Александр Торопцев

Охрана

Глава первая БЫВШИЕ ОФИЦЕРЫ НА ГРАЖДАНКЕ

Николаю Касьминову в который уж раз за последние пять лет крупно повезло. Дождь кончился. Белорусский вокзал посвежел после летнего утреннего душа, не спеша прихорашиваясь под косыми лучами солнца. Медленно шли люди по перрону, спускались в переход. Так медленно, бедой упорядоченные толпы передвигаются по кладбищенским дорогам Земли. Николай ездил в Москву из далекого подмосковного военного городка раз в четыре дня. О плохом, о кладбищах, не думал, хотя к началу 2000 года похоронил он тещу и тестя, деда и мать. Отец, волгарь, мужик крепкий и силой, и духом, держался молодцом. Дом тянул, за могилами близких присматривал, телевизор смотрел вечерами. Иной раз с мужиками, сверстниками, водочкой или самогонкой баловался. Но все реже. Аппетит пропал и настроения пить и говорить, как бывало раньше, любил он это дело, не было.

В метро народ привычно суетился, спешил занять сидячие места либо встать поближе к стеночке, Николаю и в этом повезло: контора, в которой он работал охранником, находилась на Проспекте Мира, две остановки от Белорусской. Можно и постоять. Ноги крепкие. Первый разряд по лыжам когда-то был. Анатолий Куханов, дружбан, хоть и не офицер, был двадцать лет назад мастером спорта. Вчера его похоронили. Помянули. Приняли на грудь немало, несмотря на то, что офицером он не был и жил не в военном городке, а в соседнем селе, тоже не очень-то и селе, потому что церковь там так давно сломали, что даже старожилы забыли, где была церковь в том селе, неподалеку от железнодорожной станции. Жил Куханов в отцовской пятистенке, неплохо жил, с запахом, как сам говорил. И всегда он был на виду, единственный мастер спорта по лыжам на весь район. На сборах в те годы частенько бывал, несколько раз в странах бывшего соцлагеря выступал. Чуть машину не купил, так хорошо дела у него шли в те года, когда о машинах многие офицеры и не мечтали.

Николай долго завидовал ему. Лет десять. Пока бегали они на местных соревнованиях: один – за спортивный клуб армии, другой – за «Труд». А потом Куханову бегать надоело, а Николаю командир дивизиона предложил в заочную академию поступать. Стало совсем не до беготни.

Лет пять бывшие лыжники вообще не встречались. Подзабыли друг друга.

Никому не мешая, Николай удачно, без тычков слева-справа и сзади-спереди, вписался в шаркающие потоки людей, вошел в вагон, повернул вправо, но увидел пустоту в заднем по ходу поезда тупичке в салоне, почуял резкий запах, напрягся, заработал локтями, не успел, однако, опередить всех желающих покинуть это место, вонючее, затхлое, неуютное – аж в глаза никому не хотелось смотреть, такое это было вонючее место, и воткнулся он в спину молодую, крепкую, зло напрягшуюся. Затор. Как в автомобильной пробке. На целых две остановки. Ни туда, ни сюда. Женщины, не стесняясь, доставали из сумочек носовые платки, мужчины кривили лица, всех тянуло к выходу, всем хотелось свежего воздуха. Но выхода не было. Электричка с шумом влетела в жерло земли и мчалась по расписанию, не обращая внимания на мелочи жизни.

Мелкий человек, даже не алкаш, а, может быть, уже и не бомж и тем более не бич, лежал, вонючий, на сиденье и храпел смело, задиристо, будто назло всем, будто и не спал он вовсе, а играл спектакль перед сгрудившимися над его вонью пассажирами. Играл хорошо. Вонючий храп по децибелам превышал надрывный воющий шум загнанной в бетонную узкую трубу электрички. Людей коробило. В вагоне равнодушных не было. И не было в вагоне выхода.

Особенно тяжело переживал эти минуты Николай Касьминов, бывший офицер, бывший лыжник районного масштаба, но мужик хороший и в деле, и в быту, и в застолье. Пили они вчера до полуночи. Потом, возвращаясь домой с бывшим зампотехом роты, добавили по сто двадцать пять граммов, замазали все это, водочное, поминальное, святое, двумя бутылками темной «Балтики» девятого номера, крепкого. До военного городка добрались они медленным коровьим шагом – так коровы бродят по лугу после дойки, когда им совсем уж некуда спешить. Бывшим, в данном случае пенсионерам, тоже вроде по положению спешить особо некуда, а может быть, и незачем. Бывший он и есть бывший. Отработанный материал. Огородик. Дешевая водочка. А то и самогоночка – она всегда в селе была и была она всегда намного дешевле водки и спирта, даже того спирта, ядовитого, музыкального, под названием «Рояль», которым травились русские мужики в первую половину последнего десятилетия двадцатого века в одиночку, парами, тройками, а то и всей компанией сразу – за компанию-то чего только не сделаешь, на миру-то и смерть красна. Вот ведь чертовщина какая! Травились мужики, травились, но все не отравились, самые крепкие из них выдюжили, одолели музыкальный спирт, не дали ему всю Русь отравить, выжили, порадовались и на радостях, видать, все строем в бомжи подались. Крепкий народ. Ничего не скажешь. Мало того, что всякая ему вонь нипочем да холод собачий, да вши с блохами, да немытость и нечесанность вековая, так ведь еще и смелость у них, у бомжей русских, потрясающая! Сами подумайте, разве смог бы какой-нибудь иной бомж так вот лежать, храпеть и вонять при всем честном народе!

Бывший зампотех роты, прощаясь с Касьминовым, подарил ему несколько таблеток антиполицая, чтобы по утру в конторе лишних разговоров не было, но антиполицай не спас Касьминова от его личной беды похмельной: очень уж обострялось у него с крутого бодуна обоняние, не выносил он в такие нехорошие дни разные плохие запахи. А тут не запах, а густая вонь русского бомжа – хоть изолирующий противогаз надевай, хоть в йоги поступай.

На станции Новослободской вагон быстро опустел. Но также быстро заполнился новыми пассажирами. Хлопнули двери, закрылись. Николай, на перроне вздохнувший свободно, тряхнул коротко стриженой головой, и так хорошо ему стало, что он даже не успел посочувствовать людям, по случаю оказавшимся в газовой камере вагона метро; их недоуменные лица с носовыми платками у ртов скрылись в тоннеле.

«Мразь!» – грубо выругался крупный мужчина в летнем бежевого цвета костюме, тоже, видимо, не выносивший плохие запахи с крутого бодуна.

Николай глянул на него, непроизвольно сунул в рот еще одного антиполицая, но быстро сообразил, что бежевый пассажир отругал не его, а супер классного исполнителя вонючей роли, и мысленно укорил себя: «Рано таблетку принял, трус несчастный. Боишься всего на свете, как малышок».
Ругал он себя напрасно. Потому что бояться ему было чего. А когда есть чего бояться и боишься этого, то это не трусостью называется, а как-то по-иному. Впрочем, быстро подошел поезд, свежий, с какими-то даже приятными на изысканный с похмелья вкус Николая Касьминова запахами, и он быстро переключился, хотя неприятный осадок у него все-таки остался.
С Анатолием Кухановым жизнь вновь свела его пять лет назад, когда новый командир части предложил Николаю вместо очередного и долгожданного повышения по службе должность завгара, очень сомнительную именно с точки зрения дальнейшего роста. Касьминов, прекрасный специалист-ракетчик, психанул, написал рапорт и как-то очень быстро превратился в «бывшего майора». Поначалу хорохорился. Целый месяц по военному городку гоголем вышагивал. Где наша не пропадала? Два высших образования. Без вредных привычек. Опыт работы с людьми. Здоровья, силушки – тьфу-тьфу, не сглазить! – хоть отбавляй. Месяц прошел. Второй месяц прошел, нагрянуло лето. Кончились деньги. Жене в очередной раз задержали зарплату. Еле-еле собрали старшего сына на выпускной вечер. Касьминов все реже стал прогуливаться, особенно вечерами, по военному городку.

И тут-то встретились два бывших лыжника по дороге в один магазин. Куханов без долгих слов предложил Николаю хорошую работу. В смысле денежную. По 400–500 зеленых на круг. Таких денег у Касьминова не было никогда. Но вера в два высших образования, в опыт работы с личным составом и так далее помешала ему в тот день принять решение.

– На стройку не пойду, мне обещали работу в Москве, – ответил он осторожно, как и всегда отвечал, будто бы о чем-то догадываясь, осторожный был он человек с детства.

– Смотри сам, – Куханов не любил много говорить, но все же добавил: – Пока место есть, предлагаю по старой памяти. А Москва не убежит. Ей бежать особо некуда, не на лыжне. Лето-осень поработаешь, объект сдадим старому русскому салаге, деньги получишь и в Москву поедешь. Столица нищету не любит.
Николай – они уже выходили из магазина – посмотрел на бывшего лыжника. Высокий, худой, тот со спины почти не изменился, а спину его быструю он хорошо запомнил. Казалось, дай Куханову зиму, снег, лыжи, лыжню, и помчится он по белой узкой «двухколейке», размашисто петляющей по лесам и полям Подмосковья, от старта до очередного победного финиша. Легок, как птица, был на лыжне Куханов. И зол, напорист, жаден до побед.
Однажды на каких-то мелких соревнованиях Касьминов зазевался, не обратил внимания на окрик сзади:

– Оп-па!

Второй раз Куханов крикнул ему, быстро приближаясь:

– Лыжню, медведь!

И тут только Николай спохватился, сошел с лыжни, пропустил вперед Куханова, который, пролетая мимо, слева, каким-то неуловимым движением, явно теряя в скорости и не жалея об этом, подался чуть вправо, плечом толкнул Касьминова, моментально обрел равновесие, мощно оттолкнулся двумя палками, и через несколько мгновений по сосновому бору разнеслось его очередное злое: «Оп-па!»

Для Николая то соревнование было сплошным бедствием. Бежал он неплохо, но после стычки с Кухановым что-то в душе его стряслось. Он не упал, получив сильный и неприятный удар по плечу, быстро перебрался на лыжню, деловито набрал скорость, повторяя про себя: «Медведи не падают! Не бойся, я и тебя еще достану на тягуне».

До пологого длинного подъема было еще километра полтора, через овражек, небольшой, но с характером – с какими-то постоянными снежными заносами. Здесь, сразу за лесом, перед взгорьем будто бы четыре месяца в году был февраль, накручивающий снежные спирали по склонам, разбрасывающий смелыми белыми мазками крупные объемные рисунки по круто вогнутому овражному полотну, чуть ли не ежедневно меняя холсты и картины на нем. Очень причудливый был художник.

Он и в этот раз нагромоздил по складкам оврага множество снежных завитушек, лыжня между ними петляла, круто бросалась вниз, успокаивалась было, чтобы вдруг повернуть то влево, то вправо и опять кинуться, словно в пропасть, вниз.

Николай бежал к оврагу, разгоняясь по злобе: «Сказал, на тягуне достану, значит, достану. Я на нем не таких делал!» – будоражил он себя, нервничал.

И достал бы, точно, если бы овраг не встал у него на пути. Небольшой овражек, даже по меркам дальнего Подмосковья небольшой. Но три раза заваливал он Николая! Три раза падал озленный лыжник, чуть было лыжи не сломал, совсем позору было бы, но уж лучше бы сломал, лучше бы сошел он с дистанции, чем так вот обложаться.

Весь в снегу, прямо-таки снежный человек, Коля-Йети, среднерусского коренастого покроя, выкарабкался он из оврага, еще злой, еще на что-то надеявшийся, уверенный в себе, кинулся догонять Куханова, посмотрел на пологое поле – далекое! – и обмяк духом и силой: оранжевый комбинезон его обидчика маячил на вершине длиннющего тягуна. А потом был позорный финиш. И грубые слова капитана – замкомандира части по спортивной работе, лентяя порядочного, но и столь же выпендрежного хохла:

– На лыжах-то бегают или катаются, а не валяются. Не на пляже. Пентюх. И где ты только первый разряд получил? Что у вас в училище за дистанции были?!

Николай промолчал. На лесной поляне было людно и пестро. К нему подбежала жена с термосом, отодвинула мужа от «спортсмена», сказала мягко:

– Попей чайку и не горюй! Я же с тобой.
Мелкими глотками он пил чай, крепкий, № 36, с лимоном и смотрел на упругую спину Куханова, который, судя по телодвижениям, рассказывал своим подружкам о том, как он ловко поддел на лыжне молодого офицера.
Они уже отошли от магазина на полкилометра, попивая баночное пиво.

– Ну будь здоров! – сказал Куханов угрюмо. – До субботы думай. В воскресенье мы другого возьмем.

– Будь здоров! – они пожали друг другу руки. Первый раз за все годы лыжного знакомства.

И первый раз они прямо посмотрели друг другу в глаза. Лицо у Куханова было суровым, обиженным, недовольным. Но уже в тот миг, когда их знакомство перерождалось из лыжного в нормальное, человеческое, Касьминов отметил для себя, что Куханов совсем не злой, не суровый… Что-то в улыбке бывшего лыжника иное, не то чтобы уж очень доброе, братское, но… не выпендрежное, что ли. И рукопожатие было крепким.

Николай с детства терпеть не мог мягкие рукопожатия, после того, как услышал от отца:

– Ты чего здоровкаешься, как барыня балеринная? Или не уважаешь дядьку своего?

Так отец встретил московского гостя в своем доме, на берегу Волги. Гость-то был важный – пятиклассник, двоюродный брат Кольки, почти отличник да в шахматы мастак играть, да с именем знатным и волжским Володя. Много лет с тех пор прошло. Володя, хоть и крупнее Николая был, хоть и при должности и при звании (полковником, начальником отдела кадров в Москве служит), а здороваться «как баба балеринная» так и не разучился или по-другому, по-мужски то есть, так и не научился. Или характер у него такой балеринный?

…Куханов отошел далеко, шаги по асфальту, деревенски старому, изношенному, уже не слышны были, а Николай все еще ощущал крепкую ладонь бывшего лыжника и вспоминал своего двоюродного брата, думал, вспарывая вторую банку пива: «Почему все так на свете происходит? Володя – отличный человек, и жена у него хозяйка неплохая, хотя моей не чета, и дочь веселая, умная, круглая отличница, симпатичная к тому же, а как-то не тянет к ним. Если бы не жена: „Поедем к Володе, может, поможет, брат все-таки“, – я бы ни за что на свете не обратился к нему за помощью. Сам бы догадался, что мне сейчас хреново, да помог бы по-родственному без всяких яких. Почему так? Куханов сам предлагает, а брат не мычит, не телится».
В тот день он вернулся домой через гараж. Жена ругалась. Но не очень. Потому что оба надеялись на Володю. У него были связи. В училище, в некоторых организациях. Он с генералами знаком, на дачах у них бывает. Он и Денису, старшему сыну, обещал помочь, и Николаю. В субботу нужно звонить в Москву.
«Крепко он мне в тот год помог, что и говорить!» – усмехнулся Николай, выходя из метро на Проспект Мира. Город шумел почти по-дневному. Потоки легковушек накатывались с севера на трамвайные пути, притормаживали, а то и останавливались по приказу светофора, и, отталкиваясь от пружинящего металла рельс, мчались в центр, закачивая Москву газом, проблемами, великими делами.

В субботу они дозвонились до Володи. Говорил он так же, как и здоровался – спокойно, негромко, на одной вялой ноте. С работой до осени придется подождать. Все в отпусках. Но не волнуйся, что-нибудь придумаем. С сыном проблем нет. Подстрахуем. Но готовиться надо серьезно. Конкурс приличный. Сам понимаешь, училище – лучшее в России. Дома у нас все хорошо. Валентина рвется к телефону, хочет поговорить со Светланой. Всего доброго.

Николай передал трубку жене. Она говорила с супругой Володи по-бабьи долго. Ни о чем. И ни словом не обмолвилась о том, что уже заняла в долг под две зарплаты. Сильная у него Светлана. Очень сильная. Трубку положила, деньги отсчитала, кассиру передала, из почты вышла, платочек из сумки достала, оглянулась, убедилась, что поблизости никого нет, и задрожала в слезах, как сломанный движок: хочется завестись и разреветься от души, но нельзя, день большой, дома вокруг, знакомые, сослуживцы. Так и не завелась, не разревелась. Подрожала, повсхлипывала, глаза вытерла, зеркальце поднесла к лицу, ловко припудрила нос и: «Пошли, – говорит, – домой, утро вечера мудренее. Завтра нужно картошку прополоть».

И что-то дернулось в груди у Николая.

– Я пойду к Куханову. Сегодня суббота, еще не поздно.

– На шабашку?! Ну уж нет. Только через мой труп. Ты же офицер. У тебя два высших образования, ты технику знаешь лучше всех в дивизии. Сколько у тебя грамот!..

– Светик, у меня ты, Денис и Ваня. Нам деньги нужны. До осени я заработаю у Куханова полторы тысячи, а то и две.

– Но, может быть, Володя что-то и придумает еще. Не торопись, – голос у жены обмяк почему-то, наверное от слез, которые еще были близко и тревожили еще грудь ее.

– Нет. Надежды на него мало. У него подчиненные – майоры и даже подполковники – на вокзалах по ночам в очередях стоят в ожидании погрузки-разгрузки. И получают они там меньше, чем мне обещает Куханов. Надо идти. Пока не поздно. Володя не зря сказал, что конкурс в училище большой. Нам нужны деньги. Взаймы сейчас никто не дает, да и брать нельзя – чем рассчитываться будем? Все. Точка. Я иду.

– И я с тобой! – у него была хорошая жена, она не хотела оставлять мужа наедине с таким паршивым душевным состоянием.

Шабашка! Чисто русское слово. Без него на Руси никак. У Николая в деревне были два друга – яростные любители радиодела. После школы – институт. После института – в НИИ за диссертациями. Гордыми приезжали в деревню. Правда, все реже. Диссертации у них были очень тяжелыми. Десять лет один из них… летом по два-три месяца шабашил, чтобы зимой работать в НИИ за гроши, за возможность стать кандидатом наук. Так и не стал. Перестройка подоспела, под белы рученьки его взяла, и шабашит он по сию пору – строит особняки особо одаренным новым русским. Второй, правда, диссертацию успел защитить, организовал какое-то торговое ООО. Ничего себе, ООО. Пока не посадили. Но в деревню родную он за последние пять лет только один раз приехал, отца похоронил, да по-скорому собрался и на несвежей иномарке уехал в Новгород – там он свою пожизненную шабашку раскрутил, неученую.

Шабашка! Сколько раз видел Николай Касьминов бригады шабашников, мастеривших что-то по району. Холодное какое-то чувство, даже брезгливое вызывали у него эти люди. Никогда бы раньше он даже подумать не мог…

По дорогам пятиэтажного военного городка они, молчаливые, пошли в сторону КПП, оттуда – к селу. Ни ему, ни ей не показалось странным, что они идут пешком, а не едут на своей «копейке». Впрочем, чего тут странного! Гаражные мужики въедливые. Спросят-расспросят, догадаются. Нюх у них тонкий на житейские дела и перемены. Лучше уж пройтись три километра пешком, чем объясняться с ними. Да и дело еще спорное.

За военным городком дорога была хорошо прочерчена по телу русского летнего леса, лениво играющего березовым цветом, волнующим, переливчатым, зелено-золотистым.

Шли молча. Будто о чем-то важном вспоминая. Редко они ходили пешком по этой дороге. В былые времена в части автобус был, а в конце 80-х они «копейку» приобрели. Зачем ноги мять по асфальту?

Село в километре от железной дороги уже завиднелось остовом обросшего здания бывшей библиотеки да антеннами в здешних краях, на границе Московской области, вообще высокими. Николай прибавил шаг, жена покорно приняла ускорение мужа.

Изба Куханова прочно стояла в центре села, когда-то крупного. Изгородь ровная, цветистый палисад, свежее крашеное крепкое крыльцо с пестрым набором банок, баночек, крынок, висящих вверх донышками на кольях, сухих и древних на вид, может быть, даже революционных.

Николай нажал кнопку звонка. В избе послышались гулкие шаги, мягко ударила о стертый косяк дверь веранды со скрипуче-неприветливыми досками пола, показалась за занавесками лохмато-сонная голова Куханова.

– Тебе чего? – спросил он таким тоном, будто нищий к нему пришел, хотя и отказывали ему здесь уже не раз.

Николай внутренне дрогнул. Молнией что-то екнуло в груди и отозвалось ударом в пятки. То был не страх, а мужское горе. Жена же рядом, за спиной. Зачем ее-то нужно было брать с собой на этот разговор?

– А, это ты, медведь! Так бы сразу и сказал. А то молчишь, как рыба. А я спросонья не вижу ничего. Здорово! Да ты не один, что ли? Погодите! Я хоть джинсы натяну.

«Ух! – пронеслась благодать по всем клеточкам николаева тела. – Хорошо-то как!» – подумал он на веранде, наполненной слегка шевелящейся прохладой.

– Здравствуйте! – из избы на веранду вновь явился Куханов. – Светлана! А ты ведь совсем не изменилась! Как сейчас помню, с термосом на финишах выстаивала да медведя своего отпаивала. Ну ты даешь, Николай! Такую жену отхватил в нашем околотке! Проходите. Что будем пить: кофе растворимый, чай, компот бабусин, водку или пиво?

Николай выбрал бы предпоследнее, но жена была строга:

– Только компот. У нас дела.

– Вольному воля. А то бы по соточке махнули не греша.

– А что у тебя за компот такой – бабусин? – спросил Николай, чтобы не молчать.

– Бабуся моя варит – во! С детства пью, да никак не напьюсь. Особенно с похмелья. Здесь посидим или в избе? Как скажешь, Светлана? Тогда в избе. Там спокойнее.

Под компот вкусноты необыкновенной они заговорили о деле. Куханов строил коттеджи местному крупняку, а может быть, и не местному, заезжему. Обещал сдать один из них в начале ноября. Дел было много. Работают по 12–14 часов в день. В субботу – десять часов, в воскресенье обычно выходной. Зарплата – 500 зеленых, плюс по сдаче объектов премия по 100–200 долларов на круг. Тем, кто работал больше трех месяцев и без пьянки, без прогулов.

– У тебя есть шанс, – говорил Куханов с напором, трудно было не поверить ему. – Ноябрь для тебя это 3–3,5 тысячи. Думай сам. И сейчас. Утром ко мне еще один бывший майор подвалит.

– Наш? – поинтересовалась Светлана.

– Нет. Братан сосватал. Но я честно место для тебя держал. Не люблю ля-ля-тополя разводить. Решил?

Николай-то решил. Но в августе у отца юбилей. В конце сентября ему нужно помочь картошку выкопать. А тут такой крутой режим.

– На нет и суда нет. Только зря ты конопатишься! Сто долларов отцу отошлешь, он на них столько картошки купит, что мало не покажется, – почему-то решительный Куханов не спешил ставить точку на разговоре.

Почему?

Николай украдкой посмотрел на жену. Еще час назад она была категорически против шабашки. Сейчас в ней что-то изменилось. В ее лице светлооком было что-то покорное, робкое, если не сказать – просящее. Дай мне, муж мой любимый, бывший майор, три тысячи долларов, я шторы новые куплю и утюг, и туфли, и купальник, а то на озеро ходить стыдно, и телевизор нормальный, чтобы Мишку-ремонтника не вызывать через неделю. А Ване надо компьютер купить, ему же нужно. Это же лучше, чем болтаться по улицам. Дай мне, пожалуйста, Коленька, три тысячи долларов, даже без премии!

– Решено, с чего ты взял? Мы бы не пришли. Во сколько выходить на объект? – голос Николая был тверд.

– В восемь. За селом. У пруда большого.

– Знаю. Видел. Буду. Спасибо тебе.

Они опять крепко пожали друг другу руки.

– И это ты решил правильно. А то бы мне пришлось замполита брать. Я их с детства не люблю. Даже ненавижу.

– Это ты из-за Ольги Котляковой на них так? – спросила Светлана.

– Чертов замполит! Мы уже заявку подали. А мне на сборы нужно было, потом на две недели в Чехословакию поехали. Повезло мне в тот год – две загранки. Подарков ей привез. А он, гнида, умыкнул ее у меня. Бумажная душонка.

– Я с ней в одном классе училась…

– Не все замполиты такие, – Николай горой встал за офицерскую честь.

– Короче, завтра в восемь. Форма одежды рабочая.

– Понял.

Они встали.

– Врезать бы по такому случаю, – Куханов задумался. – Но не люблю я два дня подряд пить. Вчера Витьку Федоткина похоронили. В станционном поселке жил. Мы с ним десять лет в трех школах в одном классе учились.

– Худой такой? У него мать завмагом работала на станции? – Светлана знала родные места хорошо.

– Точно. И он, дурак, по ее стопам вздумал пойти. Всю жизнь электроникой увлекался, техникум окончил перед армией, потом заочный институт. Чего ему не хватало? Технику ремонтировал на ять. На жизнь хватало. Нет, в торгаши подался. Зачем он этот вонючий ларек взял, не его дело?!

– Да денег сейчас нет ни у кого! – вырвалось у Светланы.

– А что с ним случилось-то? – спросил Николай.

– Шлепнули его в среду рано утром. Прямо в ларьке.

– Кто?

– Поди узнай! Ливень был грозовой. Никаких следов. Наторговал, короче, себе на девять граммов свинца в сердце. Нет, хватит на сегодня. Нужно материалы расписать. Грузовики должны прийти. Пошлю их на базу. Все, медведь, до завтра. Светлана, до свиданья.

Муж и жена спустились с крыльца и побрели по пыльной дороге к асфальтовой прямой полосе, рыжевато блестевшей за селом в лучах наполовину утонувшего в лесном море солнца. В такие блаженные дни для любых супругов земного шара все жены на свете думают и говорят только о двух проблемах: о том, как они будут тратить еще не заработанные деньги, и о том, как они друг друга любят и почему.

Николай и Светлана говорили о том же. Быстро темнело. Они еще быстрее (потому что темы были замечательные и время бежало быстро) приближались к лесу, расшумевшемуся к ночи.

Светлана двумя руками, кольцом, захватила левое плечо Николая и говорила, горячилась, совсем разгорячилась от радостных женских надежд.

– А ты боишься темноты? – крикнула она, то ли страх свой сбивая криком, то ли невольно подумав о чем-то.

Николай это «что-то» почувствовал даже не в голосе, но в движении ее рук, схваченных кольцом, и крикнул ей в тон, играя с ней и радуясь игре:

– Я-то не боюсь! Я никогда не боялся. Это ты у меня известная трусиха.

– А вот и не трусиха!

Ее слова потонули в долгом поцелуе. И дикими, и жадными, и щедрыми были он и она, и громко, и страстно трещали кузнечики, и шумно шуршали над ними ветви берез, и туча надежно скрывала луну, и так же надежно, плотными шторами скрывали кусты жену и мужа от фар машин. Долгой была та ночь. Как в радостном, счастливом бреду ласкали они друг друга, не уставая, не обращая внимания на ночь лесную. А уж когда истомилась летняя ночь, когда затихли деревья в предрассветной неге, когда машины все отъездили, вдруг очнулась от радостного бреда жена и, смеясь, сказала:
– Что это с нами сегодня?
Нешумные переулки в километре от Садового кольца. Дома на самый разный вкус и цвет: от темно-красных, кирпичных, низких до панельных, спальных с хорошей прослушкой от первого до последнего этажа, от белоколонной усадьбы известного в девятнадцатом веке графа до аккуратного дома управделами Президента, от мощного железобетонного здания Всероссийского общества слепых до отживших свой век кирпичных четырехэтажных кубов. Отжить-то они свой век отжили лет двадцать назад, но со сносом их почему-то в свое время повременили, а чуть позже, когда московскому деловому люду срочно понадобились небольшие здания для банков, этими кубиками, окруженными панельными многоэтажками, заинтересовались новые русские. Дома были вмиг отремонтированы иностранными бригадами якобы по европейским стандартам, огорожены черными невысокими изгородями, защищены прочными металлическими дверьми и охранниками, молчаливыми и загадочными, как осенняя вода в подмосковных старых прудах.

Минуя очередной перекресток, Николай посмотрел на жилой дом управделами, окруженный черной металлической загородкой с большими воротами, возле которых стояла будка и суетился охранник, выпуская не очень дорогую иномарку и всем своим угодливым видом желая понравиться ее владельцу.

«Тоже мне, богачи, – подумал Касьминов, – не могут автоматические ворота заказать. Делов-то».

Это он от зависти немного раскритиковался. По слухам, охранники в этом доме получали раза в полтора больше, чем Николай. И хотя человеком он был не очень завистливым и чужие деньги считал нечасто, в этот раз почему-то обратил внимание на недоработки местной администрации. Деньги-то любому мозги замутят, только дай себе поблажку – обкритикуешься.
Последний поворот, улица. Два дворника шуршат метлами: у входа в обычную поликлинику шуршание ленивое, будто бы на току за колхозные трудодни, у банка напротив – смелое, молодое, с размахом – там действительно шуршать нужно шустрее, себя не жалеючи, качественнее, чтобы не выгнали раньше очередного краха очередного банка.
– Что это с нами случилось? – повторила вопрос Светлана, вновь обхватив кольцом руку супруга.

– А чего? – не понял он.

– Да мы с тобой в медовый месяц так не ласкались, вспомни. А тут… Ха, уже и не молодые совсем, а такое…

– Уж и не старые. И не доходяги какие-нибудь. Мне сорока нет. Да я еще и не так могу. Не волнуйся. Пацаны мешают. Да соседей не хочется пугать.

– Знаю-знаю. Ты у меня герой. Но, Коленька, правда же мы ничего такого… ну ведь хорошо было, правда немного стыдновато как-то.

– А чего стыдиться-то?! Мы ж родные муж и жена. Если нам стыдиться, то…

– А вдруг кто-нибудь услышал?

– Ну и пусть. Что тут такого? Просто хорошо было и все. Надо сюда почаще приходить.

– Скажешь тоже! Фильмов, что ли, насмотрелся?

– Ничего я не насмотрелся. Они уже шли по асфальтовой полосе, совсем черной, влажно похрустывающей, ближе к обочине – громче. Под фонарем Светлана встревожилась:

– Я же мятая совсем! Стыд-то какой! Отряхни меня!

Николай мягко пошлепал ее по джинсовой юбке, по кофточке.

– Ничего не видно, – сказал удивленно. – Юбка как юбка.

– Представляешь, как мы пойдем по городку! Уже светает. Лучше бы на машине поехали.

– Ничего не лучше. Наоборот хуже было бы. Дрыхли бы сейчас, как сурки. И карбюратор надо менять.

Пятиэтажки военного городка стояли тихие-тихие. Солнце еще не взошло, но свет от него серый, объемный, прозрачный обволакивал дома, деревья, еще не высокие, истрепанную горку песка на детской площадке, соседскую кошку в серую тигриную полоску, ее слабую тень на цементной дорожке, окаймлявшей дом.

– Ты знаешь, а ведь Куханов платит мало, – неожиданно сменила тему Светлана.

– 500 зеленых на круг – это, по-твоему, мало?! – Николай даже остановился.

– Не в месяц, а за 400 часов работы, если не больше. А это двухмесячная с лишком наработка. Значит, платит он 250 долларов в месяц. Даже меньше.

– Когда это ты успела подсчитать? Неужели в лесу? Я думал, ты там делом занималась, а ты доллары считала, ну даешь!

– О, разошелся! Я тебе дело говорю.

– Ну и что мне теперь с твоим делом делать? Где я такие деньги еще заработаю, подумай сама!

– А вдруг ты не выдержишь, сломаешься, травму получишь. Он тебе больничный будет платить?

– О чем ты говоришь?! О, смотри, у нас свет на кухне! Что-то случилось.

Они ускорили шаг, поднялись на третий этаж, вошли в квартиру.

– Явились – не запылились! – встретил их недовольным голосом старший сын Денис.

– Что случилось? – у Светланы сердце екнуло.
– Ты на время посмотри, уже четвертый час.
– Погулять уж нельзя.

– Мы с Ванькой чуть всероссийский розыск не объявили. Гулены мне нашлись. Ладно, я спать пошел. Что с вами разговаривать!

Светлана все поняла и прыснула от смеха.

Двухметровые, прочные на вид столбы из силикатного кирпича, не автоматические ворота из прута и уголка, цоколь до колена, загородка черная над ним, два ребристых ствола полувековых тополей, калитка, вечно поющая две ноты, впрочем, незлобные, здание, построенное в конце шестидесятых, в то время совсем уж богатое, да и сейчас не бедно смотрится, холл со стеклянной стеной…

– Привет, Сергей!

– Здорово, Николай!

– Бакулин пришел?

– Рано еще. Похоронил?

– Не видишь?

– Вижу. Одно слово: постирать постирали, высушили, а погладить забыли.

– Точно. Сейчас бы стопарик и на боковую.

– У меня антиполицай есть. Дать?

– Спасибо. У меня одна таблетка осталась. Как молодой?

– Ничего. Переодевается.

– Я пойду.

На ступенях – их всего было шесть – он почувствовал тяжесть в ногах невеселую. Но виду не подал, напрягся, сделал вид, что ему хорошо, легко, что он бодрый. По длинному коридору пошел, улыбаясь. Навстречу, орудуя шваброй, будто косой, медленно продвигалась уборщица Нина, толстая, но красивая лицом, а когда-то, видно, и телом ладная. Ей сегодня первый этаж будет справлять юбилей – сорок лет.

– О, Коля, привет! – она не разглядывала его, как колбасу в витрине магазина, увлеченная важным для своего семейства делом, и эта черта ее делового характера сегодня особенно понравилась Николаю. Зачем, в самом деле, на него сейчас смотреть, похмельем помятого.

Он поздоровался, дал вправо от швабры, дошел до комнаты отдыха охранников, вздохнул глубоко, с удовольствием, но, вспомнив про молодого, дыхание задержал, не доверяя антиполицаю, и открыл дверь. На него прямо-таки навалился Димка, будто ждал этого момента, будто задание он получил от начальника принюхаться и точно узнать: с похмелья Николай или нет.

– Привет! А я уже все. Пошел на выход. Там Бакулина дождусь.

– Ладно, – только и молвил вошедший, немного радуясь.
Закрыв за Димкой дверь, он до конца опустил форточку, включил вентилятор, электрический чайник, переложил из сумки в холодильник продукты на двое суток, долго мыл в туалете лицо холодной водой, аж руки заломило, потом переоделся, заварил в металлическом чайничке чай и выпил две чашки свежака из блюдца, густо прихлебывая и поохивая, не стесняясь: «Ух, хорошо!»
Нине, уборщице, повезло здесь, в конторе, намного больше, чем ему. Она, конечно, баба ответственная, шустрая, за ней, как говорится, перемывать не надо. Она хоть и ходит уткой, хоть и мажет по вечерам колени какой-то мазью, хорошо греющей, хоть и пьет «Ибупрофен» да еще какое-то лекарство, но здесь, в конторе, от нее одна польза всем и никаких проблем: с 6.30 до 8.30 этаж, как языком, вылижет, дорожки в холле пропылесосит, столы и полку охранников влажной тряпкой освежит и бегом в соседнюю контору. Там до 11.00 тоже дело сработает, сюда вернется, буфету поможет всякие бутерброды нарезать, наскоро сама перекусит и уже в 12.30 с хозяйственной сумкой и сумочкой недорогой дамской к себе, в Мытищи. «Счастливо, ребята!» – попрощается с охранниками и по-своему, по-утиному, пойдет на три вокзала, по-скорому переваливаясь, чтобы на хорошую электричку успеть, не очень дальнюю. А там уж благодать для нее. Сядет в вагон, поближе к выходу, хозяйственную сумку между ног поставит, дамскую аккуратно уложит на колени и накроет сильными руками, никогда еще не подводившими ее, глаза закроет, отгородится от назойливого мира невидимой, но прочной занавеской, и хоть вы обкричитесь со своими товарами, хоть под нос ей суйте эту дешевку, хоть пляшите, пойте, играйте, хоть свадьбу справляйте – ни одним движением она не потревожит свой покой. Конечно, если контролеры пойдут по вагонам, она проездной им покажет. Тут уж делать нечего.

«Надежная жена, что и говорить!» – подумал Николай, укладывая в тумбочку вымытую посуду.

Еще бы! Сто двадцать долларов здесь, сто двадцать – в соседней конторе. Да с буфета какой-никакой навар, да премия, да тринадцатая и четырнадцатая, да дивиденды с акций в конце года. Даром что ли она здесь со шваброй двадцать лет крутится волчком!

Николай посмотрел на себя в зеркало, причесался. «Нормалек!» – сказал тихо и пошел на пост. Нина уже была в конце коридора. Ее комковатая фигура в легком зеленом халатике неуклюже маячила между стенами. Никогда раньше ему бы и в голову не пришло завидовать какой-то уборщице. А сейчас, уже почти полгода, это незнакомое чувство постоянно тревожило его.

Поди плохо! За шесть часов работы 250 зеленых – раз, мужа пристроила сюда же плотником – два, да еще и дочь, выпускница техникума, здесь на дипломной практике работала и, похоже, останется в конторе – три. Мало? Вот тебе и уборщица. Вот уж повезло ей, так повезло. Никакие дефолты, никакие скачки доллара. Генеральный, как сказал 120 долларов, так и получают они. Только шмыгай туда-сюда шваброй и ни о чем не думай.

А тут голова раскалывается от всяких мыслей. Сын техникум окончил, в заочный институт поступил, платный, а где деньги взять? Куда его устроить на работу, куда? Хорошо хоть сам он удержался в конторе охранником, тоже ведь повезло.

– Нин, ты как заведенная пашешь, хоть бы передохнула чуток, – сказал он, прижимаясь на ходу к стенке.

– Заведешься тут и передохнешь, – вздохнула она скороговоркой, и послушная в ее руках швабра остановилась на мгновение, пропуская охранника на пост. – Сколько лет прошу их японскую машину купить. Водители вон гоночный автомобиль, навороченный, вчера привезли. Гонщики мне нашлись. За полулитрами им только гонять. На эти деньги десять машин японских можно было купить. По две на этаж.

Швабра уже занялась своим делом, а Нина все гундосила о своих бедах.
«И она еще чем-то недовольна! Катается тут как сыр в масле, – тяжело вздохнул Николай, спускаясь по ступеням в холл. – Получает больше нас, всю семью пристроила. Блатная какая-то уборщица».
– Ты, как медведь, идешь! – сказал Димка тоном, хоть и не восторженным, но таким, которым старый учитель хвалит из педагогических соображений ученика.

Бывший майор хотел бы поставить на место пацана возраста старлея, чтобы не вякал лишнего, но подобные желания были не только давно забыты им и неуместны, но и опасны здесь. Места на гражданке как-то странно распределялись, совсем не так, как в армии, не по тому ранжиру, к которому он привык за годы службы и на гражданке и от которого уже стал отвыкать. Если не отвык совсем. Он промолчал, лишь браво крякнул.

– Ты на воротах сегодня? – спросил Сергей.

– Да, на воздухе.

– Машина! – Димка давил, спешил показать бывшим офицерам, что службу охранную он сечет лучше их, старичков. Высокий, хорошо скроенный, он в армии не служил и служить не собирался. Студент какого-то экономического вуза, он занимался ушу, впрочем, по моде, а не по призванию, был женат, бегал на сторону и имел прочную опору в лице дяди – молодого на вырост полковника, у которого тоже был дядя, постарше, с крепкими, не рвущимися связями в разных кругах. Именно дядя и дяди делали характер, в принципе, неплохого парня. Разные дяди и тети, и прочие родственники – это же не врожденный порок, это реалия государственного жития. Димка, хоть и молод был, великолепно чувствовал и использовал данную ему от рождения эту реалию негрубо, можно сказать, даже деликатно, но без робости, свойственной совсем уж нежным натурам или слишком уж принципиальным. В каком-то смысле его можно было назвать дитем своего времени – того самого времени, когда в России пришла пора потребителей, людей хороших и особенно удачливых в деле потребления материальных, духовных и всех других человеческих благ (в том числе и блатных благ, изливающихся на таких, как Димка, солнечным потоком всевозможных ласк и привилегий от родных и их родных) – благ, произведенных именно для них, потребителей, их недавними предками, то есть теми, кто, начиная с семнадцатого года XX века, породив государственную идею, реализовал ее, накопил богатства, передал их в надежные руки тех, кто эти богатства может потреблять.

Димка, без трех курсов экономист, вальяжно возлежал на низком, как самолетное сиденье, мягком кресле багрово-замасленного цвета, и вся его беспечная фигура, ничем не напоминающая демона поверженного, так сильно контрастирующая со строгими фигурами двух бывших старших офицеров и Ниной, уже сменившей швабру на пылесос, являла собой ярко выраженный тип потребительствующего человека, но, следует быстро оговориться, хорошего вполне. В конце концов, он не виноват, что ему выпала судьба родиться потребителем в эпоху потребителей!

Он также не повинен в том, что его оба деда с саблей наголо носились по российскому пространству, оголтело отстаивая право на существование новой государственной идеи, рожденной на перепутье XIX–XX веков. Он не отвечает за дела и деяния тех, кто в тридцатые-пятидесятые годы реализовал почти все возможности этой идеи в жизнь. Ему нельзя вменить в вину достижения и просчеты накопителей, которые доминировали в стране в шестидесятые-восьмидесятые годы. Он не может и не должен быть даже морально подсудным за то признание, которое с высоких трибун сорвалось из уст тогдашнего вождя, возвестившего на весь мир о том, что в 1980 году в стране будет построена материально-техническая база. Ну разве Димка, парень молодой, красивый, неглупый, слегка сонный, в меру дисциплинированный, виноват в том, что его предки создали базу для него?! Что он, в конце концов, совсем чокнутый, чтобы отказываться от такого куша?! Если база создана, значит, ее нужно разбазаривать. Сам этого не сделаешь – сделают другие.

Нет. Это не его вина.

Это не он совершил ошибку в начале семидесятых, отдав документы в военное училище ПВО и в училище РВСН (Ракетных войск стратегического назначения), как то сделали Николай и Сергей, молчаливо листавший в эти минуты журналы приемосдачи дежурства. Им-то, бестолковым, ясно было сказано: базу создадим, не горюйте и ушами не хлопайте, учитесь эту базу разбазаривать. Ведь ясно же сказано было! А разбазаривать-то тоже нужно уметь. Это тебе не ракеты в небо пулять. Куда же они поступали в начале семидесятых, пентюхи?! Государство, между прочим, играло с ними честно и откровенно. Самые ответственные люди, с самых высоких трибун талдычили, в мозги им вбивали, на политзанятиях мозги вправляли, будет база, будет! И ведь экономических вузов в те годы было навалом, Димкин дядя Плешку закончил, а уж потом в органы подался, и еще одну вышку закончил, опять же по нужному профилю, экономическому. А эти… оплошали, короче. А значит, стоять им теперь в разных охранах всю свою оставшуюся жизнь, если это можно назвать жизнью. Охрана – это не жизнь по определению. Это – охрана жизни. Живут те, кого охраняют.
Димка, не поверженный, услышал напористый ход Бакулина, поднялся. В холл вошел в белых брюках и такой же рубашке с коротким рукавом начальник охраны объекта – так он заставил себя называть своих подчиненных, до этого здесь еще никто не додумался. Ну, охранники, ну старший ты у них, всего-то у тебя в подчинении семь-восемь человек, а то и шесть. Нет – начальник. Всей охраны. Всего объекта.
– Так! – сразу перешел он к делу. – Новость слышали? Здравствуй, Дима! Привет, Сергей!

– Плохую или не очень? – молодой хитро улыбался. Знал он все новости раньше начальника охраны, дядя ему сообщал все заранее.

– Тебя она не касается. А почему журналы разбросаны? А береты разве трудно в ряд повесить, по-человечески? Офицеры же. На вас люди смотрят. Или вы не знаете ситуацию?

– Не тяни резину, Федор Иванович, говори.

– А где Николай?

– Я позову, – Димка охотно вышел на улицу, крикнул Касьминову, болтающемуся за углом здания конторы, и вдвоем они подошли к начальнику.

– Плохие новости, товарищи. Вчера звонили из ЧОПа, сказали, что все, кому больше сорока лет, с этого объекта переводятся на другие.

– С повышением зарплаты в три раза? – Димка все ухмылялся.

– Повысят они тебе. Наш объект – самый дорогой в ЧОПе.

– Не имеют права понижать зарплату. У нас договор, – Сергей сказал протяжно.

– Ни хрена себе! – тихо выдавил непохмеленный Николай. – А я думал… – он осекся, он думал, что ему крупно повезло, что его пока не тронут, на днях ведь говорили про сорок пять лет. А в договоре вообще написано – до пятидесяти.

– Договор у нас с ЧОПом, а не с конторой. Сколько раз вам было сказано: «Держите форс!» А вы! Ладно, пойду в кабинет.

Кабинетом он называл комнату отдыха охранников. В общем-то все верно. Это для охранников она комната, а для человека при должности – кабинет.

Странный он был человек. Бывший замполит. Полковника ему подарили перед увольнением. За службу верную подарили. В Афгане он песок жевал три с половиной года, немало. Даже для замполитов. Потом, правда, и ему жизнь улыбнулась – в Москве он последние шесть лет служил. В самом центре столицы. Он так и говорил, не стесняясь: «Двадцать лет я в крайних точках служил и Москву заслужил». Все верно. Москва заслуженных любит. И они ее тоже.

На пенсию его проводили с легкой душой. Место он занимал полковничье, молодых придерживал. Но у самого Бакулина на душе было тяжело. На пенсии он года не продержался, деньги стали кончаться очень быстро. А у него сын – капитан, ему тоже в рост идти нужно. А значит, и деньжата ему нужны, чтобы о тыле не думать ежедневно.

– Ни хрена себе! – повторил Николай и совсем угрюмый пошел на улицу открывать ворота.
Бывший майор Касьминов человеком был не ругливым. Даже при гаражных мужиках редко-редко давал себе волю. А тут словно прорвало душевную плотину. Ходил он от ворот десять шагов, до ворот десять шагов, вежливо здоровался с начальством конторы, бодрился в ожидании генерального директора и матерился про себя, естественно, не вслух: «Ни хрена себе!»
Два часа спал Николай в ту ночь воскресную, проснулся, полчаса ворочался, жену разбудил, замер. Она уснула, он тихонько поднялся, вышел на кухню, поел плотно, собрал в сумку продукты, в пакет положил старые брюки, рубашку, туфли. К гаражам продвигался, как разведчик – только бы мужики не приставали с расспросами, только бы карбюратор не подвел. Машина завелась, все обошлось. Он покинул городок, притормозил у того места, где они с женой провели такую прекрасную, как в порнофильме, ночь, усмехнулся: «Действительно, что это с нами случилось?! Не маленькие уже вроде!» – и уже через пару минут был на объекте: за селом шабашники строили несколько коттеджей, улицу, уже не деревенскую, но еще не городскую, дорогую и аляповатую.

«Место только испортили, болваны», – Николай подрулил к первому коттеджу, на котором строители устанавливали стропила.

– Ты чего прикатил, майор? Халтурка есть? Так это не по нашу душу. У нас тут во работы! – услышал он голос сверху. То был связист, вольнонаемный. Его уволили год назад за пьянку. Пил не много, но попал пару раз на глаза начальству. Под горячую руку, как говорят в таких случаях. А может быть, что-то другое сыграло в его увольнении досрочном свою роль. Касьминов не вникал в подробности. Связист на гражданке пить вдруг бросил совсем, за ум взялся. В бригаде Куханова деньги заколачивал. Не очень большие, прямо сказать, но жена и дочери были довольны.

– Где Куханов? – строго спросил майор. Спал он мало в ту ночь.

– А тебе зачем?

– Это не твоего ума дело.

– А может, и моего.

– Ты толком можешь ответить?

– Ходят тут всякие.

– Может мне кто-нибудь сказать, где Куханов?

– Его сегодня не будет. Он с утра машину на базу стройматериалов погнал.

– А старший кто у вас? – Николай старался быть вежливым, но грубое, злое чувство рождалось в его груди.

– Майор, мы не в армии, кажется, – говорил все тот же голос, не то, чтобы твердый, но упрямый.

– Он точно уехал?

– Там достали и здесь покоя не дают, – связист вошел в роль. – Старший! Младший!

– Ты можешь помолчать? Есть тут кто-нибудь еще?

– Пошел ты! Харю отъел на казенных харчах. Хватит, покомандовали…

Николай пошел дальше по улице недостроенных коттеджей. Работали на них еще две бригады. Три коттеджа, доведенные до оконных перемычек первого этажа, грустно оглядывались пустыми глазницами по сторонам.

Люди на двух других объектах были не знакомы Николаю. Разговор с ними вообще не получился. Нет Куханова, и знать ничего не знаем. И отвали моя черешня, привали вишневый сад, а работать не мешай.

Касьминову дали от ворот поворот. Но кто?

Николай развернулся у последнего дома на сто восемьдесят градусов и медленно поплелся к машине. Картошку нужно прополоть. А вечером к Светланиной подруге можно съездить. У нее муж в торговле. Может быть, поможет.

Он так медленно шел по недостроенной улице из шести коттеджей, что успел вспомнить все покупки, о которых мечтала вчера жена, даже о подарке на предстоящий свой сорокалетний юбилей. Вспомнил, но быстро забыл о них. Потому что карбюратор у него был хреновый, и ему очень не хотелось торчать здесь, на виду у всех, из-за него.

«Хорошо, что не вытащил сумки», – подумал он, открыл дверцу, сел в машину. Он был так увлечен своими мыслями и мечтой («Хоть бы она сразу завелась!»), что не заметил, как кто-то, незнакомый, подошел к машине, открыл переднюю правую дверцу и без разрешения сел.

– Привет!

– Привет, коль не шутишь! – Николай не стал грубить, лишь отметил про себя: «Дверцу-то нужно было закрыть».

– Ты откуда сам-то, майор? – спросил незнакомец.

– Между прочим, меня зовут Николай, – очень точно Касьминов угадал тон начавшегося разговора.

– Твоя правда! Александр. А рука у тебя крепкая. Дак, откуда родом?

– Из военного городка. Митин знает.

– Он все знает. Я не про то. Вижу, не местный ты, не подмосковный.

– Вологодский я. Оттуда в училище пошел.

– Надо же! Я там на зоне свою трудовую биографию начал. Деревенский? Лапа-то, как совковая лопата.

– Из деревни. Отец до сих пор там живет. Дом стережет.

– Понято.

Поговорили они хорошо. Коротко, но внятно. Николаю не очень-то понравился Александр, если в открытую говорить. Урка. Три ходки к хозяину. Пятнадцать лет на нарах. Спасибо Горби – было бы больше. Здесь он бригадир. А точнее, заместитель Куханова по строительству. С Кухановым учился в одном классе четыре года. В восьмом ушел в профтехучилище. Оттуда прямиком на зону.

– Работать будешь? – спросил бывший зек бывшего майора.

– Надо. Деньги нужны, – Николай говорил искренно, но что-то тревожное шевелилось в душе.

– Хороший ответ. Рабочую одежду взял? Переодевайся. Машину поставь туда. Рядом с моей.

– Понял.

– Куханов утром был. О тебе говорил, но у нас, короче, коллектив. Это учитывать надо.

– Понял.

– И ладненько. Начинаем мы ровно в семь сорок четыре, чтобы в семь сорок пять в руках уже был инструмент. И никаких майорских замашек. Если по душам, мне ваши погоны на зоне надоели. Вот так.

– Я работать пришел, какие замашки?

– И ладненько.

Николай отогнал машину в указанное место, поставил ее рядом с новенькой перламутровой «девяткой», удивился: «Ну и зеки пошли в наше время! Год назад освободился – уже „девятку“ приобрел».
И работа началась.
Уже прошли в контору все замы, главбух прикатила на «фордане» цвета морской волны, поставила свою лайбу на место, взяла с заднего сиденья сумочку, пакет, гулко процокала мимо Николая, поздоровалась тихо, как с мертвой рыбкой, все равно, мол, не слышит. Николай отодвинулся подальше от места встречи с ней, скривил лицо: «Парфюмерный магазин!» А тут и сам генеральный пожаловал – вовремя Николай использовал последнюю таблетку антиполицая, ничего не заметил генеральный, поздоровался по-доброму, внимательно руку пожал, хороший мужик, ничего не скажешь, понимает человека.

Водитель генерального тоже ничего не заметил. И хорошо. Чем меньше тебя замечают, тем больше проживешь.

Дальше – легче. Служба потянулась медленно, в тени, под козырьком, под короткие разговоры с водителями, слесарями.

Прошел час. Николай закрыл на скобу ворота, вошел в здание, там переговаривались Бакулин и Сергей.

– Иди чайку попей, – сказал начальник охраны объекта, но было не до чая, даже в такой крутой похмельный час.

– Вчера же сказали, что до сорока пяти, – Николай остановился в трех метрах от Бакулина. – Может быть, с генеральным поговорить. Мы же хорошо работаем. Никаких замечаний. Почему сразу до сорока. У нас, кроме Димки, всем за сорок.

Говорить хотелось Николаю, много говорить, хотя говоруном он не был. Ему никак нельзя было уходить сейчас из конторы. Что же он, в конце концов, хуже уборщицы?!

– Я все делаю, со всеми веду переговоры. Но от меня ничего не зависит. А за дисциплиной надо следить.

– А мы-то чего? – Николай не понял, о чем речь.

– Рубашку, между прочим, можно было и гладануть перед сменой.

– Нормальная рубашка.

– Будет тебе, Федор Иванович, – сказал Сергей Прошин. – Нормальная рубашка.

– Для какой-нибудь вонючей стройки, согласен, нормальная. Но не для нашего объекта.

Николай робко вздохнул:

– Может быть, ты, Федор Иванович, чайку попьешь. Я могу постоять.

– Иди-иди. Мне нашего надо встретить.
«С Серегой тебе надо пошептаться», – подумал Касьминов и пошел в комнату отдыха.
Серегу Прошина, как и Федора Ивановича Бакулина, он знал четыре с половиной года. Претензий к нему не имел. Надежный человек. Очень надежный. Это «очень» было у Сергея совсем близко к «слишком». Разные понятия: «очень надежный» и «слишком надежный». Впрочем, Сергей не воспитывал в себе это «слишком», само пришло, вместе с фактом рождения.

Прошин знал, почему в последние несколько недель к нему стал более внимателен начальник объекта Федор Бакулин. Они с ним и с Касьминовым, и с еще пятью бывшими старшими офицерами четыре с половиной года назад сменили в конторе охрану. Оклад им положили в конце девяносто пятого в 300 зеленых. Не так много по тем временам, но и не мало, если учесть, что те, кто в охране получал больше, ходили по объектам с пушками, иной раз даже заряженными. А заряженная любая деревяшка, не говоря уже про железяку, как хорошо известно опытным охотникам и начитанным людям, имеет зловредное свойство стрелять в самый неподходящий момент. И даже – убивать.

Сергей Прошин и все его коллеги по охране конторы считали, что лучше меньше деревяшек и железяк да тише. У охранников были только резиновые дубинки и наручники зачем-то. Так спокойнее. Безо всяких пиф-паф и лишней сердечной напряженности. Возраст у охранников был такой. Отстрелянный. Отстрелял свое в том числе и Сергей Прошин. Правда, не на полях сражений, а на стрельбищах, куда ездил, надо заметить, с большим удовольствием. И стрелял он хорошо. Между вторым и первым спортивными разрядами. Мог бы и в спортсмены податься. Не захотел.

Отстрелялся он, короче говоря, до капитана служил особистом в дивизионе РВСН, хотел в академию поступать, а тут перевод получил в столицу. Теща, коренная москвичка (а может быть, и родовитая, было такое подозрение у зятя еще до свадьбы) какими-то своими ходами сумела пробраться к нужному человеку в нужное время и поговорить с ним, начальником, по душам. Начальник строго сказал: «Он здесь в гору не пойдет». Она ему в ответ: «Москва и без того гора огромная. А мне внучке хочется дать человеческое образование. Что она в задрипанной эстонской глубинке узнает!»

Сергей Прошин получил перевод в Москву, поселился у тещи еще до перестройки. Началась она сразу же, не успел привыкнуть к соседям тещиной коммуналки в крупном доме на Чистых прудах. Перестройка поначалу взбодрила Сергея и других соотечественников, не почувствовавших фальши в разглагольствованиях видного комсомольского работника, ставшего вдруг у руля огромного корабля – Советского государства. Говорун заговорил всех. Ему верили. Сергей Прошин получил вовремя очередное звание и размечтался. В коммуналке освободилась еще одна комната, он занял ее. Теперь они жили с женой и дочкой в двух комнатах, а теща – в своей, как она говорила, родовой келье площадью в тридцать два с половиной метра с потолком в три пятьдесят семь.

К ним уже тогда, во второй половине 80-х годов, приставали те, кого вскоре обзовут новыми русскими. Обещали они их двум соседям и им с тещей столько квартир в новых микрорайонах да на таких условиях, что любой здравомыслящий человек, но не коренной москвич, призадумался бы. Сергея они обольстили слегка подержанным «Нисаном», большим, развалистым – куда там нашей «Волге», о которой он безнадежно мечтал.

Но тещу, жену и дочь обольстить они не могли никакими посулами и обещаниями.

«Это же Москва, центр. За Садовым кольцом для меня Москвы нет! И не будет. Я в этой комнате родилась, это мое родовое гнездо. Отсюда меня и увезете на кладбище, – сказала твердо теща после утомительно долгого общения с первым квартирным обольстителем и добавила с таинственной скупой улыбкой: – А если они будут, как вы сейчас сказали, доставать нас, я на них управу найду, будьте спокойны».

У нее действительно была какая-то управа, какие-то люди в верхах. Может быть, даже родственники. Но скорее всего хорошие знакомые. Сергей уже с надеждой мечтал о том, что однажды теща позвонит своим людям или встретится с ними, или они ей по случаю позвонят, или в гости к ней наведаются, и помогут они ему вырваться из майорского плотного круга. Время быстро шло, бежало, летело. Сергею должность нужна была позарез. Он не раз говорил об этом жене вечерами, ночами. Она не хотела говорить с матерью о проблемах мужа. Его это искренно удивляло. О причинах столь странного упрямства жены он думал долго и упорно. По сей день думал он об этом. Но так и не догадался, в чем же тут дело.
«Она сделала все, что могла, пойми, Сереженька», – говорила жена, он вздыхал, разводил руками, ходил на службу, старался казаться бодрым, деловитым, уверенным, но время бежало слишком быстро, и уверенности оно ему не прибавляло.
– Сергей, ты говоришь, Иван Ильич в Бутово химчистку открыл итальянскую? – спросил уже в третий раз Федор Бакулин. – Деловой мужик. Давненько у него был?

– В начале лета. У него день рождения в День защиты детей.

– И как он?

– Раскрутился. Три раза по телевизору показывали.

– А что! Всю жизнь в Москве. Связи есть. Да и сам он мужик не промах.

– Это точно. Уже пять минут одиннадцатого. Надо Николая будить.

Сергей набрал номер на селекторе, взял трубку.

– Иду! – услышал торопливый голос Касьминова и спросил Бакулина:

– Ты пойдешь чай пить? – и, не дожидаясь ответа, предложил: – Иди-иди. Я в час обедаю.

– Тебе же лучше сейчас.

Бакулину хотелось поскорее сесть в комнате отдыха за стол, взять телефон и звонить, звонить, звонить всем подряд. В записной книжке у него было много номеров: подполковники, полковники, три генерала, у них есть выходы на самых разных людей. Нужно звонить. Нужно поднять всех. Такую контору терять нельзя. А уж если и придется покидать это насиженное место, то только «по возрастающей». Начальником ЧОПа его никто не поставит, он это точно знал. Здесь все схвачено. Но хотя бы уж заместителем. Разве он не достоин? Разве не он поднял дисциплину во вверенном ему объекте на невиданную высоту?

– Иди-иди, я без пятнадцати час покушаю и выйду на пост. – Прошин знал, что Бакулин болтать будет до половины первого и все якобы по делам конторы. Придет на пост без двадцати пяти час, значит, у Сергея будет время пообедать не спеша и минут десять-пятнадцать отдохнуть (они менялись через час, и он всегда строго отслеживал свои шестьдесят минут).

– Ну как, малость соснул? – спросил он появившегося в холле Касьминова.

– Нормалек. О, уже пятнадцать минут! Что же ты раньше меня не буднул?

– Так я пошел? – засуетился, впрочем, зная себе цену, Бакулин.

– Иди-иди, Иваныч. Я потом. Николай, ты опять на улицу?

– Да. Оклемаюсь чуток.

– Ладно. Только дай я покурю сначала.

Сергей вышел на улицу. Почти полдень. Солнце. Сухо. Тишина.

Тишину разрушила машина у банка напротив поликлиники. Взвыла, заголосила, затренькала, запикала настырно сигнализация. Тишина ей нипочем. Визжит, орет благим матом машина, отстреливается от несуществующего противника-грабителя без передыху, и разносится звук тревожный и упрямый, настырный по переулкам, соседствующим с ровно гудящим за сталинскими зданиями проспектом.

Сергей давно уже не обращал внимания на эту визгливую деталь новой московской жизни. Его, человека крепкой нервной организации, вообще трудно было вывести из равновесия. Лишь в те дни, когда жена, намаявшись в онкологиях разных больниц, лежала совсем слабая дома, ожидая осени девяносто пятого года, середины сентября, когда ей обещали место у очень хорошего врача в Кремлевской больнице, эти автомобильные пищалки вконец измучили майора Прошина, ожидавшего к тому же повышения по службе. Утомительное это занятие ждать. Тем более ждать, не имея никаких надежд. Окна их комнаты выходили во двор, всегда ухоженный, уютный, почти беззвучный. Какие звуки от благовоспитанных стариков, воспитывающих своих внуков и правнуков! Выходили они во двор с темными томами и с внучатами, садились на скамейки вокруг детской площадки, читали что-нибудь очень классическое и наверняка негромкое, а их внуки также негромко возились с лопатками и ведерками в песке. «И по сердцу эта картина всем любящим русский народ» – частенько повторял Прошин еще в те годы, когда жена его была здоровой и задорно улыбающейся.

Ее болезнь и появление во дворе визгливых автомобилей почти совпали. А уж когда совсем разболелась жена, когда Сергей уже надежду стал терять, не выдавая грустных мыслей никому, а тем более теще, эти пищалки просто замучили его. Хоть домой не возвращайся: жену жалко, машины визжат, как поросята, теща по телефону звонит, звонит, умоляет всех знакомых и незнакомых помочь родной дочери, единственной и такой замечательной, а у него сердце ходуном ходит, сигареты летят одна за одной в баночку у мусоропровода на лестничной площадке. Нет, чего не было, того не было – к водке его и тогда не тянуло. Равнодушен он был к этому делу.
Поздним летом и ранней осенью девяносто пятого дни тянулись медленно, а машины визжали громко, а по телевизору смотреть было нечего, потому что дебаты политиков его не интересовали, а в кино ходить было не с кем – жена утомлялась все быстрее, ей хотелось много лежать, много молчать, гладить дочь, непоседливую, непослушную отличницу. Очень медленно тянулось куда-то время.
Десятого сентября того мрачного года положили жену в ЦКБ. И дни, и вечера, и ночи стали совсем уж грустные. Потому что врач прямо и честно сказал ему: «Поздно вы к нам обратились, поздно. Лет пять бы назад – дело бы пошло. А сейчас… Мы сделаем все возможное, я благодарен Нине Максимовне за то, что она сделала для меня во время войны. Жаль, что она не обратилась ко мне раньше». Такие хорошие слова сильного, доброго человека. Очень правильные слова.

Майор Прошин хотел сказать видному онкологу о том, как часто в последние пять лет теща называла его фамилию в телефонных разговорах, как настойчиво пыталась прорваться к нему. Не смогла. Слишком видный был онколог. Сергей не сказал врачу об этом. Прощаясь с ним, он не смог сказать и другое: «Я в долгу не останусь. Машину продам, а то и дом деда, и дачу. Я все продам. Только сделайте что-нибудь».

Не сказал он этих слов и на следующий день и через неделю. Не потому что робость в таких делах деревенского парня, ставшего майором, была тому виной. Здесь было другое, двойное. Сергей видел, какие люди разговаривают с видным онкологом, и понимал: если уж давать, то… давать-то ему нечего! Хоть трусы свои последние продай с носками впридачу – все одно мало будет. Да и поздно, поздно о распродаже думать. Давай, не давай – все бесполезно. Уходит поезд, уносит жизнь единственного существа, с которым жизнь казалась Сергею Прошину счастьем.

Жена дотянула до октября и ушла в мир иной под утро. Во сне. Похоронили ее на Ваганьковском кладбище, в глубине, рядом с дедом, погибшим давным-давно.

Не прошло и девяти дней, как на майора Прошина свалилась новая печаль. Отказали ему в повышении почему-то. Несколько месяцев он понять не мог, почему же так несолидно с ним поступили. Сначала обещали, серьезные люди обещали, сам генерал по плечу похлопывал на совещании еще в начале лета, повторяя басовито: «Готовься к новой должности». И вдруг полковник Чагов Иван Ильич призвал его утром, за день до девятин, и как обухом по голове: «Не получилось у нас с твоим повышением. Времена сейчас такие, что… сам понимаешь».

Майор Прошин поднялся со стула, хотел сказать: «Разрешите идти?» но Чагов остановил его:

– Ты садись, поговорить надо по душам. И не кипятись. Держись. Ты человек сильный. Не размазня московская.

Они говорили по душам три часа. До обеда. Чагов, руководитель и офицер от Бога, как говорится, нашел верный тон, успокоил взволновавшегося Прошина. Волноваться-то ему было от чего. Какие-никакие деньги ему платили, службу он знал, нареканий не имел, с людьми ладил, считался человеком надежным. А теперь? У него же дочь на второй курс перешла. Ее тянуть и тянуть еще. А разве на пенсию офицерскую вытянешь?

– Поверь, Сергей, мы сделали все возможное. – Чагов прямо смотрел собеседнику в глаза. – Но не мы с тобой выдумали этот кавардак. И не нам за него отвечать. Нам работать надо. Детей поднимать. И – да ты не перебивай, слушай – я говорю тебе со всей ответственностью: будешь держаться за меня, на гражданке не пропадешь. Я ведь тоже увольняюсь. Уже рапорт подал.

– Как?! – вырвалось у Сергея, но окончание фразы он выкрикнуть просто не мог: – Как тоже? Я рапорт не подавал. И подавать не собираюсь!

– Я уже полгода наводил мосты. Связи у меня в Москве есть. Найдем дело. Для таких, как ты, как мы с тобой.

– Иван Ильич, – хотел о чем-то спросить майор полковника, но тот будто бы все вопросы его знал заранее.

– Ты сейчас в переводе на зеленые получаешь около сотни. Этого тебе не хватит. Не говоря уже о дочери. У меня в ЧОПах люди есть. Работа не бей лежачего. Сутки дежуришь, трое отдыхаешь. Три сотни долларов. Орехова помнишь из седьмого отдела?

– Он год назад уволился.

– Два года назад. Он банк ведет. Место у него есть. Я попросил подержать место недели три для тебя. А сам я людей в одну контору богатую набираю. Там тоже будет три сотни. Если хочешь, имей в виду. Тебе не откажу. Можешь работать и там, и здесь. Шесть зеленых плюс пенсия. Хватит на первое время, а, как ты думаешь?

– Хватит, Иван Ильич.

Для Сергея Прошина эти сведения не были новостью. Не на Луне он жил, а на Чистых прудах, и служил он в коллективе, который с 1991 года стал похож на какой-то проходной двор со множеством дверей, откуда постоянно вылетали новые люди и куда они быстро улетали. Причем, многие – на гражданские хлеба. Ротация была страшная. Прошин, хоть и надеялся на повышение, а значит, на возможность прослужить еще несколько лет, запасной вариант держал в уме. Он знал многое о ЧОПах, в том числе и о ЧОПе Орехова, но до разговора с Чаговым старался об этом запаснике думать поменьше. Чагов был человеком иного склада. Поняв, что долго его в органах держать не собираются, он уже три года активно готовил себе запасной аэродром на гражданке. Да не дачу с огородом и теплицами, а крупное дело готовил он. Чагов мог делать крупные дела.

