборудовали комфортабельный военный городок. Благоустройство территории шло непросто. Мне пришлось самому не один раз объезжать предприятия, ирригационный узел и комбинат железобетонных изделий. Просил дать десантникам в долг необходимые материалы. Первое время батальон большее время занимался хозяйственными делами. Воевать днем невозможно. Жара адская. Однако на реализацию разведданных группы выходили регулярно. Особое внимание уделялось провинции Кунар. Там размещение асадабадского батальона спецназа шло еще труднее. Там в палатках, кунгах и землянках прожил личный состав до вывода. Скромный архитектурный портрет — несколько модулей, сборных железных конструкций под столовые и складские помещения, деревянные будки туалетов и рукомойников, автопарк. Самым священным местом в городках были бани. Хотя банные постройки имели непритязательный вид. Часто это были землянки, состоящие из нескольких помещений, с небольшими подслеповатыми окнами. Несмотря на спартанские условия жизни, спецназовцы быстро привыкали к своим городкам и любили их. Даже строили для души небольшие бассейны, облагораживали священные места — самодельные обелиски и памятные знаки в честь погибших сослуживцев.

Карта афганского театра военных действий напоминала бы шкуру леопарда, если бы не менялась ежедневно. А так ее и сравнить не с чем. В зависимости от возникающих задач оперативной обстановки проводились локальные операции с привлечением тех или иных частей и соединений. Так вот, по свидетельству генерала Б.В. Громова, ни одна из этих воинских операций с участием советских соединений не была проиграна. Как не была проиграна и вся афганская кампания. От чего нашему русскому «человеку с ружьем» опускать стыдливо голову? Он не посрамил славы русского (советского) оружия. Он вышел из сопредельной территории по решению своего Верховного главнокомандования с улыбкой радости, с гордо развевающимися знаменами. Он не запятнал свою душу преступлениями против человечности, типа выжженной напалмом территории, стертых с лица земли кишлаков, массовых расстрелов и других зверств, на которые, к несчастью, иногда срывались воюющие стороны.

За свои ошибки платили своею кровью. Число предателей, перебежчиков ничтожно мало. Даже случаев так называемой «дедовщины» я, например, не припомню. В общем, наш воинский контингент в Афганистане, несмотря на известные стратегические просчеты, локальные издержки и даже неудачи, показал себя миру организованным, дисциплинированным, квалифицированным, гибким, высокоморальным. Американцы, большие специалисты все калькулировать и выводить коэффициенты рентабельности или индексы эффективности, давно уже подсчитали, что русская кампания в Афганистане, оказывается, была высокоэффективной с точки зрения соотношения воинских потерь.

Кстати, американцы же сразу заметили и оценили соединения специального назначения, проявившие свои великолепные качества в Афганистане. «Единственные советские войска, которые воевали успешно, — это силы специального назначения, доставлявшиеся на вертолетах», — писала газета «Вашингтон пост» 06.07.1989. Разумеется, это похвала «сквозь зубы», отсюда и словечко «единственные». Ныне чуть ли не во всех академиях изучается афганский опыт советского спецназа, особенно первая операция «Шторм-333», которой командовал полковник В.В. Колесник. Отряд спецназа ГРУ, неофициально называемый «мусульманским», потому что укомплектован был выходцами преимущественно из республик Средней Азии и Казахстана, и спецподразделения КГБ СССР «Зенит» и «Гром» в течение 45 минут выполнили поставленную задачу. В общем, воистину «воины-интернационалисты». Все они были отмечены наградами Советского Союза.

В рамках статьи не рассказать о многочисленных случаях героизма, самоотверженности, взаимовыручки наших солдат и офицеров, которые после учебных полигонов впервые подверглись испытанию настоящим огнем. Тем не менее не так уж редки случаи мужественной стойкости даже в безнадежных ситуациях: смерть от последней гранаты в окружении врагов.

Так что всякие попытки принизить дух воина-интернационалиста, навязать ему некий «афганский синдром» наподобие «вьетнамского» у американских солдат — изначально лукавы; они исходят не от реальности, а от навязанной определенной идеологической установки — чохом отрицать, очернять, осквернять все советское прошлое. А это в корне неверно не только потому, что тени без света не бывает, но и потому, что мы не должны уподобляться «иванам-не-помнящим-родства» и предавать самих себя и наших прекрасных юношей-воинов, которые прощались с жизнью в Афганистане, будучи свято верными присяге своей великой Родине.

Кстати, отметим еще одну особенность афганской войны: возвращение тел погибших за границей на родину, к семье, что прежде не практиковалось. Похороны печальная, но и наиболее эмоциональная торжественная процедура. А уж похороны воина, павшего в бою, — особенно. Но припомните, с какой трусливой таинственностью, секретностью проводились эти необходимые ритуальные мероприятия в начале войны воинскими и местными властями. В дальних углах кладбищ, без огласки. И как постепенно была сметена эта страусиная практика. Сметена народным вниманием и уважением к памяти солдата, отдавшего жизнь на войне. Порой у могил собиралось все население поселка, на траурную процессию выходили завод, школа, институт и т. д. «Это надо не мертвым, это надо живым». И те, кто сопровождал печальный «груз-200», и оставшиеся воевать в Афгане друзья, видя заботу Родины о «последних почестях», только укреплялись в своих патриотических чувствах. А это, в свою очередь, подпитывало ту «самую кровную, самую смертную связь» солдата с Родиной, которая и зовется духом армии, самым эффективным ее оружием.

Прошедшие за 10 лет через горнило Ограниченного контингента десятки и сотни тысяч молодых людей Советского Союза благодаря общему для них «духу» сплотились в новое военно-ветеранское движение, продолжающее традиции ветеранов-победителей в Великой Отечественной войне. Их «афганские» организации стали заметной частью общественной жизни страны. И хотя «нелегкая досталась доля» этому поколению — возвращаться в мирную жизнь во время социально-политической перестройки, «афганские» организации проявили себя и умелыми защитниками индивидуальных судеб, и помощниками бывшим воинам, родителям погибших, инвалидам в их многочисленных стычках с идеологически размагниченным и дезориентированным чиновничеством. Они же стали инициаторами упорядочения законодательства о воинах-интернационалистах.

Мощное «афганское» общественное движение — показатель патриотической стойкости и нравственной чистоты прошедшей через это испытание части советской молодежи, которая уезжала за границу Советского Союза, а вернулась уже в другую страну. Было отчего впасть в синдром. Думается, именно самоорганизация «афганцев», их послеафганская спайка и дружба предотвратили эпидемию «афганского синдрома». Чтобы убедиться в отсутствии такового, достаточно обратиться к довольно обширному и популярному «афганскому фольклору», самодеятельному и профессиональному художественному творчеству. В многочисленных романах, повестях, стихах и поэмах, в кинофильмах и песнях отражена мужественная, нравственно-красивая суть массового «афганца», воспеты воинские подвиги, увековечена память павших.

Солдатский патриотизм выражается не в словах, хотя и они важны. Солдат доказывает свою любовь к Отечеству самым серьезным «аргументом» — жизнью, и перед таким неоспоримым доказательством всякое умничанье о зря или не зря понесенных потерях просто кощунственно. А у солдата в «командировке» за границей, как у нашего воина-интернационалиста, появлялась дополнительная ответственность перед Родиной: ты теперь уже не сам по себе, ты — «шурави», и от тебя зависит, будет ли это слово проклятием или уважительным обращением. И то, что оно даже сейчас произносится беззлобно, уважительно большинством афганцев, свидетельствует о том, что наши интернационалисты пронесли там такую ответственность достойно.

Там, в Афганистане нашего времени, Правительством СССР и ЦК КПСС перед всеми нами, советскими людьми, ходившими по минным и караванным тропам, и выполнявшими свою миссию в кабинетах высшего руководства этой страны, была поставлена главная стратегическая задача — иметь рядом с нашей государственной границей дружественную страну, и этой задаче были подчинены все наши действия. И свой вклад в это внесли соединения и воинские части специального назначения ГРУ ГШ ВС СССР.

С.М. Беков

Член Совета Федерации Федерального собрания

Российской Федерации.

Генерал-полковник таможенной службы

Ю.И. Дроздов. КАК ШТУРМОВАЛИ ДВОРЕЦ АМИНА

Автор этого очерка — профессиональный разведчик Юрий Иванович Дроздов во время операции «Шторм-333» руководил действиями спецподразделений КГБ — групп «Зенит» и «Гром». Его рассказ, повторяя канву событий во время штурма дворца Амина, уже знакомую читателю по воспоминаниям руководившего всей операцией В.В. Колесника, дает дополнительные сведения, раскрывающие политическую и международную подоплеку непростых решений о вводе советских войск в Афганистан.

На этом фоне еще ярче и отчетливее вырисовывается героическая роль В.В. Колесника, его воинский и гражданский подвиг.

Силы для проведения этой акции формировались постепенно. В середине сентября сразу же после захвата власти Хафизуллой Амином в Кабул прибыли 17 офицеров из спецподразделения КГБ СССР во главе с майором Яковом Семеновым. Они разместились на одной из вилл советского посольства и до поры до времени работали в различных ведомствах.

17 декабря 1979 года на 19.00 я был вызван к Ю.В. Андропову вместе с Крючковым. Поскольку уточняющие вопросы о предстоящей беседе задавать было не принято, а документы управления, требующие внимания Андропова, были доложены Крючкову, я полагал, что мог потребоваться для более подробных объяснений по их содержанию.

Андропов приветливо поздоровался с нами, предложил горячего чаю с лимоном. Он быстро рассмотрел срочные документы, касающиеся деятельности нелегальной разведки, и заговорил о положении в Афганистане. Заканчивая беседу, Андропов попросил меня вылететь на несколько дней в Кабул, ознакомиться с обстановкой на месте, посмотреть, чем занимаются сотрудники, прибывшие туда в ноябре.

Беседу он закончил словами: «Обстановка там сложная, назревают серьезные события, а ты у нас один из тех, кто по-настоящему воевал».

Я спросил: «Когда вылетать?» Юрий Владимирович посмотрел на Крючкова, который включился в беседу, и сказал: «Завтра утром в 6.30, аэропорт Чкаловский». Исходя из содержания беседы, я попросил информировать наше представительство в Кабуле о моем вылете и характере задания. Андропов сказал, что это будет сделано Крючковым, и тепло попрощался со мной.

Вернувшись в управление «С», я отдал необходимые распоряжения подполковнику Э.Г. Козлову, сказав, что завтра, рано утром, вылетаем на несколько дней в Кабул. Все в отделе следили за обстановкой в кризисной точке, и ему без слов было ясно, что необходимо сделать до вылета. Как говаривал Александр Васильевич Суворов: «Солдатские сборы недолги. Вели закладывать бричку — и поехали».

Утром 18 декабря по дороге в аэропорт, сидя в машине, вспоминал все, что мне было известно об Афганистане. Нужно заметить, что наши предки к этой стране как району возможных операций русской армии относились весьма серьезно. Что же ожидало нас?..

Впервые с афганской проблемой мне пришлось столкнуться в Нью-Йорке. Внимательный анализ ситуации еще в 1978–1979 годах подтверждал обоснованность тревоги руководства СССР за состояние южных границ страны. Изменения в политической жизни Афганистана в 1978 году серьезно обеспокоили противников Советского Союза, ибо затрудняли осуществление их планов. В ЦРУ, например, было решено с помощью специально подготовленной агентуры противодействовать укреплению режима Тараки.

Американские разведчики, готовившие агентуру из числа афганцев, утверждали, что так просто русским Афганистан не отдадут, что создадут международную вооруженную коалицию сопротивления новому демократическому режиму и всеми силами будут добиваться ослабления советского влияния в стране, вплоть до развертывания басмаческого движения в советской Средней Азии. С какой целью? Закрепление в Афганистане приблизило бы США к уникальной кладовой мира — Таджикистану.

В период «атомного бума» Советский Союз провел тщательную разведку на Памире. Ее результаты, ставшие известными Западу, особенно по запасам урановой руды, давно не давали покоя монополистам многих стран. Поэтому и сегодня всеми силами Россию пытаются вытеснить из Таджикистана, спешат построить из Исламабада на Памир автомагистраль, проложить новый Шелковый путь через Горный Бадахшан.

За спиной России, оказывающей экономическую и военную помощь Таджикистану, ряд западных и израильских фирм пытаются перекупить добычу полезных ископаемых здесь.

Недавно в Душанбе побывал гражданин Израиля Аркадий Фукс, который вел с местными руководителями переговоры о том, как не пускать в Таджикистан русские компании, а через подставные (американские, английские, китайские) фирмы произвести захват горнодобывающей промышленности Таджикистана.

При чем тут Таджикистан, если речь идет об Афганистане?

Да при том, что все это начиналось еще тогда, в 70-е годы. И речь тогда шла о необходимости защиты южных рубежей страны, о сохранении в руках советского народа перспективных источников энергии и других богатств Памира. Разведка предупреждала о возможном развитии событий. А сегодня? Практически только 201-я мотострелковая дивизия и наши пограничники своими силами и кровью гарантируют безопасность закулисных сделок западных фирм по вытеснению России из экономики Таджикистана, в создании и развитии которой она принимала и принимает непосредственное участие. Парадокс!

Инертность России в этом регионе может обойтись ей дороже, чем ошибочное решение советского руководства о вводе войск в Афганистан в 1979 году.

Бывший директор ЦРУ С. Тернер в своих мемуарах даже утверждает, что они о предстоящем вводе нашего Ограниченного контингента узнали заблаговременно, а следовательно, администрация Соединенных Штатов имела возможность, если бы хотела, воспрепятствовать этому. Располагая практическим опытом ведения длительной войны на чужой территории (Вьетнам), военно-политические круги США внимательно следили за развитием обстановки в зоне возрастающего конфликта в Афганистане.

Несмотря на то что от технических средств американской разведки не ускользнули произведенные перемещения некоторых соединений, среди американских политических деятелей и аналитиков разведки в то время все же не было единого мнения о готовности и возможности осуществления Советским Союзом военного вторжения в Афганистан. Эксперты исходили из того, что втягивание нашей армии в афганский конфликт ляжет тяжелым бременем на экономику, не говоря уже о потерях в человеческих ресурсах, чего, безусловно, не избежать. Но можно однозначно утверждать, что среди немногих, кто страстно желал всего этого, был известный своим иезуитским отношением к СССР Збигнев Бжезинский, рассматривавший обескровливание Советского Союза в афганской войне как своего рода компенсацию тех потерь, которые США понесли во время вьетнамской кампании.

Наряду с традиционными методами ведения разведки американцы определенное значение придавали проведению в Афганистане тайных операций военного характера, на что в дополнение к уже утвержденному бюджету ЦРУ Конгресс США выделил 40 млн долларов.

ЦРУ в Афганистане по-настоящему воевало с СССР. Об этом довольно обстоятельно писал в газете «Вашингтон пост» американский журналист Стив Колл. Он сообщал, что в октябре 1984 года военно-транспортный самолет С-141 «Старлифтер», на борту которого находился директор ЦРУ Уильям Кейси, приземлился на базе ВВС южнее Исламабада. Директор ЦРУ совершил эту секретную поездку для планирования стратегии войны против советских войск в Афганистане. Вертолеты доставили Кейси в три секретных учебных лагеря близ афганской границы, где он наблюдал, как повстанцы-моджахеды вели огонь из тяжелого орудия и учились делать бомбы из пластиковой взрывчатки и детонаторов, поставляемых ЦРУ. Во время визита Кейси поразил пакистанских лидеров, предложив им перенести афганскую войну на вражескую территорию — в Советский Союз. Кейси хотел переправлять подрывные пропагандистские материалы через Афганистан в южные республики СССР, где проживает преимущественно мусульманское население. Пакистанцы согласились, и вскоре ЦРУ поставило тысячи экземпляров Корана и другой исламской литературы.

Как рассказал пакистанский генерал Мохаммед Юсаф, Кейси заявил: «Мы можем причинить много вреда Советскому Союзу».

Визит Кейси был прелюдией к секретному решению администрации Рейгана в марте 1985 года, нашедшему отражение в директиве по национальной безопасности № 166 о резком усилении секретных операций США в Афганистане. Оставив политику простого противодействия советским войскам, команда Рейгана тайно решила применить на поле боя в Афганистане американские высокие технологии, чем попытаться деморализовать советских командиров и солдат. Эта новая тайная помощь США началась с увеличения поставок оружия, а также с «непрерывного потока» специалистов из ЦРУ и Пентагона, которые приезжали в секретную штаб-квартиру управления (УМР) Пакистана, находившуюся близ Равалпинди. Там специалисты ЦРУ встречались с офицерами пакистанской разведки и помогали им в планировании операций афганских повстанцев. В сезон боевых действий в Афганистане порой до 11 групп из пакистанского УМР, обученных и снабженных ЦРУ, сопровождали моджахедов через границу для наблюдения за их действиями.

По информации Юсафа и западных источников, эти группы нападали на аэродромы, склады горючего, повреждали линии электропередачи, мосты и дороги. Специалисты из ЦРУ и Пентагона снабжали моджахедов подробными фотоснимками со спутников и планами советских целей вокруг Афганистана, передавали американские радиоперехваты переговоров советского командования на поле боя.

ЦРУ поставляло надежные средства связи и обучало пакистанских инструкторов пользоваться ими. Эксперты психологической войны привозили пропагандистские материалы и книги.

Эскалация тайных операций малой войны со стороны США против СССР, начатая в соответствии с директивой Рейгана по национальной безопасности в 1985 году, содействовала изменению характера афганской войны, придавала более обостренный характер.

Летом 1994 года в США в издательстве «Атлантик мансли пресс» вышла книга Питера Швейцера под громким названием «Победа», раскрывающая тайную стратегию администрации Рейгана, ускорившую распад Советского Союза.

Швейцер, опираясь на до сих пор засекреченные американские документы, к которым он сумел получить доступ, утверждает, что США оказывали широкую финансовую помощь афганским моджахедам, способствуя наращиванию поставок современных вооружений и разведывательных данных. При этом они рекомендовали использовать эти поставки как для борьбы в самом Афганистане, так и для организации «операций непосредственно в Советском Союзе».

Конечно, решать афганскую проблему тогда надо было более резкими политическими демаршами по дипломатическим каналам. Почему этого сделано не было, мне неизвестно.

Когда 27 декабря 1979 года я разговаривал из Кабула по ВЧ с Андроповым, то он, заметив: «Это не я тебя посылаю», перечислил мне членов Политбюро, находившихся в переговорной комнате, что означало принятие продуманного коллективного (ответственного) решения.

В феврале 1992 года навестившие меня в Москве новые партнеры по бизнесу, бывшие сотрудники ЦРУ США, и американские журналисты очень интересовались участием спецназа КГБ и ГРУ в войне в Афганистане. Они были так настойчивы, что мне пришлось остановить эту атаку, сказав одному из них:

— Не будем трогать Афганистан. Из присутствующих мы двое здесь знаем правду, каждый со своей стороны. Если мы поднимем на страницах прессы эту тему, вряд ли это будет способствовать укреплению наших новых партнерских отношений. Не надо.

Американец смутился, немного подумал и ответил:

— А ведь правда, тогда очень многое проходило через мои руки. Лучше не будем трогать эту тему.

— Уже в этих двух фразах — сенсация, — подытожил корреспондент толстого американского журнала.

Американцы сдержали свое слово и в афганскую тематику в дальнейших беседах не углублялись.

Так как же все-таки все было тогда?

В воспоминаниях участников тех событий есть личное восприятие происходившего вокруг, свое понимание картины боя. Я, как и они, храню в своей памяти события тех дней и испытываю теплое чувство признательности к тем, кто был рядом, чувство вины и боль за тех, кого не уберег.

Далее, чтобы понятнее был ход событий, я приведу выдержку из книги генерала А.А. Ляховского «Трагедия и доблесть Афгана»:

«8 декабря в кабинете Л.И. Брежнева состоялось совещание, в котором принял участие узкий круг членов Политбюро ЦК КПСС: Ю. Андропов, А. Громыко, М. Суслов и Д. Устинов. Они долго обсуждали положение, сложившееся в Афганистане и вокруг него, взвешивали все «за» и «против» ввода туда советских войск. В качестве доводов необходимости такого шага со стороны Ю. Андропова и Д. Устинова приводились: предпринимаемые ЦРУ США (резидент в Анкаре Пол Хенци) усилия по созданию «Новой Великой Османской империи» с включением в нее южных республик из состава СССР; отсутствие на юге надежной системы ПВО, что в случае размещения в Афганистане американских ракет типа «Першинг» ставит под угрозу многие жизненно важные объекты, в том числе космодром «Байконур»; возможность использования афганских урановых месторождений Пакистаном и Ираком для создания ядерного оружия; установление в северных районах Афганистана власти оппозиции и присоединение этого региона к Пакистану и т. п.».

На том совещании было принято решение проработать два варианта: руками спецслужб КГБ устранить Хафизуллу Амина и поставить на его место Бабрака Кармаля; послать какое-то количество войск на территорию Афганистана для этих же целей.

Сейчас рассекречены совершенно секретные документы из Особой папки Политбюро ЦК КПСС по афганским событиям, которые приводятся ниже.

…

Совершенно секретно

Выписка из протокола № 176

заседания Политбюро ЦК КПСС

от 6 декабря 1979 г.

О направлении спецотряда в Афганистан

Согласиться с предложениями по этому вопросу, изложенными в записке КГБ СССР и Минобороны от 4 декабря 1979 г.

№ 12/2/0073 (прилагается). Секретарь ЦК Л. Брежнев

4 декабря на заседании Политбюро ЦК КПСС было принято решение о направлении в Афганистан подготовленного отряда ГРУ Генерального штаба общей численностью около 500 человек. Это был так называемый «мусульманский» батальон под командованием майора Х.Т. Халбаева, состоявший из представителей коренных национальностей среднеазиатских республик. 9 и 12 декабря с аэродромов Чирчика и Ташкента его перебросили на авиабазу Баграм. Все офицеры и солдаты были одеты в афганскую военную форму, сшитую по образцам, присланным по линии военной разведки.

…

Совершенно секретно

ЦК КПСС

Председатель Революционного совета Генеральный секретарь ЦК НДПА и премьер-министр ДРА Х. Амин в последнее время настойчиво ставит вопрос о необходимости направить в Кабул советский мотострелковый батальон для охраны его резиденции.

С учетом сложившейся обстановки и просьбы Х. Амина считаем целесообразным направить в Афганистан подготовленный для этих целей отряд ГРУ Генерального штаба общей численностью около 500 чел. в униформе, не раскрывающей его принадлежности к Вооруженным Силам СССР. Возможность направления этого отряда в ДРА была предусмотрена решением Политбюро ЦК КПСС от 29.6.1979 № П 156/ИХ.

В связи с тем, что вопросы о направлении отряда в Кабул согласованы с афганской стороной, полагаем возможным перебросить его самолетами военно-транспортной авиации в первой половине декабря с.г. Тов. Устинов Д.Ф. согласен.

№ 312/2/0073

4 декабря 1979 г.

Ю. Андропов, Н. Огарков

В начале декабря в Баграм прибыли еще две подгруппы специальной группы КГБ «Зенит» (по 30 человек в каждой), а 23 декабря — спецгруппа «Гром» (30 человек). Такие кодовые названия у них были в Афганистане, в Центре они назывались по-другому: группа «Гром» — подразделение «А», или, по версии журналистов, «Альфа», а «Зенит» — «Вымпел». Численность «зенитовцев» в Афганистане вместе с ранее прибывшими достигла более 100 человек. Общее руководство ими осуществлял А.К. Поляков.

…

Секретно

Главнокомандующему Военно-воздушными силами

Командующему войсками Туркестанского военного округа

Командующему Воздушно-десантными войсками

Копия:

Главнокомандующему Сухопутными войсками

Главнокомандующему войсками ПВО страны

Начальнику Оперативной группы Генерального штаба

(г. Термез)

Переход и перелет государственной границы Демократической Республики Афганистан войсками 40-й армии и авиации ВВС начать в 15.00 25 декабря с.г. (время московское).

№ 312/1/030

25.12.79

Д. Устинов

Примерно в середине декабря началась форсированная переброска мелких армейских подразделений в Афганистан. С одним из них нелегально прибыл Бабрак Кармаль, который обосновался в Баграме под охраной сотрудников 9-го управления КГБ во главе с В.И. Шергиным. Здесь же находились и А. Ватанджар, С. Гулябзой и А. Сарвари, сподвижники бывшего генсека НДПА Н.М. Тараки. В середине декабря планировалось убрать Амина, и новое руководство к моменту переворота обязано было находиться в Афганистане.

11 декабря заместитель командующего ВДВ генерал-лейтенант Гуськов поставил задачу захватить «объект Дуб» — резиденцию Амина в центре Кабула. Ни плана дворца, ни системы его охраны не было. Известно было только, что дворец охраняют примерно две тысячи гвардейцев. Штурм поручался всего двадцати двум «зенитовцам» и роте «мусульманского» батальона. 13 декабря в 15.30 личный состав получил приказ на боевые действия. Бойцы должны были за час выдвинуться из Баграма в Кабул и штурмом овладеть резиденцией Амина. Неизвестно, чем бы закончилась эта авантюра, но, к счастью, в 16 часов последовала команда «отбой!».

Сотрудники «Зенита» В. Цветков и Ф. Ерохов пристреляли снайперские винтовки на 450 метров — именно с такого расстояния они намеревались стрелять в афганского лидера. Выбрав позиции на маршруте обычного следования Амина в Кабул, они установили дежурство, но помешала усиленная охрана вдоль всей трассы.

Окончилось неудачей и покушение на Амина 16 декабря. Он был легко ранен, а его племянник Асадулла Амин, шеф афганской контрразведки, получил серьезное ранение и после операции, сделанной советским хирургом А. Алексеевым, самолетом был отправлен на лечение в Советский Союз. За находившимися в Баграме оппозиционерами во главе с Б. Кармалем из Ферганы прилетел самолет «Ан-12», и они снова улетели в СССР.

Только поздно вечером 17 декабря «зенитовцам» и «мусульманскому» батальону поставили задачу выдвинуться из Баграма в Кабул в район Дар-уль-Амана, куда перемещалась новая резиденция главы ДРА. Вечером того же дня в Москве полковник В.В. Колесник, ранее руководивший подготовкой «мусульманского» батальона, получил приказ от начальника ГРУ генерала армии П.И. Ивашутина вылететь в гражданской форме одежды в Афганистан для выполнения специального правительственного задания. Вместе с ним должен был лететь еще один офицер, но по просьбе Колесника направили подполковника О.У. Швеца. Быстро оформив все необходимые в таких случаях документы (заграничные паспорта им привезли прямо к самолету), они в 6.30 18 декабря отправились с аэродрома «Чкаловский» через Баку и Термез в Баграм. До Термеза летели с экспедитором, сопровождавшим военторговский груз, а до места назначения еще с двумя попутчиками — сотрудниками КГБ полковником Ю.И. Дроздовым и подполковником Э.Г.Козловым. В Термезе обнаружились неполадки в самолете, пришлось искать новый. Хорошо еще, что встречали сослуживцы из ТуркВО. Они организовали обед и помогли поменять самолет…

В Баграм прилетели только поздно ночью. Комитетчики уехали с какими-то людьми в гражданском, а Колесник и Швец, переночевав в первом попавшемся капонире, утром 19 декабря направились в Кабул, где представились главному военному советнику генерал-полковнику С.К. Магометову и резиденту ГРУ в Кабуле, которые были предупреждены об их прибытии. После прозвучавших в адрес командования батальона претензий со стороны Магометова В.В. Колесник, хорошо знавший майора Халбаева, взял его под защиту, сказав, что комбат толковый, хотя и немногословный. На него можно надеяться, в трудную минуту не подведет. Переговорив по телефону со своим начальством в Москве и переночевав в посольстве, 20 декабря Колесник и Швец поехали в расположение батальона, который разместился примерно в километре от дворца Тадж-Бек, в недостроенном здании, с окнами без стекол. Вместо них натянули плащ-палатки, поставили печки-«буржуйки», кровати в два яруса. Афганцы выделили им шерстяные одеяла из верблюжьей шерсти. В тот год зима в Кабуле была суровая, ночью температура воздуха опускалась до 30 градусов мороза. Продукты питания покупали на базаре. В общем, кое-как устроились.

Накануне Амин перебрался во дворец Тадж-Бек и оказался под «крылышком» «мусульманского» батальона.

Система охраны дворца была организована тщательно и продуманно. Внутри несла службу личная охрана Амина, состоявшая из его родственников и особо доверенных людей. Они и форму носили специальную, отличную от других афганских военнослужащих: на фуражках белые околыши, белые ремни и кобуры, белые манжеты на рукавах. Жили они в непосредственной близости от дворца в глинобитном строении, рядом с домом, где находился штаб охраны (позже, в 1987–1989 годах, в нем разместится оперативная группа МО СССР). Вторую линию составляли семь постов, на каждом из которых располагалось по четыре часовых, вооруженных пулеметом, гранатометом и автоматами. Смена их производилась через два часа. Внешнее кольцо охраны образовывали пункты дислокации батальонов бригады охраны (трех мотопехотных и танкового). Они располагались вокруг Тадж-Бека на небольшом удалении. На одной из господствующих высот были закопаны два танка «Т-54», которые могли простреливать прямой наводкой местность, прилегающую ко дворцу. Всего в бригаде охраны насчитывалось около 2,5 тысячи человек. Кроме того, неподалеку располагался зенитный полк, на вооружении которого было двенадцать 100-мм зенитных пушек и шестнадцать зенитных пулеметных установок (ЗПУ-2), а также строительный полк (около тысячи человек, вооруженных стрелковым оружием). В Кабуле были и другие армейские части: две пехотные дивизии и танковая бригада.

21 декабря полковника В.В. Колесника и майора Х.Т. Халбаева вызвал главный военный советник генерал-полковник С.К. Магометов и приказал усилить охрану дворца подразделениями «мусульманского» батальона. Им предписывалось занять оборону между постами охраны и линией расположения афганских батальонов.

Сразу же приступили к выполнению боевой задачи. Быстро установили контакт с командиром бригады охраны майором Джандадом (он же порученец Амина), согласовали с ним расположение оборонительных позиций подразделений батальона и все вопросы взаимодействия. Для связи лично с ним Джандад предоставил небольшую японскую радиостанцию. Сам командир бригады владел русским языком (хотя и скрывал это), так как учился в Советском Союзе — в Рязани в воздушно-десантном училище, а затем окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе. По легенде, полковник В.В. Колесник действовал в роли «майора Колесова» — заместителя командира батальона по боевой подготовке, а подполковник О.У. Швец — «майора Швецова», офицера особого отдела. Один из их попутчиков (полковник Ю.И. Дроздов) стал «капитаном Лебедевым» — заместителем Х.Т. Халбаева по технической части. Вечером же 22 декабря пригласили командование бригады на товарищеский ужин.

После согласования всех вопросов с афганцами приступили к проведению практических мероприятий. Приняли решение, спланировали боевые действия, поставили задачи ротам. Отрекогносцировали маршруты выхода и позиции подразделений и т. д. В частности, на одном из маршрутов имелось естественное препятствие — арык. Совместно с солдатами бригады построили мостик через него — уложили бетонные фермы, а на них положили плиты. Этой работой занимались в течение двух суток.

22 и 23 декабря советский посол проинформировал Амина, что в Москве удовлетворили его просьбу о направлении советских войск в Афганистан и готовы начать их ввод 25 декабря. Афганский лидер выразил благодарность советскому руководству и отдал распоряжение Генеральному штабу ВС ДРА об оказании содействия вводимым войскам.

По свидетельству С.К. Магометова, когда он разговаривал по спецсвязи с Д.Ф. Устиновым, министр обороны спросил его: «Как идет подготовка к выполнению плана по отстранению от власти Амина?» Но Магометов не знал об этом ровным счетом ничего. Через некоторое время представитель КГБ СССР генерал-лейтенант Б.Иванов, видимо, переговорив с Ю.В. Андроповым, пригласил к себе С.К. Магометова и показал ему разработанный сотрудниками КГБ план. Главный военный советник возмущался потом, говоря, что это был не план, а «филькина грамота». Пришлось разрабатывать операцию по захвату дворца заново.

Во второй половине 23 декабря В.В. Колесника и Х. Халбаева вызвали в советское посольство. Там они сначала доложили генерал-полковнику Султану Кекезовичу Магометову результаты проделанной работы, а затем прошли в кабинет на второй этаж, где размещалось представительство КГБ. Здесь находился человек в штатском, которого все называли Борисом Ивановичем (руководитель аппарата КГБ в Афганистане), а также другие сотрудники. В начале беседы Борис Иванович поинтересовался планом охраны дворца. После доклада полковником В.В. Колесником решения предложил ему подумать над вариантом действий на случай, если вдруг придется не охранять, а захватывать дворец. При этом он добавил, что часть сил батальона может выполнять другую задачу, а им придадут роту десантников и две специальные группы КГБ. В общем, сказали: идите думайте, а завтра утром приезжайте и докладывайте свои соображения. Советник командира бригады охраны полковник Попышев тоже получил задачу разработать свой вариант плана действий батальона, как человек, хорошо знающий систему охраны дворца…

В директиве № 312/12/001, подписанной Устиновым и начальником Генерального штаба Н.В. Огарковым 24 декабря, определялись конкретные задачи на ввод и размещение войск на афганской территории. Участие в боевых действиях не предусматривалось. Конкретные боевые задачи соединениям и частям не подавление сопротивления мятежников были поставлены чуть позже, в директиве министра обороны СССР от 27 декабря № 312/12/002.

…Решения по новой задаче принимались всю ночь. Считали долго и скрупулезно. Понимали, что это и есть реальная задача, ради которой они здесь. И пришли к выводу, что если в батальоне заберут две роты и одну роту (без взвода), о чем предупреждал руководитель представительства КГБ, то захватить дворец батальон не сможет, даже с учетом усиления и фактора внезапности. Соотношение сил и средств на всех направлениях складывалось примерно 1:15 в пользу афганцев. Необходимо было задействовать все силы батальона и средства усиления. Исходя из этого и разрабатывали план.

Утром 24 декабря первым докладывал полковник Попышев. Сразу стало понятно, что к своей миссии он подошел чисто формально, по принципу «чего изволите» — ведь задачу выполнять нужно было не ему. Он доказывал, что выделенных сил и средств батальону достаточно, но подтвердить свои слова расчетами не смог. Затем решение на захват дворца Тадж-Бек доложил полковник В.В. Колесник. Обосновал необходимость участия в штурме всего батальона с приданными силами и средствами, детально изложил план действия. После долгих обсуждений командованию батальона сказали: «Ждите». Ждать пришлось долго. Только во второй половине дня сообщили, что решение утверждается и батальон будет выполнять задачу в полном составе. Но подписывать этот план не стали. Сказали: «Действуйте!»

На проведение всех мероприятий, связанных с вводом войск в ДРА, отводилось менее суток. Такая поспешность закономерно повлекла за собой дополнительные потери. В 12.00 25 декабря поступило распоряжение на переход государственной границы.

…Магометов и Колесник приехали на полевой переговорный пункт, который был развернут на стадионе «Клуб-э-Аскари» недалеко от американского посольства, вечером 24 декабря. По правительственной связи позвонили генералу армии С.Ф. Ахромееву (он находился в Термезе в составе Оперативной группы Министерства обороны СССР, которая осуществляла руководство вводом советских войск в Афганистан). Телефонистка долго отказывалась соединить полковника Колесника, говорила, что его нет в специальных списках, но затем, видимо, спросив у Ахромеева, все же соединила. Первый заместитель начальника Генерального штаба приказал доложить решение. Выслушав, стал задавать вопросы по его обоснованию и расчетам. Его интересовали мельчайшие детали. По ходу разговора делал замечания и давал указания.

Затем с С.Ф. Ахромеевым переговорил Магометов. Ему была поставлена задача к утру 25 декабря доложить решение за двумя подписями (своей и Колесника). Когда выходили из переговорной кабины, Магометов сказал Колеснику: «Ну, полковник, у тебя теперь или грудь в крестах, или голова в кустах».

Тут же на узле связи написали доклад, и к двум часам ночи шифровка была отправлена. Доехали вместе до посольства, а затем Колесник поспешил в батальон. Надо было готовиться к выполнению боевой задачи… Министерством обороны СССР Колесник был назначен руководителем операции, которая получила кодовое название «Шторм-333». Руководить действиями спецподразделений КГБ было поручено Ю. Дроздову. Ставя ему задачу по ВЧ, Ю.В. Андропов и В.А. Крючков указали на необходимость продумать все до мелочей, а главное — максимально обеспечить безопасность участников операции.

Об этой операции высказывается много различных суждений, причем самых невероятных. Даже участники тех событий по-разному воспринимают их. Многое недосказывается или опускается вообще. Суммируя рассказы очевидцев и имеющийся документальный материал, можно восстановить примерно такую картину.

Амин, несмотря на то что сам в сентябре обманул Брежнева и Андропова (обещал сохранить Н.М. Тараки жизнь, когда последний был уже задушен. В итоге советское руководство два-три дня «торговалось» с Х. Амином из-за уже мертвого к тому моменту лидера апрельской революции), как ни странно, доверял советским руководителям. Почему? Если не отбрасывать версию, что он был связан с ЦРУ, то, скорее всего, он получал такие инструкции или, возможно, считал, что победителей не судят, с ними… дружат. Так или иначе, но он не только окружил себя советскими военными советниками, консультировался с высокопоставленными представителями КГБ и МО СССР при соответствующих органах ДРА, полностью доверял… лишь врачам из СССР и надеялся в конечном итоге на наши войска.

Не доверял же парчамистам, ждал нападения или от них, или от моджахедов. Однако стал жертвой политической интриги совсем с другой стороны.

В первой половине декабря на генсека НДПА было совершено покушение «недовольными партийцами из оппозиционных фракций». Он был легко ранен, пострадал и его племянник Абдулла — шеф службы безопасности. Х. Амин, расправившись с террористами, отправил племянника на лечение в Советский Союз, а сам сменил свою резиденцию в Ареге и 20 декабря перебрался во дворец Тадж-Бек.

Возвратившись примерно в три часа ночи 25 декабря из посольства в расположение батальона, полковник В.В. Колесник возглавил подготовку к боевым действиям по захвату дворца. Активную помощь в этом ему оказывал подполковник О.У. Швец.

Вечером 25 декабря 1979 года я провел совещание с командирами своих разведывательно-диверсионных групп о результатах разведки объектов и мерах по овладению ими. В основном все были готовы. Недоставало плана дворца. Ослабить оборону дворца сотрудники 9-го управления отказались по соображениям конспирации, но смогли провести разведчиков-диверсантов во дворец, где они все внимательно осмотрели, после чего генерал Дроздов составил поэтажный план Тадж-Бека. Офицеры «Грома» и «Зенита» М. Романов, Я. Семенов, В. Федосеев и Ж. Мазаев провели рекогносцировку местности и разведку огневых точек, расположенных на ближайших высотах. Неподалеку от дворца на возвышении находился ресторан, где обычно собирались высшие офицеры афганской армии. Под предлогом того, что советским офицерам якобы требуется заказать места для встречи Нового года, спецназовцы побывали в ресторане, откуда Тадж-Бек был виден как на ладони.

Все было готово. За объектом внутри и снаружи продолжалось непрерывное агентурное наблюдение. Поздно вечером 26 декабря В.В. Колесник и я вместе с Э.Г. Козловым и О.У. Швецом еще раз отработали план операции по объекту Тадж-Бек. Основным замыслом этого плана было решение главной задачи силами двух смешанных штурмовых групп «Гром» и «Зенит», действия которых обеспечивались созданием внешнего и внутреннего колец окружения силами подразделений «мусульманского» батальона и средств огневой поддержки. Особое внимание уделялось вопросам связи и взаимодействия.

Планом операции предусматривалось в назначенное время (первоначально начало операции намечалось на 25 декабря, в последующем штурм дворца перенесли на 27 декабря) тремя ротами занять участки обороны и не допустить выдвижения к дворцу Тадж-Бек афганских батальонов (трех мотопехотных и танкового). Таким образом, против каждого батальона должна была действовать рота спецназа или десантников (танковый батальон располагался с одним из мотопехотных). Командиром приданной парашютно-десантной роты был старший лейтенант Валерий Востротин. Десантники выделялись своей выправкой, подтянутостью и организованностью. Сам Востротин в Афганистане воевал трижды. Сначала командиром роты. Был тяжело ранен в одном из боев в июле 80-го. Затем командовал батальоном. Еще одно ранение. На завершающем этапе войны командовал 345-м отдельным парашютно-десантным полком и стал Героем Советского Союза.

Против танкового батальона выставляли также взвод ПТУРС «Фагот». Еще одна рота предназначалась для непосредственного штурма дворца. Вместе с ней должны были действовать две специальные группы КГБ. Частью сил предполагалось захватить и разоружить зенитный и строительный полки. Предусмотрели также охрану и резерв.

Одной из важнейших задач был захват двух закопанных танков, которые держали под прицелом все подходы к дворцу. Для этого выделили 15 человек во главе с заместителем командира «мусульманского» батальона капитаном Сатаровым, а также двух снайперов из КГБ.

От действий этой группы во многом зависел успех всей операции. Они начинали первыми.

Руководство батальона хорошо понимало, что задача может быть выполнена только при условии внезапности и военной хитрости. В противном случае им никому живыми не уйти. Поэтому, чтобы приучить афганцев и раньше времени не вызвать подозрения, разработали соответствующий сценарий и начали проводить демонстрационные действия: стрельба, выход по тревоге и занятие установленных участков обороны. В ночное время пускали осветительные ракеты. Так как ночью были сильные морозы, по графику прогревали моторы бронетранспортеров и боевых машин пехоты, чтобы можно было их по сигналу сразу завести.