– ЧОП для меня да и, надеюсь, для тебя будет своего рода смотровой площадкой с приличным по нашим временам окладом. Поработаешь, осмотришься, освоишься, дело себе найдешь. А я помогу. Вот моя визитка. Сейчас я впишу туда номер мобильника. Вчера купил. Не теряй со мной связь, Сергей. Не пожалеешь. В пиф-паф мы играть не будем. Наигрались. Но и свое упускать не станем. Мы сильные люди, верно?

– Верно, Иван Ильич.

Они продолжили эту тему в столовой, а на следующий день, как раз в девятины, поутру, Прошин подал рапорт. Сослуживцы отнеслись к этому спокойно. Те, что повзрослее, – с пониманием, их всех ожидала в скором будущем сия же участь; молодые – с уважением, неплохой был майор Прошин, врагов, завистников не нажил, впрочем, какие завистники у майора со стажем в двадцать один год?

Провожали его сразу после сороковин. Но уже до сороковин он две недели работал в ЧОПе Орехова. Чагов сдержал слово, помог Прошину добыть быстро и бесплатно документы на ношение оружия, на занятие частной охранной деятельностью, свел его с Ореховым. Тот отправил нового «инспектора охраны» в небольшой банк по соседству с «Олимпийским». Работа действительно не бей лежачего. Банк располагался на втором и третьем этажах кирпичного здания. Вход отдельный, две камеры. Крутая лестница – две камеры, на лестничной клетке – решетка – камеры, автоматическая дверь, открываемая с пульта охранников, – камеры, комната охранников – слева, дверь в банк – справа.

В комнате охранников – богатый кожаный диван, раскладной, прямо тебе сексодром, на котором, правда, этими делами заниматься строго запрещено. Строжайше. Орехов, бывший подполковник, человек дерзкий, но правильный, побывал в двух горячих точках, чуть не получил Героя, но разговорился слишком уж откровенно не там, где надо, и даже очередное звание не получил, не то что заслуженную награду. Рвался в очередную горячую точку – не прорвался, хотя люди там нужны были опытные. Но не говорливые. В 93-м он сгоряча написал рапорт. И был таков, хотя горячих точек на его горячую голову в стране, да и на земном шаре в целом, вполне бы хватило. Даже с лихвой. Говорил он грубо, с напором, с какой-то даже спесью, явно не по званию. Это настораживало Сергея. Но говорил-то Орехов все правильно.

– В этом банке я полгода. До меня тут такая публика была! Качки дутые, как детские шары. Мышцы – во. В глазах – ноль. Словарный запас вообще на минусе. Но горластые. Гориллы, честное слово. Они тут всех достали. Мало денег, мало денег, мы жизнью рискуем. А сами бордель развели самый настоящий. После них диван сменили. Тьфу ты! Так что имей в виду: на службе – только служба. Узнаю, что бабу сюда водишь или банковскую какую-нибудь пригреешь на этом сексодроме, обещаю – ЧОПов тебе не видать. Даже Чагов не поможет.

– Я же не за этим сюда устраиваюсь.

– Вот именно.

Орехов держал охранников банка в строгости. Они, однако, спокойно относились к этому, хотя каждый из них и мечтал по вечерам, когда служащие покидали банк, о каком-нибудь приключеньице. Догадываясь о мечтах подчиненных, Орехов добился от руководителей банка качественного улучшения технического обеспечения охранной службы. Одна из камер – на входе, другая – на лестнице, третья – у входной двери в помещение банка, четвертая – у входной двери банка и пятая – в коридоре, где постоянно, круглосуточно, днем стояли, а ночами сидели, не моргая, охранники на посту – выдавали сигналы на записывающие видеоустройства.

Неискушенному в банковском и охранном деле человеку трудно было понять, насколько улучшились дела этого финансового учреждения и качество охранной службы после этих нововведений, но Орехов, человек крайне строгих моральных устоев, был доволен. Во-первых, он пробил лишнюю должность и пристроил на нее своего боевого товарища, с которым бывал в чертовских переделках в Средней Азии, во-вторых, и в главном, ему удалось на треть увеличить собственный оклад за то, что он два-три раза в неделю по несколько часов кряду сидел в специально выделенном для этого помещении за монитором и отсматривал в быстром темпе видеозаписи со всех четырех видеокамер, подменяя на этой очень ответственной работе боевого товарища. Работа была не в радость. После каждого просмотра в соответствующей графе журнала он делал запись, ставил подпись. Затем делал еще одну запись о том, что он, начальник объекта, проверил работу «инспектора по видеооборудованию, замечаний нет». Затем Орехов ставил подписи в других журналах и бежал, если время позволяло, на другой объект заниматься тем же. Всего у него было три объекта.

И на всех объектах он сумел убедить вышестоящее начальство качественно, на современном уровне улучшить техническое обеспечение охранной службы. Владельцы были довольны, подчиненные вспоминали его недобрым словом по несколько раз в смену, радуясь лишь тому, что он не поставил камеру в комнате отдыха охранников. Тогда бы совсем дело – труба. Баб-то уж ладно, можно на объект не водить, но бывают случаи даже у охранников, когда просто надо выпить по соточке или по две-три. Скажем, юбилей кому-нибудь подоспел, а то и просто так, с устатку или с похмелья. Святое дело – соточку по делу пропустить да хорошенько закусить, а потом либо на пост в коридор, либо на диван – отрубиться от забот на несколько часов.

Алкашей и даже обыкновенных любителей крепких напитков в командах Орехова не было, он за этим делом следил, но даже он вместе со всеми инженерами земного шара еще не придумал видеокамеры с нюхательными приборами или с определителями алкоголя, принятого человеком на посту. И эта техническая несовершенность здорово помогала бывшим офицерам коротать ночное время, хоть на кожаном диване, похрапывая под звуки телевизора, а хоть и стоя-сидя на посту с книгой в руках. Кстати, о книгах. Орехов, запомнив еще в ранней юности ходкую в те годы фразу о том, что его славные соотечественники являются помимо всего прочего еще и самыми читающими в мире людьми, зная, что эта тяга к любому чтиву осталась у россиян, а также у некоторых других народов ближнего зарубежья, не попытался даже запретить на словах или письменным указом ночные чтения на посту. Хотя подобные, совсем не антиконституционные указы в некоторых ЧОПах столице уже появились, и Орехов об этом знал.
Орехов не то чтобы нравился своим подчиненным, но не вызывал у них чувства отторжения. Он был свой. Пусть и не в доску, но свой.
И Чагов был своим, но не для людей уровня Прошина, и люди, которых он однажды собрал у себя на квартире неподалеку от метро Войковская, почувствовали это сразу. Четыре бывших майора, два подполковника, два полковника сидели в зале за круглым столом и внимательно слушали небольшое сообщение Чагова минут на тридцать. Прошин слушал эту речь во второй раз. Но терпел. Как терпел он партийные собрания в столь уж отдаленные времена. Терпеливым он был человеком – это даже теща заметила.

Наконец Чагов перешел к конкретике:

– Одна солидная контора решила сменить охрану. Там молодняк распоясался. Службу не знают. По ночам баб приводят, дым коромыслом стоит, в переговорных прямо на столах любовью занимаются, совсем с ума сошли. Откуда они только набрали таких ухарей. Солидная организация. Короче, если вы согласны, то завтра в 8.00 мы эту команду меняем. Всю. Решать нужно сегодня. Сейчас. Если кому-то не нравятся условия, людей я найду. Три сотни зеленых на дороге не валяются. Решайте.

Пять офицеров, в том числе и Прошин, сразу сказали: «Мы согласны». Один полковник отказался, майор и подполковник пытались потянуть время: «Можно завтра дать ответ или хотя бы сегодня вечером?» Чагов временем не располагал. Он знал возможности каждого из приглашенных. Это был действительно отработанный материал. Пенсионеры. Даже два относительно молодых майора – им бы еще служить и служить где-нибудь в штабной тиши или в каком-нибудь училище, или в райвоенкомате – прошли за пять последних лет через такие передряги, что врагу не пожелаешь. По-хорошему им нужно было прийти в себя, передохнуть, пройти, так сказать, курс реабилитации и после этого полный вперед на коне с шашкой наголо, как говаривал дед Чагова, герой Первой мировой и последующих войн, но в том-то вся и беда, что ничего другого судьба этим людям – да уж и не совсем это отработанный материал! – не предоставила. Только охрана как смотровая площадка и возможность найти дело посерьезнее. Или на даче спивайся потихоньку под присмотром верной жены.
– Даю на размышление два часа, – сказал Чагов, заметив удивленно, хотя и без особого огорчения. – Что же вы чай не пили?! Торт никто не попробовал!
– Серега! Ты уже полчаса куришь! Дай немного походить, сил нет, в сон клонит. – В дверях конторы показался Касьминов и тут же скрылся, убежал к пульту сигнализации – там звонил телефон.

Прошин пожал плечами («Надо же, две сигареты искурил подряд!») и пошел менять еще совсем тяжелого на вид Николая.

Они познакомились на квартире у Чагова. Покинув ее, обмолвились двумя фразами в метро, на Белорусской расстались: «До завтра!»; «Будь здоров!»

Чагов расставил всех строго по ранжиру. Старшие по званию получили должности начальников смен, майоры – инспекторов охраны. Разница в окладах была десятипроцентной, и это всех устраивало.

Николай вернулся домой засветло. На станции его подхватил Петька, бывший прапор на «девятке», забитой товаром, и в городок они доехали с ветерком, осенним, сухо шелестевшим в кронах потерявших лист деревьев. Петька хорохорился. На станции он взял два ларька, надеялся раскрутиться и к осени купить «Газель», нанять водителя и грузчика. Может быть, даже двух.

– Летом начну стройку. Хочу купить второй участок, – говорил он, подруливая к дому, где жил Касьминов. – Так что если тебе не нужен твой участок, продай мне.

– Зачем тебе два? – спросил Николай, открывая дверцу.

– Чтобы жить по-человечески. Двенадцать соток маловато будет.

– Как у тебя с Кухановым? Расчет получил? Премиальные он выплатил, как обещал?

– Будь здоров и не кашляй! – пассажир пожал руку бывшему прапору и вылез из машины.

Петька служил срочную лет десять назад. Потом пять лет ходил в прапорах. Был он родом из воронежской глубинки, служил исправно, иначе его в части не оставили бы, несмотря на то, что он за пару месяцев до дембеля уломал одну местную девчонку и женился на ней. Майор Касьминов называл его хорошим солдатом. Но прапор он был так себе. А три года назад Петька не стал перезаключать договор, занялся мелким бизнесом и моментально перешел почти со всеми офицерами на «ты». Только командира дивизиона называл по имени-отчеству, и то только потому, что Петькина жена работала в части вольнонаемной. Работала за гроши. Наотрез отказываясь сидеть дома с двумя детьми, даже после того, как муж купил ей шубу из нутрии. В военном городке таких шуб было немного.

«Вот гнида!» – выругался про себя Касьминов, поднимаясь по гулкой лестнице.

Петька разонравился ему давно, еще тогда, когда, будучи сверхсрочником, стал ездить в Москву на оптовые рынки и завозить в городок всякую мелочь. Хитрый и скрытный был Петька. Над ним в то время посмеивались, не замечая того, как меняется бывший прапор и внешне, и внутренне. Менялись у него походка, говорок, мимика. Из шустрого, угодливого, преданноглазого он превращался… пока трудно было сказать в кого, но только не в степенного русского мужика из глубинки, возраст которого перевалил за тридцать.

Бывал он волей-неволей и на гаражной улице. Какого водителя минует участь сия! И здесь он вел себя обособленно. Поговорить не отказывался. Любил слушать местные новости. Быстро привык к тому, что гаражные мужики, частенько подваливающие к нему с одной лишь просьбой – «Дай на пузырь, буксы горят, через неделю вернем!» – выслушивают его безапелляционные приговоры по тому или иному предмету разговора молча, внимательно, не споря, не отстаивая свои позиции. О политике он, конечно же, ни с кем не говорил с тех пор, когда вынужден был, еще рядовым, выступать в ленкомнате на политинформациях или политзанятиях. И высокопоставленных начальников, даже районных, не говоря уже о прочих, он никогда в своих приговорах не касался. Зато всякой мелочи от него доставалось.

Буквально на днях мужики, среди которых, между прочим, было немало офицеров, в том числе и майоров, обсуждали ставшую вдруг насущной для Касьминова тему частной охранной деятельности. Петька подвалил к спорщикам на пике спорной волны. И каково же было удивление Николая, когда он, тридцатилетний бывший прапор, растолковал со знанием дела гаражному люду все о частной охране, поделив ее на три категории:

– Первая. Телохранители. Эти ребята свое дело знают и за него получают приличные бабки. Между прочим, мне их не жаль. Сами в пекло лезут. Но без таких мужиков никуда. Их ценить стоит. (И все гаражные мужики в этот момент поняли, что в скором времени такие телохранители будут и у Петьки, чем черт не шутит!) Вторая. Дутыши перед входами в разные казино-мазино, в престижные рестораны и так далее, как говорится. Эти тоже получают неплохой навар, в основном чаевые. Третья. Инженерье всякое и прочие неудачники по жизни. Они даже не охраняют, а караулят с умным видом на заводах, в разных мелких банках, в фирмах, помогающих тем, кому делать нечего. Так себе, шушера, сброд, подъедающий остатки с чужого стола, барского. Три сотни зеленых им кинут на лапу, они и рады вусмерть. Сброд, он и есть сброд. Дворняги, которым чуть-чуть повезло. Короче, все.

У Петьки нюх был отличный. Он ни словом не обмолвился об офицерах. Будто осенью 95-го года ни одного бывшего офицера в охранных предприятиях не было, и идти они туда не собирались. Будто многие бывшие офицеры военного городка не мечтали о трех сотнях зеленых за десять смен.

Касьминов, огорошенный, не зная, что и сказать в ответ, буркнул мужикам: «Пока!» – и пошел домой, быстро злея на ходу: «Вот гнида! Я за него еще и хлопотал, отпуск выпрашивал!» Он пришел в тот день домой совсем злой, но сдержал себя, сел за стол, жена налила ему тарелку супа, он сгоряча, не подумав, сказал:

– Налей стопочку. Настроение хреновое.

– Тебя же в любой момент могут вызвать на собеседование, подумай! Триста долларов на дороге не валяются. У Куханова ты за четыреста пятьдесят долларов каждый день по семнадцать часов вкалывал. Не надо сейчас пить.

– Он обещал мне премию заплатить всю. А я ему верю. Так что не четыреста пятьдесят, а больше.

– И все равно эту работу не сравнить с той, которую тебе нашел Володя. Не пей.

– Для аппетита. Что я, алкаш какой-нибудь? От одной стопки не будет запаха, усну быстрей.

– Только одну.

– Это разговор.

Они хорошо поели, Николай выпросил еще одну стопку, но больше пить не стал – быстро уснул, позабыв о Петькиных словах, которые, если разобраться, были абсолютно верными. Дворняги, они и есть дворняги. Нашелся добрый человек, пригрел их у себя, кость им кинул с барского стола, живите, грызите, охраняйте и свое место не забывайте. Дворняги – преданные животные. Своего спасителя они… впрочем, нет, и среди дворняг разной твари хватает. В городе недавно одна дворняга укусила прохожего, так тот концы отдал, вовремя к врачам не обратился. У Касьминова тоже такой случай был. Он, правда, успел. Двадцать уколов пришлось вытерпеть. Вот тебе и дворняга. Хорошая собака.

На следующий день Касьминову позвонили из Москвы. Он прибежал на телефонный узел, взял трубку, выслушал брата, сказал: «Спасибо! Обязательно приеду!» Положил трубку, вышел как ни в чем не бывало на улицу, увидел рыжую дворнягу, хватающую мятым боком последнее тепло на солнцепеке у домика почты, сказал ей: «Бестолковая ты псина!» – и гордой походкой направился домой. Жену удивил:

– Ты не горюй! Дворняги, между прочим, первыми в космос полетели.

– Это ты о чем? Договорился? Не сорвалось?

– Ничего у меня не сорвалось. Завтра еду на собеседование. Кусать никого не буду. Налей стопочку.

– О чем ты говоришь, какие дворняги?

– Это я так.

Она под борщ налила-таки ему и себе по стопочке, он не стал говорить ей о Петькиных разглагольствованиях, но сейчас, поднимаясь по лестнице, вновь вспомнил о них, открыл дверь, переобулся, прошел на кухню, спросил жену:

– Ну, скажи, какой же мы сброд, быдло, дворняги?

– Ты о чем? Как собеседование? Взяли?

– Взяли. Еще как взяли. Завтра в 7.30 нужно быть у метро «Проспект Мира». Будем объект принимать. Вот гнида!

– Ты можешь толком объяснить, что случилось?

Николай объяснил. Жена слушала его, не перебивая. Затем сказала, наливая мужу вторую стопку водки и завинчивая надежно пробку – больше ни грамма:

– Озлобился он на людей. Одно слово, младший брат в большой семье.

– Причем тут младший или старший? И потом, откуда ты это все знаешь?

– Помнишь, когда он еще срочную служил, ему в отпуск очень нужно было?

– У него отец-фронтовик умирал. Заключение врачей он мне лично показывал. Я к командиру ходил, еле уговорил. Учения ожидались. А он, гнида, такое говорит. Недоучка. Я с ним, знаешь, сколько возился, чтобы он нормальным специалистом стал. Дуб дубом. У нас такая техника, а он ни бе, ни ме, ни кукареку. А теперь… Не понимаю, при чем тут младший брат. Человеком нужно быть.

Николай замолчал, жалостливо поглядывая на холодильник, урчавший, как голодный желудок.

– Больше не дам. Хватит. – Жена строго поставила точку, продолжив Петькину тему. – В больницу он приехал вовремя, спасибо тебе. Отец жил еще два дня. Похоронили его, и тут только, на поминках, Петр заметил, что в избе отца ничего нет.

– А что у него могло быть-то?! И причем тут это все?

– Он нам в первый день после отпуска все рассказал, когда документы в штаб принес. Отец у него крепкий хозяин был. Пять лет председателем колхоза работал. Да завотделением больше десяти лет. У него в доме все было: хрусталь, серебро, старинные вещи от отца и деда. Да иконы на чердаке в сохранности. А тут – шаром покати. Стол да лавки. А Петр не маленький был, цену вещам знал. Он нам говорил, что однажды московский какой-то художник – он дом купил у них в деревне – отцу за одну икону почти новые «Жигули» предлагал.

– Светик! Зачем ты это мне говоришь? Лучше бы стопарик нацедила. Его словами не переделаешь. Если он так о людях говорит, значит, он человек гнилой, понимаешь? С таким в разведку не ходят.

– Он после того отпуска сильно изменился. Три брата у него старших. Все при деле. Всех отец успел поднять. А его не успел. Когда Петр их спросил, где вещи отца, они послали его на три буквы и сказали: «Мы за ним больше года ухаживали, ухайдокались, уйму денег на лекарства да на врачей потратили, а ты, сосунок, лезешь со своими вопросами». Он разговаривать с ними не стал и остаток отпуска провел у друзей. Даже не попрощался с братьями, сюда приехал.

– Ну и дурак! Может быть, братья правду ему сказали. Врачи сейчас да лекарства, знаешь, сколько стоят? И потом разве по трем братьям можно судить обо всех людях? Деловой он слишком. Зарываться стал.

– Ты его не суди. Не судим будешь.
Николай понял, что третьей стопки ему не видать, сказал жене «спасибо» и пошел смотреть телевизор.
Утром он проснулся рано. Вышел из дома с запасом, опаздывать нельзя было, Чагов мужик с норовом. На станцию пошел по морозцу. О прапоре напрочь забыл. Салага он на всю жизнь. Салагой и помрет. Думать еще о нем, о его иконах. Чагов прав во всем. Нужно осмотреться. Не спеша. Такие кадры на дороге не валяются. Это не шарашмонтажконтора Куханова. Это не сельское воронежское образование. Это восемь старших офицеров. Почти пятнадцать высших образований. И служили они не в стройбатах и даже не в пехоте. Элитные войска, одно слово. ПВО, РВСН, погранцы, органы. Цвет армии. Ничего. Порядок в конторе наведем и найдем себе дело по уму и по соответствующему образованию, и опыту работы с личным составом.

Так думал бывший майор, а теперь молодой инспектор охраны, выходя из военного городка по темноте и испытывая гордость и спокойствие. Гордость, как известно, украшает мужчину. Спокойствие делает его в некоторых важных моментах жизни неотразимым и удачливым. Особенно в своих собственных мечтах.

По темноте, еще совсем густой, он шел, стуча четко каблуками полуботинок. Морозный воздух, оголенные деревья, слегка припорошенные снегом. Фонари – через один, а то и через два-три, освещали дорогу неровным светом. Позади послышался шум петькиной «девятки».

– Куда тебя черти несут! – выругался по-дедовски Касьминов, поймав себя на желании спрятаться в кусты. Не хотелось ему садиться в машину прапора, не хотелось видеть его, говорить с ним. О чем с этим неудочкой речь вести?

Руку он не поднял. Но «девятка» сама притормозила, остановилась аккурат передней дверцей возле недовольного майора. Дверца сама и открылась.

– Степаныч, доброе утро!

В голосе Петра послышались незнакомые, мягкие нотки. Он будто бы оправдывался. Да нет, не может быть. Такие не оправдываются. Показалось с утра. Надо садиться.

Николай пожал прапору руку, качнул головой: «Доброе утро! Спасибо!»

Не остановиться и не подбросить до станции знакомого ни один местный водитель просто не мог. Обычай здесь такой был. И не только здесь – по всей России периферийной. И не только по России. Это тебе не в тридцати километрах от Москвы и не на большаках, где можно и не волноваться: поднимай руку, не поднимай, все одно – пролетит любая машина мимо, со свистом.

– Степаныч, почему такой угрюмый? – и опять голос Петра показался Касьминову не то, чтобы ненормально вежливым для него, но располагающим к беседе. – И при параде, смотрю. Работу стоящую нашел?

– Предложили дело свои люди, – угрюмо выдавил Николай, давая понять, что говорить на эту тему он не намерен.

– В Москве?

– Да.

– Так это же хорошо! – водитель всколыхнулся. – «Копейку» свою до ума доведешь, после работы на оптовый заскочишь, товару наберешь. А я тебе список буду давать и забирать все, что привезешь. Навар будет. Пусть небольшой, но будет. Через год «девятку» возьмешь, а то и иномарку. Поди плохо. Все же по пути.

Николай даже в самом счастливом сне не мечтал купить через год «девятку». Но не это его поразило, а тон, с которым говорил с ним бывший прапор. Петр будто извинялся перед майором, и это удивляло.

– Некогда мне будет по оптовым шнырять, – деловито произнес Касьминов, машина остановилась на станционном пятачке, слабоосвещенном, окруженном старыми постройками и новыми палатками с вино-водочными витринами, круглосуточно вскрытыми. Открывая дверцу, буркнул: – Спасибо! До свиданья!

– Всего хорошего! А лишние деньги не помешают. Вон мои палатки. Две крайние.

Касьминов едва сдержался, чтобы не хлопнуть с силой дверцу, и, уже поднимаясь на перрон, подумал с нехорошим, даже опасливым чувством: «А ведь он взял палатки убитого летом Федотова. Странные дела. Их же хотел купить Куханов. Он и с матерью Федотова договорился. Он и нам из-за этого не доплатил по три-четыре сотни. А кому и больше. На пару месяцев попросил отсрочку. Странно все это. Раздумал? Может быть, теперь и с нами рассчитается?»

О Куханове думать не хотелось. Помог он ему крепко. Касьминов хоть к зиме подготовился, да сорок лет справил по-человечески. Все-таки юбилей. Дата. Сам командир части пришел, часок посидел, тост хороший сказал. А потом, уходя, пожал крепко руку и произнес: «Спасибо за то, что пригласил. Кто старое помянет, тому глаз вон. Будем живы, не помрем!»

Видимо, пронюхал он о хорошей работе Касьминова и ластиться к нему стал. А что? Его хоть и называли все перспективным, но мало ли что в жизни случается. Сегодня ты действующий подполковник, а завтра попал под сокращение и к кому? К таким, как Чагов, на поклон. А к нему тоже попасть в команду не просто. Глаз у него наметан. Кого ни попадя не возьмет.

Электричка уже бежала в столицу. Подмосковье просыпалось медленно, нехотя. Касьминов думал о приятном, в том числе и о трех сотнях долларов, которые – он был почти уверен в этом – не сегодня, так завтра ему вернет Куханов.

На «Проспекте мира», на кольцевой, в центре зала встретились девять офицеров в гражданке, естественно, поздоровались, вышли из метро. Москва уже проснулась. Но не совсем. Машин было немало, работали все ларьки, но лоточники, например, за углом, перед трамвайной остановкой, еще только разгружали товары, укладывая ящики с фруктами в кривые стопки под пирамидой стеллажей. И пассажиров сидело в трамваях немного, и вид у них был не деловой, будто с кроватей их подняли, на улицы вывели, в трамваи посадили, а разбудить забыли – сами, мол, просыпайтесь, не маленькие.

Сонным был и пивной закуток по соседству с булочной. На холодных пластмассовых, некрепкого покроя креслах сидели с бутылками в руках какие-то темного цвета люди. Нет, не негры и не лица кавказской национальности, но обитатели Средней полосы России, аборигены ее, может быть, даже подмосковичи, а то и москвичи, но такие замызганные, в таких засаленных одеждах, что даже на станции, откуда два часа назад отбыл по новому назначению судьбы Николай Касьминов, таких темных людей, совсем выцветших, полинялых, увидеть можно было нечасто. Пиво, впрочем, они пили со смаком, с оттяжечкой, с пониманием – и видно было, что не зря они теряют время на утреннем, почти зимнем морозце, что им хорошо. Не совсем это опустившийся, бродяжный люд, почему-то подумал Касьминов, если пиво им так нравится – аж завидно становится, глядя на их блаженные лица, давно не стиранные.
А еще дальше по пути следования отделения из старших офицеров за палаткой с громкой надписью «Галантерея» Николай увидел живое, то есть даже человеческое, сплошь закутанное в дряхлые, но, видимо, еще греющие платки, существо, неудобно поджавшее под себя ноги, облепленное со всех сторон сворой собак, почему-то связанных, рыжих как на подбор, скупо шевелящихся то и дело. На груди у этого живого существа висела какая-то табличка. Глаза существа (скорее всего это была женщина – так по-женски были подобраны под себя ноги в тряпочных густо пропитанных пылью сапогах) смотрели бездумно в угол дома, где еще не открылась булочная, и во всей этой композиции, несложной, впрочем, для какого-нибудь могучего скульптора нетленки типа Лаокоона было так мало жизни, что, казалось, поднеси ему (а скорее всего – ей) ту же бутылку пива или чебурек из ларька – не возьмет, поленится, и собаки не колыхнутся, пригревшиеся, согревающие собачьим теплом своим ноги и ягодицы женского рода существа, которое даже в отрешенности своей не выпускало из рук, упрятанных в тепло драных платков, веревку – совсем дешевый, то есть даже совсем бесценный поводок. Впрочем, никто им и не собирался подносить ни пива, ни чебуреков, и, видимо, поэтому в симпатичной скульптурной группе так мало было жизни, жизненной страсти, что вряд ли она всколыхнула бы воображение даже самого захудалого творца. Странно. Чем они жили, составляющие этого московского Лаокоона? На что надеялись? О чем мечтали? Об открытии булочной они мечтали. На кусок хлебушка надеялись. На какую-нибудь сердобольную старушенцию, которая еще не сдалась, не потеряла то, что вкладывалось в людей в голодные времена, а лучше сказать в послеголодные времена, потому что голод – плохой советчик, но хороший воспитатель тех, кому удалось голод осилить, пережить, выжить. Такие люди будут подавать всегда. На таких людей надеялась женщина, поджавшая под себя еще не старые ноги, – старые ноги не вынесли бы такой работы: поддерживать тело в монументальной строгости…
Офицеры, четко печатая шаг, иной раз даже сбиваясь с гражданского на строевой, прошли мимо упряжки собак, и лишь Николай не сдержался:

– В центре Москвы такое!

А Чагов и здесь нашелся:

– Порядок везде нужно наводить.

Пятнадцать минут восьмого они явились в контору. Их ждал бывший начальник охраны. В глазах его сквозило нетерпение. Поскорее бы сдать дела и домой.

Поздоровались с ним, не представляясь. В самом деле, к чему церемонии разводить с человеком, который никому из них никогда не будет нужен. Он, однако, суетился, старался быть важным и нужным. Получалось это плохо.

Чагов говорил с нажимом:

– Введи моих в курс дела, своих отпускай, они здесь больше не нужны. График я составил, – это он сказал уже своим подчиненным, достал из дипломата лист бумаги, дал его Петру Иосифовичу Польскому, подполковнику внутренних войск, со словами: – Ты сегодня заступаешь. С тобой в смене Касьминов и Прошин. Возражений нет?

– Никак нет! – с готовностью честно и преданно служить на благо конторы воскликнул Польский и то ли в шутку, то ли человеком он был таким, с ног до головы офицером, никогда не бывшим, всегда настоящим, действующим, спросил: – Разрешите приступать к приему объекта?

– Приступай, Петр Иосифович. Остальные пока ознакомьтесь с графиком дежурств, выскажите свои соображения на этот счет.

Они стояли в углу большого холла, у стеклянной стены. На низком широком подоконнике покойно пошевеливал листьями полутораметровый лимон, под ним располагались низкие багрово-тертые кресла, слишком низкие, чтобы сказать о них стояли. Напротив, у стойки на посту, уже переодетые переминались с ноги на ногу бывшие охранники, трое молодых мужчин одного возраста – под тридцать пять, примерно одинаковой степени невыспанности. Они посматривали на новых охранников со сложным чувством: здесь были и зависть, и обида, и некоторая доля этакого снисходительного превосходства, и даже злорадство, и жалость к себе, именно к себе. Эти люди числились на основной работе в фирмах Сухого. Все выпускники МАИ. Отработали на авиационных предприятиях по 15–20 лет. Влюбились в свое дело. Стали профессионалами. Крупными профессионалами. Но уже несколько лет любимое дело не давало им никакого удовлетворения: ни морального, ни материального. А это не любовь, а только кажется.

В контору они устроились, благодаря одному сокурснику Дмитрия Рогова, сдававшего сейчас объект. После окончания МАИ тот ушел в органы, сделал карьеру, обзавелся связями, а когда в его помощи стали нуждаться те, кто все эти годы, до начала девяностых, создавал лучшие машины на земном шаре и кто на встречах институтских друзей часто посмеивался над лейтенантом, затем – старлеем, капитаном, майором госбезопасности, он забыл все приколы в свой адрес и оказался самым нужным теперь на встречах.

В девяносто втором к нему обратился Дмитрий Рогов, ведущий инженер, у которого не счесть изобретений: «Виктор Иваныч, друг, помоги выстоять, устрой в какую-нибудь ночную охрану. Не хочу уходить из фирмы. Примагнитился к небу, понимаешь. А у нас сейчас застой полный!» Через неделю этот ведущий инженер уже охранял магазин. Ночь – через две. Зарплата регулярная. Небо не размагнитилось, небо осталось. Вскоре охранник стал замом начальника отдела. Через год, правда, директор магазина взбрыкнул, сменил охрану. К этому времени дела небесной фирмы совсем поплохели. Пошли по коридорам и кабинетам грустные слухи. Работы не было совсем. Нет, это не точно сказано. На небо можно работать всему населению Земного шара столетиями, без выходных и отпусков. Это Рогов знал. Работы было много. Но денег у человечества не хватало на небо, а без денег дела не клеились. Вязли, будто в болоте, мысли, рассыпались, словно в сломанном калейдоскопе, схемы, уходили по одному, по двое люди, отработавшие на небо по двадцать, тридцать, сорок лет. Центры по количеству сотрудников превращались в отделы и даже в группы. Самые стойкие и преданные небу люди заметно худели, шутили по этому поводу: «Небо любит легкость мысли и легкость полета». Смотреть на них было невесело. Взлететь они легко и грациозно не смогли бы в любом случае, даже размахивая по-птичьи фалдами своих пиджаков, увеличивающихся в размерах с каждым кварталом.

И с каждым кварталом росла неуверенность в глазах лучших инженеров и ученых КБ Сухого, как, впрочем, и КБ Микояна, где работала добрая половина сокурсников Дмитрия Рогова, которому во всей этой худеющей на глазах ситуации неожиданно повезло: сначала его назначили, наобещав горы золотые, то есть, работу, замом начальника отдела, затем он пошел в гору в охране, стал начальником смены и почти сразу же, буквально через пару месяцев, летом девяносто пятого, ему дали отдел, разрешив, пока, до больших дел, прогуливать раз-два в неделю. Тем же летом у Рогова затеплилась надежда: на совещаниях в КБ, а также в СМИ, и главное в мощном агентстве ОБС (Одна Бабка Сказала), все чаще и упорнее повторялись предположения о том, что фирма Сухого выходит на международный рынок. Рогов понимал, что обещаниям директора и его замов можно не верить, что СМИ часто дают забойную информацию с одной лишь целью – чтобы читали. И охали. Но активно прогрессирующие слухи, поступающие из агентства ОБС, внушали доверие.

Глубокой осенью девяносто пятого Дмитрий Рогов знал наверняка: работа будет, работа есть. Его отделу хватит лет на пять. Он даже стал присматриваться к инженерам из других отделов, мечтал взять из института несколько толковых выпускников, хотя с конторой, в которой он служил охранником, рвать пока не спешил. Так оно надежнее.

В середине же ноября девяносто пятого года он впервые увидел Чагова. Тот заявился в контору в полдень, не долго разговаривал в комнате отдыха с начальником охраны объекта, прошел с жестким лицом на выход. Через несколько минут на пост явился начальник охраны, уволившийся из армии сразу после вывода советских войск из Афганистана и за шесть лет сменивший три ЧОПа.

Он буквально ошарашил Рогова:

– Нашу команду меняют. Недели через две. Всю. На офицеров запаса.

– Почему?! – Рогов и сам подумывал об уходе из охраны после Нового года, большой беды для него не было в сообщении бывшего афганца, потихоньку спивавшегося, но физически еще очень крепкого комбата. Но почему такая спешка, такая резкая смена всего состава? Объект непростой, нужно войти в курс дела, узнать людей. Сменили бы половину.

– Всех и сразу. Так что ищите работу, господа инженеры.

– Михалыч, ты толком объясни, что случилось?

– Он мне такое про вас рассказал, уши вянут. Инженеры называется. Лучшие самолеты! Лучшие ТТД. Лучшие… А сами устроили тут бордель, черт бы вас подрал!

– Какой бордель, ты о чем говоришь, Михалыч?

– Пойдем погуляем. Молодого вызови. Ничего, посидит лишний час, не растает.

Они вышли из конторы. Ровесники. Обоим чуть больше сорока. Разговор был искренним.

– Вы баб сюда водили? Говори правду. В твоей смене было такое?

– Что значит водили, Михалыч? Выбирай выражения. Я же не пацан!

– Какие выражения?! Он перечислил ночи, когда у вас бабье здесь крутилось, дым коромыслом стоял. Какие выражения?

– Ты знаешь, ко мне однажды пришли после институтской встречи три девчонки. Я пойти никак не мог. У нас в отпусках было три человека. И ты куда-то провалился. В начале июля, помнишь? Часа три мы посидели, малость выпили. Мы же не дети. Я им машину поймал, уехали они в Медведково. Какой дым коромыслом? В моей смене, при мне точно никаких борделей не было.

– Третьего июля это было. Он мне рассказывал. В два часа отсюда машина отъехала. Дураки же вы все! Это же не продмаг. Здесь такая прослушка. Здесь с двух сторон конторы стоят, одна из них покруче нашей. А вы окна нараспашку и ля-ля-тополя. Пацаны. Делать ничего толком не умеете, кроме своих самолетов.

– Неужели из соседних фирм следили за нами? – Рогов уже успокоился. Увольняют, так увольняют. Он лично бордели здесь не разводил. Девчонки уехали. Он вернулся поутру домой, переоделся, позавтракал, съездил к одной из них домой, а во второй половине дня прибыл в отдел. Спятил он, что ли, негде ему этим делом заняться?

А вот с прослушкой он действительно дал маху. И с окнами. В конце концов и то, и другое можно было нейтрализовать. Но не верилось ему, что в других сменах такие лопухи были, не верилось. Ребята там, правда, в среднем помоложе его смены, но…

– Тебе не верится, а он мне по дням все расписал, понятно. По дням, вернее, по ночам. За пять месяцев этого года сюда после десяти часов вечера десять раз входили бабы, явно не очень хорошего поведения и проститутской национальности.

Михалыч думал.

– Слушай, да этот долдон просто выжил тебя с хорошего объекта. Наверное, нанял двух уволенных офицеров, организовал напротив конторы пост и по вечерам следил за нами. Ну, ребята-офицеры, вы даете!

– Не говори чепухи. Я о нем кое-что слышал. Он не стал бы такими делами заниматься. Хотя… откуда бы ему все это знать?

– Наивный ты человек, Михалыч, хоть и в Афгане служил, и орденов у тебя в несколько раз больше, чем у этого полкана.

– Ладно, без комментариев. Прокололись, значит, прокололись. А ты в следующий раз будь осторожней на таких объектах. Пока. Я сегодня не вернусь. Нужно работу искать, мать их так.

– Найдешь? А то могу попросить своего человека.

– Спасибо. Разберусь сам. Но… Чую, Дима, сволочизм прет по державе, расслабухой подгоняемый. Аж противно. Хоть опять в Афган. Честно тебе скажу: я иногда слова отца вспоминаю, он в разведке служил. От Москвы до Берлина. Не раз он мне, еще пацану, говорил, что военные годы для него были самыми лучшими. Потом эту фразу затаскали разные журналюги. Но я в детстве его не понимал. Конечно, и мне хотелось стать таким же классным разведчиком и пройти все, что отец прошел. Но… Только теперь, намаявшись на вашей гражданке, я понял отца. Понял, понимаешь ты меня? Пойду я, пока.

– Будь здоров! Друг у меня хороший. Он поможет.

Дмитрий Рогов поздоровался с Петром Польским, стал показывать ему документацию, искоса поглядывая на группу людей у лимонного дерева, на афганца Михалыча, бывшего здесь явно не у дел. Бывший разведчик пытался заговорить с Чаговым, человеком крупным, никогда не ходившим в атаку за ненадобностью, да и в тир-то ходившим с явной неохотой, но новый начальник объекта со старым не хотел говорить. Они были слишком разными людьми. В Михалыче, еще далеко не спившемся, чувствовалась какая-то твердь, крепость, упругость. «Отойдет, – думал Рогов, – может и не сопьется. А уж без дела точно не останется».

– Вопросы и замечания, предложения по графику работы есть? – спросил Чагов своих людей.

– Нет, Иван Ильич, – ответил за всех Бакулин. – Завтра я выхожу со своей сменой.

– И хорошо. До половины девятого осмотрите объект, познакомьтесь с документацией. А затем домой. Чтобы не мешаться. Сотрудники пойдут. Нужно будет внимательно проверять документы. Петр Иосифович, справишься?

– Дело знакомое, Иван Ильич. Не волнуйтесь.

– Михалыч, пойдем в комнату отдыха, потолкуем.

– Может быть, моей смене остаться часа на два? – Бакулин проявил излишнее рвение.

Чагов ответил строго:

– Завтра наработаетесь, не маленькие. До свиданья! – И, обращаясь к смене Рогова, добавил: – Полный расчет получите послезавтра в 15.00 в комнате отдыха. – И голосом, совсем некомандирским, закончил на ходу: – Всего доброго!

Может быть, и было в нем что-то человеческое, может быть. Так показалось почему-то Рогову. Он понял, что его миссия в конторе закончена, сказал добродушно: «До свиданья!» – и продолжил беседу-инструктаж с Польским, попросив своих ребят показать новым охранникам объект.

В половине девятого на посту остались лишь новые охранники: Петр Иосифович – у стойки с сигнализацией, Сергей Прошин – в холле, у ковровой дорожки, ведущей от входной двери к лифту, Касьминов – на улице, на воротах. Появились первые сотрудники конторы.

Удивляясь, они предъявляли пропуска, спрашивали вежливо: новые охранники? и проходили к Петру Польскому, называя номер кабинета.

– Минуточку… – Петр Иосифович не спеша осматривал колбы, рядами лежавшие на полках в сейфе, доставал нужную, вручал ее сотруднику, спрашивал с достоинством и очень вежливо: – Вы поставили подпись? Спасибо!

Все шло гладко. И вдруг Сергей Прошин заволновался: один сотрудник забыл дома пропуск.

– Я не могу вас пропустить, извините!

– Да вы что?! Я здесь двадцать лет работаю. Я – начальник отдела!

В разговор вступил Петр Польский.

– Извините, мы новые охранники. И нам приказано строго выполнять инструкцию.

– Новые, старые! Меня в министерстве ждут с документами! Вы что, не понимаете этого?! Вот Марья Семеновна меня знает. Она у нас завхоз.

Марья Семеновна, к сожалению, тоже забыла пропуск дома. Назревал скандал. Польский догадался позвонить по селектору Чагову, объяснил ситуацию. Пока Чагов думал, прибыл заместитель генерального директора по экономической безопасности. Свой человек. Он никогда ничего не забывал, был вежлив, но сух. О нем всем охранникам было сказано: это наша здесь крыша.

– Пропустите их, – сказал он Польскому, а забывчивым сотрудникам напомнил: – Сегодня у нас полностью сменилась охрана. Поэтому будьте добры, не забывайте документы. У них инструкция, которую они обязаны выполнять.

К этому времени образовалась большая очередь за колбами. Польский, однако, справился с этим довольно быстро.

Еще несколько раз в течение этого, самого бурного и нервного часа на объекте, Сергей Прошин останавливал сотрудников, забывших пропуска, дожидаясь, пока кто-нибудь из коллег не признает забывчивых.

– Мне к генеральному директору! – заявил высокий молодой человек с дорогим дипломатом, одетый в кожаную дорогую куртку.

Заявка на вас есть? – спросил Сергей.

– У меня все есть! – Он смело направился к лифту, но Прошин был начеку.

– Минуточку-минуточку! Предъявите ваши документы! – Охранник преградил путь смелому посетителю. Тот опешил, но понял, что не прав, полез во внутренний карман куртки, показал охраннику удостоверение очень высоко стоящей организации.

– Но здесь не указано, что вы – сотрудник нашей фирмы. Петр Иосифович, посмотри, есть ли заявка на этого человека.

«Этот человек» с таким презрением осмотрел охранника с ног до головы, будто перед ним стоял лунатик или какое-то иное чудо-юдо.

Польский, прочитав фамилию в удостоверении, полистал заявки, сказал: – Вашей фамилии здесь нет. Да и генеральный директор еще не приехал. Подождите, пожалуйста вон там, на креслах.

Опять образовалась небольшая очередь за колбами. Без двух минут девять. Без одной. Генеральный вошел в холл. Петр Иосифович вышел из-за стойки и бодро отрапортовал:

– Владимир Валентинович! Доброе утро! На объекте без происшествий. Начальник смены Польский!

– Доброе утро! Очень приятно! Новая охрана выглядит боевитее. Надеюсь, дело у вас пойдет. Виктор Васильевич, прошу вас, проходите. А вы впишите в спецзаявку данные Виктора Васильевича Мирского.

– Есть!

Петр Иосифович чувствовал себя как рыба в воде. Он, казалось, работал здесь всю жизнь, так четко у него все получалось.

Прошин даже позавидовал ему.

– Основной поток прошел, – сказал Польский, потягиваясь. – А ты молодец! Не пустил этого хлюста в богатой шапке. Значит, дело у нас пойдет. Хорошая у нас команда. Иди смени Николая. Пусть он чайку попьет с холода. Основной поток машин прошел. Закрой ворота и иди сюда. Нечего там дуба давать.

– А как же… – хотел спросить Сергей, но Польский опередил его:

– Стой здесь, в тепле, и посматривай на ворота в окно. Машина подойдет, номер с нашим списком сверь и беги, открывай. А лучше на ходу сверить.

Николай с удовольствием пошел пить чай, греться. В холле он столкнулся с бывшим начальником объекта, Михалычем. Тот быстро отсчитал шесть ступенек, сказал охранникам:

– Удачи вам, господа офицеры! – и стремительно вышел на улицу, ни с кем не попрощавшись за руку.

– Обиделся, – вздохнул незлой Прошин.

– А что мы такого сделали? – не понял Касьминов, бодро считая те же шесть ступенек, но в обратном порядке – снизу вверх.

Ему не ответили. Он не расстроился. И только спустя четыре с половиной года, бродя перед воротами конторы, разгоняя похмельный гул в голове, вспомнил первую свою смену здесь, обиженное лицо комбата, а также неожиданную с ним встречу год спустя у Белорусского вокзала, разговор по душам за стойкой уличного бара под водочку.

– Подставили меня, Степаныч, крепко подставили! Бог вам судья, как говорится. Но я еще до Афгана понял, что все плохие твои дела возвращаются к тебе же. Поживем.

– А кто подставил-то? – спросил Касьминов, махнув вторую дозу.

– Сам поймешь, придет время. Но что ни делает Бог, все к лучшему. Я, если честно говорить, в этих ЧОПах хиреть стал. И духом, и телом. Хорошо, что все так получилось. Сейчас хоть при деле. С нормальными людьми общаюсь. Уж такие подставы мы друг другу не делаем. Ха! Пришел бы, сказал по-человечески. Ну, уступил бы я ему этот объект. А то, хмырь, слежку устроил. Гражданская душонка, хоть и в полковничьих погонах когда-то ходил. Тьфу!

– Какую слежку, о чем ты говоришь?

– Ладно. Замнем для ясности. Так ты говоришь, сына в пограничное училище отдал? Это верно. Человеком там станет. У меня младший в этом году окончил. В Карелии служит. А старший уже майор, представь. Еще шажок и меня догонит.

Они в тот день выпили немного. И расстались. Разъехались по своим веткам. И долго-долго Касьминов не вспоминал комбата. Сегодня вспомнил он его слова: «Подставили меня, крепко подставили!»

«Выходит, и нас кто-то подставил, – думал Касьминов. – Но кто? И зачем? Никаких нареканий за четыре с половиной года не было. Все проверки прошли. В спортзал ходили регулярно, документация в порядке. Выпивок на объекте никто никогда не замечал. Все было чин-чинарем».

Николай ходил у ворот под козырьком, в тени, мечтал, чтобы поскорее навелась резкость в голове, чтобы вечер пришел и все разъехались по домам, чтобы Бакулин смотался (они третьего по ночам отпускали домой, естественно, скрывая это от руководства). А потом, когда все разойдутся, хотелось Николаю вмазать чуток – Нина сегодня наверняка оставит им после юбилея пузырек. А то и два. Нормальная она женщина, с понятием. А уж разогревшись ее водочкой, Николай хотел поговорить по душам, в открытую то есть, с Сергеем Прошиным. Как в первый раз, когда они с ним и Петром Польским встречали в конторе 1996 год. Петр, между прочим, во! мужик оказался. Службу вмиг просек, они с ним как за каменной стеной были, особенно в первые недели, пока обвыкались.

Не пили, между прочим, ни грамма. На день РВСН даже не выпили, хотя Польский и поздравил утром Сергея с его профессиональным праздником. Но под Новый год Иосифович раскололся. «Что же, – говорит, – мы не люди совсем? Объект закроем, в штаб доложим и обязательно махнем. Это не дело, честно говоря, на сухую Новый год встречать».

Сергей и Николай ободрились. Каждый из них на всякий случай и закуски мировой привез, и по бутылке водки. Да и сам Польский не сплоховал.

Встретили они Новый год, прямо сказать, по-человечески. Выпили за стойкой, закусили. Поговорили. Петр, даром, что ли, старше их был на десять лет, вел вечер великолепно. А потом так сказал: «Вижу, ребята вы настоящие, службу знаете. Поэтому – только Чагову ни гу-гу! – предлагаю по ночам одного человека отпускать домой. А что? Телефоны у нас есть. В случае чего – на мотор и вперед. Тебе, Николай, только хреново, честно говоря. Но есть же у тебя кто-нибудь в Москве. А дома все лучше спать, чем здесь».

Предложение охранникам понравилось, особенно Сергею. Ему от Чистых прудов можно и пешком добежать в случае чего. Николаю было посложнее. Но и он нашелся: «К брату буду ездить или еще в одно место». На том и порешили. Время отсчитало один час Нового года. «Может быть, сегодня и начнем? – загорелся Николай. – Кинем жребий, а?»

Кинули жребий. Как часто бывает в таких случаях, повезло начальству.

«Нет, сегодня я не могу! – Петр Иосифович стал отказываться, но все же махнул рукой, быстро переоделся, оставил телефон, не домашний, какой-то другой, бросил на ходу: – Моя там сегодня, пока!» – и побежал в метро.

Сергей и Николай продолжили встречу Нового года. Разговор быстро потеплел. Они посматривали на мониторы, иной раз выходили на улицу, возвращались к стойке, провозглашали тосты. На телевизор не обращали внимания. А когда совсем разогрелись, Сергей вдруг горестно вздохнул:

– Уже семьдесят дней, как она умерла, никогда бы не подумал. Первый разряд по художественной гимнастике, могла бы кандидатом стать, даже мастером. Подвижная всегда, деловая. И вдруг эта болезнь. Запустили мы, понимаешь.

И так он грустно говорил о жене своей, что даже Николаю невмоготу стало, на что уж он человеком был невпечатлительным. Он попытался увести разговор в другую сторону, но Сергей никак не мог выбраться из этой печальной темы, очень больной для него. «Много выпили, – подумал Касьминов. – Нужно уложить его, пусть отдохнет». А вслух почему-то сказал:

– Ты же молодой еще. Весной только сорок будет. Жизнь впереди.

– Нет, Николай, что ты. Я как вспомню, как уходила она… Нет. Такое врагу не пожелаешь. Глаза добрые, смотрят на меня, просят о чем-то. Вижу, просит, понимаешь, помоги, муж ты мой родной, опора в жизни. А я ничем помочь не могу. И говорить я об этом больше никогда не буду, извини, что-то обмяк я. Давай помянем ее. Такая была женщина хорошая. Ни разу не пожаловалась, не пикнула даже. Только просьба в глазах.

Они помянули жену Сергея Прошина, он посуровел и тихо выдавил, не закусив:

– В жизни больше не женюсь.

– Жизнь большая, Серега, – хрустнул огурцом Николай.

– Нет. Я в одной статье прочитал о том, что, если у кого-то умерла своей смертью жена, то возрастает вероятность того, что и вторая жена, если он женится, тоже умрет. Какой-то ученый статистику собрал.

– Дурак он. Слушай ты этих ученых. Им статьи писать нужно да деньги зарабатывать, а нам теперь из-за них не жить, что ли, прикажешь? Навыдумают всего. Давай-ка лучше вмажем за наше здоровье, добьем эту бутылку, да иди-ка ты спать.

– Да, уже три часа. По два часика поспим. А Чагова ты не бойся. Он нас в обиду не даст, точно тебе говорю. – Сергей подвел черту под другой темой, которая тревожила многих охранников, и ушел в комнату отдыха, захватив с собой на подносе грязную посуду.

Николай завернул бутылки в газету, сунул их в целлофановый пакет, вышел во двор конторы и сбросил в большой контейнер для мусора, стоявший у вторых ворот – ворот заднего двора, как он по-деревенски обозвал площадку справа от входа в здание. Там стояли старые машины и даже заезженный грузовик с надшитыми в два рядами бортами, оставшийся на балансе организации еще с тех пор, когда каждый год в конце лета из Москвы на целину отправлялись по разнарядкам сверху машины на уборку урожая. Вот уже несколько лет мощный потрепанный грузовик скучал под окнами очень престижной конторы на заслуженном отдыхе, хотя любому водителю, бросившему случайный взгляд на него, было ясно, что ЗИЛку этому еще возить бы и возить, хоть зерно, а хоть и другой какой товар, а не пылиться без дела у всех на виду.

Здесь, в конторе, ему возить было нечего. «Не иностранные же делегации катать по московским проспектам!» – усмехнулся Николай, развернулся круто, по-офицерски, на сто восемьдесят градусов от контейнера с мусором, направился к дверям, бесшумно, медленно, чему-то беспечально улыбаясь. Москва догуливала праздник года. Полусонно шевелились жесткие ветви тополей, невпопад моргали окна соседних домов, по улицам бродили группы загулявшихся, надсадно шумели, старались всех на свете перекричать, но усталость брала свое, не слишком громкими были последние гулены первой ночи Нового года.

Николай вернулся на пост, сел перед телевизором так, чтобы мониторы от четырех видеокамер, осматривающих по периметру границы конторы, были ему видны, и слегка прибавил звук. Праздничный концерт не понравился. Поискал по другим каналам что-нибудь интересное, застрял на фильме. Но – то ли вздремнул невзначай, то ли поймал концовку – кино быстро кончилось. Посмотрел на часы – половина шестого, нет, видать, он все-таки соснул чуток. Ну и хорошо. Пусть Сергей спит. У него настроение хреновое, не праздничное. Никак прийти в себя не может после похорон.

Короткий сон под бормотание телевизора пошел Николаю на пользу. Он даже протрезвел слегка.

– А ну тебя! – крякнул, поднимаясь с кресла, вырубил телевизор, допил из горлышка большой пластмассовой бутылки фанту, разложил на стойке газету с легким кроссвордом, но задумался на первом слове, повторил добродушно: «А ну тебя!» – и пошел на улицу. В те годы он еще курил, хоть и не много, и не часто.

Не успел он закурить свою «Яву» под козырьком перед входом и встать поближе к урне, как услышал неожиданный голос, тихий, как писк робкого котенка, но не робкий, переживший уже робость:

– Служилый, забычь чинарик! Курить охота – жуть!

Он неловко сунул в карман руку, но быстро выпустил ее на волю. Два наследства боролись в нем в этот миг: бабушкино и отцово. «От сумы и тюрьмы, внучок, не зарекайся. И милостыню подавай, не ленись, не скупись» – говаривала бабушка в шестидесятые годы, когда он и октябренком, и пионером, и комсомольцем был, а сама бабушка, хоть и не шибко активная была, но партсобрания на заводике своем в трех километрах от большого их села посещала исправно, даже на пенсии, даже когда ноги у нее стали побаливать и сын, отец Николая, ее за эту активность и правильность поругивал негромко. Ходила бабушка и в церковь. Не то чтобы часто, но и не украдкой, как многие ходили. На пасху, в другие светлые праздники. Сын и это не поощрял. Всю свою сознательную жизнь он ходил по Волге. Последние перед пенсией двадцать лет – капитаном. На пенсию вышел аккурат в девяносто первом году, в возрасте шестидесятипятилетнем. Мог бы еще плавать за здорово живешь. И силушка в руках, и голова ясная, и глаз цепкий. Но волна на Волге изменилась. Люди новые пришли. Мы, говорят, сами-с-усами. Разберемся. Наладим дело.

Коли так, значит пенсия, огород, рыбалка, лес. Тоже дело неплохое. В 93-м отец погостил у Николая недельку, устал гостить. Сын повез его на недавно приобретенной, еще совсем не старой «копейке» домой. Заехали в Москву, к отцу Володи, только что получившему подполковника. Обмыли звезды. Отдохнули денек от обмывания и покатили дальше, на волжские берега.

Отец по пути все охал: «Не долго протянет брат, слабый совсем». И вздыхал, качая седой, коротко стриженой головой: «Ну и развели они в Москве нищету. А Ольга, сердобольная дуреха, чуть ли не каждому нищему копеечку подает, богатейка. На них же пахать можно, они железные дороги должны строить. Ну не железные, так автомобильные, раз у вас такая мода пошла, в магазин за полверсты дойти пешком не можете, задницу в машину и на газ. А ты думаешь, на Волге все мосты построены. Я уж не говорю про другие реки. Подавай этим лоботрясам. Начальство их пристроить к делу не может, а мы, значит, их кормить должны. А Николай долго не протянет, сердце мое чует. Хорошо, что мы заехали к ним. Володя в гору идет, в случае чего, подсобит и тебе, свои же люди, родные».

«Подавай им еще!» – Николай вспомнил слова отца, поднял глаза… да, видно, долго он вспоминал слова бабушки и отца, бомжа след простыл, и сигарета погасла.

– Фу ты! – воскликнул он и вошел в холл. – Хреново получилось. Как будто я сигарету пожалел.

В помещении находиться не хотелось. Тянуло на воздух. Он отключил сигнализацию по третьему лучу, контролирующему границу конторы вдоль фасадной изгороди, вышел на улицу, уверенный в своей нежадности и почему-то этим обстоятельством взбодренный. «Фу ты, батя не прав, тут бабушка права. Она всем просящим подавала, хотя, конечно, и ты в чем-то прав. Развелось их сейчас, как собак нерезаных. Даже больше. Собаку ничейную в Москве не так часто встретишь, как бомжей. За собаками они следят».

Он думал о сигаретах, о нищих и собаках, долго ждал очередного бомжа, которые обычно ходили цепочками. Друг за другом. Они не могли пропустить кладовые новогодней Москвы. Они просто обязаны были бродить уже по остывшим от холода и от людской суеты переулкам и рыскать с сознанием дела в мусоре, у подъездов, вдоль тротуаров, на детских площадках и в прочих уютных для них достопримечательных местах, где час-два назад кучковались другие люди, москвичи, не бомжи, лучше обихоженные судьбой. Николай лично видел, когда выпускал Петра Польского за ворота, как между двумя башнями, расположенными чуть слева от конторы, посредине детской площадки гудела молодежь, праздновала. Потом ее сменила другая группа. Они наверняка оставили после себя и закусь, и бутылки, может быть, даже слегка недопитые, а может быть, чего-нибудь и потеряли стоящее. Всякое бывает. Бомжам на радость. Много всякого бывает в Москве – иначе не развелись бы они в столице, как поганки в поганый год. Тут ушами не хлопай, выползай из своей бомжатинской норы и ворочай небыстрыми ногами, пока утро не занялось на небе, пока дворники не появились. Этим людям инициативу отдавать бомжам никак нельзя. Сколько раз за несколько недель работы в конторе Николай наблюдал по утрам за бомжами. Никогда раньше он и подумать бы не мог, что люди на такое способны.
Рано-рано просыпались бомжи, жаворонковые дети. Раньше первых автобусов и первых трамваев. Конторскую улицу и прилежащие переулки они забили наглухо. Здесь работала омерзительная, особенно с первого взгляда, тройка: двое пожухлых, как позабытый в холодильнике лимон, среднерослых мужиков и недавно спившаяся баба. Почему недавно? Да сила в ней еще чувствовалась, сноровка рабочая и потомственное здоровье, которое не смогли вытравить из деревенских ген два московских поколения этой бабы. Она у них была за атамана. Мужики обязательно слева-справа от нее бредут, повесив головы, как провинившиеся первоклашки, а она, хоть и не сильно бодрая и с синяками под глазами от мужицких несмелых или неумелых на это дело кулаков и в куртке с чужого плеча, под которой толстятся за свитером и прочими причиндалами овалы крепких грудей, гордо ступает по равнодушному асфальту либо по снегу, если его еще не убрали, и гордость ее, самостоятельность, а также что-то еще, Николаю-охраннику непонятное, делали эту бомжиху и постперестроечную «тройку» в целом, не просто привлекательной для задумчивых охранников или для художников – любителей душещипательных сюжетов, но и самостоятельной социальной единицей. Не семьей, в Москве многомужество пока не поощрялось и даже речи об этом в разных думских фракциях и в прочих руководящих инстанциях не было, и уже поэтому не было модным. Не бригадой, скажем, в каком-нибудь бомжоцехе какого-нибудь бомжокомбината, но какой-то смесью всего этого, современного, может быть, и не модного, не типичного, но существующего зачем-то и являющегося, как ты ни крути, штрихом, запоминающейся линией в пейзаже огромной столицы. И конечно же, ни о какой воровской малине или начальном звене какой-нибудь банды – не приведи Господь! – при виде этой троицы не думалось даже самому заядлому любителю дешевых отечественных детективов. О чем угодно, даже потустороннем думалось, но только не об этом. Вообще говоря, явление бомжей московскому народу требовало всестороннего и глубинного осмысления не только охранников этого народа, но и гениев всех видов искусств, и конечно же, кино, а также ученых, государственных деятелей и так далее. Всем им, случайно необомжившимся, следовало бы повнимательнее присмотреться да вот хотя бы к этой троице, которую будто бы материлизовывало слегка похмельное воображение Николая Касьминова, и она возникла перед ним между башнями на детской площадке. Два мужика и баба маялись на ней, слабо освещенные редкими огнями окон и фонарей, будто исполняли под звуки только ими слышимого оркестра несложный и по движениям, и по настрою души танец. Не быстро, не медленно, покачиваясь на легком ветру, тоже недавно проснувшемся, приседая, наклоняясь, что-то поднимая с утоптанного снега, поднося плавно, не без грации, подобранное к глазам, а то и ко рту, – баночки разные, бутылки, ошметки чего-то недоеденного, – они кружили по площадке минут десять. Затем бомжиха-атаманиха выпрямилась, ее спутники встали справа-слева, и пошли напрямую к двум контейнерам, куда сбрасывали мусор башенные дворники.
Давать им сигареты, даже одну на троих, Николай не хотел. Обойдутся. Да они никогда бы его и не попросили. Гордая была у них начальница. Глава этого странного коллектива, которому никогда не суждено было стать ни родом, ни племенем, ни тем более нацией, ни даже семьей под фамилией Бомжовы.

Николай докуривал вторую сигарету. Тройка бомжей принялась исследовать почти пустые контейнеры. Настроение у мужчин было приподнятое, что-то перепало им на детской щедрой площадке. Один из них, высокий, в длинном пальто с мятой шляпой на голове, пытался извлечь какой-то очень ему нужный предмет из железного, крашенного в зеленый цвет ящика. Длинной рукой безнадежно шарил он внутри контейнера. Бомжиха исследовала с другим мужиком второй контейнер. Длинный суетился, приподнимал ногу, извивался, как рыбка-вьюн, завсегдатай подмосковных некрупных рек, затем упорный, оттолкнулся двумя ногами от асфальта да, видно, многовато им досталось спиртного на детской площадке. Не рассчитал он силу толчка, вес собственного тела и крепость ладони левой руки и полетел худой неказистый бомж в контейнер. Ноги сверкнули под фонарем, фалды осеннего пальто как-то по-детски, юбочкой, собрались, и раздался тупой удар бомжовой головы о дно контейнера.

Николай встрепенулся – надо помочь человеку. Но вовремя осадил себя: было бы кому помогать. И потом он же на посту, службу несет, службу знает. Все же в здание не ушел. Поглядывая строго на бомжей, как бы напоминая им своим важным видом, что он здесь при деле, что охраняет он важный государственный объект и не допустит безобразия. Тут некоторые уже пробовали сигануть через забор и очистить большой контейнер на территории конторы. Он их вмиг сдал в отделение. И вы, разгулявшиеся не в меру бомжи, туда же попадете, если вы там кому-нибудь нужны. Ну уж это не охранников дело, их дело сдать вас, куда следует. Куда их следует сдавать? Они даже спецмедслужбе не нужны. Возись там с их вшами да блохами. Мразь, короче, а не люди. Мусор. Из мусорного ящика своего же вытащить не могут. А он тоже хорош. Ворочается там, ногами дрыгает, дубина пьяная.

Бомжу в контейнере было неуютно. Он упал вниз головой в какой-то ворох коробок, тряпок, ящиков. Хорошо, все без гвоздей, а то бы и глаза мог выколоть. Не выколол. Но ушибся больно. И главное, как-то неудобно расположился в небольшом ящике. Не за что руками ухватиться, чтобы хоть как-то развернуться.

«Тупой народ!» – думал Николай, хотя если бы его спросил начальник, как вызволить из беды бомжа, он бы сразу и не ответил.

Вдруг новогоднюю тишину прорезал шум машины. «Скорая помощь» бежала кому-то на выручку. Бомжиха подняла руку (элегантно у нее это получилось, однако), что-то крикнула водителю или сидевшей справа от него женщине в белом, но те переглянулись, прыснули от смеха. Крутанув на перекрестке, «газель» быстро разогналась, и тихая ночь, настырно шаркающая ногами бомжей, вновь опрокинулась на близлежащие переулки.

– Задыхаюсь, помогите! – услышал Николай сдавленный голос из утробы мусорного ящика и крикнул, не выдержав:

– Перекантуйте контейнер, идиоты!

И испугался своего голоса. В его обязанности не входили советы потерпевшим несчастье бомжам.

– А ты бы помог, боров несчастный!

Николай вздрогнул. А вдруг это ловушка? Он выйдет за территорию, а в контору проберется кто-нибудь. Что тогда будет? Нет уж, пусть лучше бомж там покорячится.

– Говорю вам, ящик повалите, мне пост оставлять нельзя, дура несчастная!

Бомж понял, что нужно делать, схватил за край ящика, потянул его на себя, напрягся, с силой рванул – контейнер словно приморозился к асфальту, хотя холод был небольшой. Бомжиха подключилась к делу.

– Дышать нечем, – на пределе сил выкрикнул застрявший в железном узком коробе человек.

– Сейчас, сейчас, потерпи! Давай по команде, Олежка! Приварили его, что ли, с дуру!

Контейнер поддался, встал на широкое ребро.

– Осторожно опускай. Ему же больно будет!

– Спасти бы, а ты больно-больно! – буркнул Олежка, придерживая грудью контейнер.

Но сил осторожно уложить на асфальт мусорный ящик с человеком не хватило.

– Ноги береги! – командовать бомжиха умела.

Раздался грохот листового металла об асфальт. Бомжи наклонились, потянули своего друга за ноги. Тот охал, стонал, но радостно – выжил. Опять выжил. Опять повезло дураку.

– Не больно? Витек, не сильно ушибся? Ну, чо молчишь, как рыба об лед. Язык, что ли, оторвало?

Витек поднялся и, отряхиваясь, загундосил:

– Думал, кранты мне. Где шляпа? Да подождите, потом отряхнете. Шляпу нужно найти. Не пойду без шляпы.

Он полез обратно в контейнер, выбрасывая оттуда коробки, тряпье. Выбрался задницей вверх на волю, поднялся, длинный, выпрямился, встал в позу блатного допризывника, показал друзьям шляпу, под которой в левой его руке что-то было.

– Я не волшебник, я только учусь! – Бомж вскинул правой рукой шляпу, и Олежка, и бомжиха присели от удивления:

– Не может быть! Не вскрытое «Амаретто», ноль семьдесят пять! Где достал, Витек?

– Места знать надо. Сколько раз я вам вталдыкивал: если долго очень не везет, значит когда-нибудь очень повезет.

– Ну, ты Кио! – бомжиха прямо расцвела.

– Еще хуже! – улыбнулся Олежка и счастливым голосом сказал: – Пошли домой. Хоть по-человечески Новый год встретим.

Они заняли привычные места и пошли нахоженной своей дорогой куда-то в сторону метро.

«Хоть бы контейнер поставили на место», – подумал Николай, но промолчал, удивленно посматривая на счастливые лица бомжей.

Что-то непостижимое для него, сильное было в лицах этой обреченной на быструю смерть троицы. Что-то нереальное, хотя и очень земное.

«Не дай Бог!» – вспомнил он бабушкину приговорку и свой оклад инспектора охраны, которого этим троим хватило бы месяца на три.

Он вернулся к мониторам, посмотрел на часы. Пора будить Сергея. Но только он поднялся со стула, как зазвенел звонок.

– Петр! Ты зачем вернулся?! – удивился Николай, открывая калитку и впуская на объект Польского. – Не доверяешь нам?

– Да ты что! Я же вижу, честно говоря, что ребята вы крепкие, с понятием, не подведете.

– А зачем приехал?

– Дипломат я спьяну забыл. В метро еще вспомнил. Но, думаю, возвращаться плохая примета. Документы там.

Польский лукавил. Документы он всегда держал во внутреннем кармане пиджака, и охранники это уже знали.

– Они мне завтра нужны будут. Не приезжать же сюда из-за этого, честно говоря. Держи таблетку, запах отбивает.

Через час Бакулин принял у них смену. Они хотели у метро врезать по пивку, но Польский урезонил их, осторожный человек: лучше дома, осталось-то меньше часа, а Сереге вообще чуть-чуть.

Попрощались. Разъехались по домам. Похмеляться, догуливать, спать, ласкаться с женами, у кого они были и у кого они были расположены к этому делу.

Николай надолго запомнил разговор тот новогодний с Прошиным, отложил его в ячейки памяти, в укромный уголок, как дед его и отец укладывали в разные коробочки и ящички в большом сарае-мастерской всякую нужность: гайки и болты, шурупы и провода, нитки и прочие дары деревенских дорог, полей и разных предприятий типа «Сельхозтехника», где бесхозно валялась любая мелочь. Авось когда-нибудь и пригодится. И пригождалась. Николай не раз это видел собственными глазами. И теперь он также поступил с важным разговором. Сергей производил впечатление человека слова. Сказал – значит, так и будет.

Чагова Николай мелочью не считал.

И поэтому он так ждал в тот летний погожий день 2000 года разговора по душам с Прошиным, у которого, по всему видать, была какая-то тугая связь с бывшим полковником, бывшим же начальником охраны ЧОПа, а теперь известным на всю Москву организатором сети иностранных химчисток. К нему бы пристроиться. Непотопляемый человек. За офицеров горой. Он им в первый же день, в своей квартире, это сказал. А потом, буквально через пару месяцев, им повышение пробил. Правда, и работать они по сравнению с предыдущей охраной стали больше: сутки – двое. Но подумаешь, пару лишних смен в месяц. Зато плюс стольник зелеными. Кому плохо? Только тем, кто их не имеет. Бомжатине разной.

И потом, надо же добро помнить, первую зарплату Чагов пробил им перед Новым годом. 29 декабря деньги они получили, хотя до официальной зарплаты было еще десять дней. Они скинулись и большую бутылку «Метахи» ему подарили. Он чуть не расслабился, но вовремя осадил себя, сказал: «Не сейчас, мужики. Дела. Но мы еще свое возьмем. А за подарок спасибо!»

Хороший мужик. Если здесь действительно сорвется, надо к нему обратиться. Поможет. Они за четыре с половиной года ни одного замечания не получили. Ни одного. Пять нарушителей поймали. Не шпионов, конечно, и не бандюков каких-то, но все-таки! За что же их всех сразу!

День медленно продвигался к вечеру. Давила жара. Выводил из себя Бакулин. То на десять-пятнадцать минут он задерживался в комнате отдыха, то срывал оттуда Сергея или Николая и бегал, якобы, по очень важным для них же делам по этажам, то шушукался с Прошиным, не стесняясь Касьминова. Скорее бы вечер. Скорее бы он свалил домой. Противно смотреть на него, крашеного. Противно слушать его упрямый голос. Ясно же – для себя старается, себе площадку ищет, деловой.
Вечер наконец-то пришел. В шесть часов быстрыми потоками сбежали с этажей сотрудники, сдали колбы с ключами, разъехались на своих автомашинах в разные стороны Москвы и Подмосковья. Нина-уборщица в шесть тридцать призвала весь первый этаж (водителей, обслугу здания, заместителя генерального по хозчасти) в комнату отдыха водителей. И был шум, приятный Николаю и Сергею. Да и Бакулину тоже, который к вечеру повеселел, видно, что-то для себя нателефонил.
В семь часов в конторе остался не опечатанным лишь один кабинет на третьем этаже, где дорабатывал до пенсии любитель компьютерного префа, человек грузный, как старый боцман, приятный в общении, эрудированный, не раз помогавший охранникам решать кроссворды. Звали его коротко – Григорич, частенько он сам шел на контакт с ними, по всей видимости, потому что коллеги, в его отделе все молодые, не очень-то были заинтересованы в беседах с ним, думая, как и начальство, о том, чтобы поскорее отпраздновать его шестидесятилетие и с почетом отправить заслуженного человека на пенсию. Видимо, и дома, в кругу семьи, к Григоричу относились приблизительно так же, а может быть, и похуже, потому что домой он не спешил ни в какое время года. Это не нравилось охранникам, вносило в их жизнь некий дискомфорт, особенно в первые месяцы службы. Но уже к весне девяносто шестого года они поладили и спокойно относились к его компьютерно-карточной страсти. Пусть играет. Чем бы мужик не тешился.

В восемь часов совсем уж развеселившийся Бакулин ушел.

– Сейчас до метро дойдет и вернется, – усмехнулся Прошин, а Касьминов в тон ему сказал:

– Сам-то, гляжу, вмазал и не одну за здоровье Нины, глаза соловые. А за нас переживает. Долдон несчастный. Вы тут смотрите, к Нине не примазывайтесь. Честь надо знать. Я за вас бьюсь. А вы… тьфу!

Бакулин вернулся даже быстрее.

– Забыл сыну позвонить! Мы должны встретиться, – оправдался он, строго посмотрев на подчиненных. – Я ее предупредил, чтобы вам подачки не давали. Стыдно. Нищие мы, что ли, – бросил он, а возвращаясь из комнаты отдыха и, похоже, добавив у Нины, по-отечески изрек: – Сейчас нужен глаз да глаз. К нам всегда присматривались, а теперь… Так что ни грамма. А то – пеняйте на себя.
– Хорошо, Иваныч. Будет сделано! – чуть ли не в один голос отрапортовали охранники, выпроводили начальника за калитку, навесили замок, вернулись на пост и облегченно вздохнули. – Теперь не придет, можно делом заняться, ужином то есть.
Касьминов в конторе времени даром не терял, особенно после ухода Чагова в середине девяносто шестого. Да не боялся он его. Уважал. И было за что. Дело он поставил хорошо, замену себе отличную привел – вот такого! полкана из ФСБ, и ушел в бизнес. К этому времени охранники новую службу просекли во всех тонкостях, узнал ли людей, кто чего стоит – и как человек, и как сотрудник. И стал Касьминов с водителями контакт наводить. Не потому что мечтал о чем-то потаенном, но… технику автомобильную он любил и знал. А уж какие машины были у руководства конторы и у некоторых преуспевающих сотрудников – пальчики оближешь, так и хочется залезть под капот и в салон сесть, и посмотреть, как там все устроено, какие новинки придумали конструкторы для водителя, для пассажиров. Это же интересно! Это не компьютерный преферанс – любой понимающий человек скажет.

У Касьминова страсть к движкам, ко всей двигательной технике проявилась в детстве. Отцу это нравилось. Он нередко брал с собой сына в порт, а то и в рейсы. Колька, «четкий троечник», уже в шестом классе знал дизель назубок и ДВС тоже… Но еще в конце десятого класса отец ему строго посоветовал поступать в военное училище: «В институт поступить трудно. Конкурсы большие». А когда сын намекнул на автомобильное военное училище, отец стал еще строже: «Туда одни балбесы идут. Лучше в ракетное училище ПВО. Это современная прогрессивная техника. Лучшая в мире, понял?»

Николай понял отца. Но не понял себя.

Много лет с тех пор прошло. А он все себя не понимал. Он полюбил С-200 – умная система, а потом, когда сменили ее на С-300, просто счастливым человеком себя считал! Так ему нравилась эта система. А командир части ему: «Прошу тебя, Николай Степанович, возьми гараж. Наведи там порядок. Ты же технику автомобильную знаешь, а с людьми, если что не так, поможем».

Он же ракетчиком был, а никаким-то балбесом из леса! А ему место завгара предложили. В тот, нехороший для себя день, Николай опять не понял себя. Накатал рапорт сгоряча.

А в конторе так много разных машин было, что сердце его словно бы очнулось. Человеком он родился крепким. Разные слезы-мимозы – не про него. Ушел из армии и точка. И здесь он полгода ни с одним водителем или слесарем словом не обмолвился. Не положено ля-ля разводить охранникам с сотрудниками. Они с иностранцами работают. Их охранять нужно. А тут как-то летним вечером, уже после выборов 96-го года, один сотрудник, важный человек, засуетился со своей дачной «девяткой» – он на дачу обычно ездил на «девятке», а по Москве гонял на сиреневом «Нисане».

– Не заводится! – вернулся он к стойке охранников. – В гараже есть кто-нибудь?

– Десять минут назад слесари все уехали, гараж закрыли, опечатали, – услужливо, но не подобострастно ответил Николай и спросил между делом: – А что у вас стряслось?

– Не знаю! – по-детски развел руками специалист по международным разным связям и вздохнул. – Не знаю, что и делать. Оставлю до понедельника здесь, на стоянке. Помогите мне ее отогнать, если вам не трудно?

– Конечно! А можно я сначала взгляну, что там у вас?

– Буду вам весьма признателен.
Николай быстро устранил неисправность, «девятка» укатила в Подмосковье, не очень дальнее, и как-то само собой пошел по конторе слух об этом крохотном эпизодике в жизни бывшего майора, и стала завязываться у него деловая дружба с местным гаражным людом. Автослесари и водители микроавтобусов, сами прекрасно знающие автомобиль, оценили скромного Николая, прекрасно разбирающегося в технике, и жизнь у него стала налаживаться.
Все еще не похмеленный Касьминов шел по длинному коридору на шум и надеялся, что кто-нибудь, а то и сама Нина, появится в коридоре, увидит его. Самому напрашиваться было неудобно, хотя и не стыдно. Чего тут стыдиться? Нину он знает хорошо, и с мужем ее у него прекрасные отношения. Он уже поздравил ее с юбилеем, но это же так, между делом, когда она шваброй коридор мутузила.

Нет. Никто не появился в коридоре. Николай вошел в комнату отдыха охранников и громко стал готовить ужин на электроплите, ругая на чем свет стоит Бакулина: «Ну что за человек! Даже Чагов на это не обращал внимания, даже Мамедыч – тоже строгость любил. А этот на тебе! Не давайте моим ни водки, ничего. Мы не нищие. А самому, значит, можно. А ладно. Скинемся с Серегой на бутылец, а закуски тут и своей хватит».

Он порезал на сковороду молодую картошку, со своего огорода, выложил из банок в тарелку соленья – мастерица у него жена на эти дела! Обидно, конечно, в такие моменты на свои пить. В конторе с ним подобного не случалось. Все юбиляры отстегивали охранникам кто бутылку на двоих, а кто и на одного. С понятием люди, не то что этот долдон Бакулин.

Ужин он приготовил за пятнадцать минут, посмотрел на стол. Ну, все-то здесь есть, все вкусное, свое, кроме хлеба, все лучше ресторанного. Водки только нет халявной, придется в магазин бежать, кровные тратить. Да не жалко их! Все одно завтра после смены улетят, как перелетные птицы. Тут дело в принципе. Сам, гад, пил, видно же по роже, довольный выходил, а на них запрет наложил.

«Неужели Нина послушается его?!» – сокрушался он, не зная, что и делать: то ли ждать у моря погоды, то ли в магазин слетать – буксы горят, сил никаких нет, натерпелся он из-за Бакулина, подменившего молодого, давно бы уже махнул джина с тоником, тоже вещь неплохая, оттягивает малость и почти не пахнет.

Николай нерешительно открыл дверь, медленно, почти не шаркая, поплелся по коридору с двумя червонцами в горячей ладони. А что ему оставалось делать?!

– Вот он! Сам идет! – дверь комнаты отдыха водителей распахнулась и в ней появился уже совсем счастливый муж сорокалетней юбилярши. – А меня за тобой послали. Заходи. Да не бойся ты. Тут все свои.

Его ввели в большую комнату, посадили с краю. Нина подошла к нему и, по-матерински положив мягкую руку на плечо, сказала:

– Выпей, пожалуйста, за мое здоровье!

– За твое здоровье, Нина! Всего тебе самого хорошего в жизни!

«И за мое здоровье тоже!» – подумал охранник и не спеша, с чувством дела, опорожнил стопку.

– Кушай, пожалуйста! Я вам в холодильник, в морозилку, поставила одну «Гжелку», когда этот ваш ушел.

– Да?! – Николай чуть не поперхнулся от радости.

– А ты как думал?! Слушать я его еще буду. Нашелся мне начальник крашеный. Сам пришел, будто его звали сюда. И, представь, сначала сам махнул два стопаря, а потом сказал, чтобы я вам ничего не оставляла. Где вы таких полковников отыскали, ума не приложу!

– Не мы их отыскиваем, а они нас, вот в чем дело. – Николаю стало легче, но еще не совсем легко.

Нина не вникла в его мысль глубокую, налила ему еще одну стопку.

– А теперь за мою семью выпей, пожалуйста! – она говорила о главном в ее жизни.

– За твою семью! – охотно принял он ее предложение, выпил, покачал серьезно головой, слушая ее короткий монолог о больных коленях и так далее, и, как ему ни хорошо здесь было, вспомнил о службе и сказал:

– Нина, спасибо тебе за все! Пойду я. Серега еще не ел.

– Ты ему не говори, что у нас был. Я вам оставила, хватит с него, – по-бабьи упрямо прошептала юбилярша, а муж ее, мировой мужик, остановил уже поднимавшегося охранника.

– Бог любит троицу! За нашу дочку выпей, пожалуйста!

– За вашу дочку! Спасибо.

Говорили они тихо, не мешая веселой компании. Уголочек Николаю достался уютный. Но пора было и честь знать. Повеселевший Николай пришел на пост и сказал:

– Они через полчаса отвалят. В холодильнике стоит «Гжелка». Я уже приложился малость. Иди поужинай.

Николай остался один. Наигрался в преферанс Григорич, пешком спустился с третьего этажа, сдал колбу, спросил, улыбаясь понимающе:

– Гуляют?

– Домой собираются. – Николай, передумавший за эти несколько дней обо всем на свете, вздохнул, не скрывая легкой зависти: – Обыкновенная уборщица, а стол такой богатый накрыла.

– Подкинули ей на юбилей. Она тут да-авно. Ну пошел я. Спокойного дежурства.

– Спасибо, Григорич! – они пожали друг другу руки. – До свиданья! У вас на третьем, говорят, новая уборщица завтра будет работать?

– Да… – Григорич замялся, хотел рассказать охраннику историю новой уборщицы, но осекся: ни к чему знать чужому для конторы человеку, охраннику, которого, как не трудно догадаться, очень интересовал вопрос о том, каким же образом сюда можно устроиться на работу уборщицей со стабильным окладом в 120 долларов и прочими преимуществами. Он покинул Николая, а тот и впрямь хотел узнать хоть что-нибудь о новой уборщице.

В женихи он к ней не набивался, ему и жены своей хватало для всех случаев жизни, особенно после аварии год назад. Но, к примеру, Бакулину так и не удалось пристроить на эту стабильную должность свою жену, сокращенную и уже поэтому готовую выполнять любую работу. Федор Иванович битых три месяца кружился вокруг начальства конторы. И к этому ходил, и к тому, и с женщинами-уборщицами речи водил. И в складчину он с первым этажом Первое мая встречал, чем удивил не только охранников, но и водителей, и уборщиц, и буфетчиц. Они догадывались о том, что он мечтает здесь обосноваться до шестидесяти лет. Они узнали о сокращении его жены. Но все они категорически заявляли: «Нам полковничьей жены не надо!» Вам-то не надо, а ему надо. А он своего добиваться привык. Он многого в жизни добился, вас не спрашивая. Он полковником стал, не имея высшего образования – для офицера сорок седьмого года рождения это все равно, что на «Запорожце» «Форд» обогнать. А он обогнал. Очень многих, имеющих даже по два высших образования. Он знает, как и кого обгонять. Он три месяца крутился волчком. Даже покрасился, чтобы моложавее выглядеть. Нет, это он, конечно же, не из-за жены покрасился, ясно. Это он о себе печется. Глаза начальству мозолит, светло рыжий теперь, но не седой! Молодой я, ребята! Сальто уже не кручу, но подтягиваюсь тринадцать, а то и пятнадцать раз. Конечно же, покрасился он из-за своих каких-то планов. А жену пробивал здесь так упорно, что некоторые женщины-уборщицы уже тосковать стали. А вдруг и впрямь пристроит. Место одно освобождается на третьем этаже. Вот беда-то! Несколько дней назад он такой гордый по конторе ходил и так прямо Николаю говорил: «На девяносто девять процентов взяли ее! Мне наш сказал. А он слов на ветер не бросает», что у Касьминова голова кругом пошла: вот бы свою сюда пристроить.

И вдруг как обухом по голове: охранников старше сорока лет меняют, в том числе и Бакулина, даже крашеного, а на третьем скоро будет работать новая уборщица. Такого удара, двойного, неожиданного, Бакулин в жизни не получал. А жизнь у него была не сладкая. И даже не горькая. Иной раз и выпить бы с тоски, а хоть и спирта, да нельзя, нужно форс держать, никому вида не показывать. Умел это делать Федор Иванович. Никто в конторе не заметил, как тяжело переживал он неудачу, даже Петр Польский, чуткий к чужим бедам, удивился: «Такой облом, а с него как с гуся вода!» Нет, не как с гуся вода. Душой-то Бакулин не черствый был. Но если уж жизнь так распорядилась, если ему обгонять хотелось хотя бы тех, кого он не мог обогнать, если у него получалось это всегда, кто же виноват-то! Не сам же Бакулин, трудяга-человек, уставной человек, от устава и прочих предписаний свыше ни на шаг?! Не виноват он, не вините его. Потерпев полное поражение в конторе, Бакулин весь день сегодня на телефоне сидел, обзвонился, бедолага, выбирая удобную позицию для очередного обгона. И, похоже, выбрал-таки.

«Но как же устроиться в такие конторы уборщицей?!» – сокрушенно покачал головой Николай, вспомнив недобрым словом Григорича, наверняка знавшего все о новой уборщице, но промолчавшего.

Вообще-то Григорич тут был не причем. Он, как и все почти сотрудники конторы, за исключением первого этажа и частично второго, еще в МГИМО сорок лет назад, а затем и на разных курсах повышения квалификации, а также в мало откровенных разговорах наизусть зазубрил важнейшую для своей профессии формулу: «Если есть возможность что-то не говорить, не говори». А возможность такая есть у всех и всегда. Вот Григорич и промолчал, оставив охранника при своих: ты знаешь свое, я – свое, и нам хорошо, каждому по-своему. А, может быть, и не МГИМО тут виновато, а природная нерасположенность Григорича переходить в разговорах на личности.
В тот вечер и Сергей был не расположен к долгой беседе по душам, на которую рассчитывал Николай. Он по-прежнему тянул две работы, утром у него начиналась смена в банке, нужно выспаться. Двести граммов водки как раз кстати, но на разговоры времени у него не оставалось.
Уже в 22.00 Касьминов остался один в холле, конторы, если не считать спящего Сергея да двух кошек, устроивших на заднем дворе очередную, июньскую свадьбу. Он попытался скоротать время за кроссвордом, не получилось. Но когда совсем стемнело, охранник покемарил перед телевизором и заснул бездумным сном, впрочем, чутким по-армейски. В час ночи открыл глаза, посмотрел на камеры, все нормально. Подумал: «Хорошо, что сегодня строители не работают» – и опять провалился в сон, сидячи, голова – на груди. Второй раз очнулся точно по расписанию, в 2.30. Потянулся, тяжело поднялся со стула, напомнила о себе нога, заныла. Он сел, потер правую голень, а тут и Сергей появился с одеялом в руках.

– Болит? – спросил.

– Немного. Все нормален.

Они поменялись местами. На раскладушке в небольшой переговорной спалось лучше. И только в семь часов, когда разбудил его Сергей, он подумал, не радуясь ничему: «Хоть не уезжай отсюда. Здесь каждый день новость. Нужно ухо держать востро. Нужно дождаться строителей. Ну и времена пошли». Он умылся, позавтракал наскоро, вышел в холл. Сергей выглядел свежим, гладким, улыбающимся.

– Строители не проходили? – спросил Касьминов.

– Прошли. Повезло нам с тобой на эту смену.

– А Сергеич?

– Рано еще. Что ты волнуешься? Он же обещал взять твоего сына.

– Сейчас все обещают по сто раз в день. А потом, как целочки: «Ой, не могу. И рада бы, да не могу!» Ладно, подожду. Уборщицу новую видел? Как она?

– Баба как баба. Лет сорок пять. Может, меньше.

«Моей сорок один. Все равно не взяли бы. Что-нибудь да придумали бы», – подумал Николай со сложным чувством, в котором перемешались и гордость за свою жену, еще не сорокапятилетнюю, и недоумение, и даже чуточку злости, совсем немного, потому что злиться он вообще не любил. Вслух Касьминов сказал:

– Подожду, терять такой случай нельзя.
– Дело твое.
Сергеич, прораб какой-то строительной фирмы, подрядившейся отремонтировать помещения конторы два года назад, пришел на объект в девять сорок две. Касьминов поймал его в самом нужном месте, когда тот, грузный, выходил из заезжанной на московских и подмосковных дорогах «пятерки».

– Как пашет? – он пожал прорабу руку.

– Бегает потихоньку, – сказал осторожно Сергеич.

Осторожными были или становились все, кто в той или иной степени, в том или ином качестве закантачивали с конторой. К этому бывший майор уже привык. Но в голосе бородатого прораба он почувствовал еще одну нотку, слегка напугавшую его: что ты, мол, с утра пристаешь, липнешь, как муха, на прораба?

Касьминов неуклюже повел плечами и, неопытный в таких делах, напрямки спросил:

– Сергеич, ну как сына моего возьмешь, обещал, а?

Прораб уже отошел от машины, остановился у калитки, вздохнул, сморщился, почесал бороду, почти купеческую, стриженную недавно под трехнедельную, и медленно протянул:

– Два дня в неделю он учиться будет? По выходным будет работать? Дней двадцать в месяц наработает?

– Наработает, Сергеич, наработает!

– А летом больше?

– Больше, больше. Ему двадцать лет. Пахать да пахать.

– 250 долларов могу положить ему в месяц. Если работать будет, – сказал Сергеич и двинулся к калитке. – А там посмотрим.

– Так пусть завтра и выходит, а?

Вопрос нужно было решать незамедлительно, черт с ней, с электричкой, на вокзале пивка можно попить пару часов.

– Куда ты гонишь? Он же на днях диплом получил. С первого июля начал бы.

– Пусть работает, а?

– Ладно, к вечеру дело пойдет, поговорим. Ты сегодня на смене?

– Со смены. Тебя ждал. Но если надо, я до вечера подожду. Ему работать надо, понимаешь?

Сергеич опять почесал бороду и резанул по воздуху рукой:

– Пусть завтра приезжает к семи тридцати.
– Спасибо, Сергеич! – крепкой была рука у Касьминова, даже после аварии. Сергеич аж скривил лицо, хотя сам не из хлюпиков.
Счастливым человеком был в эти минуты Николай. Двести пятьдесят долларов в 2000 году – это даже не 400 долларов в 1996 году. Это же здорово!

Стараясь не бежать от радости, с гордым видом шел майор по холлу, отсчитал шесть ступенек перед лифтом, повернул налево, поднялся еще на пять ступенек и направился тем же гордым аллюром в комнату отдыха.

Хорошо закончилась смена. Душа радуется, сердце бьется бурно, ничего не боясь. Переоделся он, не торопясь, взял сумку и подался на Белорусский вокзал. Там, у какого-то ларька, взял крытый стограммовый стаканчик «Привета», бутылку «Жигулевского» и самый дешевый бутерброд. Спешить некуда. Целых два часа тридцать минут до электрички. А радость большая. Двести пятьдесят долларов на дороге не валяются. Сейчас охранники в конторе получают на круг меньше двухсот долларов. У него с пенсией едва-едва получается двести пятьдесят.

Пиво Николай не очень любил. Но на второй стаканчик «Привета» денег не хватало. Даже без бутерброда. А он без закуски вообще не любил пить, четко выполняя отцовский наказ.

Медленно, за три раза, мелкими глотками запивая водку самым дешевым в ларьке пивом, прикусывая бутербродом, посматривая по сторонам, растянув удовольствие на час, Николай опорожнил стаканчик и пиво и побрел на перрон. Была у него бесплатная газета «Метро» – на полтора часа чтива – и дешевенький кроссворд. В охране он полюбил это дело, кроссвордное.

Шел Касьминов на перрон и радовался. Вдруг кто-то положил ему руку на плечо сзади. Он оглянулся, блаженно улыбаясь. Перед ним стоял высокий милиционер с безразличным, не пойми какой национальности лицом. Ментовской национальности, скажет чуть позже Касьминов приблизительно на этом же самом месте.

– Ваши документы! – потребовал милиционер равнодушно.

– У меня только водительское удостоверение, – улыбнулся послушный, законов почти не нарушавший Касьминов, доставая документ из сумки.

Это хорошо, что он не взял с собой в тот день другие документы. Удостоверение инспектора охраны, например.

– Пройдемте! – коротко скомандовал счастливому бывшему майору действующий младший сержант милиции.

– Куда? Я же домой еду! Электричка через час. Даже меньше, – соврал Николай, о чем-то нехорошем догадываясь. А врать он, надо сказать, и в детстве не любил, отученный от этого дела отцовским ремнем.
Младший сержант промолчал. Касьминов, все еще очень счастливый, но уже без водительского удостоверения, поплелся за высоким ментом к светло-коричневой, давно состарившейся милицейской машине, прародительнице «Газели». Касьминов был почему-то спокоен. Высокий милиционер открыл дверцу кузовка, рукой пригласил задержанного войти туда, сам одновременно открыл дверь кабины и отдал сидевшему там старшему сержанту водительское удостоверение Николая, неловко втиснувшегося в зарешетчатый кузовок с низкими сиденьями вдоль стен. Долго на таких сиденьях не высидишь. Колени заболят. Да и вообще душно здесь, за решетками.
«Наверное на чеченцев облаву устроили, – подумал задержанный. – Сейчас разберутся и поеду домой, сына да жену порадую. С чеченцами, конечно, разобраться надо. Слишком уж они…»

Через пару минут дверь кузовка открылась. Касьминов приподнялся, хотел выйти («Быстро разобрались, что к чему, молодцы. Всегда бы так», – почему-то подумал при этом), но дорогу ему преградили двое в штатском. Один из них был явно не трезвый. Причем с лицом очень русской национальности. Касьминов осел. Еще через пару минут кузовок был загружен все теми же лицами русской национальности, слегка или не очень слегка поддатыми. Всякое в жизнь бывает, однако.

Младший сержант, громко хлопнув дверцей кабины, что-то невнятное буркнул водителю, мотор вздрогнул, машина покатила куда-то. Пересекла Тверскую улицу, покрутилась на перекрестках, въехала в мрачный двор, огороженный с трех сторон краснокирпичными зданиями, и остановилась, нетерпеливо урча.

– Выходите! – голос младшего мента заметно огрубел.

Вышли. Поплелись гуськом за высоким милиционером в раскрытую узкую дверь, оказались в помещении, ничем не встревожившем Николая. «Видно, облаву на наркоманов устроили» – подумалось ему, и он услышал твердый приказ старлея, восседавшего за стойкой на возвышении.

– Раздевайтесь! До трусов!

И что тут удивительного?! Холл как холл. И старлей, если бы в робе охранников сидел, совсем бы свой в доску был. Везде сейчас такие холлы, где-то больше, где-то меньше. А в некоторых конторах в охране менты сидят, подрабатывают. Сейчас проверят, что никакой он не наркоман, думал Николай раздеваясь, и отпустят на все четыре стороны. Зачем им такие люди, как он?

Разделся Николай в одно время со всеми – а зачем в таких делах торопиться, рекорды бить? До электрички еще минут пятьдесят пять. Другое дело… да нет, о женщинах левых он так просто подумал, шутя. Левачить он тоже не любил. Хватало ему своей собственной жены. А перед ней тоже, раздеваясь, рекорды ставить ни к чему.

– Ступайте за мной!

И тут только совсем потерявший бдительность Николай понял, куда он попал. Не зарекайся от сумы, от тюрьмы и от спецмедслужбы. Об этом, последнем, даже бабушка его не знала. Не догадывалась она вместе со всем русским народом, на выдумки и на поговорки всякие гораздым, что от этой самой службы лицам русской национальности просто никуда не деться.

В большой невысокой, но светлой комнате стояли панцирные, когда-то модные кровати с матрацами, покрытыми когда-то белыми простынями. Сейчас простыни были не белые, но стиранные.

Чем-то очень родным и далеким повеяло. Казармой.

– Слушайте, мужики! А тут совсем и ничего. Три часа перекантоваться можно. Пока жена на работе, – сказал почти голый мужик, высокий, как тот мент, но не такой деловой и без прыщей на подбородке.

– Как три часа? – спросил Касьминов. – У меня электричка через час.

– Жди следующую. А чего ты скуксился? Все лучше, чем на перроне, солнцем палимым, сидеть.

Николай сел на глаженую производственным способом простынь, почувствовал голым телом ее неприветливый холод, вздохнул, теряя бодрость духа, но не лег: противный холод у простыни. Вскоре, однако, холод растаял, и Николаю даже подумалось о том, что неплохо бы здесь кроссворды иметь. С карандашами или ручками.

Задержанные загенерили. Им и кроссворды, судя по всему, не помогли бы. Один стал стучать в дверь, чего-то требовать, ему оттуда, с воли, сказали такое, что он быстро угомонился. Другой лег на кровать, самую скрипучую, и принялся на ней ворочаться, будто бы миллионом клопов кусаемый. Третий пошел шерстить по русской привычке русское же правительство. Четвертый просто матерился, впрочем, не очень громко. В доску русская компания.

Николай смирился совсем, прогрел окончательно простынь и, положив руки на колени, так и не решился лечь. А чего теперь икру метать, хоть русский ты, а хоть и татарин из Австралии?! Чего русское правительство вспоминать, мать-перемать? Вот тоже мода пошла! До каталажки никто ни гу-гу. Но как только время беззаботное появляется, сразу тебе русское правительство виновато, тоже мне деловой нашелся, раскудахтался. Пошел бы в Думу по трезвой и сказал бы там все. А то нет – здесь людям настроение портит, не дает поспать по-человечески.

Николай, еще не уснувший, думал о более важных делах, своих собственных, а не вселенских, русско-правительственных. Ему нужно было прикинуться дурачком и ни в коем случае не сказать этим долдонам о конторе. Тогда крышка. Тогда ни один ЧОП его не возьмет. И даже русское правительство ему в этом не поможет. Выплывай сам, если влип в такое дерьмо.

– Ну и нервы у тебя! – сказал разбудивший его высокий человек. – Храпака такого давал, аж стены тряслись. На все ноль внимания, фунт презрения, спать хочу. Такой концерт тут проспал!

– Чего случилось? – Николай вяло заморгал.

– Иди. Вызывают тебя.

Касьминов в трусах семейного покроя, а если кого-то очень интересует, то и семейного пошива на машинке прошлого века, поднялся, недавно совсем еще крепкий – если бы не та злополучная странная авария, пошел, грубо ворочая руками, на выход.

– Одевайтесь! – сказал старлей, по ходу задавая вопросы.

Николай отвечал на них коротко: служил, майор запаса, приехал искать работу. Где? Где она есть. Пока не нашел. Обещали. Денег с собой нет. Оформляйте как хотите. Ни военной, ни государственной, ни семейной, ни личной тайны он старлею не выдал.

– Ладно, майор, ступай! У меня брат такой же, – пожалел его старлей. – Акт на тебя я составлять не стал. Под свою ответственность. Но если работу найдешь, лучше не пей. У нас с этим строго.

– До свиданья. Спасибо, старлей. Удачи тебе… – Николай осекся. Хотел подерзить, сказать этому сидящему офицеру что-нибудь злое, честное, но он смолчал, взял удостоверение водителя и пошел на вокзал, не пойми какой: то ли счастливый (двести пятьдесят долларов в месяц пробил он для сына!), то ли уставший от суеты последних дней, то ли еще неплохо проснувшийся – поспать он любил, зачем зря говорить.

И только на вокзале удивился, огорченный: «Елы-палы! Уже пять часов!» И неуклюже разогнался, как мог. До отхода очередной электрички оставалось минут десять. А вдруг часы неправильно идут. Следующая электричка аж в 19.40!

В подземном переходе он увидел старушку-нищенку, вспомнил бабушкину мудрость: «От сумы и тюрьмы не зарекайся!» – извинился перед нищенкой: «Ни копейки нет, бабуля!», – удивился своим же собственным словам (нет, так и нет – зачем же орать на весь белый свет об этом, какой ей толк с твоих слов), поспешил на перрон, успел, сел, отдышался, сунул руку в сумку, взял «Метро» в руки и ухмыльнулся: «А книгу „О вкусной и здоровой пище“ менты все-таки заныкали! Во дают, ребята! Им и охрана не нужна!»

Кроссворд он решал минут двадцать. Остальные полтора часа ни о чем не думал, спал.

В первый день девяносто шестого года Касьминов также хорошо проспал два часа в электричке, вышел на станции, как огурчик. Глаза ясные, не хмельные, на душе полный комфорт, шаг легкий – что ему неполные пять километров до военного городка, зачем автобус ждать битый час?!

Налегке пошел он по шоссе, радуясь жизни и морозцу, набросившему непрочный грязный ледок на края дороги, бугристой веной пересекавшей совхозное поле.

В такое время – всего-то одиннадцать часов Нового года! – надеяться на попутку было смешно. Все нормальные люди спали, даже бывший прапор Петр. Да и не хотелось Николаю лезть в машину к кому бы то ни было и объяснять, почему он в такой праздник не дома, к тому же один, к тому же не на машине.

В городок он пришел почти в полдень, домой – в пятнадцать минут первого. Жена удивила его. Она, оказывается, встречала Новый год в компании Куханова. Он приехал к ним часов в восемь вечера, вернул долг (хороший подарок!) и уговорил ее поехать с ним. Она долго отказывалась, но все-таки согласилась, надеясь, как обещал Куханов, увидеть двух своих одноклассниц.

– Они такие смешные стали, если бы ты их видел! Одна важная, как гусыня, полная, замужем за директором ПТУ, в городе живет. Вроде бы училище бедствует, а директор дом трехэтажный строит, хочет из училища колледж сделать с юридическим уклоном.

Жена тараторила без умолку, муж ел первое, второе, огурцы, помидоры, говорил тосты по случаю, она на секунду-другую прерывалась, чокалась с ним, отпивала, как обычно, самую малость, а он ел, ел, ел и никак не мог взять в толк, с какой-такой радости ей вздумалось поехать в компанию Куханова?!

На трезвую голову решить столь трудную задачу он не смог. После третьей стопки туман в мыслях рассеялся, но лучше бы он не рассеивался вовсе.

– Ты, значит, с Кухановым гуляла?! – тихо спросил он, так тихо замирает море перед штормом.

– Об этом тебе и толкую! – ответила жена, но быстро поняла, в чем дело, и рассмеялась. – Ты совсем, что ли, спятил?! Ревновать вздумал в таком возрасте. Восемнадцать лет не ревновал, а тут… Я же тебе русским языком сказала: там была Валька со своим директором и Ленка – а к ней Куханов клеится, жениться хочет. Она же три года как разведенная.

– А ты-то тут причем? – Николаю не понравилось объяснение жены. – Ты с кем там была?

– Да ты серьезно, Коля? – Жена развела руками, не зная, радоваться ей или нет.
Ревнует, значит, любит, говорят некоторые. Но сколько случаев она лично знала, даже среди своих одноклассниц. Ревнует до дикого ора, до драк, а сам на сторону ходит. Ревнует – значит, бегает налево? Или любит? Но кого? С трудом она погасила огонь ссоры. Он выпил еще пару стопок, они отдохнули, вечером он проснулся, пошел в гараж. Там добавил с мужиками. Волнение в груди улеглось.
Весной 1996 года жена радостно доложила мужу о том, что директор ПТУ все-таки организовал колледж с юридическим уклоном. – А нам-то с этого какая прибыль?! – нервно спросил муж.

Николая в тот год расстраивало многое: старший сын плохо учился в военном училище; младший на девятом классе хотел остановиться; жена летние Кухановские деньги угрохала на квартирные покупки, мебель прикупила, а ему хотелось машину обновить.

Какая нам прибыль? – переспросила жена. – Самая прямая. Иван хочет в этом колледже учиться. Там обучение платное, но плата небольшая, скидки есть. Вот тебе и прибыль. Я уже говорила с Кухановым. Он обещал помочь. Чтобы по льготным тарифам мы платили за обучение Ивана.

Опять Куханов. Да кто он такой в нашем районе? Бывший лыжник, бывший тренер ДЮСШ?

– Не знаю, кто он и почему, – упрямо сказала жена. – Но вес он в районе имеет. Между прочим, он мне по секрету сказал, чтобы ты с Петькой-прапором и с этим зеком с его стройки не знался.

– Что у вас с ним за секреты, понять не могу!

– Никаких секретов у меня с ним нет. Просто я училась в одной школе с его бывшей женой и в одном классе – с его будущей женой. Неужели не понятно?

Эта тема не закрылась одним семейным разговором. Касьминову очень не нравилась одноклассница Светланы, которую охаживал Куханов. Женщина яркая, шумная, на мужиков везучая, она чуть было не приучила его жену курить. А это уж совсем. У него сыновья-то не баловались, а тут на тебе: жена во время застолий, участившихся в одно время, стала, правда воровато, покуривать. Не так часто, но все равно противно на нее смотреть – курящую. Где ж это видано, чтобы баба на Руси с сигаретой в зубах шлендала по квартире или, скажем, на огородике, небольшом, но хорошо ухоженном неподалеку от дома, как раз напротив окон спальни и кухни?

Не боевитым был офицер, Николай Касьминов. Технику он знал прекрасно, лучше всех в дивизионе, за что его и ценили. И за хозяйскую жилку уважали его. И в гости любили люди похаживать к Касьминовым. Не на халяву, естественно. Это было не в моде в военном городке. Водку и продукты гости приносили с собой. Но ни одна хозяйка не готовила так вкусно и сытно, как это делала Светлана да и сам Николай. Гости в их доме не переводились.

И вот на тебе приехали: Светлана с сигаретой в зубах.

Ну уж нет, ребята. Лыжником он не стал знаменитым – не беда, служба на двадцать втором году сбой дала – не беда, с хорошей работой сразу не повезло – и с этим он внутренне смирился, есть еще время, найдет он работу по уму и по душе, по образованию и опыту. Но чтобы он не справился с женой и не заставил ее бросить курить – нет уж. Не бывать тому и точка, как говаривал зек Александр на стройке Куханова.

Решительную борьбу повел с женским курением Касьминов. Год он бился с женой. Она вроде бы и не дымила по-черному, может быть, поэтому Николай терял бдительность, драгоценное время, но не терял веры в победу и желание биться с пороком жены до конца.

Новый 1997 год они встречали в кругу семьи. Надоедать ему стали шумные застолья человек на двадцать. В этот раз все было по-тихому, по-соседски. Проводили, встретили, по улице погуляли. Глядь, а Светлана опять с сигаретой. Ну что ты будешь делать! Николай не стал портить себе, сыновьям и соседям-гостям настроение, но решил круто изменить стратегию борьбы с этим вселенским злом, разъедающим изнутри его семью.

Вернулся он как-то со смены январским полднем и сказал:

– Все, жена, fl бросил курить. И чтобы запаха сигаретного в доме больше не было. Понятно?

– Какой уж раз по счету?

– Чего?

– Курить бросаешь?
– Тебе ясно сказано. Запах от тебя не потерплю. Уйду ночевать в гараж. Все. Точка.
Гаража Светлана стала побаиваться уже в конце 1996 года. По военному городку пошли тихие намеки, пока еще даже не слухи, о том, что кто-то кому-то на территории городка предлагал травку. Верилось в это с трудом. Офицеров все-таки здесь много, бывших и настоящих. Среди срочников и вольнонаемных за последние годы резко увеличился процент южан, и это настораживало некоторых. Не только офицеров, но и их жен, которые глубинным внутренним чутьем чувствовали исходящую из молодых крепких упрямых людей, занимавших в хиреющей части практически все должности прапорщиков, опасность. На вид парни были боевые, на все готовые, за все, что сулило им хоть какую-то прибыль, берущиеся и абсолютно ничего не понимающие и не желающие понимать в ракетном деле. Их волновали другие дела.

Николай самодовольно посмеивался всякий раз, когда Светлана говорила ему об этом:

– Они в технике ни бум-бум. Ее только наши, русские, хохлы да белорусы, могут освоить. Прапоры они и есть прапоры. Обслуживающий персонал. Не бойся. Ну и что, что они все на машинах. Нашла чего пугаться. Да они и в автомобилях-то ни бум-бум.

Но проходя по улицам военного городка, она все чаще ловила на себе нагловатые взгляды прапорщиков и настроение у нее портилось, хотя, действительно, муж прав, прапорщики в основном занимали хозяйственные должности, являясь, по сути, обслуживающим персоналом ракетного комплекса. Что же пугало женщину? Ее собственная красота, которая завораживала. Нет, к этим взглядам Светлана давно привыкла. И к ревности мужниной она привыкла. И было ей приятно это внимание, не отпускающие взгляды мужчин, хотя, естественно, муж не догадывался об этом. И хорошо, что не догадывался. Зачем лишний раз тревожить любимого человека, отца двух ее красавцев-сыновей? Мало ли что приятно женщине красивой, неувядающей, обретающей, а лучше сказать, проявляющей с годами все новые линии женственности, заложенные в ней с избытком от рождения. Но Светлана привыкнуть не могла к наглым раздевающим взглядам прапоров-южан. В их взглядах было все то, что есть во взгляде любого мужчины, обалдевшего от какой-нибудь красотки. Это женщина, ее красота повинна. Тут ничего не сделаешь. Пусть смотрят. Но южане, даже молодые, даже прапорщики (она все-таки жена майора, пусть и в запасе!), смотрели на нее – как муж ее родной смотрит, когда ему очень хочется быстрее лечь в кровать. Чисто семейный взгляд. Полная уверенность, что смотреть так на женщину-жену нужно, что она понимает это, как надо. Что-то хозяйское, собственническое было во взгляде мужа, уставшего ждать. Но, простите, причем тут прапоры? Он же говорить еще по-русски не научился и не стремится-то особенно к этому, у него же образования абсолютно никакого, даже начального школьного нет. Он только деньги свои научился считать. Это его основное, самое высшее для него образование… А туда же! Смотрит на жен офицеров как, на свою собственность. Хамло несчастное.

Она не решалась говорить об этом мужу напрямую. Но тема прапорщиков волновала ее. Женщина. Какая-то странная психическая, психологическая и социальная организация. И сказать честно, сформулировать свою мысль кратко, точно не может, боится. Наговорит иной раз мужу всякой белиберды, а он понять не может, что с его женой-красавицей, лучшей во всем военном городке хозяйкой, мастерицей гостеприимной, происходит.

«Они скоро тут власть возьмут! Они люди с деньгами. Нужно что-то делать!» И в таком духе. Ну разве нормальный русский мужик, окончивший два высших учебных заведения, прекрасный специалист-ракетчик может долго такую чушь слушать? Да нет, конечно, может. Если он муж хороший. Но не смешно ли все это?

– Да не выдумывай ты, глупая! Русская армия – всех сильней! – говорил Касьминов своей жене, а она, хоть и успокаивалась на время, но вскоре, за ужином или так, под семейный откровенный разговор, обязательно тему прапоров поднимала.

– Да ты понимаешь, что говоришь-то?! – не сдержался однажды Касьминов, вспомнив былые времена партсобраний и политических занятий. – Это же подсудное дело! Это разжигание национальной розни! Тебя же посадить могут за такие слова. Ты об этом хоть со своими коллегами-болтушками не разговаривай.

– Не знаю, какую рознь я разжигаю, – упрямо выдавила жена, – но, если хочешь знать, у меня одна нация – моя семья. Ты, сыновья, твои и мои родители, наши с тобой родственники и я, конечно. Понимаешь. Моя нация – моя семья.

– Но кто же ей угрожает-то? – Касьминов никак не мог врубиться, о чем печется жена его любимая.

Светлана умолкла. Говорить о жадных, собственнических взглядах прапорщиках она не решалась. Но побежденной ей тоже не хотелось оставаться.

– Завтра мы с тобой картошку пойдем окучивать, потом варенье надо варить, заготовки на зиму делать, – вздохнула она печально, и он опять не понял ее, спросил:

– Но ведь ты всегда радуешься, когда мы тебя хвалим, поедая твои вкусности. Лучше тебя никто не делает разные соленья-варенья, пирожки. Ты же любишь готовить. И к огороду мы привыкли. Почему ты об этом вдруг заговорила?

– Потому что прапорщик Петр завтра жену свою везет в Москву на спектакль. А известные тебе прапорщики из Кавказа вообще никаких заготовок никогда не делают. Они говорят, что для этого существуют круглый год магазины и рынки.

– Но свое-то вкуснее!

– И дешевле.

– Да! – наконец-то, как показалось Касьминову, они поняли друг друга. Но нет.

– Гасанов своей жене так сказал: «Ты только рожай, я тебе все вкусное и сладкое и горькое и любое-другое – самое лучше в мире куплю. Хочешь, в магазине, хочешь – на рынке, а хочешь в деревне у старух». Скоро он и ко мне придет. Например, за солеными помидорчиками. Продать, если придет, как ты думаешь? У него жена – дочь моей знакомой, которая даже восьмилетку не смогла закончить в свое время. И дочь туда же. Продавщица культтоваров. Калькуляторные мозги. А я ей, понимаешь, это не исключено, буду солить огурчики и помидорчики, потому что она это очень любит. Вот так, Коля. А ты говоришь, я выдумываю все. А еще обзываешь ты меня разными нехорошими словами. Жену русского офицера жена прапорщика скоро к себе в домработницы возьмет. А может быть, и тебя тоже. Русская армия, конечно же, всех сильней. Но если мне память не изменяет, если в книгах, которые мы с тобой когда-то читали, говорили правду, то в русской армии никогда жена высшего офицера не жила хуже жены даже не офицера, а прапорщика.

Николай – отступать ему некуда было! – вздохнул и опять за свое:

– Не выдумывай ты чепуху! Русская армия всех сильней! – сказал и пошел на гаражную улицу, где бывшие офицеры русской армии, скинувшись по паре червонцев, купили «Старки» пару бутылей и выпили за тех, кто выиграл Великую Отечественную войну, потому что у одного из друзей Касьминова, тоже майора, отцу-фронтовику исполнилось восемьдесят три года.

Русская армия всех сильней. Русскую армию били. Трудно было ее назвать самой сильной в Афгане и Чечне, в Таджикистане и в других горячих точках земного шара. В 1997 году об этом все чаще и откровеннее говорили разные люди, в том числе и жены офицеров.
Русская армия всех сильней. Эти слова, как ни странно, успокаивали Светлану. Не может быть того, чтобы она была не сильнее всех. И никаких наркотиков в воинской части нет и быть не может. А прапорщики из южных стран никогда не возьмут власть в свои руки. Слишком они малограмотные и неопытные. И в конце концов, муж прав, не такие уж они и плохие ребята. Кому-то надо обслуживать комплекс – щит столицы державы. А смотрят они на нее с такой неприкрытой откровенностью, потому что кровь у них южная, горячая. Тут уж ничего не поделаешь. Так успокаивала себя женщина, приятных лет и приятная на вид, мать курсанта военного престижного училища и студента колледжа с юридическим уклоном, жена бывшего майора, засыпая на его крепкой руке в январский поздний вечер 1997 года.
Рано утром муж уехал на работу, через пару часов она проснулась, позавтракала, закурила на кухне сигарету, вспомнила вчерашний разговор с мужем, посмеялась, покорила себя: «А ведь он прав. Курить надо бросать, пока совсем не привыкла к этой соске» – бросила сигарету в урну, погасив ее предварительно водой из-под крана, привела себя в порядок и пошла на службу.

Обедала она по обычаю дома. Опять была сигарета («Да что мне рожать, что ли?» – оправдалась перед собой), зеркало, сумочка, ключи и тротуары вдоль пятиэтажек городка. Настроение у нее в тот день было хорошим, солнечным, по погоде. Утром начальник телефонного узла сказал, что завтра-послезавтра выдадут зарплату и, скорее всего, еще за выслугу. «Надо купить Ивану свитер, куртку, сапоги», – подумала она на полпути к зданию телефонного узла. И вдруг по зимней тишине подмосковного лесного городка ударило резкой дробью старого дешевого мотоцикла, потерявшего глушитель. Это было так неожиданно, что Светлана даже замедлила шаг от удивления.

Из-за дома с диким ревом выскочил мотоцикл, на котором, как на коньке-горбунке, сидел длинный, баскетбольного роста черноволосый прапорщик с глазами мутными, не опрятными, злыми. Светлана вздрогнула, невольно подалась к загородке палисадника, укрытой высокими аккуратными снежными валками. Мотоцикл с ревом пролетел мимо.

– А-а! – кричал прапорщик, парень двадцати пяти лет, совсем без царя в голове, который, похоже, ему и не нужен был.

Клубы едкого дыма окутали оробевшую женщину. Она по инерции, чисто женской, прижала покрепче к груди сумочку, в которой денег еще и не было и не будет до завтра, и засеменила по тротуару. Гул одряхлевшего движка бился о стены жилых домов и других зданий городка, то удаляясь, то приближаясь. Светлана посмотрела на школу, услышала требовательный звонок. И почти сразу же после звонка из школы стали вылетать, как голуби из открытой голубятни, счастливые дети.

Мотоцикл где-то заплутал. Светлана радостно вздохнула, но преждевременной была радость ее. Рев освобожденного от глушителя движка, быстро набирая силу, надвигался на школу.

– А-а! – голос у длинного прапорщика, жителя далекого горного аула, был помощнее рева старого движка. В нем было больше жизни, азарта, удали. Одно дело молодой, другое – старый.

Он вновь пролетел мимо Светланы. Сердце женское заходило ходуном. Ноги задвигались, как ходули, не сгибаясь в коленках. Сумочка совсем прилипла к груди. Мотоцикл крутанулся вокруг клумбы в центре небольшого перекрестка, прапор ухарем развернул своего конька-горбунка, поставил его фарой к клумбе, раз десять газанул и, окутанный синим дымом, рванулся вперед, у самой клумбы чуть приподнял переднее колесо, взлетел на снежную, мягкую, не тронутую человеком большую белую каплю-клумбу, почему-то напомнившую Светлане пудру для мучных изделий, рассек ее пополам, надвое, не упал, поставил машину перпендикулярно прочерченной им линии, опять изгазовал старый движок и воздух и с львиным рыком бросился вперед.

На этот раз конек взбрыкнул, сбросил седока в центре клумбы, но прапор не отчаялся и, к сожалению, не ушибся. Он вмиг вскочил на ноги, поставил не заглохший мотоцикл на колеса, врезал по нему сапогом, спустился с невысокой клумбы на асфальт, осмотрел место падения, ругнулся по-русски, но с акцентом, а потом ругнулся по-своему, взгромоздился на мотоцикл и понесся по городку.

Школьники смотрели на него с восхищением.

– Во дает!

– Крыша у него поехала.

– Обкурился прапор, вот и бешеным стал.

О, дети! Все-то вы знаете, хотя и не всем за это пятерки ставят учителя и жизнь. Светлана изумилась детской осведомленности. А ведь действительно, прапорщик, скорее всего, обкурился. Глаза у него какие-то нечеловеческие. И лицо тупое-тупое, бессмысленно радостное. И вся фигура… какая-то звериная, волнующая. Оковалком громоздился на мотоцикле прапор, живым оковалком, даже в накуренности своей живым, жизнь понимающим по-своему, в жизнь влюбленным по-своему. И в этом понимании, в этой влюбленности чрезвычайно опасным. Не только для светловолосой Светланы, безнадежно обогнавшей его по возрасту, и других женщин славяно-финно-угорской светлой масти, будоражащей южан, но для всего того, что было создано за предыдущие две тысячи лет восточно-европейским людом, обильно сдабриваемым разными народами Азии и Европы.

– А-а! – Прапор отогнал коня своего далеко от клумбы.

Светлане осталось совсем немного до узла связи. Мотоцикл вновь разревелся рядом. Женщина смотрела на бесноватого наездника и диву давалась: где же офицеры той самой, которая всех сильней? Почему на улицах городка только дети с портфелями да женщины с сумками? Что это за матриархат такой?!

– Стой, Мамедов! – услышала она голос майора Петрушина, зампотеха части. – Прапорщик Мамедов, приказываю остановиться!

Женщине стало легче. Она, не замечая, впрочем, своих движений, даже опустила сумочку с груди, и в походке связистки появилась притягательная упругость, свобода, которая так часто ложится кандалами на души впечатлительных мужчин.

– Ай, майор, не мешай! – Прапор пролетел мимо зампотеха (на эту должность когда-то прочили Касьминова), мимо узла связи. – Ай, вай-вай!

В нем действительно было что-то животно-жизненное. На что уж силен у нее Николай, особенно в плечах, которые вздуваются над ней стальным шаром, и руки у Николая, как клещи, и весь он в страсти могуч и даже диковат, и одичало наивен. Но этот, на мотоцикле, не диковат, но дик, до тупости наивен, до первозданной тупости, животной. Хочу и качу на мотоцикле, и никто мне не указ. Я – хочу.

– Остановись! – Майор сбился на фальцет, изволновался у женщин на виду. Он уступал прапору во всем: в удали, упрямой воле, природной ярости, возрасте. Но он безнадежно лучше знал всю современную технику войск ПВО. Он закончил высшее военное училище и Академию войск ПВО с красными дипломами. И там, и здесь отказался от карьеры кабинетного ученого. Он был умница. Офицер той армии, которая была всех сильней и лучшие офицеры которой еще хранили в себе это сильное.

Он выбежал на проезжую часть наперехват обезумевшему прапору. Тот степным волком зыркал на него и выл, и гнал конька своего прямо на зампотеха.

– Уйди! – послышалось Светлане.

Майор в последний миг отпрыгнул вправо, хотел схватить прапора за руку, но тот, борец по природе, наездник по природе, руку с руля скинул, к телу прижал, проскочил мимо умницы-зампотеха, отъехал от него метров на двадцать, крутанул юзом на 180 градусов и – совсем спятил парень молодой – рванул с места прямо на майора, взвизгнув обиженно:

– Ах, ты так! Ты драться хочешь!

Ну очень обидел майор прапорщика своим поведением. Тому кататься по клумбам спьяну хочется, а он мешает. Раздавить его надо.

Майор и здесь не оплошал, не струсил. Сделал тот же прием, пытаясь увернуться от гориллообразного прапора, но не увернулся, тот был шустрее, хоть и пьяный в дым, а может быть, и накуренный. И хорошо, что мотоцикл был старенький, и скорость он свою растерял вконец даже без глушителя. А то бы майору больше зампотехом не быть, а лежать бы ему всю оставшуюся жизнь в госпиталях. Прапор наехал на него – руль в грудь, завалил майора на бок, сам упал, мотоцикл выпустил из рук, а тут-то и мужики подоспели, набежали со всех сторон, дело чуть до самосуда не дошло, благо зампотех от асфальтового нокдауна быстро пришел в себя, вскочил на ноги, надел фуражку и крикнул зычно:

– Отставить! В караульное помещение его! Повторяю! В караульное помещение Мамедова!

– Ты еще пожалеешь, майор, об этом! – обиженно-злым голосом говорил прапор, извиваясь в крепких объятиях офицеров. – Зачем мешал мне? Зачем не дал мотоцикл проехать? Зачем бил меня? Пропадать тебе, майор, пропадать.
У прапора действительно с головой что-то стряслось. Он ругал майора в караульном помещении, пока не уснул. И все, кто его слышал, удивлялись: надо же так обидеться на майора! Будто он невесту увел у Мамедова – так сокрушался задержанный в КПЗ караульного помещения, так плохо ему было. Он ругал майора, пока не уснул. А уснул он поздней ночью, где-то около трех часов, когда в Москве, в конторе, проснулся Касьминов и сменил на посту Польского, когда жена зампотеха, которому наложили гипс на левую руку и несколько швов на лицо, наконец-то провалилась в усталом глубоком сне, когда по разным каналам связи, в том числе и своим, полетели по стране телеграммы о том, что с Ахмедом Мамедовым случилась беда, что грозит ему уголовное дело и срок.
Никакого ему срока не будет! – вздохнул Николай Касьминов, узнав о происшествии в военном городке. – Отмажут. У них денег море. Еще и в армии оставят. Да что же у нас за армия такая, если прапорщики майоров на мотоциклах давят, а им за это ничего?! – воскликнула Светлана, но муж, вернувшийся со смены, не хотел мять эту неприятную для него тему, ушел, пообедав, в гараж.

Через неделю с небольшим в квартире зампотеха состоялся важный разговор, сильно повлиявший на судьбу этого офицера. Он знал, что к нему наведаются родственники Мамедова. Он их ждал. Как ждут неизбежное, неотвратимое. Однажды вечером раздался звонок. Майор открыл дверь, увидел невысокого, худого, уже пожившего, в висках поседевшего кавказца со старым кожаным дипломатом.

– Вы, наверное, не туда попали, – сказал он худому человеку, мысленно отругав себя за то, что не посмотрел в глазок, когда открывал дверь.
– Здравствуй, дорогой! Я туда попал. Прости. Я отец Ахмеда Мамедова. Зайти можно? У нас через порог не говорят.
«С этим злом нужно вести непримиримую борьбу, – вспомнил майор слова своего московского не очень дальнего родственника, генерал-майора, доктора технических наук, заведующего кафедрой в старой и престижной академии. Служил он уже двадцать семь лет. Часто ездил по командировкам. Жизнь повидал командировочную. Людей познал. Ученым он был хорошим. Узнав о ЧП со своим родственником, он, во-первых, обеспечил ему хорошее место в больнице, во-вторых, отругал его по-отечески, хотя был старше всего лишь на десять лет, затем в который уж раз предложил ему научную работу, а потом, как когда-то на партсобраниях, посерьезнел и выдал несколько тирад, завершив свое выступление безапелляционным: – Ты не поддавайся. Они к тебе сейчас делегации будут присылать. С коньяком да с деньгами. Будь бдителен. А вообще-то было бы хорошо, если бы это дело не пошло дальше вашей части. Зачем сор выносить из избы. Но с этим злом бороться надо. Самым серьезным образом. Как говаривал наш с тобой дед: „Каленым железом, батенька, выжигать эту дурь“. В общем, выздоравливай поскорее и ко мне приезжай. Поговорим о деле».

Установка была ясная. Бороться с этим злом надо. Но не нам с тобой. У нас есть дела поважнее. Мы – интеллектуальный фонд российской армии, которая всех сильней.

Зампотех, собственно говоря, и не болел. Пять дней полежал в больнице и сбежал в часть. Не успел обдумать ситуацию (он наконец-то понял, что нужно воспользоваться предложением родича и заняться, пока мозги не отсохли, наукой), как явился к нему гость. Зампотех пригласил Мамедова в квартиру. Коньяка у кавказского незваного гостя не было. И денег тоже. В старом кожаном дипломате привез житель солнечного Дагестана фотографии, в основном семидесятых годов. Он разложил их на обеденном столе в большой комнате майорской квартиры и, не спрашивая разрешения, стал говорить о себе, о своей семье, о Дагестане.

В шестьдесят девятом Салават Мамедов демобилизовался, вернулся в родное село, в Контрмахкалу, под Махачкалой, женился. В семидесятом жена родила сына, и через месяц село было разрушено сильным землетрясением. Только трубы остались вместо домов. Нет, никого не убило. Люди вовремя вышли из домов, день был, повезло.

Зампотех, человек по натуре вежливый, слушал гостя невнимательно и, может быть, поэтому не перебивая его. Заявление на Ахмеда он еще не подал и не хотел подавать. Зачем командиру части ЧП, скандал, суд? Здесь все было ясно. Никто сор из избы выносить не собирался. Но и служить теперь в этой части зампотеху не хотелось. Он уже решил принять предложение родственника и уйти в науку. Пока не поздно. Пока ему еще только тридцать лет.

Государство помогло, продолжал свою исповедь житель Дагестана. Каждая семья получила деньги на строительство. Мне еще больше повезло. Начальник механизированной колонны, вот он справа, мне «ЗИЛ»-восьмерку дал с покатым кузовом. Я хорошо работал. План перевыполнял, любое задание выполнял лучше всех. Не отказывался никогда. Вечером всегда что-нибудь домой привозил. Песок, кирпич, цемент или камень, пиломатериал, доски то есть. Дом хороший построил. Жена еще одного сына родила. Потом дочку родила. Вот моя семья в семьдесят пятом году. Потом она еще сына родила и дочь. Хорошо жил. Работал. Все было. Друзья были. Из Москвы приезжали, в Махачкале отдыхали. Коньяк, вино пили. Ай, какие у нас виноградники были, самый лучший виноград во всем мире – мне москвич Леша говорил. Вот он в центре. Мы с ним в Эстонии служили. Вот мы на плацу.

«Зачем ты приехал сюда, отец прапора, зачем? – думал майор, раздражаясь. – Что ты здесь можешь изменить? Сына твоего сажать никто не будет. А в армии он вряд ли останется. Зачем мне твои Леши и виноградники? Ехал бы ты домой».

– У нас в роду все армия служили. Отец Сталинград воевал, Прага. Дядя мой, брат отца, не видел я его никогда, под Курском погиб. Орден остался. На стене, видишь, наша фамилия. Долго искали. Нашли. Проверили. Точно – наш Мамедов.

«Ох, отец прапора! Сейчас ты свою родословную до Куликовской битвы доведешь. А то и до Хосрова. А то и до Александра. Ну зачем мне все это?!»

Зампотех долго сопротивлялся воле судьбы. Не родился он боевым офицером. Но дурь в нем сидела прочная, патриотическая. Победитель олимпиад по физике и математике, он вдруг наперекор всем поступил в Ярославское зенитно-ракетное училище ПВО. И там все было ясно – кабинетный он человек. Не строевой, не боевой. Нет. Упрямство помешало ему сделать верный выбор уже тогда. Лавры адмирала Макарова, адмирала Колчака не давали ему покоя. Он мечтал о многом, не понимая, что такие военно-ученые являются скорее исключением из правил. Либо там. Либо здесь. Так логичнее. Спокойнее. И тебе, и людям. Так полезнее для дела, военного.

Скорее бы твои фотографии закончились, отец прапора. Скоро жена и дочь со школы придут.

Еще час Салават рассказывал майору о своей семье. Старший сын, тоже Салават, погиб в Чечне. Теперь старшим стал Ахмед. Надежда и опора семьи. Зачем он в армии остался? В Дагестане совсем работы нет. Как вырубили виноградники, плохо жить стало.

– Ты его, майор, не губи, пожалуйста. Скажу честно, денег у меня много нет. Дочерей замуж выдал, потратился. Младшему – четырнадцать лет. Где много денег взять, скажи? Сколько надо, скажи? Попробую достать. Кунак поможет, кто-нибудь еще поможет. Раньше я богаче был. Молодой. Деньги сами в карман спешили. Сейчас – худо дело.

– И в таком духе еще минут на двадцать. От денег майор сразу наотрез отказался. Не поверил Салават, подумал, что майор цену набивает. Еще пятнадцать минут говорил он. Наконец умолк. Сгреб фотографии со стола в дипломат.

– Нет, – сухо сказал, – не хочу кушать. Спасибо. Сына пожалей. Не губи. Мне пора. Ночью на поезде домой поеду. До свиданья.

Он ушел. Худой, в зимнем драповом пальто, в шапке лисьей, самоделке. Гордый человек. Но очень усталый. Он был на пять лет старше родича майора. В конце 1997 ему исполнится ровно пятьдесят.

Когда шум его негромких шагов по бетонным ступеням пятиэтажки затих, майор погасил сигарету, скинул ее в баночку, стоявшую на подоконнике в коридоре, и вошел в квартиру. Скорее бы, скорее бы вырваться из этой части! Скорее бы закончилась волокита с оформлением документов! Надоело.

Через месяц он перевелся в Москву. К лету закончились пересуды в военном городке об этом происшествии. Ахмеда Мамедова под суд, конечно же, не отдали, он исчез, о нем забыли, но летом девяносто восьмого года вдруг вспомнили. Кто-то слух пустил по городку о том, что прапорщика Мамедова из армии не уволили, а перевели в другую часть на противоположном конце Московской области. И служит он будто бы там очень хорошо.

Николая Касьминова это известие не удивило. Откупился дагестанец. И зампотеху, видать, сунул на лапу. А может быть, и нет. Зачем, в самом деле, ему деньги, если у него такой родственник в Москве? Устроил его в академию писать диссертацию и обучать курсантов – не каждому такое предлагается…

Касьминов был человеком не завистливым, да и дела воинской части его интересовали теперь постольку, поскольку на телефонном узле работала его жена. Хотя, конечно, было обидно. Пришел в часть молоденький капитан. Ему тут же должность, звание повысили. А Касьминову предложили гараж принять. А он в этой части всю жизнь прослужил, не считая трех лет академии. Зависть тут, может быть, и не причем, но справедливость-то какая-то должна быть. Они теперь хорошего зампотеха найти не могут. А Касьминов уже второй год в охране работает. Кому от этого хорошо?

Девяносто седьмой год был для Николая неплохим. Он сменил машину, обвыкся в новом качестве, сыновья без проблем сдали зимнюю и весеннюю сессии, он грибов насолил как никогда в жизни, жена варенья наварила самого разного, почти бесплатно, только за сахар платили. Осенью он к отцу съездил, картошку выкопал, рыбки домой привез да охранников рыбкой угостил.

Глава вторая В ГОСУДАРСТВЕННОЙ КОНТОРЕ

Провожал он старый год в конторе двадцать девятого декабря. Шумный был день. Уже в три часа в буфете, как раз напротив стойки охранников, собралась вся контора. Генеральный поздравил сотрудников. Недолго он речь говорил, в полной тишине. Дверь в буфет была закрыта, охранники ничего не слышали, лишь мягкое добродушное гу-гу-гу. Затем генеральный тост произнес, и вдруг, как по команде, загудел настырно народ в буфете, занервничал. Питье началось. Вскоре генеральный вышел из буфета, поздравил охранников с наступающим Новым годом, спросил заинтересованно: «Подарки получили от фирмы?» – и, получив утвердительный ответ, вышел на стоянку, где добросовестно урчал темно-вишневый «Ниссан».

– Вот человек! – воскликнул Петр Иосифович Польский. – Всегда за руку поздоровается, словом обмолвится. А что мы ему – охранники, честно говоря?

– Мало таких, – согласился Николай, радуясь, что сегодня очередь ехать домой ночью не его, а Прошина.

Конечно, Польский и Касьминов не обделят Сергея. Все, что обломится им с барского стола, они по-братски на троих поделят. Но опыт подобных пиршеств говорил, что последние сотрудники разъедутся по домам часов в одиннадцать, а то и позже. И, наверняка, они не забудут охранников. Люди в конторе могли быть щедрыми, особенно в подобные моменты.

Если говорить начистоту, по трезвой, то выглядело это не совсем прилично для старших офицеров самой сильной армии. Ну гуляют люди, празднуют. Поработали, имеют право оттянуться, забыть про серьезные дела. А уж делами они ворочают крупными. И от них по-крупному отдыхать надо. Здесь никаких неприличий не могло быть да и не было, даже во времена постоянных партсобраний и головомоек по всякому поводу. Но охрана есть охрана. У охранников своя работа, свои обязанности. К тому же охрана охране рознь. Если бы это была какая-нибудь стройка или завод, или торговое предприятие, или прочие объекты, которые доверяли охранять даже бывшим уркам или инженерам, у которых в головах всегда ветер гуляет со студенческих буйных лет, то да, там можно скидывать со столов разных застолий – а их у московского народа мало не бывало, нет и быть не может никогда – на стойки охранников питье и закуску. В этом случае никакого нарушения моральных норм, русского этикета, обычаев нет. Другое дело контора. Здесь каждый сотрудник по два-три языка знает, не считая русского. Может быть, даже уборщицы знают какой-нибудь, английский или французский. А то и немецкий. С кем поведешься. По двадцать лет с такими людьми поработаешь, и английский узнаешь за здорово живешь. Таких людей и охранять надо соответствующим образом. А то инженеров запустили. Какой с них толк, если говорить начистоту, на таком важном объекте.