Сначала это вызывало беспокойство командования бригады охраны дворца. Например, когда первый раз запустили ракеты, расположение батальона мгновенно осветили прожекторы зенитного полка, и приехал начальник охраны дворца майор Джандад. Ему рассказали, что идет обычная боевая учеба и проводятся тренировки для выполнения задачи по охране дворца, а местность освещают, чтобы исключить возможность внезапного нападения на дворец со стороны моджахедов. В последующем афганцы все время просили, чтобы не очень шумели моторы боевой техники ночью, так как мешают спать Амину. Командир батальона и «майор Колесов» сами ездили к командиру бригады охраны и успокаивали его. Постепенно афганцы привыкли и перестали настороженно реагировать на подобные «маневры» батальона. А они продолжались в течение 25, 26 и первой половины 27 декабря. Новую задачу в батальоне знали только Колесник, Швец и Халбаев.

Главная роль в начальный период советского военного присутствия в ДРА отводилась силам специального назначения. Действительно, фактически первой боевой акцией в операции «Шторм-333», которую осуществили 27 декабря советские подразделения и группы спецназа, стал захват дворца Тадж-Бек, где размещалась резиденция главы ДРА, и отстранение от власти Хафизуллы Амина.

Для широкой общественности долго оставалось тайной, что же произошло тогда в Кабуле. Об этой операции высказывалось много различных суждений, ходили самые невероятные слухи. Рассказы многих участников тех событий субъективны и часто противоречат друг другу. А картина того дня выглядела так.

Советские военные советники и специалисты, работавшие в войсках ПВО ДРА, установили контроль над всеми зенитными средствами и местами хранения боеприпасов, а также временно вывели из строя некоторые зенитные установки (сняли прицелы, замки). Таким образом была обеспечена беспрепятственная посадка самолетов с десантниками.

Ночью 24 декабря командующий войсками Туркестанского военного округа генерал-полковник Ю.П. Максимов по телефону доложил министру обороны и начальнику Генерального штаба о готовности войск к выполнению поставленной задачи, а затем направил в их адрес шифротелеграмму с докладом о готовности.

В 12.00 25 декабря 1979 года в войска поступило распоряжение, подписанное министром обороны СССР Д.Ф. Устиновым, о том, чтобы переход и перелет государственной границы Демократической Республики Афганистан войсками 40-й армии и авиации ВВС начать в 15.00 25 декабря (время московское).

Первыми переправились разведчики и десантно-штурмовой батальон капитана Л.В. Хабарова, которому предстояло занять перевал Саланг, а затем по понтонному мосту под руководством генерала К. Кузьмина пошли остальные части 108-й мотострелковой дивизии.

Одновременно самолетами военно-транспортной авиации началась переброска по воздуху и высадка основных сил 103-й воздушно-десантной дивизии и остатков 345-го отдельного парашютно-десантного полка на аэродромы столицы и Баграма. К сожалению, не обошлось без жертв — в 19.33 25 декабря при заходе на посадку в Кабуле врезался в гору и взорвался «Ил-76» (командир — капитан В.В. Головчин), на борту которого находилось 37 десантников. Все десантники и семь членов экипажа самолета погибли.

…26 декабря для установления более тесных отношений в «мусульманском» батальоне устроили прием для командования афганской бригады охраны. Приготовили плов, на базаре купили всевозможной зелени и т. п. Правда, со спиртным были трудности.

Выручили сотрудники КГБ. Они привезли с собой ящик «Посольской» водки, коньяк, различные деликатесы (икру, рыбу), другие закуски — стол получился на славу.

Из бригады охраны пришло пятнадцать человек во главе с командиром и замполитом. Во время ужина старались разговорить афганцев. Провозглашали тосты за советско-афганскую дружбу, за боевое содружество и т. д. Сами пили гораздо меньше (иногда солдаты, которые обслуживали на приеме, вместо водки наливали в рюмки советских офицеров воду). Особенно разговорчивым оказался замполит бригады, который в пылу откровенности рассказал «капитану Лебедеву», что Н. Тараки был задушен по приказу Х. Амина.

Это была тогда новая и очень важная информация. Джандад быстро распорядился, и замполита тут же куда-то увели. Командир объяснил, что замполит немного выпил лишнего и сам не знает, что говорит. В конце приема расстались если не друзьями, то, по крайней мере, хорошими знакомыми.

27 декабря воздушно-десантные подразделения 103-й дивизии генерал-майора И.Ф. Рябченко и выделенные силы от КГБ СССР согласно плану вышли к важным административным и специальным объектам в столице и «усилили» их охрану.

Части 108-й мотострелковой дивизии к утру 28 декабря сосредоточились в районе северо-восточнее Кабула.

27 декабря В.В. Колесник и Ю.И. Дроздов доложили новый план боя. Утвердили. Вернули без подписи со словами: «Действуйте», и началась непосредственная подготовка к штурму.

Дворец Тадж-Бек располагался на окраине Кабула в Дар-уль-Амане, на высоком, поросшем деревьями и кустарником крутом холме, который был к тому же еще оборудован террасами, а все подступы к нему заминированы. К нему вела одна-единственная дорога, усиленно охраняемая круглосуточно. Его толстые стены способны сдержать удар артиллерии. Если к этому добавить, что местность вокруг дворца простреливалась, то станет понятным, какая нелегкая задача стояла перед армейским спецназом и спецгруппами КГБ СССР.

Наши военные советники получили разные задачи: некоторые 27 декабря должны были остаться в частях на ночь, организовать ужин с подопечными афганцами (для этого им было выдано спиртное и закуска) и ни при каких обстоятельствах не допустить выступления афганских частей против советских войск. Другим, наоборот, было приказано долго в подразделениях не задерживаться, и они раньше, чем обычно, уехали домой. Остались только специально назначенные люди, которые были соответственно проинструктированы.

Утром 27 декабря я пригласил В.В. Колесника к себе в номер посольской гостиницы в баню. По старому русскому обычаю помылись, сменили белье, молча выпили бутылку коньяку. Впереди нас ждал бой….

Шла непосредственная подготовка к штурму дворца. У сотрудников КГБ был детальный план дворца (расположение комнат, коммуникаций, электросети и т. д.). Поэтому к началу операции «Шторм-333» спецназовцы из «мусульманского» батальона и группы «Гром» (командир майор Семенов) и «Зенит» (командир майор Романов) детально знали объект захвата № 1: наиболее удобные пути подхода; режим несения караульной службы; общую численность охраны и телохранителей Амина; расположение пулеметных гнезд, бронемашин и танков; внутреннюю структуру комнат и лабиринтов дворца Тадж-Бек; размещение аппаратуры радиотелефонной связи и т. д. Более того, перед штурмом дворца в Кабуле спецгруппой КГБ был взорван так называемый колодец — фактически центральный узел секретной связи с важнейшими военными и гражданскими объектами ДРА. Готовились штурмовые лестницы. Проводились и другие подготовительные мероприятия. Главное — секретность и скрытность.

В середине дня они еще раз обошли позиции батальона, проинформировали офицеров о плане операции и объявили порядок действий. Командир «мусульманского» батальона майор Халбаев, командиры спецгрупп М. Романов и Я. Семенов поставили боевые задачи командирам подразделений и подгрупп, организовали подготовку к штурму.

Личному составу «мусульманского» батальона и спецподразделений КГБ разъяснили, что Х. Амин повинен в массовых репрессиях, по его приказу убивают тысячи ни в чем не повинных людей, он предал дело Апрельской революции, вступил в сговор с ЦРУ США и т. д. Правда, эту версию мало кто из солдат и офицеров воспринимал. «Тогда зачем Амин пригласил наши войска, а не американцев?» — резонно спрашивали они. Но приказ есть приказ, его надо выполнять. И спецназовцы готовились к бою.

В это время Хафизулла Амин находился в эйфории: наконец-то ему удалось добиться заветной цели — советские войска вошли в Афганистан. Днем 27 декабря он устроил пышный обед, принимая в своем роскошном дворце членов Политбюро, министров с семьями. Формальным поводом для торжества стало возвращение из Москвы секретаря ЦК НДПА Панджшири. Он заверил Амина: советское руководство удовлетворено изложенной им версией смерти Тараки и сменой лидера страны. СССР окажет Афганистану военную помощь.

Амин торжественно произнес: «Советские дивизии уже на пути сюда. Все идет прекрасно. Я постоянно связываюсь по телефону с товарищем Громыко, и мы сообща обсуждаем вопрос, как лучше сформулировать для мира информацию об оказании нам советской военной помощи».

Днем ожидалось выступление генсека по афганскому телевидению. На съемки во дворец Тадж-Бек были приглашены высшие военные чины и начальники политорганов. Однако во время обеда многие гости почувствовали себя плохо. Некоторые потеряли сознание. Полностью отключился и Амин. Его супруга немедленно вызвала командира президентской гвардии Джандада, который позвонил в Центральный военный госпиталь (Чарсад Бистар) и поликлинику советского посольства. Продукты и гранатовый сок были немедленно направлены на экспертизу, подозреваемые повара-узбеки задержаны. Усилен режим охраны.

Когда советские врачи — терапевт Виктор Кузнеченков и хирург Анатолий Алексеев — подъехали к внешнему посту охраны и, как обычно, стали сдавать оружие, их дополнительно еще и обыскали, чего раньше никогда не было. Что-то случилось? Наши врачи определили: массовое отравление. Амин лежал раздетый до трусов, с отвисшей челюстью и закатившимися глазами. Он был без сознания, в тяжелой коме. Умер? Пощупали пульс — еле уловимое биение.

Полковники Кузнеченков и Алексеев, не задумываясь, что нарушают чьи-то планы, приступили к спасению главы «дружественной СССР страны». Сначала вставили на место челюсть, затем восстановили дыхание. Отнесли его в ванную комнату, вымыли и стали делать промывание желудка, форсированный диурез… Эта работа продолжалась примерно до шести часов вечера. Когда челюсть перестала опадать и пошла моча, врачи поняли, что Амина удалось спасти. Но, почувствовав, что назревают какие-то тревожные события, А. Алексеев заблаговременно отправил женщин из дворца, сославшись на необходимость срочно сделать в лаборатории анализ промывных вод.

Пройдет довольно значительное время, прежде чем дрогнут веки Амина и он придет в себя, затем удивленно спросит: «Почему это случилось в моем доме? Кто это сделал? Случайность или диверсия?»

Это происшествие очень встревожило офицеров, ответственных за организацию охраны председателя Ревсовета ДРА (Джандад, Экбавль). Они выставили дополнительные (даже внешние) посты из афганских военнослужащих и позвонили в танковую бригаду, чтобы там были готовы оказать помощь. Однако помощи им ждать было неоткуда, так как наши десантники уже полностью блокировали расположившиеся в Кабуле части афганских войск.

В 15.00 из посольства передали, что время начала штурма (время «Ч») установлено — 22.00, потом перенесено на 21.00. Позже оно периодически уточнялось и в конце концов стало — 19.30. Видимо, руководители операции рассчитывали, что сработает план устранения Амина путем его отравления и тогда, возможно, отпадет необходимость штурмовать дворец Тадж-Бек. Но ввиду строгой секретности этого плана советские врачи не были к нему допущены и по незнанию сорвали его выполнение.

…После бани 27 декабря 1979 года я и В.В. Колесник в полдень еще раз зашли каждый к своему руководству. В район расположения «мусульманского» батальона ехали молча, каждый думал о своем.

Пообедали, и в середине дня В.В. Колесник, О.У. Швец и я еще раз обошли исходные позиции батальона. Колесник отдал указания подходившим командирам рот, приказал с наступлением сумерек переместить одну из «Шилок» на удобную позицию для подавления возможного огня зенитной батареи. Все делал спокойно, уверенно. На одной из высоток заметил группу афганских офицеров, изучавших район обороны «мусульманского» батальона. К афганцам для выяснения причин поехал Швец. После штурма дворца ко мне приведут Джандада, который расскажет, что они получили сообщение о наших намерениях, не поверили, но на всякий случай решили провести рекогносцировку. Об этой рекогносцировке и результатах беседы доложили руководству операцией. Видимо, об этом было сообщено в Центр. Нам же передали, что штурм назначен на 15.00.

Получив это сообщение, вместе с Колесником решили срочно собрать всех командиров рот, штурмовых групп и подразделений огневой поддержки на втором этаже казармы.

Как старшему по званию, Колесник предложил мне открыть совещание. В своем кратком выступлении я дал политическую оценку обстановки, раскрыл общую поставленную задачу, дал оценку сил и средств противника и основного объекта, нашего положения, соотношения сил и средств, общее расположение сил и средств «мусульманского» батальона и штурмовых групп. После этого Колесник отдал боевой приказ подразделениям, перечислив для каждого конкретные задачи.

Около шести часов вечера Колесника вызвал на связь Магометов и сообщил, что время штурма перенесено и начинать нужно как можно скорее. Спустя 15–20 минут группа захвата во главе с капитаном Сатаровым выехала на машине «ГАЗ-66» в направлении высоты, где были закопаны танки. Танки охранялись часовыми, а их экипажи находились в казарме, расположенной на расстоянии 150–200 метров от них. В часовых должны были стрелять В. Цветков из «Зенита» или Д. Волков из «Грома».

Находившийся на командном пункте полковник Григорий Бояринов, который входил в состав «Зенита», заметно волновался, так как прибыл в Кабул лишь накануне и еще не освоился в новой обстановке. Видя это, капитан 2-го ранга Эвальд Козлов решил помочь ему, хотя и не должен был находиться в составе штурмовых групп. Ни Козлов, ни Бояринов не могли предположить, что после штурма дворца станут Героями Советского Союза, причем полковнику не суждено было вернуться из этого боя.

Когда машина Сатарова подъехала к расположению третьего батальона, оттуда вдруг послышалась стрельба из стрелкового оружия. Полковник Колесник немедленно скомандовал: «Огонь!» и «Вперед!» Одновременно кабульское небо рассекли две красные ракеты — сигнал для солдат и офицеров «мусульманского» батальона и спецгрупп КГБ. На дворец обрушился шквал огня. Это произошло примерно в четверть восьмого вечера.

Первыми по дворцу прямой наводкой по команде капитана Паутова открыли огонь зенитные самоходные установки ЗСУ-23-4 («Шилка»), обрушив на него море снарядов. Автоматические гранатометы «АГС-17» ударили по расположению танкового батальона, не давая экипажам подойти к танкам. Первой ко дворцу по плану должна была выдвигаться рота старшего лейтенанта Владимира Шарипова, на десяти БМП которой в качестве десанта находились подгруппы «Грома» во главе с О. Балашовым, В. Емышевым, С. Головым и В. Карпухиным. Майор Яков Семенов со своим «Зенитом» на четырех БТРах получил задачу прорваться к торцевой части дворца, а затем совершить бросок по пешеходной лестнице, которая вела вверх к Тадж-Беку. У фасада обе группы должны были соединиться. Общее руководство ими осуществлял полковник Г.И. Бояринов. Боевые машины сбили внешние посты охраны и устремились к Тадж-Беку.

Однако в последний момент план изменили, и первыми к зданию дворца на трех БТРах выдвинулись подгруппы «Зенита», старшими которых были А. Карелин, Б. Суворов и В. Фатеев. Четвертая подгруппа «Зенита» во главе с В. Щиголевым оказалась в колонне «Грома». Боевые машины сбили внешние посты охраны и устремились по единственной дороге, ведущей на площадку перед дворцом. Едва первая машина миновала поворот, из здания ударили крупнокалиберные пулеметы. У шедшего первым БТРа были повреждены все колеса, а машина Бориса Суворова сразу же загорелась. Сам командир подгруппы погиб, а его люди получили ранения. «Зенитовцы» вынуждены были залечь и стрелять по окнам дворца, некоторые из них при помощи штурмовых лестниц стали взбираться вверх в гору.

В четверть восьмого вечера в Кабуле прогремели сильные взрывы. Это подгруппа КГБ из «Зенита» (старший Борис Плешкунов) подорвала «колодец» связи, отключив афганскую столицу от внешнего мира.

Спецназовцы быстро выскочили на площадку перед Тадж-Беком. Командиру первой подгруппы «Грома» О. Балашову осколками пробило бронежилет; в горячке он сначала не почувствовал боли и бросился вместе со всеми ко дворцу, но затем все же был отправлен в медсанбат.

Первые минуты боя были самыми тяжелыми. На штурм Тадж-Бека пошли спецгруппы КГБ, а основные силы роты В. Шарипова прикрывали внешние подступы ко дворцу. Другие подразделения «мусульманского» батальона обеспечивали внешнее кольцо прикрытия. Ураганный огонь из дворца прижал спецназовцев к земле. Поднялись они лишь тогда, когда «Шилка» подавила пулемет в одном из окон. Продолжалось это недолго — может быть, минут пять, но бойцам показалось, что прошла целая вечность.

Единственная дорога круто серпантином взбиралась в гору с выездом на площадку перед дворцом. Дорога усиленно охранялась, а другие подступы были заминированы. Едва первая боевая машина миновала поворот, из здания ударили крупнокалиберные пулеметы. БМП была подбита. Члены экипажа и десант покинули ее и при помощи штурмовых лестниц стали взбираться вверх в гору. Шедшая второй БМП столкнула подбитую машину с дороги и освободила путь остальным. Они быстро выскочили на площадку перед Тадж-Беком. Сначала на штурм пошли спецгруппы КГБ, за ними последовали некоторые солдаты из спецназа. Для устрашения оборонявшихся, а может быть, и со страху атакующие дворец громко кричали, в основном матом…

Самым сложным оказалось ворваться в само здание. Когда бойцы выдвинулись к главному входу, огонь еще более усилился. Творилось нечто невообразимое. Еще на подступах ко дворцу был убит Г. Зудин, ранены С. Кувылин и Н. Швачко. В первые же минуты боя у майора М.Романова было ранено 13 человек. Самого командира группы контузило. Не лучше обстояло дело и в «Зените». В. Рязанов, получив сквозное ранение в бедро, сам сделал перевязку ноги и пошел в атаку. В числе первых в здание ворвались А. Якушев и В. Емышев. Афганцы со второго этажа бросали гранаты. Едва начав подниматься по лестнице, ведущей к Тадж-Беку, Якушев упал, сраженный осколками гранаты, а бросившийся к нему Емышев был тяжело ранен в правую руку. Позже ее пришлось ампутировать.

Э. Козлов, М. Романов, С. Голов, М. Соболев, В. Карпухин, А. Плюснин, В. Гришин и В. Филимонов, а также Я. Семенов с бойцами из «Зенита» В. Рязанцевым, В. Быковским, В. Макаровым и В. Поддубным первыми ворвались в здание дворца. А. Карелин, В. Щиголев и Н. Курбанов штурмовали дворец с торца. Спецназовцы действовали отчаянно и решительно.

…Бой в самом здании сразу же принял ожесточенный и бескомпромиссный характер. Если из помещений не выходили с поднятыми руками, то выламывались двери, в комнату бросали гранаты, а затем без разбору стреляли из автоматов. «Шилки» на это время перенесли огонь на другие объекты. БМП покинули площадку перед дворцом и заблокировали единственную дорогу.

Все шло как будто по плану, но случилось непредвиденное. При выдвижении подразделений батальона в район боевых действий с построенного через арык мостика свалился один бронетранспортер и перевернулся. Люки оказались закрытыми, и экипаж не мог из него выйти. Командир отделения стал вызывать по радиостанции подмогу. Он включился на передачу, безостановочно вызывал своего старшего командира. Этим в самый ответственный момент радиосвязь была парализована. Пришлось командованию батальона использовать другие средства связи. Хорошо еще, что они были предусмотрены заранее.

Другая рота и два взвода вели огонь по танковому батальону и не дали его личному составу добраться до танков. Затем они захватили танки и одновременно разоружили личный состав строительного полка. Спецгруппа захватила вооружение зенитного полка, а личный состав взяла в плен. На этом участке руководство боевыми действиями осуществлял подполковник О.У. Швец. Во дворце офицеры и солдаты личной охраны Амина, его телохранители (их было около 100–150 человек) сопротивлялись отчаянно и в плен не сдавались. «Шилки» снова перенесли огонь и стали бить по Тадж-Беку и по площадке перед ним (заранее была установка — никому из спецгрупп КГБ и спецназа на площадку из дворца не выходить, потому что живыми оттуда выпускать не будут). Но не все эту установку выполнили и поплатились за это жизнью. В здании на втором этаже дворца начался пожар. Это оказало сильное моральное воздействие на обороняющихся.

Однако по мере продвижения спецназа ко второму этажу Тадж-Бека стрельба и взрывы усиливались. Солдаты из охраны Амина, услышав русскую речь и мат, стали сдаваться высшей и справедливой силе. Как потом выяснилось, многие из них учились в десантной школе в Рязани, где, видно, и запомнили русский мат на всю жизнь. Я. Семенов, Э. Козлов, В. Анисимов, С. Голов, В. Карпухин и А. Плюснин бросились на второй этаж. М. Романову из-за сильной контузии пришлось остаться внизу.

Позже мне не раз приходилось слышать мнение, что дворец Тадж-Бек брали спецгруппы КГБ, а армейцы только присутствовали при этом. На мой взгляд, это не совсем так. Одни чекисты ничего бы сделать не смогли. Конечно, по уровню личной подготовки спецназовцам трудно было тягаться с профессионалами КГБ, но именно они обеспечивали успех этой операции.

Когда штурмовые группы разведчиков-диверсантов ворвались во дворец и устремились к своим объектам внутри здания, встречая сильный огонь охраны, участвовавшие в штурме спецназовцы «мусульманского» батальона создали жесткое непроницаемое огневое кольцо вокруг объекта, уничтожая все, что оказывало сопротивление. Без этой помощи потерь было бы значительно больше. Ночной бой, бой в здании требует теснейшего взаимодействия и не признает выделения каких-либо ведомств.

Находившиеся во дворце советские врачи попрятались кто куда мог. Сначала думали, что напали моджахеды, затем — сторонники Н.М. Тараки. Только позднее, услышав русский мат, они поняли, что атакуют свои. Алексеев и Кузнеченков, которые должны были помогать дочери Амина (у нее был грудной ребенок), нашли «убежище» у стойки бара. Вскоре они увидели Амина, который шел по коридору в белых адидасовских трусах, держа в высоко поднятых, обвитых трубками руках, словно гранаты, флаконы с физраствором. Можно было только представить, каких это усилий ему стоило и как кололи вдетые в кубитальные вены иглы.

Алексеев, выбежав из укрытия, первым делом вытащил иглы, прижал пальцами вены, чтобы не сочилась кровь, а затем довел генсека до бара. Амин прислонился к стене, но тут послышался детский плач — откуда-то из боковой комнаты шел, размазывая кулачками слезы, его пятилетний сынишка. Увидев отца, бросился к нему, обхватив за ноги, Амин прижал его к себе, и они вдвоем присели у стены.

Спустя много лет после тех событий А. Алексеев рассказывал, что они не смогли больше находиться возле бара и поспешили уйти оттуда, но когда шли по коридору, то раздался взрыв и их взрывной волной отбросило к двери конференц-зала, где они и укрылись. В зале было темно и пусто. Из разбитого окна сифонило холодным воздухом и доносились звуки выстрелов. В. Кузнеченков стал в простенке слева от окна, А. Алексеев — справа. Так судьба их разделила в этой жизни.

Амин приказал своему адъютанту позвонить и предупредить советских военных советников о нападении на дворец. При этом он сказал: «Советские помогут». Но адъютант доложил, что стреляют именно советские. Эти слова вывели генсека из себя, он схватил пепельницу и бросил ее в адъютанта, закричав раздраженно: «Врешь, не может быть!» Затем сам попытался позвонить начальнику Генштаба, командиру 4-й танковой бригады, но связи с ними не было. После этого Амин тихо проговорил: «Я об этом догадывался, все верно».

Тем временем спецгруппа КГБ прорвалась к помещению, где находился Хафизулла Амин, и в ходе перестрелки он был убит офицером этой группы. Труп главы правительства ДРА и лидера НДПА завернули в ковер… Основная задача была выполнена.

Когда спецназовцы прорывались по второму этажу, раздался женский крик: «Амин, Амин…» Кричала, видимо, его жена. Н. Курбатов из «Зенита», единственный из бойцов, кто знал местный язык, стал переводить Семенову. Вскоре спецназовцы увидели Амина, лежащего возле стойки бара.

На двух захваченных у афганцев танках к зданию дворца прибыла группа капитана Сатарова. Он доложил Колеснику, что когда они проезжали мимо третьего батальона бригады охраны, то увидели — в батальоне объявлена тревога. Афганские солдаты получают боеприпасы. Рядом с дорогой, по которой проезжали спецназовцы, стоял командир батальона и еще два офицера.

Решение пришло быстро. Выскочив из машины, они захватили командира афганского батальона и обоих офицеров, бросили в машину и поехали дальше. Некоторые солдаты, успевшие получить патроны, открыли по ним огонь, а затем и весь батальон устремился в погоню за машиной — освобождать своего командира. Тогда спецназовцы спешились и начали стрелять из пулеметов по бегущей пехоте. Открыли огонь и бойцы роты, обеспечивающей действия группы Сатарова. «Положили» очень много — порядка 250 человек, остальные разбежались. В это время из снайперских винтовок сняли часовых возле танков и чуть позже захватили их.

С командного пункта, вырытого на гребне горы рядом с одной из «Шилок», Колесник и я руководили боем. По кратким радиосообщениям чувствовался его ритм, нарастание и затухание. В какой-то момент резкое усиление огня — и наступила тишина. Даже отдельных выстрелов не было.

— Все, — сказал Колесник и добавил: — Это мой первый и настоящий в жизни бой. А у вас?

— Очередной, — ответил я после недолгого молчания.

Бой продолжался 43 минуты.

Командир роты старший лейтенант Шарипов доложил, что дворец захвачен. Полковник Колесник дал команду на прекращение огня и перенес свой командный пункт непосредственно во дворец.

Когда мы с Колесником поднялись к Тадж-Беку, к нам стали подходить командиры штурмовых групп и подразделений с докладами. В. Карпухин подошел к ним с каской в руках и показал застрявшую в триплексе пулю: «Смотрите, как повезло. Я теперь маму увижу». Раненых и погибших эвакуировали на БМП и бронетранспортерах.

Вошли во дворец. Внизу, в холле, продолжали перевязывать раненых. Разгоряченные только что закончившимся боем, проверяя, нет ли затаившихся аминовцев, ходили спецназовцы и штурмовики.

В тот вечер в перестрелке был убит общий руководитель спецгрупп КГБ полковник Г.И. Бояринов, его заменил подполковник Э.Г. Козлов. По свидетельству участников штурма, в конференц-зале осколком гранаты был сражен полковник В.П. Кузнеченков.

Всего в спецгруппах КГБ непосредственно при штурме дворца погибло пять человек и было 17 раненых. Почти все были ранены, но те, кто мог держать оружие в руках, продолжали сражаться. В «мусульманском» батальоне погибло 5 человек, ранено — 35. 23 бойца, получивших ранения, остались в строю. Например, раненный в ногу старший лейтенант В. Шарипов продолжал руководить вверенной ему ротой. Остальных раненых медик батальона капитан Ибрагимов вывез на БМП в кабульский госпиталь.

Вполне вероятно, что кто-то из наших соотечественников пострадал от своих же: в темноте личный состав «мусульманского» батальона и спецгруппы КГБ узнавали друг друга по белым повязкам на рукавах, паролю «Миша — Яша» и… мату. Но ведь все они были одеты в афганскую военную форму, а вести стрельбу и бросать гранаты приходилось часто с приличного расстояния. Вот и попробуй тут уследить ночью, в темноте, да еще в такой неразберихе, у кого на рукаве была повязка, а у кого нет…

В течение ночи спецназовцы несли охрану дворца, так как опасались, что на его штурм пойдут дислоцированные в Кабуле дивизии и танковая бригада. Но этого не случилось. Советские военные советники и переброшенные в афганскую столицу части воздушно-десантных войск не позволили им этого сделать. К тому же спецслужбами заблаговременно было парализовано управление афганскими силами.

Не обошлось и без курьезов. Ночью нервы у всех были напряжены до предела. Ждали нападения верных Амину войск. Предполагали, что во дворец ведет подземный ход. Вдруг из шахты лифта послышался какой-то шорох. Спецназовцы вскочили, стали стрелять из автоматов, бросили гранаты, но оттуда выскочил обезумевший от страха кот.

Захват остальных ключевых объектов в Кабуле прошел спокойно и с минимальными потерями, в том числе и здания Министерства обороны ДРА. Комитетчики и спецназ довольно быстро покончили с охраной, но начальник Генерального штаба Якуб сумел забаррикадироваться в одной из комнат и начал по рации вызывать подмогу, прежде всего рассчитывая на 444-ю бригаду командос. Однако никто не поспешил ему на выручку, и к полуночи, поняв всю бесперспективность дальнейшего сопротивления, он сдался на милость победителей. Милость проявлена не была. В группе захвата присутствовал афганец — один из функционеров «Парчам», по некоторым данным, Абдул Вакиль, который зачитал «предателю» Якубу приговор «от имени партии и народа» и затем собственноручно застрелил уже бывшего начальника Генштаба из пистолета.

Вечером 27 декабря на связь с находившимся на аэродроме в Баграме Бабраком Кармалем вышел Ю.В. Андропов. От себя и «лично» от Л.И. Брежнева он поздравил Кармаля с победой «второго этапа революции» и назначением его председателем Революционного совета ДРА. Кармаль сразу же распорядился перевезти его в столицу.

В ночь на 28 декабря в Афганистан вошла еще одна мотострелковая дивизия, ранее развернутая в Кушке (командир генерал Ю.В. Шаталин). Она направилась в Герат и Шинданд. Один полк этой дивизии разместился на аэродроме «Кандагар». Позже он был переформирован в 70-ю бригаду.

Утром 28 декабря прозвучали последние выстрелы операции по ликвидации аминовского режима, в ходе которой спецназ, впервые появившийся в Афганистане, сказал свое веское и решительное слово. Никто из «мусульманского» батальона не подозревал, что отгремевший ночной бой был лишь дебютом, после которого предстоит участие в сотнях операций, еще более кровопролитных, чем эта, и что последний солдат спецназа покинет афганскую землю лишь в феврале восемьдесят девятого года.

В ту ночь произошел не просто очередной государственный переворот в Кабуле, при котором власть из рук «халькистов» перешла к «парчамистам», поддержанным советской стороной, а было положено начало резкой активизации гражданской войны в Афганистане, была открыта трагическая страница как в афганской истории, так и в истории Советского Союза. Солдаты и офицеры — участники декабрьских событий искренне верили в справедливость своей миссии, в то, что они помогают избавиться афганскому народу от тирании Амина и, выполнив свой интернациональный долг, вернутся к себе домой. Они не были политологами и историками, учеными и социологами, которые должны были бы предсказать дальнейший ход событий и дать ему оценку. Они были солдатами, выполнявшими приказ…

Спецназовцы утром разоружили остатки бригады охраны. Более 1700 человек афганцев было взято в плен. Однако и здесь не обошлось без потерь. В частности, когда в здании штаба бригады охраны появился белый флаг, то из подъехавшей к нему БМП выскочил замполит роты и двое солдат (хотя было указание из машин не выходить). С крыши глинобитного строения, где размещалась личная охрана Амина, раздалась пулеметная очередь, и все трое погибли.

Убитых афганцев, в том числе и двух малолетних сыновей Х. Амина, закопали в братской могиле неподалеку от дворца Тадж-Бек (впоследствии, с июля 1980 года, там располагался штаб 40-й армии). Труп Амина, завернутый в ковер, еще ночью под руководством замполита батальона капитана Анвара Сахатова был погребен там же, но отдельно от остальных. Никакого надгробия ему поставлено не было. Оставшиеся в живых члены его семьи были посажены в тюрьму Пули-Чархи, сменив там семью Тараки.

Даже дочь Амина, которой во время боя перебило ноги, оказалась в камере с холодным бетонным полом. Но милосердие было чуждо людям, у которых по приказу Амина были замордованы их близкие и родственники. Они жаждали мести.

В середине дня 28 декабря командование «мусульманского» батальона прибыло в здание советского посольства в Кабуле.

Сперва доложили генерал-полковнику С.К. Магометову и резиденту ГРУ о выполнении задачи. Затем полковник В.В. Колесник связался с Москвой из кабинета посла и доложил генералу армии П.И. Ивашутину о результатах операции, одновременно предложив ему вывести батальон из Афганистана в Чирчик. Начальник ГРУ ГШ распорядился решать этот вопрос с командованием ТуркВО.

Я сел писать подробную шифровку в Москву. Помню, что во всех докладах командиров штурмовых групп подчеркивалось: «Претензий к десантникам нет. Молодцы». Шифровка заняла несколько страниц. В ней были перечислены наиболее отличившиеся при штурме дворца Тадж-Бек сотрудники групп «Гром» и «Зенит», а также десять офицеров и солдат «мусульманского» батальона. Это было мое предложение. Наградные же стали писать в Москве во второй половине января 1980 года.

Вечером произошел случай, чуть было не стоивший жизни всем непосредственным руководителям операции «Шторм-333». Они возвращались в расположение батальона на правительственном «Мерседесе» и, хотя заранее согласовали сигналы с генерал-лейтенантом Н.Н. Гуськовым, возле здания Генштаба ВС ДРА были обстреляны своими же десантниками. Спустя годы генерал-майор Василий Васильевич Колесник вспоминал: «Раздалась автоматная очередь. Первые пули впились в землю перед машиной, затем трасса пуль стала подниматься, машина вдруг резко остановилась и заглохла. Мы стали кричать, что свои. И после обмена паролями стрельба прекратилась». Олег Ульянович Швец выскочил из машины и бросился за придорожные кусты. Послышались возня и звук оплеух.

— Ты что, балда, не видишь, что по своим стреляешь?

Когда вышли из машины и подняли капот, увидели, что там было пять пулеметных пробоин. Я вслух сказал: «Чуть выше — и все бы погибли так бездарно». После громкой тирады мата, выплеснутой Швецом в сторону стрелявшего, я вышел из машины навстречу подошедшему офицеру и спросил:

— Твой солдат?

Лейтенант-десантник молчал.

— Спасибо, лейтенант, что не научил его стрелять, — добавил я.

Дроздов, Колесник и Швец пересели в бронетранспортер к Халбаеву, взяли на буксир «Мерседес», в котором остались Козлов с Семеновым, и поехали в расположение батальона.

По прибытии на место решили «отметить» успех. «Впятером мы выпили шесть бутылок водки, — рассказывал спустя годы генерал-майор Василий Васильевич Колесник, — а было такое впечатление, будто и не пили вовсе. И нервное напряжение было настолько велико, что, хотя мы не спали, наверное, более двух суток, заснуть никто из нас никак не мог. Некоторые аналитики оценили действия спецназа как вероломные. Но что было делать в такой обстановке? Вопрос стоял — или они нас, или мы их».

И сколько бы лет ни прошло, у каждого спецназовца штурм дворца Х. Амина останется в памяти навсегда. Это был кульминационный момент всей их жизни, и они с честью выполнили задание своего правительства.

Закрытым Указом Президиума Верховного Совета СССР большая группа сотрудников КГБ (около 400 человек) была награждена орденами и медалями. Полковнику Г.И. Бояринову было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно). Такого же звания были удостоены В.В. Колесник, Э.Г. Козлов и В.Ф. Карпухин. Ю.И. Дроздова наградили орденом Октябрьской Революции. Командир группы «Гром» М.М. Романов был награжден орденом Ленина. О.У. Швеца и Я.Ф. Семенова наградили орденом Боевого Красного Знамени. Получили правительственные награды также около 300 офицеров и солдат «мусульманского» батальона, из них семь человек наградили орденом Ленина (в том числе Халбаева, Сатарова и Шарипова) и порядка 30 — орденом Боевого Красного Знамени (в том числе В.А. Востротина). За «штурм дворца Амина» полковник В.П. Кузнеченков, как воин-интернационалист, удостоен ордена Боевого Красного Знамени (посмертно). А. Алексееву же дали Почетную грамоту при его отъезде из Кабула на Родину.

Участники штурма дворца, выполняя приказ, рисковали жизнью (некоторые погибли и были ранены). Другое дело — ради чего? Ведь солдаты всегда являются пешками в чьей-то большой игре и сами войн никогда не начинают…

По возвращении из Кабула в Москву 31 декабря 1979 года я с одним офицером ГРУ, принимавшим участие в операции, был на приеме у начальника Генерального штаба маршала Н.В. Огаркова. Николай Васильевич внимательно выслушал наш доклад и принял от нас единственный документ, характеризующий все особенности этого боя: лист карты с нанесенной обстановкой, задачами подразделений спецназа и таблицей взаимодействия. Маршал бросил быстрый взгляд на карту и спросил: «Почему не утверждена?» Мы промолчали. Обычно сдержанный, он выругался в адрес не утвердивших боевой документ, встал и положил лист карты в свой приоткрытый сейф.

Я не осуждаю двух генералов, которым не хватило мужества поставить свои подписи, утвердить документ, воспользоваться правом, предоставленным им руководством страны. Мы уходили выполнять задание правительства, сознавая, что можем не вернуться, оставляя, как принято в таких случаях, все на сохранение другим. Их же поступок оставил щемящее чувство досады: мы рисковали жизнью, они — возможной оглаской личной причастности к этому событию. Может быть, этот шаг характеризовал их личное отношение к решению руководства страны? Не знаю, но разделяю возмущение маршала Н.В. Огаркова.

«Афганцы» все помнят. И каждый год 27 декабря в 15.00 они встречаются на установленном еще после первого боя месте. Постоят, посмотрят друг на друга, поговорят и помолчат.

Труд солдата на Руси исстари был в почете. Опасность, нависшая сегодня над страной, настоятельно требует исправить эту ошибку. Пока не поздно, пока…

Ю.И. Дроздов,

генерал-майор

«Атланты XX века»

Огромный материк под названием «Советский Союз», возникший в начале ХХ века и сыгравший существенную роль в истории человечества, причем настолько существенную, что будущие историки, несомненно, весь ХХ век будут рассматривать как век Советского Союза. Ни исследованием причин, ни оценками произошедших явлений мы здесь заниматься не будем — надеемся, что будущие историки в них разберутся. Мы же, возможно, поможем им россыпью богатого фактологического биографического материала. Эти россыпи — «душ золотые россыпи» — представляют собой оборванные на взлете молодые жизни последних «атлантов», последнего поколения, сформированного советской «Атлантидой».

Авторы-составители этой книги уже много лет занимаются выпуском многотомной Книги Памяти солдат и офицеров соединений и частей специального назначения, погибших в Афганистане в 1979–1988 годах. Собирая и как бы воскрешая из небытия портреты-характеристики этих «атлантов», склеивая их из сохранившихся биографических и документальных свидетельств, писем, воспоминаний родственников, друзей и сослуживцев, из фотоснимков, стихов и песен, мы почувствовали, что «воскресшие» всем своим молодцеватым десантным строем, ясным взором и без преувеличения золотым блеском душ «не довольствуются» ритуально-траурной ролью очерков-эпитафий. Они, оставленные границе эпохи, которая назовется «перестройкой», в отличие от своих сверстников, ушедших в новые времена и живущих сегодня совсем другой жизнью, являют собой некий феномен чистого продукта эпохи.

Так возник замысел этой книги. Не слишком оригинальное название «Последние из СССР», ассоциативно напоминающее «Последний из могикан», все же близко подходит к нашему замыслу: да, в наших руках находится прямое свидетельство «исчезнувшей цивилизации». Уникальнейшее свидетельство. Со всеми нами, со страной, с миром произошли разительные перемены, в которых афганская война (официально: «введение в Афганистан Ограниченного контингента советских войск») была пусть и не главным (определяющим) эпизодом, тем не менее именно момент ее окончания, снимок последнего бронетранспортера, возвращающегося «из-за речки» по мосту с радостными солдатами и развевающимся красным знаменем, стал неким символом границы эпох.

Возвращающиеся на броне солдаты въехали уже в другую страну, не в ту, которая их направила исполнять «интернациональный долг». Им еще предстояло пройти шок «афганского синдрома» и курс «шоковой терапии», в результате которых (да и в силу возраста) они уже другие, не те «воины-интернационалисты» — уже не «чистый продукт» той эпохи. А те их сверстники, оставшиеся «за речкой» вечно молодыми (вернее, возвратившиеся в свой Союз раньше — в «черных тюльпанах»), застыли перед вечностью, как мамонты, вмерзшие в толщу исторического льда.

Мы их уважительно пакуем в мраморно-гранитные обелиски, экспонируем за стеклами музейных витрин, тиражируем на страницах книг памяти, но остается что-то недоговоренное, недоосмысленное, недочувствованное, недолюбленное… Из-под глянцево-холодных граней памятников, сквозь равнодушную прозрачность музейного стекла глядят на нас изумительной искренности глаза советских мальчиков и словно укоряют в чем-то. Да, трудно принять этот укор, но и не менее трудно избавиться от него. Ведь эти мальчики — наше детство и юность. Большинство взрослого социально и духовно активного населения сегодняшней России и стран СНГ — оттуда родом, из той «Атлантиды». И не то чтоб глаза тех мальчиков корят нас в забывчивости, — нет, не о том они, не о личной памяти.

И не они задают вопросы. Это мы — мальчики, вглядываясь в родные лица остановившихся в вечности друзей, вдруг с беспокойством безвозвратной утраты, с ощущением словно по нашей вине совершенного предательства начинаем остро чувствовать прошедшие в нас болезненные изменения и как бы виноватиться перед ними, перед их незамутненной праведностью.