Но можно ли, правильно ли таким людям, то есть бывшим офицерам, причем старшим офицерам, сбрасывать со своих фуршетных столов, скажем, водку, пусть даже и дорогую, бутерброды стоимостью каждый чуть ли не пару стаканов «Привета», или фрукты с овощами? Правильно ли это, если дело рассматривать с государственной точки зрения? Офицерский корпус, традиции русской, красной, советской, российской армии, честь, долг и так далее и тому подобное, согласуется ли это все с подобной практикой, которая повелась в конторе наверняка еще с тех далеких времен, когда офицерам вполне хватало пенсии, а уж если у них слишком много было времени свободного в запасе, то устраивались они на более престижную работу? Вот в чем вопрос. Бывший майор Касьминов выпить не дурак, хотя пьяным его в военном городке еще не видели. Но хорошо ли это – брать чаевые в таком виде?

А что же тут плохого, если люди дают с чистым сердцем, тебе вроде бы доверие тем самым и уважение оказывают. Мы, мол, не боимся, мы верим, что вы, охраняющие нас, не ужретесь здесь в стельку, что, махнув вроде бы как вместе с нами, вы службу не проспите. По-человечески, по-русски мы относимся к вам, вы уж нас не подведите. Не малые дети. Одно слово – офицеры. Гордость нашей армии, военно-морского флота и соответствующих органов, цвет, щит и надежда нации. Тут и говорить нечего.

Приблизительно так думал Николай Касьминов, сидя перед мониторами и с нетерпением посматривая на часы. Ужинать не хотелось. Зачем «под сухую» набивать желудок? Офицеры все-таки люди терпеливые. Могут и подождать. Ночь еще впереди.

Ждали они до семи часов. Буфет закрылся. Люди разбрелись по этажам, сгруппировались по отделам и другим интересам, многие, правда, расхотели группироваться из-за отсутствия интересов и ушли домой. Еще раньше, почти вместе с генеральным, покинули контору его заместители, главбух со своим замом, затем начальники служб, отделов. Но почти все заместители начальников отделов остались в конторе надолго. И наконец проводы старого года перешли в самую приятную, почти интимную и бурную стадию.

– Теперь можно и нам махнуть и поужинать! – радостно потер ладони Петр Польский и сказал повеселевшему Сергею Прошину. – Калитку и ворота закрой на замки и ступай в комнату. Пора провожать старый год, честно говоря. Они нам три подноса бутербродов оставили. По бутылке «Посольской» на брата. И прочих вкусностей гору. Николай картошку разогревает, ступай!

– Может быть, ты сначала?

– Зачем? Я здесь постою. Ты поужинаешь, меня подменишь. А потом Николай тебя подменит. Мы с тобой чокнемся, в самом деле.

Они в точности выполнили план Польского. Одна бутылка, надежно завернутая в газету, улетела в контейнер для мусора.

Отделы гудели, отсеивая старичков и замужних женщин, у которых дома томились в ожидании малые дети и доверчивые мужья. Остальным гулять нравилось до конца. К десяти часам вечера охранники отправили в контейнер вторую бутылку, а водители малолитражных автобусов затосковали. В подобных случаях их бригаду из четырех человек делили на две части. Двое из них имели право пить, двое бродили по конторе в томительном ожидании для кого-то прекрасного, а для кого-то грустного момента, когда все гуляющие наконец-то соберутся в две группы, сядут в автобусы, и с песней, негромкой, но страстной повезут их ямщики конца XX века по домам.

– Нам еще бутылку «Посольской» скинули! – порадовал охранников Николай, подошедший к стойке. – Десять тридцать уже. Почти все дошли до кондиции. Собираются. Серега, может, останешься, хряпнем еще, а?

– Ладно, останусь. Дома все равно делать нечего.

– Это дело! – Петр Польский разложил на стойке газету с кроссвордом, а Касьминов побежал разогревать картошку.

– Ну, что там, читай?! – Сергей был в настроении, кроссворд оказался легким – и это радовало.

В коридоре раздался неспешный грузный топот.

– Петрович подходит, – угадал Польский. – Хорошо он сегодня принял на грудь, честно говоря!

– А чего теряться-то?

Петрович, совсем толстый, оплывший, с добрым лицом обиженного ребенка, с детскими полными губами, шел, обнявшись с Димкой, гонщиком, тридцатилетним парнем, влюбленным в скорость, в беспредел гоночных страстей, в ревущий сотнями моторов мир, особый мир, куда по билетам впускают только зрителей, и то неохотно.

– С наступающим! – поздравили охранников двое пьяненьких водителей, сели под лимоном в углу холла.

– И вас так же! Римский оратор, Серега?

– Цицерон, что ли?

– О, угадал!

Охранники, уже тоскуя, решали кроссворд, а водители затянули, прямо сказать, не мужской разговор.

– Жена меня достала, Петрович. Что не сделаю, все не так. Деньги приношу приличные – ей мало. Халяву не заначиваю – опять плохо. Выпиваем мы здесь редко, да и не очень-то меня тянет к водке. А ей и это плохо. Сейчас такой скандал закатит. Куда деваться? Ты на двадцать лет старше меня, жизнь прожил. Скажи, разве она права?

– Скифский меч, Серега? – Петр слышал обрывки водительского разговора, видел, как реагирует на него Сергей, старался увлечь его кроссвордом, прибавил звук телевизора. Мудрый он был, бывший подполковник. Всю жизнь с женщинами служил – кому скажешь, сразу и не поверит. А у женщин в жизни такое бывает, ну все, что хочешь и не хочешь бывает в женской жизни. А они с этим, со всем, сразу к начальству. Со слезами, криком, просьбами и с хитрыми взглядами, смысл которых не всегда удавалось понять, даже опытному Польскому. У него их бывало в подчинении по пятьсот человек. «Мне год за три надо было считать, честно говоря. Не посчитали почему-то, – говаривал он не то в шутку, не то всерьез. И жизнь он чувствовал тонко, на бабьем уровне. – Забыл, Серега? – спросил он. – Недавно такое слово в другом кроссворде было. Как его? А…»

– Акинак, что ли?

– О, угадал! Подошло. Смотри, осталось совсем немного, – Польский пытался удержать при себе Прошина, не пустить его в пространство разговора водителей.

Петрович и Димка беседовали тихо, но холл был небольшим, десять на десять. Между водителями и охранниками было не больше 12 метров. Слышимость неплохая, а голоса у сидевших под лимоном были басовитыми, проникающие.

Димка, разогретый водкой, видимо, впервые в жизни изливал душу чужому человеку. Боль у него была – любимая жена. Понять он ее не мог. То ли другого присмотрела, то ли по какой-то иной причине, но вдруг разладилось у них что-то. Даже дочка-первоклассница заметила это.

– Ну вот что мне делать?

Петрович слушал его, слушал, а потом каким-то обмякшим голосом заговорил. Да лучше бы он сплясал что-нибудь или спел.

– Что тебе делать – думай сам. У нас же работа не нормированная. Того в аэропорт, этого из аэропорта. Я через это прошел. Двадцать лет с женой жил. Двоих детей вырастили. Мне сорок пять отпраздновали, ей сорок. И вдруг, как серпом по одному месту, или увольняйся, говорит, или я ухожу.

– Средневековая пушка, Сергей, не помнишь? Нет? Картошка уже подогрелась. Иди, начинай третью бутылку. Не хочешь. Мне тоже что-то не хочется. Может, бомбарда, как ты думаешь?

– Может, бомбарда.

– О, угадал! Подошло.

– Другого нашла? – спросил Димка.

– В том-то и дело, что никого она не нашла. Ей от родителей трешка осталась в Марьиной Роще, приезжаю, а ее нет. И детей нет. Уехали. Я поначалу хорохорился, даже записку ее читать не стал. Форс держал полгода. Дурак был.

– Николай, готово? Можно Сергею идти?

– И что теперь?

– А потом дети приехали и говорят: «Мама замуж вышла. Но ты, папа, не бойся. Квартиру она нам оставила. А тебя мы не бросим». Я их слушаю, а у самого слезы на глазах. Почему, спрашиваю их, она замуж вышла? Я же вам деньги высылал. Мы же с вами встречались. Почему?

Петрович, совсем разомлевший от водки и от женской темы, голос потерял, стал нести какую-то чушь. Для нормального мужика даже не солидно о таком говорить. Мол, она ждала, когда он придет. Но ведь не он ее бросил, а она. Значит, она должна к нему прийти, а не он. И в таком духе.

Польский аж извертелся на крутящемся кресле.

И Димка не рад был, что, наговорив о себе, растревожил душу пятидесятилетнего человека, слабого на слезу. Он пытался как-то закончить эту тему, но вырвалось у него совсем уж глупое в данной ситуации:

– И как же вы теперь?

– Никак. Дети сами по себе. Семьями обзавелись. На свадьбе мы с ней как чужие. Она при муже. Я при себе. У нее все хорошо. Так дети говорят. Им сейчас, правда, не до нас. Носятся. Жизнь свою устраивают.

– И что же теперь?

– Сергей, да иди ты в комнату отдыха! Махни с Николаем, чего резину тянуть?

– А теперь, веришь, нет, тоска заела. Приезжаю домой, ничего делать не хочется. Маюсь-маюсь, лягу, простыню холодную пока согрею, наворочаюсь… Да нет, бабы-то у меня есть. И помоложе ее лет на десять. И понаваристее. И все такое. Но это все не то, понимаешь? Не то.

– Ладно, я пошел, – сурово бросил Сергей.

– Давно бы так! – Петр обрадовался и по селектору сказал: – Коля, принимай!

– Мне только она нужна. Я бы сейчас в кино с ней ходил, а то и в театры. Она любила театр. Мы даже на Таганке бывали. А потом то одно, то пятое, то десятое. Работа, деньги, дети… Дурак я, понимаешь? Она и в записке об этом написала. Я ее недавно только прочитал. И понял ее. Да поздно, понимаешь.

Петрович, тучный человек, на вид серьезный, вытирал глаза платком и говорил о даче, которая ему давным-давно не нужна, о пустой без жены квартире, о холодных простынях. Не мужик, а какая-то размазня. Разве можно так напиваться!

Раздались грубые шаги вразнобой. Петрович мигом преобразился, посветлел, взял себя в руки, сказал:

– Что-то я рассупонился. Никогда таким хлюпиком не был. Извини, Димка!

– Ты что, Петрович! Ты меня извини. Пойдем. Наши идут. Володька их везет.

Они еще не заняли места в микроавтобусе, как по холлу зло простучали каблуки Сергея Прошина.

– До свиданья, Петр! С наступающим тебя!

– И тебя! Ты же хотел еще посидеть.

– Нет, пора.

– Хоть вмазал еще стопарик?

– Пошел я. Пока.

Петрович, волевой все-таки человек, никогда больше не расслаблялся до такой степени. Обычно он раньше всех водителей приезжал на работу, занимал рядом с конторой под раскидистой липой место, мыл, поливая водой из двухлитровой пластмассовой бутылки свою синюю восьмерку, затем влезал, кряхтя, на переднее сиденье и похрапывал там до начала работы полчаса. А то и минут сорок. Нервная система у него была крепкая. Но и таких мужиков жены бросают почему-то. Чего им, в самом деле, не хватает?

В одиннадцать часов второй микроавтобус увез сотрудников конторы по домам. Хорошо здесь была поставлена собственная спецмедслужба. Выпили хорошенько по случаю. Напились даже слегка. Вот тебе бегунок. До подъезда доставит. А там добрая жена под белы ручки возьмет и в теплые простыни уложит.

Через несколько минут после отъезда второго микроавтобуса на стойке охранников был накрыт фуршетный стол.

– Почему Серега убежал? Позвонили, что ли, ему? – спросил Касьминов.

– Нет. Сам не пойму, – сказал Польский и доложил Николаю о разговоре подвыпивших водителей, закончив речь свою грустным выводом: – Петровичу, конечно, не позавидуешь. Но у него хоть деньги стабильные имеются. А Серега что? Двадцать смен в месяц пашет, чтобы эти деньги были. А вдруг откажут и там и здесь?! Что потом? На пенсию можно только выжить. Одному. Женщины это понимают. Серега наш хорохорится. Сам, говорит, я не хочу жениться. Но, сам понимаешь, без бабы-то хреново. Тут Петрович в точку бьет.

– Это точно. Давай, Петр, за наших женщин выпьем! Пусть им будет хорошо!

– С нами хорошо!

– И то правильно!

Они выпили, тему, однако, не сменили, хотя Прошина и Петровича с их проблемами оставили в покое.

Петр Польский, подполковник внутренних войск, служил на предприятиях Алмазного фонда. Долго служил на Урале, затем – в самом ближайшем Подмосковье, которое несколько лет назад вошло в состав столицы. Повезло. Служил он честно, то есть нареканий у него не было. Одни благодарности от командования и от личного состава, то есть от женщин. О них, своих подчиненных, он говорил в самых восторженных тонах. Любил он женщин, что и говорить. А уж какой мужик, любитель женского тела и дела, после двух граненых стаканов халявной водки под замечательную тоже халявную закуску, да вдали от родной жены не расскажет собутыльнику о своих многочисленных победах на женском фронте, а?

Николай, хоть и захмелевший изрядно, подначивал его. Интересно же! Кому не интересно такое услышать? Ты есть самый главный начальник у всех женщин цеха. В цехе – двести, а то и триста, и даже пятьсот красавиц. Одна к одной. Будто хорошим токарем выточенных на все вкусы ценителей и любителей.

– Царская у тебя жизнь была! – сладко ухмыльнулся Касьминов.

И Петр, поняв намек, стал взахлеб рассказывать ему о своей службе на благо Родины. Послужил он, одним словом, хорошо. Много рассказал женских историй. Николай поначалу слушал его с интересом, но быстро погрустнел: о самом главном не сказано было ни слова. Так, все вокруг да около, шуры-муры, как в советских фильмах. Обнять можно, иной раз даже поцеловаться разрешалось у всех на виду, а чтобы самое интересное показать – нет уж, братцы-зрители, в коммунизм с такими сценами хода нет. Смотрите следующий сюжет и додумывайте, соображайте, как все там было или могло быть, не маленькие, а если маленькие, то «до шестнадцати лет запрещается», а после шестнадцати – пожалуйста, мы вам ножку голую, чуть выше колена покажем, а то и в койку героев положим, и хватит. Надо знать меру, надо развивать творческое воображение.

В советские времена у Касьминова с воображением все было «нормалек», что жена его могла подтвердить, если бы на то пришел приказ командира или воля Божья.

Но времена давно изменились. Охранники это знали хорошо. Сколько фильмов отсмотрели они, коротая время ночное на посту, сколько любовных откровений, киношной страсти. Тут вообще никакого воображения не нужно. Сиди и смотри. Что об этом говорить – смотрели, знаем.

А Петр все в свою дуду дует. Ну пришла она в кабинет, села, халатом белоснежным махнула перед тобой, как китайским опахалом, а дальше-то что? Опять воображение подключать?

Николай хмыкал, бросал негромкие реплики, а сам думал: «А молодец он. Ни одной бабы не сдал. Наверное, так и надо. Наверное, поэтому ему и удалось в Алмазном фонде двадцать с лишним лет прослужить без единого замечания».

– Двадцать два года они меня мучили своими проблемами, я из-за них в академию не стал поступать. То местком, то партком, то комсомолки. Хорошо, что у нас пионерской организации не было, честно говоря. А то бы они меня с потрохами съели. А уж какие они подарки мне дарили, о!

– Себя, что ли? – что-то нашло сегодня на Касьминова.

Это уж само собой. А вот, например, Новый год, или двадцать третье февраля, или что-нибудь в этом роде.

– Ну!

– Они мне такие вина дарили, водки, коньяки, виски, прочую такую муть – закачаешься! У меня в кабинете, уже когда я в Москве служил, огромный книжный шкаф стоял, дверцы специально мутным стеклом закрыл, опытный уже. Так он весь был заставлен бутылками. Я до сих пор таких вин и прочих напитков в супермаркетах не вижу.

– Оттягивался с ними в кабинете-то? Выпил виску и без писку.

– Да ты что все заладил про это дело? Я и не пил с ними никогда. Опасно. Стукачей вокруг много. Только и ждали случая. А ты думал!

– Ну и служба. Не служба, а сплошное мучение.

– А ты думал! Ко мне как-то генерал пришел. Мы с ним на Урале начинали. Поговорили. Он предложил по старой памяти махнуть по сто граммов. Я шкаф открываю, спрашиваю: «Чего изволите?» А он даже ахнул. Я ему честно все и рассказал: с трех праздников добыча. Женщины очень добрые. Щедрые то есть. А что же, он-то мне в ответ, твой предшественник молчал, как рыба об лед?! Мы с ним в Академии учились, никогда он жадным не был. Неужели все домой относил?

Николаю стало скучно. Еще раз махнули они за уходящий год, потом – за жен.

Так они проводили 1997 год, какой-то гладенький он был для них, усыпляющий, спокойный то есть, совсем без происшествий.

Девяносто восьмой год разбежался быстро. Зима еще не порадовала морозами, как весна стала ее подгонять, уходи с дороги, не мешай. Но зима сдаваться не хотела, боролась, иной раз побеждала. Суматошно начинался год.
Касьминов ждал лета, почему-то надеялся, что оно будет хорошим – теплым, грибным, ягодным.
Но сразу после майских праздников начались для него и для всех охранников конторы перемены. Нельзя сказать, что к лучшему. Сначала ушел из ЧОПа ставленник Чагова. Хороший мужик, на объекте появлялся редко, деньги выдавал без заминок. Охранники горя с ним не знали. К хорошему-то быстро привыкаешь. И вдруг, как снег на голову. Пришел он как-то в субботу, отходной стол накрыл – пей-ешь, сколько душе угодно, представил нового начальника объекта Федора Ивановича Бакулина, выпил стопку со всеми, попрощался, и больше его в конторе не видели. И нигде не видели. Был человек и нет его.

И через десять минут после его ухода охранники сникли, услышав тронную речь Бакулина. Он говорил звонко и все исключительно верно, вот что всех сразу насторожило и огорчило. Они будто бы оказались на нудном собрании. От собраний они уже отвыкли. А тут собрание и речь – чуть ли не доклад.

– Скажу вам, товарищи офицеры, сразу. Нас здесь держать никто не собирается. Почти два с половиной года мы охраняем этот важный государственный объект. Обычно охрану меняют через два года. Но я сделаю все зависящее, чтобы мы тут остались надолго. Для этого надо поднять дисциплину на высоту нашего положения. Кроссворды нужно выбросить, это же дурь какая-то, это ослабляет бдительность. Далее. Внешний вид желает оставлять лучшего. В парикмахерскую надо ходить почаще. Обросли, как хиппи самые настоящие. Далее. Я не против таких застолий. Мы люди взрослые. Но с бодуна приходить на наш объект я больше не позволю. Сначала буду наказывать рублем. Потом отправлять в ЧОП. Там есть объекты похуже.
Приуныли товарищи офицеры, не ставшие по вполне объяснимым причинам господами. Засосало у каждого под ложечкой. Пить расхотелось. Думы печальные одолели. И все почему-то вспомнили свой первый плац, приветливые слова генералов, поздравлявших их с поступлением в военные училища. А потом слова полковников. А потом майоров. А потом и слова старших сержантов. Именно слова последних, уже не напутственные, а деловые, конкретные, вспоминали бывшие офицеры и жалели себя, не то курсантов, не то товарищей офицеров, уже смирившихся со своей сединой и с приставкой «бывший». А Бакулин, тоже ведь бывший замполит, все говорил, говорил. Дорвался человек. Не бывшим себя почувствовал. Настоящим. Фу ты!
Касьминов возвращался в тот день домой пьяный и грустный. Почему-то лезли в голову слова Чагова, сказанные два с половиной года назад: «Это для нас смотровая площадка. Осмотритесь, дело себе найдете». Он и сам так думал в те времена. Но как-то все гладко пошло в конторе. Сначала, конечно, стыдновато было стоять на посту. Но после первой зарплаты стыд быстро прошел. Деньги он получал здесь регулярно. Не бедствовали они. Все в семье сыты, обуты, одеты, на праздники есть во что нарядиться, в гости сходить, гостей пригласить. Да что там! Петька-прапор и тот стал уважительно здороваться, хотя по слухам он уже семь палаток в разных точках района скупил да дом в трех с половиной уровнях двенадцать на двенадцать заложил. Раскрутился прапор на ларьковой торговле. Или еще на чем-то. Но об этом лучше не думать. Да и Куханов изменился по отношению к нему. Он женился на бывшей однокласснице Светланы, перестал пыжиться, гонор свой показывать лыжный. И другие знакомые и бывшие сослуживцы уважительнее стали относиться к Николаю Касьминову. Четыреста долларов в месяцев – это не пенсия и не зарплата жены. Можно и в долг дать. Зачем под проценты? Он же не ростовщик. Как-то незаметно подкрался к нему этот разъедающий душу и волю, невидимый, но существующий зверь. Зачем, в самом деле, рваться, чего-то искать, добиваться, карабкаться наверх, к деньгам. Всех денег не заработаешь. А здоровье угробишь. А он нужен семье, жене здоровым. Сорок три года скоро. Из них двадцать два в армии. Может быть, хватит? Детей он и на четыреста долларов плюс пенсия поднимет. Может быть, прав Бакулин? Подумаешь, дисциплина, десять суток в месяц. Уж не такая она и строгая, если вдуматься. Зато двадцать суток в месяц – твои.

Другие охранники конторы думали приблизительно так же. Май они доработали в прежнем составе. Но в первых числах июня объект оставили полковник и подполковник. Не говоря ни слова. Навоевались, мол, и хватит. Пусть другие за нас воюют.

Бакулин замену искал неделю. Впервые после принятия группой Чагова этого объекта, здесь появился охранник с гражданки. Высокий парень, аспирант Академии имени К. А. Тимирязева, зять одного их охранников, бывшего майора Воронкова. Это было странное решение Федора Ивановича. Всегда ранее он поддерживал «внешнеполитический курс» Чагова, громко и не скромно заявлявшего: «На моих объектах не будет ни одного гражданского человека. Это я сказал». Бакулин изменил курс, объяснив это своим подчиненным так: «Надо для дела. Он не простой человек».

В принципе это назначение устраивало многих. Все знали, что близкий родственник Воронкова занимает в армии высокий пост. Кроме этого, у каждого из охранников в самом ближайшем будущем мог появиться зять или невестка. А уж если забивать этот объект за собой, то основательно, так, чтобы в случае необходимости хватило и потомкам. Современное мышление – тут Бакулин прав.

Еще одного охранника Федор Иванович подыскал прямо в своей семье, сын у него служил капитаном в надежных войсках. Самому-то сыну некогда было дежурить десять раз в месяц, да и лень, а вот отцу, заслуженному пенсионеру, сам бог велел ходить за сына на смены. Так, между прочим, сподручнее за дисциплиной следить, повышать эффективность деятельности группы охранников. И это нововведение пришлось по душе всем.

А 1998 год тем не менее медленно приближался к заветной отметке. В конторе между делом прибарахлились, как говорится. Весь руководящий состав сменил машины, гараж – микроавтобусы, а к главному экономисту конторы зачастил с чертежами бородатый прораб строительной фирмы. В конторе намечался ремонт. Однажды в начале августа бородач вышел из кабинета главного экономиста счастливый и гордый. Договор был заключен. Работа должна была начаться в середине сентября. По-деревенски сметливый Касьминов сразу понял, какую выгоду можно поиметь ему лично от этого ремонта, напрочь выкинул из головы мысли Чагова по поводу активной жизненной деятельности и стал с нетерпением ждать середины сентября, отладив движок своей «пятерки».

Когда грянул на головы россиян неожиданный для многих, но не для всех, дефолт 1998 года, Николай по-первости не сообразил, что этот скачок доллара будет означать для его семьи. Ему даже показалось: будет лучше, чем вчера. Потому что получали они все эти годы по 400 долларов, хоть и российскими рублями, но ведь в пересчете по долларовому эквиваленту. И ни цента меньше. Но когда в середине сентября ему выдали в рублях ту же сумму, которую он получал с декабря 1995 года, сердце его дрогнуло. Надули. Опять надули.

– А когда остальные дадут, по курсу, – спросил он, а Бакулин посмотрел на него наивно-голубыми глазами опытного замполита и пожал невесело плечами:

– Нам дали все. Копеечка в копеечку. По курсу 25 июля. Не нравится, можешь уходить. Мы никого не держим.

– Ничего себе, заявочки, – сказал Касьминов и почему-то опять вспомнил слова Чагова.

Расслабился Николай. Настоящим пенсионером себя почувствовал, даже растолстел на радостях. Люди в военном городке еще больше уважать его стали – сильный человек, как тренер Тихонов. Один лишь Куханов, скорее всего из-за черной зависти, посмеялся над ним: «Теперь тебе прямым ходом на лыжню!»

Касьминов вышел на перрон. Было чуть больше семи часов. Солнце грело вовсю. Ветра не было. Вечерний штиль. Хочется чего-нибудь выпить. Хоть воды в колонке. Но неудобно как-то на виду у всех хлебать вкусную колонковую воду, разлетающуюся брызгами от бетонного желобка.

У них в деревне такую колонку поставили, когда он в пятый класс пошел. Вместо колодца, который, однако, на всякий случай не засыпали. Зимой и летом Колька любил пить воду из колонки, мать с отцом ругались, а ему хоть бы хны. Потому что вкусно и удобно.

«Сейчас и ругать никто не будет, а пить нельзя. И на минералку ни у кого не попросишь, подумают чего-нибудь. Фу ты, жизнь пошла непутевая!»

Колодезную воду он любил еще больше. Именно из колодезного ведра, а не из домашнего. Но крутить ворот не всегда хватало времени, а колонку будто специально для быстроногих пацанов придумали. Бежишь мимо по каким-нибудь делам, остановился, нажал на рычаг, приклонился к металлическому шлангу, хлебнул пару раз, ощущая, как по шее сползают водяные прохладные змейки, и побежал по своим неотложным делам дальше. Ну и жизнь была!

– Пап, ты чего, оглох? – дернул его за рукав младший сын Иван.

– Ты что здесь делаешь? – удивился Николай.

– Тебя жду, мать послала. Она психованная какая-то весь день. Тебя нет и нет. А уже восьмой час пошел. Она и послала меня на станцию.

– Что я, маленький? Ты на машине? Это дело. А я вас сейчас порадую.

– Ты сначала мать успокой. Целый день покоя не давала.

– Дурень ты! Думаешь, я под забором где-нибудь валялся или в ментовке пьяный лежал?

– Причем тут ментовка! – у сына голос недавно огрубел, хотя еще не совсем.

– Так это я к слову. Ментовка тут, конечно, не причем. Еще чего не хватало.

– Еще смеешься. Мать изревелась вся…

– Да чего случилось-то? – Николай открыл дверцу машины, но замер: – Толком сказать можешь, что случилось? Помер кто-нибудь? Кто, говори!

И сердце сжалось.

– Никто не помер. Мать за тебя переживает, неужели непонятно?

– Фу ты, дурень, напугал! – Николай по-отечески влепил сыну подзатыльник. – Садись за руль, катать тебя еще. Постой, деньги есть? Жарко. Пивка бы махнуть. Вот дурень, зачем же приехал тогда, елы-палы! Ладно, жми.

Пока домой ехали, молчал о главном. А жену увидел, испугался:

– Ты чего, Светик?

А она в рев. Конечно, ее понять можно. Она три дня от своей подружки, от второй жены Куханова, ни на шаг. Та на тридцать восьмом году сына родила, только пошел малышок, лопотать стал. И вдруг выстрел в упор уложил Куханова в гроб. Куда ей теперь? Дом, почти под ключ, по дешевке на продажу? А куда он ей, медсестре районной больницы? Можно и в кирпичной двушке пацана вытянуть… Три дня ревела молодая мать. На могиле прямо искричалась. Любила она Анатолия Куханова или жалела, или себя жалела и сына его, только у всех мурашки по спине ерошились, кто на кладбище был. Сашки Егорова, дружка его и убийцы, на кладбище не было. В КПЗ он сидел. Сам сдался. Дело на него завели. Дадут на всю катушку. Да что ему слезы бабы почти сорокалетней, поздно влюбившейся, вышедшей замуж и родившей? Что ему лопотание Саньки, тезки его? Ему все одно. Тюрьма ему мать родная, будь она проклята такая мать, хуже мачехи злобной.

– А тебя, дурака, нет и нет! Приеду в десять! Кто говорил? А то и раньше. Ванька туда-сюда весь день мотался, все электрички московские встретил. А я, железная, что ли? Чего только не передумала.

Он ей и так, и эдак, все успокоить хотел. А она, что ни скажи, все в штыки.

– Дался мне твой прораб! Зачем мне ваши доллары, с ума вы все посходили из-за них, людей стреляете в упор. А нам тут реви в тряпочку. Дураки вы все, понятно?

Хорошо, что слез у любой женщины, даже в самой тяжкой беде, ограниченное количество. Так уж организм у них устроен. Поревут-поревут, кто ругаясь при этом, а кто и нет, и затихнут, подрагивая телом, да всхлипывая, да носом сопя и полотенцем лицо вытирая. Успокоилась Светлана, умылась, садитесь, говорит, ужинать.

А мужчины ее, один увалень неуклюжий, другой подтянутый, стройный, сели довольные за стол на кухне, по-деревенски как-то переглянулись и замолчали в ожидании, пока мать три тарелки борща не нальет: им по полной, а себе половинку, да пожиже, так она любит есть первое.

– Ну что там твой прораб-то? Чего улыбаетесь, бугаи?

– Мам, папка говорит, что меня взяли. Завтра к семи утра, – очень гордо сказал сын.

– Я почему и задержался, – протянул не спеша Николай, а сам зло подумал: «Менты поганые! Чтоб вам так самим реветь по два раза в день, чтоб вашим женам так реветь!» – прораба нужно было дождаться. А у него дела. Я и ждал, пойми ты.

– Хоть полторы тысячи дадут в месяц? – Светлана уши навострила, прибыль какая-никакая от сына пошла. К зиме покупки нужно сделать.

– Бери больше, мать! За дешево продаешь своего сына.

Ну мужики! Сидят с ложками в руках, прямо тебе картина! А уж гордые-то, шеи раздулись, улыбочки хитрые.

– Неужто две с половиной положили? – удивилась Светлана, не замечая старых, даже не матушкиных, но бабушкиных ноток в голосе.

– Ну тебя! Из-за таких денег я бы его и десяти минут не ждал. Двести пятьдесят долларов положили ему за двадцать два рабочих дня. Пока. Покажет себя – дадут больше.

Николаю очень понравилась реакция жены. Светлана заморгала, не зная, всплакнуть ли по такому случаю или не стоит, потом руками всплеснула, быстро прикинула, что она на эти деньги может купить, и вдруг испуганно спросила:

– Как же так? Он же ничего не умеет делать по строительству.

– Научусь. Горшки не боги обжигают! – посмеивался сын.

– А это не опасно? Может, лучше долларов сто пятьдесят, а? Отец! Ну ты хоть скажи слово! Ему же еще двадцати нет.

– Когда двадцать будет, я больше буду зарабатывать. Точно тебе говорю.

Смешно, конечно, но Светлане, например, отработавшей на телефонном узле больше двадцати лет, платили в месяц чистыми чуть больше одной тысячи рублей. Она не на луне жила, знала, как в Москве платят в некоторых организациях даже уборщицам, не то что высоко квалифицированным телефонисткам. Но чтобы сын ее, выпускник колледжа и студент-первокурсник-заочник созданного на базе этого же колледжа юридического института получил оклад 250 долларов да плюс (это не исключалось) премии за хорошую работу, не верилось Светлане в такое счастье. Поэтому она и строга была.

– Смотри, поосторожнее там. Знаю я вас, ухари несчастные. Наломаетесь, как весной в гараже, а мне потом вас мазями растирай.

– Это же ты отца растирала, а не меня.

– Не хватало еще и тебя растирать. Устроите мне тут прифронтовой госпиталь.

– Ма, ну чего ты плачешь опять?

– Да ну вас! Пейте компот и не мешайте мне. Да по городку не трезвоньте. А то пристанут. А нам тут столько всего купить нужно к зиме.
И то верно.
Еще больше нужно было всего семье Касьминова осенью и зимой 1998 года. Но больше всего ему хотелось уйти из конторы. И хотелось и не хотелось. Нельзя было уходить. Бакулин поставил дело по-армейски. Точнее по-солдатски, будто они уже не на гражданке вовсе, а в какой-нибудь школе младших специалистов, а он у них старшина роты из стариков, а все остальные – молодняк. Начальником он был уставным. Устав для таких людей является хорошим щитом и, надо отдать им должное, пользуются они этим защитным средством умело и эффективно, даже в атакующих целях. Чаще всего в атакующих, потому что не атаковать постоянно они просто не могут, понимая, что защита их погубит моментально.

Особенно тяжело работалось тем охранникам, которым приходилось дежурить вместе с Бакулиным. Он постоянно оседал в комнате отдыха, искал какие-то очень важные дела, ездил в ЧОП, бегал по этажам конторы, будто там его кто-нибудь мог ждать. Не в меру энергичный Федор Иванович на должности начальника охраны объекта почувствовал себя в своей тарелке, то есть как бы в должности замполита, строгого и по-уставному справедливого.

Эта справедливость быстро всем надоела. Но страна переживала постдефолтные времена, устроиться куда-нибудь было практически невозможно, и все охранники держались за конторы, как могли. Бакулин это чувствовал (он ведь тоже держался, хотя и ему было трудновато). Почувствовал он, неплохой кадровик, надо сказать, что его боятся, и этот страх стал не то чтобы использовать, но поддерживать среди подчиненных.

Страх, однако, таял по мере того, как страна отдалялась во времени от роковой для многих россиян отметки: августа 1998 года. Охранники терпели слишком уж уставного начальника, но устали терпеть..

Первым взорвался Сергей Воронков. Смелый парень. Он сразу и всех стал называть на «ты», даже Чагова. Того коробило такое панибратство, но даже Чагов смирился с этим. Бакулин тоже вынужден был смириться с гонором бывшего майора. Между прочим, такое гражданское панибратство у охранников не возбранялось, но и не поощрялось. Гражданка гражданкой, а в документах у нас ясно написано, кто майор, а кто полковник, кому сорок с небольшим, а кому уже давно за пятьдесят. В случае с Воронковым четкости не наблюдалось. Сам-то он хоть и майором был, зато три языка знал, крупными делами в Приднестровье и кое-где еще ворочал, такими делами, что некоторые полковники на Лубянке с ним на «вы», а не он с ними. И главное, брат его генерал-полковник был еще в силе. И много других важных людей в разных московских организациях было у Воронкова немало. Он говорил об этом смело. Ему верили. Причем верили все, даже те, кто мог в течение двух-трех дней навести справки, узнать о нем все, даже размер обуви в трехлетнем, десятилетнем и двадцатилетнем возрасте.

Была у Воронкова еще одна странность, необычная даже для бывшего офицера. В какой-то момент своей в общем-то не бурной кабинетной жизни он почувствовал себя врачевателем. Ни много, ни мало. Подобное прозрение с ним уже случалось. Еще в юности. Сразу после школы.

Учился он, коренной москвич, с глубокими московскими корнями по линиям матери, отца, бабушек и дедушек в хорошей школе, но плохо. Младший сын, пуп земли, лентяй. Но талантливый лентяй. Это отмечали многие учителя, и все они без исключения махали рукой после первых двух-трех месяцев преподавательского общения с ним. Естественно, этот взмах отчаяния никто из заинтересованных лиц не видел и видеть не мог. Потому что мебельные стенки всех учителей, даже физкультурника, ломились от всевозможных дорогих подарков богатых родителей учеников этой знаменитой школы.

Физкультурник, игравший когда-то в хоккей в известной подмосковной команде и даже забивший несколько важных шайб, удивлялся быстрому игровому мышлению Воронкова и лишь сетовал (опять же не вслух, потому что опасно, как бы чего не вышло): маловат он ростом, времена Хусаинова, Харламова и других низкорослых гениев игровых видов спорта ушли. Некоторые из них еще играли в семидесятых и радовали зрителей виртуозностью и интеллектом, каким-то даже изыском, тончайшим пониманием любимого вида спорта и своего уникального места в нем. А значит, и своего места в жизни. У Воронкова этого понимания, этого важнейшего для формирования личности внутреннего чувства не было. Никогда. Может быть, потому что он был младшим ребенком в крепком семействе.

Он мог ошеломить математичку неожиданно точным вопросом, одной-двумя пятерками за сложные контрольные и столь же неожиданными провалами, объяснить которые одной лишь ленью не решился бы даже Сухомлинский, на что уж добрый учитель был. Сергей Воронков порою вытворял на футбольном поле такие выкрутасы и забивал такие смелые голы, что физкультурника в дрожь бросало от радости. И после этого – вялое фланирование по полю, бесившее бывшего хоккеиста. По биологии Воронков получил в десятом классе пятерку за первое полугодие и тройку в аттестате. С русским языком у него, правда, всегда было ровно: между четверкой и тройкой, но гораздо ближе к последней. С английским – наоборот.

Еще в восьмом классе Воронков стал похаживать от нечего делать на стадион «Динамо» в секцию самбо. Его оттуда не выгоняли. И все были рады этому. Даже брат, учившийся в военном училище. Даже физкультурник, который сам себе сказал: «А куда ему с таким ростом? Только бокс, борьба, штанга да шахматы».

Школу Воронков окончил с бронзовой медалью – так он всем говорил с пафосом на выпускном вечере. И была в его словах некая сермяжная истина. Отличникам – золото. Хорошистам – серебро. А троечникам – бронза. Все по-честному. «Я себе сам бронзовую медаль отолью, не беспокойтесь!» – успокаивал он, вероятнее всего, самого себя, потому что с бронзовым аттестатом из этой школы выходили только самые одаренные лентяи. Не бездари, а именно лентяи. Бездарей здесь все-таки не держали.

Была у Воронкова в тот год и другая бронзовая медаль за третье место в чемпионате Москвы по самбо среди юношей. До первого разряда он чуть-чуть не дотянул. В институт не поступил. Хотя честно сдавал документы, ездил на экзамены в МИФИ, затем в МИЭМ и еще раз в МИЭМ – на вечерний. Эта неудача шокировала родителей, брата – золотого медалиста ракетного училища и других заинтересованных лиц. Но семнадцатилетний Воронков был на удивление спокоен и благодушен. «Мне до армии как до луны пешком, поступлю еще, если надо будет», – говорил он, забрасывал на плечо спортивную сумку и уходил в спортзал мять маты. Так, от нечего делать, от несчастных глаз родителей, бабушек и дедушек.

Им всем почему-то хотелось определить его в престижный, еще не вышедший из моды технический вуз. А ему ничего не хотелось. Ровным счетом ничего. Даже в армию ему не хотелось идти.

«Недеяние есть тоже деяние!» – сказал однажды новый тренер, и эти слова очень понравились Воронкову, хотя изрекший их самбист все делал наоборот: его подопечные работали в зале очень много.

От репетиторов Воронков отказаться не мог. Как ни баловали его, младшенького, но всему есть предел. Самбист это понимал. Он оттягивал решение данной проблемы месяц, другой, в ноябре получил «серебро», выполнил норму первого спортивного разряда, и однажды в зале услышал странное для него словосочетание «Высшая школа КГБ при Совете Министров СССР» и вспомнил, что дед, отец матери Воронкова, тоже как-то произнес эти слова. На него все почему-то шикнули, он замолчал. А внук вникать не стал, почему шикнули взрослые люди на старикана – классного старикана, если по сути сказать.

После тренировки Сергей прямиком направился на Верхнюю Масловку и спросил, разуваясь в прихожей трехкомнатной квартиры: «Дедушка, что это за школа такая? Почему туда трудно поступить?»

Дед, а было ему в ту пору, шестьдесят семь лет, и рад бы внуку все карты раскрыть и помочь, да решено было на большом семейном совете внука в МИФИ готовить. Или в МИЭМ – он ближе к дому. Электроника, физика, математика. Прогрессивное дело. Престижные профессии. Опять же и военные кафедры там сильные. Закончишь, а уж потом, если желание будет в органах служить, напишешь рапорт. Органам нужны высококлассные специалисты в самых разных областях. Не спеши, внук. Прислушайся к советам старших. Мы тебе плохого не желаем.

А внук за свое:

– А какие экзамены там? Как туда вообще поступить?

Дед не один раз на себе испытывал упрямство внука. И в тот декабрьский вечер Сергей удивил его и насторожил. У него имелась возможность помочь внуку. Игнорировать ее не стоило. Преподавательский состав школы был великолепным, библиотека – роскошной. Режим. Спорт. Что еще нужно для молодого человека, одаренного к тому же?

Дед и внук долго беседовали за чаем, заключив между собой негласный союз. Один из них обещал воздействовать на семейный совет, решить все организационные вопросы, нелегкие, следует заметить, другой – упорно готовиться к экзаменам, заниматься спортом, получить кандидата в мастера спорта.

На следующий день состоялся расширенный семейный совет, на котором присутствовали некоторые друзья, коллеги, сослуживцы членов совета, а также старший брат Виктор с беременной женой и ее сестрой, преподавательницей английского языка. Собственно говоря, это был не совет в полном понимании этого слова, а небольшой семейный праздник, день РВСН, в которых тесть Виктора прошел славный путь от рядового в расчете знаменитой «Катюши» (тогда еще такого рода войск не было) до командира дивизии, дислоцирующейся в Прибалтике.

Сергей был не из робкого десятка, но когда он увидел за столом сразу двух генералов да двух полковников (все, естественно, в форме), да еще «англичанку» (он, что тоже естественно, сразу же в нее влюбился), то как-то неуютно стало на душе. Он поднимал бокал с лимонадом, чокался со всеми, вел себя на удивление чинно и тихо, но эти несвойственные ему манеры поведения давались юноше с трудом.

Потянулись разговоры о войне, о Королеве. Эти две темы раскололи коллектив. Дамы перешли в женскую комнату, мужчины стали часто выходить на кухню курить. Там они, видимо, говорили не только о Королеве, но Сергея это не интересовало. Он сидел рядом с «англичанкой», разглядывал ее, не стесняясь, ей это не мешало болтать о чем-то. Она была старше его на четыре с половиной года. В шестнадцать лет окончила в Германии школу, в двадцать лет – Институт иностранных языков в Москве и уже почти год преподавала английский в МИЭМе.

– Немецкий я знаю лучше. Но английский, пожалуй, богаче литературными и философскими традициями, – сказал она и стала перечислять, начиная с Роджера Бэкона и Френсиса Бэкона имена, которые абсолютно ничего не говорили юному Сереже, абитуриенту пока еще непонятно какого вуза.

– Вы так говорите, как будто в мировой литературе и философии никого кроме ваших англичан не было, – остановил ее Сергей.

– А ты можешь называть меня на «ты», – сказала она. – Что я, какая-нибудь старуха-матрона? На свадьбе мы же с тобой были на «ты». Что с тобой случилось? Повзрослел? – Она рассмеялась.

Он вспомнил, как танцевал с нею у брата на свадьбе шейк и твист и удивился вслух:

– Действительно…

Ирина опять рассмеялась:

– Это пройдет, Сережа!

– Все пройдет, как с белых яблонь дым! – В комнату вошли офицеры. С песней, но не строевым.

Пришло время держать совет. Ракетчики были за хороший технический вуз. Либо за военное инженерное училище. Другие офицеры и женщины (все, кроме молча улыбавшейся Ирины) несмело поддерживали их. У Воронковых, деда и внука, позиции были крайне слабые. Но они в тот вечер не подвели друг друга. Они упорно твердили свое, один робко, другой громко, напористо: здесь главное желание, стремление, иностранный язык можно выучить, историю тоже, сочинения буду писать каждый день, подготовлюсь.

Первым из офицеров сдался Виктор. Зачем нам идти наперекор. Пусть делает, как ему хочется. В конце концов, он просится не в воровскую академию, а в прекрасное учебное заведение. Да и хватит нам ракетчиков на одну семью.

Неожиданно свое веское слово сказала Ирина. Она еще на свадьбе, летом, поняла, что у Сергея какой-то особый дар к языкам, он ловил на ходу произношение, мелодические особенности языка. Это признание молодой преподавательницы удивило даже Сергея. «Как это, мелодические особенности?» – чуть не вырвалось у него.

Взрослые строго глянули на Ирину. У тебя, мол, здесь голос совещательный, но не решающий. Так что, будь добра, знай свое место. Вслух сказать подобную колкость дочери генерала-ракетчика никто не осмелился – такт, знаете ли. А дочь, привыкшая к вниманию (тоже ведь младшая сестренка!), на этом не остановилась.

– Повтори за мной, Сережа, – повернувшись к нему и по-детски положив свои руки на его колени, она произнесла на английском языке простенькую фразу.

Сергей повторил.

– А теперь эту же фразу на немецком. Слушайте внимательно, товарищи офицеры и уважаемые дамы!

Она произнесла фразу на немецком. Сергей повторил.

– Слышали! Это же не каждому дано. Это же не ракеты пулять.

Действительно, что-то у Сергея было не ординарное. Это поняли все.

– Так может быть, ему в Институт иностранных языков поступить! – ухмыльнулся Виктор, и почти все за столом почувствовали ревнивую нотку в голосе старшего брата и некоторые из понявших улыбнулись, не сдержались.

– Это пусть он сам решает, ему жить. – Ирина, однако, быстро взрослела.

– Вот именно! – дед Воронков перехватил инициативу и уже не выпускал ее из своих крепких рук. – Пусть сам решает, не маленький. Первый взрослый по самбо. Мужчина.

– Пока не подтвердил, – пробасил гордый Сергей.

– Подтвердишь, – дед сказал уверенно, – еще и мастером станешь. В нашем деле это важно. А стреляет он, знаете как! Мы сегодня в тире были, к своим зашел, поговорили.

– Вот куда ты утром сбежал! – вскинула руки жена его и будто вспомнила о чем-то. – Пора чаевничать, друзья!

Дело было сделано. Дед и внук, и неожиданная их союзница Ирина победили.

Чаю, конечно, много не выпьешь, мужчины это хорошо знали по опыту. А пить им в тот вечер хотелось много. Они продолжили питие на кухне, куда через каждые двадцать минут, а то и чаще, выходили курить.
И вечер прошел на славу.
Ирина оказалась чудесной находкой для Сергея. Полгода она занималась с ним английским языком по два-три раза в неделю, а то и чаще. Она была женщиной щедрой и мудрой. Она все поняла сразу же, во время первого занятия. И пошла гулять с ним по Бульварному кольцу. Сложную задачу он поставил перед ней. Молоденький, робкий, но уже не мальчик и даже не юноша. В спорте этот возраст назвали очень точно «юниор». Уже не юноша. Почти мужчина. Еще чуть-чуть, совсем немного, самую малость. И мужчина. Моложе ее на четыре с половиной года. С глазами жадными, в жадности своей наивными. И в наивности этой жадной обольстительнейшими, обольщающими. В Германии она была пять лет. Мать – переводчик, работала на высокопоставленных людей. Немецкая школа. Немецкие нравы. Не то, чтобы сплошной разврат и даже не сексуальная свобода, о которой мечтают испорченные люди. Но некая раскованность в отношениях между мужчинами и женщинами, между девушками и юношами. Это для немцев некая раскованность. А для обитателей русских деревень, к примеру сказать, это сплошной разврат. И не дай Боже!

Конечно же, Ирина, почувствовавшая в глазах Сергея первое в его жизни желание (не любовь, а именно желание), об этом даже помыслить не могла, хотя парень ей понравился и… Не дай Боже!

«Не ластись ко мне, Сережа, не иди так близко, ты уже совсем взрослый, тебя не надо за руку держать. А под ручку нам с тобой не ходить, хоть и выполнил ты норму первого, самого что ни на есть мужского разряда и вроде бы как мужчиной настоящим стал в спорте».

Они простились у кинотеатра «Россия», и она поспешила домой, вошла в квартиру, набрала, не раздеваясь, номер, сказала:

– Нина Ивановна, добрый вечер. Я – Ирина Николаевна. Да, пожалуй, я займусь с вашей дочерью. Пусть она приезжает ко мне послезавтра в 16.00. Да, вас не смутит, если в группе будут две девушки и двое юношей? Нет-нет, не больше. Я категорически против больших групп. Мы об этом с вами говорили. Не смущает? Ну и чудесно. Жизнь есть жизнь. Это вы верно сказали.

Однокомнатная квартира в пяти минутах ходьбы от метро. Большая. Высокие потолки. Комнату многие делят на две. Ванная – действительно комната, а не закуток с корытом для детей младшего школьного возраста. Кухня – столовая, а не коморка с газовой плитой… В такие квартиры в те годы не всех гостей приглашать-то можно было. Обзавидуются. А зависть – чувство огнеопасное.

Она набрала еще два номера, говорила о том же. Обрадовала людей, вздохнула облегченно. Гора с плеч. И через час Ирина, абсолютно уверенная в себе и в правоте своей, и в том, что теперь все пойдет так, как того требует жизнь с ее осторожностями, легла на диван, включила лампу, стоявшую на столике, и открыла томик Гете с готическим шрифтом. Какое счастье читать классику в готическом подлиннике! Особенно, когда тебе двадцать один год с хвостиком.

Гораздо позже, лет через пятнадцать, Сергей понял, какой мудрый и точный ход сделала Ирина, до этого наотрез отказывающаяся от всякого дополнительного заработка, от репетиторства, в начале семидесятых годов явления не повального даже в элитных кругах. Нельзя сказать, что он пришел в восторг от этого открытия. Да, девчонка, с которой он познакомился у Ирины, отвлекла его от хозяйки, и он быстро забыл о том чувстве, которое младшая сестра Ольги, жены его брата, в нем всколыхнула. Все хорошо, что хорошо кончается. Особенно в начале пути.
Ирина ему помогла. С другими репетиторами он подтянул остальные предметы, в апреле выполнил норму КМС, затем блистательно сдал вступительные экзамены.
В Высшей школе КГБ при Совете Министров СССР он учился хорошо. Особенно легко давались ему английский, по пути он прихватил немецкий, был на свадьбе у Ирины, взял еще французский, увлекся восточными единоборствами. Ирина родила сына, развелась. Сергей закончился Школу и женился. Ирина была у него на свадьбе. И после этого они не виделись долго.

Сергей Воронков продвигался по служебной лестнице на удивление медленно. Вроде бы все у него было: опора мощная, три языка, умение проанализировать ситуацию, сформулировать точно и четко задачи, а также пути их решения.

Старший лейтенант. Капитан. Чего же ему не хватало? Почему он застрял? Время шло быстро. Засуетился дед. Сергея подтолкнули. Он попал в академию, закончил ее – майор. А тут нагрянули девяностые годы. Время самостоятельных решений. Очень важных. Для самого себя в первую очередь.

Земля резко потеплела. На ней появилось много горячих точек. Увеличилась скорость человеческой броунады. Быстро носились люди и идеи по земному шару, сталкивались друг с другом. Идеи деформировались, им проще. Людям – сложнее.

Горячие точки были для Сергея временем сплошных, непрекращающихся ни на день допросов. Допросил одного, сделал вывод, другого – вывод, следующего – вывод. Много работы, много возни. Допрашивать чаще приходилось своих. То есть соотечественников, россиян. И выводы, выводы. И боль за своих. Боль разрасталась, как злокачественная опухоль. Она уже давила, от нее уже некуда было деться. Ему казалось, что только он один знает, чувствует смысл происходящего в стране и на земном шаре в целом. Он, конечно же, заблуждался. Но допросы продолжались. Десятки допрошенных, своих, русских людей. Штабная суета. Штабные вести и слухи. Штабной воздух, пропитанный слухами, недомолвками, отчетной пылью, приказами, просьбами, намеками, подчас молчаливыми. И медленный, медленный рост. Это удручало. Злило. Томило. Это порождало в душе Сергея робкое чувство стыда.

Сослуживцы знали, какие у него связи. Командиры это знали. Но вперед они Сергея не пускали почему-то.
Брат Виктор в эти девяностые годы взлетел, укрепился на высоте, в очередной раз чуть было не взмахнул крылом, но то ли подрезал кто-то крылья ему, то ли устал он, то ли сделал мудрый ход конем и на время ушел в тень. Назначили брата всего лишь начальником академии, известной и даже знаменитой. Должность, о которой мечтают и будут мечтать многие генералы Российской державы, не понравилась Виктору Воронкову, генерал-полковнику, но судить-рядить о нем, человеке стратегического замаха, вряд ли стоит в разговоре о людях, уже смирившихся с тем, что дала им судьба в виде небольшого оклада охранников и пенсии.
Непересекающиеся плоскости интересов, сфер деятельности, мироощущения, ответственности, в конце концов, за каждый свой ход, за каждое слово свое.

Сергей никогда этого не понимал. Старший брат – старший брат. Своди меня в зоопарк. Помоги задачку по алгебре решить. Поехали на Истринское водохранилище. И спорил он с Виктором всегда. В школьные годы из-за ЦСКА и «Динамо» в футболе и в хоккее. В девяностые годы – из-за политики. Впрочем, разговоры о политике не воодушевляли Виктора. В какой-то момент он стал скуп на слова, осторожен в разговорах с Сергеем, сдержан.

Еще на первом курсе академии Сергей нагрянул к Ирине. Вспомнили за рюмкой коньяка молодые годы, подивились – как редко они виделись. Дело перешло к чаю. И Сергей не сдержался, оглядел Ирину и вздохнул громко. Ирина, опытная, взгляд поймала и оценила его по-своему:

– Сережа! Ты же уже совсем взрослый. А мысли опять туда убежали, в наш первый урок.

– Урока, между прочим, не было. Было занятие по английскому языку. Это две большие разницы.

– И грубить ты научился по-солдатски. Прямо не знаю, что с тобой делать.

– Опять кому-нибудь позвонишь? Найдешь замену?

– Если тебе надо, позвоню, – спокойно ответила Ирина, сразив его наповал.

Он не хотел, чтобы она звонила. Он хотел остаться с ней. Она этого не хотела.

Ирина в тот день сделала ему подарок неоценимый. Умница женщина. Подружку в гости зазвала, дурочку перед ней сыграла: «Ты извини, Мариша, ко мне родственник нагрянул. Я тебе звонила второй раз, но ты уже ушла». – «Девушки, да я вас долго мучить не буду, мне, собственно говоря, уже пора идти, дела», – хорошо он ей подыграл, а девушки-то в один голос: «Ну хоть немного посиди с нами!»

Так оно все и началось. Для кого-то хорошее, а для кого-то не очень хорошее. Одно слово – закон равновесия жизненных эмоций. Там прибывает, здесь убывает. Главное, чтобы там, где убывает, не догадывались об этом. Чтобы хорошим не заглушать плохое. И наоборот. Чтобы хорошее не заглушалось плохим.

Знакомство с Мариной в конце восьмидесятых было не только приятным, но и полезным для Сергея Воронкова. Но узнал он об этом позже – в середине девяностых, которые начались для него соответствующим назначением, повышением в звании (наконец-то он стал майором) и, как для многих офицеров госбезопасности, горячими точками. Самой горячей из них была, конечно же, точка в Москве в девяносто первом году, когда дерзкие, но неопытные (а может, слишком опытные – в этом вопросе однозначного мнения у Воронкова не было) в глобальных проблемах истории, в том числе и истории Российской державы, молодые люди стали крушить все налево и направо. Да не Бастилии они крушили, а основы государства, которому по всем показателям умирать было еще рановато.

Эту горячую точку майор Воронков пережил без особых потерь. А чего ему терять в той ситуации, когда офицеры стали увольняться, когда их стали выживать из органов? Он ничего при этом не терял, он мечтал. Скажем, не подвиг совершить во славу Отечества, но какое-нибудь дело провернуть или хотя бы уж продвинуть с мертвой точки и самому продвинуться по службе, стать генералом в конце концов. А что, разве ему, младшему брату генерал-майора Воронкова, не мечталось об этом?! Еще как мечталось. У него было для этого все. И в большом количестве. Он не хуже старшего брата. Подумаешь, отличник нашелся! Сидел целыми днями за книгами. Зубрил все подряд. А, например, в той же математике он был явно слаб. С каким трудом он решал задачки по алгебре, когда Сергей просил его помочь! Это же видно было – не тянет он в математике! Не говоря уже об иностранных языках. А ведь пошел в гору! Да еще как пошел! И Сергей мечтал об этом, хотя даже жене не говорил о своих мечтах.
Он мечтал и даже верил, что брата обойдет. У него для этого было все.
И, вероятно, именно это обстоятельство помешало ему сделать карьеру.

На первых своих горячих точках Сергей работал, как вол. Иначе не скажешь. Вол, который тянет за собой не плуг, вскрывающий целину, а обыкновенный булыжник, тяжелеющий с каждой сотней метров, с каждым новым полем, с каждой новой горячей точкой. Майор Воронков понял это не сразу. Получив назначение в Приднестровье, он полетел туда с гордым видом орла, не догадываясь о том, что будет эта поездка его лебединой песней, последней в армии.

Странное дело! Учился человек, служил, постоянно повышал свои профессиональные знания, много читал, причем в подлинниках, о разведке и разведчиках, изучал Сунь-цзы и Артхашастру, работал над собой, не щадя живота своего, как говорится, а кто-то, очень мудрый и осторожный и при этом не очень начитанный и образованный, может быть, даже совсем необразованный, долго-долго следил за ним, оценивал его работу, изучал, будто какое-то великое дело готовил для него. Ну очень важное дело. Тут промахнуться нельзя. Тут нужно действовать наверняка. И мудрый этот кто-то (а может быть, это была судьба Сергея Воронкова – и такое может быть) не спешил со званиями и должностями, с крупными делами. По мелочи время свое растрачивал Сергей, на допросах. Допрашивал он иной раз и подполковников, и даже полковников. Бывало такое. И всегда очень аккуратно, в смысле чистописания, составлял докладные записки, прочую документацию. И очень ждал должности и очередного повышения. А этот кто-то все не спешил и не спешил. Кто кого. Сергей так и не дождался нового назначения. И устал от неугомонной маеты допросов и составления соответствующей документации и в какой-то момент вдруг резко изменился, «показал свое истинное лицо», как сказали об этом наверху.

Он вдруг стал выговаривать всем подряд начальникам все, что думает о положении в Приднестровье, о роли армии славного генерала Лебедя, о нем самом, обо всех ответственных лицах. Это был вызов Судьбе. Или тому, кто так долго ждал, когда же майор взорвется.

В начале девяносто пятого, уже в Москве, майор Воронков с отчаянья кинул начальнику рапорт. Хватит, повоевали. Пусть другие за нас воюют.

Сколько таких рапортов приняли командиры частей российской армии в девяностые годы! Сколько раз говорили они сорвавшимся: «Погоди. Не кипятись. Я тебя не гоню». Но Сергей даже таких слов не услышал. Да он в них и не нуждался. Он сам сказал начальнику все, что думает о положении в стране, в армии, в органах (ну это бы ладно, с кем не бывает), в части, которой руководил… внимательно слушавший его речь генерал-майор.

«Что ж, вольному воля!» – тихо произнес генерал, пожал разбушевавшемуся майору руку, но сходу подписывать рапорт не решился, а когда Воронков покинул размашистым шагом кабинет, он, подумав о чем-то, попросил секретаршу связать его с генералом Воронковым.

«Вольному воля», – сурово ответил ему брат смутьяна и перевел разговор на другую тему: они были знакомы давно, и общих интересов у них хватало, хотя встречались они не часто.

В тот же день Воронков-младший был у Марины. Он еще не знал, какую услугу она окажет ему через несколько месяцев, но душу она ему подлечила быстро и без труда. Он покинул ее гордый и довольный. Был вечер. По бульвару сквозил ветер, слонялись туда-сюда люди. Он глазом знатока оценивал встречных женщин и причмокивал с ехидцей: куда тебе до Маринки!
Женщины не знали, что он думает о них, причмокивая, а он – не на службе все-таки, а на улице, здесь особенно не повыступаешь, не скажешь правду-матку, здесь за нее могут и шею намылить, даже брату преуспевающего генерала – молчал, шел медленно, осматриваясь, иной раз провожая долгим взглядом какую-нибудь фигурную бабенку, вздыхал, причмокивал и молчал. Так бы ему в армии вести себя – молчать.
В семействе Воронковых словно бомба взорвалась. Ни того, ни другого дедов уже не было в живых. Отец, мать и бабушки, далекие от армии, обзвонились. Все они чувствовали свою вину перед Сергеем, человеком явно не военного склада. Тесть Виктора, уже прирученный к садово-огородным делам, был искренне взволнован, но помочь ничем не смог. Все знали, что когда-то, во времена еще хрущевские, под его началом служил теперешний министр обороны, но когда старушки напомнили ему об этом, он строго отчитал их: «Это было давно. Я не стану тревожить своего боевого товарища из-за какого-то майора. Он сам во всем виноват».

Так же категоричен был и брат Виктор. Круг замкнулся. Сергей Воронков оказался на улице. В центре столицы. Прямо перед постаментом памятника «Железному Феликсу».

– Ха! Тоже мне, начальнички! – он чуть было не разразился громкой обличительной тирадой, но осекся: Феликс, даже низвергнутый, но все равно Железный, будто бы предостерег его, остановил. Когда-то Сергей Воронков проштудировал работы Феликса Дзержинского и Михаила Фрунзе и был восхищен ими. Это были люди дела, люди слова. Преданные, мудрые, познавшие жизнь во всех ее проявлениях, готовые бороться за идею до последнего. И сам Воронков, читая труды этих воинов революции, готов был посвятить свою жизнь борьбе. Но, странное дело, борьбы не было! Была возня безликих людишек за должности, звания, славу и почести. Эта возня бесила Воронкова. Он смело говорил всем, что думает о них, извозившихся, об их делах на благо своих семей.

Ему и сейчас хотелось говорить о том же. Кричать хотелось. Но Железный Феликс удержал его от крика, от суеты. И пошел бывший майор от центра к Марине под бочок.

Она хорошо лечила его душу, истрепанную на разных допросах, и совершенно спокойно переносила неудержимую болтовню гостя, когда основной этап душелечения проходил, и они садились на кухне за стол, пили кофе, чай, сухое вино, а то и коньяк. Говорил бывший майор действительно много, возбуждался, она улыбалась, слушая его, но слишком разговориться ему не давала. Все-таки он ей был нужен как мужчина, а не как испорченный репродуктор. И – вот чем она принципиально отличалась от его бывших начальников! – ей удавалось так ловко выманивать его из словесных пут и так безобидно увлекать своими интересами, что он вдруг чувствовал себя этаким гигантом (не мысли, конечно, а дела), этаким неотразимым мужиком, очень ей нужным. Это была женщина!

Ловкая женщина, чуткая, себялюбивая. Она не хотела слишком много времени тратить на то, что ей не нужно – на словоизлияния обиженного людьми в погонах друга. Второй сеанс душелечения проходил обычно еще стремительнее, накатистее, основательнее, что ли. Он радостно уставал, она отдавала ему себя без остатка и тоже утомлялась, понимая, как это важно для курса лечения. А он понимал другое – как вообще хорошо жить на свете, когда такие красивые женщины очень в тебе нуждаются. Для обиженного человека это понимание лучше любых пилюль.

Когда, уже прощаясь с Сергеем, Марина поинтересовалась, чем же он теперь будет заниматься, он бесшабашно ответил:

– Книгу писать!

– О Приднестровье? – вырвалось у нее.

– Об этом пусть пишут недоумки, которые там штаны протирали да руками водили с умным видом. И профукали все. Идиоты. Мне такая книга не нужна.

Он умел заинтриговывать.

– Загадочный ты человек! – сказала Марина, и он отбыл из местной командировки в расположение своей части, то есть своего родного дома.

О том, что Сергей Воронков собирается писать книгу, не знал пока никто. Но по его вдумчивому виду в тот февральский час любой человек, даже понаслышке знакомый с писательским трудом, мог бы совершенно точно угадать: «Человек творит!»

Сергей шел широко, размашисто. В его голове рождалась могучая идея. Он уже знал, что нужно предпринять, какие книги прочитать, какие – изучить, он видел эти книги в библиотеке Комитета, в Ленинке, в Историчке. Он жалел сейчас только об одном: как много времени потрачено впустую, как много энергии и сил он отдал этим допросам. Но именно на допросах он впервые почувствовал то, что сейчас, после встречи с чудесной Мариной, буквально фонтаном забило в голове. Ничего не проходит даром. На лекциях в академии он услышал: «Человек – это единый сложный мир. Психические, физические, физиологические, социальные процессы в нем взаимосвязаны…» И так далее. Древняя мысль. Известная еще со времен Аристотеля. И даже со времен Аменемхета. И все великие мыслители земного шара знали об этом. Они не знали современной физики, математики, биологии, психологии, психиатрии, социологии… «А я все это могу узнать. Не дебил же какой-нибудь в генеральских погонах! – говорил сам себе Сергей. – Я напишу Формулу Человека, я дам Идеальный Контур той объемной фигуры, которую генерирует человек. И тогда станет все предельно ясно. Существует идеальная формула идеального человека, есть идеальная объемная фигура. Есть конкретная личность со всеми ее аномалиями. Я создам тончайший прибор, который будет воссоздавать сложнейшую фигуру, генерируемую конкретной личностью. И все. Я сравниваю ее с идеальной и говорю: „Петя, у вас больная печень. Кроме того, вы расположены к таким-то и таким-то болезням. Не верите, смотрите на свою фигуру, сравнивайте ее с идеальной. Это же революция в медицине, вообще во всех без исключений человеческих делах! Неужели непонятно?!“»

– Молодой человек! – Сергей увидел перед собой сержанта милиции, худого, длинного, в шапке-ушанке. – У вас все нормально?

– А что, я похож на ненормального?

– Прошу предъявить ваши документы, – сержанту не понравился игривый тон пешехода.

Воронков обиделся, но на рожон не полез, извлек из кармана кожаной куртки удостоверение, еще у него не изъятое.

– Это у вас, молодой человек, ненормально, – протянул он голосом старого профессора. – Да-с. Камни, знаете ли, в почке. Причем в правой. Имейте в виду-с. Не шутите с этим.

– А вы что, доктор? – спросил, возвращая документ, сержант.

– Вы же прочитали, кто я, что я. Салют-с! Сходите обязательно к врачу.

Парень был действительно бледен для милиционера, но причем тут правая почка, сказать не решился бы ни один врач с российским дипломом. И причем тут эти «с» в конце слов странного человека с очень серьезным документом?

Что-то стряслось с Сергеем Воронковым в тот нехороший день. Не о букве «с» речь. О его формуле. О той идее, которая ворвалась в его голову, не в меру пытливую, в самый неподходящий момент, и жизненный, и исторический.

В своем будущем он был уверен на все сто процентов. Работу он найдет. Семья голодать не будет. Такие люди на дороге не валяются. Главное – формула. Ее нужно найти, написать.

Прошел февраль. Сергей сдал в отдел кадров удостоверение, получил выходное пособие. Деньги тратить не стал, пригодятся. Перевел их в доллары. Март, апрель, май провел в библиотеках. В июне старшая дочь закончила школу, пришлось разменять три сотни долларов и всерьез подумать о работе. Предложений было много. Но серьезных предложений ему никто не делал. Не хотели? Или не могли?

Сергей бродил по Москве злой. Дорог в городе много. Никто на них не валялся, иной раз, правда, попадались нищие, но Воронков их никогда за людей не считал. Валялись они или сидели, или копались в вонючих мусорных контейнерах, или проходили не спеша, как в замедленной съемке, его это не задевало. Он их просто не замечал. За пределы Бульварного кольца в своих ежедневных прогулках он не выходил, даже очень обозленный. Домой на Верхнюю Масловку, в дедову квартиру – там теперь жил Воронков с женой и двумя дочерьми – добирался под землей с народом.
Иной раз по старой привычке захаживал в спортзал, где постаревший бодрячок тренер все еще гонял пацанов, повторяя изречение древнего китайского мыслителя: «Недеяние есть тоже деяние». И Сергей не забыл это изречение, и годы тренировок, серьезных, с перегрузками, после которых спал он крепко, но дергано. Чтобы не делая делать, нужно было очень много работать. Чтобы сломить противника таким способом, нужно было тренироваться до десятого пота, а потом еще немного тренироваться, а потом в бассейне плавать. Хороший был тренер в одном из динамовских спортзалов. До мастера спорта он довел Сергея довольно быстро. Но дальше дело у Воронкова не пошло. Из-за лени.
Июль 1995 года он провел в прогулках по московским переулкам, выходившим своими кривыми коленцами на Бульварное кольцо, которое так или иначе вело его к Чистым прудам. Почему Сергея тянуло туда постоянно, понять было не сложно. Здесь его ждали. Принимали как мужчину. Уважали, робели, когда он вспоминал кое-какие детали из своей военной биографии, восхищались им, когда он дерзко, уверенно, обоснованно (так ему казалось) комментировал действия самых высокопоставленных деятелей государства и армии. Такое отношение к себе любому человеку приятно, особенно из бывших, отставных. А уж когда он переходил к главной теме своей жизни – к книге, то Марина просто млела от радости. Какой человек рядом сидит! Это млеющее восхищение обычно заканчивалось нежностями, которые очень удачно вписывались во взаимоотношения двух, по случаю нашедших друг друга и нужных друг другу людей. Нужных некоторое время.

Марина при всей ее покладистости и постоянной готовности слушать Сергея с открытым ртом и нежиться с ним на роскошной кровати с откровением, свойственным лишь недавно разведенным женщинам, привыкшим к мужской ласке, приучившим себя к ней и не имевшим никакого желания забывать эту привычку, не была-таки обычной брошенной самкой. Вообще она была скорее необычной, чем обычной. Во всем.

Закончив технический вуз в те годы, когда в «ящиках», на заводах, в административных учреждениях уже довольно остро ощущался переизбыток специалистов и роскошных бабенок с дипломами об окончании высшего образования, и получив вместе с дипломом еще и молодого кандидата наук в мужья, она некоторое время была абсолютно счастлива. Добившись свободного распределения, Марина никуда устраиваться не стала, хорошо подготовилась к главной своей обязанности: родила сына, растормошила буку-мужа, слишком уж влюбленного в инженерное дело, стала ходить с ним, оставляя сынишку теще или матери, в гости, в рестораны, не самые, впрочем, дорогие, богатые. Тянуло ее к людям. Она будто бы искала что-то потерянное. Она была на людях в меру раскованна и счастлива. Муж маялся на людях. Пил немного. Утром, счастливый, бежал на работу, мечтая только об одном: чтобы у жены к вечеру не родилась какая-нибудь очередная идея. Ему работать хотелось. В лаборатории он был как рыба в воде. У него в той воде даже рыбки были свои, очень симпатичные. Жена, правда, об этом не догадывалась долгое время. А именно до тех пор, пока ей самой не надоел ее муж.

Целыми днями маялась она дома. Маялась до тех пор, пока однажды ей не позвонила новая знакомая, Ирина Николаевна, Ирина, «англичанка», почти соседка. Они познакомились как-то на бульваре. Детское знакомство. У Ирины сыну Владику семь лет. У Марины сыну Валюшке – меньше годика. Побродили по дорожке вслед за детской коляской и Владиком, топающим вразвалочку рядом с коляской, поговорили. Ирина была лет на семь старше, но эта разница почти не чувствовалась внешне. Зато жизненный опыт и связи новой знакомой были для Марины как раз тем, чего ей не хватало для полного счастья. Из-за чего она, дочь потомственных учителей, и гоняла своего мужа по гостям да ресторанам.

Испытывая вакуум в свободном общении, Ирина сама выбрала Марину себе в подруги и не ошиблась. Свободы у Марины не было никакой даже в перспективе. Работа в институте, институтские же праздники, юбилеи, поездки со студентами в подшефные совхозы, в спортивный лагерь, другие мероприятия, – все это была одна лишь работа. Она надоедала. Накапливалась усталость. Ее нечем было снять, развеять напряжение. Любовников она, конечно же, имела. А как же без этого. Но не институтских и не много. «Хорошего – в меру», – говорила она себе, принимала по звонку приглашение, ходила в театр, возвращалась с гостем домой, славно проводила время, звонила сыну, матери, отцу, ложилась, брала в руки томик Гете в готическом подлиннике… Однообразная какая-то жизнь. Сухая. Без эмоциональных всплесков, без того чувства, которое испытывает человек, поговорив со старым знакомым, оказав ему какую-то безвозмездную помощь… У Ирины ничего этого не было. И долгое время она даже не подозревала, что ей чего-то не хватает, что ей не хватает общения, обыкновенного бабского разговора.

Да, у нее было много приятелей на папиной генеральской даче, только появись там, одними воспоминаниями заговорят, неделя пролетит, не заметишь. Насмеешься, нарадуешься. А домой вернешься – пустота. Потому что детство у них было общим, а жизнь у каждого своя, а где-то посредине между детством и жизнью остались навеки вечные дачи, дачные воспоминания. Все москвичи. У всех телефоны, у кого-то по два. И ни одного звонка. Разве что перед очередным Новым годом.

У Марины тоже были дача со смешными дачными воспоминаниями, впечатлениями и номера телефонов в записной книжке, и своя жизнь, которая не очень-то гармонировала с жизнью тех, кому она иной раз позванивала, все реже впрочем.

Они понравились друг другу в тот день знакомства. Ирина, свободная женщина, познакомила тяготеющую к свободе Марину с начальником отдела солидной конторы, богатейшей организации. Высокий, худой, светловолосый, он когда-то в быстром режиме овладел немецким языком, занимаясь с Ириной по три-четыре часа в день в течение трех месяцев. И такой же бурной была у них любовь. Она продолжалась больше года. Потом свободная женщина сказала в те годы еще заместителю начальника отдела, что семью его она разрушать не станет, что пора заканчивать этот «немецкоязычный» роман. Ирина говорила простые слова, несильные. Любой сильно влюбленный мужчина мог опровергнуть их. Но каким тоном все это было сказано! Какой строгой, твердой выглядела сидевшая в старом вольтеровском кресле Ирина! Нет, сказала она, нам даже изредка не нужно встречаться. Потому что я этого не хочу. Они расстались. Он ушел озабоченный. Такую женственную куколку терять не хочется ни одному нормальному мужику. Да с такой удобной квартирой в пяти минутах быстрой ходьбы от метро в самом центре города, да в пятнадцати минутах езды от конторы даже в часы пик. Как ему было обидно в тот вечер!

Ирина умела держать в своих руках свою свободу.

– Я же сказала, что между нами все кончено, – строго ответила она ему пару раз по телефону, и он вскоре остыл, стал начальником отдела, съездил в важную загранкомандировку, оправдал надежду руководства, порадовал подарками жену и детей. Ирине позвонил, не сдержался. Ответ был тот же.
И вдруг она сама позвонила ему на работу. Приезжай, говорит, когда сможешь. Хоть сегодня вечером. У меня для тебя есть подарок. Так прямо и сказала. И у меня, ответил он, не догадываясь, в чем тут дело. Положив трубку, ощущая легкую приятную дрожь в руке, в теле, которое, казалось, готово было летать в небольшом для полетов кабинете, он побегал по коридорам конторы, показался на глаза руководству, зашел к главбуху, потрепался минут пять с главным экономистом, пошутил с уборщицей, вернулся в кабинет, долго шуршал бумагами и вышел оттуда деловой – ну спасу нет, с глазами серьезными, глубоко посаженными, внимательными и бдительными. Работа у него и впрямь ответственная.
Подарок он оценил сразу. Даже не успел обидеться на выходку Ирины, забыв о ее нравоучительном последнем слове. Марина выглядела свежее, сочнее, наивнее, глупее. И это ему нравилось. Что-то мальвинное, беззаботное и в то же время с коваринкой, с упряминкой было в ней. Ему всегда нравились женщины мальвинного образа. Больше года он наслаждался ею, забот не зная, не говоря уже о горе. Она ему так понравилась, что он ни разу не обозвался, не назвал ее Ириной в пылу страстей. Даже когда крепко поддатый был. А это, между прочим, кое-что значит. Ирину-то он одно время крепко любил. Для него были сильным ударом ее последние слова. Но Марина, ах Марина, ах Мальвиночка повзрослевшая и родившая от какого-то Карабаса с кандидатским дипломом мальчугана, может быть, будущего Буратино, – ах как ей все это было на пользу, и ему на пользу все это ее мальвинное, повзрослевшее.

А спустя год она ему сказала так же прямо, строго, как Ирина, но совсем о другом:

– Я собираюсь отдавать сынишку в детский сад. Ему уже три года.

– Но зачем?! – удивился он. – У него же бабушки и небедный отец.

– Отец у него не такой уж и богатый. Докторант несчастный. А мне нужны деньги.

– Сколько? Я тебе дам!

– Я не об этом. Спасибо, дорогой. Но мне нужна хорошая, стабильная работа. Ты не поможешь мне?

Вопрос застал начальника отдела врасплох. Но он быстро собрался, как на важных переговорах, и спросил, чтобы оттянуть время для окончательного ответа:

– А что ты умеешь? Какое у тебя образование?

– Ничего себе! – она удивилась, не поняв его уловки. – Тринадцать месяцев и три дня знакомы, даже очень тесно знакомы, я тебе столько раз говорила о том, что закончила МАДИ, но делать ничего не умею. Ты не можешь – скажи прямо. Зачем финтить?

– Язык знаешь?

– С Ириной английским занималась. Подтяну, если надо будет, – Мальвина сделала совсем уж грустное личико. – В детстве в художественную школу ходила, в музыкалку. Как и все, – говорила она в потолок, лежа на кровати и положив ногу на ногу.

– Когда сына поведешь в детский сад?

– Через месяц примерно.

– С Ириной поговори. Я деньги дам. Ты должна смело говорить на английском. У нас открывается отдел рекламы. Я попробую. Но пока ничего не обещаю. И потом, Мариша, ты понимаешь, в какую ситуацию мы с тобой попадем?

– Нормальная ситуация. Что у нас на лбу с тобой написано?

– Но мы не сможем продолжать это приятное знакомство, понимаешь?

– Мне очень нужна хорошая работа, – сказала она, повернулась к нему, прильнула губами к его губам, и он набросился на нее, будто в последний раз, будто завтра его должны были расстрелять за что-то. Бывает такое с некоторыми мужчинами и женщинами.

И через некоторое время в конторе появилась очаровательная блондинка с робкими глазами, малопонятным английским разговорным, с дипломом какого-то технического ликбеза и с трехлетним сыном, которого она очень любила.

А еще через несколько месяцев Марина познакомилась с Воронковым, тоже очень неравнодушным к женщинам мальвинного образа. Он не дарил ей богатых подарков, потому что не имел левых доходов и заграничных командировок и к тому же пренебрегал бизнесом, зато имел жену и двух дочерей. Он не был и не мог быть регулярным. Ему не всегда удавалось угодить ей, капризной, как и все мальвинообразные. Но на том, раннем этапе своей деятельности в конторе, когда она всего побаивалась, то есть даже флиртовать побаивалась, Сергей оказался как раз тем, кто ей был нужен, женщине, стремящейся к свободе. Не стоит недооценивать и роль Ирины, к которой Марина относилась все с большим уважением и которая периодически, как бы невзначай, вспоминала в их прогулочных или застольных беседах о Сергее Воронкове. Долг красен платежом. Тут уж ничего не поделаешь. Ирина сделала тебе доброе дело – будь добра и ты ответь тем же, даже если тебе не очень-то фартит встречать у себя дома этого мудреца, в постели, впрочем, немудреного, по-солдатски активного, жадного, даже буйного иной раз.

Эта буйность и ненасытность Мальвину не то чтобы пугала, скорее наоборот, но… откуда такая ненасытность у женатого человека? Два-три раза в неделю он наведывался к ней, благо, что бабушки добрые у ее сынишки, то одна возьмет его на несколько дней, то другая, прямо хоть конкурс между ними устраивай. Откуда у него столько силы, столько жизненной энергии, мужской? Однажды она не выдержала и напрямую его спросила об этом:

– У тебя с женой все в порядке?

А он ей в тон ответил:

– У меня со всеми все в порядке. Или нет?

– В порядке, в порядке! – она улыбнулась, и все у них было в порядке в тот вечер.

В конторе к Марине отнеслись по-разному. Не приняли ее женщины из бухгалтерии и экономического отдела, породистые, хамоватые, знающие себе цену, хотя во второй половине восьмидесятых годов цена их была еще не очень высокой. Мужчины типа ее бывшего друга, попросту говоря, возмечтали о ней. Водители безвозмездно и безнадежно обвздыхались. Один старый слесарь в первый же день, увидев ее нежную поступь к буфету, вздохнул в сердцах: «Ну и станочек нам кто-то завез! Вот бы поработать на нем!» А его напарник, слесарь помоложе, но уже с сединой на висках, учительским тоном сказал ему: «Чтобы на таких станках работать, в школе нужно было отличником быть!» – «Что верно, то верно!» – согласился старый.

Положил на нее глаз начальник транспортного цеха, человек решительный в некоторых вопросах, но, как и многие, кому не хотелось расставаться с конторой, осторожный, осмотрительный. К тому же у него была жена строгая и опытная в разведделах. А с ней он ругаться не имел никакого желания. Лучше лишний раз пропустить попытку, как спортсмены говорят, чтобы затем взять наверняка.

Смелых и бесшабашных в конторе не было. Поэтому до очередного всенародного праздника Марина работала и только работала, по вечерам посещая курсы английского языка в рамках плановых курсов повышения квалификации, и училась делать то, что ей больше всего в жизни нравилось: то есть ничего не делать, делая при этом важный вид.

Отдел рекламы, в который ей удалось протиснуться, как раз этим и занимался, вернее сказать, учился заниматься в те годы. Работа сотрудников этого отдела заключалась в подготовке оригинал-макетов записной книжки, ежедневника и трех видов календарей к определенной дате, дождаться, когда их напечатают, организовать доставку этой важнейшей для нормального функционирования важного государственного предприятия печатной продукции и сдать ее на склад конторы. Полторы дюжины сотрудников отдела занимались этим в поте лица все двенадцать месяцев, хотя подобный объем работы мог сделать за месяц с небольшим один расторопный, в меру толковый выпускник какого-нибудь среднетехнического заведения.

В конце восьмидесятых, последних счастливых лет для разных мальвин, расплодившихся в огромной стране, как опята в грибной год, о чрезмерном штате отдела рекламы поговаривали вслух и все чаще. Беда приближалась. Ее чувствовали люди тонкой душевной организации. Марина тоже чувствовала ее. Поэтому она с нетерпением ждала праздника. Большого праздника, о котором ей не раз говорила одна пожилая сотрудница, которую перевели в отдел рекламы с повышением перед пенсией. И этот праздник пришел. С фуршетом в буфете, с речами, выпивкой и шумом. Ну, как обычно у русских людей. А потом началось самое интересное и самое важное для Мальвины, строго державшей себя. Потом мужчины стали группироваться возле красивых женщин, в том числе и возле Марины с Ольгой, совсем юной выпускницей Плешки.
Они предложили им продолжить столь прекрасный вечер в «Метелице» или «Узбекистане». Девушки для приличия стали отказываться. У нас дома дела, у меня сын, а у меня бабушка, в общем, все начистоту, чтобы никаких потом разочарований и обид. Но мужчины проявили тактичную настойчивость, и девушки согласились немного посидеть в «Лабиринте». Посидели. Потанцевали. Потом по машинам в разные стороны Москвы. Марина в тот праздничный вечер сделала удачный выбор, который пал на начальника транспортного цеха, крепкого, подвижного тридцатипятилетнего парня, с десяток лет возившего директора конторы по Москве и другим столицам земного шара. Об этом, о его деятельности, Марина заранее узнала от своего покровителя, который нет-нет да и позванивал ей в состоянии легкого опьянения. Резко оттолкнуть его от себя она, понятное дело, не могла. Ей хотелось остаться в конторе навсегда.
Хорошая бы получилась Мата Хари из этой Мальвины, то бишь Марины, если бы она в свое время выучилась танцевать и поставила бы перед собой громкую, скандальную цель. Но ни танцевать, ничего другого, как сказано было выше, Марина делать не умела и, видимо, поэтому крупных задач перед собой не ставила, что, кстати сказать, и помогало ей жить свободно и легко.

Начальник транспортного цеха человеком оказался внимательным и чутким и не очень приставучим, неназойливым. То есть как раз то, что надо. Для разнообразия и для дела. Ей нужны были в конторе хорошие надежные защитники.

В начале девяностых начались в стране крупные сокращения. Сокращали буквально все. Даже сама страна огромная сократилась чуть ли не вдвое. А на Руси издревле повелось так, что если наверху кто-то что-то сделает, может быть, не подумав, невзначай, сгоряча – не важно, то на местах, внизу, это сделанное будет разрастаться по алгоритму снежной лавины. Сокращать, так сокращать. Ломать – не строить. Голова не болит. Будем сокращать. Причем всеми известными и неизвестными мировой науке и практике способами и методами. Есть цель, найдем и средства ее достижения.

Искали везде. И находили. Даром, что ли, привычка такая выработалась у всего народа с древних пор.

В конторе тоже сокращали. Центры, отделы, группы и людей: по возрасту и не по возрасту – по самым разным причинам. Люди уходили на пенсию, на биржу, на дачу, к друзьям. Контора была богатая, с традициями, с огромным капиталом и таким же огромным запасом доверия к самой конторе и к ее сотрудникам, многие из которых были прекрасными профессионалами. Не могла такая контора сократиться совсем, то есть, исчезнуть. Это понимали все, к кому с опущенной головой приходил на поклон сокращенный: помогите! Ему помогали. Веря, надеясь, любя.

Три волны сокращений пережила Марина за шесть лет. Как уж ей это удалось – в жизни никто не узнает. Отдел рекламы сократили донельзя. В нем остались лишь самые нужные люди: начальник, заместитель начальника, бухгалтер, мальчик с почти художественным образованием и человек-компьютер. Марина на шестом году работы в конторе стала заместителем начальника отдела. И этому никто не удивился. В конце концов должность вполне соответствовала профессиональному уровню и наклонностям так и не научившейся ничего делать женщины, заметно изменившейся за эти годы постоянных сокращений и потерявшей то очарование, которое сводило с ума буквально всех сотрудников конторы – от слесарей до заместителя генерального директора, которому, если говорить откровенно, было при его загрузке не до отдельно взятых в его коллективе мальвин и прочих особей женского пола.

Теперь ее робкой назвать было никак нельзя. Оно и понятно. Трудно себе представить в роли заместителя начальника отдела рекламы девочку Мальвину, хотя, если вспомнить созданный известным классиком образ этой притягательной героини, то некоторые ее черты, например, вредность, умение настоять на своем, топнуть, когда надо, ножкой, строго повернуть белоснежную шею и требовательно поводить туда-сюда полными мягким руками, сделать строгими очаровательные глазки и вовремя поставить точку в разговоре с любым официальным лицом, – все это мальвинное у Марины не только осталось, но и было доведено ею до изыска, до блеска. Кроме того, она опять же с профессиональной точки зрения улучшила свою походку, чем не замедлило воспользоваться руководство конторы, приглашая ее иной раз на переговоры с самыми крутыми представителями самых известных иностранных фирм. Нет-нет, Марина в делах конторы по-прежнему была ни в зуб ногой. Но это от нее и не требовалось. От нее требовалась походка, сексуальная, окутанная вуалью скромности фигура, туповатый, как у всякой излишне красивой женщины, взгляд, сводящий с ума любителей слабого пола да и не только любителей, а самых простых трудяг, в том числе и бизнесменов.

Сидят, бывало, угрюмые мужчины в дымной переговорной, попивают с тоски боржоми самый что ни на есть настоящий, или кофе, или чай, мечтают поскорее выбраться из переговорного тупика на ресторанный шумный простор, но не знают, как это сделать, не идет дело, не помогают боржоми и другие напитки. Не могут усталые мужчины соединить по плавной касательной не стыкуемые требования той и другой стороны. И чем больше дыма, чем напряженнее гудит кондиционер, хоть и иностранный, но не способный развеять дымную скуку, тем меньше шансов найти выход. И в этот для всех печальный миг руководитель переговоров со стороны конторы набирает по мобильнику номер, устало что-то говорит в трубку, и через две-три минуты в комнату с папкой у груди, напряженно колыхающейся, взволнованной и полной, появляется Марина.

На хорошем английском она здоровается с присутствующими, проходит к руководителю, вручает ему папку. Пока он листает ее не спеша, Марина стоит, слегка наклонив к нему русоволосую головку, и ждет, а мужчины, даже привыкшие к этой сцене, молча смотрят на то пространство, которое еще колышется дымом, освеженным дорогими духами. Чудо, а не женщина! Какой лоск, какие линии, какая грация. Ничего балеринного, искусственного, пусть и гениального. Ни на одном конкурсе красоты, тоже деланном, искусственном и красоту делающем искусственной, будто для спиртования, на века, Марина не прошла бы ни один тур. Зарезали бы. Но сколько же в ней было жизни, и как умела она подавать себя, свое понимание жизни: даже дым в переговорной подрагивал от нервной перегрузки, слегка овевая ее тело.

– Нет, Марина! Мне нужна другая папка, – строго, впрочем, вполголоса, говорил руководитель переговоров, и довольная она шла, как по подиуму, к двери, аккуратно открывала ее, извинялась все на том же языке и исчезала на пять-шесть минут.

Известный в общем-то прием в переговорном деле. Используют его давно и во всем мире. Но безотказно он действует далеко не всегда. Сказка сказкой, а таких повзрослевших, в самой роскошной женской спелости мальвин не много рождается на земле.

Марина была в конторе женщиной авторитетной. А это тоже большое искусство, большой профессионализм, труд. Одно дело родиться мальвиной, а другое – использовать нужные черты этой героини в своей работе, причем не один-два раза в год, а постоянно, изо дня в день, при этом следует помнить, взрослея и, как говорят иной раз о мужчинах, матерея.

Вообще говоря, это чисто женское слово в какой-то момент истории человечества почему-то оторвалось от женщин. А зря. Потому что матереть могут только женщины или волчицы. Матерая волчица – неплохо сказано. Матерый волк – гораздо хуже. Матерая Марина – и точно, и кратко, хотя некоторые словоеды и здесь могут воспротивиться. В самом деле, Марина к тому времени, когда ее стали вызывать в переговорные, матерью была всего один раз, а значит, матерой ее назвать можно было лишь с большими оговорками. Да и самой Марине вряд ли это понравилось бы. Матерая мальвина с одним сынишкой – ну куда это годится?!

В девяносто пятом бывший майор Воронков зачастил к заматеревшей (хотя так и не родившей второго ребенка) Марине, а Ирина стала все чаще говорить ей о нем в телефонных разговорах и кухонных посиделках. Намек был ясен. Сергею нужна была работа. Марина занервничала, внешне ничем свою легкую тревогу не проявляя. Ни на работе, ни дома с сынишкой, ни дома с Сергеем.

Она знала, что время сокращений в сокращенной стране не прошло, что каждое ее неосторожное движение может закончиться разговором с заместителем генерального директора по кадрам. Претендентов на ее должность у родственников и хороших знакомых тех, кто всю жизнь отработал в конторе, было немало. Покидать такое место в расцвете женских творческих дарований она, мать девятилетнего сына, не могла по многим вполне понятным причинам.

Задача перед ней стояла сложнейшая.

Однажды субботним вечером Сергей явился к ней гордый, без тени тревоги на лице. А что ему тревожиться?! Он пишет книгу, много читает, собирает материал. До цели еще далеко. Но в общих чертах он уже представил себе все, над чем так упорно трудился.

Выпили джина с тоником. По жаре хорошо. Потянулся разговор. Если говорить откровенно, то Сергей ей нравился больше многих начальников отделов и других руководителей конторы. Что-то было в нем свое, пусть и не родное (это уж слишком), и не сильное (сила ее влекла, мужская сила, а уволенный Сергей силу стал терять), но свое. Он не был весь запрограммирован, закован цепями условностей. Он был более свободным, чем все остальные мужчины, которые появлялись на ее горизонте. Он был больше ребенок, чем взрослый. Этой детскостью, непосредственностью он напоминал ей собственного сына. А его-то она любила! Даже оказавшись на краю пропасти, Сергей вел себя не как взрослый человек. Он не смирился с судьбой, не притих, не пошел на поклон к брату, хотя тот сделал бы в этом случае для него все. И другие люди помогли бы ему, приди он к ним с повинной головой. Скажем, в армию его бы не вернули, это уж слишком для любой армии мира с хорошими традициями. Но работу нашли бы. Да, не так уж и глубоко знал Сергей английский язык, и французский, и немецкий. Но человек он был обучающийся, учиться не ленился, в школе лень свою оставив. Почему же, почему же он не поклонился, не покорился, не приклонился в тот отчаянный для него год?

– Они только этого и ждут, – говорил он с пафосом. – Нет уж. Мне с ними не по пути. Я лучше книгу напишу, чем буду участвовать в этом бардаке.

– Кстати, как у тебя книга? – спросила Марина, не зная, каким образом ей поскорее выпроводить своего дорогого гостя и поехать в Дорохово, на дачу, к сыну.

– Все хорошо, прекрасная маркиза, – сказал Сергей, и в голосе его она почувствовала и тайну, и сверхважность, и уверенность, и нежелание куда-либо торопиться. – Главное, не спешить. Это они – люди временные. Им надо спешить. Их скоро сметет жизнь с кресел и престолов. Поэтому они и торопятся. А мне-то куда спешить, а? Марина, скажи, куда нам с тобой торопиться?

А еще он мог улыбаться не то чтобы нагло, но близко к этому. И смотрел он, улыбаясь, как смотрят на женщин хамоватые мужики, не понимающие, что и у женщин есть тоже душа, которую раздевай, не раздевай – не увидишь, если ты хам.

Сергей улыбался. Он уже готов был сказать ей какую-нибудь солдатскую фразочку (и это у него получалось не хамовато, хотя и с некоторой наглостью, а может быть, прямотой), но в это время зазвонил телефон. Марина взяла трубку, скривила губы.

– Да, Таня. Еще не уехала. Пробки на дорогах. Попозже поеду. Так, сижу. Болтаю с одноклассником. Голова болит? Даже не знаю, что и присоветовать. Мне обыкновенный анальгин помогает. Уже не помогает?

– Пусть приходит сюда. Я ей любую боль сниму, – громко сказал Сергей, и Марина пошутила в трубку:

– Он говорит, приезжай сюда. Он любую боль снимает вмиг. Нет, не врач. Хуже. Гораздо хуже.

Шутка оказалась неудачной. Через полчаса в квартиру вошла начальник того самого отдела, в котором работала Ирина. А именно непосредственный ее начальник. Сергею Татьяна не понравилась. Старовата, знаете ли. Особенно на фоне Марины, и в этот неприятный для нее вечер (устроили в ее квартире частную клинику!) державшей себя исключительно точно.

Гостье на больную голову Сергей, однако, понравился. Он был галантен, смотрел на нее пристально, не стесняясь хозяйки.

– Татьяна Николаевна, – сказал он вдруг серьезно. – Я вас вылечу. Это очень просто. У вас просто сбилась фигура.

– Что? – в один голос воскликнули женщины, вытаращив на него глаза. Еще мгновение, и начальник рекламного отдела пулей выскочила бы из квартиры, но Сергей, важно восседавший на стуле с высокой спинкой, сказал торжественно:

– Этого вам не понять. Это долго объяснять. Если хотите, я вылечу вас за пять минут.

– Мне так надоела эта боль. Я устала. Сергей, сделайте милость, освободите меня от этого убийственного плена!

– Легко и непринужденно, – Сергей был строг и важен, как и любой доктор. – Садитесь сюда, в центр. Марина, оставь, пожалуйста, нас одних. Чтобы не фонило, понимаешь. У тебя фон сильный.

– Легко и непринужденно, – Марина подхватила со стола трубку радиотелефона и ушла в комнату.

Сергей поднялся со стула, приблизился к Татьяне Николаевне, посмотрел ей в глаза, отметил почему-то, что совсем она не старая, просто давно разведенная, поднял над ее головой руки полушаром и, бубня какие-то сложные для больной головы фразы явно из русского языка, явно не какие-то магические или языческие заклинания, но все равно неясные, стал водить ими вокруг ее головы, тихонько, мягко передвигаясь по окружности вокруг стула слева направо.

Пациентка и впрямь устала от боли, отчаялась. Да такой степени отчаялась, что, хватаясь за соломинку, позволила Сергею провести над собой этот смешной эксперимент.

Сергей очень старался. Все-таки первый пациент, не считая родной жены, которая уже несколько месяцев горя не знала. Чуть что, сразу: «Сереженька, полечи! Голова опять раскалывается!» А он: «Всегда готов, как Гагарин и Попов!» И через десять-пятнадцать минут никакой боли. Муж рядом. Все хорошо. Ничего не болит.

С Татьяной Николаевной, этаким перезрелым персиком, еще вкусным, сочным, но приторным, то есть на любителя, было сложнее. Не то чтобы болезнь она запустила, с женщинами это бывает, с этим бороться сложно, но можно. У Татьяны Николаевны было еще и другое – двадцать лет начальствующего стажа. Они огрубили ее душевную субстанцию. Такой сочный персик будто бы покрылся ореховой скорлупой, совсем не нужной симпатичному фрукту, красиво покрасневшему от давно забытого волнения. Да, взволновалась начальница, что-то екнуло внутри.

На кухне стало совсем тихо. За окном плавали августовские пушинки, разлетаясь с крупных местных тополей. Марина почти неслышно с кем-то говорила по телефону. Сергей упрямо нашептывал какие-то слова. Татьяна Николаевна забылась, сидела на стуле, смотрела в окно и ничего не видела. И не видя ничего, себя вспоминала, два забавных случая из своей жизни.

Однажды учитель рисования посадил ее вот так же на стул и сказал одноклассникам: «Рисуйте, ребята! Очень хорошая фигура, почти классическая!» Семиклассница Таня сорок пять минут сидела на стуле и не могла понять, похвалил он ее или нет. Почти классическая – это хорошо или не очень. А лет через пять, то ли на втором, то ли на третьем курсе училась она, на вечере выпускников к ней подошел бывший одноклассник и робко вручил конверт. Она удивилась, вскрыла конверт дома, посмотрела на старый рисунок и на свежую подпись, размашистую: «Люблю классику! А почти классику – еще больше!» Но она в это время уже любила своего будущего мужа.

Второй случай произошел в деревне летом, после окончания института и сразу после свадьбы. Бабушка у нее совсем оглохла. Ничего не слышала. Муж, окончивший в тот год ординатуру, извлек из бабушкиных ушей две древние пробки. Старушка была так рада, что тут же достала из сундука свои самые дорогие вещи: поднос, половник, женскую сумочку из тонкой кольчужки, несколько ножей фирмы «Вырапаев», ложки, вилки, ложечки – килограммов на семь с половиной одного только серебра. «Это вам свадебный подарок. Все, что осталось. Не много осталось. Во время войны за папку твоего золотого слоника, вот такого, с твой кулак, хирургу отдала. Спас он его. Хороший был доктор! Жалко?! А что его жалеть-то, золото это треклятое. Зато ты на свет появилась. А за уши мои спасибо, я вам дом отпишу. Завтра в сельсовет пойдем».

Такой замечательный был врач, ее муж, такой замечательный! Но очень уж неугомонный. Зачем-то сорвался он в Афганистан, хотя большой нужды в нем там не было. Из Центральной Азии в Москву прибыл вместо мужа цинковый гроб. Случилось это за семнадцать месяцев до вывода советских войск из Афганистана. До сорокалетия муж не дожил почти столько же. Дом в Рязанской области, неподалеку от есенинских далей она сохранила. И не жалеет об этом. Бабушкины дары лежат у нее в надежном месте. Не Бог весть какое богатство для женщины с окладом, на который она могла бы купить за три раза все эти серебрушки, но вещи дорогие для нее и для сына, окончившего в девяносто третьем ту же ординатуру.

Воспоминания пролетели мигом, но они отвлекли Татьяну Николаевну от головной боли, а врачеватель ее, ни о чем не догадываясь, честно исполнял свой долг. И вдруг пациентка словно бы очнулась от дремы:

– Не болит! Прошла боль! Сергей, да вы просто какой-то экстрасенс! – воскликнула она, и на кухню тут же вошла Марина, спросила взволнованно:

– Что случилось?

– Представь, у меня не болит голова! Просто чудо какое-то. Кто меня только не лечил, чего я только не принимала. Ничего не помогало, пятнадцать-семнадцать часов жуткой боли. Вы замечательный доктор.

– Как это тебе удалось, Сергей?

– Долго объяснять. В книге я пишу об этом подробно и доходчиво.

Он не сказал больше об этом ни слова, хотя женщинам очень хотелось узнать побольше о таинственной книге, о секретах врачевания. Нет, нельзя. Еще самому не все ясно. Нужно поработать. Дело важное.

Сергей посмотрел на часы. «Мне пора», – сказал печально, потому что точно знал, что сегодня ему здесь не светит, а Татьяна Николаевна спросила его вежливо:

– Вас подбросить? Где вы живете? О, да нам по пути!
Проводив гостей, Марина облегченно вздохнула: «Как все хорошо устроилось. Какая хорошая голова у моего начальника! Теперь я могу спокойно ехать в Дорохово».
Прошло несколько месяцев. Татьяна Николаевна сослужила своему лекарю неплохую службу. Конечно же, в тот вечер они были у нее дома, в почти новой квартире неподалеку от Тимирязевки. Зеленый район. Трехкомнатное гнездышко, приятный разговор, внимательная хозяйка, необычный, непьющий гость. Всего на пять лет моложе хозяйки. Вот жизнь! Какие подарки дарит она порою людям. Уходить из этого гнездышка не хотелось. Сергей позвонил домой, сказал, что встретил друзей, что немного задержится, важный разговор.

Беседа за чаем действительно вскоре обрела нужную и важную для Сергея направленность, хотя он и не сразу понял идею опытного начальника отдела богатой конторы.

Оказывается, уже с мая руководство стало проявлять недовольство охраной объекта. Конечно, ее будут менять. Свято место пусто не бывает. О таких объектах мечтают многие ЧОПы. Здесь главное вовремя заинтересовать одного из заместителей генерального директора. От него многое зависит.

– Но мне-то это зачем? – Сергей поначалу даже обижался, но Татьяна (они, естественно, перешли на «ты») мягко вела его по нужному маршруту.

Главное зацепиться. Охранники получают приличную зарплату. А тот, кто найдет для ЧОПа хороший объект, получает хороший гонорар. Пять процентов от годовой выплаты объекта ЧОПу. Это действительно приличная сумма. Деньги помогут тебе писать книгу. А я помогу тебе в некоторых организационных вопросах. Подумай до понедельника. Нет, лучше завтра вечером позвони. Естественно, о нашем союзе никто знать не должен. Даже Марина.

На том они и расстались.

Татьяна Николаевна давно так хорошо себя не чувствовала, хотя утром ее тревожили легкие сомнения: а стоило ли вскрывать некоторые детали жизни конторы? Этот вопрос остался без ответа. На другой вопрос Сергей ответил в полдень. «Можно мне приехать? Хочется продолжить вчерашний разговор». Именно продолжить хотелось ему разговор, но не завершить.

Они не разочаровали друг друга. Через неделю Сергей имел недолгую беседу с заместителем генерального директора по экономической безопасности. Тот принял брата известного в военных кругах генерала хорошо, хотя и дал ему понять, что сам-то он всего-навсего бывший майор, а объект важный, отдать охрану такого объекта всего-навсего майору руководство конторы не согласится. Но если найдешь хорошую группу офицеров, то и у тебя здесь дело пойдет. И словно бы невзначай он произнес фамилию Чагова. Да, знаю, ответил Воронков, едва сдержав себя от едкой характеристики этого полковника. А заместитель ему, вот и хорошо, говорит, свяжись с ним. У вас дело пойдет.

С Чаговым Воронков до этого сталкивался несколько раз по служебным делам. Служака. Солдафон. Так думал майор о полковнике. Он не знал Чагова. То был человек крупных дел. В армии ему не удалось раскрутиться. Но энергии у него было через край, и он знал, что жизнь только начинается. Настоящая жизнь, бурная. Связавшись с Чаговым – а куда же теперь Сергею деться?! – он не изменил своего мнения о нем, но был приятно удивлен неожиданно вежливым тоном. Они встретились в старой кафеюшке у Яузских ворот, обговорили детали дела. У меня есть выходы на хороший объект для ЧОПа, могу помочь. Если у вас есть люди и если вы гарантируете мне выполнение обычных в подобных условиях обязательств. А почему же не гарантировать! Тем более на слово. Пять процентов за посреднические услуги – святое дело. А если хочешь сам пойти на объект, то пока поставлю тебя начальником смены. Сам я там работать буду недолго. Заменишь меня через год. А то и раньше.
На том и порешили. Сергей посчитал сумму за посреднические услуги – новая «девятка», совсем неплохо. И Чагов оказался не таким уж занудой. Деловой мужик.
Но уже после встречи группы офицеров на квартире начальника охраны объекта полковник построил всех по ранжиру. Воронкову, майору, досталась должность всего лишь инспектора охраны, и настроение у него ухудшилось. Но отступать было поздно. Он хотел дождаться гонорара за посреднические услуги, чтобы затем гордо хлопнуть дверью. Нужен мне объект, как собаке пятая нога. Смотровую площадку нашел.

Дальше – хуже. На объект он все-таки вышел. Первые две-три недели обвыкался, как и все. Не с чем было дверью хлопать. Деньги кончились, зарплату он ждал, дождался. Спросил у Чагова о посреднических, тот замялся, обещал выяснить, почему задерживают. Сергей нажал, чуть не взорвался. Чагов через день, буквально за несколько часов до Нового года, позвонил ему домой. Договорились о встрече. Сумма оказалась вдвое меньше той, о которой мечтал Сергей. А что ты хочешь! Нужно делиться. Да не со мной. Кроме меня люди есть, тоже, между прочим, посредники в нашем деле. И весь сказ Чагова. Давай выпьем. Угощаю. Здесь неплохой ресторанчик есть. Не хочешь – тебе видней. С наступающим тебя, будь здоров!

Нельзя сказать, что это удар ниже пояса, но Сергей, небрежно сбросив доллары в дипломат, был так удручен, что пролетел одну остановку на метро, зачем-то вышел на станции «Аэропорт», поплелся к стадиону «Динамо», угрюмо бурча под нос злобные слова. На этот раз к нему никто не прицепился. Ну идет человек обиженный куда-то, ругается о чем-то своем, портфель несет дешевый домой. Может быть, с подарком, а то и так, пустой. Обыкновенный человек, небогатый. Зачем к нему приставать, какой с него прок, какой с него навар?

Жена пыталась поднять настроение, искренно порадовалась деньгам, успокаивала мужа. Охрана – это же временно.

– Осмотришься, найдешь себе хорошее место. Я уже всех поздравила. Виктора, правда, не было дома, но…

– Зря ты им звонила, – он ей в ответ, суровый. – Нечего унижаться. Как-нибудь сам. Ты всегда первая поздравляешь их. Могли бы хоть раз…

Угрюмым он был в тот праздничный вечер. Новый год встретил, глоток шампанского выпил, сказал, качнув головой: «Офицеры тоже мне!» – и ушел спать, оставив жену и дочерей одних за столом. Ему завтра на смену.

Тягостные месяцы потянулись в жизни Сергея Воронкова. В контору он ходил, как на каторгу. Людей запомнил быстро, номера машин – тоже. Казалось, все хорошо. Десять суток в конторе, двадцать дома или в библиотеке. Читай, думай, пиши. А не пишется, позвони Татьяне. Что тут плохого? Зачем обращать внимание на куклу Марину, строго не замечавшую его в конторе, отдалившуюся, по телефону его об этом предупредившую? Он и раньше мог бы догадаться, что она за фрукт. Подумаешь! Мало он таких пустышек распомаженных видел! Да сколько угодно, еще со школы. Зачем вообще обращать внимание на местный персонал? Сотрудники конторы для него должны быть манекенами. Прошел, пропуск предъявил, колбу с ключами и печатью получил, иди работай, охране не мешай. Зачем переживать, думать о том, как на тебя эта дура посмотрела или та. Ты для них – негр. Даже хуже – охранник. Почти раб. Холоп. С двумя высшими образованиями и тремя иностранными языками. А они для тебя – точно такие же холопы, батраки. Высокооплачиваемые, правда. Зачем страдать из-за этого? Деньги идут исправно. Ночью можно поспать, в выходные дни в конторе тишина, отдыхай, читай, думай, пиши. Нет!

Эти десять суток в охране морально так изматывали Воронкова, что думать ему ни о чем не хотелось. Скорее бы зарплата, чтобы громко хлопнуть дверью. Зарплата приходила регулярно, но так же регулярно, только чаще ощущалась нехватка денег. И дверь отдалялась, миражировала, и он первый из «девятки» офицеров, охранявших важный объект, понял, что надо бежать отсюда, сломя голову да поскорее.

Но бежать было некуда. Перед ним лежала пустыня с громким именем Москва. Родной город, одной родни, только взрослых, рота наберется. Друзей намного меньше, потому что друзей он заводить не мог со школьного детства. Слишком он любил свободу, чтобы обременять себя излишними обязательствами, обязанностями. Ни к чему все это, пустое.

Также любили свободу Ирина и ее подружка Марина. Им обеим, особенно Марине, несказанно повезло с Татьяной Николаевной. Она сделала то, что в августе 1995 года стало тяготить подружек. Марина, узнав, что Сергей согласился работать охранником в конторе, сначала испугалась, но первая встреча с Воронковым, стоявшим на посту в холле за стойкой, успокоила ее: охранник вежливо поздоровался с ней, спросил номер комнаты, попросил расписаться, выдал колбу, и ни взглядом, ни единым движением не дал понять кому-либо, что они знакомы. На его месте, конечно, так поступил бы каждый нормальный, уважающий себя бывший майор. И, пожалуй, любая нормальная, оказавшаяся в ее положении матереющая мальвина, повела бы себя так же, как Марина. Она осталась самой собой. Охранников (и бывших, и из группы Чагова) она вообще за людей не считала.

А значит, и за мужчин тоже. И правильно делала. Потому что это не люди, а значит и не мужчины, это охранники, бывшие люди. Все у них в прошлом. Никакой жизненной силы, энергии, перспективы. Хуже манекенов. Тех хоть иной раз переодевают, меняют им улыбки, прически. Хоть какое-то разнообразие. У этих, охранников, даже такой перспективы нет. Мертвые люди, решающие дешевые кроссворды и улыбающиеся как-то виновато, если не сказать совсем обидное – просяще. Простите нас, пожалуйста, что мы здесь стоим, еще не мертвые, но уже и не живые, покажите, пожалуйста, ваш пропуск. Не обижайте нас, мы хорошие.

Марина не просто пренебрежительно и свысока относилась к охранникам и прочим слесарям, электрикам, уборщицам, буфетчицам конторы, она их не любила. За то, что они есть. За то, что они мозолили ей, ничего не умеющей делать, но стоящей на социальной лестницей (это хорошо чувствовалось по зарплате) на три-четыре ступени выше них. Но после того, как на объекте появился Воронков, она их возненавидела, тщательно и мастерски скрывая это свое нехорошее чувство, огнем вдруг полыхнувшее в ее груди, привлекательной, привлекающей всех без разбора мужиков своими шаровидными линиями. Также она ненавидела в школе физкультурника, который, несмотря на женские трудности, справки, записки, заставлял всех девчонок, в том числе и ее, приходить в спортзал в спортивной форме, повторяя на каждом уроке: «Если у вас плохое самочувствие, поболейте за своих кавалеров или поиграйте на матах в шашки. Спортивная, между прочим, игра!» Ну не дурак ли?! Ну разве можно такого идиота со свистком на груди не ненавидеть?! И этих, в черт знает каких робах откормленных боровов с грустными просящими глазами, принимать всерьез за людей, за мужчин, разве можно?!

Никто из охранников не замечал или не хотел замечать в ней этого злого, тупого, бабьего чувства, во всяком случае в беседах своих на посту они ее не трогали. Слишком далека она была от них – так поставила себя. Впрочем, многие сотрудницы старались не замечать охранников. Но они быстро привыкли к этому. Дело-то житейское. Другое дело Воронков.

К женщинам он относился прагматически. Жену любил, ценил, уважал как мать своих детей и как жену. Любая другая женщина – игрушка. Есть время и желание поиграть – поиграем, нет – реветь не стану. Еще чего. И раньше у него были левачки, не ангел он во плоти. Но… чтобы так вот пренебрежительно относиться к нему – такого с ним не бывало и быть не могло. И не мужское тут самолюбие повинно, нет. Марина своим поведением и отношением, тупой физиономией дала понять ему, кем он был и кем он стал, опустившись ниже самой предельной черты падения личности. Это обстоятельство угнетало его, доводило до отчаяния.

«Мы быдло», – сказал он как-то полковнику Бакулину, но тот понял его по-своему: «Майору, конечно, трудно на гражданке пробиваться, но так унижать себя, Сергей, не стоит. Не все еще потеряно». После этого он с Федором Ивановичем даже кроссворды не решал и старался не оставаться с ним в холле вдвоем. Дуб дубом. О чем с ним говорить? Он спит и видит, как в стране все вновь переворачивается с точностью наоборот. Чтобы опять проводить раз в неделю политинформацию, два раза в месяц политучебу и так далее, как говорится. О чем говорить с этим политработником?

Дни и месяцы потянулись тягучие, медленные. От скуки он стал чаще бывать в спортзале. Там когда-то встретился со своим будущим зятем, Валентином. Тоже дело важное. И, еще не зная, чем дело кончится, зауважал старичка.
Иной раз Воронков просиживал днями в библиотеке. К Ирине от «исторички» и от «иностранки» было недалеко, но к ней он заходить стал все реже. Марина отпала напрочь. Осталась Татьяна. Она была женщиной осторожной, хотя не это качество помогло ей стать непотопляемым начальником небольшого отдела, а нечто другое, о чем она никогда и ни с кем не говорила и о чем (правильнее сказать – о ком) знал один человек в конторе, а догадывались многие. Ну это их право догадываться. Пусть сравнивают ее девичью фамилию с фамилиями некоторых высокопоставленных государственных людей, если им больше делать нечего. Татьяна Николаевна к этому относилась равнодушно. Она отработала в конторе почти четверть века, дело свое знала, никому не мешала возвышаться, вела себя тихо и достойно. Она принадлежала к тем счастливым людям, которым удается не заводить себе ни врагов, ни обременительных хлопот. Неожиданно ворвались в ее жизнь головные боли. Уже после гибели мужа в Афганистане. И Сергей Воронков появился в ее жизни также неожиданно, когда она уже смирилась с тихой жизнью вдовы.
Назвать их взаимоотношения каким-нибудь грубым словом, скажем, лечащим флиртом, значило бы обидеть ее и его. Здесь нужно искать иные определения. Сергей, как уже было сказано ранее, начал тяготиться своим новым назначением с самого первого дня в охране. Вырваться из западни он не мог. Для этого нужно было изменить себя. Позвонить брату. Поздравить его с каким-нибудь праздником, с днем рождения жены, например, или с Днем защитника Отечества. Таких дней в году было много. Виктор любил Сергея, помочь ему он мог. Об этом говорили между собой и не раз жены братьев, и греха в этом не было никакого. В конце концов, Сергея Воронкова бывшим назвать было никак нельзя. Но звонить брату он не хотел. А если по случаю они и встречались за каким-нибудь застольем, то рядом не садились, старались не смотреть друг на друга. И Сергей ходил в контору, страдал там, возвращался домой, слонялся по квартире или спал, ходил в спортзал, в библиотеки (все реже почему-то) и ждал, ждал, когда все хорошо сложится, чтобы помчаться в район Тимирязевки.

Здесь он чувствовал себя хозяином положения. Он лечил Татьяне голову, а затем она долго слушала его за чаем или в постели, отдыхая, или опять за чаем слушала его внимательнее даже Марины, пока он не вставал со стула со словами: «Уже библиотека закрылась, мне пора домой». Они по-доброму прощались – и это все, что было хорошего в те годы в жизни инспектора охраны, бывшего майора Воронкова. И флиртом это, а тем более лечащим флиртом, назвать было никак нельзя. Зачем хороших людей бить недобрыми разными словами.

Девяносто шестой год прошел бесцветно. Президентские выборы он проигнорировал. Зато старшая дочь поступила в институт. Следующий год был еще бесцветней. Правда, старшая дочь вышла замуж, а младшая сама, даже без репетиторов, поступила на биофак. Эти приятные моменты для любого человека, а тем более для бывшего майора, были единственными украшениями того года.

Назначение Федора Бакулина начальником охраны объекта и нововведения, которыми тот огорошил всех, особенно старших по званию, вывели Воронкова из этакой ленивой душевной колеи. Он встрепенулся. Опять обошли! В девяносто пятом Чагов клялся-божился, что передаст ему объект. А теперь что? Сергея Прошина поставили начальником смены, затем начальником смены стал Николай Касьминов. Между прочим, оба – майоры. А Сергей Воронков, как говорится, остался с носом. Это его сильно задело.

Бакулин очень быстро понял, что остался в изоляции. Это его не напугало. Всю свою жизнь он отслужил на должности замполита: роты, батальона, полка. К изоляции привык. К брезгливому отношению сослуживцев привык. Этим его не напугаешь.

Сергей Воронков… впрочем, никакой схемы, никакого сценария он не разрабатывал. Все получилось само собой, как нельзя лучше. В июле 1998 года их покинул один офицер из «первого призыва». Бакулин в тот день дежурил за своего сына в смене с Воронковым, который напрямую ему сказал: «Федор, у меня тоже есть зять. Ему нужна работа года на два. Парень он сильный, черный пояс, документы он все собрал». – «Помог небось?» – спросил Бакулин, не желая конфликтовать с братом известного генерала.

Валентин, зять Воронкова, вышел на объект через три дня. И это было хорошим приобретением Воронкова. Августовский обвал 1998 года Сергей почти не заметил. На его семье дефолт никоим образом не отразился. И такое случалось в том обвальном году с русскими семьями, у которых не было ни тех, ни других денег и которым терять от дефолта было нечего – у них даже не было цепей. Только охрана.

Сергей Воронков даже посмеивался над знакомыми, потерявшими деньги на вкладах, оклады на работе, а то и работу на разных фирмах, в банках, в агентствах. «Ишь, губы раскатали! – ухмылялся он. – Сидит какая-то свистушка после ликбеза за компьютером, раскладывает от нечего делать пасьянс, ходит с бумажками по кабинетам и получает за это в несколько раз больше командира полка!» Весь сентябрь хорохорился Сергей, непонятно чему радуясь. А потом была зарплата, первая после-дефолтная, и он надолго помрачнел, хотя не в деньгах видел свое счастье и не деньги явились основной причиной душевного смога, душевной растерянности, не отпускавшей теперь «врачевателя», бывшего майора, действующего охранника.

Осень, ветреные дожди вперемежку с солнцем и вдруг нагрянувшие внезапно ранние холода, иссушившие асфальт, и пыль, беспризорно ютившаяся в каждом укромном уголке, жавшаяся у бордюров тротуаров, а за холодами уже в начале октября посыпал снег, мелкий, тщедушный, ластившийся к пыльным наносам у бордюров, покрывавший осеннюю пыль. А потом и вторая зарплата пришла, и все охранники поняли, что это надолго: и ранний холод, и низкая зарплата, и все, что связано с этими явлениями русской жизни у русских людей, неподготовленных по укоренившейся привычке к подобного рода грустным метаморфозам.

Почти все охранники сносили беду молча. Хотя каждому хотелось срочно что-то предпринять, изменить, перестроить, наладить, но как это сделать, никто не знал. Кроме Сергея Воронкова.

Получив в октябре вторую низкую зарплату, он спросил у Бакулина строго, вызывающе:

– Где остальные деньги?

– Это вся наша зарплата, Сергей, – спокойно ответил Бакулин. – Не хочешь, увольняйся. Но бузить здесь нечего. Я тебе ничем помочь не могу.

– Я в твоей помощи не нуждаюсь. Контора перечисляет в ЧОП ту же самую сумму в долларах. Как и обычно. Почему же охранникам, которые работают на этой фирме, платят в долларах в три раза меньше? Почему мы ходим в такой холод в старых заношенных куртяшках?

– Это замечание по делу. Я прорабатываю вопрос экипировки личного состава вверенного мне объекта.

– А когда остальные деньги мы получим?

– Я же тебе сказал. Между прочим, Сергей, твой зять пока еще стажер. Ты помни об этом. И не заводись. И людей не заводи, не настраивай против меня. Я двадцать семь лет служил и таких, как ты, видел немало. Успокойся, мой тебе совет.

«Нужен ты мне, как собаке второй хвост!» – подумал Сергей, а вслух сказал:

– Я тоже видел много таких, как ты.

Они стояли за стойкой. Два совершенно не похожих друг на друга бывших офицера. Пятидесятилетний полковник и сорокатрехлетний майор. Темноволосый, худой Воронков с глубоко посаженными глазами, на вид слегка напуганными чем-то, но не потерявшими упрямства и гордости. И светловолосый, широколобый Бакулин, ответственно шелестевший журналами. Его курносое лицо и поблекшие голубые глаза легко могли ввести в заблуждение несведущего человека: уставший простачок сельского пошиба с сильной ладонью, крепкой шеей и сам весь по-сельски крепкий и по селу скучающий, и место его там, у сохи, а не здесь, в Москве, на должности пусть и не бог весть какой. Но все-таки имеет в подчинении одного подполковника, пять майоров, аспиранта и собственного сына впридачу, и… нет, все не так. Присмотревшись повнимательнее к Бакулину, любой неглупый человек понял бы, как приятно этому бывшему полковнику листать журналы приема-сдачи дежурства, наличия автомашин на стоянках и в гараже конторы, текущих дел, а также заявки (правильно ли они оформлены), другую документацию. Какую радость душе и сердцу доставляет эта ответственная работа, которую по доброй воле он сам не оставит и никому ее не отдаст без боя, разве что с повышением. Во всей фигуре Федора Бакулина, быть может, и неказистой, с точки зрения помешанных на зарубежных киногероях русских дам, было то, что напрочь отсутствовало в облике Воронкова – воля, уверенность в правильности избранного пути, неуемное желание идти и идти по этому пути, не сгибаясь, не психуя по мелочам, не растрачивая энергию на таких, как стоявший рядом подчиненный, деланный мальчик с лохматой лапой, сюсюня, которого возили до сорока лет в блатной колясочке судьбы разные родственники. «Не отдам, не уступлю», – мог бы прочитать внимательный человек во взгляде Бакулина, углубленного в свою важную (только для него одного важную) работу.

Разговор прервался, Сергей выбежал во двор, открыл ворота, в которые медленно протиснулся широкий фордан главбуха, женщины высокой на высоких каблуках с черной сумочкой, прижатой к груди, и с гордой походкой, чем-то отдаленно напоминающей ход осетров в большом аквариуме какого-нибудь супермаркета, расположенного не так далеко от центра столицы.

– Здрасьте! – улыбнулась она не артистично, скупо, почти лениво, но лучше бы она по-рыбьи промолчала – кому какой прок с такой улыбки? И потом, зачем вообще главбуху улыбаться, совсем это не по ее должности, и курса такого, обучающего главбухов улыбаться с разными людьми по-разному, ни в одном бухинституте нет. Не продавщица какая-нибудь за витриной, в самом деле.

– Ваши ключи уже взяли! – с готовой на все случаи жизни дежурной улыбкой Бакулин проводил ее странно меняющимся по мере продвижения слева направо взглядом. Сначала глаза Федора Ивановича, мужика еще хоть куда, были предупредительно вежливы, затем, когда она еще могла бросить косой взгляд на него, они осторожно, чисто по-кошачьи, дотрагивались до ее гибкой фигуры, а уж когда она нажала кнопку лифта, казалось, готовы были проглотить всю главбухшу разом вместе с ее драгоценными серьгами, кольцами, перстнями и сумочкой или уж хотя бы бросить все это богатство на богатую, лучше всего ее же, главбуха, кровать… ну и так далее, как говорится.

В своем желании, однако, начальник охраны далеко не уходил от главных своих обязанностей. Он мог быть очень чутким человеком. Служба требовала этого. Еще лифт для главбуха не спустился на первый этаж, еще можно было глотать ее глазами и глотать, и слюнки глотать свои, вздыхая, а уж чуткий Федор Иванович услышал мягкие шаги Сергея по ковровой дорожке и шумно шелестнул очередной страницей. Главбух главбухом, а дело есть дело.

– Воронков, это твое художество? – спросил он по-военному строго, громко и деловито в тот самый миг, когда двери лифта приветливо для главбуха распахнулись.

– У меня что, уже и имени нет? – Сергей удивленно пожал плечами и с громким щелканьем стал разминать кисти рук.

– Не знаю, что у тебя есть, а чего нет, – уже не так громко признался Бакулин и, не теряя в строгости, показал рукой на страницу журнала для текущих дел. – Это твои каракули?

На правой странице одного из разворотов был по-детски нарисован головастый человек, опутанный множеством овальных линий, а рядом с ним пестрели совсем уж непонятные для замполита крючки, знаки, буквы, цифры. Что-то далекое, давно забытое могли напомнить они Бакулину. Но не напомнили. Сельскую школу он давно не вспоминал, будто бы обиделся на нее за что-то.

Ты чего тут кабалистику разводишь?

– С чего ты взял? – Воронков был уязвлен.

– Это что за каракули? Китайская грамота какая-то.

«Ответил бы я тебе, если бы ты хоть чуть-чуть разбирался в этих вопросах», – было написано в глазах Сергея. Он смотрел на Федора Ивановича с нескрываемым превосходством, даже с презрением. Но и таких повидал на своем веку Бакулин.

– Ты, вот что. Ты прекрати журналы портить. А если проверяющие придут? Разве так можно службу нести?

– У нас важный объект! Нам держаться за него надо! – весь искривлялся «великий врачеватель» и вдруг налетел на своего непосредственного начальника. – Чего ты икру мечешь? Выслужиться в очередной раз хочешь? – Министром охраны стать хочешь? Не генери, остынь. Это же рабочий журнал. Его ни одна собака, даже дворняжка, проверять не будет. Иди отдыхай, твоя очередь.

В холл вошел Валентин, спросил, позевывая:

– Сергей Васильевич, я на ворота пойду?

– Так. Хорошо. Будем работать, – Бакулин спорой походкой отправился в комнату отдыха.

– Чего это он? – спросил Валентин.
– Да так. Делать ему нечего. – Сергей не стал распространяться. – Иди на улицу, если хочешь.
Утром Бакулин в очередной раз всех удивил. Он показал Прошину, Касьминову, Шипилову (заступающей смене) и Воронкову новый журнал «Сообщений, приказов и распоряжений начальника охраны объекта» и сказал:

– Приказываю всем заступающим на смену читать этот журнал и расписываться в графе «Ознакомлен». Всем ясно? Вопросы есть?

– И что же ты накалякал? – Сергей открыл журнал на первой странице и вслух прочитал: «Первое. Считаю недопустимым портить всякими художествами журналы. Ответственные – старшие смен. Ознакомлен. Подпись. Второе. В последние месяцы оставляет желать лучшего внешний вид охранников. Приказываю всем коротко постричься. Ознакомлен. Подпись. Третье. Приказываю прекратить решать кроссворды на посту, так как это отвлекает и расхолаживает. Ознакомлен. Подпись. Четвертое. Считаю недопустимыми и вредными всевозможные неслужебные разговоры личного составы охраны с сотрудниками. Ознакомлен. Подпись».

Бывшие офицеры переглянулись. Еще один журнал, еще несколько подписей в месяц. Каждая подпись – ближе к смерти. Каждый приказ – ближе к дембелю. А если ни туда и ни сюда не тянет, тогда как? Все одно – приказ, ознакомлен, подпись.

– Я пошел переодеваться, – сказал Прошин.

У него была хорошая внутренняя защита. И собранность. И еще кое-что, придававшее ему уверенность. Бакулин оценил этот шаг Прошина. Михаил Шипилов, майор-связист, тоже, естественно, бывший, человек исполнительный и робкий, почти как молодой солдатик, и весь он громоздкий, тихий голосом, добрый глазами, с преданной улыбкой скорее походил на молодого воина, вчера принявшего присягу, чем на бывшего майора с двадцатилетним сроком службы за плечами, спросил Касьминова, недавно ставшего начальником смены: – Я на ворота? – и, получив утвердительный ответ кивком головы, вдруг нахмурился и неуклюже как-то обратился к Бакулину: – Или сначала расписаться?

– Сначала нужно принять по всей форме дежурство, – Федор Иванович торжествовал.
– Хорошо. Ознакомлен. Подпись. Ну, я пошел. – Шипилов одел куртку и вышел к воротам конторы.
Первый раунд долгой, продолжавшейся почти год схватки Бакулин выиграл у Воронкова с подавляющим преимуществом. Но нокаута не было. Сергей выстоял, затих, пораженный поведением своих коллег, и постригся покороче. Впрочем, он и в юности, еще до Высшей школы КГБ, не любил длинные прически.

Следующий раунд был за Воронковым. Через несколько недель после описанного события Бакулин подписал в штабе ЧОПа приказ о назначении Воронкова начальником смены. Теперь у него на объекте было пятеро начальников смен и четыре инспектора охраны, включая его сына, за которого дежурил он сам прилежно и регулярно, надеясь летом пристроить к дачной избе сруб хотя бы в двенадцать-пятнадцать, а то и в восемнадцать-двадцать квадратных метров. А что? Сын у него нежадный. Уже двух внучек ему подарил, не остановлюсь, говорит, пока двух парней жена не родит. Жена у сына ладная, домовитая. Пусть рожает. Вытянем. А чтобы не мешаться друг другу в дачной избе шесть на шесть, нужно пристроить к ней сруб, обустроить пристройку, и пусть хоть отдыхают, а хоть и живут. Коммуникации подведены, тепло, газ, канализация, дорога неплохая, да и пешком от станции недалеко. Двадцать минут от Кольцевой. Лес, озеро не загаженное. Что еще надо?

Восемь соток мало? Вполне хватит, если с умом подойти. Для картошки Бакулин на всякий случай участок прихватил рядом с дачами на бывшем колхозном поле. А работы он с детства не боялся. Украина. Сумская область. Глубинка. Деревня на стыке трех районов. Дыра дырой. Там золотой закон (не поработаешь – не полопаешь) действовал во все века, при всех правителях. В ФЗУ Бакулин вырвался после седьмого класса, а оттуда в армию. А из армии – в военное училище. Всю жизнь на границе. Да в Афгане. Несколько лет в Москве. Конечно, булыжники он на погранзаставах не таскал, лично ничего никогда не строил, не сажал ничего (и между прочим, никого), не сеял. Но службу знал и деревенскую работу, хоть и забыл, но уважал и не разлюбил. И тянулся к ней иногда. А сейчас, если бы как раньше, сто сорок пенсия да разные льготы, неужто он в охрану бы подался? Да на кой ляд ему это сдалось? Или мало он за двадцать семь лет службы с людьми насобачился? Или в армию он попал по призванию, по зову сердца или по желанию родителей-генералов? Да не было у него в роду никого выше командира партизанского отряда и то небольшого, и тот – дед по отцовской линии – умер в год рождения Бакулина Федора, в сорок шестом. Нет, в армию он пошел хоть и по доброй воле да по нужде. Украина-то большая. Когда в кино, сначала в деревенском клубе, в пятистенке еще бывалой, а потом в областном центре, перед фильмом в «Новостях дня» после бравурной музыки показывали украинские сюжеты, он диву давался: вон оно как живут на Украйне милой люди-то! Все у них есть. Радиоприемники, проигрыватели, поля покатые, тракторы, комбайны и прочее, а потом и телевизоры появились… Нет, зря говорить не надо. Была и такая Украина во все времена.

Но в родной деревне Бакулина и в окрест верст на тридцать другая Украина была. Родная, вросшая крепко в землю, с красивыми певучими людьми, но бедная! И немало таких деревень и целых районов было во все времена на Украине, будто бы те красивейшие места действительно у края богатых земель были Богом размещены, Богом же забыты, как забывают иной раз люди о том, что у них там в старых сараях, на чердаках, в чемоданах, покоящихся в антресолях городских квартир.

И тянулись из таких деревень и районов люди во все времена в другие края – российские за длинным рублем, за богатым житьем. Они крепко надеялись, что за пять, от силы десять лет на чужбине (пусть и российской, но ведь чужбине) накопят они денег тьму и вернутся на свою родину поднимать свою родную сторонку да прихорашивать, да обогащать. Куда там!

В шестьдесят первом году повезло старшей сестре Федора Бакулина Зое. Вышла она замуж на целине, уже исчерпавшей все свои возможности, за капитана-москвича Николая Иванова, попавшего под хрущевское сокращение, поселилась в столице, родила двух сыновей. Ох, и радости было в глухой сумской деревушке! Федор сразу после семилетки летом в гости к ней приехал, парубок. Она еще беременной вторым сыном была. Жили они за Курским вокзалом в деревянном двухэтажном доме в коммунальной квартире, в комнате окнами во двор. Хорошая комната на втором этаже. И опять же теплый туалет прямо в доме, и обещали ванную комнату сварганить. Одна из соседок по квартире занимала смежную с кухней каморку, что-то типа чулана с прорубленным в сторону трамвайной линии оконцем. Старая старушенция, ругливая. Зачем, говорит, мне это окно. Шум от него только. Как будто с кухни женский шум не тревожил ее, нервную.

Капитан Иванов порядочный был человек. Он не одобрял тех, кто хотел поскорее ванной обзавестись общей. Иной раз даже ругался с людьми, когда они с отчаяния желали бабушке скорой смерти. Пусть живет, говорил он, зачем желать человеку того, чего себе никто желать не хочет. Он-то и надоумил Федора Бакулина. Не нужны, говорит, тебе никакие комсомольские стройки, наломаешься там, хорошо если женишься удачно. Лучше в армии оставайся. Почему сверхсрочником? Если будешь хорошо служить, начальству приглянешься, просись в военное училище. Анкетные данные у тебя, судя по всему, соответствуют. Подумай об этом. Время у тебя еще есть.

Федор думал об этом еще шесть лет. Три года в ФЗУ и три года в армии, на погранзаставе. И надумал. И потом всю жизнь вспоминал добрым словом своего сродственника, хотя служба ему медом никогда не казалась и легкой не была.

Проиграв второй раунд Сергею Воронкову, за которого в тот раз похлопотал сам Чагов, в девяносто восьмом уже закупивший небольшую итальянскую химчистку, пока одну. Об этом Бакулин узнал совершенно случайно от Сергея Прошина, чудом проговорившегося во второй день Нового года, когда они с ним вместе дежурили. Чудом, потому что никогда ни до, ни после этого Прошин ни в каких разговорах не упоминал всуе и не всуе фамилию Чагова.

Проиграл, так проиграл. Может быть, руководство и право. Им наверху видней. У них, помимо всего прочего, есть и свои интересы. Бакулин хорошо держал удар. С достоинством и честью. Но расхолаживаться он не думал.

Да, все в жизни он делал верно. Добился многого. Но оседать в доме с внучками ему было еще рановато. Нужно прикопить деньжат. А то и начать свое дело. Чем он хуже Чагова? Тем, что у того в Москве людей своих много? Но люди – не звезды на небе. Их можно и найти, да и не такой уж «сирота» Бакулин, были у него кое-какие связи в Москве. С Афгана остались. Постоянно звонят. Интересуются. А вот у них-то связи есть. Нужно использовать их.

Эти планы не отвлекали Бакулина от конкретики жизни. Он продолжал наводить порядок на вверенном ему объекте, мечтая сделать свое подразделение лучшим в ЧОПе, в системе ЧОПов района, потом столицы, а потом и всех ЧОПов страны, еще очень огромной. Чтобы застолбиться здесь надолго.