* * *

Никуда не уйти от извечного, еще давними предками установленного правила: о мертвых хорошо или ничего. Разумеется, и наш разговор его не нарушит. Но в ответ на возможную хотя бы и косвенно-молчаливую ссылку на это правило, буде такая возникнет у нашего читателя, скажем со всей определенностью: не мы собирали этот материал. Война сделала такой социологический срез поколения и конкретного времени, какой вряд ли доступен иными методами. Правда, у могил под ружейные залпы прощания часто повторялись слова: «Смерть выбирает лучших». Но это, конечно, извинительное преувеличение. Да оно и не мыслится таковым в эмоциональной атмосфере похорон. Перед лицом небытия каждая человеческая жизнь предстает во всем великолепии неисчерпаемо-чудесного творения, что было бы кощунственным сравнивать чьи-то достоинства или недостатки.

Но вот они, наши «атланты», собраны на «плацу» Книги Памяти. Выстроены шеренгами по годам гибели и географии захоронений. Иных отличий теперь у них нет — что рядовой, что подполковник, что девятнадцатилетний холостяк, что озабоченный отец семейства. И у нас, работающих над страницами Книги Памяти, возникает дерзновенный по сути, но необходимейший методологический вопрос: как воскресить человека для памяти? Имя, даты прибытия (в этот мир) и убытия (в мир иной), факты биографии, документы, награды, звания — все это не более, чем регистрационные отметки в актах гражданского состояния. Они уже запечатлены по коду судьбы живого человека, и их повторение ничего не добавляет ни облику, ни памяти об исчезнувших из жизни.

Начинается «воскрешение», когда среди вороха мертвых отпечатков мелькнет искра душевного огня, чем жив был человек помимо зарегистрированных важных дат, отметок в аттестате, росписей в ведомости о зарплате, в ходатайствах, заявлениях, разрешениях, отказах… Все эти факты важны и нужны: они, как переплетенные нити координат промелькнувшей жизни, создают канву для портрета воскрешаемого. Но никакой рисунок, никакая цветовая гамма не лягут на эту канву без нетленных искр, незримо, но памятно оставляемых каждым жившим. Они, эти искры, вдруг вспыхивают в самых неожиданных местах: в просьбе прислать семена белорусских цветов (вдруг да приживутся в Афганистане!), в жалости к афганскому крестьянину, пашущему деревянной сохой, в нежном поглаживании ладонью встреченного в далеком краю «земляка» — тепловоза родного Коломенского завода, в нескрываемом мальчишеском бахвальстве перед родителями: «Ваш сын Витя, ВДВ», в «святой правде» о «культурной» службе в «Монголии», где на каждом шагу апельсины и персики (охраняемые от волнения родители с холодом в груди догадываются, что в Монголии апельсины не растут, что сын служит в опасном Афганистане), в тысячах тому подобных движениях души. И каждая такая «искорка» выхватывает из тьмы живой образ живого человека.

И вот эти-то «живые советские мальчики» смотрят на нас, сегодняшних, словно узнавая и не узнавая нас среди знакомых и как бы незнакомых улиц. Они слышат наши разговоры, смотрят телефильмы, наблюдают за нашими поступками… и много-много вопросов накапливается в их ясных глазах. Какой молчаливый, невысказываемый диалог происходит между нами?

«Услышав» их голоса, увидев их «живые» душевные порывы, нам захотелось рассказать о них без «хрестоматийного глянца», как говорил поэт, вывести их из мемориальной строгой торжественности и языком повседневности, взятым из их будней, нарисовать портрет поколения. Поколения уникального. Оно еще живо, не ушло в мир динозавров и мамонтов, но в силу разительных перемен в мире, стране и народе вдруг превратясь в историческую реликвию.

Да, социологический «срез» поколения, который сотворила афганская война, уникален еще и в том дополнении, что он, как срез свежеспиленного дерева, не только дает возможность прочитать по концентрическим кругам какие-то содержательные характеристики, но и наглядно являет миру трагический символ «распиленного» надвое единого организма. Да, оставшиеся «вершки» еще живут, цветут и благоухают, производят потомство, пока дозреют до рыночных товарных кондиций, а «корешки» со святой уверенностью в благородстве своей миссии посылают наверх так необходимые организму жизненные почвенные соки, и эти соки недоуменными прозрачными слезами сверкают на свежем спиле теми самыми «искрами»…

Более тридцати тысяч срезанных афганской войной молодых жизней остались «корешками» того последнего дорыночного поколения, которое своими «вершками» стало и первым рыночным. В своей раздвоенности, роковой половинчатости поколение «афганцев» остро чувствует боль «распила», как чувствует инвалид боль в ампутированных ногах.

* * *

Не мальчики, но мужи продолжают жизнь этого поколения. На его долю досталась судьба похуже, пожалуй, всех поколений, проходивших через войну. Их далекие прадеды доносились до них гулом Гражданской войны с ее тачанками, «максимами», звоном клинков, «револьверным лаем». Трагизм ожесточенной ярости брата против брата к их рождению уже смягчился грустным лиризмом найденной в шкафу буденовки, песен о пробитом комсомольском сердце, о комиссарах в пыльных шлемах.

А деды их, прошедшие самую кровопролитную Великую Отечественную, трагически и не воспринимались. В блеске орденов и медалей — «наши деды — славные победы!» — героическим ореолом окружено и имя каждого павшего на той войне. Ореолом защитника Родины, павшего в борьбе с иноземными захватчиками.

Какими жертвами пали мальчики «афганского» поколения? Во имя чего были отданы их молодые жизни? Вот вопрос, который оглушил (употребим такой глагол) вернувшихся оттуда на броне радостных, оставшихся в живых «афганцев». Ни в Гражданскую, ни в Отечественную такой вопрос не мог возникнуть ни в одном, даже извращенном уме. «Оглушенный» «афганец» встретился с пустым деидеологизированным взглядом чиновника:

— А я тебя туда не посылал!

Страна переключила клеммы, поменяла плюсы на минусы. Тот самый враг, стоявший за спиной моджахедов и подсовывающий им в руки «стингеры», чтобы сбивать наши вертолеты, вдруг оказался «лучшим другом» деидеологизированного чиновника. Что оставалось «афганцу»? На день ВДВ в парке рвать на себе тельняшку, наяривать на гитаре:

Афган, твою мать!

Командир, твою мать!

Кандагар, твою мать!

И Кабул, твою мать!

Опаленная и пропыленная Афганистаном душа живого «атланта» металась между отчаянием ожесточения, безразличием примирения с действительностью и пронзительной памятью о чистых и светлых глазах ушедших в небытие вместе с «Атлантидой» своих друзей. Ведь там, в их глазах, осталась чистота и незамутненность собственных душ тех, кто продолжает жить. Сегодняшний «афганец» вместе с тем чиновником тоже считает, что напрасно его «туда» посылали. Возможно, были какие-то другие ходы политической истории, да недоставало государственной мудрости. Потому мальчики погибли зря?! Ну нет! Как только доходит до этого заключения современный «афганец», восстает в нем весь его прежний дух, подкрепленный молчаливым согласием застывшего строя друзей-«атлантов».

Нельзя же так беспардонно опрокидывать на прошлое свои сегодняшние страсти! Мальчики служили великой стране, присягали на верность любимой Отчизне (любой пафос уместен для характеристики их морального состояния). Страна вручила им мощное современное отечественное оружие, посадила на могучие свои самолеты и отправила в соседнюю страну по просьбе дружественного правительства для оказания ему помощи в борьбе с контрреволюцией. Названа эта акция была выполнением интернационального долга. И сами они были названы «воинами-интернационалистами». Ничего унизительного, тем более презрительного, как это пытаются навязать обществу некоторые «задним умом крепкие» чиновники и политики, не было в их красивом имени.

Не было ничего позорного и в их поведении в чужой стране. Не они разделили афганский народ на враждующие половины, а логика войны заставляет быть для кого-то другом, для кого-то врагом. В афганском слове «шурави», которым были названы эти воины, нет ничего враждебного, подобного слову «янки» или «самураи». Не оккупантом, наемным солдатом-контрактником ступил на афганскую землю советский мальчик. Ей-же-ей, в голове и душе каждого из них светился теплый огонек «интернационального счастья», который он нес с собой. Разительная социальная и культурная отсталость страны была так наглядна, что без дополнительной «идеологической обработки» наш солдат убеждался в справедливости официальной версии своей благородной интернациональной миссии — помочь революционной партии НДПА совершить рывок, подтянуть Афганистан из Средневековья к современности.

Об этом следует говорить, потому что недобросовестные авторы, освещающие негативно присутствие советских войск в Афганистане, распространяют свое отрицательное отношение к политическому руководству СССР, принявшему, на их взгляд, ошибочное решение, и на морально-политическое состояние рядового и офицерского состава Ограниченного контингента советских войск.

Знакомые с огромным массивом живых свидетельств, документов, писем, воспоминаний, мы с полной уверенностью свидетельствуем, что дух «воина-интернационалиста» в Афгане был здоровым, достойным и даже героическим. Его, этот дух, поддерживало ощущение за спиной великой державы, пославшей сюда солдата не корысти ради, а для оказания помощи, осознание своей военно-профессиональной значимости (славное оружие в надежных руках), особенно в сравнении с действиями Афганской народной армии. Враг («душман») напоминал «воину-интернационалисту» басмача из своей революционной истории, и эта определенность придавала уверенности в продолжении дела отцов и дедов.

С какой стороны ни зайди, мнение, что «наши мальчики погибали зря», вызывает не только протест, но и омерзение, как любое кощунство. Что значит «зря»? Бесплатно, что ли?

В армии, которая формируется не по найму (контракту), а по призыву в соответствии с Конституцией государства, в армии, служба в которой идеологически осмысляется как «священный долг гражданина», а офицерское поприще считается профессией «родину защищать», — в такой армии неприемлемы рыночные критерии: а сколько это стоит и что я буду иметь?

Советская армия относилась к этому внерыночному типу, и судить о ней в целом и о каждом воине того времени в отдельности необходимо с учетом ее внутренних законов и уставов, пафоса ее лозунгов, слов присяги, воспитательных героических примеров и верности традициям.

Никто не спорит о наличии в ней недостатков, ошибок и даже преступлений. Мы (авторы-составители) также разделяем мнение, что ввод советских войск в Афганистан был политической ошибкой (не был учтен исламский фактор, вернее, недостаточно было изучено влияние ислама, буквально пронизывающее все сферы афганского общества). Но это не значит, что, исходя из признания введения войск ошибкой, мы должны все последующее рассматривать сквозь темные очки. Наоборот, ощущение ошибки (о ней не говорили, но осознавали и наверху и внизу) придавало дополнительный импульс к компенсации ущерба от нее, к минимизации ее последствий.

Во-первых, ошибка не привела к военному поражению. Сам многолетний характер этой военно-политической акции зависел не от мощи и умения так называемого Ограниченного контингента, а от внутриполитических, социальных и морально-психологических факторов самого афганского общества, решать которые — не дело армии. Политическое решение о выводе войск (окончание войны) не устраняло, да и не могло устранить внутриафганских противоречий, о чем свидетельствует дальнейшая история этой несчастной страны.

Во-вторых, сами воинские подразделения, втянутые в эту акцию, сами армейские коллективы показали свою жизнестойкость, умение адаптироваться к неблагоприятным условиям, практически на каждом шагу сталкиваясь с необходимостью действий, не предусмотренных действующими уставами. Не было ни единого фронта, ни единого плана военных действий. Но практически бесперебойно и планово осуществлялось тыловое обеспечение войск. В этом тоже можно усматривать компенсацию за политическую ошибку. Да и трагический пример положения русской армии за пределами своей страны во время Русско-японской войны 1904–1905 годов, когда главным фактором поражения стала бездарная организация тылового обеспечения, тоже был учтен. Вся «война» состояла из многочисленных мини-операций, которые к тому же должны были проводиться с мастерством хирурга: уничтожать бандформирования внутри кишлаков с минимальными потерями для мирного населения. Кстати говоря, ни одна из намеченных операций не была проиграна, и военный авторитет советских войск был высок. В этих условиях возрастала роль каждого командира любого уровня, да и каждого рядового. Афганская война стала школой спецназа.

В-третьих, поставленные в условия чрезвычайной осторожности, бдительности, советские солдаты и офицеры стали по-человечески ближе друг к другу. Помимо обычной воинской дисциплины, которая в экстремальных условиях войны соблюдалась беспрекословно, в армейских коллективах, особенно в подразделениях специального назначения, возникала атмосфера особенной, по-семейному любовной заботы друг о друге. По многочисленным свидетельствам участников, в частях Ограниченного контингента практически не наблюдалась такая болезнь армии, как дедовщина. Если даже где-то возникали «вирусы» этой болезни, то они отторгались укрепившимся перед лицом опасности нравственным иммунитетом. Это нашло отражение в повести «Трое из разведбата», которая тоже имеет фактическую основу.

Так что мы категорически и с негодованием отвергаем даже намеки на кощунственное обвинение о зря потерянных жизнях.

«Ничто на земле не проходит бесследно…» В октябре 2003 года в Афганистане побывал снова журналист В. Снегирев, работавший корреспондентом «Комсомольской правды» в годы пребывания там советских войск. Удивительное свидетельство он опубликовал в трех номерах «Российской газеты». Прошло почти 15 лет после нашего ухода из Афганистана. Несчастный народ пережил еще распри главарей моджахедов, средневековую инквизицию талибана, американские бомбардировки, навязанный оккупантами режим — и вот после всего этого: «Нас там любят!» — в изумлении восклицает журналист, делая такой вывод после многочисленных встреч с афганцами. Перебирая в памяти факты своей новейшей истории, современные афганцы, свидетельствует журналист, считают лучшим своим правителем Наджибуллу, а из мировых лидеров предпочтение отдают Брежневу, при котором хотя и были введены в их страну советские войска, но были и построены плотины, туннели, дороги, заводы. «Шурави» помогали, «янки» разрушали.

Вот какими «зигзагами» движется историческая логика. Попробуй предугадай, как наше слово или дело отзовется. И на какой алтарь легли жизни наших мальчиков.

* * *

«Со щитом или на щите», — говаривали в древности спартанцы, уходя на битву. Была такая форма уверения, что обязательно вернусь. «Со щитом» — значит живой. А «на щите» приносили убитых и тяжелораненых. Но изощренная машина войны все усовершенствовалась и усложнялась. Рвались снаряды, рвались тела. Закопали бы «в чистом поле под ракитой», чтоб черный ворон очи не выклевал, — и то успокоение родственникам, что их солдат земле предан. А уж вернуться с пустым рукавом или на деревянной ноге — считай: счастье.

Афганская война стала, пожалуй, первой в истории России баталией, откуда тела погибших доставлялись для захоронения ближайшим родственникам. Были, правда, отдельные случаи, когда привозили тела из Кореи, Вьетнама, Мозамбика, Конго, где наших солдат и офицеров официально «не было». Как правило, цинковый гроб приходил с легендой о несчастном случае, и не каждый город, не говоря о селе, знал про это. По инерции «черные тюльпаны» из Афганистана вначале тоже сопровождались секретностью. И первые жертвы этой войны уходили от нас как будто украдкой. Где-то в дальнем уголке кладбища. Без больших процессий, речей и прессы. И только когда на кладбищах стали уже появляться целые «афганские» аллеи могил, когда слухи об официально «отсутствующих» наших потерях стали секретом Полишинеля, постепенно стала меняться страусиная политика замалчивания жертв.

Государственные похороны… Как правило, они ассоциируются у нас с проводом известных деятелей, чинов, звезд. Рядовые все больше проходили по разряду братских могил — так приучила нас наша история. И вот теперь афганская эпопея заставила выработать целую систему мер организации государственных похорон каждого погибшего на войне.

С одной стороны, мы как бы поднялись на ступеньку выше по пути цивилизации и гуманизма. Но, с другой стороны, общеизвестна неповоротливость нашей бюрократии. А в таком деликатном деле необходим тонкий душевный механизм взаимоотношений власти, военкоматов, места работы или учебы погибшего, его семьи. Как эту деликатность соединить с нехваткой средств на все атрибуты и процедуры? Где найти таких «гибких» чиновников, которые были бы способны совместить чувство с параграфом инструкции. Вот и получилось: где-то неутешное горе матери смягчалось от деликатного обхождения, а где-то подливалось масло в огонь чиновничьим выговором: «Вы же говорили, что прибудет на панихиду человек 30, а их тут — за сто!» Это, конечно, крайний пример нравственной глухоты, когда даже во время траура наносится ненароком обида. А сколько обид начинается после траура! Сколько их нам приходилось читать в материнских письмах! Про забытые обещания поставить памятник на могиле. Про бесконечную переписку по поводу затерявшейся награды. Про разные версии обстоятельств гибели. Даже про захоронение под чужим именем (не могло обмануться материнское предчувствие: не ее сын был в цинковом гробу, который нельзя было вскрывать).

О, матери погибших «афганцев»! Эта тема также пройдет в нашей книге, являясь частью замысла о «Последних из СССР». Можно даже признаться, что именно материнские письма — а они-то и были основным источником изучения и «воскрешения» павших — подтолкнули к мысли о необходимости сохранения памяти не только каждого отдельного имени, но и всего поколения как уникального социально-психологического явления, рожденного и выросшего в относительно спокойный и благополучный период истории нашей страны и воспитанного в духе служения высоким идеалам.

Родили это поколение и воспитали матери, в детстве хлебнувшие все «прелести» военного и послевоенного времени середины ХХ века. Уходит время, и меняются на земле люди, вещи, травы и деревья, слова, мысли и песни, названия, конституции и привычки. Уже иному современнику, утром нажимающему кнопку с пьезоэлементом, трудно представить, что рядом с ним живет (еще живой) человек, в детстве добывавший огонь с помощью кресала. Нет, он не ровесник неолита. Просто он выходец из той военной бытовой нищеты, когда даже спички считались роскошью.

Знающие истинную цену каждому куску хлеба, каждой бумажной игрушке, сделанной своими руками для украшения елки, каждому слову с трибуны, из репродуктора, на странице, эти люди готовили своих детей, рожденных в благополучное время, для хорошей жизни. Уверенность в ней была повсеместная. Во-первых, невозможно было представить, чтобы в обозримое время возникла еще одна такая же война (а только она могла помешать строительству хорошей жизни). Во-вторых, намечались признаки улучшения. Нормализовались цены; вот законодательство разрешило покупку приусадебных участков; вот началось панельное строительство, а с ним и появилась возможность получать квартиры. Стало возможным купить холодильники, мотоциклы; многие, спавшие на лавках, сундуках, осуществили мечты о гарнитурах. Чуть ли не в каждой семье появился свой студент, повсеместно стали появляться и художественные школы, параллельно с общеобразовательными, возникла «мода» на пианино в квартире.

Не перечислить всех этих признаков. Они отражают круг забот матерей по воспитанию маленьких будущих «афганцев».

Чтобы подчеркнуть значение именно матерей в воспитании (хотя их первенство в этом и не нуждается в подтверждении), мы все-таки объективности ради подчеркнем слабую, почти незаметную роль отцов. В огромном перелопаченном нами массиве документов, воспоминаний, писем очень мало свидетельств отцовского, мужского влияния на становление характера и личности. Гораздо чаще встречается гордость дедовскими военными наградами. Прочная связь отцов и сыновей наблюдается в офицерских семьях, где продолжаются или создаются военные династии. Очень много среди погибших молодых лейтенантов — детей кадровых военных.

Но основное содержание писем домой — мама, ее здоровье, ее настроение, ее работа; его тоска, его забота, его любовь. Так и хочется назвать их всех, «афганцев», мамиными сынами. Мешает только устоявшееся выражение с известным негативным оттенком, хотя в данном случае оно никак не относится к этим мужественным и самостоятельным ребятам. Кстати говоря, стремление к самостоятельности, пожалуй, доминирующая черта поколения этих «маминых сынов». Это не значит, что они были под каким-то гнетом и поэтому мечтали о самостоятельности. Нет, в основном у каждого проглядывал вполне закономерный интерес юношеского возраста испытать себя на прочность, узнать, чего я стою. Отсюда повсеместная радость, что взяли в десантные войска, в спецназ — ведь туда отбор придирчивый. И летят в письмах восторженные мальчишечьи выкрики: «Мама, когда парашют раскрылся, я от радости закричал на все небо: «Мама!» «Мама, свой первый прыжок я посвятил тебе» и т. д.

С мамой продолжаются детские диалоги о вкусностях, о бытовых мелочах, но вместе с тем маме же адресуются и жизненные открытия («командир не может быть плохим мужиком», «из всей нашей компании только Петька оказался настоящим другом») и тайны сердца («спроси у Маринки: жива ли она?») и планы после «дембеля».

А какие трогательные открытки — поздравления маме к дню ее рождения, к Новому году, к 8 Марта! Тут каждый становится поэтом и художником. «Мамины сыны потеют», подбирая нежные слова, рисуя вертолеты и парашютики — свою боевую действительность. И чем страшнее эта действительность, тем нежнее послание.

* * *

Что хочется сказать? Перебирая в руках эти листочки-памятки исчезнувшей «Атлантиды», невольно настраиваясь от нежных строчек на лирическую волну, ощущаешь огромный энергетический заряд человечности этого поколения «последних из СССР», не знавших ни комплексов позднее придуманной так называемой «совковости» или солдафонства, ни зазнайства, высокомерия или черствости! Сама искренность! Чистота сердечных движений этих парней особенно становится заметной на фоне современного стиля поведения молодежи с его эстетизацией «крутизны», саморекламы, культом секса, философией прагматизма, ведущего к размытости граней многовековых нравственных «табу». Удивительное дело: то «афганское» поколение, воспитанное в советском атеистическом духе без церквей, мечетей, синагог, выглядит более религиозным, чем нынешнее, демонстрирующее свою религиозную приверженность. В каждой молодой душе, оставшейся в письмах, песнях, документах и фотографиях, твердо и уверенно заявляет о себе ясная идейно-нравственная человеческая суть: мое существование имеет смысл для общего существования семьи, села, города, страны, человечества… отсюда надо быть полезным не только себе, но и другим. Отсюда стремление к совершенствованию, улучшению себя, чтобы быть достойным лучшего общества. Такая общая установка (независимо от ее названия — коммунизм, светлое будущее или «рай на земле») закладывалась в том поколении пионерией, комсомолом, школой, семьей, литературой и искусством. Такая установка продолжалась и в армии.

Причем эта нравственно-психологическая установка, очень близкая к религиозному чувству, ничего общего не имела с тем обвинительным клише, которое тиражировалось во время распада СССР. Клише подразумевало, что идеологически обрабатываемые в коммунистическом духе молодые люди — все на одну колодку, безликие и бездумные исполнители лозунгов партии, тусклые, бесцветные человечки, боящиеся и стыдящиеся показывать свою индивидуальность.

Одна молодая современная журналистка в очерке о погибших в Афганистане земляках выразилась, что «они были слишком скромными». На это возразила мать одного из них: «Скромность не может быть ни большой, ни малой. Ее не может быть «слишком». Либо она есть, либо ее нет». Тема подобной мини-дискуссии не раз встречалась в наших материалах. Она отражает тенденцию изменения той нравственно-психологической установки в молодежной среде. Скромность: благо или порок?

Наверное, на этом разломе и проверяются качества того, дорыночного поколения и нынешнего, уже рыночного. Наверное, именно изменение отношения к скромности, которое «замечают» в живых сверстниках застывшие в вечности «атланты», и вызывает то недоумение в их взоре, которое подтолкнуло к замыслу книги.

Нравственно-психологическая установка на скромность как личностное достоинство, несомненно, идет от религиозного чувства, которое ставит личность, носителя религиозного сознания, в подчиненное положение по отношению к беспрекословному авторитету. Для верующего в бога — это бог, для верующего в идею — это общее дело, связанное с этой идеей, когда личные интересы становятся вторичными по отношению к общественным. Поэтому скромность, невыпячивание своего «Я», своих заслуг при несомненных личных достижениях, становится нравственным достоинством, украшением личности. В общем-то, скромность — человеческая моральная категория, отмеченная народным эпосом, пословицами и поговорками вплоть до басен о бочках — тихой, наполненной вином, и громкой — пустой.

Рыночная психология напрочь отвергает такой моральный постулат. Для нее скромность — помеха, препятствие к успеху. Предлагать себя, подавать свои достоинства с высокой степенью самооценки становится в порядке вещей, обычным делом 1.

Перешагнув через скромность, как через черту, отделяющую истинное достоинство от мнимого (раздутого, разрекламированного, пропиарского), сторонники рыночной психологии, «делу дать хотя законный вид и толк», пытаются нетвердую моральную основу нескромности компенсировать целой системой юридических «сдержек и противовесов», которая, какой ни будь совершенною, все равно останется с лазейками для «нескромных».

По большому счету скромность — обязательное условие коллективистского общежития. Нескромность, как правило, сопряженная с эгоизмом, — визитная карточка индивидуализма. Противники коллективистских форм сознания и образа жизни вменяют в вину скромности, что она-де затушевывает индивидуальность, мешает раскрываться заложенным в личности качествам. Наше знакомство с целым поколением «скромняг» позволяет резко возразить на такое утверждение.

Да, одеты все они в одну униформу (тем более что наш «отбор» и обусловлен спецназом), да, у них у всех почти одинаковые короткие биографии: детский сад, школа, кружки, спортивные секции, летние пионерские лагеря, одинаковые учебники, по которым учились; одни и те же фильмы, которые видели, одни и те же песни пели… Но каждый классный руководитель скажет вам, что не было у него никогда двух похожих характеров. Даже внешнее сходство встречается чаще, чем характеры. Так что противники коллективизма в своей рекламе индивидуализма идут против натуры человека: коллектив — не стадо, а букет индивидуальностей. И, кстати, только там, в коллективе, и проявляются индивидуальные качества каждого в сопоставлении с другими. Не только проявляются, но и проверяются на человечность. Истинную человечность, которая — не только за себя, но и за других. Именно этим и силен спецназ, так же как и многие командные виды спорта: команда (коллектив) тогда хороша, когда она состоит из ярких индивидуальностей.

Вот и наши «атланты». Кого ни возьми — у каждого «лица необщее выраженье». Один — веселый балагур, умеющий придать неловкой ситуации облегчающее положение, другой — тихоня, молчун, но в нужный момент именно его слово становится самым нужным, третий — «запойный» книголюб, четвертый — музыкант, пятый — тонкий лирик, любитель природы, шестой — «в карман за словом не лезет», седьмой — расчетливый педант, восьмой, наоборот, сначала сделает, потом подумает… Не без того, что и «шлифуется» потом коллективом: один заносчив, другой — с хитрецой, себе на уме, третий — падок на лесть, четвертый — ленив, пятый — неуклюж и т. д. Нормальный человеческий «материал», как везде. Но что получается, если этот «материал» не держать в коллективистских рамках, наглядно показывает пример российского «разлома» конца ХХ века.

Сегодня с огромной тревогой заговорили учителя, родители, журналисты, офицеры, ученые о некоторых качествах нового «человеческого материала», появившегося в условиях критики коллективизма и всяческого поощрения индивидуализма. Повторим, мы не ведем исследования нравов, не оцениваем, что лучше, что хуже. Мы просто увидели «застывших на бегу» наших мальчиков образца восьмидесятых годов прошедшего века, которые невольно подталкивают к сравнению с современными двадцатилетними. При всем разнообразии заложенных в «человеческом материале» характеров, которые были и будут генетически, вдруг бросается в глаза именно эта не биологическая, а общественная составляющая.

Нравственной доминантой того «застывшего на бегу» поколения было стремление стать полезным для общества, востребованным обществом, приобрести качества, ценимые обществом, а это, в свою очередь, принесет уровень материального достатка и необходимый для жизни душевный комфорт. Все отклонения от этой нравственной доминанты, связанные с эгоистическими целями прагматического характера, составляли теневую, негативную сторону морального кодекса общества.

Нынешнее молодое поколение живет в условиях перевернутой нравственной доминанты: вектор «от себя к обществу» развернулся ровно на 180 градусов — «от общества к себе». Нацеленность вступающего в жизнь молодого человека только на личную материальную выгоду отодвигает на второй план, «в тень», такие качества, как скромность, подвижничество, бескорыстие, героизм, товарищество, верность, патриотизм.

Читая очерки о погибших спецназовцах времен афганской войны, вы не раз почувствуете красоту естественного бытования этих высоких качеств в так называемых «простых людях». Красоту, которая придает смысл существованию, которая службу делает служением, работу — творением, истину правдой и любовь — любовью. Человека — человеком. Наверное, в прикосновении к этой красоте и заключено высшее мистическое предназначенье человека. И ей-же-ей, почти каждая индивидуальная короткая судьба, прослеженная нами, озарена хотя бы искрой такого прикосновения. То трогательной открыткой ко дню рождения мамы, то напускной строгостью к отцу («батя, не пей!»), то пронзительной признательностью в любви к родному краю, то шевельнувшейся в душе поэтической волной, оставившей рифмованные строчки, то благодарным букетом учительнице во время короткого отпуска, то восхищением от услышанной мелодии, то стремительным броском своего тела навстречу опасности, грозящей товарищу…

* * *

Озарен красотой этот застывший строй «атлантов». Устраивая ему поверку, переходя от имени к имени, от лица к лицу, от души к душе, со стиснутым сердцем мы словно прикасаемся к реликвиям, которые могли бы жить среди нас. Да они и живут, безмолвно вглядываясь в нас, продолжающих жить, узнавая в нас своих родных и не узнавая.

На заре русской духовности в древнерусской литературе самым популярным жанром были «жития святых». Авторы, многие из которых из скромности не оставляли имен, считали своим долгом поведать потомкам примеры праведной жизни.

Как продолжение древней традиции пусть пройдут перед глазами современных читателей жития святых наших мальчиков.

О.У. Швец. О ДРУГЕ

За свою многолетнюю службу мне посчастливилось встречаться и общаться с интересными людьми. Пришлось сталкиваться с людской подлостью и с героизмом, жестокостью и великодушием.

В меня стреляли, и я стрелял. Я видел смерть товарищей и трупы врагов, слышал свист пуль над головой.

Но все это было впереди.

Василий Васильевич Колесник принадлежал к числу лучших специалистов военной разведки России — спецназу.

Природа одарила его многими хорошими качествами: неизменно уравновешен, общителен, проницателен, пунктуален, никогда не терял чувства меры, не повышал голоса.

В боевой обстановке проявились его мужество, отвага, храбрость и благородство.

Он обладал живым умом и быстрой сообразительностью, которые неоднократно проявлялись в различных ситуациях.

Судьба В.В. Колесника поистине уникальна. Он прошел путь от суворовца до генерал-майора, начальника направления Главного управления Генерального штаба ВС РФ, стал частью истории армейского спецназа России, ее гордостью, ему было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Память — удивительная штука.

29 апреля 1979 года начальник ГРУ ГШ генерал армии П.И. Ивашутин поставил нам задачу: в течение месяца, начиная с 3 мая, сформировать специальный батальон по совершенно новой организационно-штатной структуре, который должен состоять из личного состава трех национальностей: таджиков, туркменов и узбеков. «Так это же «мусульманский батальон», — произнес В.В. Колесник. Так с его легкой руки за этим батальоном закрепилось название «мусульманский». Лучшие человеческие и офицерские качества характера В.В. Колесника проявились в период формирования, боевого слаживания «мусульманского» батальона и выполнения специального задания правительства.

Благодаря хорошему знанию особенностей ТуркВО по предыдущей службе командиром бригады спецназа, своей настойчивости, выдержке, спокойствию, умению сдерживать себя, неограниченным полномочиям в подборе личного состава и боевой техники, знанию личных и деловых качеств бывших сослуживцев — эта задача была выполнена своевременно.

Заслугой В.В. Колесника является и то, что он сумел отстоять на должность командира батальона своего бывшего подчиненного по бригаде спецназа Хабиба Таджибаевича Халбаева.

После нескольких месяцев, которые ушли на боевое слаживание, «мусульманскому» батальону была поставлена задача убыть в Афганистан для охраны президента страны.

9 и 12 декабря рейсами военно-транспортной авиации батальон был переброшен на аэродром «Баграм».

17 декабря я и В.В. Колесник лично от начальника ГРУ ГШ получили приказ вылететь в гражданской форме одежды в Афганистан для выполнения некой особой задачи, о которой нам сообщат позднее.

Что мы знали тогда об этой стране? Да почти ничего.

Ну промелькнуло как-то в газетах сообщение о том, что в Афганистане произошла какая-то революция. Еще вспоминалось, что там летом жарко, а зимой холодно, что там живут кочевники.

Долгое время страной правил король Захир-Шах. Потом был дворцовый переворот.

В 1978 году народ совершил Великую Апрельскую революцию. Силы реакции не успокоились. Дружески настроенное по отношению к нам новое правительство страны попросило у СССР помощи.

Ну что ж, помочь — так помочь!

Мы были готовы выполнить любой приказ и жаждали на деле испытать приобретенные навыки того, чему нас так долго учили и готовили.

Мы ничего и никого не боялись, так как были молоды, физически здоровы, уверены в своих силах, нас распирала энергия.

Рано утром 18 декабря (на сборы нам было отпущено несколько часов) мы вылетели с аэродрома «Чкаловский» через Термез в Баграм. Нашими попутчиками были сотрудники КГБ Ю.И. Дроздов и Э.Г. Козлов, с которыми впоследствии мы вместе выполнили задание правительства.

Прилетели в Баграм поздно ночью. Переночевали в холодном капонире, а утром 19 декабря направились в Кабул.

Да, мы тогда не знали и не могли представлять возможных последствий нашего появления здесь. А посему мы просто с любопытством глазели из окна автомобиля на мелькавшие мимо многочисленные витрины дуканов, базарчики, на чудно одетых в просторные светлые портки и рубахи местных мужчин и закутанных в чадру женщин.

В Кабуле мы представились Главному военному советнику генерал-полковнику С.К. Магометову и резиденту ГРУ в Кабуле В.Г. Печененко. Переночевали в посольстве, а утром 20 декабря выехали в расположение батальона, который расположился в непосредственной близости от дворца Тадж-Бек в недостроенной глинобитной казарме без дверей и окон. Вместо них были натянуты плащ-палатки, поставлены печки-«буржуйки», которые топили саксаулом и карагачом, твердым, как железо, деревом, доставляемым самолетами из Союза. Зима была очень суровой, температура ночью опускалась ниже 30 градусов.

Дворец охраняла бригада охраны (три мпб и один тб), два танка «Т-54» были закопаны на господствующей высоте. Всего 2500 человек личного состава.

Внутри дворца несла службу личная охрана Х. Амина. Неподалеку располагался зенитный полк 12 100-мм орудий и 16 ЗПУ-2-и строительный полк (около 1000 человек, вооруженных стрелковым оружием).

21 декабря была поставлена задача подумать над вариантом действий на случай, если придется не охранять, а захватывать дворец.

Решение принимали всю ночь, и уже утром 24 декабря В.В. Колесник доложил решение. Он обосновал необходимость участия в штурме всего батальона с приданными силами и средствами. На военном совете решение утвердили, но подписывать план не стали. Просто сказали: «Действуйте».

Вечером того же дня свое решение и его обоснование В.В. Колесник доложил лично начальнику ГШ по ВЧ-связи.

Руководителем операции, которая получила кодовое название «Шторм-333», был назначен Колесник. Боевая задача могла быть выполнена только при условии внезапности и военной хитрости.

Здесь проявились у В.В. Колесника лучшие качества разведчика-спецназовца в разработке соответствующего сценария и проведения демонстративных действий, которые продолжались в течение 25, 26 и первой половины 27 декабря.

Поздно вечером 26 декабря В.В. Колесник еще раз уточнил план операции. Новую задачу в батальоне знали только Колесник, я и Халбаев.

В середине дня 27 декабря В.В. Колесник и я еще раз обошли исходные позиции батальона. В.В. Колесник отдавал указания подходившим командирам рот. Все делал спокойно, уверенно. Провел совещание, на котором дал политическую оценку обстановки, раскрыл общую поставленную задачу, дал оценку сил и средств противника и основного объекта, нашего положения, соотношения сил и средств, общее распределение сил и средств батальона.

После этого отдал боевой приказ подразделениям, перечислив для каждого конкретные задачи, не упустив ни одной мелочи.

Когда В.В. Колесник говорил, я внимательно смотрел на лица офицеров. Все разные, собранные, немного напряжены. В каждом чувствовалась дисциплина и воля. Впервые отряд спецназа Советской армии и КГБ действовали в тесном взаимодействии при выполнении сложной боевой задачи за пределами своей страны, вся ответственность за выполнение которой была возложена на плечи полковника В.В. Колесника.

Время начала штурма несколько раз переносилось. Но вот в 19.30 27 декабря 1979 года В.В. Колесник дал команду: «Огонь!» и «Вперед!».

Бой за дворец продолжался 43 минуты. «Все, — сказал Василий Васильевич и добавил: — Это мой первый и настоящий в жизни бой».

В батальоне погибло 5 человек, было ранено 35 человек, 23 из которых отказались ложиться в госпиталь.

Мы выполнили приказ!

И сколько бы лет ни прошло, но у каждого спецназовца штурм дворца Амина останется в памяти навсегда. Это был кульминационный момент и в жизни В.В. Колесника. Он с честью выполнил задание правительства.

28 декабря В.В. Колесник из кабинета посла по ВЧ-связи доложил начальнику ГРУ ГШ генералу армии П.И. Ивашутину о результатах операции, которая была отработана достаточно слаженно и организованно.

8 января 1980 года В.В. Колесник вместе с «мусульманским» батальоном возвратились к месту постоянной дислокации. В Ташкенте Василий Васильевич написал наградные листы. Правительственные награды получили около 300 офицеров и солдат «мусульманского» батальона, 8 человек наградили орденами Ленина, 13 человек — орденами Красного Знамени, 43 человека — орденами Красной Звезды.

Накануне отлета в Москву в клубе части собрался весь личный состав батальона, сбежали из госпиталя раненые, чтобы попрощаться с Василием Васильевичем. На глазах у многих были слезы. Ведь благодаря умелым, решительным действиям, хладнокровию, выдержке, уверенности в личном составе Василия Васильевича Колесника штурм дворца прошел с малыми потерями.

Из Ташкента В.В. Колесник прямым рейсом был направлен в Москву. С аэродрома — к начальнику ГРУ ГШ, затем два часа на приведение себя в порядок — и к министру обороны.

Доклад продолжался полтора часа. Во время доклада Д.Ф. Устинов обратил внимание, что на плане штурма дворца нет подписей С.К. Магометова и Б.И. Семенова.

«А почему не утвержден план? — спросил министр обороны. — Вы что, действовали без согласования с ними?»

В.В.Колесник повернул план: «План утвержден, от подписи отказались».

«Молодец, сынок, — Д.Ф. Устинов встал, обнял В.В.Колесника, поцеловал. — Наше счастье, что оказался хоть кто-то решительным, а то наломали бы дров».

За мужество и героизм, проявленные при оказании интернациональной помощи братскому афганскому народу, 28 апреля 1980 года Президиумом Верховного Совета СССР Василий Васильевич Колесник, мой друг и побратим, был удостоен звания Героя Советского Союза.

Впоследствии он закончит Академию Генерального штаба, станет генерал-майором и будет начальником направления специальной разведки ГРУ ГШ.

Ежегодно 27 декабря я каждый раз поднимаю тост за своего старого друга, с которым прошел через войну. Я бы не вернулся, наверное, из Афганистана, если бы не он, мой друг, Василий Васильевич Колесник.

О.У. Швец,

полковник

А.А. Устинов. Дорога в Афган

Солнце выплыло из-за горизонта только наполовину, а уже резало глаза еще не совсем проснувшемуся второму учебному взводу. С первыми лучами сразу исчезла спасительная ночная прохлада, навалилась жара и духота — самые злейшие враги «северного человека» Вовки Губина.

Как ни старался вчера он «забуриться» дневальным по роте: и на построения опаздывал, и старшине намекал, что не все, мол, наряды отстоял за прошлые «залеты», — не помогло. Беги вот теперь проклятую трехкилометровую дистанцию с полной выкладкой в этакую духоту.

С другой стороны, это приятно ласкало душу: старшина не дурак, оставил «дохляков», чтоб роту не подвели на марш-броске. Стало быть, его-то старшина «дохляком» не считает.

— Че, мухомор, слабо? — перед построением надвинул он панаму на нос Смыслову, «дохляку» по кличке «Щепка».

— Че слабо? — не врубился тот.

— А таскать вот это? — И Вовка протянул в его сторону на одной руке вещмешок, где, по замыслу командиров, должно быть пятнадцать кило песка, «изображающих» боекомплект и сухпай. Щепка скособочился под тяжестью своего вещмешка, а «силач» Губин одной левой, чуть ли не щепотью демонстрирует, что ему весь этот дурацкий балласт, который навязывают таскать командиры, нипочем.

— Между прочим, полезно для молодого организма, — голосом старшего начал поучать Вовка Щепку, но тут из его рук вещмешок вырвал здоровенный сержант, пару дней назад прибывший из «учебки». Сержант молча вынул из вещмешка два комплекта старого хэбэ и насыпал песок.

— Вот так будет полезнее, — хлопнул он по плечу Вовку.

«Болван! Чучело! Кретин, — ругал ненавистный затылок Вовка, стоя во второй шеренге и поеживаясь под «дурацким» песком. — Сам шлангануться не может — другим не мешай». Он почти не слушал взводного. И так знал, что оценка выставляется всему подразделению, а время засекается по последнему…

— Сержант Вареник!

— Я! — глухо рявкнул Вовкин обидчик. («Вареник!» — про себя мстительно хохотнул Вовка.)

— Вы бежите последним и подгоняете отставших.

— Есть! — снова вытянулся сержант.

— Скотина! — негромко процедил Губин.

— Кто? — обернулся Вареник.

— Дед Пихто! — одновременно с командой «Марш!» бросил Вовка, и взвод загромыхал снаряжением.

* * *

Автомат бьет по боку, песок ерзает по спине, заносит из стороны в сторону, пыль забивает глаза и глотку, пот разъедает ссадины. Ко всему этому вдобавок витает гнусный голос неутомимого Вареника:

— Подтянись, мужики! Подтянись! Не отставай!

Сначала голос глухо доносился откуда-то из-за пыли. Потом все громче, громче, пока Вареник не прокричал Вовке в самое ухо: «Подтянись!» — и подтолкнул тот самый песок за спиной.

«Какой-то Вареник еще будет командовать! Нет, Губин и не таких может проучить. Ну, погоди, Вареник!» Но возмущаться не было сил. Вовка напрягся, рванулся, и, споткнувшись о камень, позорно плюхнулся под ноги сержанту.

Черт с ним, с позором, хоть несколько секунд отдохнуть! И Губин по-рыбьи глотал горячий пыльный воздух, стараясь унять колючую боль в правом боку.

— Ну вставай, вставай, мужик! — нервно заторопил Вареник, взваливая на себя губинский мешок и автомат. Вовка безропотно, с трудом поднялся на ватные ноги и потрусил дальше, прижимая рукой бунтующую печень.

А Вареник, чуть впереди, уже торопил тоже отставшего гранатометчика:

— Давай, Ержан, нажми!

Губин догнал их и ухватился за свой мешок.

— Отдай!

— Да ладно, беги. Осталось немного! — ответил сержант. — Вон, уже почти все добежали, а вы, дохляки, тащитесь.

Под хриплый рев краснолицего лейтенанта Вовка с Ержаном последними пересекли черту финиша и рухнули на ближайший бархан.

«Отомстить бы за «дохляков» этому болвану!» — медленно шевельнулась мысль, но блаженство покоя вытравило злость, и Вовка даже не пошевелился, почувствовав на ногах мешок и автомат.

— На, промочи горло, — первым оторвался от земли гранатометчик и протянул фляжку, вытирая панамой лицо, остро и насмешливо поглядывая на него. — Откуда ты, бледнолицый? — спросил, принимая фляжку назад. Опять удивился себе Губин: надо бы сдачи дать за «бледнолицего», а вместо этого он равнодушно отвечает:

— Тугулымский я.

— Каких только наций на земле нет! — притворно удивился Ержан и удовлетворенно усмехнулся, увидев пришедшего в чувство соседа.

— Пентюх ты! «Наций!» Поселок такой — Тугулым…

— Вроде по-казахски звучит, а что-то не слышал я Тугулыма.

— Это под Тюменью.

— Ну то-то я и смотрю, не степной ты человек. Ничего, привыкнешь.

— Становись! — раздался могучий рев лейтенанта.

* * *

Через два дня служба снова столкнула этих двух солдат и сержанта. Сдавали экзамены по огневой подготовке. Так получилось, что Вовка стрелял после Вареника, у которого результат был неважный — троечка. И Вовка тут уж дал волю мстительности: все мишени поразил на «отлично».

— Это вам не мешок с песком таскать! — покрикивал он после объявления результата.

А Ержан промахнулся из гранатомета в танковую мишень и потускнел.

— Держи хвост морковкой, Ержан! У душманов танков нет.

Даже сержант сегодня показался Вовке мировым парнем. Подошел, обрадованно пожал руку, восхитился искренне:

— О це гарно! С тобой в разведку не страшно ходить.

А еще через день роту подняли до восхода солнца и посадили в машины. И не потому, что из-за гула машин пропадал звук голоса, и не потому, что забившаяся под брезент пыль першила в горле, все молчали. Молчали потому, что ехали теперь не на учения. Каждый ехал навстречу своей судьбе. Уже шесть лет по ту сторону границы, среди таких же гор и зеленых лощин, в такой же пыли и духоте воюют наши ребята. Выполняют интернациональный долг. И отдают долг по присяге: не жалея жизни… Как воюют, никто не рассказывает. Матерятся и зубами скрипят…

Долгое дорожное оцепенение прервалось, когда где-то к обеду услышали гул авиационных двигателей, который тревожно и властно перекрывал уже привычное гудение их автоколонны.

Остановились. Построились. И один за другим нырнули в темную глубину огромного Ил-76.

* * *

Громада самолета, казавшаяся такой устойчивой и ненадежной, вдруг накренилась, резко бросилась вниз, напомнив, что под сиденьем — бездна. Страх и тошнота подступили к горлу.

Еще не успев ни о чем подумать, Вовка глянул на сидевшего рядом Ержана, Ержан — на Григория, и все вместе — в иллюминатор. От их самолета отстреливались ярко-желтые звезды и, оставляя за собой дымные хвосты, уходили к земле постепенно затухающими гирляндами.

— Тепловые ловушки! Тепловые ловушки! — пронеслись по самолету возгласы догадливых. В это сразу все поверили, потому что и наслышаны были о них, и очень уж хотелось, чтобы это были не душманские ракеты.

И опять все трое глянули друг на друга теперь уже обычными, похожими на свои, глазами, а не теми — мгновение назад — чужими, окаменело-слюдяными, неживыми. Забыть, скорее забыть тот позорный миг! И любить, любоваться игрой гирляндных отражений в лукавых щелочках Ержана! Даже Варенику показались милыми ехидные глаза Губина. И можно теперь от души посмеяться над проклятиями Вовки в адрес «недоучек» летчиков, которые не умеют водить этот «баклажан», мягко посадить не могут, не дрова ведь везут…

— Яка нижна людина! — подтолкнул Ержана Вареник, кивая на Губина, но того так просто не уколешь.

— Нашел нежного! Если тебе нравится быть дубовым поленом — пожалуйста! А я требую человеческого к себе отношения. Ты мне покажи класс, подай мягкую посадку!

И в это время самолет тяжело коснулся земли, сразу переключив двигатели на торможение.

Сели! Все трое невольно одновременно вздохнули. Впрочем, им показалось, что вместе с ними вздохнули все двести молодых солдат, доставленных в Афганистан в этом мрачном дюралевом ящике.

Загрохотала аппарель в хвосте самолета, постепенно открывая другую страну, где им…

Что здесь им? Проходить обязательную воинскую службу положенные два года? Выполнять свой гражданский долг, как требует Конституция СССР? Или, как теперь говорят, интернациональный долг?

Или не окажется этих двух лет? Хватит двух дней, двух минут, двух секунд…

В проеме нарисовалось сначала предвечернее прокаленное палевое небо, потом чуть потемнее, но такой же палевый горизонт, который загораживали стоящие цепочкой «КамАЗы» и одноэтажные строения. А у последних ступенек скользкой алюминиевой дорожки, по которой из темноты чрева самолета выходили на яркий свет солдаты, стояла группа странно одетых людей: в непривычных глазу бушлатах и кепках с длинными козырьками, но в наших, советских, погонах.

— Здорово, щеглы! — приветствовал их один из этой группы. Вовке почему-то не понравился толстый ефрейтор, напоминавший объевшегося тыловика из анекдотов.

— Бачилы поздоровше! — выкрикнул он из толпы, подделываясь под голос и манеру Вареника. Ефрейтор свирепо оглядел толпу, но не увидел за широким телом Вареника маленького Губина и уже не спускал с Григория злых глаз, поджидая его как удав кролика. Он отбирал у солдат военные билеты, остальные что-то помечали в бумагах.

— Вареник Григорий, — назвал себя поравнявшись с ним сержант, подавая билет.

— Ага, Варэник! — злорадно передразнив его украинский акцент, кивнул ефрейтор и обратился к солдату со списком: — Коля, пометь-ка этого щегла. Я с ним разберусь на пересылке.

Теперь в строю, по пути на пересылочный пункт, глядя на маячивший впереди затылок Вареника, Вовку терзала совесть: из-за его озорства попадет Гришке ни за что.

Прибывших разместили в каких-то «модулях», тех самых одноэтажных строениях, что нарисовались за откинувшейся аппарелью.

— Что ли, по-афгански барак модулем называется? — прикидывается дурачком Вовка, устраиваясь в столовой рядом с молчаливым и обиженным Григорием. Ержан популярно растолковывал, что такое модуль, но Вовку больше бы устроило хоть ругательство, но от Вареника. А тот молчал.

Как быстро здесь темнеет! Входили в столовую засветло, а вышли в кромешную темь. Оказалось, у всех кончилось курево, и тут Вовке представился случай растопить лед между ним и Гришкой. Он, как фокусник, откуда-то из-под воротника извлек сложенную в маленький треугольник десятку, провезенную из Тугулыма, через все таможенные досмотры сюда, в Афган. Ему показалось в темноте, что подобрели глаза Вареника, хоть он ничего и не сказал. Все трое вошли в ярко освещенный магазин военторга.

От импортного изобилия, красочности упаковок разбежались глаза, захватило дух. Губин, протянув продавцу купеческим жестом десятку, небрежно бросил:

— Сигарет, печенья и три сока! Сдачи не надо!

— Че ты мне суешь? — оскорбилась ярко накрашенная продавщица, отшвырнув губинскую десятку, и тут же заулыбалась вошедшему красавцу десантнику, одетому как на парад: огромный белый аксельбант, орден Красной Звезды, лихо заломленный берет.

Все трое застыли, словно по команде «смирно!». Это был тот, кем каждый из них в мечтах рисовал себя, возвращающегося из Афгана к своим: целешенек-здоровешенек, отутюженный, без пылиночки, с неотразимой улыбочкой, с чуть нахальным прищуром. Десантник быстро стал обрастать пакетами под щебет продавщицы.

— Подержи-ка, — сунул он один пакет Губину, другой Ержану, рассчитался какими-то не такими деньгами и весело предложил, как давно знакомым:

— За мной, юноши! Со мной не пропадете!

В полумраке казармы между двухъярусными армейскими койками под тусклой лампочкой десантник поставил два табурета и велел Ержану «стол соображать».

— Юрик, Биджо! Где вы?

— Сейчас, Миша, — откликнулся голос из темной глубины казармы.

— Надо же к столу одеться, — с грузинским акцентом добавил другой голос. — Я вижу, ты гостей пригласил.

— Я их в «чипке» встретил, — начал объяснять десантник, которого, оказывается, Мишей зовут. — Смотрю за советскую десятку сигареты покупают… — И пошел туда, в темноту, на голос.

— Правильно пригласил, — послышался голос грузина.

— Помнишь, как два года назад сами тут шарашились? А то еще фраера клюнут на новичков.

— Кажется, уже клюнули… — сказал другой голос.

В это время хлопнула входная дверь и послышался торопливый топот нескольких пар ног. К Вовкиному ужасу, вскоре на свет появилась ненавистная физиономия того ефрейтора с двумя солдатами справа и слева со взятыми на изготовку для драки ремнями.

— Видали таких салажат?! — зарычал толстый ефрейтор. — Не успели глаза продрать на новом месте, уже пьянку устраивают! Иди-ка сюда! — схватил он за гимнастерку Вареника. — Нюх потерял? Так я тебя научу, как со старшим разговаривать.

Гриша схватил руку ефрейтора и с силой оторвал ее от себя.

— Не чипай!

— Ах вот ты как! — осатанел тот, и его дружки как по команде вскинули ремни, а Вовка и Ержан схватили с табуреток бутылки с соком.

Но тут раздался насмешливо спокойный голос подошедшего Миши.

— Послушай, детка, тебе не кажется, что твое место — у параши? — И трое рослых десантников встали рядом с маленьким Вовкой, державшим бутылку у живота, как автомат.

— Это ты мне? — без прежнего запала спросил ефрейтор.

— Тэбе, тэбе! — подтвердил Биджо. В один молниеносный прыжок он с другим десантником, которого Миша назвал Юриком, схватили двух солдат, не успевших застегнуть ремни, и смачными пинками спустили с крыльца. Те вылетели без малейших признаков недовольства. А удаляющийся топот красноречиво говорил, что на дружка-ефрейтора им наплевать.

Тем более что в этот момент — после Мишкиного удара в грудь — он перелетел через табуретки и упал ногами вверх, уперевшись спиной в солдатскую тумбочку. Вернувшийся Юра помог ему встать на ноги и хотел уже тем же путем направить его снова к Мише, но тот остановил:

— Подожди! Дай поговорить с человеком.

— Разве это чэловэк? — процедил сквозь зубы Биджо, брезгливо двумя пальцами поднимая с пола кепку ефрейтора и бросая ее в помойное ведро.

— Послушай, крыса пересыльная, я ведь тебя в прошлый раз предупреждал, чтобы перед новичками не выпендривался. Или не понял? Или забыл? Вспомни-ка, полгода назад я в отпуск ездил… Короче: проси прощения у пацанов и отваливай! Иначе узнаешь, за что меня духи не любят. Ну?

Ефрейтор что-то пробормотал, просовываясь между койкой и Юрой к выходу.

— И остальным пересыльщикам передай: в Афгане нет салаг и стариков. Сюда прилетают все равными… А вот улетают неодинаково, — добавил он тихо после паузы, когда ефрейтор уже выветрился, а Ержан и Юра подбирали коробки, бутылки и целлофановые пакеты.

— Не дрейфь, пацаны! Все будет нормально, — наконец улыбнулся Миша и обнял за плечи Вареника и Вовку, едва успевавших хоть что-то уловить из свалившихся на голову событий новой «афганской» жизни. Миша с трудом вынул из оцепеневших Вовкиных рук бутылку сока и, скрутив ей головку, жадно опорожнил через горлышко.

— Ну вот, теперь все готово, — доложил Юра, поднимая последний пакет. — Давай, Биджо!

В руках у Биджо оказался кейс с шифром. Несколько ловких движений — и уже снова нет кейса, а в руках — извлеченная из него бутылка «Столичной».

Новичков поразила серьезная ответственность, даже торжественность на лицах десантников, пока Биджо изящными движениями и безошибочно ровно разливал водку по десяти кружкам.

В таких случаях обычно шутят, шумят, торопят. «Как бы Губин опять не выступил», — с тревогой подумал Вареник, но Вовка смотрел серьезно. Ержан начал было отказываться: «Я не пью», но Юра, протянувший ему кружку, казалось, даже не услышал этих слов. Ержан взял посудину и хотел поставить ее снова на табурет, где оставались еще четыре наполненные кружки, и вдруг отдернул руку, пронзенный догадкой, чьи это кружки: «Как же твоя будет стоять рядом с теми?» И он молча, как и все, выпил.

— Семеро нас было из одного призыва, — нарушил молчание ради новичков Миша. — Домой едем трое. Такие вот дела…

— Какие парни были! — отвернулся от света Юра и бросил окурок в урну.

— Таких уже не будет, — вздохнул Биджо.

У Вовки до боли сами собой сжались кулаки. Ержан уткнулся подбородком в грудь. Гриша засопел прерывистыми всхлипами. Биджо, как фокусник, извлек из темноты гитару и словно для себя, ни для кого, стал хриплым голосом петь-декламировать:

Прости, мой друг,

Что ты погиб,

А я всего лишь ранен

В горах Афгана…

Потом они сидели обнявшись, пели про миллион алых роз и про короля, который не может жениться по любви, а думали каждый о своем: завтра Миша, Биджо и Юра будут там, где нет войны, где спокойные лица и дразнящий смех девушек, где родные пейзажи, где могучая Родина. А Гриша, Ержан и Вовка, опьяневшие не столько от выпитого, сколько от внимания и дружбы таких замечательных «стариков», заменят их здесь.

* * *

В Джелалабаде солнце казалось еще жарче и ярче. От него не спасала и жидкая тень эвкалиптов, под которыми вповалку лежала первая разведывательная рота, ожидая построения. Новички все еще не привыкли к необычному афганскому обмундированию: разморенные жарой, лениво перебрасывались шуточками то по поводу гусиного клюва кепки, то «морской души» тельняшки.

Губин ворчливо и неуемно мостился между Ержаном и Григорием, выбрасывая из-под себя то камешки, то комочки, и, наконец, устроился удобно: головой на животе Ержана, а ногами на варениковском вещмешке. «Пусть лежит, — подумали друзья, — лишь бы угомонился». Но Вовка, изнывая от жары и обливаясь потом, недолго молчал.

— Ержан, а, Ержан, — приподняв с лица козырек, позвал он, — у тебя невеста есть?

— Есть.

— Красивая?

— Мне нравится.

— А зовут как?

— Карлыгаш.

— Это что, Клара, что ли?

— Ласточка по-русски.

— Красиво! Учится, работает?

— И работает, и учится. Работает в детском саду, а учится в институте.

— Покажи фото.

— А тебе зачем?

— Чого причепився к людыне? — пробурчал Вареник, и Вовка ненадолго затих. Он мысленно представлял Карлыгаш, у которой крыльями ласточки, должно быть, разлетаются брови. Но под бровями неизвестной красавицы то и дело появлялись рыжие глаза Соньки Прокушевой и ее вечно насмешливый веснушчатый нос… «Написать ей, что ли?» — шевельнулась мысль в его растопившемся от жары мозгу, но он тут же выбросил эту «неудобную» мысль, словно мешающий спокойно отдыхать камешек. «Много захотела! Пусть покусает потом локоток, когда он вернется в Тугулым в лихо заломленном берете, с Мишиным прищуром глаз, «в которых будет лишь вниманье, но ни смущенья, ни тепла…»

— Ержан, а, Ержан… А сколько у вас детей будет? — снова начал Губин, но тут же схлопотал по кумполу туго скрученной газетой.

— Не понимаю, — раздраженно сказал Вареник, снова разворачивая «Фрунзенец». — Война иде, а газеты — про учебные стрельбы. «Метко стрелял на полигоне рядовой Давлетшин. Лучше всех на танке проехал Михаил Пасюк…» А про Афган где?

Губин не мог пропустить такую возможность блеснуть эрудицией и посрамить невежду.

— А це, Гришенька, не для средних умов понимание! То больша-а-ая политика!

— Становись! — раздалась команда, и разомлевшие солдаты нехотя потянулись на солнцепек. Рослый капитан Шпагин, командир первой разведроты, велел новичкам построиться лицом к батальону и неторопливо зачитал фамилии, определяя, кого в какой взвод.

«Сам в тени стоит, а нас…» — вяло позавидовал ему Вовка.

На Варенике капитан запнулся, внимательно, с усмешкой посмотрел на обладателя вкусной фамилии. Гриша подтянул свой иногда нависавший над поясом живот и беспокойно оглянулся на своих друзей: а вдруг их разведут в разные взводы? Капитан чуть больше, чем других, оглядел его с ног до головы, видно, остался доволен бравым видом сержанта и крикнул на левый фланг:

— Маслов, забирай себе!

— Маслов, Маслов… — одновременно пронеслось у всех троих. — Ну да! Мишка-десантник, прощаясь, наказывал: «Проситесь к Пашке Маслову. Он из вас рейнджеров сделает, он вас научит свободу любить».

Гриша еще не успел стать в строй третьего взвода, как у Вовки вырвалось:

— Товарищ капитан, разрешите мне и Сарбаеву в этот же взвод.

— В чем дело? Кто такие? — с напускной суровостью спросил добродушный капитан.

— Друзья мы. Хотим вместе служить, — уже испуганно, заискивающе ответил Губин.

— Детский сад! — хмыкнул командир и снова склонился над блокнотом. Вареник уже отчеканил по камням строевым и по всем правилам устава развернулся в строю, а капитан все еще не выкликал следующего. Потом оторвался от блокнота, посмотрел на Губина и, направив на него шариковую ручку, велел выйти из строя.

— Фамилия?

— Рядовой Губин, товарищ капитан, — как-то неуверенно ответил Вовка, пока не угадывая намерений ротного.

— А кто твой друг, рядовой Губин?

Вовка еще не успел открыть рта, как Ержан пулей выскочил из строя, встал рядом с Губиным и откозырял:

— Рядовой Сарбаев, товарищ капитан.

Одинаково умоляюще смотрели на Шпагина пара голубых и пара черных глаз, уж так им хотелось быть рядом друг с другом, что капитан повеселел, повернулся к Маслову и, комично разведя руки, сказал совсем не по-командирски:

— Придется брать, Паша, ничего не поделаешь.

— Да уж пополненьице! — польщенный Маслов подыграл ротному, улыбаясь одними усами. — Этот Вареник, а те кто — Пряник с Барсуком, что ли?

Разведка покатилась со смеху, тем самым закрепляя за этими новичками прозвища и сразу делая их известными всему разведбату. Но друзья все равно весело отшлепали строевым на левый фланг и вытянулись перед Масловым.

Гриша сначала мучительно подумал про Губина: «Это тебе за «большую политику», — но потом вступился за друзей и сказал командиру взвода:

— Хорошие хлопцы, товарищ сержант.

— Отставить разговорчики! Стать в строй! — посуровел Маслов, и Губин не решился ввернуть ему уже заготовленную фразу: «Вам передает привет мой кореш Миша».

* * *

«Джелалабад… Первая разведывательная рота. Третий взвод… Вот где я теперь, дорогая Карлыгаш. Здесь все не так, как у нас. В Алма-Ате. Женщины закрываются чадрой, мужчины — в чалме. По улицам пыль поднимают «Тойоты». И дуканы, дуканы, дуканы… Вот сейчас лежу в палатке. Духота, темнота. Здесь, говорят, идут бои, но пока слышна только иногда отдаленная стрельба, как на полигоне. Здесь уже можно ожидать удара в любую минуту. Даже вот сейчас. И брезентовый низкий потолок — плохая защита. Нет, об этом я тебе писать не буду», — так мысленно сочинял письмо Ержан. Как всегда, перед сном. Как всегда, Карлыгаш.

А уснул — и вдруг очутился в гостях у деда Амантая. Дед еще живой, а Ержан еще маленький, и дед учит его сидеть на коне. Мать беспокоится, протягивает руки, чтобы поймать, если он будет падать, а отец смеется, отталкивает мать от коня, говорит, что Ержан джигитом становится. Ему хочется показать маме, какой он уже джигит, понукает коня, а тот ни с места. Какой стыд! Как обидно! А Карлыгаш выглянула из юрты и смеется над ним… Даже во рту пересохло от такого позора.

Ержан проснулся. Мучила жажда. Нашарил фляжку, но она оказалась пуста. Вспомнив, где бачок с кипяченой водой, Ержан выполз из палатки.

Такой же месяц, такие же низкие яркие звезды, как над Алма-Атой. И так же весь этот мерцающий искорками черный небесный свод подпирается такими же черными горами, которые угадываются ниже слабо отсвечивающей изломанной линии каменистых вершин. Только здесь между пиками то и дело протягиваются красные строчки трассеров, которые, ударяясь о преграды, разлетаются в разные стороны, или вдруг зарницей вспыхнет и погаснет какой-нибудь утес.

Отдаленным громом через временной интервал донесется уханье орудия, протарахтит пулемет.

— Кто там стреляет? — спросил Ержан случившегося у бачка парня в трусах и с полотенцем на шее.

— Застава в горах, за рекой, — зевнул солдат.

— А почему мы им не помогаем?

— Новичок, что ли? Они же так просто палят. «Пристрелка местности» называется.

Только Ержан приложился к горлышку фляжки, как захлебнулся и даже присел от неожиданного грохота где-то рядом. Слева, из камышей, одна за другой с диким воем уходили в небо ракеты, унося с собой в звездное небо огненные хвосты.

«Как же тут заснешь?» — подумал Ержан уже в палатке, затыкая подушкой уши. «Айналайн», — послышалось ему ласковое не то материнское, не то еще чье-то.

Шел седьмой год необъявленной войны.

Боевое крещение

Накануне первого выхода в засаду разведроту уложили спать пораньше. Вовка Губин начал было шебутиться, когда в неурочное время дали команду «Отбой!», но узнав, почему и зачем, быстренько присмирел и натянул на голову одеяло. Гриша Вареник, наоборот, укладывался медленно, ворочался, все что-нибудь мешало. Только Ержан, казалось, быстро уснул — лежал не шелохнувшись, как бы и не дыша. Завтра может быть первый бой…

Трое друзей вскочили первыми по команде и в неярком дежурном освещении помогали другим разбирать оружие, приборы ночного видения, надевать нагрудники с боеприпасами и пиротехникой. Минут через десять они были уже со всеми на броне, тревожно озираясь на выступающие из темноты деревья, дувалы, камни.

Фары боевых машин тусклым светом, словно посохом, нащупывали полуслепой колонне дорогу, и Гриша Вареник, хотя и оказался на головной машине, все никак не мог определить хотя бы направление их движения, пока под гусеницами не загрохотал мост.

«Ага, значит, через реку Кабул, — и перед глазами вырисовалась карта района. — Если сейчас, за мостом, колонна повернет вдоль берега направо, значит, едем в ту самую Каму, о которой у бывалых разведчиков разговоров на тысячу и одну ночь». Он хотел спросить у кого-нибудь, правильно ли он догадался, но «бывалые» кемарили на броне, да и не перекричать бы, наверное, грохот моторов и моста. «Сам должен уметь ориентироваться, — строго пристыдил себя Вареник. — Рассчитывай, едем уже полтора часа. Хотя при такой скорости… А какая скорость?» Так он ничего и не рассчитал, потому что за мостом колонна действительно резко повернула направо, и вдруг все погасло и заглохло.

В темноте и тишине, разговаривая вполголоса, двигаясь по-кошачьи, разведвзводы бесшумно разошлись в разные стороны по своим «задачам».

Взвод сержанта Маслова продирался через разрушенные глиняные строения, перепрыгивая через арыки, спускался в ложбинки, чтобы снова продираться через кустарники, опять перелезать через дувалы… А еще надо помнить инструктаж: попадать следом в след предыдущего разведчика. «Умеют же у нас «инструктировать»! — усмехнулся про себя Вовка. — Тут ноги своей не видно, не то что следа предыдущего», — и сразу же был наказан за «непочтение» к военному приказу: не разглядел арык и ухнул вниз, громким лязгом автомата о камень извещая окрестных душманов: остерегитесь, идет советский разведчик Губин! Группа замерла. Вернувшийся замкомвзвода молча помог Губину встать, всмотрелся в темноте в его лицо, отошел на полшага и довольно увесисто кулаком по голове придал ему устойчивости на обе ноги. «Еще раз зашумишь — вылетишь из разведки», — злым шепотом пообещал оказавшийся здесь же Маслов.

Присев у ног Губина, тем самым показав, что про это хватит, командир взвода вынул упакованную в целлофан карту и стал подсвечивать ее миниатюрным китайским фонариком. Вокруг командира склонилось несколько голов, из тех, «бывалых», остальные воспользовались привалом. Один Губин продолжал стоять изваянием, со слабой подсветкой снизу: видимо, поставил его на ноги замкомвзвода, да и карта Маслова лежит на его горных ботинках. А как мишень на фоне ночного неба — хорош! И вдруг — бац-бац! — по загривку апельсин, второй в грудь, третий — по плечу. Оказалось, что их привал — под апельсиновыми деревьями с перезревшим уже богатым урожаем.

— Кончай ты его воспитывать! — услышал Губин голос сзади. — Расплачется еще, маму звать начнет. Давай лучше соку надавим во фляжки.

Хозяйственная идея кого-то из «дедов» быстро овладела массами. И весь взвод разумно совмещал приятное с полезным. Все быстро навитаминились «от пуза» и впрок, за исключением Вовки, который не мог даже наклониться за теми апельсинами, которые попали в него.

Невдалеке он узнал шепот Ержана и Григория:

— А почему в нашем взводе нет офицера?

— Хлопцы кажуть, погиб взводный за неделю до нас. А ты не трухай, Ержан, наш сержант Маслов дюже капитальный.

— Да я ничего. Это вон Вовка дрожит… — И оба рассмеялись. «Ну я вам посмеюсь!» — бессильно пообещал Вовка, и в это время Маслов поднялся, укладывая карту снова в нагрудник. Разведчики тоже все встали. Притихли. Маслов объяснил, что они уже почти пришли к месту засады. Вот эта тропа и есть та, по которой перед рассветом проходят душманы. Скоро она будет огибать огромный дувал. Вот со всех четырех сторон мы его и будем сторожить.

Там, где тропа с гор выходила на дувал, Маслов остался сам с Вареником. Справа, вдоль дувала расположился остальной взвод, а Вовка и Ержан оказались на самом краю правого фланга, внизу, у реки.

Разведчики заняли посты, бесшумно сняли с себя оружие, снаряжение и приникли к окошкам и башенкам дувала каждый в своем секторе обзора.

Ночь безлунная, тьма кромешная. Был как раз тот «самый жуткий час», когда зайцы на поляне косили трын-траву. Но это где-то там, далеко на севере, в Тугулыме. Может быть, и под Полтавой, может, и под Алма-Атой. А тут только звон цикад да загадочные крики ночных птиц. Не встанешь и не пропоешь бесшабашно: «А нам все равно!»

Какой бы ни был этот «жуткий час», но он проходит. Маслов изредка включает рацию и докладывает ротному, что пока — будет потом рассказывать Гриша, — «як хтойсь мэнэ пид ребро пырнув: десь близко е духи».

Он не отводил ночного бинокля от дальнего поворота тропы, где вот-вот, как ему подсказывала интуиция, они должны были появиться. Наворожил! В зеленое мерцающее поле прибора, озираясь и замирая, вошли двое вооруженных людей. Обернувшись назад, махнули рукой.

— Паша, духи! — громким шепотом, но спокойно и деловито сообщил новость Гриша. Маслов уже видел выходящих на поляну перед дувалом человек десять в колонну по одному. Среди них бросался в глаза один, весь в белом, со связанными за спиной руками.

— Держись, Вареник, держись браток! Только сильно не высовывайся! — И, выдернув чеку, Паша швырнул на поляну гранату.

Вместе со взрывом в глиняные стены со свистом и шипом впились осколки, темнота огласилась криками, началась ответная стрельба.

Подсоединяя очередной магазин, Вареник вдруг поймал себя на том, что он без устали лупит по одному месту в темноте — по тому, где только что в зеленых кругах ночного бинокля крались враги. «Их же там уже нет! — какая простая, но «дорогая» истина. — Паша Маслов вон через ночной прицел, а я…»

До этой мысли Григорий не может вспомнить первые мгновения боя. Дышал ли он вообще? Потому что только теперь, когда перевел дух, обнаружились ватные ноги и нехватка воздуха в легких. Одно может сказать о себе уверенно: не струсил. Ну, а если уж совсем откровенно, то испугался. И боялся, как бы не замолк автомат. Сколько же времени прошло, если он расстрелял почти все магазины? Потом, много раз вспоминая эти первые мгновения первого боя, он признается самому себе: в этот момент жила в нем только одна мысль, одно желание — чтобы не умолкал автомат. Пока автомат работает, его не убьют, не ранят…

А бой становился совсем другим. Душманы вели странный огонь: одиночными частыми выстрелами, но прицельно. Видимо, они хорошо знали местность и ориентировались в темноте. В проеме окна то и дело посвистывали пули, не давая высунуться и приглядеться. «Мы что, одни ведем бой? Где же остальные наши?» — недоумевал Гриша, присоединяя к автомату последний снаряженный магазин, и вдруг увидел: справа от них по деревьям, за которые отступили уцелевшие душманы, ударили дружные строчки трассеров. Духи ответили гранатометом. Слепящим ярко-алым шаром граната ударила в соседний дувал, окутав их клубами афганской глиняной пыли. Маслов засек гранатометчика, но у него тоже кончился магазин. «Скорее!» — крикнул он Варенику, а у того тоже последний снаряженный. А тут еще от пыли в носу засвербило, глаза к небу повело.

— Да скорее же! — Маслов не сводил глаз с точки в пространстве, откуда следующий выстрел уже не в глаза — душу на небо отправит. Вареник отсоединил магазин и вложил в протянутую Пашину руку. Теперь уже сам Гриша трясся в нетерпении: отчего медлит Паша, долго смотрит в ночной прицел. Наконец его автомат затрясся в длинной очереди почти одновременно со вспышкой гранатомета, и вторая граната с грохотом пронеслась в сторону… Успел.

— Готов, сволочь, — устало опустился Маслов на глиняный пол. И наступила тишина. Гриша опасливо посмотрел на запыленное лицо Маслова. Сейчас он откроет глаза, сурово посмотрит на него и врежет за расстрелянные попусту магазины. А Маслов, хотя действительно после двух глубоких вздохов открыл глаза, но посмотрел на Гришу, улыбнулся, подмигнул и пропел, доставая сигарету:

— Я научу их свободу любить!

Гриша вдруг сообразил, что Маслов-то тоже ведь расстрелял все магазины, значит, и ему было страшно! Значит, не такой уж последний солдат Вареник!

Осела пыль, и стало заметно, что рассвет приблизился. Уже без ночного бинокля можно было различить на том месте чернеющие трупы и того, в белых одеждах, среди них.

К лежащим на тропе с разных сторон устало и как бы через силу шли наши разведчики, ставя оружие на предохранители, отирая кепками взмокшие лбы и шеи, все еще, хотя уже без прежнего пыла, матеря духов. С лучами солнца стало ясно, что опасность миновала, а ушедших душманов не догнать, третий взвод расположился отдыхать. Разожгли костры, грели чай в найденных в дувалах чайниках, открывали консервы, умывались из арыков, ждали бронегруппу.

За завтраком Маслов вдруг неожиданно хлопнул Вареника по плечу и громко, чтобы все слышали, сказал:

— А молодежь-то у нас ничего! Можно в разведку брать.

Ержан и Вовка чувствовали себя обойденными на пиру: к их позициям душманы даже не приблизились. Им оставалось только с учащенным сердцебиением слушать треск и грохот боя в отдалении. Но сейчас они с восхищением смотрели на своего друга Гришу и тоже чувствовали себя именинниками. К тому же Вовка понял, что командир окончательно простил ему ночной конфуз. Хотелось скорее тут же, по-губински, что-нибудь придумать такое-этакое, заковыристое, а родилось только неуклюжее:

— Если хочешь пулю в зад, поезжай в Джелалабад!

Но он, кажется, достиг своего. Все весело смеялись, и Маслов тоже. А из-за дувалов уже послышался отдаленный гул бронегруппы.

Каир-Хан

— Это наша земля и мы не отдадим ее чужакам! — гневно, нервными взрывами вскрикивал Каир-Хан, потрясая крепко сжатым кулаком, из которого меж пальцев брызгал песок, перед опущенными головами командиров боевых групп. — А вы? Вместо того, чтобы наводить ужас на шурави, трусливо бегаете от них, как зайцы. Бросаете своих погибших братьев! Позорите наш уезд перед всеми моджахедами!

Лицо главаря душманов, изуродованное год назад осколком советской бомбы и мокрое от пота, было страшным, но еще страшнее были слова, а еще страшнее — то, что могло последовать за ними.

— Как же ты мог, Исмар, как же ты мог?! — не успокаивался Каир-Хан. — Ведь твой отец, уважаемый всеми Насруддин, два года назад остался под развалинами родового дувала вместе с половиной твоих братьев и сестер, а его уцелевший сын показывает спину тем, кто сделал его сиротой! Позор! Если собираетесь так же воевать и дальше, — обернулся он к остальным, — то лучше наденьте чадру и идите чистить котлы! Заготавливать на зиму кизяк! А жен своих пришлите сюда. С оружием! С ними я пойду бить неверных.

— Отец! Отец, прости нас! — взмолились афганцы, пряча в ладони горящие от стыда лица. Юный Исмар в безумной ярости катался по земле, до крови кусая кулаки.

— Я отомщу им за отца! Я отомщу им за всех! Я их головы на колья вокруг твоего дувала насажу!.. Я им все кишки…

— Хватит! — оборвал его вождь, внезапно перейдя с крика на усталый хрип. Шрам над левой бровью опустился и погасил адский огонь страшного изуродованного глаза. — Слова — товар дешевый, делом докажешь, чего они стоят. Сегодня же ночью с остатками отряда пойдешь прямо в Шамархейль, в самое логово врагов. Там и дашь волю своим чувствам, а мне обязательно приведешь одного-двух пленных для обмена на наших людей. И тогда я, может быть, прощу тебя. Мохаммад-Голь прикроет тебя при отходе.

— Да, господин! — с поклоном отозвался крайний из стоящих командиров, в огромной серо-зеленой чалме.

Каир-Хан тяжело отдышался и, оттолкнув Исмара, пытавшегося поймать и поцеловать его руку, продолжал нервно прохаживаться с заложенными за спину руками вдоль шеренги подчиненных. Высоко в небе прокатился отдаленный рокот звена штурмовиков… Главарь, прищурившись здоровым правым глазом, проводил взглядом едва заметные в голубой выси крохотные точки самолетов и с ненавистью прошипел:

— В Кунар пошли… Сегодня уже в третий раз… Видно, Абдулхака не дает покоя их гарнизонам. Вот вам пример, каким надо быть воину! — ткнул он пальцем в сторону Асадабада.

После короткой молитвы за успешный рейд Каир-Хан отпустил командиров отдыхать и готовиться к выступлению, как только стемнеет.

С самого подъема вся часть гудела, как растревоженный улей. Артиллерия лупила куда-то за аэродром. Офицеров то срочно собирали в штаб, то заставляли строить свои подразделения, каждый раз проверяя, все ли на месте, по спискам вечерней поверки. Солдаты ворчливо материли эти бесконечные построения, где только пересчитывают, а ничего не говорят. На площадке у камышей, подняв кучу пыли, сел вертолет, откуда вышло несколько солидных людей в камуфляже. Вся группа направилась в сторону штаба.

— Кто это? — спросил Губин у Маслова.

— Должно быть, генералы из штаба армии, — не оборачиваясь, ответил сержант и после команды «Разойдись», побежал вслед за ротным в сторону модулей. Разведчики присели в затянутой масксетью беседке перекурить. Веселая была эта беседа, клуб анекдотов, Губин здесь всегда был, как на эстраде. И сейчас, еще не успев прикурить, он начал свои байки.

— В энской части, рассказывают, вот так же однажды наехало начальство во главе с генералом. Комбат дрожит, ротные бегают, лейтенанты суетятся. А никто не знает что к чему. Наконец генерал говорит: «Жалоба к нам пришла от рядового Сарбаева, — Губин увернулся от подзатыльника Ержана и продолжал: — Плохо, мол, вы солдат кормите. Мясо, жиры сплавляете налево, а бойцам — жидкую похлебку». — «Никак нет! — отвечает полковник. — Можете проверить». А сам кулак из-за спины показывает своему заму по тылу. Тот — быстро в столовую. Ведут, значит, туда генерала со свитой. «Давайте мне, — говорит генерал, — только то, что солдат кушает». Подают ему целую курицу. «Очки втираете!» — кричит генерал и идет к окну раздачи. Смотрит, а там повар огромным черпаком орудует. Как зачерпнет, так и курица! Вправду, значит, каждому солдату по курице. Ладно, мол. Не прав, значит, рядовой Сарбаев. (Вовка заблаговременно принял меры защиты, но Ержан на сей раз на выпад не среагировал). Съел курицу генерал, уехал. Полковник заму по тылу втык делает: чем, мол, теперь будем рассчитываться за тех куриц? А зам по тылу отвечает: «Я всего три курицы купил. Одна генералу, другая вам, а третью к черпаку привязал…»

Не до всех сразу, но постепенно доходил Вовкин юмор, и смех в беседке шел на подъем, когда вернулся Маслов.

— Паш, ну че там? А, Паша?..

— Да плохо! Ночью духи восьмую заставу вырезали. В Шамархейле, — зло сплюнул замкомвзвода.

Словно лютый мороз сковал изнывающих от жары разведчиков. Вареник скрипнул зубами: ему почудилось, что они смерзлись. Лица солдат еще мгновение назад такие разухабисто веселые, заразительно смеявшиеся, вдруг сделались угрюмыми и злобными. Продолжая смотреть на Вовку Губина, все вспомнили, как он здесь же, в беседке, на перекурах измывался над той самой восьмой заставой: блатяки, от духов далеко, служба — не бей лежачего, советников наших охранять, лафа, одним словом, расслабуха, кайф…

— Восемь трупов, — после паузы добавил в тишине Маслов. — Двух наших нет. Наверное, увели. И оружие все унесли.

Дотлевали в пальцах забытые сигареты. Все представили жуткую картину, как ночью подкравшиеся духи «пришивают» дремлющего часового и крошат спящих. Оцепенение сменялось сопением, покашливанием и, наконец, лопнуло яростными криками всех разом.

— Кто-то навел!

— Из соседнего кишлака!

— У этих гадов везде свои!

— Перебить всех!

— Артиллерией перепахать кишлак!

— Заминировать каждый метр!

— И пленных не брать!

Прервал этот сплошной рев прибежавший от командира посыльный.

— Всем готовиться к рейду! Выходим на рассвете, — задыхаясь, прокричал он, и разведчики тут же кинулись к ружпарку.

* * *

Ближе к вечеру под деревьями взвод сосредоточенно чистил оружие, снаряжал магазины и гранаты. Григорий цеплял к автомату подствольник. Вовка удивленно рассматривал непривычные еще ударно-контактные гранаты. А Ержан, протирая ветошью автомат, тихо, как бы сам с собой, разговаривал, но все прислушивались, потому что каждый думал о том же: «Седьмой год войны, а конца ей нет. То наши побьют духов, как мы в последней засаде, то они нас, как эти сегодня… Они мстят за своих, мы за своих. Убитых и искалеченных все больше. Значит, больше надо мстить? Счет все больше, клубок все туже».

— Сарбаев! — прервал его Маслов, может, и случайно, но многие поняли — намеренно, чтобы не разводил, мол, опасную «философию»…

— Я, товарищ сержант! — вскочил Ержан.

— Сбегай в парк, найди стармеха, передай: свежей воды пусть в бурдюки наберет, соляркой дозаправится. Особо передай: побольше ящиков со снарядами к броне пусть прикрутит. Скажи, к старым знакомым пойдем, в Кандибаг. Он знает. — И переглянулся, улыбнувшись, со «стариками». Но и новичкам показалось, что они тоже давно знают этих «старых знакомых».