Новую форму он пробил в середине января. Охранники в новых куртках, удлиненных, почти полупальто, с толстым искусственным мехом выходили на ворота и добрым словом вспоминали Бакулина. Было за что. Он в неделю по два-три раза ездил в штаб ЧОПа, уговаривал, просил, требовал, грозился разрешить охранникам одеваться в любые одежды, хоть в тулупы. Зима же холодная, а людям-то всем за сорок, говорил он с чувством, и это чувство было неложным, его самого спина замучила – то ли радикулит, то ли еще что. Нет-нет да так прихватит, никакие разогревалки не помогают.
Добил он начальника ЧОПа, выдал тот денег на девять курток, и рады были люди такому потеплению, и затеплились лица охранников: может быть, скоро и прибавят им к окладу, раз уж раскошелились на девять зимних курток да на девять беретов со значками.
Но вдруг случилось в конторе ЧП невиданное – кража! Аккурат на 22 февраля, перед праздником. Гудели слегка сотрудники. Разъезжались по домам веселые. А наутро праздник. А через день вернулись сотрудники к своим важным делам, вошли серьезные в свои кабинеты и на тебе, горе охранникам! В одном кабинете пропал телефон с определителем. Хорошие стали делать телефоны, сначала за бугром, а потом и на Восточно-Европейской равнине и за Югорским камнем, тоже бугром приличным, если со стороны на него глянуть. Не нужно мучить, страдать, думать, брать ли трубку или не стоит. Зазвонил телефон, на табло номер звонящего проявился, а тебе уж решать, брать или не брать.

Если бы еще эти телефоны помогали воров находить – совсем бы хорошо стало. Особенно в таких фартовых конторах, где оклады сотрудников… ну уж вроде бы не должны провоцировать их воровать телефонные аппараты.

Началось разбирательство, кулуарное, естественно, потому что выносить такой стыд в коридоры конторы никто не хотел. Сотрудники в один голос: наши не могли. И уборщицы. Они, кстати, тоже наши. По 15–20 лет здесь отработали, ни одного случая не было. Ищите. Вы же здесь оставались, вы охранники. Ну что ты скажешь?

Пишите объяснительные записки. Не будем. Мы в конце концов офицеры (не забыли – и то хорошо) и брать ничего не брали. Нужны нам ваши определители.

Сергею Воронкову крупно повезло. Он заступил на смену в тот день, когда обнаружилась пропажа. А значит, его смена никаким боком к этому делу. На беду Бакулину – он дежурил в тот злосчастный день, 22 февраля. Сначала начальник охраны объекта не обратил на эту деталь никакого внимания. И никто не обратил. Но слово было брошено – пишите объяснительные, Сергей его поймал и в присутствии своих, охранников, и чужих, сотрудников конторы, громко спросил Бакулина:

– А ты сам-то написал объяснительную?

– Кому? – опешил Федор Иванович.

– Нам, прежде всего. И начальнику смены, в которой ты дежурил вместо своего сынишки. Так, мол, и так. Я отец капитана, сам полковник, прошляпил, будучи на дежурстве, не заметил, проверяя журналы, расслабившись, как из помещения конторы вынесли дорогой, стоимостью целых десять бутылок водки, старый телефон. Обязуюсь водку купить и дело на своих охранников не заводить. Подпись. Ознакомлен.

Воронков, вредно улыбаясь, мял, звонко хрустя суставами, пальцы рук. Ему, видимо, казалось, что все, кто слышал его, должны смеяться до упаду, требовать от Бакулина: «Пиши объяснительную, командир!» Но никто не смеялся. И вряд ли судьи (имелись бы здесь таковые) признали бы за ним победу в этом раунде.

– Ты на что намекаешь?

– Мы, между прочим, офицеры. И такой дрянью заниматься не будем. И всякие объяснительные писульки нам писать нечего. А если уж ты стал тут по случаю командиром, так будь добр, защищай нас от всяких олухов, а не подставляй по любому поводу.

Эту схватку Воронков не выиграл. Хотя и Бакулин тоже. И ничьей здесь не было. Похоже, что здесь оба они проиграли.

Дело с телефоном заглохло. О нем не вспоминали до весны. В апреле Бакулин пробил еще одну форму – летнюю. И наконец-то охранникам прибавили к окладу процентов двадцать пять. А с мая начались отпуска, и график дежурств стал плотнее.

И к этому времени всем стало ясно, что Бакулин и Воронков в одной берлоге не уживутся. Сергей, по сути своей, не боец, хоть и бывший борец, незаметно упускал инициативу в затянувшейся схватке. Федор Иванович действовал будто бы по заранее составленному и утвержденному в верхах плану. Не каждый день, но регулярно он записывал в «Книгу сообщений и приказов» свои «мемуары», как назвал эту работу Сергей, и там фамилия Воронков встречалась очень часто. Причем никто, даже из самых придирчивых недругов бывшего полковника, не смог бы уличить его в предвзятом отношении к подчиненному. Он писал правду и только правду, и приказы его, хоть и были слишком уж солдафонскими, являлись своего рода логическим завершением «мемуаров».

В мае погода стояла сумрачная. Правда, в первые дни месяца распогодилось, но тут же воздух охолодился, небо застыло, напряглось, будто прудовая вода за ночь до первого льда, развеселившиеся было птицы поутихли, почки сжались в крохотные комочки, а в местах, заботливо обогретых солнцем, сникли распустившиеся деревья, сжали в кулачки крохотные листы. Дальше – хуже, холоднее, пасмурнее, ветренее.

До одиннадцатого мая в конторе каникулы. Охранникам радость, меньше работы, не надо торчать постоянно у ворот или бегать к воротам, выпускать или впускать машины. А сотрудникам, дачному народу, такая погода ну просто не в жилу. Многие из сотрудников конторы картошку на своих дачных участках не сажали, вообще ничего не сажали, не приученные к этому благородному делу, для них совершенно бесполезному, потому что на рынках же все есть, зачем себе голову морочить да землю лишний раз тревожить. Пусть отдыхает. Этакие новые русские зеленые. Приехали они на ближние или дальние свои дачи, побродили по не тронутым бомжами лесам день, другой, третий, и надежно испортилось погода, а вместе с ним резко ухудшилось настроение. Хоть в Москву уезжай. В преферанс можно и на балконе поиграть, и такие же в городе газеты, и телевизионная накачка, и сухая пыль вперемежку с сиплыми осенними дождями. Воздух, конечно, на дальних и даже на ближних дачах куда свежее московского, но…

По настроению, то есть по погоде, действовал в те дни Федор Бакулин. Он вдруг вызвал весь личный состав в контору и провел собрание с таким блеском, на который способны только опытные замполиты. Охранники слушали страстное его выступление молча. Говорил он, как и писал в своих «мемуарах», правду и только правду. Дисциплину нужно поднимать на соответствующий уровень. Следить за внешним видом. Не приставать к сотрудникам. Уборщицы жалуются на неадекватное поведение Воронкова. Он заигрывает с ними, шутит, будто это пионерки со швабрами в руках, а не взрослые уборщицы солидной фирмы. Считаю недопустимым использование Воронковым сотрудников нашего предприятия в своих личных корыстных целях. Подобные сигналы имеются.

Лица охранников были сонными, как в давние времена на политинформациях.

– Устроил здесь врачебную практику. Лечит всем, понимаешь, головы.

Сергей напрягся. Неужели этот долдон пронюхал о Татьяне? Русская разведка всесильна, если захочет таковой быть. Это он знал наверняка. Но и он и, главное, чрезвычайно осторожная Татьяна Николаевна, тоже не лыком шиты.

– В конце концов, – продолжал напористо Бакулин, – использовать служебное положение да еще деньги брать с уборщиц недопустимо для совет… то есть российских офицеров.

– А ты не завидуй, можешь сам попробовать, советский офицер! – усмехнулся Воронков с облегчением. – Только не получится у тебя. Кишка тонка.

– Зачем мне заниматься не своим делом.

– А ты и сейчас не своим делом занимаешься.

По весне Воронков разошелся. Лучше бы молчал. Ну говорит человек говорливый, пусть говорит. Молчи в тряпочку. Больше пользы тебе и ему, говорливому. Так думали почти все старшие смен. Бакулин будто бы не слышал едкой реплики Сергея. Он продолжил свою сдержанную и утомительную речь.

– Нечего нас выставлять на посмешище. Нина со мной как-то разговорилась, слушать же стыдно. Да, я служил в Советской армии. А потом в Российской. И горжусь этим. И мне стыдно, когда больная женщина говорит: «Что же он за врач такой. Деньги взял, а вылечить не вылечил. А еще офицер».

– Сама виновата, – буркнул, заметно краснея, начинающий врачеватель. – Слушать надо было, что ей говорят.

– Не надо здесь, на объекте, шарлатанством заниматься.

Сергей нахмурился, злея. Задели за живое. Начинающим врачевателем он себя назвать не мог. Горы прочитанных книг. Опыты с Татьяной Николаевной и собственной женой. К кому они обе только не обращались! Татьяна, женщина при деньгах, столько долларов угрохала на разных доморощенных Кашпировских и никакого толка. А он за десять-пятнадцать минут снимает ей головную боль. Будто и не было ее.

– Сам ты здесь шарлатанишь, если не сказать больше – шакалишь. Деньги сшибаешь за две должности, деловой.

– Я не позволю, чтобы во вверенном мне коллективе начальники смен занимались подобным.

– Да не просил я у нее денег. Сама дала.

Это уж так на Руси заведено. Всегда сами дают. Никто не просит. А потом сами же обижаются.

Бакулин брови нахмурил и подвел черту:

– Учитывая вышесказанное, а также небрежное отношение к служебным обязанностям, к ведению документации, я пришел к следующему решению.

– И к какому же? – спросил Сергей, но можно было и не задавать этот глупый вопрос, и так все было ясно.

– Первое. Я снимаю Сергея Воронкова с должности начальника смены. Второе. На эту должность назначаю Михаила Шипилова. Третье. Сергея Воронкова назначаю на должность инспектора охраны. С этими вопросами все. Переходим к следующему вопросу повестки дня нашего собрания.

– Ох, и соскучился ты по повесткам дня! – ухмыльнулся Воронков.
– Погоди ты! – осадил его Петр Польский. – Зачем в бутылку лезешь, честно говоря? Федор Иванович, уж больно ты крут. Михаил, конечно, достоин повышения по службе, но мы же все здесь начинали. Претензий к нам никаких. Нина… надо поговорить с ней. Может быть, она что-то напутала. Зачем воду мутить, в самом деле?
– Этот вопрос решен, Петр Иосифович. Я не потерплю на объекте халатности и распущенности, а тем более такого безобразного поведения. Итак, второй вопрос повестки дня – разное.

Разное – это для Бакулина десерт, для Воронкова – бездарная тягомотина, а для остальных – возможность выговориться.

Десерта, однако, не получилось. Охранники, старшие смен предъявили Бакулину много требований, основным из которых была зарплата. Справедливости ради, стоит отметить, что все без исключения коллеги Воронкова пытались подействовать на Бакулина и уговорить его изменить свое, слишком уж строгое наказание. Не получилось. Федор Иванович своих решений не менял.

Собрание продолжалось по-советски, более двух часов. Недовольные офицеры попрощались с Бакулиным и пошли пить пиво. А Федор Иванович позвонил жене, договорился с ней о встрече и твердой походкой направился к метро. Хотя, если говорить честно, ему тоже хотелось попить пивка.

Ехал Бакулин с женой на сороковины. Бывший капитан Николай Иванов не дотянул двух лет до семидесяти, умер. Сердце подвело, хотя и жил он в последние четыре года во Владимирской глубинке в большой деревне в трех километрах от большака в отцовской избе. Отец-то у него покрепче был, а может быть, поохочее на жизнь. В девяносто первом на восемьдесят девятом году ушел, а уж чего он только не испытал. Правда, не испытал отец капитана раскулачивания, всевозможных репрессий, тюрем по разным мелким поводам, разводов, переездов – этих бичей двадцатого века для многих его ровесников, земляков, знакомых, друзей и некоторых родственников. Зато разруху и голод, две войны и три ранения, опять разруху и карточки, и труд, труд, труд – этого досталось ему с лихвой. Тем и живы были отец капитана и его семья: жена и три дочери и сын, которого сразу после войны взяла к себе в Москву на воспитание старшая сестра отца капитана – то есть родная тетка Николая, прочно осевшая в столице еще во времена испанских событий.

Работала она на военном заводе, удачно вышла замуж, детей воспитала, племянника выучила, тот в пятидесятом ушел в армию и до шестьдесят первого служил Отчизне верой и правдой, стал капитаном, мог бы и в академию поступить, но вдруг, сокращенный, вернулся в Москву.

Тетка и в этот раз крепко позаботилась о нем: на хорошую работу устроила, в заочный институт уговорила поступить. Не медленно, не быстро шел капитан по жизни, последние пятнадцать лет до пенсии преподавал в техникуме политэкономию, в девяносто первом похоронил отца, еще три года отработал уже с одним инфарктом и баста, сказал, хватит, ничего я в новой жизни, в новых русских прихотях не понимаю и понимать не хочу. И уехал в деревню в срубленный еще отцом и сохраненный сестрами дом. Инфарктов у них в роду не бывало. Да и откуда бы им взяться в краю, который давал стране, городам и столицам, разных Муромцев да прочих крепких мужей!

А тут на тебе – инфаркт. А потом второй – уже в деревне. Зоя, жена, все на телевизор списала. Газет-то они в деревне не читали – только военные книги. Чувствительный у меня Николай и дюже справедливый. Чуть что не так, не по его разумению, сразу нервам волю давал. А не так в телепередачах было все. Она даже на хитрость пошла, одного знакомого позвала, тоже москвича и тоже пожилого, он что-то в телевизоре крутанул, тот и перестал работать ей на радость.

Муж с рыбалки пришел, удивился, выругался зло: «Ничего делать не умеют, оболтусы». Принес из сарая старенький «Темп-6», включил его и сказал поучительно жене: «Это аппарат! Его в шестидесятые за границей брали. Очереди, знаешь, какие были! Да что я тебе толкую, вместе же покупали, а потом сюда привезли деду, царство ему небесное. А эти обалдуи чубатые даже курей разводить не умеют, все от дяди Сэма тянут сюда да от внуков Мао и Ким Ир Сена. Деляги чертовы. Прости, Господи, душу грешную!»

Этот «Темп» его и доконал. Бакулин с женой приехали во Владимир, чертыхнулись в один голос: «Опять автобус отменили! Что хотят, то и воротят!» Пришлось два часа слоняться по привокзальным улицам, ждать автобуса.

В последний раз он был здесь в девяносто первом, на похоронах. Так же, как и сейчас приехали они в два часа – только лето стояло жаркое, июльское – отругали всех водителей автобусов и их начальников, впрочем, не очень громко, два часа сидели сиднем на скамейке, сначала в тени, а потом опекаемые солнцем, с трудом пробились в салон, она села, он стал рядом, неудобно все-таки, старушки вокруг да женщины с малышами. В автобусе было густо, но ветерок приятно шевелил мягкие редкие волосы Бакулина, не давила жара. Потом стало хуже.

– Сквозит! Закройте окна! Здесь же дети! – потребовала какая-то мамаша, ей в тон заголосили точно такие молоденькие женские голоса, и ветерок пропал.

«Ничего, оно и к лучшему», – вспомнил свою поясницу Бакулин, терпеливо осматривая местные дали, лесами охваченные, косыми полями раздвинутые да мелкими дорогами кривыми изрезанные, да всякими сельскохозяйственными постройками испещренными – да уж нет, чего там скромничать, не испещренными, а грязно заляпанными, загаженными. Федор Иванович, приближавшийся в тот год к своему сорокапятилетнему юбилею заинтересованно осматривал владимирские дали, по-хозяйски. На дачный участок не так далеко от Москвы он рассчитывать мог смело. Но предложение Зои казалось ему куда заманчивей. Обжитая старая деревня, добротный сруб, стоять ему еще и стоять, ухоженный сад, за садом хоть сорок соток бери под огород, пруд огромный, быстрая река, вокруг ягодные леса, грибные, тишина. Стоит подумать. А дачу под Москвой можно и сыну оставить.

Автобус остановился возле деревушки на мягком косогоре. Нехотя раздвинулись двери. Пассажиры, толкаясь, продвигались к выходу, водитель хлопнул дверцей и пошел к колодцу с большой бутылкой из-под спирта «Рояль».

И в этот миг дрогнуло сердце Бакулина. Он услышал давно забытый, с детства забытый печальный звук.

– Что это? – вырвалось у него невзначай.

– Коровы недоенные скучают, – кто-то равнодушно ответил.

– Как это недоенные?! – Федор Иванович офицером был невпечатлительным, иначе полковником не стал бы. К тому же бед он насмотрелся всяких. Но тягостное мычание сотен коров потрясло его. И равнодушие автобусных пассажиров.

– Да так. Электричества нет опять!

– Федор, дай, пожалуйста, очки! – Жена поставила его на место, мол, нашел с кем и о чем разговаривать.

Водитель автобуса кружкой медленно наливал из ведра воду в «Рояль». Бакулин прикусил губу, а по деревенским окрестностям также медленно, как вода заполняла бутылку, расползался волнами грустный, многоголосый мотив недоенных коров. Хоть уши затыкай. Хоть выводи всех пассажиров из автобуса и отправляй их в коровник. Пусть садятся на низкие стульчики, ставят перед собой ведра и ручками своими, нежными и грубыми, ловкими и неумелыми, любыми, пусть доят они коров, родившихся не для опер грустных, не для песен таких заунывных, тревожных.

Не знал Бакулин, что такое настоящий голод, повезло ему. Но жмыхом он, помнится, объедался. В ФЗУ с ребятами на станцию бегал, там, в амбаре, за воротами, высоко посаженными, жмых валялся горами. Горы плиток темно-коричневого цвета, хрустких. Подлезть под ворота было невозможно. Пацаны брали с собой длинную палку с вбитым на конце гвоздем буквой «г» и вытаскивали иной раз по десять плиток жмыха, прежде чем их, как цыганистых воробьев, кто-нибудь не отгонял от склада: «Кыш отсюда, чеграши!»

– Сколько он тут стоять будет! – вырвалось у него, и опять по-учительски зыркнула на него жена.

«Убил бы этих электриков!» – подумал Бакулин, но не успел он продумать в деталях эту убийственную операцию, как дверца кабины водителя щелкнула, открылась, хрякнул мотор, колыхнулись в салоне пассажиры…

На этот раз у вокзала сидеть было негде и неприятно. Скамейки стояли грязные, май задержался на черемуховых холодах. Бакулин с женой бродили по близлежащим магазинам, устали, прорвались на сидячие места, сели и упрямо уткнулись в книги: не уступим, сами устали, как собаки.

Бакулин давно уже раздумал приобретать дом в этих краях. Лучше он деньжат прикопит да соседский участок с щитовым домиком купит. Идея у него такая была. Сосед по даче обещал подождать до следующего лета. А он человек слова.

Так что можно не глазеть по сторонам, нужны ему эти дали владимирские. И чего тут красивого? Обшарпанные домишки, избитые шоссейки, вросшие в землю, почерневшие снизу доверху, сморщенные, как майские грибы избушки, потрепанные леса. И остовы разграбленных коровников, мастерских, других сельскохозяйственных построек, по кирпичику растасканных то ли новыми, бестолковыми, то ли старыми, подусталыми русскими.

– Мать твою! – едва слышно прошептал Бакулин, а жена его даже от книги не оторвалась, нравилась ей безликая проза детективов, в которых было много ахов, вздохов, выстрелов в никуда, в манекенных героев, в роботов…

Да и сам Федор Иванович в последние годы пристрастился к этому чтиву, неизвестно почему. Нравились ему герои русских детективов (иностранных он не понимал) и приключения, и навороты, и намеки в пустоту, о пустом – обо всем и ни о чем. Приятно было, читая эту белибердень, ощущать себя другим, совершенно другим – не антигероем, но хорошим человеком, офицером, пусть и бывшим. Никогда и в мыслях у него не было убивать кого-то, воровать, грабить, совершать другие противозаконные и антиобщественные поступки. Не для этих дел мать его родила, так он всегда думал. И жил он по своему осознанию себя самого. Но раньше даже просматривая в очередной раз «Место встречи изменить нельзя» или что-то в этом роде он ощущал, пусть и не так остро, некую неудовлетворенность, нехватку чего-то важного для него в фильме. Теперь в этом плане было все нормально. Он читал русский детектив и гордо было у него на душе. Он не такой, он не быдло собачье, а нормальный человек. Он идет другим путем, к другим целям и он достигнет их.

Но здесь, в автобусе, петлисто пересекавшем Владимирскую область почти в южном направлении Бакулин ощутил иное чувство. «Мать твою! Что же деется-то!» – повторил он про себя, закрыл детектив, положил на книгу крепкие ладони и незаметно для себя самого обмяк телом.

Разруха, ты, разруха. Неродная сторона, да все же родина. И все видят. И все знают. И все читают дешевые детективы, расслабляясь, отдыхая, чтобы отдохнув, проснуться по утру и носиться по Москве по делам, и строить свой личный, семейный коммунизм, ой, нет, теперь капитализм.

Сильным человеком был Бакулин, умел он приспосабливаться, приноравливаться, добиваться своего, отбрасывая в сторону ненужное, неважное. Кому нужны фундаменты растасканных построек? Какой смысл волноваться из-за них? Пусть другие волнуются – кого это должно волновать по должности. А если они не мычат и не телятся, только в газетах да на телевидение позированием и самолюбованием занимаются, то он-то здесь причем?! У него своих дел по горло.

Бакулин внутренне собрался, решительным движением открыл книгу на нужной странице, уголок которой был аккуратно загнут, разогнул его, и дорога с ее исковерканными окрестностями исчезла.

Детективы он полюбил недавно, хотя и раньше ему приходилось читать немало, да еще и работать с текстами, скажем, с докладами Генеральных секретарей ЦК КПСС, с трудами основоположников марксизма-ленинизма и с другой подобной литературой. Эта штатная работа доставляла ему огромное удовольствие строгостью стиля, убедительностью, уверенностью в том, что поставленные задачи и цели будут обязательно выполнены. Бакулин в какой-то момент жизни вдруг усомнился в искренности всего им лично прочитанного и постоянно читаемого. Но вида не подал. Скрыл все в себе. От товарищей по партии, от офицеров, от работников политотдела (не приведи Господь, догадались бы!), от собственной жены. Сын в те годы был еще младшим школьником. Да и не сказал бы он никогда родному сыну о своих переживаниях и сомнениях. Зачем ему жизнь портить? Пусть смело идет в пионеры и отдыхает в пионерских лагерях, вступает в комсомол, а потом и в партию. Дело это верное, важное. Без партии никак нельзя.

В партию его сын вступил на втором курсе военного училища. Бакулин в тот год служил в Афганистане, получил ранение, легкое, но все же. После госпиталя он даже в отпуск идти отказался, и это обстоятельство, как ему казалось, сыграло свою роль в важном для семьи деле: все-таки на втором курсе не каждому курсанту удавалось стать кандидатом в члены КПСС. Учился сын его неплохо. Активно участвовал в общественной жизни, был чемпионом училища по лыжным гонкам, хорошо стрелял. Но этого ему явно не хватило бы для вступления. А тут отец. Настоящий советский офицер. Пример для подражания.

Свои сомнения он, конечно же, накрепко удерживал в себе. По многим причинам. Во-первых, опытный политработник Бакулин еще в семидесятые годы подметил цепким взглядом, что сомневается не только он, что среди сомневающихся есть люди повыше рангом. Но ведь в молчанку играют, делают все честь по чести, на собраниях и на политзанятиях говорят без тени сомнения, при этом не забывают о своих личных интересах. И в гору идут. И медали получают. Сам Бакулин, например, в 1971 году был награжден юбилейной медалью «Сто лет со дня рождения В. И. Ленина», как и многие другие, тихо сомневающиеся. Сопи в две дырки, делай честно свое дело и другим не мешай заниматься тем же. Добротная житейская философия. Не мешай не мешающим тебе. А мешающих научись обходить, обгонять, как на лыжных гонках или кроссах. Обогнал, оторвался – он уже тебе не соперник и мешать тебе не может.

Даже во второй половине восьмидесятых, даже после второго ранения, не легкого, но и не тяжелого, Бакулин оставался верен своей жизненной философии, хотя в те годы, во-первых, сомневающихся расплодилось, а во-вторых, количественное изменение перешло, подтверждая правомерность известного закона, в новое качество: в стране появились люди, рьяно и смело отрицающие то, с чем почти полвека прожил подполковник Бакулин.

Это было непростое для него время. Приучивший себя молчать он не мог и не хотел давать волю словам, страстям, эмоциям. И большого труда ему это не стоило. Другое дело – сын. Нормальный человек, молодой, о славе мечтает, о победах. Как убедить его вести себя потише, поосторожнее? Неосторожных бьют. И не только в боксе и на войне. Бакулин заводил разговоры с сыном, но тот, уверенный и совсем неопытный, прекращал «болтовню». Это тревожило отца.

В 1991 году он бы испереживался, если бы не свалилось на его голову счастье нежданно, великая удача: сын женился в начале августа. Отгуляли они свадьбу в столовой, и на месяц молодые рванули в отпуск в Сумскую область. И Бакулин увязался с ними, рыбку две недели ловил в родной реке, где и плавать научился. Вот уж повезло ему в тот год принятия важных решений.

В отпуске он был, никому ничего плохого не сделал. Вроде бы как отмолчался не по своей воле, а по великому случаю.

И это молчание оценили нужные люди. Еще два года спокойной жизни прошли. Сын быстро помудрел, молчать научился, третью звездочку его обмыли вовремя. А там и отцу подфартило: получил Бакулин-старший полковника в сентябре девяносто третьего года и отбыл в отпуск. Он словно почуял опасность, сбежал из Москвы в свою родную деревню, от драки сбежал. И правильно сделал. В сорок семь дерутся только сумасшедшие или алкаши.

Отпуск, однако, догулять не удалось. Вызвали в Москву.

Прощался он с родными, как перед казнью. Но казни не было. Постреляли немного, в войну поиграли в центре Москвы, и в политику поиграли те, кто без этого жить не может, у кого других более интересных жизненных дел и амбиций нет. Пошумели, короче, как на деревенской осенней свадьбе, когда гулять можно без оглядки, когда именно это безоглядство в конце концов опаивает людей до драчливой одури.

Хороша была «свадьба» осенью девяносто третьего! Время женило на себе красивую страну, хотела она того или нет, неважно, нравился ей жених или нет, неважно. Это время. Всесильное и своенравное НЕЧТО, чему и определение-то давать страшновато. Дал – значит, сознался. В своих сомнениях, мыслях, мечтах. Но разве мог сделать такое теперь уже полковник Бакулин?! Да ни в коем разе. В женихи он ни к кому не набивался, а в мужья – и подавно. У него жена была хорошая и красивая, и хозяйка замечательная, и верная к тому же. У него и в молодости-то таких помыслов не появлялось. Политработник, одно слово. У всех на виду. Чуть что не так – служба по боку. А у него всегда и все было так, как надо. Ни одного прокола, никаких сомнений, никаких отступлений от генеральной линии партии и своего собственного жизненного кредо. Хотя, если честно говорить, иной раз и трудновато ему было держаться этой линии. Какой русский офицер (да и иностранный тоже) не бывал, к примеру, в командировках вдали от родного очага, от заботливой жены?! Какой офицер не испытывал на себе жар жадных ресторанных девиц? Э-э, что говорить, не каждому удавалось сдерживать себя, далеко не каждому. Даже из политработников. Не говоря уже о технарях, строевиках или, например, вэдэвэшниках, летунах…. Бывал в командировках и Бакулин. Да еще в каких. Но ни разу он не дал себе поблажки и не пригласил в гостиничный номер какую-нибудь жадноглазую бабенку. Не женихался он и точка. Линии своей держался твердо. И сомнения, и желания отметал в стороны. Налево и направо. Как ему это удавалось делать? А очень просто. В первую же свою командировку он налетел на одну такую бабенку в ресторане, на дне рождения у бывшего сослуживца. Деваха была – оторви и брось. И к тому же без комплексов. За столом она вела себя пристойно, опытная, ничего не скажешь. Но когда Бакулин пригласил ее на танец, она честно ему шепнула: «У меня сегодня пустая квартира. Дети у матери, а муж вчера на Дальний Восток улетел. Ну как, здорово?!» Действительно, здорово. Бакулин – сильный в те годы и молодой – не уступил бы по этому делу даже владельцу среднеазиатского гарема. И отказаться от соблазна он в тот вечер никак не мог. Гулянка закончилась. Все тихо-мирно разошлись. Бакулин и его пассия оказались вдвоем на зеленой улочке южного городка. Пришли, не замеченные никем, в ее пустую квартиру. Повеселились, поиграли в гаремные игры, яростные. Рано утром Бакулин явился в гостиницу, сказал что-то оправдательное консьержке, прошел в номер, час стоял под душем (первый раз он в такой роскошной гостинице был, обкомовской, новой), на службу пришел вовремя – никаких следов вчерашней пьянки и ночных гаремных игр. Но уже на обеде начались у него переживания. Дружок, бывший сослуживец, как бы невзначай стал такое наговаривать на свою вчерашнюю гостью, что у Федора мурашки по спине побежали. А вдруг все это правда?! А вдруг она действительно лечилась в больнице, и с мужем она уже как пятый год в разводе, и в области-то у них эпидемия венерических заболеваний.

Две недели ходил сам не свой Федор Бакулин. Из гостиницы ни на шаг. Дел, мол, много. Служба есть служба. А в день отъезда увидел на улице ту бабенку, она окатила его презрительным взглядом и даже не поздоровалась… Нет, друзья, а тем более обыкновенные бывшие сослуживцы, конечно же, могут и пошутить. У них к тому же свои интересы в этих делах. Бакулин-то уехал, помахал ручкой, а ему здесь жить не пойми сколько лет. И все-таки лучше без этого. Без переживаний. Случаев в жизни много бывает разных. Налетишь по глупости, а потом что? Вся жизнь кувырком. А зачем ему такие кувыркания?

В девяносто третьем году, в ту осеннюю кровавую «свадьбу» и особенно после нее, Бакулин чувствовал себя так же тревожно, как в те две недели во время первой своей командировки. Полковник, из деревенских пацанов родом, без вышки, но служака, каких поискать, понимал, что нужно принимать решение, нужно. И в те летние дни первой командировки он, вспоминая проведенную с чужой молодой женщиной ночь, тоже понимал, что нужно принимать решение, нужно. Очень хотелось ему повторить ту ночь, очень не хотелось ему верить бывшему сослуживцу. Но… а вдруг? А вдруг он прав?!

То были дела, хоть и важные для всей его службы, да и для внутреннего самочувствия, но все же не жизненно важные. В конце концов, жена полностью удовлетворяла его, даже с запасом. А в командировках можно и потерпеть. И он терпел. Всю свою жизнь, в которой командировок было немало.

Другое дело – осенняя свадьба девяносто третьего. Дело было серьезное. Обручение вроде бы состоялось давно, и расписалось Время со Страной, и соответствующий обряд прошел в церквах, и Страна с бывшим мужем, казалось, окончательно развелась, – почему бы ей не жить с новым супругом в мире и счастье на радость себя и людям?! Ан нет. Набежали со всех сторон женихи на Москву и стали свои претензии предъявлять, да молодых стравливать, да к невесте-красавице ластиться, словами ее разными да посулами с толку сбивать, держа за пазухой винтовки с оптическими прицелами.

Устроили они заваруху. «Отдай, – кричат мужу счастливому, – это – мое!» – «А не отдам, – муж в ответ, – и тебе раскровяню носопырку, а то и порешу, бога душу мать».

Хороша была невеста, нечего сказать. За такую можно и жизнь отдать.

Договориться мирно не сумели, потому что дел по осени в русской земле не так много, и пошли друг на друга, и устроили бучу в Златоглавой. Чисто деревенскую свадебную драку, по сути своей, но не по методам. Собственно говоря, и в этом Время виновато. Давно уже на Руси и в околорусском пространстве забыли те драки, при всем честном народе, стенка на стенку, до первой крови. Удаль молодецкая! Тоже ведь уметь надо бить-то по-честному. Врезал какому-нибудь Кирибеевичу кулаком в грудь, тот и скопытился: ноги кверху, на землю пал бездыханный, и никакое зеркальце ему уже не нужно. Ну это так, в крайнем случае. Если достал совсем, опричник окаянный. А если это ватага из соседней деревни, то… зачем своих мертвым боем бить, кулаки напрягать да всю свою силушку? Тут, потехи ради, побуцкаться можно, превосходство свое показать. До первой крови и – по своим деревням. Да следующего раза.

Ушло то время честных драк, давно ушло. И не вернется оно уж на Русь бедовую, растерявшую по дороге истории всех своих честных бойцов, а новых еще не народившую. Стенка на стенку.

Хорошая винтовочка с иностранной оптикой, тренированные в глубоких подвалах да в лесах стрелки, закаленная в бездумье нервная система, крикуны на трибунах, деньги в банках за каждый точный выстрел – ну и женишков ты себе заимела, Красивая Страна!

Федор Бакулин, человек отходчивый, мечтал и в этот раз отсидеться, отмолчаться, прикинуться деловым и нужным. Чтобы не подхватить какую-нибудь заразу в то заразившееся злобой время осеннее. И получилось у него это. Не заразился. Слава Богу, профессионалом он в своем деле был отменным.

Кровавая осенняя свадьба закончилась. Стрелки растворились в шумном городе, в уставшей от пирушки стране. Крикуны трибунные заняли новые ниши (в такой-то стране всем крикунам найдется ниша). Драчуны поутихли, вспомнив о насущных проблемах, о своих личных семейных делах, а Федор Иванович Бакулин, отслужив стране верой и правдой двадцать семь лет, стал пенсионером.

Оно и к лучшему.

– Федор! – жена толкнула его в локоть. – Нам выходить.

– Да. Знаю, – ответил он по-боевому, и через несколько минут они уже шли по избитой, когда-то асфальтированной дороге к небольшому селу, серые избы которого прятались в муарах еще не распустившихся деревьев в трех километрах от большака.

– Смешной ты! – улыбнулась жена. – Книгу открыл, а читать ее забыл. Ни одной страницы не перелистнул за полчаса. И не спал вроде.

– Жаль его. Хороший человек был, – сказал зачем-то Бакулин, отбросив в сторону, как ненужные, свои автобусные думы.
А жена его, Елизавета, полная, мягкая, южноукраинской стати, слегка недотянувшая до кустодиевских купчих, видимо, по причине своего некупеческого происхождения, но того же бойкого нрава, крепко осевшего в женщинах Поднепровья со времен знаменитой Ольги, глянула на него по-доброму и охотно приняла заявленную им тему разговора. Шли они недолго. Село быстро пропечатывалось рисунками изб и участков на фоне сухого неба…
Помянули односельчане Николая Иванова добрым словом, родственники слов добрых добавили, не скупясь, и генерал, обитавший здесь с девяносто первого года, речь теплую сказал. Бакулин с ним в тот год и познакомился накоротке. Возвращались они после похорон отца Николая Иванова с кладбища, на улице встретились с генералом в тренировочном костюме. Николай представил их друг другу. Генерал был вежлив и скуп. В гости, однако, пригласил. На следующий день Иванов уговорил Бакулина зайти на пару минут к генералу. За те сутки вежливости не растерял, но показался странным и хозяином, и генералом. Слишком уж по-деревенски была обставлена его изба. Ни книг, ни мебели, ничего городского. Кроме телевизора, черный экран которого показался Бакулину безжизненным и пустым.

Генерал потчевал гостей отменной наливочкой, но сам пил мало и, быть может, поэтому разговор между ними не закрутился. Бакулин по доброте замполитовской души вспомнил о «Новостях» (а почему бы не посмотреть?!), хозяин нехотя включил телевизор, громко оживший, сел от экрана подальше и демонстративно повернулся к окну, в котором мягко шевелились ветви молодой вишенки.

Вдруг лицо генерала исказилось в страшной гримасе. Бакулин внимательно слушал новости и не заметил реакции хозяина. В это время в избу вошла жена генерала. Она стремглав бросилась к телевизору, щелкнула выключателем, черный ящик тут же омертвел, а женщина, извинительно глянув на гостей, сказала генералу:

– Константин! Пора принимать лекарства! – И, повернувшись к гостям, извинительно молвила: – Извините, гости дорогие, у Константина Георгиевича режим.

Мол, идите отсюда и поскорее.

Иванов и Бакулин браво встали со стульев, хотели попрощаться с генералом, но хозяйка огромным щитом отгородила мужа от гостей, обняла его одной рукой, а другой как-то по-детски замахала из-за спины: «Ну в самом деле уходите!»

– Что это с ним? – уже на улице Бакулин спросил Иванова.

– Нервы. Он такое повидал, что врагу не пожелаешь.

– В Афгане и я всякого насмотрелся, – пожал плечами Федор Иванович.

– На земном шаре в нашем веке были места и пострашнее Афгана, – загадочно произнес бывший капитан. Он явно что-то знал о судьбе генерала, но говорить об этом не хотел.

– А телевизор тут причем, Николай? Там же ничего такого не сказали.
– Если говорить откровенно, я сам этот ящик стараюсь не включать. Пойдем в дом.
В этот раз генерал выглядел свежее, бодрее, хотя телевизор он так и не полюбил, и стал еще замкнутее. И в гости он Бакулина не пригласил, ушел быстро с поминок, как уходят с застолий большие люди.

Федор Иванович не обиделся на него. Они уже не дети. Наигрались, не до игр и никчемных посиделок. Лучше в лес сходить с Генашкой, местным мужиком, вдовцом, спокойным человеком. Русоволосый, худой, на вид податливый, он поддавался лишь одному искушению, обычному для русских мужиков. Но и в этом был он по-своему упрям. Мог пить. А мог и не пить. Когда как захочется. Самому. А не кому-то другому за него. Пить, конечно же, ему хотелось гораздо чаще, чем не пить, но запоями он не страдал и уже поэтому не считался пропащим алкашом.

Главным же отличительным качеством Генашкиной души была удивительная даже для деревенского русского обитателя привязанность к лесу. Городские люди сказали бы так: «Он влюблен в русскую природу, жить не может без леса, без долгих прогулок по одному ему известным маршрутам».

Местные леса знал Генашка, как линии на потолке своей избы, и гулять с ним было одно удовольствие. Особенно людям некрикливым, чутким к чужой душе, неболтливым. Тут, главное, не мешать ему. А, увидев его на улице, сказать просто: «Говорят, сморчки появились. Вот бы набрать на жареху» – и молча ждать ответа. Захочет Генашка с тобой по лесу побродить, жалеть об этом не будешь. А не захочет… впрочем, такое с ним случалось редко…

Сороковины были нешумные, скромные, не шибко слезные. После ухода задумчивого генерала ободрился Бакулин, старший теперь по званию за столом, старший из мужчин по возрасту. Он взял застольную власть в свои руки, и поминки обрели некую торжественность, что показалось всем вполне естественным, правильным и уместным. Николая Иванова в селе уважали.

Поздним вечером изба затихла. Женщины прибрали со стола, вымыли посуду, улеглись, усталые, спать. Мужчины – Федор Иванович, сын Николая и Генашка – сидели на веранде, курили, негромко вспоминали прежнее жить-бытье. Рыжий толстый кот лежал у ног Генашки, и мирный, почти бессловесный местный пес, известный попрошайка, клубком свернулся у ступенек на резиновом коврике. Ему тоже было хорошо здесь. Поел как следует, на людях побывал, а теперь вот голову на лапу положил и засопел под говорок мужской, как когда-то засыпал под говорок репродуктора отец Генашки, фронтовик, а потом и сам Генашка, который и сейчас любит это дело: слушать радио, лежа на кровати, курить, что попало, то есть чем угостят, либо собственного изготовления сигареты, дым от которых мог уморить любое живое существо, а может быть, и любого американского робота.

Лежащим на железной панцирной кровати с высокими спинками и ржавыми на них набалдашниками увидел утром Генашку Федор Иванович. О чем-то вещал репродуктор, в избе висел сиреневый туман от дыма, колыхнувшегося было от несильного удара свежего воздуха, но быстро справившегося с ним, вновь распределившегося равномерно по избе. Вечером они договорились сходить за сморчками.

– Долго спишь, – осторожно сказал Генашка, будто боялся силой голоса своего потревожить дым, слабо освещаемый с улицы.

– Сам удивляюсь, проспал, – по-простому ответил Федор Иванович, невольно оглядываясь, осматривая избу.

Собственно говоря, осматривать в ней было нечего. Большая комната с печкой напротив входной двери, сломанный телевизор в углу под иконой, кровать с хозяином, пол, потолок, бревна в обхват. Изба-то хорошая, что и говорить, да порядка в ней нет. Не так давно подняли ее почти на метр, крыльцо по старинке срубили, надежно то есть, не спеша, не за деньги, а на совесть. По всему видать, жить да поживать хотели в этой избе, а не дымить денно и нощно на кровати-то лежа.
– Ладно, пойдем. Если Петька с Орехова по делянке не прошелся, быстро наберем. А то за ручей придется идти. – Генашка встал, заправил излинявшую байковую рубашку в брюки, набросил по-чапаевски старый пиджак на плечи. – Пойдем, что ли, – сказал, подхватил у дверей корзину, и они вышли на улицу.
Позднее утро. Небо дымного цвета, но не сиреневого, сигаретного, а серого, по майски равнодушного, то ли усталого от черемуховой прохлады, то ли чем-то очень недовольного. Улица. Колонка для тех, кто в свое время не пожадничал на водопровод. Времена и здесь когда-то были, и деньги. Жадными оказались на всей деревне несколько москвичей. Так до сих пор и носят воду из колонок. Да разве наносишься! К хорошему-то привыкаешь быстро. К водопроводу в избе еще быстрей. А баня, а постирушки. Генашка, тогда еще Геннадий, известный стеклодув, успел и дом поднять, и водопровод провести. Жить бы да жить. Да времена изменились к худшему. Жену он потерял, дочери разбежались по городам, зачем-то, дуры непутевые, дачными участками обзавелись, а тут еще началась напасть перестроечная. Как уж сильно ударила она по местным деревням, привязанным к стекольному заводику прочными, более чем столетними нитями.

Держались на нем местные деревня и села. Много их тут разбросано по волнам лесов, могучих по-таежному, богатых, почти не тронутых городской рукой. Совхозы здесь были и план был, и зарплата, но стекольный заводик все одно местной жизни какую-то силу давал, уверенность.

Геннадий при деле был, деньги, пусть и небольшие, имел. А зачем ему деньги большие, городские? Здесь же все есть. Соли да сахара, хлеба да селедки в магазине всегда можно купить, крупы кое-какой, не гречки, конечно, но в последние годы даже рис, к примеру говоря, всегда можно было взять в сельпо. А все остальное ему лес давал да руки. Без дела он никогда не сидел и не лежал. До девяносто первого года, когда весной разругался с начальством и перестал ходить на завод. А зачем же ходить, если за год зарплату не дали. Денег нет? А на какие же шиши-барыши директор и его замы, и главбух трехэтажные дома в соседнем районе строят?! Уж если все по-честному разобрать, то владелец завода, тот, что еще при царе-батюшке дело здесь начинал, порядочнее был. Да, отгрохал он себе дом из кирпича и контору построил просторную, и прислуга у него была в доме. Чего зря говорить. Но и дело он знал. Та же прислуга жила у него не то чтобы припеваючи, но без лишних забот. Работу свою знаешь, исполняешь, вот тебе жилье и деньги – уж с голоду не умрешь и дети по миру не пойдут, и одет-обут будешь.

А уж если ты со стеклом умеешь обращаться да душу в свое дело вкладываешь, да товар твой идет на ярмарках, то завистливо смотреть на хозяйский дом не будешь. Потому как сам себе построить сможешь хороший дом.

– У меня и прадед на этом заводе работал, и дед, уже после революции, и отец до войны, – говорил не спеша, в такт шага Генашка. – И ничего. Жили-были, детей растили. И сам я хорошо жил. Раз в год, а то и чаще, мог по стране поездить, в дом отдыха, а то и в санаторий. А тут на тебе. Новые русские пришли. Будто кто-то их сюда звал. Прямо скажу, хуже монголов они ведут себя. Может, они и есть татары какие-нибудь недоделанные, а, как ты думаешь, Федор Иванович?

– Не знаю, вроде бы наши, – сказал Бакулин и испугался своего ответа: а вдруг не то что-нибудь сказал, вдруг оплошал.

Очень уж нехорошую тему завел Генашка, скользкую тему, странную, опасную. Здесь, конечно, поле, ветерок, позади деревня, впереди лес, никакой прослушки не может быть, никаких подвохов. Но все же муторно как-то на душе, хуже чем с крутого бодуна. Выпили-то они вчера не много. Не любил напиваться вдребодан бывший полковник, да и Генашка приблудился к ним, когда уже совсем завечерело. Три стопки он махнул под соленый огурец и на веранду отправился. Не с похмельной одури разговорился он, не с похмельной ломоты душа Бакулина заробела, опечалилась, насторожилась. Что-то тут было не так.

Все у него, у Генашки, были хорошими. И цари, и капиталисты, и коммунисты, и Сталин, и Хрущев, и Брежнев. Только новые русские у него плохими оказались, завод, понимаешь, закрыли. Ну разве так можно ругать самое высокое к тому же действующее начальство? Это что же он надумал?

– Воздух тут замечательный! – вздохнул бывший политработник, пытаясь вырулить разговор на нейтральную тему, природную.

– Да уж надышаться у нас можно за неделю на год. – Генашка даже говорил не деревенским языком, будто подменили его поутру.

Бакулин знал кое-что запретное, секретное, но все эти секреты быстро стареют, и потом он и не таких Генашек видел, и никогда он не терял самообладания.

А тут какой-то сморчок деревенский ведет его за строчками и пытается разболтать, разговорить. Ну не чудак ли он?

– Места у нас хорошие. Генералы даже приезжают жить сюда, на что уж люд избалованный.

Бакулин чуть не поперхнулся: да разве можно так о генералах? Скорее бы поле заканчивалось.

– А далеко отсюда то место, где строчки растут или сморчки? Как ты думаешь, соберем на жареху?

– Это уж как Петька с Орехова. Он после себя ни одного гриба не оставит. Ничего. За ручей сходим. Тут недалеко. Ты, я вижу, крепкий человек. Деревенский, поди?

– До четырнадцати лет в деревне жил, – коротко ответил Бакулин, не понимая, куда клонит собеседник.

– Вижу, кость крепкая, – похвалил бывшего полковника бывший стеклодув. – В случае чего и до ручья дойдем.

– Почему не дойти, – ободрился Федор Иванович, но рано он развеселился.

– А то я тут ходил однажды с генералом, умора! Нет, не с нашим. Наш-то совсем домосед. К нему как-то в гости совсем уж настоящий генерал пожаловал. На машине высокой, ненашенской. Посидели они дома всю субботу, а в воскресенье меня призвали. Я так и оробел. Чего, говорю, изволите? А гость-то его и говорит: «Хочу, браток, по грибы сходить. С малых лет по грибы не ходил. А любил это дело! Белых хочу собрать своей жене сам лично. Ты, говорят люди, все грибные места тут знаешь». – «Так точно», – отвечаю ему по уставу. Вот маета была! Поехали мы на джипе в лес. Остановились на лысой горе, дальше машине хода нет. Обиделся генерал: «Ну и лес у тебя. На машине нельзя проехать!» Машина-то, я ему в ответ, иностранная. Она здесь никак. Придется на своих двоих. «Я отступать не привык, генералом бы не стал», – он мне в ответ. Да корзину взял, и пошли мы. Я впереди, генерал чуть сзади, а за ним жлобастый парень. Такой здоровый – куда там нашему Илье Муромцу.

– Геннадий, а дочери твои обе во Владимире живут или как? – Бакулин ясно дал понять человеку, что генеральские истории его не интересуют по штату. Но обычно немногословный Генашка в этот раз был сам на себя не похож.

Он просто измучил Бакулина, рассказывая о генерале с двумя звездочками. По лесу-то он ходить не умеет, хоть и молодой. Изнемог весь от жары, от комаров и оводов. Неженка какой-то, а не генерал. Только упрямый очень. Это у него было, ничего не скажешь. Грибы пошли один к одному. Генерал так разошелся, будто тебе ребенок. Эх, говорит, шампанского не взял. Сейчас бы выпили, резкость навели и вот эти малюсенькие беленькие в бутылку бы укладывали. Зачем, я его спрашиваю, в бутылки грибы укладывать? Шефу своему подарил бы. Царский подарок, брат. Наши цари с французскими королями так вино шампанское на грибы обменивали. Странные какие-то у нас генералы пошли. В Чечне порядок навести не могут, а о царских подарочках думают.

Бакулин уж и не рад был, что пошел с ним в лес, но вдруг Генашка умолк, повернул с тропы, осмотрелся, нам туда, сказал, и вскоре они вышли на делянку, окруженную молодым березняком поляну, ровно расчерченную полосами сосновых посадок. Сосенки – годика по три им – выделялись из порыжелого майского хлама крепким зеленым цветом, впрочем, не бросавшимся в глаза.

– Петьки здесь еще не было, – сказал Генашка, и Федор Иванович увидел гриб, нагнулся, и они надолго замолчали, позабыв друг о друге.

Сморчки собирать легко. Темно-коричневые, сморщенные головы их на слабых ножках выглядывали то тут, то там из прошлогодней травы, устилавшей хрупким покровом неглубокие грядки, из которых через два-три метра торчали мохнатые остроголовые колоколенки сосенок.

Распогодилось. Повеселело. Делянка небольшая, от силы сотня грядок по двести-триста метров длиной. Бродили по ней два взрослых человека, почти ровесника, около полутора часов. Бакулин притомился. Но форс держал.

– Мало грибов, – услышал он голос Генашки и испугался: неужто за ручей придется идти?

– Хватит на жареху, – ответил он уверенно и направился к бывшему стеклодуву.

У того грибов в полкорзины на три сковороды. Генашка, глянув в корзину Бакулина, скептически качнул головой и сказал:

– Урожай плохой, однако. Я здесь по пять корзин набирал, если Петька в похмелье бывал.

– А может быть, он здесь прошелся?

– Не-ет.

Бакулин посмотрел на часы, сказал строго:

– Обедать пора.

– У вас, военных, все по расписанию, – пожал плечами Генашка, и они пошли домой.

Молчали. Федор Иванович с гордостью отмечал про себя: «И я бы сюда повернул, а потом туда. Точно! Зря, что ли, на границе прослужил всю жизнь!»

О чем думал в эти минуты Генашка, он не знал. И не расстраивался из-за этого. Только бы не заговорил.

– А по этой дороге мы с генералом на машине ехали.

Фу ты, опять за свое!

– Да будет тебе, о генерале-то. О себе бы рассказал? – попросил Бакулин.

– Да нет, ты не понял! Он настоящий генерал-лейтенант. А наш лес кого хочешь вымотает. Ты, вон, весь в мыле. Что ж, значит, не полковник теперь?

У Генашки настроение было какое-то непонятное. Чего он хотел?

– Я, понимаешь, Федор Иванович, ничего не хотел. Просто так отдал ему свои белые грибы, пусть, думаю, он свою жену потешит. Так, что ты думаешь, через неделю с оказией подарок мне прислал: вот такую бутылку «Метахи»! Коньяк такой, может, знаешь? Да еще впридачу блок «Явы». Я ее только по праздникам курю или когда совсем уж ничего нет. Настоящий генерал, с размахом. В девяносто пятом году это было. Через год я специально для него за ручей ходил, царских грибочков собрал. Три бутылки шампанского. С Нового года пустые бутылки держал. Пошел к нашему. Так, мол, и так, говорю, долг платежом красен. А он смотрит на меня и ничего понять не может. Я ему повторно толкую. Одну бутылку, говорю, я вам собрал, а три – вашему другу, генерал-лейтенанту Николаю Ильичу. Зять сегодня в Москву собирается, скажите, куда доставить грибочки? Он, наконец, понял, о чем я толкую, улыбнулся как-то не так и сказал: «Не нужны ему твои грибы, Геннадий. Убили его три месяца назад». – «Неужто в Чечне?» – вырвалось у меня слово непутевое, а он мне: «Мест и без Чечни хватает». В общем отдал я ему все четыре бутылки грибов царских, а он, уж и не знаю почему, садись, говорит, помяни друга моего лучшего. И, веришь, нет, выпил со мной три стопки, глазом не моргнул.

– А что же тут такого? – Бакулин слушал Генашку по-прежнему с опасливым чувством, но со все большим интересом. – Мужики же мы. А не размазня какая-нибудь. Напиваться-то незачем. А помянуть друга – святое дело. Да и не старый он – почти нашего возраста.

– Тебе-то что. Ты и сам мог генералом стать. А мне-то в диковинку с генералом да один на один пить, да три стопки кряду, да беседу вести.

Они уже взошли на всхолмье, откуда деревня завиднелась, как на блюде, только не к столу, а со стола, когда несут на нем разные недоедки на кухню. Нет, сравнивать так грубо русское село, даже изуродованное бестолковой энергией людей, оказавшихся на беспутье, которое чем-то сродни бесстыдству, бездумью, никак нельзя. Ну какое же в самом деле это блюдо со стола, то есть все равно что посуда в мойке?! Это же русская волнистая, волнующая даль, неопрятная по раннему маю, но на объедки совсем уж непохожая. Да, людской грязи, всяких ошметок, недостроек, глыб земли, копеечных пристроек у каждой избы, каких-то убогих загородочек по соседству с такими же убогими, но жутко дорогими особенно для местных далей домами-монстрами да какой-то слежалости – не то людской, не то природной, – да прочего мусора, которому и название-то дать трудно, – здесь всего этого в избытке. И даже пруд, кишащий ротанами, выглядит как-то не живо и не мертво одновременно. Огороженный хилыми ивами, он бездумно отражает все, что видно глазу людскому. Но лучше бы этого ничего не видел бы пруд. Или не отражал бы. Сплошная тоска, серость. Отработанность. «Мы – отработанный материал», – как-то сказал по злобе Сергей Воронков. «Ты можешь считать себя отработанным материалом, а я лично считаю себя еще действующим человеком», – гордо ответил ему Бакулин, на что майор лишь ехидно ухмыльнулся. Но почему-то именно сейчас эти слова вспомнились ему.

Генашка остановился, спросил удивленно:

– Кто отработанный?

Бакулин вздрогнул. Никогда раньше с ним такого не случалось. Неужели он «подумал вслух»? Да еще человека обидел?

– Извиняюсь, Геннадий! – он посмотрел Генашке прямо в глаза и честно признался. – Задумался я. Вспомнил один спор. Значит, говоришь, по три стопочке махнул с генералом?

– Да ладно, чего там. – Генашка пошел по проселку неторопливо. – Это я так. Чтобы веселей идти было. А крепко, видать, всех вас армия потрепала, хоть и войны великой, я имею в виду, отечественной, не было. Какие-то вы все задумчивые. Даже Николай Иванович, хотя и служил-то всего ничего по сравнению с вами-то.

– Задумаешься тут, – вздохнул Бакулин.

– Я-то раньше не понимал. Думаю, войны большой нет. А потом понял.

– И что же ты понял, Геннадий? – Бакулин, человек не впечатлительный, крепкий, вдруг ощутил тяжесть в горле.

– Нина Ивановна, жена нашего, глаза мне открыла. Да нет, не в тот день, когда я им грибы царские вроде как в презент дал. А совсем уж осенью. К ним опять машина приехала. А она в это время в Муром ездила по каким-то делам. Не было ее дома весь день. Они в двенадцать приехали и через час уехали. Помню, пикало по радио. А вечером она ко мне со слезами. «Генашечка, миленький, найди водителя, я не умею машину водить». Оказывается, у него еще одного друга убили. Она сама не своя. «Просила их пожалеть его, даже от телефона мобильного отказалась. Нет, приехали! Помоги, Генашечка! В больницу его срочно нужно». Конечно, я помог. Не сам, но кума попросил. Обошлось. Тогда-то она и рассказала, как они Родине служили, здоровье губили в жарких странах, а эти новые русские бросили их на произвол судьбы. Только что не утопили, как слепых котят.

– Что ты такое говоришь, Геннадий? Как бросили?

– А то и говорю. Цари уходят и приходят, а разведка живет вечно, пока живет государство. Так мне сказал один мудрый человек тридцать лет назад.

«А он не прост, – подумал Бакулин настороженно, – уж не подослал ли его кто ко мне?» Эта смешная мысль заставила его улыбнуться: «Кому я нужен!»

– После семнадцатого года все вверх дном в стране. Убивали друг друга, а разведчиков, настоящих я имею в виду, не сдавали. Ни те, ни эти. А эти чертяки даже разведку угробили. Виданное ли дело!

– Да откуда ты это все знаешь, Геннадий?! – вырвалось отчаянно у Бакулина. Сам-то кое-что знал об этом, но молчал, будто и не в самом высоком здании Советского Союза служил в последние несколько лет. – Уж не разведчик ли ты сам?

– Ха, чего надумали! Куда мне в разведку с моими восемью классами? Нет, я всю жизнь на стеколке. Не могу сказать, что очень уж красивые изделия выдавал, вернее сказать, выдувал, зато красоту понимал: в заводском музее такая красота была! Между прочим, несколько изделий моего прадеда и деда в нашем музее экспонатами были. Сейчас ни завода, ни музея, ни экспонатов. А про это ты не бойся. Не шпион я.

– А я и не боюсь. Чего мне бояться-то? Просто ты так говоришь, будто…

– Мир слухами полнится, Федор Иванович! А когда муж под капельницей, то любая жена такое сгоряча расскажет… Я бы, Федор Иванович, не поверил ей. Но ведь, веришь, нет, мне такое рассказывали два раза! Да-да. В самых разных точках. В девяносто третьем или четвертом, не помню уж, я халтурил в Софрино. Избу рубил хорошему человеку. Тот по-людски рассчитался со мной, и два дня пили мы, пока его жена из Москвы не прикатила, шеи нам намылила. Он такое рассказал мне, какое только в сказках или в самых завиральных книгах можно прочитать. Еле-еле он из одной вражеской страны выбрался. Да-да, что ты смотришь на меня, Федор Иванович, я таким людям верю. И жене нашего – верю. Потому что человек она хороший да к тому же за мужиком своим ухаживает. Дай бог каждой так за своим мужиком ухаживать. У него другая беда приключилась, но очень похожая. Ему-то выезд из вражеской страны наши организовали, а всех его людей, хоть и обещали, оставили в мышеловке. Ему пенсия, выходное пособие, черную «Волгу»-дизель, во машина, а им – хорошо, если тюрьма в чужой стране.

– Да ты что такое говоришь, Геннадий?!

– Поэтому он и нервный такой. Тот, софринский, сам по себе работал. У него одна проблема была – с женой. Ему они визу выдали, разведчик разведчику глаз не выколет. А вот с женой заминка вышла. Обещали, божились по-своему. Он с женой уже в аэропорт приехал, а на нее документов нет. За минуту до конца регистрации все уладилось. Представь, Федор Иванович, картину. Домой не вернешься – тюрьма. Жену тоже ведь, как и Родину, бросать нельзя, какой же ты тогда разведчик?! Но ведь и людей своих в беде оставлять нельзя. Они ведь тоже – Родина. Поэтому он и переживает, что не смог своих людей вызволить. До сих пор не знает, как они там. А может быть и знает, только жена его мне об этом ничего не сказала.

Наконец-то они дошли до дома Генашки.

– Спасибо тебе! – сказал Бакулин, хотя есть грибы ему теперь расхотелось.

– Погоди. На тебе моих немного. Вас там целая орава, а я один. До свиданья.

– Спасибо! – Федор Иванович не успел глазом моргнуть, как в его корзине оказались почти все грибы Генашки, он хотел что-то ему сказать еще, но тот уже вошел в не закрытую на замок избу.

В Афгане Федор Иванович служил почти три года. Срок большой. В атаки не бегал, хотя и был два раза ранен. О Родине, сослуживцах, соотечественниках думал, о жизни думал, повидал всякое. Война есть война. Тем более на чужой территории. «Война все спишет» – известная формула. Но всего даже война списать не может и зачеркнуть не может, и вычеркнуть из памяти, иначе она добилась бы своего и уничтожила бы в человеке человека, и человек превратился бы в зверя.

Многие люди, знавшие Бакулина, называли его черствым. Он был таким. Он делал себя таким. Он был военным человеком. Он сделал себя таким. И считал это своей заслугой. Но человеком войны он не был. Это два разных понятия. Люди войны – берсерки, это, в принципе, душевно больные люди, зараженные войной. Военные люди воюют по необходимости. Но даже берсерки прежде всего люди. Несчастные пленники войны. Военные люди еще более несчастны. Именно потому, что воюют они по необходимости.

Таким был Бакулин.

Он пришел на объект после поездки во владимирскую глубинку во вторник. А в конторе очередная незадача: Николай Касьминов попал в аварию, лежит в больнице. Ноги-руки целы, но сильные ушибы, сломано два ребра. Значит, лето насмарку. Придется самому часто выходить в контору дежурить. Новых людей брать ему не хотелось. Он не любил спешить в таких делах, к тому же обещал взять на объект в конце лета или в начале осени своего земляка, бывшего военного летчика-испытателя, тоже побывавшего в Афгане.

– Как же он попал в аварию? Пьяный, что ли, был? – спросил он Петра Польского.

– Нет, что ты! Сын его тут был. Говорит, что странная какая-то авария. Николай остановил машину, вышел, залез зачем-то в багажник, а сзади в него какой-то придурок въехал. Как он жив остался? Иди посмотри на его «Жигуль». Наши слесари пригнали его сюда. Ремонтировать будут. Молодцы ребята, честно говоря.

– Какие-такие наши! – Бакулин повысил голос. – Мы здесь охраняем объект, а не ремонтируем личные автомашины! Здесь наших нет. Здесь есть сотрудники охраны объекта.

Он вышел из здания почти строевым шагом и направился на вторую стоянку. Польский шел сзади.

– Ты не волнуйся, Федор Иваныч. Документы в порядке. Начальник транспортного цеха и заместитель генерального директора Тараканов добро дали.

Бакулин увидел передок голубых «Жигулей» у высокой изгороди, обошел автомобиль и присвистнул:

– Елы-палы! Человека придется брать!

Дверца багажника была открыта. Задний бампер изогнулся полукольцом до середины багажника, в котором лежала вспоротая бутылка «Пепси» с крупной каплей иностранного напитка внутри.

– Представь, Иваныч, после такого удара по ногам, у него кости целы остались! Во медведь. Только два ребра сломано и ушибы. Оклемается. Не надо брать никого. Мне деньги сейчас позарез нужны, балкон хочу остеклить. Поработаю за него месяц, другой.

– Месяцем тут не отделаешься, – медленно протянул Бакулин и будто от дремы очнулся. – Форма одежды должна быть у всех одинакова. Один в куртке, другой в рубашке, что это такое?

– Будет сделано, Иваныч! А человека брать не спеши. Прикроем мы Николая.
– Месяц-полтора подождем, ладно. Но… вряд ли он выйдет на работу через месяц. Помяло его, видать, крепко. Надо эту проблему решать. Как его угораздило? Форму одежды не нарушайте.
Николай Касьминов лежал в это время на больничной койке и ничего не понимал. Голова гудела, подташнивало, хотелось как-то приудобиться, повернуться на бок, а то и встать, походить, вздохнуть громко. Хотелось ничего этого не делать, уснуть, проснуться дома в своей кровати лицом к окну, в свое окно хотелось смотреть ему и слушать сдавленные звуки военного городка, хотелось выйти на улицу, потолковать с мужиками, покопаться в чьем-нибудь движке, хотелось Николаю лежать в своей кровати с женой, положившей голову на его руку, что-нибудь говорить ей негромко, слушать ее шепот. Ему хотелось вернуться во вчера и отказаться от этой поездки. Многое хотелось Николаю, но только не лежать на спине в чистой палате на четыре койки, две из них – пустые. Жена и младший сын только что ушли. Он было развеселился, забыл о боли, тошноте, недоумении (что за болван наехал на него?), о работе (не дай бог, уволят, могут же, им больные не нужны, Бакулин кого-нибудь своего найдет в момент). Но еще запах духов не выветрился в форточку, а уж поплохело ему.

Зимой 1999 года, когда отшумели все январские праздники, Николай Касьминов ощутил в душе своей то чувство, которое однажды уже томило его. Вроде бы сильный человек, жена красивая, два сына не бомжи какие-нибудь, не пьянчуги – покуривают только украдкой. Квартира хорошая, в погребе соленья, варенья, картофель. В военном городке люди уважительные. Чего еще надо человеку, бывшему майору в сорок четыре года? Надо чтобы денег хватало от получки до получки да чтобы прибыток какой-никакой был на черный день или на светлый, старшему, например, жениться пора, что ж он в части без жены делать будет. Неправильно это, не по-людски. На свадьбу-то Николай деньги откладывал, не деньги, а доллары, понятное дело. Но в октябре 98-го пришлось ему первую сотню из свадебной заначки разменять.

А затем и вторую, пятую, десятую, то есть предпоследнюю: младшему куртку хипповую купили да ботинки, пару на зиму, пару на лето.

Последнюю сотню решили они с женой не менять ни в каком случае, надеясь, что Николаю прибавят в охране, а Светлана получит тринадцатую и четырнадцатую. Не прибавили. А тринадцатую выдали только в марте, когда настроение у бывшего майора совсем испортилось. Он перестал пить кристалловскую водку, пиво теперь брал самое дешевое и то украдкой от жены, радуясь, что вовремя бросил курить – сплошная растрата с этим курением.

Как-то в марте, в выходной подвалил к гаражу бывший прапор Петька, разговорился с Касьминовым. День стоял прозрачный, теплый. Нараспев звенькала капель. Снежные подушки в приоконных огородах ослепляли будто линзы. То там, то здесь проявлялись небольшие пятна чистой воды. И мартовская лень поражала всех своим безразличием, как будто намекая всему живому: а может быть, еще рано просыпаться, может быть, стоит поспать еще, пожениться?

Эта лень (грачи еще не прилетели) пропитывала жизнь, все ее поры, воздух, души людей, зверей и домашних кошек и собак. Разговор бывших прапора и майора был таким же ленивым, как и весь мир военного городка. Но Николай сразу же почувствовал в этой лени некое напряжение. И сам напрягся, ожидая подвоха.

Петр за последние пару лет словно подлиннел. А может быть, и впрямь он вытянулся, совсем как столб стал с мохнатой шевелюрой, с бегающими от ясного солнца глазами цвета болотной кочки – вроде бы и карими, вроде бы и зелеными, вроде бы и серо-голубыми, но мутными, потаенными. Бывший прапор дождался, когда последний из местных гаражных людей уйдет домой и вмиг преобразился, задвигался, как подъемный кран в конце месяца, когда план нужно гнать, вертеться туда-сюда. Деловым вдруг стал Петька, делягой, глаза сузил, будто они, вовсю раскрытые, могли выдать его тайну, и заговорил въедливым голосом, при этом на удивление уважительным:

– Ты, Степаныч, свой человек, кремень мужик. И жена у тебя не болоболка, одно слово, мудрая женщина. Точно я говорю?

– Не жалуюсь, – Николай кое о чем уже догадывался, но догадки свои при себе держал и привычки такой – разносить разные слухи по миру – не имел. Его интересовали только новости автомобильные. Например, как все устроено в иностранках (они, старенькие, стали появляться и на гаражной улице военного городка), чем они отличаются от наших машин. Это действительно было интересно. Есть что и с чем сравнивать, есть о чем поговорить с умными, нормальными людьми. А бабские сплетни Касьминова не колыхали. В этом плане он был действительно мужик-кремень: если что-то случайно долетало до его уха, то даже жена не могла надеяться узнать от него об этом.

– Вот я и говорю. – Петр старательно и басовито выговаривал слова. – За это тебя и уважают все. Между прочим, не только у нас в городке. Куханыч, например, за тебя любому шнобель начистит.