* * *

Танки били по кишлаку Кандибаг в упор сверху вниз, с высоты окрестных холмов, и там, в долине, змейкой уползавшей в горы, среди пыльных грибов разрывов, таких нелепых на фоне изумрудной зелени, виднелись лабиринты дувалов с проломленными стенами и разрушенные башни, четко обрисованные склонившимся к вечеру солнцем.

Бой шел с рассвета, кишлак напоминал котел с кипящим серо-зеленым варевом, в котором не должно было остаться уже ничего живого. Но люди Каир-Хана продолжали держаться, отбивая малейшие попытки шурави приблизиться.

Рассыпавшись между техникой, разведчики вычисляли среди зелени защитников Кандибага и лупили короткими очередями в ответ на их одиночное тявканье.

С гулкими хлопками иногда оттуда, из котла, вылетали кумулятивные гранаты и разрывались на лбах бронированных машин. Вошло в поговорку, что «джелалабадская броня не боится гранатометов», и, похоже, с показным форсом танкисты выставляли свои машины вот так открыто, а не прятали их за холмами.

Капитан Шпагин, руководивший боем, видя бесперспективность дальнейшего обстрела, вылез из командирской БМП через задний десантный люк и, пригибаясь, подбежал к Маслову:

— Что, сержант, слабо проскочить до дувалов?

— Да как же тут проскочешь? Башку не высунуть, — хмуро ответил Паша, снаряжая подствольный гранатомет, но уже понял, что ротный не ехидничать к нему подкатился, что это приказ.

— А ты подумай, Маслов, для того тебе башка дадена, — хлопнул ротный его по плечу и, пригибаясь, побежал дальше.

Вовка Губин, слышавший разговор командиров, почувствовал себя причастным к той силе, которая направляет весь этот поток огня, которая вот уже много часов отупело молотила одно и то же, но не было никакого продвижения. И словно в поисках этого нового поворота он на секунду выглянул в сторону кишлака. Пули фонтанчиками взбили песок у самого его носа. Побелев, Вовка со страху скатился вниз, к пирамиде ящиков.

— Что, не нравится? — спросил Паша. — Слава богу, из минометов не работают, а то бы хана.

— Паша, а что в этих ящиках мы привезли? Чего их не трогаем?

— Да дымовые шашки, — ответил сержант и уставился на Вовку в размышлении. Несколько секунд они глядели друг другу в глаза, обдумывая один и тот же план.

— Надо подумать, — заключил Маслов уже обдуманное решение, а Губин продолжил вслух то, о чем говорил глазами замкомвзвода:

— Арык глубокий, примерно по пояс. Наискосок к духам. Надымить и…

Маслов бросился догонять ротного.

Не прошло и получаса, как по команде Шпагина броня одновременно полыхнула новым огнем, а затем выстрелила всю дымовую систему до последней гранаты.

Едкий желто-серый дым пополз по полям, сливаясь в единую завесу.

— Зажигай шашки! — закричал Шпагин, метнув первый задымившийся барабан как можно дальше на гребень холма.

— Вперед, ребята! — И третий взвод по одному за Масловым ринулся сквозь дым к арыку.

Духи усилили огонь, но били по гребням холмов, не подозревая о «губинском» арыке, откуда грязные, как черти, выскакивали у самых дувалов разведчики и, не теряя ни секунды, влетали в лабиринт построек.

— Приготовить гранаты, пацаны! — вполголоса скомандовал Маслов и, призывно махнув рукой, швырнул «лимонку» за глиняную стену, откуда слышались автоматная стрельба и голоса душманов.

Не ожидавшие нападения с тыла, душманы в панике заметались по переулкам, отступая перед подошедшей вплотную к дувалам броней и разведкой Шпагина.

Ержан и Гриша бежали рядом, оглохнув от стрельбы, взрывов и истошных криков. Стреляли по выскакивающим душманам и наугад бросали гранаты за каждый подозрительный дувал. Задыхались от бега, падений и прыжков, но все происходящее воспринималось как в замедленной киносъемке.

Все время казалось, что кто-то врежет очередью сзади, поэтому постоянно оглядывались и в один момент замерли как в стоп-кадре — через дувал перепрыгнул красивый афганец в расшитой золотом тюбетейке, повел автоматом в их сторону, но выстрелов не было, с криком швырнул оружие и одним прыжком скрылся за следующим дувалом. Гриша и Ержан лупили уже по пустому проулку, куда из низкой двери выбросился парнишка в длинной серой одежде и тут же рухнул, изрешеченный их пулями. Раскрашенный цветными наклейками «АКС», не выпущенный из рук, зарылся в пыль.

— Вареник и вы двое! Оставайтесь здесь с ранеными, — приказал Маслов, и взвод покатился дальше, в глубь кишлака, туда, где он скрывался за поворотом горы. Разрывы гранат и стрельба становились все глуше.

Неумело и наспех перевязав раненых, Ержан и Гриша оставили около них Губина, а сами пристально осматривали местность, опасаясь нападения.

— Там кто-то есть! — резко обернулся Ержан, сняв автомат с предохранителя. Уже приготовился дать очередь по появившейся из-за угла цели, но оцепенел: перед глазами появилась причитающая старуха, держась за левое колено, наверное, задетое осколком; за ней тащилась девочка лет четырех в грязном зеленом платьице, с растрепанными волосами.

Не обращая внимания на шурави, она доковыляла до дувала, возле которого лежал парнишка, и завыла нечеловеческим голосом. Сорвав с головы платок и продолжая голосить, она подкошенно опустилась на землю и положила себе на колени пыльную, в черно-красных кровавых пятнах голову парнишки.

Вареник опустил автомат и отвернулся, Вовка насильно стал вливать в рот умирающему раненому воду из фляжки. Ержан не мог сдержать слез и, не пряча их, смотрел на старуху, которая, взглянув на шурави, вскинула руки и, что-то гневно прокричав, грозно и величественно указала пальцем на небо. «Будь ты проклята, война! Сколько из-за нее горя!» — страдал Ержан.

— Что нюни распустил?! — привстал другой раненый, солдат из первого взвода. — Забери автомат, а то ведь у них и бабы, и дети воюют.

Ержан тихо подошел к старухе и потянул за ремень изукрашенный автомат. Цепкие мертвые руки потянулись вместе с автоматом. Старуха, причитая, обхватила голову парнишки, как будто его хотели отобрать у нее. Девочка успела оторвать какую-то наклейку, и автомат, вырвавшись наконец из рук бывшего владельца, потащился по пыли за Ержаном.

Оттуда, куда укатилась волна боя, нарастал шум, словно волна, следуя своим извечным законам, возвращалась. Сначала появилась под конвоем группа пленных, хмурых, с обреченными взглядами моджахедов, потом страшная процессия с обезображенными трупами наших солдат с восьмой заставы. Гриша и Ержан впервые увидели то, что неохотно рассказывали «старики». Превращенные в черно-кровавые комки лица не так поражали, как взрезанные животы, набитые камнями. Обе группы в молчаливой поспешности проследовали мимо ребят с ранеными, мимо воющей афганки, которая не повернула даже головы в их сторону, продолжая глядеть остекленелыми, уже сухими глазами на потускневшее в пыли и дыму предвечернее солнце.

Вот наконец-то и их третий взвод.

— Отходим к броне. Маслов прикрывает! — услышали ребята голос ротного и, подхватив раненых, двинулись в сторону холмов.

— Молодежь, ко мне! — скомандовал Маслов, выхватив из группы пленных молодого афганца в золотой тюбетейке. Ержан с Вареником переглянулись: не померещилось ли им?

— Десь бачив я його, — пробурчал Гриша.

Убедившись, что ротный уже далеко, Маслов отвел афганца за угол и деловито предложил:

— Это каирхановский сынок. Пока никто не видит, можете пристрелить, как собаку. Валяйте, мужики!

Когда ты стреляешь туда, откуда стреляют в тебя, это твоя нормальная солдатская «работа». Когда на твоих глазах падает парнишка, изрешеченный твоими пулями, и над ним тут же голосит старуха, что-то тревожное царапает душу. И хотя, если бы ты не убил этого парнишку, мгновение спустя из его оклеенного этикетками автомата пули прошили бы тебя, все равно что-то протестует, винится, кается… Но когда тебе предлагают просто так нажать спусковой курок и лишить жизни этого молодого красивого парня в золотой тюбетейке, кто бы он ни был, но без оружия, со связанными за спиной руками?! Бунтует сама природа, парализуя твой ум, твою волю, делая вялыми и тяжелыми твои руки.

Поняв, о чем говорят, афганец вытянулся с побледневшим лицом и пылающими гневом и презрением глазами.

— Может, не надо, Паша! — начал было Ержан, но тот не дал ему договорить, вцепившись в маскхалат:

— Чего «не надо»? Чего «не надо»? Ты видел, что они сделали с нашими? Видел?! Стреляйте, гады, или я за себя не отвечаю! Я научу вас свободу любить! Стреляйте… вашу мать!

Почти одновременно сухо щелкнули три выстрела, и золотая тюбетейка сорвалась с головы рухнувшего моджахеда, покатилась к ногам Маслова, искрясь отблесками вечерней зари.

— Уходим! — пнул тюбетейку сержант и бросил окурок на труп. Уже слышны были крики приближающихся душманов.

* * *

Толпа моджахедов, собравшаяся у тела сына вождя, медленно расступилась, пропуская Каир-Хана, который с каменным лицом нагнулся над телом, аккуратно двумя пальцами снял с одежды еще тлеющий окурок и, не торопясь, пошел прочь. Немногие заметили, как его рука с хрустом в суставах сжала окурок и меж пальцев посыпались искры.

Знакомство с Олегом Зубовым

Каждый «Подъем!» Вовка Губин комментировал нелестными эпитетами в адрес тех, кто его выдумал.

— Бог создал отбой и тишину, а черт — подъем и старшину! — повторил он известный армейский афоризм, нехотя сбрасывая одеяло. И тут же засуетился, потому что уже началось построение.

— Рота, равняйсь! Смирно! Старший лейтенант Зубов! — голос капитана Шпагина сегодня был вроде несерьезный.

— Я! — послышалось на правом фланге.

— Выйти из строя!

— Есть! — И перед строем появилась рослая фигура, неспешно выполнила поворот кругом, как бы специально показывая всем сначала широкую спину, потом — не менее широкую грудь.

— Командиром третьего разведывательного взвода назначен старший лейтенант Зубов Олег Степанович. Прошу любить и жаловать! — тем же «несерьезным» голосом представил офицера Шпагин, не по уставу похлопывая его по плечу.

— Ну и верзила! Как его много! — хотел вполголоса, лишь для Ержана, сказать Губин, пытаясь из предпоследней шеренги получше рассмотреть нового командира, но получилось громко. — За таким весь взвод спрячется, как за БМП.

— Сначала мы тебя спрячем в посудомойку, — громко прошипел стоявший неподалеку Маслов. — Наряд вне очереди тебе, Губин, за разговорчики в строю! — И добавил, довольный: — А я как раз прикидывал, кого бы в наряд от нашего взвода засунуть.

Помрачневшему Губину уже неинтересен стал новый командир. Но долго молчать Вовке было невтерпеж.

— Товарищ сержант, — официальным шепотом, в тон Маслову, продолжал он. — Разрешите обратиться.

— Чего тебе?

— А нельзя ли вместе со мной поставить Григория Вареника и Ержана Сарбаева? Кру-у-упных специалистов… — И не закончил, потому что получил коленом ниже спины от Ержана, стоявшего за ним в последней шеренге.

— Это тебе от «специалиста»! — ответил Ержан обернувшемуся Губину, показывая ослепительные зубы.

— Что за шум там, в хвосте! — подал голос новенький взводный, только что занявший свое штатное место в строю.

— Не в хвосте, а на левом фланге! — пробубнил Губин, поправляя гимнастерку и грозя Ержану кулаком.

— Это кто там такой умный? — недовольно спросил Зубов Маслова.

— Рядовой Губин, товарищ старший лейтенант, — отрапортовал сержант и добавил, желая не обострять ситуацию: — Он у нас весельчак.

— Ну-ну, — загадочно заключил взводный. — Люблю весельчаков. Будет кому давать наряды вне очереди.

Вовка благоразумно решил воздержаться от дальнейших словопрений, но приговор свой произнес внутренним монологом: «Еще посмотрим, что за командир такой явился! Наряды раздавать каждый дурак сумеет. Бой покажет, кто от страха в галифе наложит. Тоже мне, прислали «специалиста» из Гамбурга!» — сверлил он презрительным взглядом широкую спину офицера.

Вечером следующего дня Вовка устало плелся после наряда в палатку, зажав под мышкой пачку сахара, буханку серого хлеба и две банки сгущенки. Начальник продсклада оказался человеком, не то что новый взводный, проникся к Вовке симпатией и даже наградил этими двумя банками за его «ударный труд» на кухне. «Сейчас мы с Гришей и Ержаном устроим кайф после отбоя», — предвкушал он скорое дружеское чаепитие, когда души их распахнутся друг другу, его болтовню никто не одернет, Гриша будет рассказывать «хохляцкие» анекдоты, а Ержан, может быть, снова споет песню про Карлыгаш, похожую на Соньку Прокушеву…

Вдруг почти у самой палатки его остановил тревожно знакомый голос:

— Товарищ солдат, подойдите ко мне!

— Кто? Я? — не видя никого, спросил Губин, прикидывая, как бы увильнуть от встречи. Он уже вспомнил, что это — голос взводного.

— Вы, вы, Губин, — голос стал до противного вежливым, и Вовка обреченно повернул в сторону едва различимой в темноте огромной фигуры: теперь не увильнешь, раз фамилию назвал.

— Это что за вид? — Голос налился командирским металлом.

«Началось!» — безнадежно загрустил Губин.

— Кто же так подходит к командиру? — издевался над ним Зубов.

— Так ведь я же с посудомойки, товарищ старший лейтенант! — попробовал оправдаться Вовка.

— Ну и что, товарищ солдат, что с посудомойки. Военнослужащий обязан всегда быть опрятно и по уставу одет. Даже если он ночью возвращается в палатку из уборной! Кругом! Извольте подойти по всей форме!

«Или дурак, или издевается», — пронеслось в голове у Губина, и в отблеске фонаря он заметил смеющиеся глаза обернувшегося на какой-то шум взводного. Очередной подход опять не устроил Зубова. С зубовным скрипом еще два раза пришлось Вовке шлепанцами поднимать пыль строевым шагом.

— А куда вы несете продукты? Недоедаете? Небось дембеля все съедают? — притворно сочувствовал взводный.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, дембеля не съедают, — Вовка решил прикинуться дурачком, пусть ребята поржут, они же слышат весь разговор. — Я эти продукты и для вас несу…

«Замолчал, мать твою так!» — перехватил инициативу у обескураженного взводного Губин.

— Мы с ребятами хотели вас пригласить на кружку чая. Прибытие ваше, так сказать, отметить.

«Видишь, какой я хороший, — подтекстом внушал взводному Губин. — А ты, дурак, хотел все испортить».

«А не такой уж дурак этот весельчак, — размышлял Зубов над неожиданным поворотом ситуации. — Совсем неплохо воспользоваться этим предложением для знакомства со взводом». Вслух сурово скомандовал:

— Ладно. Иди, солдат. Чтоб больше в строю не выпендривался, понял?

— Так точно, понял, товарищ старший лейтенант, — как на плакате вытянулся Губин.

— А на чай я скоро приду. Спасибо за приглашение.

В палатке ребята накинулись на Вовку:

— Ну ты даешь! С начальством чай распивать?

— Да вин же смеясь, не приде, — убежденно повторял Вареник.

— А вдруг придет?

После отбоя им не пришлось долго ждать. Старший лейтенант заполнил собой полпалатки, внеся невообразимо вкусный яблочный аромат. Каждому протянул по огромному красному круглому чуду.

— Наш алма-атинский апорт! — застонал в ностальгическом забытье Ержан, бережно принимая руками яблоко, словно полную пиалу.

— Так точно. Привез вам из Алма-Аты!

— Алма-Ата, Алма-Ата, не город, а сама мечта, — раскачиваясь, пропел с закрытыми глазами Ержан и бросился обнимать Зубова.

— Гриша, Вовка, вы чувствуете, как пахнет Алма-Ата?

Друзья его таким еще не видели. Всегда сдержанный, вежливый, вдруг он стал совсем другим: то нежно, как ребенка, целует яблоко, то снова порывисто обнимает Зубова.

Ни у кого не повернулся язык каким-нибудь неосторожным словом прервать этот душевный порыв Ержана.

Гриша Вареник, не стыдясь, вытирал глаза рукавом, а Вовка Губин, известно, слез не переносил, поэтому пробурчал в сторону:

— Подумаешь, апорт какой-то! Вот у нас кедровый орех, это тебе не апорт!

Все заулыбались и потянулись к кружкам с остывающим чаем.

— Товарищ старший лейтенант, — вдруг просто, без привычного губинского ерничества спросил Вовка, — что за перестройка там, дома? А то вернемся и не узнаем, что где?

Зубов задумался надолго. И потому, что он не стал читать нотацию, как на политинформации, а сказал просто и открыто: «Не знаю», ребята прониклись к нему уважением и доверием.

— У меня дочка это слово без конца повторяет: «Пелеслойка, пелеслойка», — добавил Олег, улыбаясь. — Но ни она, ни мы не знаем, что из этой «пелеслойки» выйдет.

* * *

«Вертушки» (солдаты иначе и не называли вертолеты) на площадках уже начали со свистом рубить лопастями воздух, хотя ротный еще не закончил свои наставления.

— Запомните: перехват караванов — работа ювелирная. Наши союзники — хладнокровие, быстрота, натиск! Главное — первыми разглядеть духов и не дать им опомниться. Напоминаю: особую ценность для нас представляют ракеты «Стингер» и документы. Первая группа — со мной в южном направлении. Вторая — с Зубовым в Кунар. Через час возвращаемся. Вопросы?

— Никак нет!

— По вертолетам!

Первым нырнул в гулкий полумрак машины Губин, по привычке прикинув, какое же место будет для него лучше, но, так и не выбрав, плюхнулся к ближайшему иллюминатору. Рядом с ним сел взводный, но тут же встал и, держась за выступы, прошел к вертолетчикам. На его место кинулся Вареник, но Губин стал сгонять его, выразительно показывая на Зубова. Но рокот моторов усилился, земля качнулась, наклонилась влево, сразу же разобрались в своих сиденьях, вертолет в крутом развороте рванулся к речке Кунар и пошел над ней в сторону Асадабада.

Вовка не отрывался от иллюминатора. Никто его не мог бы назвать ревностным служакой, но тут он истово выполнял наставления ротного: первым заметить духов. Вот сейчас, за тем рисовым полем, виднеется дувал: за ним-то, наверное, и прячутся бородачи, зло прищурясь, через прицелы зенитных средств ждут приближения их вертолета. Ближе, ближе… Ну! Нет, пронесло. А может быть, вон за теми камнями? Так… И тут — мимо. Ну уж за той высоткой встретят… Но прошли и эту, и другую, и третью высотку, а духов не было, и Вовка заскучал. Носком ботинка дотянулся до сидевшего напротив Ержана. Столько молчать уже не было сил, но Ержан даже не обернулся — словно прирос к пулемету.

А «вертушку» швыряло вправо-влево, вверх-вниз. Чуть не задевая колесами скаты, вертолет проносился над гребнем очередного хребта и камнем бросался в следующее ущелье, чтобы потом нестись над самой землей, распугивая птиц и варанов. Стало тошнить, и Вовка потянулся за фляжкой, может, вода успокоит, но вспомнил наставление: надо глубоко дышать. Увидел, что Гриша Вареник широко открывает рот, сам стал глотать теплый керосиновый сквозняк, который трепал солдатские шевелюры и капюшоны маскхалатов.

Отвлек Губина висевший рядом на кронштейне белый летный шлемофон, оставленный бортмехаником. Из него доносилось шипение с обрывками голосов. Убедившись, что никому до него нет дела, Вовка натянул шлемофон на свою макушку и сразу окунулся в тревожную атмосферу боевой работы:

— Полста шесть! Полста шесть! Не отрывайтесь, держитесь ближе к основной группе!

— Вас понял.

— Полста шесть, бери влево тридцать, пошли вдоль гряды!

Только сейчас Губин увидел, что перед ними летят еще два боевых вертолета с низко опущенными носами, то и дело прощупывая подозрительные скалы иглами ракет с нитями бело-голубого дыма.

«Бьют из НУРСов», — квалифицированно заключил Губин и снова услышал в шлемофоне:

— Полста шесть! Давай еще левее, в ту ложбинку, где нас в прошлый раз обстреляли. Как завернешь, сразу бей по скалам, а то будет — как тогда…

— Вас понял. «Как тогда» не будет.

Губин увидел, как звено передних вертолетов нырнуло влево, и тут в наушниках началась какофония гула, свиста, взрывов, возгласов:

— Духи! Их много! Всем «Огонь!»

— Пацаны, там духи! — крикнул Вовка, срывая с себя шлемофон, и кинулся к пулемету. Передернул затвор, развернул на турели по ходу движения и приготовился изрешетить все и вся — не попадайся на его пути!

Но их десантный МИ-8 обогнали боевые «вертушки», шедшие сзади, соединились с передним звеном и закружились в смертельном колесе над ложбиной.

Из кабины вертолетчиков выскочил бледный, с перекошенным лицом Зубов и закричал, перекрывая гул винтов:

— Приготовиться к десантированию! За мной! — И первым спрыгнул с трехметровой высоты из снижающегося вертолета.

Десантники кинулись за взводным к гребню холма, за которым в котловане находился караван моджахедов. Над котлованом, как коршуны, кружились вертолеты и беспрестанно били из НУРСов и пулеметов, пока на землю не грохнулся последний верблюд с огромными тюками, как потом оказалось, набитыми ребристыми итальянскими минами.

Оставшиеся душманы яростно отбивались, прячась за скалами и верблюжьими трупами, и были готовы подороже отдать свои жизни. Увидев на холмах разведчиков, они перенесли огонь на людей, понимая свою обреченность: отступать им было некуда.

— Гранаты! — закричал Зубов. — Бросайте гранаты! Все! До единой!

Сорок «лимонок» и «эргэдэшек» прогрохотали последней точкой этого короткого боя.

— Все! — непривычно четко прозвучал голос Маслова в наступившей тишине. — Пошли, ребята!

И вся разведка чуть было не поднялась за ним, но тут же пригнулась от истошного крика взводного:

— Назад! Не сметь! Никому не высовываться!

— Товарищ старший лейтенант. Да там же все уже готовы, — укоризненно, с заметной ноткой превосходства бывалого возразил Маслов. — У «вертушек» топливо кончается. Надо скорее!

Солдаты уже слышали от Маслова по адресу нового командира — «детский сад», и сейчас он как бы подтверждал взводу: «Ну, разве я не прав?»

— Не спеши, сержант. Не зови людей на тот свет. — Зубов повернулся к Ержану, передавая ему перископическую «трубу разведчика».

— Ну-ка, земляк, погляди-ка в трубу. Видишь духов?

— Вижу.

— Все мертвые?

— Как будто все.

— Так вот: засекай в трубу труп, потом поднимайся — и по пуле в каждого. Остальным прикрывать.

— Уходить надо, товарищ старший лейтенант, а не научные эксперименты проводить, — съязвил Маслов и даже сплюнул в сердцах.

— Закрой рот, сержант. А ты, Ержан, начинай.

Трясущимися от напряжения руками Ержан перезарядил свою «СВД» и, высунувшись, открыл огонь, дергаясь при каждом выстреле…Семь, восемь, девять…

Очередь из котлована отбросила его назад, за обратный скат. Резко вскочив на полусогнутые ноги, Зубов разрядил весь автоматный магазин в последнего, притворявшегося мертвым моджахеда. Белый как снег, Ержан рассматривал вмятину от пули на каске.

— Вот теперь точка, сержант, — победно сверкнул глазами Зубов. — Теперь пошли.

Потрясенные очередью «мертвого» моджахеда, разведчики подошли вплотную к бывшему каравану.

«Стингеров» не оказалось, зато «цинков» с патронами и мин было в изобилии. Преодолевая брезгливость, разведчики швыряли в вертолеты эти окровавленные трофеи.

На обратном пути Зубов, сидя на куче мин и «цинков» посреди вертолета, повторяя своим длинным торсом все виражи машины, неизвестно кому и для чего кричал:

— Быстрее! Быстрее! Теперь уходить! Быстрее уходить!

Они уходили от этого кровавого месива в котловане, где даже мертвые стреляют. Хладнокровия Зубову хватило только до того момента, когда опасности уже не стало; он понимал, что его бьет дрожь истерики, но нельзя ему, командиру, перед солдатами быть смешным. Но солдаты деликатно не замечали его запоздалого нервного возбуждения.

Маслов тоже переживал свой стресс: «эксперимент» не только принес очки командиру, но и ударил по престижу сержанта. А солдаты это ой как улавливают. Не отмоешься! Надо делать тактическое отступление.

— А взводный-то у нас! — громко, на весь вертолет сказал он. — Первый выход — и сразу «эксперимент»! Дух-то, собака, хитрый, а наш взводный хитрее! А ты, братан, как? Отошел? — натянул он кепку Ержана на глаза.

— Отойдешь тут, — пробурчал тот. — Чуть-чуть бы и в лоб!

— Чуть-чуть не считается! — засмеялся Маслов. И такими смешными показались всей разведке эти слова «чуть-чуть», что хохоту хватило до самого Джелалабада.

* * *

Пересыльный пункт в Кундузе, куда бросили разведку, — это глиняная хибарка, именуемая «офицерским общежитием», и несколько палаток вокруг нее с высоко поднятыми закрученными нижними краями — иначе в них испечешься, как в духовке.

Пятый день уже поджаривается разведбат на этом пятачке. Построения, надоевшее «сто первое» предупреждение Шпагина. «За границы лагеря не выходить! Соблюдать порядок и дисциплину», нудные, удлиненные политзанятия… Даже гитара в какой-то палатке, так радовавшая весь лагерь, теперь подает какой-то сухой, надтреснутый, вялый звук. «За каким чертом нас сюда принесло? В Джелалабаде, что ли, не было работы?» — раздраженно обвел усталыми глазами раскаленную округу Зубов.

Наваливалась глухая ватная тоска, тошнотворная и безвольная, самое опасное состояние, которого боялся Зубов. Он знал за собой слабость: в таком состоянии обязательно что-нибудь выкинет, за что потом стыдно будет.

Но он уже знал и лекарство от приступа тоски: сесть за письмо к жене. И, плюнув на душную пыль, он поспешил в хибарку, вытащил из-под кровати десантный ранец и уткнулся в белый квадрат бумаги, в котором, как на волшебном экране, возникает все, что захочешь…

«Лекарство» подействовало освежающе, и Зубов подходил к своему взводу уже в хорошем настроении. И гитара, оказывается, не такая уж нудная. Да и громкий разговор из палатки третьего взвода не похож на ленивое перебрасывание малозначительными репликами изнывающих в духоте. «Опять Губин что-нибудь взбаламутил», — улыбнулся про себя взводный и поднырнул под край палатки.

— Встать! Смирно! — скомандовал полуголый Маслов.

— Вольно. Садись, — разрешил Зубов и сам опустился на один из расстеленных матрасов. — О чем бурные прения?

— Так точно, преем, товарищ старший лейтенант, — мгновенно нашелся Вовка.

— Да вот, — ответил Маслов, — Губин уверяет, что летчики в горах на глазок бомбы кидают. Я же доказываю, что у них есть приборы для прицельного бомбометания.

— Та хиба можно Губину верить? — убежденно сказал Вареник. — Трепло!

— Пусть я трепло, — смиренно согласился Вовка, — но скажи, пожалуйста, Гришенька, почему они часто не попадают? А почему нас вместо духов накрыли под Хисараном? А? Что-то не слышу компетентного объяснения!

— А ведь Губин прав, — поддержал его Зубов, растянувшись на матрасе. — После того случая в Хисаране я специально ходил к штурмовикам. Завел я их своими вопросами, потащили они меня на аэродром, посадили в кабину, нахлобучили на меня шлем, «горшок», по-ихнему. «Ну и как обзор?» — спрашивают. «Не очень», — говорю. «А теперь представь скорость и горные лабиринты. На все — секунды». — «Вы же снижаетесь при бомбометании. Да и мы под пулями оранжевым дымом себя обозначаем». — «А у нас, — говорят, — приказ: ниже двух тысяч метров не снижаться, чтобы потерь было меньше. Хотя по нормам при бомбометании из пике надо выходить на высоте 500 метров». — «Кто же, — говорю, — такие дурацкие приказы вам дает: себя сохранять ценой наших жизней?» — «А что, — отвечают, — вам разве дурацкие приказы не дают?»

— Товарищ старший лейтенант! — прервал его вошедший дневальный. — Там какой-то тип. Орет, придирается, вас требует.

Выйдя из палатки, Зубов увидел под грибком дневального человека в маскхалате, панаме и темных очках, дергающегося, как заводная кукла.

— Подойдите ко мне! Как вас там? — скомандовала «кукла» и сразу набросилась: — Почему у вас люди отдыхают, когда должны работать? Почему дневальный сидит на пустой банке? Почему?..

— Потому что… — еще добродушно хотел съязвить Зубов, дескать, потому, что банка опустела уже, но быстро вспылил: — А кто вы такой?

— Я полковник Хмельницкий, зам по тылу дивизии. А кто вы?

Пришлось представиться по форме.

— Почему без звездочек на хэбэ, товарищ старший лейтенант?

— В бою обычно звездочками не сверкают…

— Молчать! Чтобы через пять минут были! Где ваш командир роты? Кто? Вон тот, в кроссовках? Товарищ капитан, ко мне бегом марш! — И не давая Шпагину времени разглядеть свою подозрительную фигуру без опознавательных знаков, заорал: — Я полковник Хмельницкий! Какого черта у вас люди спят по палаткам средь бела дня? Постройте роту и займитесь уборкой территории вокруг лагеря!

— Комбат приказал отдыхать, товарищ полковник, — Шпагин подошел и встал рядом с Зубовым.

— Где комбат?

— Вон у хибары, в тельняшке.

— Ну и воинство! Один в кроссовках, другой в тельняшке. Что за слова, товарищ капитан? Это не «хибара», а офицерское общежитие. Не для таких бездельников я его строил. Почему у вас, комбат, люди «тащатся»? — накинулся теперь полковник на подошедшего ленивой походкой комбата.

— Люди не тащатся, а отдыхают перед боевыми действиями, товарищ полковник.

Полковник еще больше задергался, разительно контрастируя с медленными движениями и словами комбата:

— Вы уже пятый день отдыхаете. За это время могли бы свинарник достроить.

— Разрешите обратиться! — подбежал к группе офицеров связист. — Получен приказ поднять батальон и выдвигаться на аэродром в полном вооружении. Вылет на боевые действия через сорок минут.

— Извините, товарищ полковник, — так же не спеша откозырял комбат. — К сожалению, не можем принять участие в строительстве свинарника.

Офицеры побежали облачаться в боевую одежду, оставив полковника в позе, как будто у куклы внезапно кончился завод.

— А ты говоришь, некому давать дурацкие приказы! — хлопнул по плечу Губина Ержан. Они слышали весь разговор офицеров возле их палатки.

— Мало ли, что я говорил, — среагировал Вовка. — А ты теперь понял, почему компот у нас такой несладкий?

* * *

Маслов даже невооруженным глазом в прорези прицела крупнокалиберного пулемета видел группу душманов на склоне соседней горы, где и был укрепрайон, который им предстояло брать. Вот они! Мелькают между кустов. Ребристый ствол пулемета с квадратным набалдашником в его руках непроизвольно перемещался с одной цели на другую. Краем глаза Маслов видел, что разведчики взвода прикипели к оружию и впились в тот склон. Гриша Вареник с Ержаном уже приготовили к «работе» свои «ПК», Вовка, «ассистируя» гранатометчику, как всегда, суетился в нетерпении. А Зубов все медлит, не дает команду. Он что, не видит в свой десятикратный бинокль то, что видят все?

— Ну как, товарищ старший лейтенант, — не удержался Маслов, — будем смотреть или стрелять? — И, переступив через труп моджахеда, он присел к взводному. — Дайте глянуть.

— Погоди, Паша, погоди… Эту-то высотку мы взяли с ходу. А впереди — серьезный орешек. Главное — атака второго взвода. А вот где же они ползут, не могу разглядеть. Ага, вот они! Сейчас подползут поближе к душманам, и начнем.

Передав бинокль Маслову, Зубов подсел к рации:

— Ладога! Я Мажор-3. Мажор-2 на подходе. Скоро начнем.

В перекрестии сетки бинокля картина предстала еще тревожнее: к скалам укрепрайона снизу вверх, от куста к кусту медленно ползли разведчики второго взвода. Сверху вниз к тем же скалам на помощь обороне спешили разрозненные группки моджахедов, наверное, остатки разгромленных с вертолетов постов прикрытия. А посередине, в самом укрепрайоне, возле костерика душманы спокойно попивали чаек.

— Ах, мать вашу… — цедил сквозь зубы Паша, — да торопитесь же, мужики! Пока доползете, туда целая армия притащится. — И вдруг заметил моджахеда, который прыгал с камня на камень, держа автомат, как мотыгу, на плече. Внезапно он замер в полуприседе и заорал, показывая рукой в сторону, где полз второй взвод.

— Наших заметили! Огонь! — одновременно с моджахедом закричал Маслов и, путаясь в полах длинного чапана, уже не прячась, кинулся к «ДШК», и его грохот словно сдетонировал оглушительный взрыв боя, заполнивший ущелье и окрестные горы.

«Своего» моджахеда Маслов изрешетил тут же, на том же камне, с которого тот увидел шурави, но шедшие за ним и предупрежденные его криком успели залечь за выступы скал на самом хребте и прижали сбоку второй взвод, который должен был кинуться в атаку на укрепрайон.

Меняя коробку за коробкой, Маслов бил по хребту, не давая высунуться никому из этой опасной группы, вдруг появившейся на фланге атакующего взвода.

Зубов не успел «обидеться» на сержанта за самовольную команду «Огонь!». Схватив снова бинокль, он сразу же уловил, что терять нельзя ни мгновения, одобрил действия Маслова, который верно определил самую опасную точку. И вдруг пулемет замолк: снайперские пули отогнали Маслова от него.

«Надо что-то делать, надо что-то делать, надо что-то делать…» — пулеметной очередью била по мозгам Зубова тревога. А тут еще и Маслов подполз:

— Надо что-то делать, командир. Сбросят они ребят с горы, всех перебьют.

— Да скинь ты эту чалму! — неожиданно заорал Зубов, глядя на нелепо обмотанного Маслова. — Бери весь взвод. Вон через ту перемычку выйдешь на их тропу. Ударишь сверху.

— А вы?

— Я с парой человек отвлеку огонь на себя.

Что-то полыхнуло внутри Маслова, но некогда было даже осознать что это: благодарность, ревность, жалость или восхищение.

— Губин, Вареник, останетесь со взводным! — разматывая чалму, скомандовал Маслов. — Остальные — все за мной! — И, выбросив моток светлой ткани на каменную изгородь, по которой тотчас же полыхнули автоматные очереди, пригибаясь, увел весь взвод в сторону перемычки.

Оставшись втроем, Зубов с притихшими Вареником и Губиным глядели на одинокий «ДШК» и слушали цоканье пуль вокруг него по стенкам глиняной мазанки, по каменной ограде, по металлу «набалдашника».

Опомнившись от нападения, духи открыли ураганный огонь из всех видов оружия. Высунуться за ограду — тут же схватишь пулю. «Но пулемет не должен молчать. Вот главное!» — приказал себе Олег Зубов. Передать этот приказ подчиненным ни язык не поворачивается, ни совесть не позволяет. И вдруг по-тигриному, всеми четырьмя конечностями он прыгает к пулемету, разворачивает его на треноге, дает короткую очередь и тут же падает на стреляные гильзы. Вовка и Гриша бросаются к нему на помощь, но он встречает их бледной улыбкой:

— Надо продержаться, пацаны. Надо отвлечь их от наших.

— Убьют же! — наивно вырвалось у Вовки. В ответ Гриша, не говоря ни слова, так же, как только что взводный, бросается в другой угол поста и, нарисовав для душманов своим телом огромную мишень над каменной оградой, дает очередь из пулемета Калашникова, затем кувырком бросается в сторону, а там, где он стоял, разрывается кумулятивная граната. Вовка подумал: настала его очередь возникать над оградой. Но еще не додумал до конца важную мысль и еще не принял решение, как его опередил командир и снова взвился к «ДШК», снова хлестнул очередью и опять прижался к гильзам на земле. После этого Вовка подумал: теперь думать нечего, надо вставать — и полоснул из автомата в сторону душманов.

В такую вот игру в «кошки-мышки» со смертью играли разведчики, пока Маслов со взводом не навалились на духов сверху, и уже некому стало стрелять по их посту, не с кем стало «играть», оставалось только слушать, как затихает бой на склоне соседней горы.

Укрепрайон, как оказалось, располагался вокруг глубокой пещеры, куда откатились оставшиеся в живых моджахеды и с отчаянием обреченных отбивались до «упора». Когда шурави сжали кольцо вокруг их норы, стрельба оттуда прекратилась. Озадаченные разведчики, все еще боясь входить в черный зев пещеры, на всякий случай бросили туда несколько «лимонок». Вместе со взрывами нора ответила пением молитвы. Это было последнее оружие, последняя броня моджахедов. Может быть, поэтому звуки молитвы казались не жалобными, а угрожающими. И они бросали и бросали в этот поющий зев гранаты, пока не смолк последний хриплый стон.

Когда все утихло и перестали цокать пули о каменную ограду, когда уже оттуда, из укрепрайона, им не угрожала смерть, только теперь Зубов, Вареник и Губин почувствовали, как отяжелели их тела, как уютно им лежать на гильзах. Заставь кто-нибудь их сейчас повторить те кошачьи прыжки, в безопасности, — ни за какие пироги!

Даже чтобы просто встать, чтобы пройти какую-то сотню шагов до захваченного ротой укрепрайона, нужны сверхусилия. Они пришли туда, когда на площадку уже сели вертолеты, забрали троих убитых, пятерых раненых и трофейное оружие. Их встретил еще не остывший от боя Ержан и, словно хозяин этого укрепрайона, горделиво показывал хорошо оборудованные окопы в полный рост, выдолбленные в скалах блиндажи и пулеметные гнезда.

— А боеприпасов сколько! — восхищенно показывал Ержан. — А медикаментов! На месяц, пожалуй бы, хватило.

— И чего им не сиделось?! — притворно удивился Вовка, но никто не улыбнулся. В пещере среди убитых моджахедов они наткнулись на тело мальчика, почти ребенка, но одетого, как и все, в такую же кофейную униформу и горные ботинки. Ержан, ловко перепрыгивающий через трупы, чтобы показать друзьям несметные сокровища пещеры, скрытые в штабелях контейнеров, споткнулся о мальчика и остановился, оплывая, как проколотая шина. Зубов тоже потерял интерес к «экскурсии», повернулся к выходу, где его встретили Маслов и командир второго взвода.

— Шестнадцать трупов, товарищ старший лейтенант, — доложил Маслов. — А сколько смылось, черт его знает.

— Спасибо, — пожал руку Зубову командир второго взвода. — Ваши вовремя поспели. Иначе — хана!

Зубов ничего не ответил, поискал вокруг себя глазами, поднял кусок известняка и нацарапал на стене пещеры: «Джелалабадский разведбат, 12.06.86».

* * *

Палатка-ленкомната, где проходили политзанятия, была любимым местом Вовки Губина. Не потому, что он очень уж любил политзанятия, а потому, что там всегда можно было незаметно покемарить. А он это умел делать даже с открытыми глазами.

Но сегодня на занятиях присутствует сам начальник политотдела части. Высокая инстанция! И взводный вон как распинается: «Современная международная обстановка и постоянные происки НАТО требуют от нас: быть всегда начеку, крепить мощь советских вооруженных сил и быть в постоянной боевой готовности». «А чего это он мне незаметно кулак показывает? — встрепенулся Вовка. — Я же сегодня не сплю». И он понял жест взводного по-своему: значит, надо проявлять активность, не подвести перед инспектором своего командира. Поэтому сразу поднял руку, как только Зубов спросил:

— Какие будут вопросы?

— Разрешите?

— Пожалуйста, рядовой Губин.

— Скажите, пожалуйста, товарищ старший лейтенант, а почему американские империалисты помогают моджахедам оружием? Мы помогаем афганскому народу. Они, значит, против афганского народа? — С нажимом на последнюю фразу спросил Губин, как бы подсказывая ответ своему взводному, и покосился глазом на инспектора, отметив, что тому, кажется, вопрос понравился.

— Позвольте мне ответить этому военнослужащему, — сияя доброжелательностью, поднялся инспектор. — Дело в том, — вкусно и поучительно он выговаривал каждое слово, — что у НАТО с международным терроризмом давние связи, и как только где-нибудь в мире реакционные силы поднимают мятежи против прогрессивных правительств, так натовцы во главе с американцами тут как тут со своими долларами. Помогали бы лучше голодной Африке! Если бы руководство КПСС, Советское правительство не приняли решение ввести сюда по просьбе ДРА Ограниченный контингент советских войск, то силы реакции уже утопили бы в крови Апрельскую революцию. Сражаясь с мятежниками, мы с вами исполняем интернациональный долг перед братским афганским народом.

Светло и победно подполковник остановил прощальный взгляд на солдате, задавшем вопрос, готовясь поставить точку и выставить хорошую оценку взводу, но солдат почему-то заерзал в нетерпении: что-то еще спросить хочет.

— Можно еще вопрос, товарищ подполковник? — озабоченно наморщив лоб, спросил Губин и, получив согласительный кивок, вдруг жестко, в сердцах выложил при вытянутых лицах солдат: — Если мы защищаем народ, то почему Афганская народная армия разбегается от первого душманского выстрела? Почему мы должны их прикрывать от душманов в тот момент, когда они грабят кишлаки?

Ержан и Гриша даже приподнялись, как бы собираясь прыгнуть и выручить товарища, попавшего на минное поле. Весь взвод напрягся, ожидая взрыва.

Зубову стало невыносимо тоскливо. Теперь уже все равно, что скажет побледневший подполковник. Гораздо интереснее понаблюдать за мухами, жужжащими под потолком палатки.

Политработник медленно вытаскивал и снова вкладывал в папку какие-то бумажки, крутил ручку, как бы собираясь что-то записать, но снова откладывая, потом взглянул на Губина без прежнего света, но и без злобы, а как-то устало и тускло.

— Чтобы ответить на ваш вопрос, приглашаю вас с командиром взвода сегодня в 16 часов в политотдел. Надеюсь, вы будете удовлетворены ответом. — И не прощаясь, надел кепку и двинулся мимо Зубова к выходу. Олег, разумеется, пошел за подполковником, бормоча какие-то несвязности насчет образцово-показательного взвода.

— Шляпа! Распустил подразделение! — повернул к нему остекленелый взор политработник. — Готовься на парткомиссию, товарищ старший лейтенант.

Кулаки сжались сами собой, еще немного, и Зубов бросился бы в палатку, чтобы этими кулаками расквасить кривую усмешку Губина, но гнев, вспыхнув, тут же опять сменился скукой, и Олег устало опустился на скамейку у палатки, откуда слышался голос Маслова:

— Козел ты, Губин, вот что я тебе скажу. Козел, и больше никто! Теперь за твои «умные» вопросы взводного из партии вытурят. Ты доволен? Ты этого хотел?

— А что я? Неправду, что ли, сказал? Все спрашивают: за что воюем, с кем воюем? — виновато оправдывался Вовка. Замолкли, но не расходились. Вдруг прозвучал голос Вареника:

— Кольку з першого взводы вбили. Вин «зеленых» прикрывал, а воны курей в торбы пхалы.

— Что, не так? — чуть не взвизгнул Вовка.

— Да так, все так! — спокойно сказал вошедший в палатку Зубов. Он появился за спинами сидящих солдат, все резко обернулись на голос, но никто на этот раз не скомандовал: «Взвод, смирно!» На него смотрели десятки вопрошающих с болью глаз. Чуть сфальшивишь сейчас, погаснут глаза, отвернутся или потупятся и никогда уже больше не взглянут на тебя с надеждой. А как ты поделишься с ними своими отчаянными мыслями, терзающими тебя денно и нощно? Как распишешься перед ними в бессилии осмыслить свою дурацкую миссию на этой чужой земле?

Подполковнику легче: он тебе и выспится, и на тебя изольет свой «благородный» гнев: «Распустил подразделение!» А ты один на один перед этими «вверенными» тебе глазами, в которых сейчас светятся встревоженные души твоих родных соотечественников, по-детски беспомощно ждущих твоего авторитетного слова. Знать бы это слово! Политотдел на что уж речистый, и то заикается. Заело его на одном: «Интернациональный долг!» Да каждый из нас, тот же Губин, готов его выполнить до конца. Отчего же сами афганцы его не выполняют?

— Решаем не мы, Губин, — всему взводу сухо сказал Зубов. — Наше дело выполнять приказы и не рассуждать, нравятся они нам или нет. С кем и как воевать — дело большой политики.

Не любил Зубов это выражение — «большая политика». Оно всегда ему напоминало «большую дубинку». А никуда не денешься: пришлось хвататься за нее и прихлопнуть излишне любопытствующего Губина. Да и остальных заодно. Профилактически. Чтобы в следующий раз «умнее» были и не задавали «глупых» и неудобных вопросов.

У Зубова дернулась щека, как от оскомины, он взглянул на часы и решил как-то разрядить тягостную обстановку:

— Ого! Уже через десять минут нам надо быть в политотделе, Губин. Не забудь полотенце, мыло, щетку.

— А это зачем? — искренне удивился Вовка. И только когда весь взвод захохотал, догадался, на что намекал взводный.

* * *

Потеря сына на Каир-Хана повлияла по-особому. Все окружение страшилось его ненависти. В гневе он страшен, но и беззащитен. «Полезет напролом, угробит все племя», — шептались между собой старейшины. Но он, наоборот, замкнулся. Не выходил за свой дувал, сидел целыми днями, вздыхая и перебирая четки.

— Господин, господин, — просунул голову из-за занавески слуга, — там делегация. Говорят, от Хекматияра.

— От Хекматияра? — встрепенулся Каир-Хан. — Зови в дом немедленно. Да позови старейшин и командиров групп.

Посол Хекматияра, высокий и худой старик, со своими тремя чернобородыми красавцами вошли в дом с понурой головой, показывая всем своим видом, как они скорбят и разделяют неизбывное горе отца.

Затем, после подробных расспросов о здоровье, посол нащупал тропку к своему делу.

— Семь лет уже воюем с советскими оккупантами. Какое тут здоровье? Кстати, ты не забыл, Каир-Хан, что через неделю как раз будет седьмая годовщина прихода на нашу землю шурави?

— Мне некогда размышлять на такие темы, — мрачно ответил Каир-Хан, напряженно стараясь уловить нить мысли посла. — Я больше мечтаю о том, когда они уйдут.

Но посол и не думал хитрить. Стал официально излагать цель своей миссии:

— Руководство Исламской партии Афганистана решило использовать эту годовщину для того, чтобы показать всему миру возросшую силу борцов за веру. Нужен образцово-показательный разгром какого-нибудь советского подразделения. На уровне батальона или хотя бы роты. Весь бой должен быть заснят на пленку, чтобы показать на Западе. Хекматияр надеется на тебя, считает, что на вашем направлении это удастся лучше. Предлагает помощь оружием и деньгами.

Посол, сразу выложив главное, застыл в смиренной позе, готовый учтиво принять ответ, сколько бы его ни пришлось ожидать. А Каир-Хан погрузился в долгое раздумье. Начал говорить как бы сам с собой, не обращая внимания на посланцев Центра.

— Для образцово-показательного разгрома у меня нет сил. Да и разгромить шурави, если они на технике, почти невозможно. А в горы они просто так не пойдут. Нужна хитрость. А она дорого стоит. Ответим отказом. Нет, нам самим не справиться.

И потянулся к чашке с остывшим чаем.

«Ну, старая лисица, цену себе набивает. Впрочем, понять его можно: победу разделят все, поражение позором ляжет на его племя», — думали про себя посланцы, переглядываясь между собой и поглаживая бороды.

— Вожди окрестных племен согласились принять участие в операции, — выкладывал запасные козыри посол. Из Пакистана к вам придут двенадцать караванов с оружием и боеприпасами и миллион долларов — премия для победителей. Разве мало?

— Мало, — сверкнул глазами Каир-Хан. Я хорошо знаю своих соседей и их «поддержку». Сколько раз они меня в серьезных боях подводили, пакостные и трусливые. А шурави потом вымещают злобу на моих кишлаках.

— Гульбеддин велел сказать тебе, — извлекает последний козырь посол, — что с вашего согласия сюда будет направлен батальон «Черный аист».

Маска непримиримого отказа исчезла с лица Каир-Хана. В глазах засветился интерес. «Черный аист» пока не знал поражений. Если Хекматияр посылает свой лучший батальон, отказываться неприлично.

— А доллары мы будем делить с ним? — скорее для формы спросил Каир-Хан, чтобы иметь оправдание для изменения позиции.

— Нет, нет! — обрадованно запротестовали все посланцы. — Они получают свое отдельно.

— Передайте Хекматияру — Каир-Хан принимает предложение.

— Осталось решить, как заманить шурави в горы, — робко предложил посол.

— Это моя забота, — недобро отрезал Каир-Хан.

Проводив гостей, верный и преданный Масуд остался у двери с полупоклоном, понимая, что хозяин должен будет отдавать приказания.

Каир-Хан долго молчал, покручивая на столике пустую чашку, потом спросил Масуда:

— Не подох еще в зиндане твой родственник из Чаприара? Мухамед-голь, кажется?

Масуд почернел.

— Опять попрекаешь меня этим выродком? Позволь, я собственной рукой вырву его вонючее сердце.

— Я спрашиваю, жив ли он?

— Жив.

— Способен бежать?

Масуд удивленно разогнулся:

— Из того зиндана никто…

— Знаю! — перебил Каир-Хан. — Переведи его туда, откуда можно убежать. Да перед этим кому-нибудь передай тайну, чтобы Мухамед-голь случайно услышал.

— Какую тайну, мой господин?

— Ты слышал: двенадцать караванов скоро придут сюда. Говори, что они привезут оружие на базу в Чаприаре…

Масуд задохнулся даже от гениального замысла Каир-Хана: Чаприар в глубине ущелья, тупик, капкан. А Мухамед-голь обязательно поведет шурави в свой кишлак, который давно опустел. Но он даже не улыбнулся. Только склонился в почтении.

* * *

— Обнаруженная база представляет собой перевалочный пункт подвоза боеприпасов в нашу провинцию, — тыча указкой в карту с видом всесведущего, объяснял начальник штаба батальона. Мокрый платок уже не справлялся с его потной шеей. — Таким образом, товарищи офицеры, захват и уничтожение базы, а затем комбинированное минирование позволят как минимум на несколько месяцев перерезать душманам пути снабжения, что, естественно, снизит их боевую активность.

— Есть вопрос, товарищ майор, — поднялся Шпагин. — Мне кажется странным, что столь крупная, по разведданным, база прикрывается лишь двадцатью душманами и двумя «ДШК».

— У вас вопрос или соображение, товарищ капитан? — промокая шею, съехидничал майор.

— Вопрос такой: можно ли доверять тому перебежчику, о котором вы говорили? — жестко спросил Шпагин и отпарировал майору: — Есть и соображение — идти туда всем батальоном, взяв с собой танки и артиллерию.

Майор усмехнулся, дескать, такие соображения мы проходили в первом классе.

— А что касается этого афганца, сообщаю для несведущих: у него душманы всю семью вырезали. И он уже не первый раз доказывает свою преданность народной власти. — И стал учить всех, глядя прямо в глаза Шпагину, своей штабной мудрости: — Танки и стволы замедлят движение к базе. А операция должна быть внезапной. Отделение спецминирования и пара собак — вот все, что можно придать вашей роте. Выход завтра в полночь.

Он закончил, все поняли, что это приказ, а он обсуждению не подлежит, поспешно свернули свои карты и потянулись из штаба. Только офицеры роты Шпагина, как в замедленной съемке, медленно убирали планшеты и инстинктивно начали группироваться вокруг своего командира. Его предчувствие не давало им покоя. Зубов даже протянул вслух:

— Что-то здесь не так…

Услышал ли эту реплику комбат или просто обратил внимание на тревожное настроение офицеров третьей роты, но и он вскинулся тревожно:

— Вам не ясна задача, Шпагин?

— Никак нет, задача ясна.

— Выполняйте.

Душманская засада

Предрассветная мгла не давала разглядеть дно ущелья отсюда, с высоты хребта. К тому же шум речушки поглощал все посторонние звуки. Но Каир-Хан, как многоопытный охотник, не слухом, не зрением — каким-то звериным чутьем почувствовал приближение добычи.

Не дождавшись условного сигнала, послал проверить, не спят ли дозорные. Не могли шурави изменить свой маршрут! Сюда ведет одна дорога. «Отсюда тоже одна, — про себя злобно усмехнулся вождь. — Но она им не понадобится. Просто, видимо, тяжелы на подъем эти красные воины».

Испуганный посланец, низко кланяясь, сообщил, что оба дозорных убиты.

— Ножами? — удивился вождь.

— Нет, мой господин. Автоматными очередями.

— С глушителями, значит, — заключил Каир-Хан и зло ругнулся: — Курили, наверное, олухи. Давно убиты?

— Недавно, кровь еще не запеклась.

— Ладно, зови командиров групп. Сейчас они начнут атаку.

И как только из-за скал сюда, к вершине хребта, стали подходить бородатые командиры, внизу раздались взрывы и выстрелы. Они словно подтолкнули рассвет, и вот уже в бинокли можно было вдоволь полюбоваться устроенным спектаклем: шурави по всем правилам военного искусства штурмовали базу, моджахеды, огрызаясь огнем, покидали ее и отходили.

— Сорок один… сорок два… — не отрываясь от бинокля, считал американец.

— Не трудитесь, сэр, — обернулся к нему инструктор. — Мы хорошо осведомлены, сколько их будет всего.

— Поразительно. Как вам это удается, господа?

Американец опустил бинокль и взялся за видеокамеру.

— Просто мы не зря тратили американские доллары, — ответил уполномоченный Хекматияра, сопровождавший съемочную группу от самого Пешавара.

Пока Каир-Хан негромко разговаривал со своими командирами, американец настроился философски:

— Какая хрупкая штука — жизнь. Сорок пять, или сколько их там внизу, человек через тридцать минут исчезнут. А ведь они о чем-то мечтают. Их кто-то вспоминает, ждет…

— Уже через двадцать пять минут, — уточнил инструктор.

* * *

Тяжело дышавший Шпагин уже хотел остановить проводника Мухамед-голя и спросить, правильно ли он их ведет, как впереди глухо пророкотали автоматные очереди. Ему доложили, что обнаружены и убиты дозорные.

«Ну, кажется, успеваем до рассвета», — чуть успокоился Шпагин. Проводник приблизился к нему, будто уловив желание командира.

— База отсюда в ста шагах.

И Вареник тут же, рядом с проводником. Как узнал, что Мухамед-голь учился в Киеве на инженера, так тот для него сразу родным стал. Шпагин велел Варенику позвать командиров взводов, чтобы еще раз уточнить план боя.

Взвод Зубова первым ворвался в укрепрайон. Когда умолкли треск очередей и взрывы гранат, разведчики, занявшие круговую оборону, стали отмечать, что что-то не так, душманы как-то непривычно быстро отступили. На позиции стоят безоткатные орудия с поврежденными затворами. У тяжелых «ДШК» искорежены ствольные коробки. Груды китайских «ЭРЭСов» со следами неудачных запусков на хвостовиках. Ловушка! Никто не произнес этого слова, но оно замерло у каждого на губах, холодом сжало сердца.

— Ну-ка тащите ко мне этого «инженера», — прохрипел Шпагин. Он почему-то потянулся к автомату Ержана, а не за своим пистолетом.

— Не надо, — бросился к нему Зубов, тоже схватившись за автомат Ержана. — Может быть, он не виноват? Его тоже могли обмануть.

— Отойди, старлей, — прорычал почерневший ротный. — Он хорошо знал, куда ведет. Если мы все здесь поляжем, пусть он подохнет первым.

— Я не виноват, я не виноват, — бил себя в грудь Мухамед-голь, которого держал за воротник Вареник. — Я сам слышал от Масуда: к Каир-Хану приезжали от Хекматияра. Двенадцать караванов с оружием…

— Врешь, собака, — с остервенением вырвал наконец автомат Шпагин. Разведчики отпрянули в стороны, даже Вареник отскочил от проводника. Но его заслонил собой Зубов.

— Не надо, Саня, — спокойно сказал он. — Пришить всегда успеем. А как потом узнаешь, кто подсунул фальшивку? Если не уйдем, я его своими руками прикончу.

Шпагин закрыл глаза, тяжело вздохнул и устало протянул автомат Ержану. Зубов снял оружие с Мухамед-голя и велел ему постоянно быть рядом.

Шпагин протер глаза и заговорил с притихшими разведчиками не по-уставному:

— Похоже, мы крепко влипли, мужики… — Хотел еще что-то добавить, но махнул рукой и скомандовал: — Разбиться на тройки, занять круговую оборону. Огонь по команде. Сражаться до последнего. Рацию сюда. Пусть теперь нас вытаскивают… — И, заметив растерянные, обреченные лица солдат, ставшие вдруг такими по-детски беспомощными, весело крикнул: — Не все потеряно, братцы. Разведка, к бою! Не раскисать!

— Товарищ капитан, на тропе духи. Трое с белым флагом, — закричал наблюдавший за ущельем Вовка Губин.

— Пропустить их сюда, — распорядился Шпагин и присел на ящик с патронами, размышляя про себя: «Скорее всего, отвлекают внимание. Возможно, чтобы ударить в спину». Оглядел в бинокль окрестные хребты: «Да, ловушка. Сомнений нет».

Один из парламентеров в афганской национальной одежде, но с лицом европейца, заговорил на ломаном русском языке:

— Вы окружены. Все стороны окружены. Сопротивление — абсурд. Надо идти в плен. Гарантия — жизнь.

— Будем сражаться сами с собой, — усмехнулся Шпагин. Но парламентеры его не поняли.

— Какой будет ваш ответ? — нетерпеливо переспросил толмач и еще раз разъяснил: — Вы все будете погибать за четверть часа. Здесь полк «Джелал». Здесь батальон «Черный аист».

— Это все? — спросил Шпагин.

— Да, все.

— Ну, тогда присаживайтесь. Посидите с нами, пока не лопнет терпение у тех, кто вас послал. А там видно будет.

Попросив у ближайшего разведчика прикурить, Шпагин показал, что разговор с парламентерами окончен.

— Вы не смеете задерживать парламентеров, это противоречит международному праву, — вмешался другой, который так и продолжал держать над собой белый флаг. Поразил его чистый русский язык. Шпагин внимательно посмотрел: почему же говорил не этот, а тот, косноязычный?

— Не беспокойтесь, мы вам тоже жизнь гарантируем. Хотя я не уверен, гарантируют ли те, кто вас сюда послал.

— Через двадцать минут начнется атака.

— Ну и прекрасно. Мы вас отпустим ровно на двадцатой минуте.

* * *

Первый натиск моджахедов разведка выдержала. Полтора часа они наседали со всех сторон, усиливая атаку то с правого, то с левого отрога хребта.

Зубов, заряжая в ПК новую ленту, со страхом отметил: последняя. Но моджахеды неожиданно прекратили огонь и стали отходить. Олег еще раз послал им вдогонку короткую очередь и бросился к лежащему на дне окопа пулеметчику. Во время боя он услышал, как застонал пулеметчик, но помочь ему не было никакой возможности. Душманы были рядом, в каких-нибудь тридцати метрах, и подпустить их на бросок гранаты означало смерть для себя и всего подразделения.

«Прости, браток», — закрыл глаза пулеметчику Зубов. Из чехла над головой погибшего вынул запасной ствол пулемета и заменил свой, пышущий жаром. Теперь можно было перевести дыхание. Кепкой вытер лоб, с него посыпался песок и осколки камней.

К нему в окоп спрыгнул Ержан с перевязанной головой.

— Ты ранен? — встревожился взводный.

— Чуть-чуть зацепило, — ответил Ержан, задыхаясь от бега, стараясь выровнять дыхание, чтобы сообщить, с чем прибежал. Зубов нетерпеливо торопил:

— Как там? Где ротный?

— Плохи дела, товарищ старший лейтенант, — наконец сквозь одышку начал говорить Ержан. — Ротный погиб и еще двое ребят.

— Трое… — горько уточнил Зубов.

— …И восемь раненых, — продолжал Ержан. — Патронов осталось мало. Все собрались за центральным дувалом. Ждут вас. Вы теперь за ротного.

Сиротливое отчаяние охватило Зубова. Почему-то вспомнился никогда не вспоминавшийся эпизод из раннего детства, когда он проснулся ночью и увидел, что кровать родителей, освещенная луной, пуста. Впервые тогда испытанный ужас одиночества вновь пронзил его. Но теперь не разревешься, не разобьешь окно и не кинешься на веселые звуки гулянки в соседнем доме, где тебя схватят, обласкают, поднимут под потолок, и мир снова станет цветным и вкусным, а не мертвенно-бледным, лунным.

Зубов взглянул на солнце, чтобы не видел Ержан слезы в его глазах. Оно уже почти до дна высветило правый склон ущелья, зато левый спрятался в непроницаемую черную тень.

— Эх, Шпагин, Шпагин, — простонал Олег. — Полтора месяца не дотянул до замены. — И он, сгорбившись, окаменел около трупа пулеметчика.

Ержану стало не по себе. Сейчас не время скорбеть по погибшим. Тем более командиру. Надо что-то делать. Надо спасать живых. Он потряс за плечо взводного:

— Товарищ старший лейтенант, еще одну атаку мы не выдержим…

* * *

— Да-а, господин Каир-Хан, — первым нарушил молчание в наступившей после боя тишине представитель Гульбеддина. — Не порадовали нас ваши воины. Мы ожидали более решительных действий.

— Надо было не ожидать, а вместе атаковать, — огрызнулся вождь.

— Задавить числом, а не умением — дело нехитрое. Для видеофильма надо было другое.

— Плевать я хотел на ваш фильм! Людей теряем. Следующую атаку надо проводить вместе.

— Ну уж нет! — заносчиво прервал Каир-Хана командир «аистов». — Или ваши галошники сами перебьют русских, или «аисты» разделаются с ними без вас. Но в этом случае вы не получите ни доллара.

— Я не привык, чтобы со мной разговаривали в таком тоне.

— Я тоже, — с вызовом парировал «аист».

— Господа, господа, — засуетился посланец Хекматияра, — не надо ссориться. Мы все воюем за святое дело. Не надо обиды держать друг на друга.

Каир-Хан окинул взглядом присутствующих и устало произнес:

— Жизнь людей мне дороже денег. Пусть теперь атакуют «аисты».

Возле одного из дувалов базы, с недоступной огню противника стороны, собралась половина разведчиков, остальные были на позициях. Увидев приближающихся Зубова и Ержана, чуть ли не все бросились им навстречу, бережно приняли из их рук погибшего, завернули в плащ-палатку и положили рядом с тремя другими. Все делалось молча и деловито, но за всем этим старательным сопением угадывалось, подразумевалось общее желание скорее услышать приказ командира. Всего полтора часа назад здесь же Шпагин, подавив в себе растерянность, когда понял, что они в ловушке, вдохнул в бойцов уверенность: «Не все потеряно! Разведка, к бою!» Эта уверенность помогла ребятам выстоять.

«Эх, Шпагин, Шпагин…»

Олег было потянулся рукой к плащ-палатке, в которую был завернут капитан, но Маслов отстранил его:

— Лучше не смотреть.

Зубов устало опустился на порог дувала и таким же хриплым голосом, что и Шпагин полтора часа назад, потребовал рацию.

От напряженного, но уверенного голоса комбата в наушниках стало чуть легче. Выход должен быть. Мы его найдем. Не надо только паниковать, чувствовать себя обреченными. И как-то сразу заработал мозг, перемалывая все факты и логические цепи и варианты решений.

— Сколько же их там? — спрашивал комбат.

— Точно не скажу, сотни две, может, больше. Но чувствуется, атаковала только часть.

— Как же вас вытащить? «Вертушки» посадить можно?

— Нет, посбивают с высот.

— До темноты продержитесь?

— Нет, патронов не хватит.

— Что же, мать твою, ждать, когда вас перебьют? — взорвался комбат и замолк.

Молчал и Зубов, как бы давая возможность мозгу перелопатить еще несколько вариантов.

— Маяк! Я Мажор, — едва успел сказать Зубов после минутного перерыва позывные, как рация ответила:

— Я слушаю.

— Докладываю решение. На равнину духи не выпустят, это точно. Основные силы их сосредоточены позади нас. Мы приперты к хребту. Считаю единственным выходом уйти еще дальше в горы, оторваться от них и вернуться на вертолетах.

— Как же ты уйдешь с ранеными и убитыми? Под обстрелом?

— Нужен мощный бомбо-штурмовой удар по окружающим базу хребтам и одновременно задымить ущелье. Тогда я уйду.

— Авиация может находиться в твоем районе не больше пятнадцати минут. Успеешь?

— Успею, — твердо ответил Зубов, посмотрел на обступивших его разведчиков, которые слушали разговор. Они закивали ему головами, и он еще раз повторил, уже от имени всех: — Успею.

— Самолеты будут над целью через двадцать минут, — прозвучал четкий голос полковника и неожиданно добавил тихо: — Готовься, сынок.

Зубов уже был тем же Зубовым, которого отмечали в военном училище за самообладание, хладнокровие и четкие действия. Голос его звучал теперь звонко и уверенно:

— Скрытно приготовиться к движению. Разбиться на группы. Распределить, кто несет раненых и погибших. Аслов с четырьмя бойцами прикрывает хвост роты. Все оставшиеся гранаты передать этой группе. Отделению спецминирования двигаться вместе с группой прикрытия и по команде Маслова минировать узкие места, чтобы задержать противника. Сигнал к началу движения — разрывы дымовых бомб в ущелье. В течение пятнадцати минут мы должны преодолеть подъем вон на тот хребет. Вопросы есть?

Вопросов не было. И Зубов добавил:

— Надо успеть, мужики. Это наш единственный шанс.

* * *

«Через двадцать, нет, через пятнадцать минут появятся самолеты. Затем еще пятнадцать минут здесь будет кипящий котел огня, дыма, грохота. За эти пятнадцать минут надо вскарабкаться вон на тот хребет».

Морщинистый, рыжевато-серый, без единого кустика, ближайший подъем на хребет начинался сразу за базой скальной грядой. Неизвестно, есть ли здесь проходы, неизвестно, есть ли за хребтом какая-нибудь площадка для вертолетов. Ничего не известно. Известно только, что надо выжить, ускользнуть, вынести убитых и раненых. «А там уж присмотримся…» — Зубов оглядел напружинившихся, готовых по его команде рвануться разведчиков. «Камни не только моджахедов спасают, они спасут и нас», — подумалось ему, и в это время ударил по ушам грохот. Как спринтеры на звук стартового пистолета, ринулись разведчики, хотя он и не успел дать команду. И сам он побежал, ныряя в лабиринты между камнями.

Справа и слева от этого рукава хребта, по которому они взбирались, началось светопреставление. На склонах ракеты взрывали скалы, огромные камни срывались вниз, разбивались на мелкие, к ним добавлялись новые взрывы, новые срывы — сплошной протяжный грозный гул.

— Скорее, мужики! Скорее! — подталкивал Олег то чью-то спину, то какой-то мешок, то, ухватившись за плащ-палатку с покойником, помогал поднимать этот груз на очередной выступ. Такого «кросса», такого марш-броска не доводилось совершать подразделению. Успеешь вскарабкаться за пятнадцать минут на эту безымянную вершину — будешь жить дальше. И никакой пощады, никакого послабления! Не выбросишь этот «груз» из плащ-палатки, как тот губинский песок из вещмешка. А вот и Губин. Он тоже кричит: «Скорее, мужики!» Ержан взвалил себе на спину кричащего раненого и тоже что-то кричит. Когда Олег обгонял их, увидел, что Ержан нес на спине земляка, и они кричали друг другу что-то по-казахски.

Зубов первым выскочил на хребет и, как ребенок, воскликнул: «Ура!» Если их будут преследовать душманы, то дальнейший путь по хребту только через этот узкий проход между двумя скалами, снизу казавшимися печными трубами. Здесь их легко задержать. А там, за хребтом, чуть пониже, есть площадка для вертолетов. Можно жить! Будем жить!

Сквозь грохот адской карусели штурмовиков и кипения взрывов в ущельях справа и слева Олег с тревогой уловил приближающиеся звуки автоматных очередей. «Значит, они уже на нашем хвосте. Давят на Маслова. Да, это «Черный аист», о котором говорил Мухамед-голь. Никто в горах не сравнится с ними по скорости…»

— Скорее, скорее! — он хватал кого за оружие, кого за одежду, помогая разведчикам подняться на последнюю ступеньку, «припечку» — вспомнилось бабушкино слово, между этими «трубами», и толкал их вниз, туда, где огрызалась короткими очередями группа прикрытия Маслова.

Каждое отделение по очереди через каждые пятнадцать-двадцать метров у заметных камней, на поворотах оставляло кучку боеприпасов для группы прикрытия. Расстреляв очередную порцию магазинов и подождав приблизившихся на расстояние броска гранаты моджахедов, Маслов, Вареник и еще двое солдат под завесой взрывов своих гранат быстро переходили к следующей кучке. А «черные аисты» наседали и наседали. Зубов уже видел их мечущиеся меж камней черные чалмы. Уже некогда было предупреждать Маслова о своем появлении. Быстро оценив ситуацию, он понял, что последний рубеж Маслова будет как раз между «труб». Перед ним — лысый лоб гранитного монолита размером с волейбольную площадку. Прежде чем пойти на штурм «труб» по этому «лбу», моджахеды сосредоточатся в пещере под нависшей глыбой этого монолита. Вот тут-то из правой гряды камней, в которой они не будут предполагать противника, Зубов и решил дать «последний бой».

Но пробираться к тем камням надо было под пулями и моджахедов, и своих. Прижимаясь к расщелинам и камням, Зубов между тем отметил чисто профессиональную сторону боя, словно принимал экзамен по тактике. Разведчики Маслова грамотно чередовали огонь и прикрывали короткими бросками друг друга от камня к камню, не давая моджахедам высунуться для прицельного огня. И хотя моджахеды наступали, а группа Маслова отходила, именно он, Маслов, диктовал сценарий боя. Поддавшись его ритму, Зубов безошибочно угадал «мертвые» мгновения, в которые можно было проскочить от камня к камню. И вот он «на посту». Но что такое? Почему такая звенящая тишина? Оглох? Контузило? Самолеты ушли… Сейчас вся ненависть моджахедов сосредоточится на этой точке. Успеть бы до минометного обстрела. Ага! «Вертушки»!

Как он и предположил, под козырек нависающего «лба» стали скапливаться «аисты». С «печных труб», видимо, уже отошли пулеметчики. Последним на «припечку» кинулся кувырком через спину Вареник.

Удовлетворенно крякнув от сознания, что удалась — удалась! — его задумка вырваться из ловушки, он тут же похолодел от страха: ведь никто не знает, где он. Случись что, никто ему не поможет…

Группа прикрытия уже закрепилась в горловине между «трубами». Там кучка магазинов и гранат, оставленных первым взводом, который уже садится в «вертушки». Еще немного, и Маслов с ребятами начнет отходить туда же, к площадке. К горловине кинутся моджахеды, и путь к спасительному вертолету ему будет отрезан. «Перехитрил самого себя», — горько подумалось.

— Ну нет, не возьмешь! — вдруг крикнул он во всю мочь, поднявшись над камнями и швырнув в скопившихся под каменным козырьком духов четыре гранаты.

— Взво-о-о-одный! — вскрикнул увидевший его Гриша Вареник.

Неожиданный фланговый удар Зубова откатил моджахедов назад. Их замешательство позволило Олегу броситься из своей засады через открытое место к правой кромке монолита и этим единственным скрытным путем поползти к горловине.

На крик Вареника вернулся начавший уже отходить Маслов, и в два ствола они прикрывали взводного. Вдруг среди груды камней, где только что скрывался Зубов, появилась черная чалма. Вот что такое «аисты»! Как он успел буквально в секунду, разумеется, по своей собственной инициативе оказаться там, где надо было ликвидировать опасность? Мгновение назад Зубова бы уже не было в живых, опоздай он с броском. Но, несмотря на интенсивный огонь Вареника и Маслова, моджахед успел швырнуть гранату в сторону Зубова и замолк.

Разведчики, уже не остерегаясь, кинулись к взводному, подхватили его с двух сторон и потащили к последнему вертолету.

* * *

Белые простыни, белый потолок, тумбочка, графин с водой. Госпиталь! Это сразу понял очнувшийся Зубов. Только пока не мог отличить жужжание огромной черной мухи, бодающей оконное стекло, от рокота кондиционера и гула в голове, как от удара по колоколу. Пить — была вторая мысль, и рука потянулась к графину, превозмогая боль. Но боль была какая-то всеобщая: болело все тело. Пока пил, некогда было разбираться, что с ним, куда он ранен. Отметил только, что рядом на койке, кажется, Вовка Губин, да за полупрозрачным стеклом двери мелькают тени.

Вошедшему в сопровождении свиты главврачу он сказал, что все тело болит, надеясь узнать подробнее про свое ранение. Но тот ответил:

— Вот и прекрасно! Если болит, значит, живет.

С этим изречением врач перешел к Вовке, задал ему дежурный вопрос:

— Как самочувствие? — И двинулся дальше, не слушая Вовкины сетования на несладкий компот.

— Заткнись, пожалуйста, Вовка, — страдальчески попросил Зубов и отвернулся к стенке, с удовлетворением увидел, что Губин садится на кровати: значит, ничего серьезного!

— Как мы сюда попали?

— Да нас всех, товарищ старший лейтенант, прямо из «вертушек» в госпиталь уложили. У вас контузия, а у меня конфузия — спать совсем не могу и в туалет часто бегаю. А остальных уже выпустили. Схожу-ка я за димедролом, товарищ старший лейтенант, — не то спросил, не то решил Вовка и зашаркал шлепанцами по коридору.

«Что же со мной? — сквозь шум и боль в голове прибавилась тревога. — Я полз к горловине целый, это хорошо помню. Швырнул четыре гранаты. Свои взрывы слышал. Меня прикрывали. Я был уже почти у цели. Потом ничего не помню…»

— Четыре штучки, товарищ старший лейтенант! Еле выпросил. Никак не хотела давать, — вернулся Вовкин голос.

— Это что? Такая ценность? — повернулся Зубов.

— Еще какая, товарищ старший лейтенант! Разве вы не знаете, что «хронические шланги» за ними охотятся?

«Хроническими шлангами» называли в роте сачков, которые правдами и неправдами тянули время, мороча головы медикам: первые три дня здесь отсыпаются, не пробуждаясь, сутками, потом по ночам не спят, выклянчивают димедрольчик.

— Им эта штука дороже золота, — положил Вовка таблетки на тумбочку. И схватил графин. Иначе его уронили бы перекинувшиеся через подоконник три «морды».

— Как взводный, шляпа? — спросило трио, и, увидев повернувшегося к ним Зубова, все трое завопили на весь госпиталь:

— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант.

Лица Маслова, Вареника и Ержана впервые сияли, ничуть не обижаясь на Вовкино: «У-у, морды!» Перебивая друг друга, они передали новость, что из Кабула уже получен приказ о назначении Зубова командиром роты вместо капитана Шпагина.

— Сто лет не видать бы такого повышения… — не обрадовался Зубов, и по тому, как он запнулся, все поняли, что надо помолчать в память о капитане.

— Пашка! — окликнул Олег Маслова. — Наградные на пацанов написал?

— Написал.

— Кто повез погибших домой?

— Дембеля.

После паузы Маслов рассказал, что у духов из-за нас неприятности. Шесть главарей расстреляно за то, что нас упустили. Поклялись отомстить. Двадцать тысяч долларов за голову командира назначили.

— Дешево они нас ценят, — угрюмо сказал Зубов. — Ладно, выйдем отсюда, тогда…

И сжал кулаки.

Ержан с Вареником приготовились слушать взводного, радуясь, что снова видят и слышат своего командира. Но тот сухо стал отдавать команды своему заместителю Маслову:

— Готовьте технику, оружие, подбодрите пацанов, молодых поднатаскайте на полигоне, пристреляйте оружие. Сколько у нас ПБСов?

— Два.

— Обменяйте еще десять автоматов на автоматы с глушителями.

— Не многовато ли? — удивленно вмешался в разговор командиров Вареник. — Если будет открытый бой, такие автоматы не годятся.

— Открытого боя больше не будет, — жестко ответил Зубов. — Будем воевать, как духи: без правил, без шаблона, без плана. Надо показать и своим и чужим, что такое настоящая «афганская» война.

От слов взводного, то есть теперь ротного, повеяло жутью: разве до этого была не «настоящая» война? Но Зубов уже разглядел в ней что-то новое, ушел вперед, понял немного больше, чем они. Да и авторитет спасителя из безвыходного положения заставлял прислушаться. Не для красного словца ведут такие разговоры.

Прозрение

Стараясь не выдать себя ни светом, ни шумом, бронегруппа замерла на ночь на дне сухого русла. «Кажется, первый этап плана удался», — подумал Зубов, обходя всю колонну от головной машины до замыкающей. Несмотря на приказ самому себе не волноваться и не суетиться, он придирчивостью к маскировке выдавал свое волнение. Да и как не беспокоиться, ведь первый выход на самостоятельное задание в качестве командира роты! Но никого из разведчиков не раздражали, не смешили его в пятый и в десятый раз повторяемые нотации, что кругом душманские кишлаки и любая промашка может дорого обойтись. Смерть Шпагина и других в последнем бою была весомым аргументом, оправдывавшим в глазах бойцов нервозность командира.

Даже Губин, когда на него в темноте наткнулся ротный и стал голосом заезженной пластинки повторять то, что говорил минуту назад у соседней машины о «любой промашке», — даже Губин, этот ротный «кавээнщик», молча и серьезно выслушал до конца заученные наизусть фразы и в ответ спокойно сказал:

— Идите к нам ужинать, товарищ старший лейтенант.

Слово «ужинать» остановило Зубова, и, сразу ощутив голод, он устало присел к уплетавшим «горно-зимний» паек Ержану и Варенику.

«Да, кажется, первый этап плана удался», — снова мысленно подводил итог Зубов, принимая от Губина открытую банку. Из расположения батальона они выступили задолго до наступления темноты, потом подождали у крайних советских застав, чтобы последний отрезок пути до душманских дувалов проскочить в короткие минуты поздних сумерек, когда уже потеряна дневная видимость, но еще не наступила предательская темнота, которая выдает вражеским наблюдателям любую искорку света.

— Товарищ старший лейтенант, — подал голос примостившийся полулежа на катке БМП Вареник, — колы будэ бой? Ничь, як черняка, темна.

— На рассвете, Гриша, — ответил ротный, словно продолжал свои мысли вслух. — Только покажется солнце, мы на большой скорости проскочим последние километры и ударим в упор.

— На рассвете?! — удивился Ержан. — Солнце ведь нам в глаза будет? — Ержану даже стыдно стало от того, что он вынужден элементарно поправлять командира.

— Это ты правильно, Ержан, сказал, — вдруг весело согласился ротный. — Солнце будет бить в глаза. Только не нам, а духам.

— Как? — хором вопросили разведчики и перестали жевать.

— А вот так. Воевать надо с головой, а не по шаблону. С этого направления душманы готовы нас встретить в любую минуту. А нам нужна внезапность. Обойдем кишлак и выскочим оттуда, откуда они нас не ждут.

— Это же опасно, — робко стали возражать сержанты, — там же мин больше, чем камней. Хоть одна машина подорвется, не сумеем отойти под защиту наших застав.

— На войне вообще опасно, должен я вам заметить, товарищи сержанты, — съехидничал Олег. — Первую БМП поведу сам, остальные по моей колее.

Поняв, что это приказ, сержанты со вздохами разошлись по своим машинам организовывать ночное дежурство.

* * *

Каир-Хана разбудил истошный вопль слуги:

— Господин! Господин! Беда!..

— Что там? Какая беда? — тяжело поднялся с постели старый вождь.

— Шурави! Танки! Со стороны предгорий.

— Что ты несешь, шайтан? — рассвирепел хозяин. — Еще с вечера накурился? Мерещится? Как они там могут появиться? Да еще на своих железках? Ни один дозорный не докладывал, что они мимо нас проходят.

Слуга полоумно повторял одно: «Беда! Танки! Беда!»

— Берегись, если соврал, — зло прохрипел Каир-Хан, натянув сапоги и сняв с гвоздя над кроватью бинокль. Заспешил по лестнице на крышу глиняной башни дувала.

— О, Аллах! — ужаснулся вождь, мгновенно оценив смертельную опасность. На высоких восточных холмах, которые обычно служили дополнительной защитой, одна за другой в клубах золотистой пыли появлялись «железки» и выстраивались в ряд с большими интервалами.

Как могли часовые проворонить целую колонну? Какой шайтан надоумил шурави зайти со стороны солнца? Отчаяние безысходности сковало сердце старого воина. Стон, похожий на тоскливый волчий вой, вырвался из него. Некуда даже спрятаться. Ранняя весна, голые деревья. Весь кишлак на виду у шурави.

Он с высоты башни видел панику между дувалами и, до крови кусая обветренные губы, все больше убеждался, что это конец. Оттуда, со стороны солнца, неотвратимо надвигалась смерть. Вот шурави уже посыпались с машин и залегли на холмах. Вот танки и БМП навели орудия на беззащитный кишлак. По неуловимой логике войны сейчас рявкнут пушки, и в кишлаке мириады осколков будут рвать стены, деревья, людскую плоть… И, конечно же, первый снаряд они пошлют в эту заметную высокую башню…

Каир-Хан закрыл глаза, чтобы обратиться к Аллаху в эту последнюю минуту и достойно встретить смерть, как подобает мусульманину. Минута длится, длится, а пушки молчат…

— Чего тянете, шакалы? Стреляйте! — не выдержал он и закричал в сторону ненавистных врагов.

Удивленный Каир-Хан снова стал разглядывать машины в свой китайский бинокль. В перекрестье попал люк центральной БМП, из которого вылез долговязый шурави в шлемофоне и с биноклем в руках. «Наверное, командир этих головорезов!» — с любопытством отметил Каир-Хан и вдруг увидел направленные на себя окуляры.