– Да я и сам могу. Мне пока помощников в этом деле не надо.

– Еще бы! Двух богатырей вырастил. Да и сам, как медведь. На узенькой дорожке встретишь, в штаны нальешь от страха.

– Да ладно тебе! – Нельзя сказать, что эти слова не были приятны Николаю – они слегка разнежили его, расслабили. Он, что называется, потерял бдительность.

– Это я так, шучу. – Петр мастеровито осмелел. – Сейчас, конечно, жизнь хреновая. Дефолт достал всех.

– И тебя? – усмехнулся Николай.

– Не то слово, Степаныч. Приходится крутиться. Мы тут селекционную станцию арендовали. Часть, конечно. Семена продаем, другие дела прокручиваем. Старшего-то могут послать в часть после третьего курса. Откуда знаю? Чай, не на луне живу, и не один твой сын в училище учится военном. У нас на селекционной станции один бывший инженер подрабатывает из Москвы. Там с женой разругался, приехал на свой дачный участок, утеплил его основательно и… короче, к нам напросился, взяли. Спокойный мужик, исполнительный. Нам такие нужны. У него сына чуть не отослали после третьего курса в часть. Нам, говорят, сейчас нужны офицеры со средним военным образованием. Откупился. Кому-то кинул на лапу. А потом вызвал сына на дачу и, представь, выпорол его за то, что тот плохо учился.

– Да ну?

– Точно. На веранде. Соседи видели. Сначала хотели вмешаться, а потом видят, дело-то правильное, и остыли.

– Да, эта проблема есть. Но уж как-нибудь справимся.

– Согласен. Но, сам знаешь, сейчас на любое «как-нибудь» нужно сверху положить что-нибудь.

Николай угрюмо промолчал. Петр засуетился, будто сомневаясь, а можно ли и нужно ли говорить о главном.

– Короче, Степаныч, могу тебе дело предложить, работу надомную. Время-то у тебя есть. Семена развешивать, иной раз травку. Ты мужик свой. Если хочешь, поможем.

– Да нет, спасибо, – Касьминов ответил машинально, даже не сообразив, что предлагает ему бывший прапор. Он не желал от него никакой помощи, еще чего не хватало.

– Весы мы тебе привезем, раз в неделю будем товар доставлять…

– Нет, спасибо. Мне в Москве работу нашли. Дел будет невпроворот.

– Ну как знаешь, тогда мы с тобой ни о чем не говорили. – Петр обиделся, крикнул подходившему к гаражам знакомому: – Привет, Серега! – а Касьминову тихо сказал: – Зря отказываешься. К тебе по-людски… – И опять громко крикнул: – О, какую куртяху отхватил!

– Будь здоров! Привет, Серега! Пойду я, мужики. Завтра рано вставать. – Николай попрощался и медленно пошел домой.

Предложение бывшего прапорщика встревожило Николая Касьминова. Никогда раньше он и думать не думал, что этот парень из воронежской глубинки, так ловко зацепившийся за Подмосковье, может ему чем-то помочь. Не ждал он никакой помощи от этого нового прощелыги. А тем более – такой помощи! Семена развешивать и травку (и травку!). Понятно теперь, откуда у него спесь и деньги. На пяти палатках у станции двух детей да неработающую жену так не оденешь. А уж дом в трех уровнях не построишь и подавно. Братья ему помогли. Отцовские иконы продали. Ври да не завирайся. После дефолта не такие, как ты, свалились. Куханов и тот взвыл. Все коттеджи стоят недостроенные. Нет, построить он их построил, успел. Но внутреннюю отделку не закончил. Хорошо, говорит, авансы у заказчиков вовремя выколотил. Да с людьми рассчитался. А то бы порешили. Еще перед уходом со стройки Касьминова, заместитель Куханова, один из местных паханов Александр Егоров, таких корешей набрал – не стройка, а настоящий стройлаг. Одни урки, молдаване да хохлы.

Николай вошел в коридор, гулко застучали ступени.

Не нравились ему люди Куханова. Дела бывшего лыжника его не волновали, но, удивительно, забыть о стройке и о шабашниках Егорова он не мог из-за каких-то странных случайностей.

Однажды встретил в метро молдаван, хотел поздороваться с ними, но они виду не подали, шмыгнули в электричку. В другой раз он рано утром бывшего связиста увидел на выходе из городка. Поговорили накоротке. У связиста в глазах появилась какая-то робость. Эту робость Касьминов чувствовал и в глазах молдаван, хохлов. В следующий раз он встретил связиста уже не случайно. Тот сам пришел на гаражную улицу, хотя машиной он так и не обзавелся, и спросил у Николая робко и уважительно:

– Степаныч, вам там человек не нужен? Уволился я от Егорова, в смысле от Куханова. Характерами не сошлись. И потом они… – он воровато оглянулся и шепотом закончил свою мысль, – они там что-то не то делают. Егоров то и дело молдаван или хохлов куда-то посылает, что-то они где-то разгружают, приезжают гордые, ясное дело с деньгами. В общем, от греха подальше. Может, поможешь, Степаныч. Одна надежда на тебя. А там… влипнуть можно. Они же почти все сидели, вот в чем дело.

– Мне это знать ни к чему, – сказал Касьминов. – А с работой я тебе помочь не могу. У нас там очередь, пойми.
Связист, неуклюже двигая руками, пошел домой.
Было это перед самым дефолтом. Касьминов частенько встречал Куханова, не так часто Егорова, который оставил на стройке в начале девяносто девятого года одних молдаван да пару своих корешей, непонятно откуда приехавших. Работы у них в ту зиму было немного. Но объект они не покидали, жили в первом коттедже на первом этаже. В апреле, по теплу, перебрались во второй коттедж. Куханов радовался. Заказчик, краснощекий мордоворот с манерами бывшего маменькиного сынка, вдруг повзрослевшего на бешеных бабках, в целом дом принял, но потребовал кое-что переделать, оборудовать сауну в подвале, бильярдную и комнату для префа. За отдельную плату.

В конце апреля бригада устранила все недостатки, исполнила требования маменькиного мордоворота, и был пир. Егоров почему-то пригласил Касьминова. Они стыкнулись с ним на станции в десять часов. Николай возвращался из конторы. Машина Егорова – уставший от русских трясучих дорог недорогой «Ниссан» – мирно стояла около палатки. Касьминов также мирно, не спеша шел в сторону бетонки.

– Служилый, почему не здороваешься? – услышал он голос Егорова из передней дверцы иностранки.

– Привет, Саня! А я и не заметил!

– Садись, подброшу. – Егоров был щедр или совсем никуда не спешил, или дело у него какое-то появилось к бывшему майору (уж не то ли дело, о котором не так давно Касьминов вел разговор с бывшим прапором?).

Николай сел слева от водителя, машина, мягко переваливаясь с колеса на колесо, подобралась к бетонке и разогналась по апрельскому асфальту, уже соскучившемуся по теплой воде летних дождей. Говорили ни о чем. То есть о погоде. У ворот городка, уже давно не охраняемого, Егоров сказал, что сегодня у них пир по случаю окончательного расчета с первым заказчиком.

– Хочешь, приходи, – закончил он коротко. – Лишним не будешь. Ты у нас хоть и мало работал, но не последним человеком был. Не то что этот ваш связной.

– Не знаю. Нужно машиной заняться. Хочу к отцу съездить. Огород надо вскопать и картошку посадить, если погода хорошая будет. Старый отец-то стал.

– Успеешь, – в голосе Егорова послышалась командирская нотка. – Или зазнался совсем, большим человеком стал? Или коньячку с нами не хочешь махнуть, брезгуешь?

– Да нет, елы-палы. – Касьминов улыбнулся. – Ладно. Во сколько?

– Другой разговор. В шесть приходи.

– Приду. Пока. – Николай направился к воротам, почувствовал тяжелый взгляд Егорова, даже поежился, вспомнил предложение прапора Петьки и чуть было не повернулся, не вернулся к старому «Нисану», молча смотревшему в его спину холодными фарами, но сдержал себя, шаг не сбавил, подумал: «Елы-палы! Неужели Иван Егорович кому-то сболтнул о нашем разговоре?»

Машина все смотрела ему вслед, а он, поеживаясь, шел по асфальту, затем, будто опомнившись, свернул на тротуар, отгороженный от дороги липовой шеренгой. Его дети лет десять назад сажали эти липы на субботниках и уроках труда.

Машина за спиной, за бывшим КПП, еще не потеряв его из виду, тихо буркнула, развернулась в два приема, и звук ее спокойного движка быстро растаял в утренней прохладе.

«Ну дела! – Касьминов покачал головой. – Мы же на кухне вдвоем были, когда я ему о семенах и травке говорил. Нас никто не слышал, точно. Я же не маленький, елы-палы».

Он шел по военному городку все медленнее, вспоминая, как дней десять назад, сразу после разговора с Петром, он попал на день рождения к своему бывшему непосредственному начальнику. На торжество прибыл командир части, тот самый, который три года назад сначала предложил Касьминову совсем бесперспективную должность завгара, а потом, когда тот уже работал в конторе, несколько раз при случайных встречах извинялся перед ним, хотя и приговаривал при этом: «Но завгар из тебя получился бы прекрасный». Видимо, эти чистосердечные извинения и сбили его с толку. Никогда раньше ни при каких обстоятельствах Николай не болтал по чем зря. Даже на партийных собраниях старался отмалчиваться. А тут будто подменили его.

На кухне были курящие, а он выходил к ним, слушал разговоры, гордился собой: «Да, бросил курить. А то по полторы-две пачки в день смолил. Никаких таблеток. Сказал, не буду больше курить и точка». Приятный разговор, что и говорить. И денег он получает в конторе раза в два-три больше, чем они. Тоже есть чем гордиться. Не каждому удается так пристроиться.

Пару раз они оставались на кухне с командиром части, ожидавшим по слухам повышения. Говорили они о деле: о военном городке, о разрухе в армии, в войсках ПВО. Никогда раньше командир части с ним такие речи не водил. И Касьминов расслабился. Рассказал о слухах. Мол, в некоторых частях употребляют наркотики, а это уж совсем хреново. В строительных войсках еще куда ни шло. Но в ракетных! Это же техника. Командир части слушал его, искренно вздыхая и охая. «Не дай бог, эта зараза к нам просочится. Я ежедневно обхожу казармы, разговариваю с офицерами. Приглашаю наркологов, с ними делаю обходы, естественно, никому из личного состава не говорю, кто и зачем прибыл со мной. Из штаба армии, говорю, проверка. Нет, я эту заразу за версту к военному городку не подпущу. Тут ты, Николай, прав. У нас не стройбат. Лучшая в мире техника. Здесь ухо держи востро. Ты если что услышишь, сразу ко мне. Я перед тобой виноват, но кто старое помянет, тому глаз вон. В любое время дня и ночи приходи ко мне, хоть в кабинет, а хоть и домой. Встречу и провожу, как самого дорого гостя». Слова, слова. Эти бы слова да три года назад!

Промолчать бы Николаю в тот вечер. Не промолчал, рассказал о предложении прапора. А зачем?!

Командир части выслушал его спокойно. Поблагодарил. Сказал, что за всеми бывшими, особенно из младшего комсостава, они следят зорко. Петр у них на хорошем счету. «Может быть, травка тут и не причем. Но за сигнал спасибо. Пойдем за стол. Да, о нашем разговоре никому ни слова. Ты человек верный. Не подведешь».

Через полчаса командир части откланялся, и началось настоящее веселье. Только Николай веселым себя не чувствовал. Улыбался, смеялся, но внутри что-то постоянно опускалось, тревожило его. Так тревожит человека высота. Вроде бы и красиво, мир весь как на ладони, а дух захватывает, страшно. Сердце бьется невпопад. Зря он разговорился, зря выдал тайну прапора.

«Неужели командир части меня сдал? – задавал он себе вопрос и тут же отвергал эту мысль. – Не может быть! У него же техника. Если наркотики попадут в военный городок, катастрофы не миновать. Ему же хуже будет!»

Забыл Николай одну древнюю заповедь офицеров мало воюющих армий. Издревле девизом таких командиров разного ранга было одно липкое слово: «Угодить!» Угодишь вышестоящему начальству, тебе же и лучше будет. А чтобы угодить, нужно делать, как все, не высовываться, не инициировать, действовать строго по штатному расписанию. Времена мирные, спокойные. И ты живи мирно, спокойно. От проверки к проверке. От звания к званию. От должности к должности. Так надежнее.

А если какие неполадки, устрани их сам и незаметно для окружающих тебя вышестоящих начальников. И промолчи. И не засвечивай. Начальство, если у него появится желание, все само узнает и оценит тебя. Главное, вовремя отдать честь, прошагать строевым по плацу, молодцевато глянуть в глаза начальнику, сделать этакое придурковатое лицо: я готов, только прикажите. И жди приказа. Жди. Нетерпеливым в таких армиях служить тяжело. А уж болтливым и деловым – вообще противопоказано.

Зачем же так разговорился с командиром части? Уж лучше бы ты срыгнул на его полковничий мундир непережеванную пищу. Мундир-то отстирать можно или в химчистке того же Чагова отчистить. А слово не постираешь. Не сотрешь. Не отчистишь. Оно вечно. Оно осталось в памяти командира части, оно будет постоянно тревожить его, ожидающего повышения. Какое уж тут повышение, когда в части ходит-бродит наркота?! Когда какой-то бывший майор, завсегдатай гаражной улицы, на пьянке в кухонной беседе говорит об этом. Кремень мужик? Несостоявшийся завгар с негаснущей в душе обидой – вот кто такой этот кремень. Ждать от него можно самой страшной подлянки. Сегодня – мне, завтра, при случае, – моему начальству.

«Да никогда я не подличал, елы-палы! – подумал Касьминов. – И не собираюсь».

А это ты попробуй доказать своему бывшему командиру. Не докажешь. Даже если он и поверит тебе, даже если ему министр обороны прикажет поверить и он подобострастно ответит: «Есть!» – все равно не поверит он и ждать будет от тебя подвоха. Такое оно живучее слово.

«Не пойду я к ним, машиной займусь, к отцу ехать надо! – подумал Касьминов. – А жене об этих делах ни гу-гу. Вот влип, елы-палы!»

И на пир он к Егорову не пошел. Видно, зря не пошел. Об этом Николай подумал через месяц уже на больничной кровати в первый же день, когда боль давила откуда-то изнутри, распространяясь по всем клеточкам его крепкого, сильно избитого тела.

На следующее утро полегчало. Изменился ход мыслей. Нет, конечно же, случившееся с ним на дороге – чистая случайность. Какой-то чайник не справился с машиной, тормозя на обочине, толкнул «девятку» перед собой, та примяла копавшегося в багажнике Касьминова. Все ясно. Чайник он и есть чайник. И нечего вплетать сюда командира части, других людей. Сам чайник и не сопротивлялся, за все, говорит, заплачу, бучу не поднимайте. Виноват.

Таким покладистым он был неспроста. В «Жигулях», которые он толкнул, сидел полковник с женой. Им-то, конечно, ничего. Но сам полкан, когда прикинул, что к чему, сказал этому богатому чайнику прямо: «Ты тут понт не наводи. Я все видел. Потерпевшему выложишь все до копеечки при мне. Завтра же. И за лечение, и за машину. И за моральный ущерб. Ты все понял?» Касьминов слышал эти слова сквозь плотную завесу боли. Он уже лежал на земле, видел плачущего Ивана, хотел поскорее перебраться в собственную кровать, разбросав руки по чистой простыни.

«А ты кто такой, чтобы тут командовать. Три звездочки нацепил, значит…».

«Я тебя, щенок, с дерьмом смешаю и в дерьме же утоплю, если ты не сделаешь то, что я сказал! – голос у полкана был суровый, это почувствовал даже сильно стиснутый болью Касьминов, даже сын его Иван. – Документы! Не покажешь, все равно узнаю. Сейчас гаишники подъедут».

«Да рассчитаюсь, чего ты волну гонишь» – чайник, однако, струсил, дал полковнику визитку, затем водительское удостоверение.

«Со мной ты рассчитаешься. Но, главное, завтра ты привезешь все деньги в больницу ему, ясно?!»

…На третий день мысли распрямились, прояснились. Все врачи в один голос: «Ну и медведище ты! Такая крепкая кость, не верится. Задок у машины в дугу, такой удар по ногам, а кости целы». Через неделю чайник деньги отсчитал, передал жене Касьминова, между прочим, в присутствии полковника и самого потерпевшего. Полковник оказался мужиком, каких мало видел на своем веку Касьминов. Все организовал, в больницу приехал, проследил, чтобы чайник деньги отдал да еще сказал ему напоследок: «Доставать его будешь, я тебя на любых Канарах отыщу, понял?!» – «Да хватит вам об одном и том же. Я же за все расплатился», – сказал чайник и вышел из палаты. «Так-то оно лучше», – полковник посмотрел на Касьминова, на его жену, угрюмо произнес: «Крупно тебе повезло, майор. Я за ним километров тридцать наблюдал. Плелся за нами, как приблудившаяся собака. Никак в толк не возьму, что ему было нужно». – «Да чайник он!» – вздохнул Касьминов. «Это тебе показалось, майор. У него с вождением все нормально. Я справки навел. Он даже в гонках участвовал. Ты где-нибудь прокололся? Где работаешь?» Николай коротко рассказал о себе. О Куханове, Егорове, Петьке-прапоре не упомянул ни словом. Это, похоже, понравилось полковнику. «Спасибо вам за помощь! – Касьминов был искренен. – В конторе, где я сейчас работаю охранником, большой ремонт намечается. Можно будет по дешевке стройматериал БУ, но хороший, прикупить. Столы, стулья, шкафы. Для дачи сойдет. Могу организовать». – «Ты за своим здоровьем следи лучше, организатор. Вот тебе моя визитка. Если что – звони. Я три войны прошел. Видел, как наши солдатики гибнут за здорово живешь. Как друзья гибнут, понимаешь? Но это служба, война. А здесь мразь какая-то, губошлеп с толстым кошельком, глаза во флюгер, не видит ничего… Я как увидел тебя, вмятого моей же машиной, думаю, порешу гада. На ровном же месте! Такого просто не бывает. Я за рулем тридцать лет. Туда бы их, в джунгли, да пустыни, в горы. Только не с бабьем нежиться в отелях, а на пузе ползать с автоматом. О, уже три часа! Мне пора! Будь здоров! И звони если что, звони!»

Полученные от чайника (или все-таки не чайника, как заподозрил полковник?) деньги, осознание того, что ты стал богаче, пусть и не намного, но все же, скрасили пребывание Касьминова в больнице и положительно повлияли на его выздоровление. Через неделю он выписался из больницы. Брат Володя привез его на своей машине домой в военный городок.

Посидели, выпили. Володя и раньше немногословным был, а теперь даже после трех стопок не расшевелился. Сидел, как на случайных поминках, куда иной раз попадают не по сердечной необходимости и даже не из производственной вежливости, а действительно по случаю.

Светлана по-своему, по-женски, отреагировала на молчаливость гостя.

– Неужели не вкусно, Володя? – спросила она с испугом в глазах.

– Ну что ты, Света, выдумала?! – оживился было гость. – Такой борщ, такие котлеты! Я же не говорю про соленые огурчики. Тебе бы шеф-поваром в «Славянском базаре» работать.

– Я ей строго сказал: «Последнюю банку с Володей откроем!» – гордо буркнул Николай, поднимая очередную стопку. – За тебя, Володя! Спасибо, что выручил меня.

– А то я сама не знаю, – улыбнулась Светлана. – У меня, между прочим, еще одна банка есть. Возьмешь домой, ладно, Володя?

– А-а, спасибо! – Он, было видно, думает о чем-то своем.

Николай догадывался, что может тревожить двоюродного брата, полковника, отслужившего по нынешним меркам свое. В любую минуту он мог стать бывшим полковником, в любую минуту. Он постоянно, уже несколько лет кряду, думал об этой злосчастной минуте, готовился к ней, активно готовился. Со всеми знакомыми, приятелями, родственниками периодически созванивался, встречался от случая к случаю и будто бы ненароком переводил беседы, часто застольные, в нужное ему русло. Он был не одинок в этом. Сотни, тысячи российских офицеров значительную часть жизни, энергии, времени, в том числе и служебного, тратили на подготовку «гражданской платформы». Владимир Касьминов знал об этом, и это его успокаивало душевно.

Да и люди, бывшие и еще не бывшие офицеры, с которыми он беседовал, понимали его с полуслова. «Приходи к нам, работу найдем. Ты же опытнейший кадровик, тебе цены нет! – говорили ему начальники ЧОПов, охранных предприятий крупных банков и фирм, да и не только чоповцы. – Получать будешь в три раза больше, а то и в пять-десять раз. На ноги встанешь. Приходи, не пожалеешь».

Делали ему и более солидные предложения. Он благодарил всех, обещал подумать. Но о чем думал, о чем мог думать человек, дослужившийся до полковника, догадаться не трудно. Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. А полковник? Прекрасный профессионал, специалист своего дела, кадровик от Бога, как его нередко называли даже во времена пусть уже и не воинствующего, но еще активного атеизма. Разве он не мечтал о генеральских погонах? Мечтал. Еще как мечтал. И не зря мечтал, потому что полковником он был хорошим, человеком не зловредным. И люди у него были – наследство от отца.

– Володя, да не случилось ли у вас что-нибудь? Почему ты такой невеселый? Нет? Ну тогда давай махнем за наших женщин! – Николай поднял стопку.

– За тебя, Светлана! Счастья и благополучия, здоровья и красоты тебе немеркнущей!

Цокнули недорогие стопки, водка сморщила Светланино лицо: фу, гадость какая, хоть и кристалловская.

– Расскажи, в самом деле, что случилось? – спросил Николай, хотел поудобнее сесть на стуле, но забыл о ногах, забывших было о боли, и вскрикнул. – Уй! – Неловко крутнулся, дернулся грудью. – Все болит.

– Лежать тебе надо, говорила тебе. А не водку пить. Идемте в комнату. Фильм посмотрим, чайку попьем с пирожками.

Николай поднялся со стула, неуклюже развернулся, крепко сжал палочку и, опираясь на нее, упираясь левым плечом в стенку, направился в туалет. Вышел оттуда, пошатываясь.

– Я – сам! – сказал Володе и медленно пошел в комнату, где уже визжали пули и колеса, гремели гранатовые взрывы – очередной криминальный фильм приближался к финальной развязке, кровавой.

Николай неуклюже завалился на кровать, поднял ноги, развернулся, лег на спину лицом к экрану, задышал тяжело, но быстро успокоился и уснул «по лежке смирно».

Володя накрыл его шерстяным одеялом, приглушил звук, сказал Светлане:

– Лучше на кухне попьем. – И тихо покинул комнату.

– Пусть спокойно поспит. – Он сел к окну, задумался, глядя на июньскую зелень худеньких придомных берез, на небо между ними, прозрачное, упиравшееся в бесконечно далекий колокол, сработанный мастером из странного серо-голубого сплава неизвестных еще людям металлов.

Светлана любила чай с травами. Лет десять назад Володя подарил им большой заварочный чайник, она колготилась сейчас над ним, не мешая гостю думать.

Зря он выпил, нужно было поесть, попить чайку да ехать домой. Ничего с Николаем не случилось бы. Крепкий он мужик. Одно слово – медведь с дубовой костью. Такой удар выдержать – кому скажешь, не поверит. Лечащий врач за сорок лет такого не видел.

А воздух здесь хороший. Светлана румяная, не то что мои девчонки. Телевизор, сон, метро, школа, работа, магазины, кухня, телевизор, сон. Гости. Раньше хоть в кино ходили раза два в неделю. Туда-сюда до «Арктики» пешком – вот тебе и четыре километра.

– Так что у тебя случилось, Володя? – спросил, разливая чай, Светлана, уверенная, что муж спит крепко, не проснется. – Опять с Валентиной поругались из-за какой-нибудь покупки?

– Да нет. Спасибо! Ничего у нас еще не случилось. Покупать мы вроде бы ничего давно не покупаем, все есть.

– А почему «еще»? – переспросила хозяйка.

– Все мы под Богом ходим. Не сегодня, так завтра придется уходить из армии.

Он не испугался этого признания. Придется. А жаль. Мечта рухнула. И мечтать больше не о чем. На генеральскую должность заступил человек со стороны. Не такой уж и молодой, чтобы прыгнуть с этой ступеньки на следующую, оставив полковнику Касьминову хоть какой-то шанс. И не такой старый, чтобы через год-другой уволиться на «гражданские хлеба».

Ситуация патовая. «Нам такие профессионалы нужны. Мы тебя ценим. И мы прекрасно все понимаем. Но пойми и ты нас». Так ему сказали два генерала. Один из них даже похлопал полковника по плечу, сделал какой-то ни к чему не обязывающий намек, попросил не торопиться с рапортом об увольнении, улыбнулся, пожимая руку: «Все будет хорошо!»

В тот же вечер ему позвонили приятели, узнав по своим каналам о положении Касьминова. Они предложили ему приличное место в новой фирме. Прекрасная перспектива. Сумасшедшие связи. Дело с нуля. Пока зарплата мизерная, но все равно больше, чем оклад полковника в полтора-два раза. Через полгода-год бабки пойдут нескончаемым потоком. Мы тебя не торопим. Хочешь, пока поработай и там, и здесь. Оргвопросы, сам понимаешь, можно решать и по телефону, и вечерами, и в выходные дни. Иной раз придется срываться с твоего кабинета, но не часто. К тому же у тебя три отпуска в заначке. Думай. Мы тебя ждем. Будешь с нами одним из отцов-основателей фирмы. Сам знаешь, когда ситуация патовая, партию прекращают и расставляют фигуры на новой доске. А у тебя дочь – выпускница, на нее сейчас пахать и пахать. Короче, неделю тебе на обдумывание. Потом спасибо скажешь.

– Спасибо, Светлана! С удовольствием еще чайку выпью.

– И ты думаешь?

– Думаю.

Думал он о новом своем начальнике. Как он поведет себя? Каких людей будет приближать, каких отталкивать, кого приведет из своих? Как с ними работать? Много вопросов, мало ответов.

Светлана, обычно словоохотливая, хоть и болтушка, будто бы боялась разговорить гостя. И он догадывался об этом. Ей было не до него. Ей хотелось лечь рядом с мужем, накрыться одним одеялом и смотреть телевизор, касаясь своей одеждой, халатом, длинным, заграничным, мужниного тренировочного костюма. Зря Володя пил за обедом водку. Лучше бы он сейчас уехал в Москву, к своим девчонкам. Да, ему трудно. Москва, Москва. Круговорот страстей, пляска нервов, неутолимая жажда денег, славы, почестей и опять денег. И шум от долларов и рублевых купюр стоит несмолкаемый, и разносится он по всему свету, кого-то утомляя, кого-то убивая, кого-то маня к себе неудержимо. Светлана давно уже заметила некую метаморфозу, приключившуюся с московским людом некоторое время назад. Если раньше москвичи хвалились институтами, в которых они учатся или работают, театрами, квартирами, поездками на море, то, начиная с 1989–1991 годов, у них на уме только деньги, богатая фирма, иномарки и евроремонты. Если этого у них не было, то они грустили запойно или пили, жалуясь, а если это у них все было, то они, попросту говоря, с тобой за один стол не садились. Ну что ты будешь делать с этими новыми и старыми москвичами?! Тут к мужу хочется под бочок, а он заладил одно и тоже? «Фирма, деньги, поездки за границу, Кембридж, Оксфорд или в крайнем случае Канада».

Человек-то он хороший, Николаю помог в охрану устроиться, хотя, если по-родственному говорить, от него ожидали больше. Мог бы он пристроить Николая, мог бы. А он? «Ты бы раньше мне позвонил». Звонил он и раньше. И в Москву они ездили специально, якобы за покупками, на самом деле, чтобы с Володей встретиться. А он: «Раньше бы да раньше бы». Он, конечно, не всесильный, но все же связи у него были в Москве. Ой, ладно. Кто старое помянет. Хорошо, что в охрану устроил да Денису помог с училищем. Нельзя так плохо думать о нем. Родственник все же. И ему сейчас плохо. Он и остался из-за этого – поговорить хочется человеку, душу отвести. Пусть говорит. В Москве особо-то не наговоришься. Там ты всем нужен как работник, профессионал, специалист, человек дела, отец-добытчик.

– Светлана, а поеду я домой, – сказал он негромко, видимо, в полной мере осознав свою здесь ненужность. – Выпил я граммов сто, не больше. Сейчас часок-другой погуляю, а вечером двину в Москву.

– Да ты что?! Меня Валентина убьет за это. Ни в коем случае. Во-первых, выпили вы полторы бутылки, во-вторых, у нас не принято отпускать гостей на ночь.

Она вдруг поняла, что тон ее был не очень категоричен, и строго заявила:

– Не пущу! Николая разбужу. Разобьешься, не дай бог, а…

– Хорошо, на машине я сегодня не поеду. Но, знаешь, хочется мне в город сходить. Там у меня один знакомый живет. Мы с ним в одном училище учились. У вас можно отсюда позвонить в город?

– Знаю я, какие у вас знакомые! – Она еще строже посмотрела на него.

– Да нет, правда. Это – Сергей Семенов. Подполковником закончил службу. Тут же до города километров шесть?

– Семь по спидометру. Семенов, говоришь?

– Да, Сергей Иванович. Он не местный. Года три здесь живет. Вряд ли ты его знаешь. А вечером или завтра утром я приду и поеду домой.
– Дай ключи от машины и иди, куда хочешь.

Глава третья ЛЮБОВНЫЕ СТРАСТИ

Полковник Касьминов вышел на улицу. На душе посвежело.

Он махнул рукой Светлане, улыбнулся (вторые ключи лежали у него в кармане) и быстрым шагом пошел по асфальтовым дорожкам, чисто вымытым недавними дождями. Позвонил из автомата у телефонного узла, застал Семенова дома. Сказал, что приедет через час-полтора.

В город было два пути: пять километров до станции плюс одна остановка на электричке или семь километров по шоссе в надежде на попутку. Он выбрал второй маршрут и шел по обочине дороги, нервно оглядываясь и махая рукой пробегавшим мимо машинам. Давненько он не пользовался автостопом. Давно уже на российских дорогах жизнь отменила автостопы. Мимо проезжали машины разных марок, спешили. Он понял это слишком поздно, когда прошел километра два. И отругал себя. Вот пентюх! Сел бы в машину и уже был бы на месте. Что за народ, трудно подвести? Трусливые зайцы, а не люди. Не видно, что ли: идет нормальный человек. О, наконец-то тормознул.

– До города подбросишь, не обижу. На Лесную улицу. Спасибо!

Он приехал к подполковнику Семенову, когда вечер уже стал несмело менять июньские декорации, слегка сгущая краски теплого лета.

Семенов наконец-то нашел себя. Он обосновался в двухкомнатной квартире кирпичной пятиэтажки, выгодно сдал красавиц-дочерей замуж, моментально стал дважды дедом, работал тренером в местной, чудом уцелевшей ДЮСШ, за три года сделал двух перворазрядников-гиревиков, одного КМС и одного мастера по самбо и выглядел счастливым человеком.

Он даже не поседел. Дверь открыл, улыбнулся, руку пожал, словно клещами сдавил. Сильный был человек. Это поняли все в училище на первом же занятии по физкультуре.

Курсант Семенов, с виду чем-то напоминавший огромный валун, подошел к перекладине и легко подтянулся двадцать раз. Подъем переворотом – двадцать пять раз. «Могу и больше», – сказал самодовольно. Склепку – сколько скажите. Техники у него не было никакой. Только сила. Сила его и злила. Не гимнастом он родился. Но за два года срочной службы из-за принципа освоил перекладину. Встал в строй. Удивил курсантов. Но не всех. К перекладине подошел курсант Вагин. Он-то удивил всех. Легко и непринужденно отработал он на снаряде да еще и «солнышко» крутанул. Командир взвода ему за это чуть наряд вне очереди не влепил. Пожалел на первый раз.

Курсанты занялись кто чем. Семенов отошел в угол спортзала, где на помосте стояли две штанги, несколько гирь, лежали вразброс блины, гантели. Двухпудовка взлетела пушинкой над его головой, будто бутафорская, в цирке. Старлей, стоявший поблизости, причмокнул: «Два пуда, ну и силища у тебя!» – «Чепуха» – Семенов подхватил две гири, вскинул их на грудь, легким толчком подправил их и выжал пятнадцать раз, затем, не опуская гири, толкнул двенадцать раз. «Ты же запросто выполнишь первый разряд! – воскликнул старлей. – Почему в спортроту не пошел?» – «Гиревики никому не нужны, а штангистов и без меня навалом. И не нравится мне штанга. Там техника нужна. А какая у меня техника, если я с двенадцати лет в колхозе мешки ворочал», – говорил Семенов грубовато, с нажимом, уверенно. Отдохнув минут пять, он рванул двухпудовку и, удерживая ее ручкой вниз, два раза перекрестился, затем повторил тоже самое левой рукой. В училище такого не делал никто ни до, ни после Семенова.

Любил он «русское железо», – гири, что и говорить! Но в тот день, как показалось всем курсантам, не только любовь к чисто русскому виду спорта вывела его на помост. «Старшиной хочет стать, вот и стелется перед начальством», – пошел говорок от курсанта к курсанту. Старшиной хотели стать все шесть бывших срочников, поступивших в училище. Четверо из них на срочной службе были замкомвзводами, двое, в том числе и Семенов, – старшинами рот.

Именно это обстоятельство и сыграло главную роль в тот день, за четыре месяца до дембеля, когда Семенов часа полтора разговаривал со своим командиром роты. Это был первый в его жизни разговор по душам. Второй состоится гораздо позже с тем самым Вагиным, который так лихо крутил «солнышко», а третий – с полковником Касьминовым, только начинался на кухне подмосковной «двушки».

Такой он был, Семенов, человек, не склонный к душещипательным беседам. Сам себя он называл человеком дела. Не в громкую, естественно, называл он так себя, потому что великих дел сделать в жизни ему не посчастливилось.

…Командир роты повел разговор издалека. Из сибирской деревни, откуда в одну из подмосковных частей ПВО попал служить Сергей Семенов. Что да как, да почему – все честь по чести рассказал ему старшина роты, слегка взволновавшийся, надо честно признаться. Говорит не спеша, а сам думку думает, уж не случилось ли что-нибудь дома или здесь не настучал ли кто-нибудь о том, что неделю назад он со стариками-сибиряками свои двадцать лет отпраздновал по-человечески, а может быть, ЧП какое в части стряслось? Зачем майору и старшему сержанту по душам говорить, дел у них, что ли, других нет? А зачем дурацкие вопросы задавать? Сколько раз он разные анкеты заполнял да автобиографии писал. И так все ясно.

Волнение прошло быстро. Семенов, парень не глупый, понял, куда клонит командир роты, и по-сибирски вежливо не прервал разговор сразу: не хочу, мол, я в армии всю жизнь служить, домой хочу, в Сибирь, в деревню, на трактор, к отцу. Мать пишет, что ему еще один ДТ-75М выделили, он на нем почти не работает, домой пригнал, поставил под навес, да еще мать-то пишет, грозится из навеса сарай соорудить, чтобы трактор не продувало со всех сторон. В спецсемлесхозе работает отец его, фронтовик, Москву спасал в сорок первом, Берлин брал на тридцатьчетверке. Деревня-то у них – сто километров от Красноярска по прямой на юг – чистая, холмами укрытая, тайгой сытая да плюс зарплата неплохая. Зачем ему армия? Европу он повидал. Три раза в Москве был, Александрове, Загорске, других городах. Чуть не женился на подмосквичке, влюбилась в него тут одна. В Европе, что и говорить, жить можно, но все здесь как-то мелковато, мельче чем в нашей Сибири. Там размах до горизонта, там уж река так река, на весь мир река. Не переплывешь по перпендикуляру. Зачем Енисей? Это вообще не река, а море целое. В Сибири и без Енисея рек много. Быстрые, чистые, что там говорить! А тайга наша! Взберешься, бывало, на сопку в детстве-то, вокруг глянешь, и дух захватывает. Волны дыбятся огромные, сплошь зеленые. И ничего больше не видать. Ни столбов, ни антенн, ни труб, ни домов – только зеленые волны важные, и небо, и солнце.

Командир роты слушал его, не перебивая, видать, завидовал парню или вспоминал о чем-то. Семенов, однако, не заговаривался. Дед и отец научили его уму-разуму: старшего не забалтывай, старшего слушать надо.

– А в армии ты служить не хочешь? – наконец в открытую спросил майор, а старшина роты ему честно сказал:

– Сверхсрочником – нет. Не мужская это работа. Меня дед за это выпорол бы, царство ему небесное. Я, товарищ майор, вилять не буду. Скажу прямо. Два года Родине отслужил честно. Мог бы всю жизнь служить, но… как вы, офицером. Только с грамотой у меня не шибко. До армии в училище поступал, двойку по сочинению схлопотал. А сейчас вообще надежды никакой нет. Поэтому одна мне дорога – домой в деревню, на отцовский трактор.

– Нет таких крепостей, Сергей, – сказал командир роты. – Шанс поступить в военное училище у тебя есть. И неплохой. Было бы желание.

– Желание есть, товарищ майор, скрывать не буду. Говорю прямо.

– Хорошо, мне надо в штаб. – Командир роты встал и уже на выходе из ленкомнаты невесело вздохнул: – Поступить ты поступишь. И офицером будешь. Но как бы прямота твоя тебе же и не помешала.

В тот год Семенов поступил в военное училище, через две недели после начала учебы был назначен старшиной роты, написал доброе письмо своему бывшему командиру, и потянулись трудные для него годы курсантские. Очень трудные.

И дело тут было не в учебе. В отличниках он не ходил, поскольку экзамены сдавал с трудом. Зато в роте у него был всегда идеальный порядок. Пять лет учебы рота была лучшей в училище. Но не было у него в роте и в училище ни одного друга, даже приятеля, с кем можно было сходить в увольнение.

Сергей этому обстоятельству в те годы особого значения не придавал. Некогда было слюни распускать. Да перед ребятами-однокурсниками лебезить. Я же ваш, такой же как и вы! Почему вы от меня сторонкой все да сторонкой? Я же за вас горой. Нет уж. В друзья и собутыльники он ни к кому не набивался. Еще чего. А уж что положено согласно уставу, то и положено, будьте добры исполняйте.

«Ох, и долдонище же ты был! – вспоминал полковник Касьминов, слушая исповедь хозяина о своем житье-бытье. – Как же мы тебя все не любили! Нет, ненависти у нас не было, точно помню. Была нелюбовь. Удивительно! Ведь за все пять лет учебы ты никому из нас ничего не сделал плохого. Больше того, сколько раз за нас горой стоял, упрашивал командира рота, замполита. Что за человек? Почему мы не воспринимали тебя за нашего, за курсанта?»

Удивительно было не то, как относились к Семенову курсанты, а то, что полковник Касьминов сидел сейчас у него на кухне, вел с ним дружескую беседу под бутылочку «Гжелки» и задавал сам себе этот вопрос, который, надо сказать, томил душу курсанта-старшины, а затем и офицера Семенова и на который сибиряк ответил себе самому только здесь, в кирпичной «двушке» отдаленного подмосковного города три года назад. Прямо ответил, по-сибирски, и зло – как человек, которому уже нечего терять, и гордо, потому что ответ не только успокоил его и объяснил ему многое, о чем думает каждый смирившийся неудачник, но и вдохновил бывшего подполковника.

– Три года назад я сюда зарулил. Выходное пособие плюс братья помогли. Квартиру купил, обстановка, сам видишь, старая. Но изощряться не стал. Девчонок – одной шестнадцать, другой семнадцать – одел и, хочешь верь, хочешь нет, отцовский наказ им дал: «Марш на танцы, ищите женихов, выходите скорее замуж, рожайте детей, занимайтесь своим бабьим делом, на хрена вам сдалась эта учеба!»

– Так прямо и сказал? – полковник Касьминов оживился.

– Во-во! И ты туда же! Институт, аспирантура, тонны книг и ноль жизни. Это же чума двадцатого века. Всем нужно академиками стать. А жизнь? У меня отец четверых детей настрогал и все печалился, до конца дней своих вздыхал: «Эх, мне бы дочек три-четыре штуки, однако! У отца-то, деда вашего, ровно по пять сыновей и девчонок было. А я не сподобился».

– Времена были другие, – качнул головой Касьминов. – А капуста у тебя великолепная.

Ему хотелось сменить тему разговора, у него дочь готовилась в университет поступать, столько хлопот и затрат!

– Эту песню я и сам пел и дочерей чему только не учил. В музыкалку они терпеливо ходили, какие только кружки не посещали, – Семенов был упрям. – Но вдруг меня словно током дернуло. Зачем, думаю, им все это нужно? До тридцати лет учиться, а потом всю жизнь над книгами корпеть. Нет, говорю, марш на танцы, это, говорю, вам мой отцовский наказ.

– Да ты что, так прямо и сказал?

– А ты думаешь, почему мне сейчас так хорошо? – Семенов шутки не любил, но трудно было поверить, что он не шутит, строгий мужик, сибиряк, одно слово. – Они, конечно, рады-радешеньки, чуть пианино не продали. Короче говоря, старшая сразу после выпускного бала, недели две прошло, заявляется домой со своим… ну тогда-то я думал хахалем, а оказалось суженым. И еще в дверях сразу мне: «Пап, я твой приказ выполнила, свадьба будет десятого августа. В кафе у станции». Скажу тебе честно, я даже опешил. А жена за валидолом на кухню. А этот бугай в розовом пиджаке, сам еще молоденький, улыбается: «Вы, – говорит, – не волнуйтесь, расходы мы берем на себя. Мы же понимаем, что у вас из-за дальнего переезда, ну и вообще с деньгами временная напряженка». Как будто меня в этот момент деньги интересовали. А дочь ему в тон: «Пап, мы так и будем в коридоре стоять, или ты дашь команду проходить в квартиру?» А он уже в большой комнате, не разуваясь, между прочим, все так же улыбаясь, говорит: «Да вы не волнуйтесь, мы же любим друг друга. А это главное. Все остальное мы берем на себя», – и на мой письменный стол выкладывает из пакета коньяк, шампанское, конфеты, торт, еще какую-то ерунду. А я все еще в тумане: «А кто – мы? И вообще, дочь, ты бы нас хоть представила друг другу!» – «Я вас знаю, Сергей Иванович! Вы в нашем спортзале гиревиками и самбистами занимаетесь. Меня зовут Владимир. А „мы“ – это наша фирма „Подмост“, то есть подмосковный товар. Я заместитель генерального директора». Руку мне крепко пожал, по-мужски. «То-то, – я ему в ответ, – лицо мне твое знакомо. – И дочери: – Ступай, говорю, мать успокой. И сюда ее зови». Вот так старшую дочь я и выдал замуж.

– И хорошо живут?

– По-разному, как и положено, как и мы все жили. Но, главное, она такого внука мне родила, Сереньку, не нарадуюсь, честное слово. И еще одного готовится родить.

– А младшая?

– Та после школы целый год парней мучила и нас с матерью. Но все-таки нашла себе мужика.

– Тоже бизнесмена?

– Хуже! Преподавателя какого-то блатного института, кандидата наук. Он старше ее на десять лет. Где она его подцепила, ума не приложу. Но живут они, тьфу-тьфу не сглазить, душа в душу. Как лебеди. Дочка у них родилась, для начала тоже неплохо. Красотка будет! Эх, давай за наших всех выпьем, пусть им будет так же хорошо, как мне сейчас!

– Давай! Но это последняя. Мне завтра ехать.
– Об этом не беспокойся. Ты же ко мне в гости приехал, расслабься. Все будет, как надо.
«Однако. Расслабься. Все будет, как надо». Курсантский набор. Сибиряк, шкаф, кувалдометр, гиря есть, ума не надо – какие только прозвища не придумывали курсанты своему старшине. Некоторые завидовали, чего греха таить. Но зависть свою держали в себе. До поры, до времени. Время это наступило не скоро.

После окончания училища служба у Семенова не заладилась, хотя в первые пять лет он этим не тяготился, вспоминая, как тяжело по ступеням карьеры шел великий Суворов, и надеялся, что фортуна улыбнется-таки ему. Семенову она не улыбалась. Еще пять лет прошло. Он упрямо верил в свою удачу, оставался самим собой.

Отслужив двенадцать лет, Семенов впервые почувствовал, что начинает отставать от сокурсников, теряет темп, причем безнадежно. Мириться с этим он не стал и однажды, улучив момент, прямо и честно поведал одному бывалому генералу о своих проблемах. Вскоре он получил долгожданное повышение с переводом на Кавказ, куда и отбыл в начале «перестройки» с семьей.

За дело взялся рьяно. Поставил комплекс на ноги, поднял дисциплину на невиданную здесь, в горах, высоту. Через два года службы майор Семенов, с волнением ожидавший вторую звездочку, стал вдруг замечать, что горы ему стали надоедать. Еще через год, проводив очередного капитана, получившего с повышением перевод в Московский военный округ, он, раздраженный, пришел домой и в сердцах бросил жене: «Мой комплекс для них служит трамплином. А мне он станет болотом, трясиной». Жена принялась его успокаивать: «Тебя же все ценят. Все проверки – „на отлично“». – «Да, присылают мне желторотиков, я из них специалистов, офицеров делаю, они летят вверх, у-ух! Жаль, не пью!»

Только одна жена знала это тяжелое семеновское «у-ух, жаль, не пью!» Только при ней он позволял себе говорить вслух такое, о чем не сказал бы в те далекие годы даже на дыбе. Но теперь были годы иные, и бывший подполковник говорил гостю-полковнику все смело и спокойно, чему водочка, уже вторая бутылка «Гжелки», весьма сопутствовала. Впрочем, даже в этом состоянии сибиряк полностью не раскрывался.

На излете восьмидесятых в часть нагрянула комиссия из Москвы. Семенов не успел как следует подготовиться к этому важному для него событию. Не предупредили его почему-то. Хотя и могли бы. Знакомых в разных штабах у него было немало, в том числе и тех, кого он здесь, на комплексе, офицером и специалистом сделал. Проверяли часть по полной программе. Семенов, несмотря ни на что, оказался на высоте, хотя ему было в те дни очень трудно, нервно. Он едва сдерживал себя всякий раз, когда два московских подполковника (оба из его бывших капитанов!) с этаким индюшачьим видом задавали ему в присутствии двух полковников и одного генерала едкие вопросы. В каждой фразе этих быстро оперившихся птенцов чувствовалась такая спесь, такое высокопородное чванство, что Семенова в дрожь бросало. Он приходил домой, и жена слушала его «отходняк». Он отходил душой, заряжая нервным напряжением жену.

– Володя, ты представь себе, один из них, не буду называть его фамилию, не люблю я это, меня постоянно Иваном Сергеевичем называл! Клянусь, когда он служил у меня, в день по тридцать-сорок раз подбегал ко мне, лизоблюд хренов, и с такой подобострастной физиономией: «Сергей Иванович! Сергей Иванович!» И вдруг на тебе, приехали – проверяющий, подполковник, рожа сытая, глаза масляные, в столовой чуть не сожрал официантку глазами, бабник чертов, смотрит на меня и с нескрываемой издевкой: а скажите, Иван Сергеевич, как часто вы проводите с личным составом занятия по технике безопасности? Такая гнида, прости Господи, душу грешную. Откуда только эти тараканы берутся на нашу голову! Был дуб-дубом. В Москве окончательно одубел. Говорят, генеральскую должность года два назад получил.

Касьминов промолчал. Он знал человека, о котором с нескрываемым отвращением говорил Семенов. И историю этой проверки он знал. В Москву дошли слухи о том, что Семенов пишет какую-то работу о реорганизации подобных комплексов. Это явно не входило в его обязанности. Все понимали, куда метит майор. Всех это злило. Сиди в своем городке, повышай боевую и политическую подготовку, изучай и в точности исполняй инструкции вышестоящих штабов и мечтай о второй звездочке. Этого вполне достаточно для командира ракетного дивизиона. Не высовывайся. Не занимайся не своими делами. Касьминов, опытнейший и мудрый штабной работник, подобных случаев знал немало. Как преданный своему делу и Родине офицер он в минуты тихие задавал себе вопросы типа: «Почему так происходит? Почему сверху всякими способами, в том числе и нечистыми, глушится, режется на корню любая инициатива снизу? Ясно же, что командиры дивизионов, конкретные исполнители, боевые офицеры, прекрасно во всем разбираются, душой болеют за дело. Им нужно доверять. К их мнению нужно прислушиваться. К чему такая ревность? Почему в армии выстроилась такая крепкая пирамида?» Сам себе Касьминов отвечал на эти вопросы коротко: «Издержки мирного времени». И, понимая, что раскрывать сложную сущность этой фразы ему не позволяет ни его должность, ни положение, ни время, он остывал, старался выкинуть из головы ненужное, включал телевизор или шел на кухню, к жене, решать кроссворд. Жил-то неплохо, что и говорить.

– Я только через месяц узнал, почему они нагрянули ко мне и устроили у меня самый настоящий погром. На совещании, естественно. Этот же хлюст и проболтался. Надо, сказал он в своем докладе, не теорией заниматься, а самое пристальное внимание уделять боевой и политической подготовке… Короче говоря, мой дивизион оказался по результатам проверки на предпоследнем месте. Теоретики хреновы. Потом же ко мне приезжали, интересовались люди толковые из нашего НИИ. А чего интересоваться? Я свою работу порвал к чертовой матери на мелкие кусочки и бросил в унитаз. Обращайтесь, говорю им, по адресу.

– Ты это серьезно?

– А как ты думаешь?! Меня же тогда все обошли. Сижу, ядрена вошь, в своей конуре, встречаю делегации чуть ли не со всей страны, показываю, учу. Я майор, а они подполковники. Они кандидаты и доктора наук, а я майор. Целый год эта бодяга длилась, а может быть и больше, точно уж и не помню. И тут я затосковал. Горы надоели. По Европе соскучился, как медведь в зоопарке по лесной берлоге. Срываться стал.

– Поддавать, в смысле?

– Ну уж нет, дорогой! У нас в роду алкашей не было, нет и не будет. На крик я стал срываться частенько, понимаешь. Тормоза перестали срабатывать, однако. А тут еще эта история с коньяком, слышал? Вагин тебе рассказывал?
– Так, вскользь. Он бывает в Москве. Один раз мы с ним посидели в кафе. А что же у тебя с коньяком произошло? Если не секрет, конечно.
Вагин в Москве бывал нередко. Он быстро пошел в гору, пожалуй, быстрее многих. Подполковника получил раньше всех. Согласился принять должность, хоть и престижную, но почти бесперспективную и хлопотную. Раз в месяц он отправлялся в командировки с инспекционными поездками по дивизионам, затем писал отчеты… Работа не пыльная. На виду. Вокруг и рядом, и выше служат такие же любители всю жизнь инспектировать и писать отчеты. Их так много, что прорваться сквозь плотный заслон даже на полковничью должность здесь было очень сложно. Поначалу Вагин не придавал этому большого значения. Прорвусь, думал он, в меру активный и в меру же деловой. А не прорвусь, так пойду на боевую работу. Это оттуда сюда не прорвешься, а туда отсюда всегда можно, причем с повышением. Как поздно он понял свою ошибку! Уже через два-три года штабной суеты Вагину боевой ракетный дивизион мог присниться только в кошмарном сне. И такие сны иной раз тревожили его. Он просыпался и говорил себе твердое «нет!». Лучше инспектировать, чем быть инспектируемым. Авось подвернется случай. Психология паразита быстро прогрессировала в душе в принципе неплохого человека и офицера. А это опасное состояние. Психология паразитирующего инспектора или инспектирующего паразита – серьезная болезнь духа.

Через год после той проверки дивизиона Семенова подполковника Вагина вызвали в штаб и прямо сказали: «Похоже, мы перегнули с Семеновым. Командир он достойный. Поезжай к нему. Посмотри, что да как». Он сказал: «Есть!» – а на выходе из кабинета услышал: «Коньячку бадейку привези от него. Лет пять назад он нас угощал – чудо-коньяк!»

Вагин вышел из кабинета командующего армией с грустным лицом. Бадейка коньяка – знак хороший для майора Семенова! Если бы его хотели утопить, такого заказа он бы не получил. Это точно. Вагин знал больше. В одном полку на западной границе Московской области должны были менять командира. Командующий армией искал в дивизионах хорошего боевого офицера, хотел сделать образцово-показательный полк. Несколько раз за последние два месяца он упоминал фамилию Семенова, на котором, казалось, уже поставили крест. Вагин, надо признаться, и сам искал подходы к этой должности. Аккуратно, стараясь не засветиться раньше времени. Доверился он лишь своему непосредственному начальнику. Тот отнесся к его проблеме с пониманием. Но честно сказал: «Куда тебе полком командовать. Тем более такую ответственность брать на себя. Ты здесь хорош. Ладно-ладно, не обижайся за прямоту. Что-нибудь придумаем». Надежды на него было мало. Он уже несколько лет честно пытался помочь Вагину. Но в штабе молодежи было море да со связями, с опорой. Они рвались вверх, им постоянно светил зеленый огонек. Они поднимались по служебной лестнице спокойно, как будто даже нехотя. А на их места тут же приходили новые молодые да со связями. Поздновато понял Вагин, какую стратегическую ошибку он допустил, позарившись на эту должность. Инспектирующий паразит. Уходить же из армии подполковнику Вагину не хотелось. Это нелогично, так он считал, отправляясь на Кавказ за семеновским коньяком.

Задача перед ним стояла сложная. Так он при встрече сказал полковнику Касьминову, естественно, умолчав о должности командира полка и о своих проблемах: «Мы же с ним пять лет учились вместе. Гонял он нас – это одно. Но подлым он не был, сам знаешь. Топить я его не собирался. Встретил он меня, как старого друга. Стол богатый. Внимательная жена. Посидели. Она, извините, говорит, я спать пойду, а вы тут чаевничайте, сколько хотите».

– Я в тот вечер, – теперь Касьминов слушал семеновскую версию той же истории и невольно сопоставлял ее с рассказом Вагина, – впервые в жизни расслабился, однако. Коньяк тут не при чем. Пили мало. Но, понимаешь, так мне захотелось с гор спуститься да по нашим лесам побродить… Не пойму, что на меня нашло. Помоги, говорю ему, вырваться отсюда. Не топи меня. Удивляюсь сам себе. Чего меня топить?! Лучший дивизион. Техника на самом высоком уровне. Чистота везде. А он, важный такой, говорит: «Своих людей выручать надо. Не горюй. Все будет как надо!» И даже не засмеялся, передразнив меня. А на следующий день началось. Он такой мне шмон устроил, что даже я, бывший старшина, удивился. И, представь, однако, ходит по дивизиону, носом водит туда-сюда и жалостливо так приговаривает: «Топить тебя не буду, троечку тебе поставлю. И все будет как надо!»

Вагин говорил об этом так: «Я таких зачуханных дивизионов ни разу не видел. Прямо-таки бомжой несет изо всех щелей. Техника, правда, была у него более-менее».

– Три дня он меня тройками обкладывал. И вдруг за пару часов до отъезда говорит: «Генерал просил меня коньячку здесь хорошего раздобыть бадеечку. Не поможешь?» – «Что же раньше-то не сказал?» – я его спрашиваю. «На нет и суда нет!» – он вяло так мне в ответ. «Почему же нет, сделаем, раз он тебя просил!» Коньяк я ему достал отменный. Две канистры. Сами попробовали, ты понимаешь, прекрасный был коньяк. И вдруг как ушат дерьма на голову!

Вагин сокрушался по этому поводу: «Вернулся я в Москву, а через три дня командующий такой разгон мне устроил, врагу не пожелаешь. Он угощал семеновским коньяком своих гостей на дне рожденья. Можешь себе представить, какие там люди были, если в их число даже мой шеф не попал. И почти у всех, кто пил коньяк, расстроились желудки, разболелась голова. Я его, говорит, сгною на Кавказе. Он у меня Мцыри станет наоборот. Он горным козлом, а не комполка службу закончит. Ну что я мог поделать, сам подумай!»

– Эту историю с коньяком на дне рождения мне один человек рассказал. – Семенов от водки даже не покраснел, но злость в нем водка встревожила. – Я его в госпитале встретил. У жены что-то сердце стало пошаливать после визита Вагина. Она, видно, тоже устала от гор. Я к ней в госпиталь часто ездил. По вечерам, конечно. Там-то я и встретил знакомого, фамилию не буду называть, не люблю я этого. Поговорили мы с ним хорошо. До трех часов ночи тот же коньяк пили и ничего. Да не мог мне, понимаешь, Зураб налить бурды, не мог. В чем дело, не пойму. Хоть убей не пойму. Похоже, кто-то пургену всыпал в канистру. Но кто? И зачем? И как? Я же канистру опечатал, понимаешь. При Вагине! Дурдом, да и только.

После разговора в госпитале со своим бывшим командиром роты, который дослужился до генерал-майора и уволился года два назад в запас, Семенов возвращался в часть на своем УАЗике грустный. Что-то не заладилось у него со службой. А может быть, не со службой, а с людьми, с офицерами. Не понимали они его. И он их не понимал. Солдафоном его назвать было никак нельзя. Требовательный командир – да. За солдатика горой, солдаты его любили. Что говорить! Он до сорока пяти лет с ними в футбол играл, да в волейбол. И заставлял офицеров заниматься физической культурой и спортом. Хозяином был. С местными властями общий язык находил. Но почему, почему не заладились у него отношения с офицерами. Почему он был среди них чужаком?! Особенно не любили его те, для кого дивизион являлся всего лишь ступенькой в карьере. Таких людей он распознавал после первой же беседы. Даже не заглядывая в анкетные данные.

УАЗик бежал по горным серпантинам не шибко. Майор Семенов молчал. Но вдруг спросил водителя, родом тоже из Сибири: «Скажи, Саша, ты капитана Иванькова к Зурабу возил в тот день, когда мы провожали подполковника из Москвы?» – «Так точно, товарищ майор! Но вы же знаете Зураба, он только с Вами дело имеет. Капитану Иванькову он так и сказал». – «А где же он канистру коньяка взял?» – «А мы в винсовхоз съездили…» – «Все ясно!» – «Товарищ майор, я тут не при чем. Я ему сразу сказал, что там ему пойло нальют, хоть и по дешевке! Он попробовал, ништяк, сказал и…» Майор Семенов вздохнул злобно и за пару километров от дивизиона сурово приказал: «К реке подрули!» – «Вода холодная, товарищ майор!» – Водитель Саша знал о привычках командира, но тот лишь буркнул: «Не сахарный. Не растаю. Полотенце не забыл?» – «Никак нет. В вашем чемоданчике, два чистых. Как всегда».

Десять минут плескался Семенов в воде у самого берега. Затем насухо вытерся, оделся, причесался, сел в машину, сказал: «Не люблю пить. Что мы за люди такие?! Будто без этого нельзя, однако», – и замолчал.

У своего подъезда Саше руку пожал, спасибо сказал и домой пошел. Лег на кровать, не разбирая ее, подумал: «Никакого расследования из-за этого коньяка проводить не буду. Если это Иваньков подменил канистру, пусть на его совести грех будет. Забуду и точка. Еще чего!»

Полковник Касьминов знал эту историю. Так уж получилось. Почти в одно и тоже время в Москве побывали человек семь из бывшего курсантского взвода. О Семеновском коньяке все знали – слухами и ракетные войска ПВО полнятся. Касьминов даже устал от этой истории. Но больше всего его поражало отношение уже взрослых людей, опытных, познавших службу и жизнь офицеров, к бывшему своему однокурснику, который так и остался для них старшиной, «шкафом», «гиревиком», «служакой»… Почему они так невзлюбили его?

Сам Касьминов относился в курсантские годы к Семенову нормально, если не сказать – хорошо, хотя в дружки к нему не набивался, держался своей компании. И, конечно, он даже не пытался изменить общественное мнение в пользу старшины. К чему все это? Есть в роте белая ворона – старшина и хватит. Белых ворон много не бывает. Во всяком случае такие осторожные люди, каким с детства был Касьминов, белыми воронами не становятся.

Но неужели никто из бывших сокурсников не понимал, что с коньяком Семенова просто подставили? Неужели никто из них не чувствовал в душе своей, что Семенов-то был отличным боевым офицером? Не может же такого быть? Или…

– Я забыл эту историю напрочь, – зло сказал Семенов. – Подстава это была, ясно как Божий день. Кому-то, видно, я дорогу перешел. Или насолил кому-то крепко. Нет, никому я не насолил. Давай махнем!

Касьминов уже знал, что следующим рассказом будет еще более странная история, приключившаяся с майором Семеновым. Через год после «коньячной подставы» о нем вдруг вспомнили, вызвали его в штаб армии. Серьезное дело. Последний шанс. Он знал об этом. В гостинице он встретился вновь с бывшим своим командиром роты. Пить они не стали, но по душам поговорили. Генерал пожурил его:
– Коньяк-то нужно было самому везти, да из рук в руки, хотя бы уж адъютанту. Ну и что, что опечатал, ха, чудак ты, Серега! Хорошо, что командующий человек с понятием, не злопамятный человек. Так что шанс свой не упусти. Если спрашивать тебя будет, куда ты хочешь, просись в энский полк. Представлять тебя будет полковник Горовой. Ты с ним поговори до этого. Скажи, что хочешь служить в энском полку. Остальное он все сам сделает. Удачи тебе!
– Я, понимаешь, в таких играх не игрок. – Семенов нахмурился. – С Горовым я был знаком, отдыхали как-то вместе. Но поговорить мне с ним не удалось. Приехал он в штаб тютелька в тютельку. «Привет!» – и сразу на ковер.

Два генерала, полковник и майор. Строгие лица. Обычные слова. Кадровые проблемы. Ты у нас засиделся в дивизионе. О коньяке, естественно, ни слова. Семенов слушал речь генерала и чувствовал легкую дрожь в коленках.

– Ни разу со мной такого не было, однако! Вопрос жизни. Подполковника мне уже дали, я слышал. Документы были на подходе. Но я же служить хотел. На полную катушку, как надо.

Горовой стоял в стороне. Семенов, что называется, перегрелся. Он чувствовал, что командующий мнется, еще не решился, не знает, какую из трех должностей дать майору, почти подполковнику. Горовой молчал. Это был какой-то странный спектакль. Нервы на пределе. Командиром энского полка с хорошей перспективой или замом в полк, чтобы оттуда, с замов, домой, на гражданку, лет через пять, а то и раньше. Разница большая. По установившейся в этом кабинете традиции полковник Горовой в нужный момент, когда командующий посмотрит на него этаким вопрошающим взглядом, говорил: «В такой-то части нужен зампотех, в такой-то – начальник штаба, в такой-то – комполка». Чистой воды спектакль. Но он очень нравился командующему, игравшему в нем главную роль этакого мудрого, задумчивого стратега.

Вдруг телефонный звонок прервал важное действо. Генерал встал навытяжку: «Так точно! Есть!» – сказал и, отвлекшись от проблем майора, заговорил со своим заместителем.

И тут-то нервы не выдержали у крепкого майора. Горовой, смеясь, об этом рассказывал так: «Семенов вдруг как гаркнет: „Товарищ генерал, разрешите обратиться к товарищу полковнику. По личному вопросу!“ И ко мне. Ну и сцена была! Командующий как рявкнет: „Что здесь происходит?! Какие-такие личные вопросы? Майор Семенов, вы свободны!“ Ну чем я ему мог помочь?»

Пересказ этой же истории по версии Семенова мало чем отличался.

– Они минут десять о чем-то шептались, а я стою, как пень. Дай, думаю, Горовому скажу… А он меня за дверь, как бездомную собаку. Вон. Я вернулся в часть и поставил на себе, то есть, на своей службе, крест. И жена опять попала в госпиталь.

– Инфаркт? – участливо спросил Касьминов.

– До этого дело не доходило, но сердце она из-за меня посадила. Месяц лежала в госпитале, а я, бык толстокожий, ничего меня не берет, ездил к ней чуть ли не каждый вечер, возвращаясь, купался в горной речке и думал о жизни, о службе, о нашей армии. И скажу тебе напрямую, мне теперь нечего терять, озлился я крепко. Что же это, думаю, за жизнь такая?! Мы, боевые офицеры, армию держим на ногах, возимся тут в дерьме, бывает, неделями, месяцами не досыпаем, за все недоработки получаем по первое число, жен гноим, дети с нами… какая там учеба, сам посуди! А эти – откуда они только берутся! наезжают в части, как фон-бароны, корежат из себя знатоков, делают нам указания, ставят оценки, получают звания, должности… Я же нашего командующего помню, когда он подполковником в составе какой-то комиссии к нам в Саратов, в дивизион приезжал. Я только что капитана получил. Но ведь ноль, Володя, ноль он и есть ноль! Мыкнет что-нибудь и в кусты. Конечно, там и специалисты были, как говорится, от Бога, и офицеры – их же видно. А этот… И вдруг на тебе – командующий!!!

Касьминова слегка передернуло от этой прямоты. Если говорить откровенно, от этого генерала сейчас зависела и его судьба.

– А как сейчас здоровье твоей жены? – спросил он и испугался: а вдруг жены у него уже и нет.

– Да будет тебе, Володя! Жена здесь оклемалась. Врачи говорили нам, что горный климат ей противопоказан. Я тебя понимаю, но, поверь, жучков у меня нет, сам на всякий случай проверил. А про генерала скажу, душу отведу, коль уж ты приехал ко мне, порадовал.

– Да я ничего. Но у них ведь тоже проблем немало.

– Эт-то да! Газеты я иной раз беру в руки. И телевизор посматриваю, правда, редко, вечерами-то я в спортзале. Генералы, хм! – Бывший подполковник остановиться не мог. Накипело. – Их бы в дивизионы. Каждого раз в два-три года на месяца три-четыре. На курсы повышения квалификации.

– Бывали они и в дивизионах. – Касьминову не нравилась тема разговора.

– Да ты их не жалей, не за что. Они свое от жизни и от армии получили.

Касьминов посмотрел на часы.

– Не спеши. Сейчас самое главное будет. В двенадцать часов нам ребятки сауну приготовят, и все будет как надо. Никаких остаточных явлений.

– Да я, собственно говоря, хотел…

– Ты мой гость. Спасибо тебе, вспомнил нелюбимого старшину. Ты знаешь, я, размышляя о своей неудаче, понял, что это старшинство в училище мне многое подпортило в дальнейшей службе.

– Не понял? Мы думали, что у тебя дело пойдет быстро. Лучший старшина в училище!

– Да нет, Володя. Для карьеры нужно было что-то другое. Я ведь был один. Вы скорешились по группам в училище и после хоть как-то поддерживали друг друга. Хоть информацией обменивались. И потом, скажи начистоту, разве тот же Вагин, будь ты на моем месте, поставил бы тебе так много трояков? Да, он не утопил меня. Но тройки-то мне бы поставил любой, понимаешь?! А то бы и больше. Я на него не в обиде. Думаю, у него тоже были какие-то интересы в тот год. Но, видно, и ему не подфартило. Не шибко он с того времени продвинулся. Но… мог бы он мне ситуацию обрисовать? Ведь знал же. Хоть бы по поводу двух полков в Сибири. Я бы туда напросился. Это же моя Родина, пойми. А он большого начальника сыграл и за коньяком не присмотрел в дороге, хотя… Пойми, будь я для него не чужой, не старшиной-злюкой, он бы по-иному вел себя. А ты свой человек. И все вы друг для друга свои. Н-да. Так и для генералов, Москвой взращенных, я чужой. А-а, ладно, дело прошлое. Это я для самоуспокоения, для самооправдания. Не получилось, потому что – чужой. Но сам я все делал верно, служил хорошо.

– Ну и как, полегчало? – Касьминов поймал себя на том, что и его самого подобные вопросы стали волновать все чаще. И он ищет себе оправдание.

– Не то слово! Мне действительно стало хорошо. Я ни в чем не провинился перед Родиной, перед людьми. Меня не за что в угол ставить, а тем более – к стенке. Я армию не разваливал, я ее укреплял.