* * *

«Наверное, этот старикан в расшитой чалме и есть Каир-Хан, — подумал Зубов. — Сейчас ты отвоюешься. Стоит мне произнести короткое слово «Огонь!». Он удивленно заметил, что почему-то не испытывает ни мстительности, ни злорадства. Нет даже обычного боевого возбуждения. В его руках сейчас сила, способная превратить в пыль этот кишлак. Одно его слово: «Огонь!» — и кишлак даже не огрызнется ни единым выстрелом. Зубов видел, как под башней, где стоял Каир-Хан, нукеры разворачивали на треноге «ДШК». Не успеют! Видел, как душманы с дальних позиций кривыми переулками бегут сюда, в непривычную для них сторону. Не успеют! К тому же им мешают женщины, прижимающие к груди детей, старики, волочащие за веревки скотину. И все это сейчас разлетится в клочья! Женщины-то за что? Дети — за что? Старики — за что? Скотина — почему? Стоит только сказать сейчас: «Огонь!» Снаряды не будут разбираться, кто с оружием в руках, кто с ребенком у груди.

«Господи, помоги мне принять решение», — мысленно взмолился Зубов, вытирая со лба липкий пот. Опустив бинокль, он уже не видел паники между дувалами. Легкая акварельная весенняя зелень, рвущаяся навстречу солнечным лучам, занавесила обреченный на гибель кишлак.

Сквозь такую же зеленоватую дымку Олег увидел непривычно искаженное истерикой лицо подбежавшего Губина, который кричал:

— Какого черта мы топчемся перед ними? Ждем, когда очухаются? Товарищ старший лейтенант, командуйте: «Огонь!»

Глядя словно сквозь Губина и как бы отвечая ему, Зубов подвинул ларингофон и четко проговорил в эфир:

— Броня! Я Закат. Всем по местам. Мы уходим. Повторяю: мы уходим.

* * *

— Они уходят, господин, они уходят! — радостно загомонили нукеры и бросились обниматься.

Каир-Хан опять прильнул к биноклю и своим глазам не поверил: шурави без единого выстрела снова взобрались на свои машины и, подняв тучи пыли, скрылись за холмами.

«Ничего не понимаю», — бормотал старик, запечатлевая в памяти лицо загадочного командира и бортовой номер его машины.

«Шестьсот семьдесят семь… Шестьсот семьдесят семь… О, Аллах! Благодарю тебя за великое чудо! Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк его! Шестьсот семьдесят семь». Нукеры удивленно уставились на спускавшегося по лестнице вождя и не понимали слов его молитвы…

* * *

Дежурный наблюдатель моджахедов напрягал зрение до слез, до ломоты глазниц. Как же надо еще смотреть, чтобы не пропустить этих шурави? Как же могли Анвар и Салех, дежурившие на этом посту, не заметить целую колонну? Чтобы искупить позор, обоих своих сыновей расстрелял на глазах у всего кишлака старый Мустафа. Не смерть страшна, позор страшнее смерти для моджахеда. Хвала Всевышнему, оградил наш Кандибаг от разгрома, чем-то помешал шурави уничтожить нас. Как будто что-то шевельнулось в лощине. Молодой воин напрягся, как струна, и впился в перекрестье бинокля.

Утренняя прохлада уже переходила в удушливую жару, пот щипал глаза, но он не позволил себе даже моргнуть, не отрываясь от лощинки, где показалось какое-то движение. Свободной рукой притянув к себе автомат и нашарив на поясе «уоки-токи», наблюдатель с ужасом следил, как за гранью откоса вырисовывались сначала головы, потом полуфигуры и, наконец, в полный рост люди. «Свои», — облегченно расслабился на миг воин и перенес наблюдение на другие холмы.

Вскоре группа моджахедов, возвращавшихся из ночного рейда, поравнялась с постом. Они шли гуськом, ведя в хвосте цепочки на веревке двух связанных шурави, обреченно опустивших головы с кровоподтеками.

— Удачным ли был поход, уважаемый Абдувахид? — поднимаясь для приветствия, спросил наблюдатель. Пожилой воин, идущий впереди, остановился, вытер пот тюбетейкой.

— Хвала Аллаху! Возвратились невредимые. Заминировали бойкие места. Да вот этих двух куропаток еще прихватили.

— Не похожи на солдат…

— Я и говорю: куропатки, из гражданских советников.

— Господин будет доволен вами, почтенный Абдувахид.

— Надеюсь, — самодовольно улыбнулся командир группы и кивком приказал двигаться дальше.

* * *

Каир-Хану не давала покоя страшная картина того утра, когда на восточных холмах в лучах восходящего солнца выстроились в ряд зловещие вражеские машины, и он был бессилен предотвратить беду. Ничто не мешало этим чудовищам испепелить кишлак, превратить его в пыль.

Которую уже ночь он просыпается в холодном поту от этого кошмарного видения. Становилась неуютной скрипучая деревянная тахта, и он отправлялся вышагивать по крыше дувала, пытаясь понять причину, по которой не стал стрелять долговязый советский офицер. Испугался? Конечно, Кандибаг для русских не сахар. Не раз они совались сюда даже большими силами, да уходили, обломав зубы. Но этот-то ведь знал свое преимущество! С тыла зашел… Нет, этот не из пугливых.

Тогда — что? Пожалел людей? Шурави не жалели афганцев. Если из кишлака раздавались выстрелы, танки и артиллерия не разбирали, кто стрелял…

За две недели с того момента Каир-Хан как будто другим стал. Посещают недостойные воина мысли о благородстве, милости, всепрощении, расслабляющие сердце.

Вот и вчера, когда Абдувахид привел двух пленных, он не велел их расстреливать, хотя все старейшины требовали этого. «Неужели я их пожалел из-за поступка того командира? А я ведь действительно вспоминал его в тот момент… Неужели пожалел? Да нет, седьмой год на этой войне никто никого не жалеет. О, Аллах! Помоги мне найти ответ!» — размышлял Каир-Хан.

Черная афганская ночь молчала. Даже дежуривший во дворе у тяжелого крупнокалиберного пулемета Масуд застыл, как статуя, пока Каир-Хан шаркал чувяками по крыше.

— Масуд! — позвал вдруг, словно запнувшись, вождь. — Позови охрану, пусть приведут ко мне сейчас этих пленных.

— Слушаюсь, мой господин! — согнулся в поклоне афганец.

Пленных тут же привели и поставили на колени перед Каир-Ханом. Переводя свет фонарика с одного на другого, вождь внимательно вглядывался в испуганные лица ожидающих смерти людей, готовых ко всему. Только зрачки то расширялись, то сужались не то от света, не то от страха. В монгольских глазах молодого, на лице которого были размазаны грязные следы пота и слез, появлялись и тут же исчезали отсветы надежды на что-то, а вспухшие разбитые губы как будто что-то шептали. Каир-Хан брезгливо оттолкнул его левой ногой, велев отправить снова в зиндан.

Фонарик остановился на бледном лице человека уже в летах, серые глаза которого остекленели, как у слепого, а запекшийся шрам у левого уса рисовал зловещую неестественную улыбку.

Оставив около себя одного верного Масуда, Каир-Хан велел ему переводить.

— Я вас не расстрелял, не бросил в яму с голодными собаками, не повесил, как шакалов, на площади только потому…

Услыхав русские слова, пленник ожил. Глаза его стали с интересом перебегать от Каир-Хана к переводчику и обратно.

— …что не могу понять поступка одного вашего шурави, напавшего на мой кишлак две недели назад. Он ушел без боя, не стрелял, хотя впервые за войну застал меня врасплох. Хочу, чтобы разыскал его и передал ему мое желание встретиться с ним. Если это был поступок благородного воина, он поймет мое желание и придет. Безопасность гарантирую, на мое слово он может положиться. Ты найдешь его по этим знакам. — И он протянул пленнику бумажку с нарисованными опознавательными знаками бронемашины Зубова.

Пленник, разглядывая бумажку, спросил:

— Почему вы мне доверяете? Я ведь, вернувшись к своим, могу и не выполнить поручение.

— Да уж знаю, что не придешь снова сюда докладывать о выполнении, — без улыбки пошутил вождь. — Но советую тебе выполнить то, что я сказал. Ведь благодаря ему ты останешься жить.

— Масуд, лично отведешь его до последних наших постов. Проследи, чтобы живым ушел. Да, спроси-ка его, кем он работает у шурави?

— Он электрик, господин. Ремонтирует электроустановки, — переговорив с пленником, ответил Масуд.

— Пусть благодарит Всевышнего, что на его руках нет крови афганцев. — И Каир-Хан снова побрел к своей скрипучей тахте, надеясь уснуть в оставшиеся часы до рассвета.

* * *

Горная гряда, серо-рыжая, вблизи берега Кабула уходила на юго-запад гигантскими снижающимися ступенями, окрашивая каждый очередной спуск в оттенки синего цвета, все более приближаясь к небесному, пока последняя ступень, едва различимая, уже не растворялась в небе у горизонта, куда и Кабул гнал свои рыжие воды, все более высветляя их по мере приближения к небу. «А ведь где-то там кишлак Каир-Хана», — подумал Зубов, прыгая взглядом вдоль хребта от ступени к ступени.

С того момента, как какой-то мужик из гражданских месяц назад ночью, в офицерской палатке, озираясь по сторонам, шепотом передал ему слова Каир-Хана, у Олега в душе беспрестанно тикает часовой механизм адского взрывного устройства. И днем и ночью: тик-тик-тик… «Если не боится, пусть придет. Безопасность гарантирую». «Если не боится…»

— Боюсь! Конечно, боюсь! — почти кричит мутному Кабулу Зубов и швыряет очередной камень. Сюда, на узкую каменистую пустынную полоску берега, отгороженную от модулей густым камышом, он приходит уже не первый раз. Когда «тиканье» становится уже невмоготу, когда, кажется, вот-вот разорвется сердце на две непримиримые половины, одна из которых, искря благородным пламенем, зовет его верить честному слову противника, если ты храбрый воин, а другая — презрительно окатывает холодом, напоминая виденный расстрел парламентеров, — вот тогда и приходит сюда Зубов, швыряет в воду камни, сначала большие, со злом. Потом успокаивается, маленькие гладкие галечки ловко, с причмокиванием, входят в воду, оставляя на ней расширяющуюся, графически безупречную тонкую круговую волну. Галечник, словно четки, успокаивает пальцы, и мысли уже не прыгают, а идут плавно, в ритм речному течению.

«Абсурд! Бред! Советский офицер идет в логово к душманскому главарю… В гости! На чай! О каком доверии духам может идти речь? Разве для меня, как и для всех шурави, страх плена не страшней страха смерти? Не я ли в холодном поту по несколько раз за ночь выпрыгиваю из спального мешка, чтобы еще раз проверить посты? Потому что видел обезображенные трупы уснувших да так и не проснувшихся разведчиков. И чтобы я поверил «честному слову» душмана?! Я, который целыми днями не выпускает из рук бинокля, никому не доверяя наблюдения, чтобы я поверил?! Он, видите ли, гарантирует мне безопасность… А велика ли гарантия? Сколько было случаев, когда душманы махали белыми флагами, предлагая переговоры, а потом заковывали парламентеров или открывали по безоружным огонь в упор». Нет, Зубов ради сиюминутного интереса не поставит на карту свою жизнь.

Очередной гладкий круглый камешек — бульк! — ставит точку: решено. Но дьявольская машина вскоре — тик-тик-тик! — снова напоминает о себе: «Пусть придет, безопасность гарантирую». И опять разгорается искрящаяся половина сердца. «Ты человек или БМП? — негодует эта половина. — Тебя не как парламентера зовут. И не как офицера. Как человек к человеку! Необычно, непривычно? Да. Но на войне привыкают только к трусости. У храброго каждый шаг необычный. Решайся — и ты откроешь для себя что-то новое в этой жизни, в этих людях…»

«Ну, да! — гонит холодную волну вторая половина. — А потом, если не вернешься, здесь, среди своих, про тебя будут говорить «перебежчик», «изменник». У Вовки Губина отвалится челюсть. Вареник будет искать глазами место, куда бы провалиться. У Ержана надолго, может быть, на всю жизнь замерзнут глаза. А жена, дочь?! — подкатила волна к самой горячей точке. — Как им жить потом среди людей?»

Завораживающее течение Кабула и гладкий галечник только на время дали успокоение. Надо возвращаться к модулям, готовить роту к очередному заданию. Слава богу, на сей раз не боевому.

И Зубов, швырнув на прощание в безвинный медлительный Кабул увесистый булыжник, пошел напрямую, через камыши.

* * *

Над Джелалабадом сегодня мирная, даже праздничная музыка. Это агитмашины через мощные усилители чередованием народных и революционных песен изображают национальное согласие, к которому должна прийти Джирга, заседающая сейчас в здании провинциального совета. Сюда собрались одетые в нарядную одежду представители враждующих сторон. Собрались с утра, по холодку. Но вот уже апрельское солнце раскалило броню так, что на ней не усидеть, а Джирга все еще решает, возможно ли вообще национальное примирение.

— Слухай, Вовка, ты зад свий нэ пидпалыв? Щось такэ воняе, — устраиваясь в тени БМП, спросил Вареник, готовясь отразить неотвратимый губинский ответ.

— Та ни-и, Хришенька, — подстраиваясь под украинскую мову, мгновенно отпарировал Губин. — То воняе не моя задница, а твоя яичница. Тьфу, тухлятина!

Веселый смех солдат который раз убеждал Вареника не задевать Губина — себе же хуже. Вот опять не сдержался и напоролся. Ержан, как всегда, выступил миротворцем:

— Да можно и поджариться, лишь бы они договорились…

Их разведрота несла охрану Джирги. Зубов с офицерами роты тоже перешел в тень дерева. Даже в центре города нельзя было ослаблять бдительность. Не все главари душманов собрались на переговоры с НДПА, возможны всякие провокации.

У входа в совет вот уже более трех часов стояла неподвижная, безмолвная толпа афганцев. Укрытые чалмами от солнца, они не помышляли о тени и зашевелились лишь при появлении первых вышедших из двери делегатов, разопревших от духоты. Громкие вопросы, громкие ответы быстро превратились в сплошной рев, утихающий по мере рассасывания толпы на площади.

— Ну, наконец-то, закончили. Можно снимать охрану.

Отдав распоряжения подчиненным, Зубов направился к своей БМП и обомлел: у машины стоял Каир-Хан в белоснежной чалме и праздничной одежде. По едва заметному знаку хозяина верный Масуд выскочил из-за его спины и заговорил на ломаном русском:

— Мой господин приветствует тебя, шурави, и желает с тобой поговорить.

Не сводя изумленных глаз с Каир-Хана, Зубов машинально кивнул в знак согласия и почему-то непроизвольно приложил ладонь к груди. Глаза Каир-Хана потеплели, он в ответ тоже приложил руку к груди и едва заметно кивнул.

— Он спрашивает, — учтиво щебетал переводчик, — передали ли тебе приглашение, и если передали, то почему ты не пришел?

«Ничего не передавали — первый вариант. Не знаю, с кем имею дело, — второй. Невозможно прийти незаметно — третий. Какой еще?» — быстро прокручиваются в голове ответы. Но глаза старика достают до того места, где тикает его проклятая машинка, и он в такт усиливающемуся стуку отрывисто выдает честные слова:

— Я не мог… не решился… Боялся обмана и плена. Для меня позор страшнее смерти.

Злобная презрительная усмешка исказила только что казавшееся добрым и мудрым лицо Каир-Хана.

— Конечно! Убивать вы приходите без приглашения. Ничего не боитесь! А когда вас зовут в гости, вам становится страшно. Запомни, русский, в доме афганца неприкосновенность гостя священна. Я не уроню честь даже ради генерала, а не только из-за такой мелочи, как ты. — Чалма старика гордо запрокинулась, и уже вполоборота, собираясь уходить, он добавил: — Если боишься, можешь не приходить. Я думал, имею дело с настоящим воином. Но видно, среди вас таких нет.

Масуд торопливо заканчивал перевод, потому что хозяин мог уехать без него, и бросился догонять крупно шагающего к золотистой «Тойоте» Каир-Хана. После секундного замешательства Зубов решительно направился туда же, остановился напротив сидящего уже в машине Каир-Хана и, твердо глянув в глаза, молча кивнул.

Каир-Хан спокойно ответил таким же кивком, и машина унесла его гордый профиль в ту сторону, куда снижались ступени горной гряды.

* * *

«Что же меня толкнуло подойти к Каир-Хану и кивнуть? — копался в своей душе Зубов, возвращаясь с дежурства. — Ведь тот уже сидел в машине. Пусть бы катился восвояси! А теперь вроде как дал обещание. Попробуй-ка его выполни! Но главное — зачем? Разве после этой встречи мы не будем стрелять друг в друга? «Я думал, имею дело с настоящим воином…» Ишь как! Себя-то уж наверняка считает «настоящим»!.. А не это ли словечко подтолкнуло меня? — Зубов скрежетнул зубами от досады. — Выходит, поймался на психологический крючок этого старого хитрого душмана. Неужели я такой тщеславный? И это можно «прочитать» на моей морде». Очередной скрежет зубов совпал со скрипом тормозов: подъехали к модулям.

Даже предвкушение обеда не вытесняло из души тревожно-слякотную муть. А тут еще дежурный обдал холодной вестью: звонили из особого отдела, просили зайти к майору Костину. «Неужели что-то заподозрили пинкертоны?» — насторожился Олег и стал припоминать кого-нибудь из особистов. Оказалось, что никого не знает.

— Входите, входите, товарищ старший лейтенант, — поднялся из-за стола, сияя улыбкой и лысиной, низенький майор в новенькой форме. Здороваясь, майор задержал руку Зубова и потянул его к креслу, приглашая сесть. Олег невольно залюбовался кабинетом: полированный приставной столик, вычурный — мрамор с бронзой — письменный прибор, кремовые шелковые шторы с кистями, люстра, холодильник, кондиционер… «Не слабо, — как сказал бы Вовка Губин. — Так воевать можно. Культурненько. Непыльненько».

Майор полистал блокнот, щелкнул пальцем по нужной странице и поднял на Зубова ласковый взгляд.

— Ну, как дела в подразделении?

— Вроде все нормально, товарищ майор.

— Как с неуставными? С мародерством?

— Бог миловал!

— Наркотиками не балуется разведка?

— Не замечено. Ребята серьезные. Да вы же знаете, товарищ майор!

— Конечно, знаю, — самодовольно сверкнул золотой коронкой особист.

— Знаю даже, что вы увлекаетесь описанием своих боевых приключений в письмах домой.

— Я разгласил какие-нибудь секреты? — напружинился Зубов.

— Пока бог миловал, — передразнил интонацию Олега майор, не скрывая своего превосходства и удовольствия от возможности поиграть на нервах собеседника, вкладывая особый смысл в слово «пока». У Зубова от подбородка к ушам прокатились желваки, глаза полыхнули из суженных амбразур век:

— Вы меня пригласили, чтобы сказать, что читаете мои письма? Так я и без этого знал. Напрасно беспокоились, товарищ майор. — Зубов обеими руками оперся о подлокотники кресла, чтобы встать, но майор, вдруг потускнев лицом и лысиной, официально и жестко проскрипел:

— Я вызвал вас, товарищ Зубов, чтобы вы дали объяснение по поводу выхода на боевые действия в районе кишлака Кандибаг.

Пока Олег огорошенно изучал новую, какую-то суконную физиономию майора, тот методично пояснял:

— Странная картина, видите ли, вырисовывается. Подразделение выходит на боевую задачу, маскируется, обходным маневром пробирается в тыл противника, на рассвете выгодно атакует мятежников. А потом вдруг отходит, не сделав ни одного выстрела. Как это понимать? Вот вы нам и объясните, что это: трусость или…

— Или?.. — начал заводиться Зубов. — Ну, досказывайте! Или… предательство?

— Я этого не сказал, но вы довольно точно поставили вопрос.

Впервые в жизни Зубов почувствовал страх. Вот он какой! Оказывается, все, что он называл страхом, — и когда в висках стучало «смерть, смерть» на тонущем пароме, и когда у горла торчала финка уголовника, и когда увлеченный своим планом помочь Маслову с правого фланга вдруг понял, что может остаться навсегда среди тех камней, — оказывается, то еще не было страхом. Страх — вот он: липкий пот на ладонях, вцепившихся в подлокотники так, что под ними скрипнула увлажненная обшивка из кожзаменителя; тошнотворная волна от живота к горлу, захлебнувшаяся спазмом; тоскливая пустота в душе и голове, в которой мечется отчаянная мысль: «А ведь кто-то заложил, какой-то осведомитель…»

Казенное лицо майора снова осветилось участливостью, добродушием. Ему хорошо знакомо это секундное смятение почти всех его собеседников, за которым может последовать все что угодно: кто начнет быстро, захлебываясь, выливать из себя виноватый лепет, кто захрипит и зло уставится глазами, потом из него клещами не вытащить слова, а кто и с остервенелым матом бросится на тебя. В эту секунду надо подставить «громоотвод».

— Курите, старлей, — пододвинул Костин пачку американских сигарет, снова сияя лысиной.

Черт его знает, как он «включает» эту штуку: только что была суконная плешь, и вдруг — такой шелковый абажурчик? Как бы то ни было, а «громоотвод» сработал. Зубов вздохом подавил раздражение и нелюбезно ответил:

— Не курю и вам не советую.

Майор удовлетворенно кивнул: ага, парень, значит, с крепкими нервами, можно не церемониться.

— А я не нуждаюсь в ваших советах, старлей, — перешел Костин на грубый тон. — Вы отвечайте по существу. Так что же это было — трусость или преступление?

— Ни то, ни другое, — успокоенно откинулся на спинку кресла Зубов.

— Какое такое «другое»? — перешел на крик особист.

— Вы не допускаете ничего другого? — Зубов уже начинал брать инициативу в свои руки, забавляясь фальцетным криком майора.

— Молчать! Здесь я задаю вопросы. В бою не бывает «другого». Или трусость, или сознательное предательство!

— Бывает, — чувствуя свое превосходство над необстрелянным, скрипящим новеньким мундиром майором, твердо сказал Зубов, стирая с подлокотников потные пятна.

— Любопытно. Просветите, пожалуйста, — начал было ехидничать Костин, но Зубов его оборвал, привстав над столом:

— Я пожалел людей, товарищ майор.

— Пожалел? Каких людей? — особист даже растерялся на мгновение.

— Обыкновенных. И наших, и афганцев. И больших, и малых…

— Что ты несешь? В другом месте расскажешь эти сказки!

— Моя совесть чиста, товарищ майор, — встал и выпрямился Зубов. — Не нравится, как я воюю, — берите роту и ведите сами.

— Запомни, старлей, ты теперь под нашим особым наблюдением.

— Не там врагов ищете! — не спрашивая разрешения, удалился Зубов, громко хлопнув дверью.

Бой у кишлака Кандибаг

С вершины каменистого хребта вот уже двадцать минут неистово, бессмысленно-агрессивно, без умолку бьет по позициям разведроты душманский «ДШК». Огонь автоматических пушек советских БМП не пробивает каменную ограду, за которой прячутся отчаянные пулеметчики.

В окуляр с десятикратным увеличением Зубов разглядел мастерски сделанное каменное кольцо не меньше метра толщиной. Моджахеды умели строить такие гнезда, в которых без цемента груда камней превращалась в монолит. Видя эти сооружения, разведчики каждый раз удивлялись, не находя меж камнями ни одной щели хотя бы в мизинец толщиной. «Ну что ж, — принял решение ротный, — остается управляемая ракета». Он с особым почтением относился к ПТУРСу, сам, как правило, садился за пульт и еще ни разу не промахнулся. Прижавшись к окуляру, Зубов видел все: и как алая комета, послушная малейшему движению рукояти, неслась к цели, и как там, в «оборонке», этом каменном гнезде, при виде огненного дракона заметались моджахеды в предсмертном ужасе, как их, убегающих, снова отдергивало что-то к пулемету. «Прикованные к оружию смертники», — спокойно констатировал Зубов и едва заметным поворотом рукояти вправо «положил» свое оружие точно под стенку «оборонки».

После взрыва наступила тишина. И в наушниках, и без шлемофона. Вытерев пот со лба и прижав к горлу ларингофоны, Зубов отдал приказ прекратить огонь, хотя и так уже никто не стрелял. Тяжело опираясь на выступы внутри башни, он вылез наружу и присел у опорного катка машины с теневой стороны.

— Ну и здорово же вы их! — восхищенно прокричал откуда-то взявшийся Ержан.

— Да ну их! — устало отреагировал Зубов. — Водичка есть, джигит? Дай-ка глотнуть. Пустыня в горле. — И жадно припал к фляжке, успевая спрашивать между глотками: — Раненые есть? Колонна в Асадабад дошла?..

Допив воду и выслушав подошедших вслед за Ержаном Вареника и Губина, что колонна, которую они сопровождали, уже на месте, что люди все целы, что из потерь только разбитый пулеметом триплекс на 675-й, Зубов вместе с утолением жажды почувствовал неизъяснимую ребячливость, неудержимое озорство. Бросил фляжку вверх и, когда Ержан протянул за ней руку, подсек его одной ногой, другой двинул Губина так, что тот отлетел метра на три, а руками обхватил Вареника и, повалив, катался с ним по земле, сквозь хохот повторяя его украинский выговор: «Трыплекс зломалы, хадюки!» Столько было хозяйской жалости в Гришиной интонации. Никто бы о нем и не вспомнил, если бы были другие потери… Удержаться от смеха невозможно. У командирской машины разведчики устроили кучу-малу, заражаясь тем же молодым озорством, радостью живых здоровых людей, которых сегодня миновала участь, постигшая триплекс.

У потехи свой час. Какое-то кем-то отмеренное время можно кричать, хохотать, волтузить друг друга. И вдруг кончается оно, это божественное время озорства. Все, как по команде, вскакивают и смущенно отряхиваются.

— Ну вот и все! — обвел взглядом своих разведчиков офицер. — Собирайтесь обратно.

— Есть! — дружно ответили ротному солдаты, снова возвращаясь в уставную воинскую серьезность. Взводные Ержан, Губин и Вареник, проверив людей и оружие, по очереди доложили командиру о готовности.

— За мной в колонну марш! — скомандовал в ларингофоны Зубов, и машины с десантом на броне, лязгая гусеницами и поднимая хвосты густой афганской пыли, двинулись «домой», к Джелалабаду.

* * *

«Домой!» И хотя это не то заветное «Д о м о й!!!», которое живет где-то в сокровенном уголке души, все же обратный путь не сравним с путем т у д а. Эти два часа до Джелалабада в расслабленном душевном «кайфе», когда и духота не так давит, и пыль не так горчит, когда уже знаешь, что на пути не должно быть неожиданностей, броня крепка и горючего достаточно, — эти два часа превращаются действительно в путь домой.

Зубов раскрыл планшет и положил сверху чистый блокнотный лист. Писать в этой мчащейся, прыгающей коробке было невозможно, но уже стало привычкой думать о доме, о жене, о дочке перед листом бумаги.

В следующей «коробке» у Ержана мысли настраивались на волну многочисленной родни Сарбаевых. Вот спокойное, всегда немного ироничное лицо отца. И тут же вспышка, как красочный слайд — Карлыгаш! Вот милое заботливое лицо матери. И снова — Карлыгаш. После брата — Карлыгаш. После сестры — Карлыгаш. И наконец, одна она — Карлыгаш, Карлыгаш, Карлыгаш…

А еще дальше, в колонне второго взвода, в кромешной афганской пыли неслась машина с полусонным улыбающимся Гришей Вареником, который бережно лелеял за закрытыми веками трогательную картину «родной полоныни», где в предвечернюю пору очень петь хочется.

А там, в хвосте колонны, разомлев и взопрев в духоте «проклятой коробки», мечтал о глотке хвойного холодного воздуха далекого Тугулыма Вовка Губин. Не часто баловала его своим появлением Сонька Прокушева. Да и он не открывал перед ней просторы своей фантазии. А уж если она совала в его мысли свой веснушчатый нос, как сейчас, становилось жарко от пылающих рыжих глаз… Он даже шлемофон сбросил, забыв строгую инструкцию быть на постоянной радиосвязи.

Бежит, бежит дорога в Тугулым… То есть в Джелалабад. Все равно — «домой». Но что это? Вот же поворот к пункту дислокации, а колонна несется прямо…

Губин, натянув шлемофон, вызвал на связь Вареника.

— Ты спав, чи шо? — ответил Гриша. — Новый приказ не слухав?

— Прекратить болтовню в эфире, — пронесся по наушникам злой голос ротного. — Еще раз повторяю для глухих: идем к Кандибагу на помощь «зеленым». Это приказ «первого». Всем соблюдать радиомолчание.

Зубов повел колонну к знакомому сухому руслу, по которому они в прошлый раз скрытно зашли в тыл к душманам. Снова его бросили против Каир-Хана. Вот тебе и встреча, о которой они договорились молчаливыми кивками! «Как и почему столкнула меня судьба с этим стариком? — размышлял Зубов. — Какое предопределение в этой случайности? Почему я не могу его воспринимать, как всех, как любого врага? Как многих, которые были под моим прицелом? Как сегодняшние пулеметчики? Сколько их там разнесено моим ПТУРСом? Что за сила исходит от этого вождя, которая останавливает мою руку? Сковывает волю? И что за заколдованное место — аул Кандибаг? Расстрелянный, разбомбленный, сожженный, перепаханный снарядами — он живет и не сдается. Я мог бы его сломить тогда, но словно Провидение подтолкнуло: не делай этого».

Остановив колонну на дне сухого русла, Зубов поднялся на холм, с которого был виден и кишлак, и позиции «зеленых», пытавшихся войти в него с северной стороны, бессмысленно паля по несдавшимся дувалам. Тут же подъехал на БРДМ подполковник афганской армии, без обычного афганского приветствия заговорил тоном преподавателя по тактике:

— Итак, товарищ, ваша рота поставить задача — атаковать кишлак, овладеть первый рубеж оборона, захватить четыре дувала, затем удержать, пока наша батальона прочесать кишлак.

«Не заводись! Терпение!» — приказал себе Зубов, подавляя раздражение. И все-таки не выдержал:

— Знаем, как вы прочесываете — ни кур, ни одеял не останется после вас. — Его взбесила наглая «хитрость» подполковника: заплатить за взятие кишлака жизнями не своих солдат.

— Ваш задач — выполнять приказ! — продолжал поучать афганский офицер. — Разве такой интернационалист?

«Ах ты, сволочь, — сверлил глазами афганца Зубов, и ты еще будешь меня воспитывать, гнида барахольная! Топчешься тут с двумя батальонами, чтобы потом поживиться барахлом Каир-Хана. Еще и подмогу вызываешь, чтобы на спинах шурави ворваться в кишлак…»

— Ты будешь атаковать? — зло, без акцента спросил подполковник.

— Нет, не буду! — прокричал ему в лицо свой ответ Зубов, просчитывая все, что сейчас произойдет, пока афганский офицер влезет в БРДМ: минут через десять вызовет комбат. «Ты что вытворяешь? Я с тебя шкуру спущу, когда вернешься!»

— А я не вернусь, — уже не мысленно, а впрямь по рации отвечал комбату ротный в окружении напряженно молчавших сержантов.

— Как это ты не вернешься? — ревел голос комбата.

— А вот так. Никто не вернется. Все полягут.

— Что ты несешь? Доложи обстановку, — после секундной паузы спокойно спросил комбат. После доклада Зубова перешел на извиняющийся тон: — Мне тут по-другому докладывали. Давят, понимаешь… Должны поддержать… Интернациональный долг…

— Но ведь рота устала. Мы же только что из боя, — начал канючить Олег в надежде, что отменят приказ.

— Прекрати! — оборвал его комбат. — Ты должен принять бой. Помоги «зеленым». Сделай что-нибудь. Но сохрани людей! Понял? Тебе чем помочь: «вертушки» прислать или артиллерию для поддержки?

— Артиллерию, — подумав, сказал подавленно Зубов, а комбат обрадованно:

— Ну вот и молодец! Тебя поддержат «Гиацинты» из 306-й. Все, конец связи.

— Ну шо, товарищ старший лейтенант, пийдем на кишлак? — нетерпеливо спросил Вареник, как только Зубов скинул шлемофон. — Воны ж плотный огонь ведут. У лоб не пройти.

— Помолчи, Гриша, не дергай. И так тошно.

— Короче, сойди, любезный, с крышки гроба, не дави на душу! — перевел на свой язык Губин, на сей раз без обычной скоморошьей гримасы.

«Сделай что-нибудь и не потеряй людей!». Легко сказать! Как тут выкрутиться? И почему я должен бить Каир-Хана, которого я не хочу бить? И почему я должен помогать этому подполковнику, которому я не хочу помогать? И почему я должен сделать что-нибудь, если я не хочу этого делать?

— Ну ладно, я вам устрою «что-нибудь»! — решительно сверкнул глазами Зубов и начал отдавать команды сержантам.

* * *

Пока «зеленые» в лоб лупили по дувалам, Каир-Хан спокойно взирал с башни на их позиции. Он был уверен в своих командирах, поэтому даже рация молчала в течение всего боя. Любая попытка «зеленых» пресекалась умелым плотным огнем. Но вот он заметил: в сухое русло втянулась колонна бронированных машин шурави. Эти собаки позвали на помощь. Тревожно вглядываясь в восточные сопки, среди которых скрылась смертоносная железная змея, он с удивлением увидел выскочившую на вершину холма одинокую машину и вышедшего из нее человека с биноклем. Место открытое, цель прекрасная. Каир-Хан уже потянулся нажать кнопку рации, чтобы распорядиться «снять» этого растяпу, но что-то подтолкнуло под сердце. Вместо рации он снова прильнул к биноклю и разглядел бортовой номер. «Шестьсот семьдесят семь», — прошептал Каир-Хан, повторяя эту цифру как заклинание. Эта цифра уже однажды принесла спасение, когда оставалось только вспомнить Аллаха.

Не укрылся от вождя и характер разговора между шурави и афганцем. Так соратники не ведут себя: нервно, надменно, враждебно. «Кто ты, мой знакомец? — рассуждал Каир-Хан. — Обещал прийти для беседы, пришел для боя. Судя по всему, «зеленый» требовал, чтобы шурави атаковали наши дувалы, а знакомец не хочет рисковать солдатами. Значит, позовут на помощь вертолеты или артиллерию. Минут через десять все станет ясно». Только теперь Каир-Хан вступил в бой.

Его командиры сами, узнав о бронированном подразделении «зеленых», бросились усиливать правый фланг. Приказ Каир-Хана их обескуражил: не только не укреплять восточную окраину кишлака, но и вывести оттуда всех бойцов, всех жителей. Быстро. Не таясь. На виду.

«Если мой знакомец с сердцем и душой, каким он мне кажется, то, заметив наш маневр, перенесет огонь в пустой район кишлака. Дай ему, Аллах, здравомыслия!»

И вот он, первый взрыв. Вместо стоявшего на восточной окраине пустого склада оказалась воронка, в которую он словно провалился. Трудно поверить, что он не провалился, а завис над воронкой грибовидным облаком пыли. Каир-Хан вздрогнул не от взрыва. Ему было уже знакомо это грозное, очень точное оружие. Кажется, его называют «Гиацинт». Достаточно тому парню, чья машина носит номер 677, указать координаты любой точки, и все живое и мертвое в ней превратится в пыль. «И это точка, которая подо мной», — не успел испугаться вождь, потому что обрадовался второму взрыву. Снаряд ударил в давно брошенную неподалеку от того склада подбитую «Тойоту».

— Правильно, сынок, молодец! — выкрикнул вождь, убедившийся с третьим и последующими взрывами, что его предположения сбываются, что Аллах не лишил его дара читать в человеческом сердце правду. Непонимающе вождь смотрел на возникшего перед ним Масуда.

— Вы позвали, мой господин.

«Неужели позвал?» — не мог вспомнить он, чуть смущаясь, не догадывается ли Масуд, кого он назвал «сынком». Поняв наконец, что тот просто услышал голос господина, Каир-Хан отдал распоряжение еще более загадочное:

— Передай командирам — не препятствовать машинам шурави, стрелять поверх голов.

Неповорачивающимся языком Масуд втолковывал по рации приказ, который не обсуждают. Командиры не обсуждали, но по бесконечным уточнениям Каир-Хан с усмешкой отмечал, как трудно доходит до них смысл приказа. «Живы останемся — вот весь смысл, ослы тугодумные», — беззлобно ругнулся вождь, теперь уже без страха, почти с восхищением глядя на работу «Гиацинтов».

Перепахав восточную окраину, шурави развернутой цепью машин показались на холмах и лавиной кинулись на кишлак. Виляя между огромными воронками, они, не снижая скорости, прошли восточной окраиной и снова свернули в сторону сухого русла. Поднявшиеся за ними цепи «зеленых» вынуждены были снова залечь, а затем и отступить. «Сынок», — хрипло повторил Каир-Хан и тяжело опустился на ступеньку башни, сжав в кулаке халат на груди, где зловеще и беспощадно кто-то сдавил сердце железными пальцами.

* * *

Приказ о прекращении боевых действий Зубов получил, когда уже снова был в сухом русле. «Прикрывать отход батальонов народной армии», — раздраженно повторил он приказ своим взводным. Это означало: афганцы уйдут спать в свои казармы, а советской разведроте здесь ночевать.

Сумерки сгущались быстро, и по мере наступления темноты утихал бой. За обратными скатами высот, собрав и пересчитав людей, Зубов приказал устраиваться на ночлег, расставить посты, а сам, забравшись в первый десант БМП, укутался в спальник. Голова гудела, как телеграфный столб. Целые сутки нервного напряжения двух боев, длинных маршрутов истощили все силы. Скрытая игра со штабом, с «зелеными», да и со своими ребятами далась нелегко. «Зато нет даже ни одного раненого», — удовлетворенно подвел итог Зубов, отдаваясь усталости и уже проваливаясь в сон, в котором продолжались и пальба, и треск наушников, и жара, и пыль. Вперемежку с явью, где слышались еще голоса взводных, сжала сердце тревога, что Каир-Хан ничего не понял и сейчас смеется над недотепой-шурави.

— Ну насмешили мы духов сегодня, — ерничал Губин. — Сколько снарядов по пустым дувалам! Ержан, ты знаешь, сколько стоит один снаряд?

— Да пошел ты! — устало огрызнулся тот. — Не дороже головы. А она у тебя пока цела. Ты бы стрелять научился, а то и по пустым дувалам не попадал.

— Ну ладно, — не унимался Вовка, — пусть по пустым. Но комбата зачем обманывать? «Головы поднять нельзя. Патроны кончаются…» А патронов еще на месяц.

— Слухай, Ержан, — ввязался в разговор Вареник, — треба пидсказать командиру, нехай взвод Губина преобразуе в «ударную группу рейнджеров». Ось буде гарно! Нехай воны у лоб атакуют. А мы ще поживем.

На сей раз Губин не ответил. В тишине послышался приглушенный голос наблюдателя с башни командирской БМП:

— Пацаны, слева духи.

— Где, сколько? — подскочили сержанты.

— Метров двести от нас со стороны кишлака, — не отрываясь от бинокля ночного видения, доложил наблюдатель. — Один без оружия, двое вооруженных.

Ержан с шестью автоматчиками выдвинулся вперед. Глухо залязгав затворами, группа приготовилась к бою. Но духи повели себя странно: спрятавшись за камнями, вдруг все трое одновременно замигали фонариками. Кто-то из ержановской шестерки не выдержал и шарахнул очередью по огонькам. Оттуда закричали:

— Шурави, не стреляй! — и еще чаще замигали фонариками.

— Прекратить огонь! — скомандовал Ержан, догадавшись, что это парламентеры, и закричал в темноту:

— Эй, бача! Иди сюда, не бойся.

Огоньки стали приближаться, и вскоре из темноты вышли на разведчиков трое афганцев. Сдержанно поздоровавшись, старший попросил провести его к «командору».

Разбуженный Зубов никак не мог понять, откуда пленные. Услышав имя Каир-Хана, он наконец-то шагнул из тревожного сна в ужасную явь: Каир-Хан приглашал «командора» для разговора, в километре отсюда, в сухом русле.

После кошмарного сна можно проснуться и облегченно вздохнуть. А тут не знаешь, как унять нервную дрожь, какое принять решение. Но обстоятельства такие, что решение может быть только одно — идти. Игра зашла далеко. А игра ли это? Может быть, это и есть настоящая жизнь — разговаривать с врагом? А все остальное — вся эта война, маршруты, ловушки, маневры, дувалы — и есть дьявольская игра?

Но рассуждать некогда, надо идти. Оставив Вареника за старшего, наказав ему не докладывать об этой встрече по рации и прийти на помощь в случае чего, велев Ержану с шестеркой автоматчиков сопровождать его, Зубов жестом показал афганцам: ведите.

Минут через пятнадцать группа остановилась у обрыва. Афганцы дали понять, что дальше надо идти без сопровождения. Зубов обнял Ержана и зашептал ему на ухо:

— Слушай мою команду, Ержан. Я встречаюсь с Каир-Ханом. Страшно, но я должен идти. Если поймешь, что это ловушка и меня попытаются захватить, бей из пулемета в самую гущу. Меня не жалей. Смерть лучше плена.

— Да вы что?! Товарищ старший лейтенант! — отшатнулся в ужасе Ержан, но Зубов прикрыл ему рот ладонью.

— Сделай, как я прошу. Другого выхода не будет. Иначе скажут, что я ушел добровольно, — вколотив в сознание Ержана неотвратимые истины, ротный стал спускаться с обрыва вслед за афганцами.

Он понимал душевное смятение деликатного Ержана, который сейчас прижимается к резиновому прикладнику ночного прицела и не будет спускать со своего ротного светящихся глаз. Если это прощание, то хотелось бы проститься не так, не наступая командирским сапогом на нежную душу. Но что делать? Как ни странно, но именно Ержан с его обостренным чувством долга способен выполнить этот трагический приказ. Такой приказ не каждому дано выполнить. Губин в истерике начнет дырявить небо, у Вареника одеревенеет палец и не нажмет спусковой крючок.

Зубов оглядел неширокий каньон, который высветила в этот момент луна: «Где-то там, на теневой стороне, Каир-Хан. Он меня видит, я его нет». Все по правилам военной предосторожности. Тоскливо и пронзительно заныло сердце. «Зачем я здесь, в самом центре Пуштунистана, без оружия, под этой мертвой луной? Чего ищу, какой во всем этом смысл? Что меня ведет? Почему я доверяю врагу? Ведь здесь, в этом каньоне, может быть мой конец. Скоро. Через минуту. Сейчас. Но даже струсить и уйти уже невозможно. Хорошо, что Ержан держит на прицеле…»

Из тени на лунный свет вышла группа людей. «Почему так много? — похолодело в груди. Зубов четко представил, как напряглись и побелели пальцы у Ержана на пулемете.

Негромкий старческий кашель, несколько афганских слов, трое остановились, двое продолжили медленное движение навстречу. Зубов уже узнал Каир-Хана и его неизменного спутника Масуда. Отлегло от сердца, словно увидел своих. «Своих», — подъехидничал над собой.

Рукопожатие. Молчание. Пристальный взгляд глаза в глаза. Еще молчание. Наконец, посыпалась глуховатая, с придыханием афганская речь. Масуд переводил:

— Как мал этот мир, командор. Но как много в нем горя! Зачем такие молодые и красивые парни, как ты, не трудятся мирно на родине, а далеко от нее, в чужой стране, творят убийства и насилие? При этом свои жизни подвергаете риску.

— Мы выполняем интернациональный долг, — вполне официально, как и подобает на переговорах, отвечал Зубов. — Нас сюда пригласил афганский народ.

Глаза Каир-Хана сверкнули холодным лунным блеском:

— Афганский народ — это мы, а не продажные политики Кабула. А мы вас сюда не звали!

— Вы сжигаете школы, убиваете и грабите тех, кто подчиняется новой власти.

— А вы бомбите наши кишлаки за то, что мы не хотим, чтобы нами помыкали из столицы. Пока живы пуштуны, мы будем бить вас, оккупантов, — спокойная речь вождя брызнула эмоциональным всплеском.

Зубов решил держаться на равных, не давать спуска. Поэтому тоже повысил тон:

— Вы не сражаетесь! Вы убиваете в спину! Прикрываетесь женщинами и детьми! Глумитесь над трупами!

Ярость старика нарастала.

— Если вы пришли защищать афганский народ, то защищайте нас от кабульских шайтанов, попирающих законы Аллаха и обычаи предков. А вы давите нас танками. Моджахеды, может быть, и глумятся над трупами, а вы глумитесь над живыми.

— Кто давит людей танками? — тоже перешел на крик Зубов. — Мы сражаемся честно. Я не раз видел спины ваших «борцов за веру». Я солдат и выполняю приказ. Мы воины, а не бандиты.

Близкий разрыв НУРСа опрокинул всех троих на землю. В пылу спора они не услышали приблизившихся со стороны Джелалабада патрульных вертолетов, невидимых в темноте. Вертолеты периодически наугад били ракетами в «предполагаемые места прохода душманских караванов».

Каир-Хан кряхтя, с помощью Масуда, поднялся, отряхнулся от пыли и плюнул в сторону рокота вертолетов. Зубов присел на камень и стал вытирать с лица кровь: посекли камешки от взрывной волны. Спор прекратился сам собой. Старик, сердито сопя, ходил взад-вперед, заложив руки за спину. Олег поднялся с решимостью попрощаться и уйти. Но Каир-Хан неожиданно заговорил по-домашнему спокойно, словно продолжил приятельский разговор:

— Послушай, командор, мы не переубедим друг друга, но при этом надо оставаться людьми. Судьба распорядилась так, что мы должны воевать друг против друга, каждый уверенный в своей правоте. Ты не похож на других шурави, и я к тебе испытываю доверие. Тебе, как и мне, противно убивать ради самого убийства. Иначе не тратил бы столько снарядов на пустой дувал, — вопросительно улыбнулся старик, ища на лице собеседника подтверждение своей догадки. «Ага, понял, значит», — в ответ улыбнулся Зубов, и этот обмен улыбками, как обмен верительными грамотами, стал кульминацией переговоров. Земля, небо, луна, каньон, видимые трое моджахедов у теневого обрыва, невидимые шестеро автоматчиков с Ержаном на обрыве за спиной — все стало обычное, привычное, н е с м е р т е л ь н о е. Ержану не нужно будет нажимать на спусковой крючок.

— Все в воле Аллаха, никто не знает, где и как будет сводить нас судьба. Возьми, командор, вот это… — Он достал из складок накидки портативную радиостанцию «уоки-токи». — Она настроена на мою волну. С ее помощью тебе будет легче вести правильный огонь. — Каир-Хан уже откровенно закреплял достигнутый договор цепким сверлящим взглядом. «Вот оно что… — опять тревога кольнула сердце. — Он же мне предлагает сговор… А разве я его уже не веду? А разве его не подтвердил прошедший бой? Брать или не брать радиостанцию? Опять надо принимать решение под пристальным взглядом».

Зубов отвел глаза, сунул рацию в карман комбинезона и поспешно попрощался.

Гауптвахта

— Склад на краю «зеленки»? — прервал Зубов комбата. — Не поверю! Духи никогда этого не делали. Это ловушка, и я в нее не полезу.

— Пойдешь, говорю! — Глаза комбата полыхнули яростью. — Сведения надежного человека, — чуть сбавляя тон, добавил он (посылать роту на опасное задание с криком и руганью — себе же хуже. Потом, в случае неудачи, хоть стреляйся). Но этого Зубова и уговором не возьмешь.

— Неужели забылось, товарищ подполковник, как такой же «надежный человек» завел Шпагина на гибель? — Голос Зубова зазвенел натянутой струной.

— Вы же разведчики, дорогой старлей! За этими РС ходили черт знает куда, а тут под носом, охраны всего четыре человека.

— Не делают духи склады на открытом месте.

— Пойми, старлей-дуралей, ракеты эти — для ночного обстрела Джелалабада. Поэтому и притащили их так близко. Не успеешь взять сегодня, завтра они сами сюда прилетят.

— Но, товарищ подполковник…

— Молчать! — не выдержал корректного тона комбат. — Одно из двух, ротный: или ты идешь на Сурхад и берешь склад, или… шагом марш под трибунал!

— Есть! — вяло козырнул Зубов, поняв, что «демократизм» комбата исчерпан. Надо повернуться кругом и идти выполнять задание. Но он продолжал возвышаться над комбатом коломенской верстой, уже прокручивая в уме детали предстоящей операции.

— Ну, чего еще? — удивленный паузой, спросил комбат.

— Дайте танки из бригады. Для усиления.

— Хорошо, — и обещал, и выразил удовлетворение концом трудного разговора комбат.

* * *

И поползла бронированная змея в сторону ГЭС «Дарунта», сквозь пыль отражая горячие лучи полуденного солнца, настороженно ощетинившись вправо-влево стволами автоматических пушек, оружием облепивших броню разведчиков. Зубов изредка взглядывал на сидевшего среди солдат афганца. И самого его не покидало предчувствие обмана. Но комбат верит этому «наводчику». «Делу Саурской революции предан…» — зачитывал слова из характеристики. «Предан…» Преданность и предательство, к сожалению, проверяются только в бою.

Вспомнился Мухамед-голь, с которым зашли в ловушку. «Интересно, почему я тогда заступился за него перед Шпагиным, который в момент прикончил бы его? Ситуация была нервная. Не до сантиментов. А мне почему-то было ясно, что Мухамед-голь не провокатор. Сейчас же нет причин, а я не верю этому проводнику».

Зубов дал команду резко изменить направление движения влево и увидел, как заерзал афганец, но постепенно успокоился, видя, что «змея» все же приближается к Сурхаду. Да, подозрение в провокации не проверишь, пока беда не грянет. Вот и Ержан не отходит от афганца. У Ержана безошибочная интуиция. Да и у самого Зубова, как и у всех, кто больше года воевал в Афганистане, вырабатывается свое, «десятое» чувство — чувство присутствия врага. Помнится, Шпагин говорил, что у него вдруг глаза начинали слезиться, как от дыма, если приближалась опасность, хотя вокруг не было признаков духов. У кого-то ладони начинали потеть, у кого лицо гореть, один признавался, что духов печенкой чует: как заноет, значит, они где-то тут.

У Зубова напрягался позвоночник, нудно, тягуче, до ломоты. Потом в бою это проходило, вернее, не замечалось. Но перед боем или с приближением опасности срабатывал этот «миноискатель». Вот и сейчас «прибор» подавал сигналы. Но не арестуешь же проводника только потому, что «моя спина подсказывает».

Поворотом влево Зубов подвел колонну к «зеленке» со стороны советских застав, не так, как нанесли ему на карту штабные стратеги. Колонна вышла на гряду сопок и растянулась той же змеей меж ними. Спрыгнув с брони, Олег стал в бинокль разглядывать «зеленку».

— Не туда смотри, командор! — услышал он за спиной голос афганца.

— А куда? — обернулся к пуштуну Зубов.

— Вон туда! — вместе с наводчиком замахали руками Губин и Вареник, возбужденные предвкушением удачи.

— Бачите, четыре духа. Мий взвод зараз визьме!

— Очередь моего взвода! — протестовал Губин. Только Ержан никуда не рвался. В его глазах Олег прочел то, что и его мучило, — сомнение. Уж слишком беспечно поставлен и оставлен этот соблазнительный склад. Не иначе, в сурхадской «зеленке» засада.

— Пайдем, командор! — торопил пуштун. — Харашо пайдем. Всего четыре охранник! — И показывал растопыренные четыре пальца.

Зубов опустил бинокль и присел чуть в стороне на валун.

Позвоночник ныл, гудел, как телеграфный столб. «Чую ловушку. Чем доказать? Жизнями солдат? Нет, дорогой комбат, не стану я рисковать жизнями ради ваших гипотетических РС, за которыми охотятся все, но ни одну еще не схватили. Понимаю, ордена светят, но ни себе, ни вам я этого удовольствия не доставлю. Если там есть, пусть взлетят на воздух».

Приняв решение, он резко выпрямился, велел позвать к себе операторов БМП и наводчиков танковых пушек. Вареник, Губин, Ержан и пуштун недоуменно переглядывались. Такого еще не было, чтобы боевое задание проходило мимо командиров взводов. Им оставалось только наблюдать, как ротный что-то втолковывал операторам и наводчикам, тыча пальцем в «зеленку».

Получив задание, солдаты веером рванули от ротного к своим машинам, и через минуту вся броня загрохотала канонадой.

Ержан бросился за пуштуном, который побежал к Зубову с криком:

— Не надо стрелять! Идти надо! Там мирный житель!

Зубов, не глядя на пуштуна, протянул ему бинокль. Но тот, побелев от ненависти, отступил на шаг и рванул нож из чехла. Ержан воткнул ему в спину ствол автомата:

— Не дергайся, душара! Пристрелю!

Афганец заметался, суетливо нашарил в подсумке апельсин и разрубил его пополам, будто для этого и вытаскивал нож. Угодливо протянул половину Ержану, но ее взял повернувшийся к ним Зубов.

Оставшиеся без дела разведчики с открытыми ртами, чтобы меньше глохнуть от канонады, смотрели, как над «зеленкой» поднимались клубы пыли, гари, копоти, и не заметили, когда наступила тишина.

Все произошло неожиданно быстро, ураганно, как бы отстраненно от них. Словно бы фильм посмотрели.

Сконфуженно снова усаживались на броню, чтобы еще засветло вернуться домой. Геройски рвавшиеся в бой Губин и Вареник не смотрели друг на друга. Ержан не сводил глаз с пуштуна, который словно тихо свихнулся: то злобно сверкнет глазами, то заискивающе улыбнется, то побледнеет, то почернеет…

Оставляя за спиной столб пыли и дыма над тем местом, где был склад или не был склад.

* * *

Комбат даже не делал попытки держать себя в рамках приличия.

— Идиот! Негодяй! — кричал он, размахивая руками. — Тебе что было приказано? Захватить, а не уничтожить! Кто тебе разрешил изменять приказ? Под суд пойдешь! Из партии вылетишь! Ошибся я в тебе, Зубов, сильно ошибся. Под арест! Немедленно!

Стоявший у двери Зубов, где на него набросился, едва он вошел, комбат, вдруг двинулся всей своей громадой на подполковника. Тот даже отпрыгнул в сторону. Не обращая на него внимания и медленно стягивая с себя нагрудник с боеприпасами, Олег подошел к столу, за которым сидел майор из особого отдела. Положив автомат и нагрудник на стол, Зубов наклонился над особистом и устало проговорил, словно давая поручение подчиненному:

— Майор, проверь это дело. Афганца-наводчика проверь. Как человека прошу. Не мог я ошибиться.

И разогнувшись, почувствовал облегчение в позвоночнике.

* * *

Низкий потолок гауптвахты, казалось, придавил воздух, сжал его до невозможной температуры и духоты. Зубов повалился на кровать и закрыл глаза. Вошедшие вслед за ним дежурные по офицерской гауптвахте — старый прапорщик и молоденький акселерат, на голову выше прапорщика, — робко стояли у порога, как бы ожидая от офицера команды.

«Ну, чего вам? Вы тут командуете, а не я», — подумал Зубов, расстегивая ворот. Прапорщик, дождавшийся обращенного на себя взора офицера (а кто на гауптвахту идет весело?), лицом, плечами и всей фигурой изобразил сожаление, что ничем не может облегчить положение «посаженного».

— Я тут… это… завтра в отпуск…. Так вот… сержант Носков, — отрекомендовал он долговязого, стоявшего за спиной.

— Тебя как звать-то? — спросил Зубов Носкова, когда, чуть потоптавшись и не услышав от «посаженного» никаких слов, прапорщик удалился.

— Василий, — хрипло прокашлял сержант.

— А чего у тебя, Василий, лычки на погонах выцветшие? Давно здесь?

— Да нет, такие дали.

— Ты вот что, Василий. Позвони-ка в разведбат, найди сержанта Губина и скажи ему, что ротному, мол, жарко.

Василий понимающе улыбнулся: все знают балагура Губина. В нынешнем положении старшему лейтенанту только юмором и спасаться, а он, Василий, понимает и одобряет шутку.

— Ты понял, Василий? — строго, не отвечая улыбкой на его улыбку, спросил Зубов и отвернулся к стене, показывая, что будет спать.

В скукоте гауптвахты такое поручение для дежурного — подарок судьбы, развлечение. Предвкушая веселую болтовню с Губиным, сержант вскоре позвонил в разведбат.

— Передай старшему лейтенанту, что опахало обеспечим, — серьезно пробубнил Вовка.

— Гы-гы! — попытался включиться в Вовкин юмор Вася, но озадаченно услышал зуммер отбоя. Вспомнив, что сегодня суббота, значит, гонят киношку, он побежал туда, раз с Губиным «кина» не вышло.

Вернувшись, Вася с изумлением увидел вделанный в стену камеры № 12 кондиционер. На дверной ручке — картонка с надписью: «Не мешать отдыхать!». Плевать Вася хотел на это неуставное объявление! Он решительно потянул за ручку, сорвал картонку и еще больше изумился. Над кроватью появилась полка с книгами, на тумбочке магнитофон, на полу рядом с ящиком минеральной воды свистел электрочайник.

— Захади, дарагой, гостем будешь! — широким жестом с кавказским акцентом пригласил Зубов Васю и принялся открывать банку «Си-си». — Как дела на воле? Что слышно? Что говорят обо мне?

Вася ошалело крутил головой, оглядывая весь этот негауптвахтный комфорт, и молчал. Наконец, в нем вызрела реакция:

— Товарищ старший лейтенант, а как же это? Ведь не положено. Меня самого посадят, если узнают.

— А ты никому не говори.

— Как же не говорить? Ведь начальники караула…

— Каждый начальник караула может оказаться на моем месте, — загадочно проговорил Зубов. — Ладно, Вася, Аллах не выдаст, свинья не съест. Иди, спать буду.

Еще не было в его сознательной жизни столько сна подряд. Убаюкивало мерное рокотание кондиционера, холодные струи заставляли кутаться в одеяло, дремота благостно растворяла в груди горький комок обиды и тревоги. В мареве сонных грез всплывали лица жены и дочери, родителей. Не просыпаться бы!

* * *

Чекисты все же «раскололи» «наводчика». По сговору с душманами он вел разведроту Зубова в ловушку. Когда об этом доложили комбату, у того исказилось всегда спокойно-холодное скульптурно правильное лицо. В глазах засветилась радость, что Зубов, его офицер Зубов, не виноват и честь батальона будет восстановлена, а из черной дыры открытого рта должен был вот-вот вырваться крик боли и раскаяния, но так и застрял, захлебнувшись в досадливом кряке.

«Как же теперь быть с посаженным на гауптвахту самолюбивым бунтарем? О происшествии знают во всех частях джелалабадского гарнизона. Пойдет гулять легенда, как дуролом комбат зря обидел талантливого командира роты. Что же делать? Послать кого-нибудь, чтобы передал приказ об освобождении? Но надо знать характер этого строптивца. Откажется выходить, стервец. Потребует «наказания виновных, восстановления попранной справедливости». Чего доброго, в Кабул «телегу» пошлет, мол, боевого офицера «с грязью смешали». Придется идти самому, хоть это и унизительно. Не пристало комбату перед ротным извиняться. Мало ли что бывает?! Ну накричал, оскорбил… Мне, что ли, не приходилось? В армии да в боевой обстановке… Проглоти и не кашляй! А перед этим, видишь ли, надо расшаркаться. Да еще неизвестно, соизволит ли его светлость принять твои извинения. Ишь, какое поколение пошло», — рассуждал сам с собой комбат, а ноги несли на гауптвахту.

По старой командирской привычке он начал с разноса выскочившего ему навстречу с рапортом начальника караула. Всегда найдется статья Устава гарнизонной и караульной службы, которую в точности не выполняют. Переходя от камеры к камере, ожидая за каждой очередной дверью Зубова, распекая зычным баритоном начальника караула, комбат уже разговаривал с ним, зная, что тот его слышит.

— А ты не ерепенься, не ерепенься! Подумаешь, какие мы нежные! Сделал начальник замечание — мотай на ус и претворяй!

Открыв дверь с номером 12, комбат сразу догадался по комфорту о зубовской самодеятельности и обрадовался возможности позубоскалить, с юмора легче начинать тяжелый разговор.

— А это что у вас тут, товарищ начальник караула? Филиал санатория «Фирюза»? Или кабинет интенсивной терапии?

— Никак нет! — подавленно, механически отвечал начкар, которому не до юмора.

— Кто здесь сидит? Или лежит? — взглянув на завернутую с головой в одеяло мумию на кровати, как можно равнодушнее спросил комбат.

— Старший лейтенант Зубов.

— Где вы видите старшего лейтенанта? Если бы Зубов был здесь, он приветствовал бы своего комбата, как положено по уставу, так или нет? А здесь, видите, никого нет.

Комбат прошел к кровати и неожиданно плюхнулся на спину Зубова. Увесистый, в сотню килограммов «аргумент» подполковника озадачил Олега. Ничего не придумав, он решил молча терпеть.

— У-уф! Отдохнуть немного здесь от жары, что ли? — устраиваясь поудобней, сказал комбат и попросил начкара открыть бутылку минеральной воды.

— Вы для чего сюда поставлены, прапорщик? — между глотками начал рассуждать подполковник. — Если вы заявляете, что в этой камере находится Зубов, а его нет, то как мне вас понимать? — Начальник караула и хлопающий глазами над его головой Вася отвечать, естественно, не могли. А комбат загадочным беззлобно-ворчливым голосом продолжал: — Если перед вами отбывающий наказание офицер, вы обязаны его содержать в строгости и никуда не выпускать. А если вы знали, что офицер Зубов ни в чем не виноват, создали для него комфортные условия, да еще и самовольно отпустили, то значит — что? — вы превысили свои полномочия.

Намек подполковника дошел до Зубова. Радостная волна надежды подбросила его и скинула комбата.

— Ба! — закричал подполковник. — Зубов действительно здесь! А то думаю, куда наш герой запропастился?

Слово «герой» еще больше вселило в Зубова уверенности, что комбат пришел не зря, что обвинения будут сняты, но он все же сдерживал себя в напряженном недоверии.

— Идите-ка, ребята, по своим делам, — махнул комбат в сторону повеселевших караульщиков. — А ты вставай, поговорим.

— Чего говорить! Читайте приговор.

— Приговор так приговор! Вот твой партбилет, удостоверение. Ты был прав, провокатора подсунули… Давай забудем, что наговорили в сердцах. Да и некогда сейчас. Твоя рота переходит под командование опергруппы армии. Под Хостом дорогу через перевал надо пробивать. На тебя — личный приказ. Один день на сборы, послезавтра выходишь.

Выслушивал комбата Зубов уже с застегнутым воротничком, вытянувшись по-уставному. По увлажненным его глазам комбат понял, что прощен, что извинений формальных не требуется, и крепким мужским рукопожатием инцидент был исчерпан.

Не позволявший ни на миллиметр сократить дистанцию между ним и подчиненным, сегодня комбат был неузнаваем, непривычно размягчен. Уже одно «сидение» на спине Зубова и разыгранный им спектакль никак не вязались с обликом сурового командира, к которому он приучил всех. И Олег почувствовал, что сквозь застегнутый подполковничий мундир пробивается что-то «гражданское», не военное. Его тоже потянуло к этому «сухарю». Еще мгновение, и они обнялись бы, но комбат, глухо откашлявшись, сказал:

— Завтра приезжает мой заменщик. Будь здоров! Не поминай лихом. — И еще раз тряхнул руку ротного.

Священный Коран

Афганистан… Афган… Скоро два года, как Олег Зубов здесь, в этом прокаленном, пропыленном, иссеченном и заминированном краю. Вот он, этот край, перед ним, во весь стол. Вернее, не весь Афган, а окрестности Джелалабада, где по всем азимутам два года он шнырял со своими разведчиками. Нанеся на карту последний тактический знак, Олег потянулся и посмотрел в окно. Ночь была еще непроглядна, особенно из освещенной комнаты, но, даже не глядя на часы, он понял, что рассвет близок, по едва заметной окантовке гор на востоке.

Мысль нанести на карту свой боевой опыт, чтобы заменщики не тыкались, как слепые котята, пришла перед сном и подбросила с постели. И вот эта мысль реализована в один присест, за одну ночь. «А ничего, — похвалил он себя, любуясь разрисованной картой. — Надо показать другим «старикам». Вдруг что-то упустил…»

— Дневальный!

— Я, товарищ старший лейтенант!

— Вареника, Сарбаева и Губина — ко мне!

— Есть, товарищ старший лейтенант! — напружинился солдат, готовый к боевой тревоге. А что, кроме нее, могло стрястись в такой час?

— Да скажи, пусть не одеваются, прямо с постели — сюда.

— Есть! — не то разочарованно, не то с облегчением вздохнул солдат и ушел.

Зубов прилег головой на карту, левым глазом в уезд Хисарак. Даже закрыв глаза, он видел и Бабурское, и Азрауское ущелья… Ачин… Марульгад… Все эти высотки, перевалы, тропы, укрепрайоны… За каждым пунктом, за каждой стрелкой, за каждым знаком на карте, которые он наносил в эту ночь, тянулся шлейф воспоминаний, заново пережитые удачи, горечь поражений, безысходность утрат. Сколько воюем, сколько бьем моджахедов, помогая Наджибулле, а ни на шаг не продвинулись к победе. Вспомнилась смерть Шпагина. Заныло сердце: «Господи, до чего же я устал! Для чего все это?»

Сонные помятые физиономии Гриши, Ержана и Вовки с хлопающими от недоумения глазами одновременно показались в дверном проеме. «А ведь я их напугал», — только теперь сообразил Зубов, заглаживая вину неформальным обращением:

— Мужики… Я тут карту изобразил для нового комбата. Поглядите, что пропустил. Особенно в ущелье Азрау. Что там было у духов в укрепрайоне?

— Три «ДШК»? Миномет и «ЗГУ», — бодро отрапортовал Ержан, так и не научившийся быть раскованным в присутствии начальства. Хотя вытягиваться сейчас перед ротным в трусах и тельняшке было нелепо, он все же подобрался, рапортуя.

— Да не три, а два, — позевывая и почесываясь, возразил Губин. Вот уж этот и с генералом мог быть запанибрата.

— Знаю точно: три — стал настаивать Ержан, но все склонились над картой и замолчали. Каждый мысленно повторял то, что пережил за ночь Зубов.

— Ось тут родник, — ткнул пальцем Вареник.

— Тоже мне «родник»! — скривился Губин. — Ты как припал к нему, другим не осталось.

— А вот здесь надо отметить победу Губина без единого выстрела, — серьезно добавил Ержан. Все поняли, что подкалывает, но чем, не припоминали. Губин беспокойно сверлил глазами Ержана: ну, говори скорей свою каверзу, я тут же дам сдачи.

— Помните, ночью у костра Вовкины кроссовки сгорели. Паленой резиной всех духов из ущелья выкурило.

— Это называется: солдат спит, а служба идет. Я, может, специально их в костер сунул. Подожди, Ержан, а не у того ли костра ты банку свиного сала слопал? А говорил: мусульманин свинину не ест.

— Когда жрать нечего, можно, — спокойно ответил Ержан, и Губин сник: шутки не получилось.

Олегу не хотелось, чтобы этот добродушный треп иссяк. Сколько скрытой любви, дружбы в этих беззлобных подковырках! Ему самому захотелось включиться на равных в эту веселую болтовню.

— А помните, в Ачине Губин дирижировал хором пленных душманов?

Все мигом преобразились, на разные голоса изображая испуганно поющих пленных: «Мылыон, мылыон алы рос из ыкна, из ыкна видишь ты…» С хохотом ведя мелодию и выкрикивая сквозь смех: «Ведь обучил же духов… всего за полчаса… талант», они не заметили, как вошел подполковник, новый командир батальона, проверявший перед рассветом казармы.

Странная веселая компания никак не укладывалась в параграфы Устава внутренней службы. Пьянка? Ни запаха, ни «натюрморта» на столе. Может, сектанты какие? И самого Зубова, и его подразделение комбату рекомендовали как лучших в разведбате.

— Что здесь происходит?

— Разрешите доложить, товарищ подполковник, рисуем карту для вас, — по всей форме ответил Зубов, стараясь не оглядываться на свою бесшабашную команду, иначе смех не сдержать снова.

Комбат изумленно окинул взглядом «сектантов», недоверчиво шагнул к столу и застыл над ним в наклоне. Выпрямившись, он подобревшим нестрогим голосом приказал:

— Шагом марш в постели! Стратеги в трусах!

Потом снова надолго склонился над картой, ни о чем не спрашивая. Так же молча протянул Зубову руку.

* * *

Ну до чего же не вяжется этот благостный нежаркий весенний день с военными буднями! Это же праздник. Праздник жизни! Пригороды Джелалабада не созданы для войны. За дувалами проплывают цветущие сады, посаженные и выращенные для радости и счастья, на аккуратных делянках дружно зеленеют всходы, обещая довольство и награду дехканам за их неутомимые труды. БТР не дергается, не подпрыгивает, а плавно покачивается на асфальтной ленте — значит, мин можно не опасаться. Можно беззаботно и безвольно подставить лицо и грудь ласковому солнцу и прохладному встречному ветру, опустив ноги в открытый люк. Можно даже не прислушиваться, о чем шумит неугомонный Вовка Губин там, под тобой, в брюхе БТРа, — все равно не услышишь из-за рева моторов и гула ветра. «Господи! — Зубов молитвенно закрыл глаза. — Неужели пронесет? И можно будет наслаждаться этим миром без страха, без опасности в любой момент взлететь на воздух? До замены остались считаные дни… Неужели настигнет?.. Не дай, Господи, свершиться такой несправедливости!»

Вдруг кто-то потянул его за каблук. Олег нагнулся, к его уху примостился Вареник:

— Товарищ старший лейтенант, хлопци просят заехать у дуканы.

Они уже двигались по улице города вдоль расцвеченных торговых рядов.

— Зачем?

— Та дембель же пидходе! Щось на подарунки треба.

— Не положено! — официально-холодно отрезал Зубов, но его тут же потащили и за другой каблук.

— Товарищ старший лейтенант!.. — по-детски трогательно канючили солдаты и сержанты.

— Ну ладно, — усмехнулся Зубов и велел остановиться у знакомой по предыдущим покупкам лавки. Оставшись на машине, он напутствовал спрыгивающих солдат: — Поторапливайтесь, мужики. Не дай бог, комендантский патруль нагрянет.

Но как тут поторапливаться, когда манят со всех сторон гирлянды огней, горы диковинных фруктов, пестрое изобилие сверкающих иностранных товаров, ароматы жаровен, рядом проплывающие женские фигурки под паранджой, волнующие экзотической таинственностью. Обежать бы все эти бесконечные ряды, поторговаться, прицениться, насмотреться, надышаться… Вареник рассматривает часы. Парнишка, помогающий старому долговязому пуштуну, суетливо подсовывает цветные ремешки к часам. Ержан развернул какой-то дивный платок, играющий цветами павлиньего хвоста. А Вовка уже примеривался изобразить из себя солидного покупателя и заставить старого хозяина побегать вокруг себя на цыпочках, но дуканщик, увидев Зубова, передоверил недовольного Губина парнишке и подошел к машине. Убедившись, что нет лишних глаз и ушей, степенно протянул Олегу зеленую авторучку с электронными часами:

— Бакшиш, командор…

— За что? Я же ничего не купил.

Старик усмехнулся и показал на толпящихся в проходе дукана солдат: за то, мол, что привел покупателей, и снова настойчиво протянул свой «бакшиш». Олег наклонился за подарком и услышал шепот старого пуштуна:

— Каир-Хан помирать. Тебя звал.

Потрясенный Зубов не успел спросить: как, почему? Дуканщик уже возился с покупателями. «Болен? Ранен? — ломал голову Олег, бессмысленно вертя в руках ярко-зеленый «бакшиш». — Да и не это главное. Зачем зовет?» И вдруг с застывшим ужасом обреченного он ясно осознал, что не может не пойти. Если отзывался раньше, когда спокойно можно было и не отзываться, то сейчас невозможно не уважить предсмертную просьбу. «Может быть, это будет последняя мина, такая абсурдная в эти последние афганские дни, но я должен туда идти».

«Ну а что случится, если я не пойду? — размышлял Олег, наблюдая, как возвращаются в БТР с пакетами довольные и веселые разведчики. — Может быть, я уже уехал в Союз? Может быть, он уже умер?» Жаркая волна стыда опалила лицо, он виновато оглядел уже усевшихся в бронемашине ребят, машинально подсчитав, все ли на месте, и дал команду двигаться.

Только тронулись, его снова потянули за каблуки, да так сильно, что он не удержался и рухнул на чьи-то руки и колени. Рассвирепев от этой неуклюжей и неуместной шутки, он распрямился стальной пружиной и, схватив первый попавшийся ворот бушлата, пригрозил:

— Я сейчас здесь кого-то прибью!

В ответ вся разведка весело хором стала скандировать:

— Спа-си-бо! Спа-си-бо!

— За что «спасибо»? — удивился Олег и выпустил воротник, из которого вынырнула физиономия Губина с ответом:

— За дукан, товарищ старший лейтенант! Два месяца ждали удобного случая. Теперь «затарились». — И все охотно стали показывать купленные ботинки, джинсы, часы, косметику…

— Мне бы ваши проблемы! — уже беззлобно пробурчал Зубов, умышленно больно наступил горным ботинком на Вовкино колено и снова вымахнул на броню.

* * *

Скучающий дежурный офицер в центре боевого управления батальона удивленно разглядывал командира разведроты, только что вернувшегося с маршрута и тут же интересующегося, нет ли для его роты каких-то заданий на ближайшие дни.

— «Политика национального примирения», — вместо ответа процитировал заголовок лежащей перед ним газеты майор. — Тебе-то что, старлей? Лежи себе, отдыхай, жди замены.

— На 315-ю заставу скоро пойдет колонна?

— На 315-ю? — удивился майор. — Завтра. Повезут воду, дрова, продукты. А тебе-то зачем туда?

— Да, понимаешь, ночной бинокль забыл там.

— Ночной бинокль — штука ценная, — пропел склонный к поучительным афоризмам дежурный. — Ладно, съезди. Скажу старшему колонны, чтобы тебя взяли.

— Спасибо, — козырнул Зубов майору, думая о комбате. Надо приготовиться выслушать разнос за «расхлябанность и небрежное отношение к сбережению военного имущества», изобразить искреннее огорчение и готовность исправить. «Потерянный бинокль» сработал, и разрешение комбата было получено.

С каждым новым шагом Зубов закрывал очередную дверь для отступления. Желание спрятаться за какую-нибудь «объективную причину» смывалось снова горячей волной стыда. И ведь не страх смерти поднимал эти волны. Встречи с Каир-Ханом он уже не боялся, твердо верил, что пуштунский вождь обеспечит его безопасность. Промозгло и липко становилось на душе при мысли, что эта встреча станет известна особистам.

«А не весна ли во всем виновата?» — вдруг подумалось Олегу. Он вспомнил то прошлогоднее весеннее утро, когда взошедшее солнце золотом брызнуло из-за его спины на раскинувшийся внизу полусонный еще кишлак Кандибаг. И кудряво зеленеющие за дувалами садики, и безветренно поднимающиеся дымки очагов, и так ясно донесшееся до его слуха жалобное блеяние чьей-то ярочки, которая словно умоляла не трогать ее беспомощных ягнят, — вся эта милая мирная картина встала тогда преградой на пути его огненной миссии и не позволила дать команду на ее уничтожение. «Вот и сегодня такой же ласковый весенний день. Так хочется домой! А я опять куда-то прусь к черту на кулички», — ругал себя Зубов, трясясь в кабине водовозки, замыкающей колонну тыловиков.

Командир 315-й заставы, знакомый узбек с вечно смеющимися глазами (кажется, Рашидом зовут) встретил его насмешливо:

— Тебя что, из разведки поперли? Командиром водовозки назначили? Заменщику надо быть ленивым и толстым, а ты по заставам шляешься. Бинокль ночного видения? Ну, ты даешь! Неужели надеешься найти? У нас только дальномер лазерный, прицелы ночные. Я сам просил бинокль, не дали. Так что не найдешь. Но я все равно рад тебе. Пошли, заночуешь у меня.

Долго пролежав с закрытыми глазами без сна, Зубов глубокой ночью осторожно встал, оделся и вышел. «Как лунатик», — оценил свои действия, хотя ночь была безлунная. Низкие звезды, непривычно яркие, только подчеркивали аспидную черноту неба и никак не освещали землю, постройки, ряд техники, мимо которых на ощупь ему пришлось добираться до угла продсклада. За ним спуск в сухое русло, а оно уже приведет к кишлаку.

— Часовой! — приглушенно позвал Зубов.

— Я здесь, — отозвался солдат.

— Тебя когда сменяют?

— В пять. А что?

— Пока темно, я схожу, в сухом русле пару мин закопаю. Смотри, не пристрели меня, когда буду возвращаться. Мигну тебе четыре раза.

— Понял, товарищ старший лейтенант. Только вы осторожнее. Духи по ночам вокруг заставы шныряют.

Пройдя с километр по сухому руслу, Олег вытащил из бушлата рацию «уоки-токи» и нажал на кнопку вызова, все еще дивясь своей безрассудности и втайне надеясь, что зов останется без ответа.

«Один… четыре… семнадцать…» — послал он позывные. «Повторяю через минуту, если не будет ответа, вернусь», — внушал он себе. Но рация почти тотчас прохрипела на ломаном русском: «Семнадцать… четыре… один…»

«Ну вот, теперь все. Вперед!» — скомандовал он себе и стал подниматься по правому обрыву русла: в этом направлении должен быть Кандибаг. Минут пять он шел в полной темноте и неведении: туда ли? Где душманские посты? Когда и кого предупреждать о себе?

И вдруг вдалеке засветился костерок. Путеводный маячок! Как-то теплее стало на сердце. Словно к родному, он шагал на этот огонек вольготно и уверенно, изредка мигая фонариком. Без слов и жестов у костра его встретили два моджахеда и повели — один спереди, другой сзади — в глубь кишлака. Ночной Кандибаг только внешне казался спящим. Почти за каждым углом их останавливал окрик:

— Дриш! — И каждому в грудь упирался автомат. Чем ближе к дувалу вождя, тем плотнее была охрана.

Масуд кивнул Зубову, как старому знакомому, жестом ладони освободил сопровождающих и лучом фонарика показал, куда надо идти.

Перебинтованный во многих местах, Каир-Хан лежал на широкой кушетке, тяжело дыша. Вокруг, освещенные тусклым светом керосинового фонаря, стояли рослые мужчины, очевидно, телохранители. «А где же врачи?» — подумалось. Увидев устремленные на себя отрешенные от суеты глаза Каир-Хана, Зубов в почтении склонил голову и прижал правую руку к сердцу, как это делали вошедшие с ним моджахеды.

— Что произошло с вами, вождь? — первым заговорил Зубов. — Неужели кишлак накрыла наша артиллерия?

— Мой кишлак накрыла ваша авиация, — с трудом ответил Каир-Хан. Телохранители, как по команде, бросились приподнимать его, подушками придавая удобное положение. Вождь пошарил рукой под подушкой и передал что-то одному телохранителю, тот другому, и вот Зубову протягивают бесформенный осколок советской бомбы величиной с ладонь.

— Вы свой смертоносный металл видите не таким, — в жуткой тишине отрывисто скрипел голос Каир-Хана и доносил до сознания Олега шепотом переводчика смысл скрипучих слов. — Для вас эти бомбы, ракеты, снаряды, наверное, красивы. К нам же они прилетают такими вот безобразными комьями. Пулю можно послать прицельно. А эти страшные уроды не разбирают, где воин, где женщина, где ребенок… Восемнадцать убито, двадцать ранено. О, Аллах! Сколько же горя вы принесли на нашу землю!

В тягостном молчании под направленными на него взорами Зубов, потупясь, долго вертел в руках осколок, не зная, как поступить, что говорить.

— Я скоро умру, командор, — снова заговорил вождь. — Хотел бы перед смертью увидеть тебя, чтобы закончить наш спор. Запомни, шурави, народ, который сражается за свою свободу, на своей земле, победить нельзя. Уходите с нашей земли, командор. Уходите скорее… — Дыхание Каир-Хана стало учащенным. Он справился с кашлем и продолжал: — Снарядами и бомбами вам не усмирить Афганистан. Если у тебя есть душа, пусть ей доскажет за меня этот кусок металла, который убил Каир-Хана. Да поможет нам Аллах! — И устало закрыл глаза. Осколок обжигал руки, Олег перестал его вертеть и положил в карман бушлата. Выпрямившись, он стал ждать момента, чтобы попрощаться.

Не открывая глаз, Каир-Хан проговорил слабеющим голосом:

— Ты о чем-то хочешь спросить, шурави?

— Да, Каир-Хан. Почему моджахеды не боятся смерти?

Вождь снова напрягся, открыл глаза и долго вглядывался в лицо молодого человека, которому еще долго жить, носить смятенную душу, терзаться безответными вопросами.

— У меня уже нет времени отвечать тебе. Пусть поможет тебе священный Коран. — Оттуда же, где лежал и осколок, он стал доставать книгу, ему помогли, тем же путем через несколько рук она дошла до Зубова… — Сам разберешься, если захочешь… А теперь прощай. О, Аллах…

* * *

Могучий Ил-76МД, погасив скорость, под зычное «Ура!» всего своего пузатого нутра, набитого живыми, а потому радостными и полупьяными от счастья «дембелями» и «заменщиками», мягко подкатил к таможне, где уже выстроилась очередь из ранее приземлившихся.

Все хорошо! И земля родная, советская, и таможня наша, советская. И очередь наша. Ура! Ура! Ура! Три часа на солнце? Пустяки! Давай, синемундирный таможенник, смотри, какой классный свитер везет в родной Тугулым Вовка Губин. Замри, Сонька Прокушева! А какой павлиний платок накинет на плечи Карлыгаш Ержан Сарбаев! Целый взвод племянников Вареника будет щеголять в электронных часах, отштампованных в Гонконге.

Строгий неулыбающийся досмотрщик порылся в чемодане Зубова и наткнулся в углу на газетный сверток.

— Это что?

— Книга.

— Что за книга? Это же Коран. Его нельзя провозить.

— Ну почему? Это же не антисоветчина, не наркотики.

— Сказано: нельзя! Не положено.

Зубов обеими руками вцепился в книгу и не отдавал ее таможеннику. Тот нажал кнопку, пришли еще двое, помогли произвести «полный» досмотр, унизительно ощупывая и выворачивая все карманы и складки. Олег только обреченно и безнадежно умолял оставить книгу… Бесстрастно-пустые глаза таможенников равнодушно перебрали все его вещи, добавили к Корану две кассеты «афганских» песен и разрешили, наконец, ступить на родную землю.

Полковник А.А. Устинов,

кандидат филологических наук,

член Союза писателей России

Content

Сергей Викторович Баленко
Спецназ ГРУ в Афганистане

ПАМЯТЬ…

С.М. Беков. ПАТРИОТИЗМ — ИДЕОЛОГИЯ СОЛДАТА

Ю.И. Дроздов. КАК ШТУРМОВАЛИ ДВОРЕЦ АМИНА

«Атланты XX века»

О.У. Швец. О ДРУГЕ

А.А. Устинов. Дорога в Афган

Боевое крещение

Каир-Хан

Знакомство с Олегом Зубовым

Душманская засада

Прозрение

Бой у кишлака Кандибаг

Гауптвахта

Священный Коран