– Они тоже укрепляли, как могли. Ты зря так. Делить нас не стоит. Они – на своем месте, мы на своем.

– Не скажи. Полгода назад я к своему бывшему комроты в гости напросился, на дачу. Этот – да, боевым был генералом. От него я любую взбучку мог получить. Но таких у нас было мало, особенно после того, как ушли из армии воевавшие генералы. Ты же сам знаешь – деланные мальчики. Папами и дядями деланные. Я смотреть на них не мог, противно. Помнишь, в 70–80-е годы штангисты били рекорды.

– А причем тут это?

– Да при том. Они же мышцы качали и силу анаболиками, химией то есть. И у наших генералов – своя химия.

– Какая еще химия?

– Блатной корпус – наша в армии химия. Ты не думай, что это моя злость от зависти идет. Зависти уже нет. Ровно три года прошло, чуть меньше. Сразу, как я в августе девяносто шестого дочь замуж выдал, зависть сгинула. Бог с ним, с этим блатным корпусом. Мне до него дела нет. Я детей тренирую и внуков воспитываю. И внучек. Пусть рожают. Другое дело – держава. Она без армии существовать не может. А значит, воспитывай, не воспитывай… ну как тебе сказать, не будет в стране армии, не будет страны, не будет счастливой жизни в ней нашим детям и внукам. И точка. А с такими генералами у нас армии через десять-пятнадцать лет, если не раньше, не будет.

– Да понимаю я это, Сергей. Не на луне живу. Хоть и в боевых частях и не служил, – ответил с чувством собственного достоинства Касьминов.

– Обиделся?

– Да нет.

– Обиделся. Вижу. Но между прочим, я тебя не имел в виду. Ты на своем месте. Скажу честно, я бы о таком, как ты, заместителе мечтал бы.

– Спасибо, уважил.

– Опять обиделся. А зря. Не понял ты меня. Ну уж прости за прямоту.

– Да я все понял, Сергей. И во многом ты прав.

– Вот и хорошо. Давай выпьем за тебя. Чтобы шел ты и шел в гору до самого верха. Чтобы бы быть тебе замом у самого министра обороны. Уверен, и он бы оценил тебя. Удачи тебе, Володя! Чтобы все у тебя было как надо.

– Спасибо за прямоту.

– А теперь я быстренько убираю со стола, а ты пока телевизор посмотри в большой комнате. Я мигом. Зять приедет ровно в 24.00.

Полковник Касьминов послушным был человеком. Он ушел в большую комнату, но телевизор включать не стал, решил просмотреть книги бывшего офицера. Книги у Семенова были сплошь военные. «Теория военного искусства», четырехтомник Керсновского, три тома Дельбрюка, Клаузевиц, Жуков, Бантыш-Каменский…

«Зачем ему это? – подумал Касьминов. – Ностальгия замучила или время появилось?» Сам-то он не любил военную литературу, если говорить начистоту. Читал исторические романы, иной раз детективы, но в основном газеты. И даже не думал, что ему когда-нибудь захочется листать подобные книги. Невоенным он был человеком, в армию попал случайно. В семидесятом году он, выпускник школы в захолустном степном городке, где служил отец, никуда не поступил бы. Отец посоветовал – он сопротивляться не стал. Вскоре отца перевели по какому-то счастливому случаю в Москву, он быстро окреп в столице, дошел до полковника, удачно пристроил сына за год до пенсии. Кадровая работа увлекла Касьминова-младшего, но военным человеком он так и не стал. Потому что не родился он военным человеком и не страдал из-за этого. И никто из его сослуживцев не страдал – потому что был Касьминов на своем месте.

– Вот и все! – В комнату вошел Семенов. – Поехали.

Бывшие сокурсники спустились по лестнице, на удивление опрятной, вышли на улицу и увидели свет фар небогатого джипа. Зять оказался точен и вежливо неразговорчив. Семенов сидел рядом с ним, они перебрасывались короткими фразами на семейные темы, а Касьминов, уютно развалившись на заднем сиденье, осматривал ночные улочки далекого подмосковного городка и размышлял, стараясь сбить нараставшее в душе недовольство. Такое с ним бывало, хотя и нечасто. Не любил он много пить даже дома. А тем более в гостях. Кто-то называет подобное состояние совести похмельным синдромом, обычно оно наступает на следующий день после крепкой выпивки. У Касьминова совесть просыпалась в конце застолья. Зачем пил? Кому это нужно? Зачем болтал со старшиной?

Семенов остановил зятя возле ларька, молодой человек вышел из машины, купил три бутылки кваса, поехали дальше.

– Мне уже на сегодня хватит, – сказал гиревик, повернувшись к Касьминову. – Завтра с утра тренировка. Я должен быть, как стеклышко. Дети. У них нюх тонкий. Но если ты хочешь добавить, то возьмем.

– Нет, что ты! Я сегодня уже и так перебрал.

– Будет тебе! – по-стариковски усмехнулся Семенов и не докончил свою мысль. – Приехали!

Спортзал – одноэтажное кирпичное здание с большими окнами и пристройкой-прихожей – стоял во дворе ПТУ, образованного в первые годы перестройки на базе восьмилетней школы. Школа-то была когда-то богатая. Один сад и огород чего стоили. Теплицы были здесь и хороший директор школы, бывший фронтовик-разведчик, в сорок четвертом потерявший ногу. Он, самый орденоносный в районе, принял за год до Победы школу, еще недостроенную, без сада-огорода, без единого деревца на школьном дворе. Тридцать лет он отдал школе. В 1964 году ему удалось построить во дворе мастерскую и спортзал, а еще через пять лет его «ушли» на почетную пенсию, потому что одной бойкой учительнице истории и обществоведения очень нужно было подиректорствовать. С той поры здоровье бывшего разведчика пошатнулось, он стал быстро стареть, хиреть. Новая директриса, впрочем, задачу свою выполнила с блеском: через пару лет ее пригласили в РОНО, затем еще куда-то, еще – и вскоре следы ее затерялись в бесчисленных и путаных коридорах министерства образования.

– Короче говоря, все как в армии. Кто-то делает дело, а кто-то прыгает по ступеням, а дело разваливает, – сказал Семенов, открывая дверь спортзала.

К нему тут же подошел краснощекий крепкий парень, еще не служивший, и браво доложил:

– Сергей Иванович! В клубе за время вашего отсутствия происшествий не случилось. Сауна готова.

«Он и здесь остался старшиной!» – подумал Касьминов.

– Хорошо. Спасибо, Виктор. Дома все хорошо? Как матушка?

– Поправилась, Сергей Иванович. А я сегодня сдал вождение. Спасибо вам!

– Мне-то за что? Не я же за тебя вождение сдавал! – улыбнулся Семенов, и уже в сауне, небольшой, человек на пять, в подвале, он сказал Касьминову: – Ты себе представить не можешь, из какого болота я его вытащил три года назад. Здесь же, на гражданке, обалдуйство страшное. Пацаны, как собаки на свалке. А свалка – весь район. И, главное, как у нас – инициатива наказуема. Мне-то крупно повезло. Был здесь один нормальный человек в администрации. Я случайно с ним познакомился, когда документы оформлял. Он-то мне и предложил взять этот спортзал, эту спортшколу, которая уже почти развалилась. Заметь, в девяносто шестом году. В то время все начальники и подчиненные думали только о себе да о своих деньгах.

Касьминов слушал его внимательно, не перебивал, иной раз вставлял вежливо разные междометия, не понимая, правда, зачем он здесь, зачем Семенов говорит о своих делах, зачем ему, еще действующему полковнику, все это нужно знать.

Настроение не улучшалось. Баня и квас не помогали. Хотелось домой, к жене. Пусть пилит, пусть отворачивается, пусть даже переляжет на диван, пусть утром не сварит кофе, пусть! Все равно это лучше, чем слушать счастливого, прямого, слишком прямого и гордого, до тупости прямого Семенова, разговорившегося не в меру. Парная программа у него была серьезная – десять заходов в парилку, столько же холодного душа, по три-четыре минуты на квас. И болтовня, болтовня.

Касьминов попариться тоже любил. Но в другой компании, где все чинно, благородно, где нет даже намека на взрывоопасное откровение. Да-да! Семенов был взрывоопасен. И это, по-видимому, чувствовали все, от кого зависела судьба, карьера бывшего старшины курсансткой роты. В годы учебы данное качество Семенова ни один из курсантов заметить не мог. Служака и есть служака, выскочка. Такелажнику захотелось офицером стать.

Пять лет в училище тянулись долго, но пролетели быстро. И еще двадцать лет пролетело. Из курсантской роты в армии осталось к этому времени процентов десять. И – Касьминов теперь об этом знал точно – виною тому была именно взрывоопасность Семенова.

Его побаивались. Слишком смелый взгляд, физическая и духовная сила, непокорство, упрямство, вера в высшую справедливость, в себя самого – эти составляющие семеновского «динамита» сыграли в его офицерской карьере роковую роль. Хотя он так и не взорвался. Повезло кому-то – столько было бы хлопот! И ему повезло. Впрочем, любое везение не вечно, а возраст у Семенова такой, что его динамиту слишком рано было приходить в негодность. Слишком рано.

– Заброшенные, зачуханные псы. И свалка на весь район! – говорил он, разгоняясь. – Я пришел к директрисе ПТУ и прямо сказал: «Дайте мне спортзал!» А она в ответ: «Вы хотите открыть какое-то производство? У вас есть соответствующие документы?» Как я сдержался, не обозвал ее дурой стоеросовой, до сих пор понять не могу. Документы у меня, однако, были. Удостоверение КМС по гирям, по самбо и так далее. Показываю ей, говорю, почти нежно: «Я хочу открыть в вашем зале производство сильных и порядочных парней, восстановить спортшколу. В администрации города и района меня поддержали. Но в помещениях ДЮСШ сейчас склады». И вижу, что до нее не доходит смысл сказанного. Тогда я ей назвал фамилию того человека, он сейчас в Москве, и это произвело-таки впечатление на дуру набитую. Между нами говоря, я таких и в армии видел в генеральских погонах. Да ты и сам знаешь не хуже меня.

Касьминов «таких» в армии не знал! И более того – он запрещал себе знать «таких», вычислять «таких» и просто думать об этом. Ему было хорошо. И всем, кто служил с ним, было хорошо, комфортно. Приятно служить с людьми не взрывоопасными, нормальными.

– Хоть и неверующим я был всю свою сознательную жизнь, но вот уже три года молю Бога да добрым словом вспоминаю того человека. Без него мне бы директрису никак не уломать. Нет, в постель я бы ее одной левой уложил, если бы страдал по этому делу. Но получить от нее спортзал – да ты что! Это сейчас она со мной на «вы», как говорится. Тут, правда, и зятья свою роль сыграли. А три года назад, ха! Она даже не здоровалась со мной, представляешь! Еще бы! Такой склад для арабских шмоток и прочих товаров у нее отнял. Однажды, уже дочка у меня была на четвертом месяце, заявились ко мне в спортзал добры молодцы, речь повели, напугать хотели. Нашли кого пугать. Я с ними здесь же беседу вел, сауны еще не было. На ящиках сидели. Сначала вроде как по-людски говорили. Площадь им нужна была. Я вам, ребята, говорю, ничем помочь не могу. Ну и по простоте души своей о жизни нашей толкую, о свалке то есть, и о заброшенных пацанах. Один из них, трое их было, мне в открытую: «Ты нам, дядя, зубы не заговаривай. Нам нужно это помещение, и оно будет наше. Ты тут человек чужой. Не лезь в бутылку». И так дальше. Меня это слегка позабавило. Разговор вроде бы подошел к финишу. Но, видит бог, я этого не хотел, я им просто сказал, как в том фильме: «Ребятки, спортзал я вам не дам. Если хотите иной раз размяться, приходите. Я специально назначу для вас время, все поняли?» Самый здоровый из них, дутый шар в дубленке, с ящика поднялся и навалился на меня. А я его предупреждаю: «Парень, у тебя же пальто хорошее. Небось, двадцать моих пенсий стоит, не жалко?» Он остановился, о чем-то подумал, снял дубленку, сбросил ее на колени второму бугаю, ну а дальше ты сам можешь догадаться, что было. Через секунду он туда же, на колени к своему корешу, и прилетел. Не поверил, однако, что со мной лучше миром дело решать, опять рванулся, а с ним и второй, дурак, даже дубленку не снял. Ну что они мне, сам подумай. Вспомни, как я вас разбрасывал, как котят, на спор. Дурачье непутевое. У меня дед с Поддубным боролся. Проигрывал, конечно, но Великий Иван деда моего уважал. У нас фотографии имеются с его подписями. У старшего брата, как и положено. Да я и сам бы мог. Но, если честно, очень мне хотелось генералом стать. Не так уж и много в России было сибирских генералов, я имею в виду боевых, настоящих. Что ты на меня так смотришь? Да, хотелось. Я и раньше этого не скрывал, хотя и не афишировал. Из-за этого я и от спортроты отказался. Короче говоря, уложил я этих качков несчастных рядком, носом в пол, грязный еще между прочим. У одного придурка ТТ изъял и провел с ними политзанятие ровно на сорок пять минут, как и положено. Сказал им обо всем и сразу. Между прочим, о зяте ничего не сказал. Так что ты думаешь, они на следующий день ко мне с извинениями. А до этого, утром, директриса мне тир открыла, помнишь, раньше в школах, в подвалах, тиры устраивались. И сама – первая – поздоровалась со мной. Чудеса, думаю, да и только.

– И после этого у тебя с ними ничего? – Касьминову понравился рассказ бывшего однокурсника.

– Нормальные отношения.

– А «ТТ»?

– Я им пушку отдал. Зачем она мне? Что ты на меня смотришь? Стучать на них – не мое дело. Ты думаешь, я на луне живу? Нет. Этих пушек сейчас на руках наших соотечественников знаешь сколько? Знаешь-знаешь.

– Ты действительно отдал этим подонкам пистолет?

– Однако я их подонками не называл. Это, понимаешь, наши с тобой соотечественники. От безделья они все свихнулись, да куплей-продажей занялись, да другими делишками. От безделья они район да всю державу в свалку превратили. Хочешь, называй меня преступником, потому что я вернул им оружие. Зато поладили мы с ними. Корешами не стали, это уж слишком, но поладили. Между прочим, я сейчас бьюсь с властями, уговариваю их разрешить мне школу стрельбы открыть здесь, в тире.

– Да ты что? Зачем?

– Затем, чтобы наших пацанов не шлепали разные белые колготы, как на правительственной охоте. Чтобы каждый пацан призывного возраста мог стрелять хотя бы по третьему разряду. Между прочим, эти же кореша обеими руками «за»! И ты не думай, что, научившись стрелять, они будут шлепать нас с тобой и наших детей. Все будет как надо. Они хоть и отморозки, но наши, понимаешь? Они не безнадежны. Их можно отогреть. Дай им только дело. Мы с ними в тот же день второй раз беседовали здесь же. Нормальные парни. У одного старший брат в Афгане в первый год погиб, у другого – в Чечне. Эх, да я бы с такими пацанами горы бы свернул. Конечно, сначала их нужно отогреть да делом занять достойным…

Парная программа подходила к концу. Касьминов посвежел, хотя по родному дому да по жене ругучей тосковать не перестал. Рассказ Семенова показался ему фантастичным. Тем более фантастичным, что бывший старшина курсантской роты не слыл болтуном.

Когда они одевались, бывший подполковник вдруг изменил себе и сказал с грустью:

– Похорохориться мне захотелось перед тобой. Ты уж извини, что заговорил тебя. На самом деле, не так-то все у меня и хорошо. С местной братвой вроде бы все, как надо. Зять здесь не последний человек. И еще есть люди. В обиду меня не дадут. Но будет ли на этой свалке все, как надо – вот вопрос. Они же, нашито, как кавказцы и степняки, только силу уважают. Поняли, что меня так просто не возьмешь, увидели, как я шмаляю из двух рук, как бандюга какой-то, приехали ко мне домой с французским коньяком, с вискачем, стали уговаривать идти к одному боссу телохранителем. По трудовой, однако. Да-да! Тысячу баксов оклад плюс премиальные ежемесячные, квартальные, годовые. Все, короче говоря, как надо, как мой отец в спецсемлесхозе получал, только больше, конечно. Я бы согласился, что тут такого. Но, пойми, у меня же дети! Рота пацанов от десяти до двадцати. Как я их брошу, подумай! Ты завтра их увидишь, они же на меня, как на бога, прости Господи, смотрят. Отказался, короче. С другой стороны, я же не бог. Пацаны у меня мужиками становятся, а на улице их поджидают разные люди. Им и телохранители нужны и другое пушечное мясо. Жаль, понимаешь, они сильнее меня. У них перспектива, деньги, жизнь. Пацанам жить хочется по-человечески. Вот беда-то в чем.

Касьминов почувствовал в его голосе такую тоску, что ему вдруг стало жаль этого человека, в принципе, совсем ему чужого.

Около спортзала покорно стоял джип. Семенов пожал руку Виктору, допризывнику, которого он сделал перворазрядником по гиревому спорту и устроил в ПТУ охранником, сел в машину рядом с водителем зятя – тоже молодым парнем, но уже после армейского возраста, и опять они в дороге молчали.

Спать легли в три с четвертью. Проснулись в восемь. Через сорок минут под окнами уже стоял джип. В девять ноль-ноль в спортзале ПТУ Семенов начал тренировку, а Касьминов отправился на том же джипе в военный городок. Была приятная суббота. Лето. Навстречу, из Москвы, тянулись усталые машины.

Светлана встретила его, сокрушенно качая головой:

– Я вся изнервничалась! К кому ты поехал?!

– Я же тебе говорил, к сослуживцу. Как себя чувствует Николай?

– Вечером проснулся, обиделся. Ночью стонал, как ребенок. Пока спит. Я-то, дуреха, потом вспомнила. Это же бывший подполковник Семенов. О нем такое говорят. Он собрал в своем спортзале весь сброд. Ну и дружка ты себе завел.

– Да он нормальный человек. Не слушай никого. Человек важным делом занят, ребят тренирует.

– Мафиози он местный, – шепотом сказала Светлана. – Приехал черти откуда, квартиру в центре города купил, спортзал занял. Прямо гитлерюгенд какой-то организовал там. Мальчишки все по стойке смирно, рапортуют ему. Наш Иван походил к нему полгода и бросил.

– Ну и зря! – не сдержался Володя. – Он за три года несколько перворазрядников сделал, одного КМС и одного мастера спорта, пацаны его боготворят. Что ты такое говоришь?!

– Не знаю, что он тебе такого наговорил, но тому же Куханову не дали тренировать ребятишек, закрыли районную ДЮСШ. А этот в районе без году неделя, а такую деятельность развел. Темный он человек.

– Да он самый счастливый человек. Знаешь, как он о своих воспитанниках заботится!

– Как и любой мафиози о своих мафиозиках. Иди, руки мой, завтракать пора. Изволновалась я из-за вас, Касьминовых.

Проснулся Николай, покряхтел, вставая, одеваясь; грузно прошел с палочкой в ванную комнату.

– Володь, я с тобой в Москву поеду, надо мне. Там же машина, – сказал, кряхтя, садясь на стул.

Светлана половник в руки:

– А по башке не хочешь?! Стонал всю ночь, ходишь еле-еле, куда тебе в Москву?

– Надо с ребятами поговорить.

– Сегодня суббота, какие ребята?!

– Слесаря по субботам обычно работают.

– Не пущу. И не зли меня.

– Николай, рано тебе выезжать. Недельки две полежать надо. Я в контору заеду и со слесарями поговорю, не волнуйся.

– А я что тут делать буду? – Николай обиделся, но вовремя сообразил, что появился благоприятный момент, и сказал жене. – Дай хоть выпить. Усну по-человечески. Все против меня.

Через пару часов Владимир Касьминов гнал свой «Жигуль» в Москву. Настроение не улучшалось. Семеновская тема не отпускала. Он не обратил внимания на слова Светланы, да его и не интересовала настоящая жизнь этого человека. Мафиози, так мафиози. Подобное превращение не выглядело чем-то из рук вон, нелогичным. Почему бы человеку, который мечтал стать генералом (и был достоин этого!), не обидеться на тех, кто помешал ему осуществить мечту?! То, что Семенов обиделся, было ясно. И на кого обиделся – тоже. Почему бы такому обиженному не попытаться реализовать себя на другом поприще? Человек он физически сильный и здоровый, энергичный. Отжимание – 60 раз, гиря в его руках по-прежнему игрушка, моржует, не пьет, никогда не курил, держать в руках людей может и еще не расхотел. Подполковник в отставке. До пятидесяти еще два года. До шестидесяти – далеко! Народные артисты в шестьдесят юных красоток берут, детей с ними рожают, на сценах да на телевизионных экранах красуются, а он что, хуже их? И дед его боролся до шестидесяти пяти. Мог бы и до семидесяти пяти, но после революции, гражданской войны и раскулачивания интерес у него к этому пропал. И отец Семенова до семидесяти пяти работал. И он тоже может работать еще лет тридцать. Можно сказать – молодой специалист! А тут на тебе – пенсия.

«Веселые дела! – вспоминал Касьминов слова бывшего однокурсника, подъезжая к МКАД. – Генералам, маршалам и всяким партийным боссам и толстосумам можно сидеть в разных думах и кабинетах пожизненно, у них будто и возраста никакого нет. А тут возраст, понимаешь. Неправильно все это. Если там, наверху, могут восседать разные старперы, а мне сорокапятилетнему говорят, что в таком возрасте командиром дивизиона быть уже поздновато… Понимаешь, о чем речь?»

По МКАД, еще не расширенной в некоторых местах, ползали машины, техника, тени туч. Полковник Касьминов понимал, о чем речь. Однажды он услышал как бы невзначай брошенную фразу о его должности: «В сорок пять здесь тяжело работать».

Об этой странной возрастной теории относительности он старался не думать до разговора с Семеновым. Теперь она не отпускала его. В сорок пять сложно исполнять обязанности полковника. В семьдесят пять не сложно быть маршалом или занимать соответствующие этому званию посты в администрациях высших эшелонов власти, заседать в Государственной думе.

«Это – логично?! – спрашивал Семенов Касьминова и сам же отвечал на свой вопрос. – Это коварство одряхлевшей от старости системы, которая, дабы впрыснуть в себя мощную дозу эликсира вечной молодости, придумала себе перестройку. Зря придумала, однако. Семидесятилетняя старуха с помощью пластической операции может разгладить некоторые морщины в нужных, видных местах. Но от этого она не перестанет быть старухой».

Человек, говоривший такие речи, конечно же, не разлюбит свои мечты – раз, не смирится со своими обидчиками – два и способен на самые неожиданные поступки – три… Касьминов-младший, скользя по быстрым овалам московских набережных, уже не сомневался в том, что Светлана имела основания подозревать его бывшего сослуживца-однокурсника в разных тяжких грехах. Но делать окончательный вывод он не решался, осторожный человек.

– Не понимаю! Не понимаю! – воскликнул он и осекся, будто кто-то в машине мог слышать его голос.

«Я ничего не понимаю! – на ум так и лезли слова Семенова. – Эти дебилы закрыли почти две трети высших военных заведений, оставили только блатные, где самих готовили к генеральским погонам. Я все-таки пошел на принцип, убедил родственников, чтобы Сергей поступил в наше училище. Приехал туда, с кем надо, поговорил, хотя делать это, сам понимаешь, очень не люблю. Но сделал. Поступил Серега, тезка мой, я был рад. Там же конкурс, однако. Как же не радоваться?! Через полгода опять поехал. На недельку. В училище чистота, порядок, дисциплина. Все как надо. Прихожу на плац, там первая рота занимается строевой подготовкой. А я с комбатом (он поступил как раз тогда, когда мы заканчивали) хожу по дорожке, о службе, о жизни речь веду. Вдруг слышу: „Товарищ капитан, разрешите выйти из строя, мне звонят по мобильнику“, – это какой-то курсант говорит и спокойно так выходит из строя, идет, болтая по мобильнику, в сторонку, на всех ноль внимания, фунт презрения. Я спрашивая комбата: „Что это у вас за нововведения?“ А он мне: „Это, говорит, сын генерала С-ва. У нас их человек сорок с телефонами. А что, очень удобно. Иной раз самому надо срочно позвонить…“ Я чуть не сел от удивления. Этот же генерал, еще будучи полковником, битый час меня песочил за то, что я однажды одному сержантику увольнительную дал на сутки, отец его мимо нашего города проезжал. Так бы ничего, конечно. Но как раз в эти дни учения были. Начальников понаехало. А он, бедолага, отца проводил на поезд, ну и опоздал на полчаса. Я, конечно, и сам бы с ним разобрался. Но куда там! „Как ты посмел во время боевых учений…“ – ну и так далее. А тут сосунок какой-то с мобильником шастает. По папочке соскучился. Будущий генерал, хренов. Я в тот день, веришь-нет, даже пожалел, что своего тезку уговорил поступать в военное училище. Будет он всю жизнь мыкаться да наблюдать со стороны, как генералами становятся, да меня недобрым словом вспоминать. Если, конечно, останется в армии после училища».

– За армию он, конечно, горой стоял, – опять вслух подумал полковник Касьминов, – но… очень уж ему генералы насолили, не пропустив его в свои ряды. Такой человек…

Нет, не решался Касьминов выносить приговора Семенову, бывшему старшине, бывшему подполковнику. Не был Владимир злым человеком и бабские сплетни слушать не любил. И выводы привык делать на основе собственных умозаключений. А вывод ему нужно было сделать. До понедельника.

Он заехал по пути в контору. Там действительно работали слесаря. Они готовы были отремонтировать машину, назвали цену, она оказалась ниже той, на которую рассчитывал полковник Касьминов. Хорошие ребята. Понравился им чем-то Николай. Горой за него. Охранник Касьминов стал для них своим человеком. И они для него стали своими людьми. Больше из охранников никто не удосужился такой чести.

Полковник Касьминов выдал им деньги на запчасти, на пару бутылок водки и отбыл по назначению, то есть домой.

В понедельник он рассказал приятелю фээсбэшнику все о своей поездке, о беседах с Семеновым, о своих впечатлениях. Никто, кроме них, не знал об этом.

Николай Касьминов не появлялся в конторе еще две недели. Отлеживался. Гулял в погожие дни по военному городку. Без дела бродил по гаражной улице от одной машины к другой. Болтал с водителями. Те охотно в складчину приносили бутылку, выпивали с ним, он переходил к другой компании, под вечер, хорошо приняв на грудь, уходил домой, тяжело взбирался по ступеням на третий этаж и так же тяжело храпел во сне, и жена, возвращавшаяся со службы в половине шестого, будить его не решалась. Спал он отрешенно. Стонал во сне все реже. Но иногда с шумом пробуждался, озирался, потный, по сторонам. Успокаивался и опять проваливался в рыхлую перину сна. Так он выздоравливал. В пьяных снах, разговорах, думах о своей покореженной машине, о конторе. Он очень дорожил работой, даже не зная, что там за эти недели произошло.

Выздоравливая, Николай и его жена, и сыновья, и гаражные мужики не заметили произошедшей с ним перемены. Впрочем, сам-то он почувствовал в душе неладное, но не обратил на это внимания, может быть, потому, что неладным была не болезнь, а нечто иное, чему он сам точного названия дать не смог. Духовно и морально столь же крепкий, как и физически, он, следует заметить, не получил в аварии сильного удара по голове. И все же именно в голове произошла некая метаморфоза, легкая, быть может, обратимая и потому незаметная. А может быть и необратимая…

В больнице на второй день ему захотелось выпить. Казалось бы, нормальное желание для сильного человека, можно сказать, вторично родившегося. Скинулись они двумя палатами, послали в местный магазин одного, почти уже совсем здоровенького. Выпили. Николай хорошо поспал. Проснулся под утро. Ощутил странную сумятицу в голове. В палате было тихо. На улице еще тише. А в голове рой мыслей, вопросов, загадок. И страх. Никогда раньше страх не одолевал Николая. Случая не было. Конечно же, как и у любого человека, бывало и у Касьминова такое, что жизнь брала его на испуг. Но испуг – состояние мгновенное, мгновенно же испаряющееся. Страх – дело серьезное. В то утро он пытался его отогнать, отогнал, успокоился, стал рассуждать, не догадываясь, что это страх его не отогнанный, но преобразившийся, прилип к нему, заставил думать.

Почему полковник сказал, что этот чайник (или не чайник?) ехал за ним километров тридцать? Случайность?

Почему после того, как Николай на чьем-то дне рождения сказал командиру части о наркоте, некоторые офицеры стали обходить его стороной при встрече? Случайность?

Почему вдруг резко изменился бывший прапорщик Петька? Даже гуляя по гаражной улице, он, трижды такое было, не заглянул к нему, хотя раньше буквально липнул к гаражу Николая? Случайность?

Почему никто из бывших сослуживцев не посетил его в больнице? Два дня для этого – мало или много?

Где он видел (ведь где-то он видел!) этого чайника или не чайника?

Сможет ли он теперь работать в охране?

Как долго будет болеть?

Эти вопросы тревожили его. Он знал, что в одиночку со страхом бороться сложно. Но жене и сыновьям передавать свой страх не хотел. Мужчина все-таки. Муж. Володя приехал на второй день, но быстро покинул палату. Позже Николаю удалось поговорить с ним, рассказать все о своем страхе. Реакция двоюродного брата была неожиданной. «Не выдумывай. Это все случайности», – сказал он и поспешил закрыть тему.

Дома страх его не отпускал. Ему даже сны снились страшные, истомлявшие его не ночью, но днем.

Гаражные люди относились к нему по-прежнему уважительно. Человек знает и любит технику – это здесь главное. Это дороже золота и долларов. Николай, благо дни стояли теплые, не дождливые, душой отдыхал на гаражной улице. По выходным было хорошо в семье, с женой, Иваном, Денисом. Ночью они оставались в своих снах, и даже близкая, теплая жена не могла, как бы не любила его, сопровождать мужа в его снах, страшных. Николай стонал во сне, покрикивал, просыпался, улыбался жене, охал, неловко поворачиваясь, засыпал. Она держала его руку в своих ладонях, пытаясь изо всех сил перелить себе хоть чуточку мужнину боль. Не догадывалась о его страхе – он всегда такой смелый был!

Однако время шло. Через две недели Николаю заметно полегчало. И теперь уже остановить его было невозможно. А тут и случай подвернулся: бывший сослуживец Николая собрался в столицу по делам. Он был моложе Касьминова на пару лет. В часть прибыл с таким же опозданием. Жил в такой же пятиэтажке, они здоровались со своих балконов. Виктор Бочков, так звали балконного соседа, через год после увольнения Касьминова получил должность, а еще через полгода ему присвоили звание подполковника. Николай завидовал ему, но отношения у них оставались приятельскими.

– Ты извини, что я в больницу к тебе не приехал, отца хоронил, потом девять дней, сам понимаешь, суеты много, – сказал Виктор, выезжая из военного городка.

– Да ладно, – по-простому ответил Николай. Он уже привык к подобным извинениям и даже сделал для себя странный астрологический вывод. – Год этот у всех плохой. Не только у тебя да у меня.

– Может быть, – Виктор вел машину уверенно, но в Москву он собрался не от хорошей жизни.

С командиром части у него трений не было. Но и время Бочкова подходило к концу, к печальному для любого офицера финишу. Бросать службу он не хотел. Готов был отправиться за полковничьей должностью хоть на луну. Но даже на луне, если бы там стояли российские дивизионы ПВО, места бы ему не хватило. Он это знал. И не обвинял никого. Предложение намного опередило возможности спроса. Шло мощное сокращение армии, в том числе войск ПВО. Этим сказано все. Бочков совершенно точно знал, что дни его в армии сочтены, но делал все от себя зависящее, чтобы найти выход из безвыходного положения. О гражданке он думать не хотел и все же готовил мосты и здесь.

У ворот конторы Виктор высадил Касьминова, сказал:

– Я приеду за тобой через пять часов. То есть в 16.45. Пока.

Человеком он был исключительно надежным.

Николай хлопнул дверцей, развернулся, сделал четыре шага к калитке, поднял почти выздоровевшую правую руку, нащупал на калиточном косяке со стороны здания конторы теплую кнопку, нажал, услышал резкий, противный, как в школе, голос звонка, и через минуту увидел в распахнутой двери здания конторы Петра Польского.

– О, какие люди! Хорошо выглядишь, честно говоря!

Николай открыл калитку, осторожно ступая, будто боясь кого-то здесь, во дворе конторы, разбудить, сделал несколько шагов. Поздоровались, обнялись.

– Ну, как ты, оклемался?

– Нормалек. В следующую субботу хочу выйти на работу, – сказал Касьминов, вопросительно посмотрев в глаза Петра.

Польский понял вопрос. Но говорить на ходу не стал, прошел, пропуская вперед Касьминова, покачал головой, обогнал его по пути к пульту, придвинул стул, сам сел в крутящееся кресло, убрал звук телевизора.

– У нас тут такое было! Бакулин как с цепи сорвался, честно говоря. В начале июня сцепились они с Воронковым. Серега сам виноват, честно говоря. Мы дежурили с ним и с новеньким, инженером каким-то, так, ничего парень, но гражданский, чего с него возьмешь. И, представь, в двенадцать часов дня Серега уходит. Сказал, что на минутку. Мне-то и в голову не пришло, куда он и зачем. В магазин, думаю, за молоком. А тут Бакулин пожаловал. В бухгалтерию ему нужно было, счет подписать. Воронкова нет и нет. А тут генеральный звонит, просит выделить человека на полчаса. Я посылаю к нему молодого, сам один здесь остался. Звоню в комнату отдыха, Федора там нет. Подъехала машина – я к воротам. Все бегом. Прибыла какая-то делегация. Я вызываю Ангелину, она их проводит в третью переговорную, опять машина, я к воротам. И опять бегом сюда. Звоню Федору. Слава богу, он уже вернулся из бухгалтерии. Выйди, говорю, на пару минут, подстрахуй, Серега на минутку в магазин пошел.

Стоим с ним на пару. Сереги нет и нет. Полчаса стоим, час. Федор психует. Мне, говорит, в ЧОП надо. Наконец, вернулся от генерального молодой. Я к Федору: ступай, говорю, мы тут управимся. Он, чую, решил с Серегой разобраться по-серьезному. Еще полчаса прошло. Наконец появляется Серега. Идет, как ни в чем не бывало, песенки мурлычет под нос – довольный! И говорит мне, будто не замечая Федора: «Иди, брось кости на койку!» Тут уж Бакулин момент не упустил.

– Опять поцапались, – усмехнулся Николай, мол, мне бы их заботы.

– Я бы так не сказал, честно говоря. Федор сначала кипятился, но люди же туда-сюда ходят, опять делегация прибыла, им-то не до наших разборок. Он остыл и приказал на следующий день собрать всех начальников смен на объект. А нам приказал писать объяснительные.

– Он это любит!

В тот день Сергей Воронков был на высоте. В течение десяти минут он снял боль у главбуха одной крупной фирмы. Тридцатипятилетняя бабенка была от него в восторге. Она усадила его после сеанса за стол в небольшой комнатке, смежной с ее роскошным кабинетом и с окнами на богатенькие дворики Старого Арбата, и спросила: «Чай, кофе, коньяк, виски, а может быть, ром, чача, текила – у меня в баре есть все!» Она была приветлива и хороша собой. Но Сергей Воронков в тот день был очень занят. Чашку чая он выпил, принял из ее рук двадцать долларов, визитную карточку, обещал позвонить завтра вечером и с видом чародея, жреца, мага и мудрейшего врачевателя современности покинул покой главбуха, проклиная тот день, когда поступил в контору, хотя и не очень проклиная, потому что именно Татьяна Николаевна, начальник отдела рекламы конторы, навела его на прелестную главбухшу, чувственную, по всему видать, азартную стерву. Рвануть бы в ее «вольво» на природу в ее ближайшее Подмосковье, неподалеку от Соколиной горы и… А тут этот долдон Бакулин, блеклоглазая серость. Надоел. Ух, как же он ему надоел.

– Чего ты волну гонишь? Переработал, что ли, за меня? Так я тебе заплачу. Сколько тебе надо? Вот возьми десяточку! – с ехидцей сказал Воронков Бакулину. – А объяснительные доносы ты можешь и сам написать. У тебя это получается лучше.

Бакулин, услышав эти слова, повторил приказ, записал его в «Книгу распоряжений» и уехал в ЧОП.

– Я лично ничего писать не буду! – отрезал Воронков. – Много чести этому долдону-недоумку.

– Честно говоря, подвел ты меня, Сергей. Хоть бы сказал, куда ты и зачем. Что я ему напишу, сам посуди?

Сергей посмотрел на грустного Польского, вспомнил почему-то изящный крестик на пышной груди главбухши и уверенно заявил:

– Пиши все, как есть. Виноват, так виноват. Тебя еще впутывать в это. Плакать не буду. Я и сам хотел увольняться из этой дыры. Завтра заявление напишу. Такие деньги я за пять дней заработаю.

Он так и сделал. Утром законопослушные, но очень недовольные начальники смен, Польский и Прошин, сидели в комнате отдыха охранников. Бакулин прочитал заявление, сказал победоносным голосом: «Я не вижу объяснительной» – и стал внимательно читать сочинение Польского. «Подпиши, – потребовал Воронков. – Мне с тобой некогда болтать. Не подпишешь, без тебя обойдусь. Не велика шишка. Между прочим, у меня в ЧОПе ни одного документа нет, как тебе хорошо известно. Так что подписывай, и я пошел». Он забросил на плечо сумку, хотел взять заявление, но Бакулин опередил его: «Почему не подпишу? Баба с возу, как говорится». – «Так-то лучше. До свиданья, господа бывшие офицеры!» – сказал Воронков, и больше он в конторе не появлялся. Даже простынь, полотенце, наволочку и байковое одеяло не взял (за ними, впрочем, Валентин, его зять, тоже уволившийся через неделю, приходил). В комнате отдыха стало свободнее, Бакулин чувствовал себя победителем. Действительно, он одержал окончательную и бесповоротную победу. Чудак, он не знал, что эта победа сыграет для него отнюдь не положительную роль годом позже. Он вообще мало думал над тем, что будет через год-два-три. Победил – и хорошо. Проиграл – не печалься, дерись, бейся. Победы любят упрямых и драчливых. Так он думал, не зная, что победы могут быть пирровыми, кадмейскими, наполеоновскими. Наполеон всю жизнь побеждал. И каких противников! Побеждал, чтобы потерпеть сокрушительное поражение при Ватерлоо. А другие военачальники гораздо чаще проигрывали, чем выигрывали сражения. Но при Ватерлоо они сыграли одну из главных ролей в разгроме Наполеона. Победа коварна. Это тебе не дурочка с переулочка, млеющая на кухне в ожидании победителя, которого сначала нужно встретить, накормить, затем ублажить в постели и с покорной улыбкой проводить до двери. Это так себе, не победы, а усмешки судьбы…

– Ну, теперь о главном, – сказал Бакулин. – Нам нужны хорошие кадры, то есть люди. Летом мы без трех человек не справимся.

– Почему без трех?

– Я по своим каналам узнал, что Николай еле ноги волочит. Работать на таком важном объекте он еще долго не сможет.

– Увольнять Николая нельзя. Некрасиво это, Федор, – за Касьминова вступился Прошин, и Польский тут же поддержал его:

– Подстрахуем мы Николая. Не пори горячку.

– Лето же, отпуска. И здесь дел прибавилось с этой стройкой.

Бакулин обещал найти хорошие места троим отставникам, очень нужным людям. Один, бывший летчик, сосед по гаражу, был человек-руки, уже не раз он ремонтировал «восьмерку» Бакулина, и, понятное дело, помочь такому человеку он был обязан. Второй через месяц увольняется из органов. Они служили вместе. В том числе и в Афганистане – он там пацаном был, но человек хороший. Просили за него. Третьего, молодого парня, дают ему чоповские начальники. Тоже не откажешь. Вот и крутись, как вошь на гребешке.

– Нет, Федор, Николая не трогай, – в один голос решительно, даже с нажимом, сказал и Прошин, и Польский, а Прошин даже дальше пошел:

– Если тебе очень нужно кого-то пристроить, уволь своего сына. Всех денег не заработаешь.

Это был вызов.

– Ну это мое дело. – Бакулин понял, что разговор пошел серьезный. От начальников смен он… да ни от кого он не зависел! Но у Прошина какие-то завязки с Чаговым, а тот фигура в мире отставников солидная. И у Польского люди в Москве есть. Даром, что ли, сын его уже третий год приезжает в Москву на практику из Пермского военного училища?!

– Ставка сына – твоя, мы тебе не мешаем. Хочешь горбатиться – пожалуйста. А Николая не тронь, – никогда так твердо и уверенно не звучал голос Прошина, человека на вид даже мягкого. – И с начальников смен его не снимай. Он работу знает лучше всех нас.

Бакулин сдался.

– Ты, пожалуй, прав, Сергей, – сказал он, вздохнув и почесав затылок. – В самом деле всех денег не заработаешь, а усталость накапливается, лучше сбавить обороты.

Разошлись мирно, но всухую. Даже пива не попили у метро под воблочку. Настроение было не пивное.

– Честно говоря, жара стояла, но пиво мы пить не стали, разъехались по домам, – закончил рассказ о последних новостях в конторе Петр Польский и добавил: – Строители вовсю разворачиваются. Начали со второго этажа. Материала на выброс будет очень много. Окна, двери с коробками, столы, стулья, шкафы – все на выброс. Пишущие машинки, настольные лампы, ой, чего тут только нет. Иной раз по два контейнера на свалку. Жаль, что я дачу свою отстроил, честно говоря. Сейчас бы все пригодилось.

Из комнаты отдыха пришел новый охранник, бывший летчик, Борис Ивашкин, худой, жилистый, с глубокими недовольными глазами, сильной рукой с ногтями слесаря и незлым баском. Познакомились. По первости говорить было не о чем.

Касьминов спросил у Петра:

– Слесари работают?

– О! А ты еще свою не видел? Пойдем на вторую площадку.

– Да я бы на нее век не смотрел. Заговоренная она, что ли, – ответил Николай. – Говорят, это у нее третья авария. А идет ничего.

Машина стояла у стены.

– Будто и не было ничего, хорошая работа. – Николай погладил ладонью багажник. – И цвет точно подобрали. Продавать ее буду. Прямо отсюда. Как этот летчик? Наш человек или Бакулина?

– Ни рыба, ни мясо, честно говоря. Не пьет, курить бросает и с женой у него нелады. А если ты насчет выпить, то у меня сегодня голяк. И у Сереги тоже, мы вчера немного приняли.

– Есть у меня. Только сначала со слесарями поговорю.

– Здесь они, здесь. Все выходные отработали в мае и в июне. Сходи, сходи. А я Серегу дождусь, он в «Олимпийский» пошел за книгами для дочери. О, Серега, легок на помине! Могу прямо сейчас в магазин слетать, честно говоря!

– Держи полтинник.
– Кто к нам пришел! – Прошин увидел Касьминова, обрадовался: суббота, никаких заявок, строители взяли выходной, только слесари в гараже возятся – и выпить можно, и поговорить.
Виктор Бычков был точен, опоздал всего на десять минут. Петр, Николай и Сергей, однако, не наговорились, не допили вторую бутылку. Касьминов не хотел вводить своего балконного соседа в комнату охранников, будто бы ревновал его. Польский и Прошин удивились, но отговаривать его не стали, ему виднее. Спешно выпили отходную, сделали строгие лица и пошли по коридору, жуя жвачку, на всякий случай, вдруг начальство конторы нагрянет, бывало такое. Ивашкин и Бочков в холле говорили о погоде. Увидев «трех богатырей», слегка поддатых, усмехнулись, замолчали. Через пару минут в холле остался лишь бывший летчик. Польский и Прошин ушли отдыхать, водку допивать не стали, отложив это приятное дело до вечера, когда Ивашкин отвалит домой и можно будет совсем расслабиться здесь же, у стойки перед пультом под шумок телевизора.

Борис Ивашкин вышел на улицу с пачкой обычной «Явы» в руке, закурил, осматривая ствол толстого тополя за калиткой и завистливо ухмыляясь. Да, он завидовал людям, не отягощенным алкогольной зависимостью, считал их счастливцами. Вы пили, поговорили, бросили ноги на раскладушки, похрапели в усладу, в радость, поутру домой приедут, с женами повозюкаются, доспят и домашними делами займутся. Красота! Настоящая пенсионная, человеческая жизнь.

У него все было по-иному. До двадцати пяти лет он водки в рот не брал, не курил, хотя и спортом никаким серьезно не занимался. Просто летал. И летал неплохо. Во Вьетнаме побывал. Якобы инструктором. Завалил там не в зачет пару американцев, в Союз вернулся на хорошем счету. Жена, пятилетний сын, трехлетняя дочка, хорошая квартира на окраине Калинина (теперь – Твери), повышение по службе, звание досрочно. Выгодные командировки. И материально выгодные, и для роста. И душе приятные.

Жена его как сыр в масле каталась. Да, видимо, перекаталась. Или он перекатался по командировкам. Однажды подметил Борис, что жена не очень-то и рада его возвращению из очередной командировки. Судьбы многих гостиничных людей, любителей командировок, ему были хорошо известны. Еще перед Вьетнамом он своего техника, старлея, потерял. Хороший парень, технику прекрасно знал. Подвела его водочка и жена из медсестер. «Жена найдет себе другого» – это о ней. Техник частенько отбывал в командировки. Она, сдав дочь на пятидневку в детский сад, жила в свое удовольствие. «Других» в городке и его ближайших окрестностях было много. Поползли слухи. Как ни исхитрялась жена техника, как ни осторожничали эти «другие», обхитрить весь мир, всех людей городка, таких чутких, внимательных и болтливых, не смогла бы даже самая великая хитрюга в мире. Слухи витали в воздухе. Старлей нервничал, не верил, но червь сомнения терзал его робкую душу. Кончилось все по обыкновению сковородкой. Однажды он вернулся домой гораздо раньше командировочного срока, открыл дверь (жена впопыхах забыла задвинуть щеколду, так спешила), вошел в тихую квартиру, дверь в спальню открыл и ахнул, будто в самолете перед самым вылетом обнаружил неисправность на виду у самого высокого начальства. Во беда!

Трезвый был в тот вечер техник, но сдержать себя не смог. Раскричался, перенервничал, зачем-то на кухню побежал, сковородку увидел на столе с остатками яичницы (он и сам яичницу любил по вечерам со стаканом чая), схватил ее, чугунную, но не успел пустить изделие местного завода в дело: мужик оказался шустрый, вылетел из квартиры мигом.

Всю ночь пил техник клюковку, настоянную на спирту. Уснул под утро носом в стол рядом со сковородкой. На службу не пошел, клюковки у него было много. Да и спешить-то куда, зачем? Командировочное удостоверение отмечено по среду включительно, а был еще только понедельник…

Как поладил техник с женой – не о том речь. Тут сам черт ногу сломит в этих душевных зарослях. Но после этого случая трезвенник-техник запил по-черному, благо спирта хватало, а уж о клюковке он и думать перестал. Какая тут клюква! Жизнь наперекосяк. Махнуть бы стопку, сбить стыд да на работу. Вот ведь какая незадача иной раз приключается с робкими людьми! Неробкие безобразничают, чужие простыни мнут и хоть бы что – ходят гордые по белу свету, и пить им не надо, и никакая краска их довольные лица не портит. А робкий, чтобы не раскраснеться на людях, да голос не потерять, обязательно спиртику должен махнуть перед выходом на улицу. Будто это они во всем виноваты, робкие.

До сковороды дело у техника дошло не сразу. Год он терпел, спиться успел, в старлеях застрял, страх потерял (но не совесть), и однажды (щеколду-то он свинтил с двери!) повторилась спальная история с точностью до сковороды с яичницей недоеденной. Тут уж техник медлить не стал, а может быть, «другой», которого в этот раз нашла жена, скорость потерял с устатку или руки у него тряслись с непривычки – молодой совсем парень был, только-только авиационно-техническое училище окончил. Не повезло ему, неопытному. Месяц в части и сразу в чужую постель. И по голове, аккуратно стриженой, сковородкой с размаху получил, холодной. В чем-то ему, конечно, повезло. Техник, хоть и в ярости был, но бил по его голове обдуманно: хоть и сильно, но не ребром, а, если так можно сказать о сковородках, тыльной ее стороной. Кровь была на голове и сотрясение мозга средней тяжести, и шов врачи наложили ему в тот же вечер. Короче, все чин-чинарем. Но могло быть и хуже. Лоб-то молодого офицера, хоть и крепкий был, мог и не выдержать, ударь по нему ребром сковородочным. Да и недалеко ото лба до висков, правого и левого.

Нехорошее это было дело в одной из воинских частей ВВС, дислоцирующейся под Калинином. Начальство, понимая всю сложность и неоднозначность ситуации, нашло, по всей вероятности, единственно верный ход. Молодого ловеласа перевели в другую часть, подальше от европейской части страны, а робкого техника – какой он был прекрасный спец! – комиссовали – не стали выносить сор из избы. Медсестру, бывшую жену сковородобойца, оставили в покое, учитывая военные заслуги ее отца, бывшего танкиста, отличившегося под Курском и освобождавшего Прагу.

Через пару месяцев эту грустную историю стали в части забывать, может быть, потому что главная героиня на время затихла, напугав своих потенциальных ухажеров, бывший муж ее уехал в родной подмосковный поселок, устроился по специальности в аэропорт Домодедово, да и обидчика его след простыл.

Борис Ивашкин искренне жалел старлея, служить бы ему да служить, и с какой-то внутренней опаской принимал из рук начальства командировочные удостоверения. Смешно! Жили они в трехкомнатной квартире вместе с тещей. Никаких детских садов, а тем более продленок. Жена у него работала в школе, преподавала девчонкам домоводство. Там только три мужика работало: совсем старый директор, физрук из фронтовиков с ревнючей женой-математичкой и семнадцатилетний лаборант, помешанный на физике и мечтающий о физфаке. Смешно? Ничего смешного. Спрячь за высоким забором девчонку – не зря мудрые люди-мужчины сочинили такую песню, не ради славы, а ради жизни командировочных да и людей обыкновенных, с нормированным рабочим днем и с доглядом в виде тещ, свекровей, дедов с бабками. Прячь не прячь, а украсть можно. Это – жизнь. Тем более если сам объект кражи – не какой-то бездушный экспонат музея, а самая что ни на есть женщина, существо податливое. Борис Ивашкин за командировочным преферансом с друзьями узнал такое о женской жизни, о женщине вообще, что, честное слово, тут и не робкий сробеет, а уж засомневается – точно.

Вьетнам он, однако, пролетал с боевым, веселым настроем. И еще год они хорошо жили с женой, хотя и поругивались иной раз из-за тещи. Это была замечательная женщина, она, по мнению Ивашкина, являлась очень прочным забором для всяких неробких людей, но совсем уж большого счастья, то есть когда ты дома, а теща находится в какой-нибудь своей семейной командировке, хотя бы у старшей дочери или у младшего своего брата, – судьба ему предоставляла крайне редко. Нельзя сказать, что они не ладили с тещей, но ведь это как два летчика-испытателя в одной кабине истребителя. Тут машину нужно щупать со всех сторон, во всех режимах, а не нервы друг друга.

Как они «летали» с тещей в одной «кабине», то есть квартире, несколько лет, а потом после Вьетнама еще три года, он и сам понять не мог. Но свое жизненное задание и он, и она выполнили на «отлично». Может быть, таким благородным и спокойным было лицо тещи в гробу. Я свое дело сделала, теперь ваша очередь.

Похоронили тещу по-людски. В обиде она на него быть не должна. И ходили регулярно на могилу, поставили хорошую ограду по весне, столик, памятник. Борис на это денег не пожалел. Она действительно сделала для него много, если не сказать больше.

Он понял это в день, когда, вернувшись на сутки раньше из командировки, увидел недовольный взгляд жены и услышал ее скупое, почти холодное:

– Привет.

Что-то тут было не так.

Они пообедали почти молча. Жена ушла в школу, вернулась в шесть часов, заставила себя улыбаться, проверила домашнее задание сына, дочери. Борис терялся в догадках. Ругать было не из-за чего, ругаться не хотелось. В квартире полный порядок, приятный осенний вечер, бабье лето. Можно погулять, сходить на речку. Они часто гуляли с детьми, им завидовали сослуживцы Бориса. Что случилось? Почему в глазах жены холодок?

– Ты что, проверяешь меня на прочность? – она первой пошла в атаку, лобовую.

– Ты о чем? – Борис удивился, не догадываясь о том, что началась у них с женой долгая, на всю жизнь война, не сказать, что кровопролитная, но, как и любая война, жестокая, жесткая, разрушительная.

– Надо мной уже посмеиваются наши скамеечные бабульки.

– А можно без виражей?

– Ты уже пятый раз возвращаешься из командировки раньше времени. Не знаю, что у тебя там с твоими полетами творится, но меня проверять не надо. Я не шлюха какая-нибудь.

– Ты что такое говоришь? – воскликнул Борис, поднявшись со стула. – Я же не виноват, что у инженеров произошел сбой и полеты отменили! Что же мне теперь отчитываться перед твоими старухами? И потом, откуда им знать, на какой срок меня посылают в командировку? Это же абсурд!

– Они все знают, не волнуйся.

Борис не волновался, было бы из-за чего. Он не бросился в бой, ушел в большую комнату, включил телевизор, усмехнулся: «Это называется, погуляли!» Человеком он был спокойным, ругаться не любил. И беды не ждал. И не понимал, почему вдруг взорвалась жена.

В тот вечер она ему карты не открыла и еще пять лет мучила себя и его глупыми, полными недомолвок разговорами. Она терпела. Ждала. Все эти пять лет он регулярно летал… в командировку на «Речку». Привозил оттуда арбузы, помидоры, рыбу, икру. Жили они хорошо в материальном смысле. Дети учились, болели редко. Ему – тридцать первый, ей – двадцать девятый. Детям – десять и семь. Почему бы не жить спокойно, без ругани, без нервотрепки?

Второй год шла война в Афганистане. Если говорить честно, Бориса туда не тянуло. Его постоянно тянуло на «Речку». Там проходили испытания машины будущего, техники будущего. Ему хотелось острых, но мирных ощущений. Сбивать, а тем более убивать он не хотел с Вьетнама.

Именно здесь, на «Речке», он поддался, сдался, дал одной местной бабенке возможность влюбиться в него по уши. Ничего удивительного. Да, с виду все было как обычно в этих краях, предпустынных. Местные женщины бросались на командировочных безоглядно, бесстрашно, как на амбразуру. Земля здешняя, захолустная, рожала их, невостребованных, женственных, для того, чтобы они дрались (именно дрались!) за свое право быть женщинами, иметь мужей, детей, дом.

Щедрая была здесь земля на женскую красоту. Но слишком скупой на бабье счастье. Ни одного конкурса красоты, ни одного знака внимания не подарила судьба местным женщинам, удивительным, на любой вкус. Не дарила и дарить не собиралась, подбрасывая, как ветки в костер, им командировочных из красивых городов Советского Союза. Нельзя сказать, что мужики командировочные были так себе, завалящие. Наоборот. Летчики все-таки, порода, кость. Да и среди инженерного корпуса можно было при желании найти кое-что. Пусть и Б. У., как говорится в подобных случаях, но на разживу пригодится. Кому-то на недельку-другую, а то и поболее того, а то и, чем степь не шутит, когда жена далеко, совсем притянуть, приворожить удастся. И не надо здесь морали разводить. Им-то, ихним женам, все сразу судьба отвалила: и мужья, и оклады, и командировочные, и пыльные, и летные, и фрукты да овощи, да икру, да еще мужнину гордость, повышенное, так сказать, местным климатом (читай – местными же красавицами) боевое настроение по возвращении в свои родные ухоженные квартиры. А им, степным бабам, чего? Не надо, не надо! Моральный кодекс они в школе тоже изучали и оценки за него получали, и пионерками, и комсомолками были – а то бы их подпустили к лучшей в мире технике. Да не в жисть бы не подпустили очень уж откровенных лахудр. Даже уборщицами в гостиницы не приняли бы. Даже в столовые, в местные магазины хлебом да солью торговать. Разрешили все ж. Оценили моральное состояние местных женщин, дали им шанс вкусить чуток жизни настоящей.
И как они его использовали, свой шанс единственный! Как вели-то они себя достойно в этой недостойной для красавиц женщин ситуации! бальзаков да мопассанов в эти края бы подбросить – такие бы романы они сочинили на радость всем читателям мира. Это, конечно, слишком уж фантастично. Какой писатель согласился бы во второй половине XX века рвануть на полгода-год в эту предпустынную дыру – упаси, Боже, Союз писателей! К тому же – воинская часть, особо засекреченная. Тут болтунам делать нечего. Любой генерал так скажет. И даже полковник. Пусти козла в огород. Он, писатель, конечно же, не козел, но все местные тайны разнюхает, да не военные, а житейские, самые взрывоопасные, да преувеличит все, на смех поднимет уважаемых людей. А какая польза будет с того смеха всей стране и ее обороноспособности? Да никакой.
Именно поэтому не написано было ни одной степной саги о здешних красавицах, о том, как они бились за судьбу свою женскую, как побеждали (обычно победы их были пирровыми, к сожалению для обеих воюющих сторон). Между прочим, победы степных воительниц никоим образом не ослабляли мощь и обороноспособность великой державы в целом, и в этом смысле их искусство побеждать представляет собой весьма полезный для теоретиков военного искусства материал. Сказано это не шутки ради, что можно легко и наглядно продемонстрировать, коротко обрисовав историю взаимоотношений Бориса Ивашкина с Валентиной Гончаровой, заведующей гостиничной столовой, где завтракал, обедал и ужинал командировочный состав.

Было в этой женщине что-то от птицы. Всегда в чистом белом халате и в белой же пилотке, аккуратная, как голубь, она появлялась в зале, уже заполненном людьми, медленно, по-лебединому проплывала между рядами столов, по-деловому осматривала зал и вдруг исчезала за витриной. На раздаче ее видели исключительно редко. Казалось, познакомиться с ней у Ивашкина, как и у других командировочных, не было никакой возможности. Да он и забывал о ней быстро, хотя, чего греха таить, увидев всякий раз ее в столовой, он испытывал греховное желание прижать эту чернобровую голубку к своей груди и поворковать с ней о том, о сем, о чем-нибудь. При этом, надо помнить, что бабником Ивашкин себя никогда не считал. Даже на последних курсах летного училища, когда, получив увольнительную, он с друзьями гордо выхаживал по парку провинциального города, слушая бахвальные речи своих однокурсников. Даже тогда, когда у него с Валентиной началось это самое воркование.

Началось оно, как обычно бывает, случайно. Под вечер пошли они купаться с приятелем. На берегу вспугнули двух птичек – Валентину и ее подругу Галку. Ой-ой! Купальники быстро на грудь, засуетились, чуть было халаты не надели. Останьтесь, девушки, не уходите – мужики-то им в один голос. Да уже поздно, нам пора. Ну хоть на полчасика, у Бориса день рождения… Не верите? Боря, покажи им документ! Ой, и правда! Поздравляем! Но все равно, нам пора. Нехорошо, девушки, сначала оскорбили плохим словом, а теперь еще и покидаете нас, оставляете, так сказать, на произвол судьбы.

Случай, конечно, был прекрасный. Такой момент упустишь – век каяться будешь. Не упустили. Ни девушки, ни летчики.

Сидели они на берегу долго. Степная ночь уже растрезвонилась, украсив протоку Речки шелковым пледом в мелкий горошек. Прохлада побежала по рукам, ветер подул с востока, отгоняя к воде комаров. И совсем окрепло желание прижать Валентину к груди и о чем-нибудь с ней поворковать.

Разошлись они парами. Валентина с Борисом отправились в поселок. Говорили негромко, стеснялись друг друга. На повороте он рискнул, предложил: «А может, мы ко мне? Кофейку попьем, взбодримся». Кофе в восемьдесят первом году уже не был редким дефицитным напитком, но Валентина не отказалась, спросила лишь: «А мы никому не помешаем?»

Не помешали. Валентин жил в номере один. Кофе они выпили. Борис, уверенный в себе, обхватил ее, сидевшую на стуле, крепко, она было встрепенулась испуганным воробышком, поднялась, повернулась к нему лицом и на мгновение растерялась, не зная, стоит ли так вот сразу бросаться ему на шею, может быть, лучше повременить? Но зачем же временить, если у него осталась всего одна ночь, кроме этой, если ноги ослабли совсем, идти никуда не хотят, если в груди что-то хрупкое падает в пропасть и аж вздохнуть боязно, чтобы хрупкое это не раскололось вдребезги. Зачем в таких случаях временить?

Это была первая, после жены, женщина, перед которой Борис оробел, непонятно почему. И чуть не выпустил ее из клетки. Не выпустил! Взял ее осторожно за руки, шепнул: «Не уходи, сделай мне лучший в жизни подарок», – поднял руки к лицу своему, привлек ее к груди, и забилась она в его объятиях, но не как птица в клетке, а как женщина, истосковавшаяся, решившаяся наконец-то отбросить все условности. Будь, что будет. А чего не будет, тому и не бывать. Как женщина, которой повезло попасть в объятия того, о ком она тихонько мечтала уже несколько лет, думала, да не как уставшая ждать мужика самка, а как-то по-другому, может быть, даже по-книжному. Не любовь то была, нет! До любви у них дело так и не дошло – до той любви, до книжной, которой грезят впечатлительные девочки и начитанные женщины. Но какое-то чистое чувство было у Валентины, счастливое чувство для любой женщины, по случаю ли, по воле судьбы, оказавшейся в ее положении, когда судьба-злодейка оставляет ей на выбор всего два варианта: либо бросаться на любого заезжего самца либо ждать, ждать того человека, с которым суровый разум забывает об условностях. Об ответственности, о самобичевании, о пустоте, о победах, в конце концов, которые нужны не только командировочным мужичкам… Судьба-злодейка, между прочим, не оставила ей права любить, отлюбившей и не разлюбившей.

Она хотела его все эти долгие две недели. Ни на что не надеясь. Даже на случай. Случай подарил ей одну, короткую, не полную для счастья бабского ночь. Она дрожала в его руках, как перышко на ладони под осенним ветром, и не хотела с этой ладони слетать. Она отдавалась ему безотчетно, как когда-то любимому мужу, как человеку ее судьбы, и он чувствовал в ее страсти нечто большее, чем радость победившей самки. Может быть, и для него это была не просто победа. И она, еще не остыв от первого урагана, изломавшего ее, почувствовала это «может быть» и полчаса лежала на его руке, отдыхала. Отдышалась, чуть было не уснула, но вовремя опомнилась, открыла глаза, повернулась к нему и… так они в ту первую свою ночь и не уснули, грешно было спать в такую ночь, неестественно.

– Ой, уже пять сорок! Сейчас девчата придут. А ключи-то у меня.

Она, конфузясь: «Не смотри, ну разве можно так!» – оделась, поправила перед зеркалом прическу и выпорхнула из клетки.

В тот год командировки на «Речку» были очень частыми. И Борис Ивашкин зажил хлопотной жизнью многоженца.

Прошло два года. Однажды после медосмотра врач оставил Бориса Ивашкина в своем кабинете и честно сказал: «Вы, братец, не бережете себя! Пока это еще не сильно заметно, но если вы хотите долго летать, то придется вам чем-то или кем-то пожертвовать. Вы меня понимаете?» Опытный был врач, старый. Он раскусил Бориса Ивашкина в момент. «Вы, – говорит, – ведете безобразную для летчика-испытателя такого класса жизнь».

Всю ночь Борис не спал, думал. Как поступить? Отказаться от командировок ему нельзя. Он летчик-испытатель. Это его профессия, это его призвание.

Утром он улетел на «Речку». Вернулся оттуда разбитый. Три дня отдыхал от жены, благо случай подвернулся не по его вине.

Прошло еще несколько месяцев, и перед очередной командировкой Ивашкин написал рапорт на имя Главкома ВВС, удивив всех, кроме врача, который понял все и верно оценил поступок летчика-испытателя, ставшего боевым летчиком и два года воевавшего в Афганистане.

Дело это оказалось для него несложным. Во всяком случае физически и физиологически. Получив несколько боевых наград, Борис Ивашкин был переведен в элитную часть под Москвой и здесь-то впервые в жизни оказался в жутком запое, продолжавшемся чуть ли не весь его отпуск. Случилось это в конце восьмидесятых. Сослуживцы не заметили ничего предосудительного в том, что несколько раз в течение месяца видели Ивашкина пьяным. В конце концов, отпуск у человека. Повоевал, повидал всякое, отходит душой, размагничивается.

Но жену этот запой сильно напугал. Она, уже не совсем молодая, с двумя детьми, которых еще нужно ставить на ноги, представила себе жизненную перспективу и ужаснулась в душе. Иллюзий у нее не было. Классический запой. До белой горячки дело не дошло – и то хорошо. Но оставлять без внимания этот случай она не могла. Тайком от мужа она подняла на ноги всех знакомых, консультировалась у видных наркологов, благо, деньги у них еще были. Суть да дело, опять пришел в Подмосковье август. И опять у Бориса случился запой, сразу после дня рождения, во время отпуска. Жена всполошилась. Стала уговаривать мужа закодироваться. Он поначалу отказывался, потому что знал причину срыва и не верил, что сам не сможет справиться с этой причиной и с запоем.

Кодирование помогло. Год прошел спокойный. Жена расслабилась. День рождения мужа справили без спиртного. И вдруг, через два дня, Борис Ивашкин явился домой в стельку пьяный. Жена взяла на работе отгулы (она теперь преподавала в техникуме, до учебного года оставалось несколько дней, декан пошел ей навстречу) и буквально «высидела» мужа, не отходя от него ни на секунду все эти дни. Он стерпел, отошел, врачи посоветовали повторить кодирование.

Через полгода Борис Ивашкин уже не летал. Из-за уважения к его боевому прошлому ему предложили достойную должность в части. Он протянул здесь до девяносто первого года, успел приобрести кооперативную трехкомнатную квартиру в районе метро Войковская, обставил ее, приобрел гараж, машину и перед августовскими событиями опять вошел в долгий штопор. Жена стала догадываться о том, что август для мужа что-то важное означает, но все разговоры на эту тему он резко прерывал. Он боялся их.

В начале сентября, когда страна бросилась в послепутчевские разборки, Борису Ивашкину предложили по-хорошему уйти из армии. Он так и сделал.

На своей гаражной улице он быстро нашел друзей из бывших офицеров и бывших летчиков, и здесь его признали своим, гаражным человеком.

Той же осенью выяснилось, что для репетиторов дочери, мечтавшей поступить в медицинский институт, нужны бешеные деньги. Ивашкин стал искать работу. Она, как и многое в его жизни, не связанное с небом, подвернулась ему случайно. Гаражный сосед Федор Бакулин, человек, который никогда не запьет, как окрестили его здесь, однажды вечером, вернувшись со службы, сказал ему:

– Движок надо перебрать. Столько денег просят, прямо барыги какие-то, – и назвал сумму, поразившую даже невпечатлительного бывшего летчика.

– Я бы тебе в полцены это сделал в легкую, – буркнул он. – Если бы было где. Подъемник же нужен.

– Это есть. А что, ты и вправду можешь? Ты же вроде бы летчик.

– Летчик-испытатель, заметь, – поправил его Борис Ивашкин и действительно за полцены перебрал движок.

Бакулин радовался, хотя деньги отдавал с неохотой. На лице у него было написано, что не доволен он, что нужно ему еще поторговаться. Вот служба армейская, ничему людей не научила. Сказал бы, дай только треть, хочешь перебирай, хочешь телевизор смотри. Жаль, конечно, что так получилось. И на треть он согласился бы. Но слово сказал, надо держать.

В тот день от радости Ивашкин все деньги жене выложил. А зачем они ему? Он еще не курил в то время, только втягивался. Бери, говорит жене, деньги дочери на учебу и не волнуйся, со мной не пропадешь.

Она с опаской глянула на его грязные ногти и недоверчиво спросила:

– А где ты их взял?

– В движке, – сознался он, улыбаясь.

Так потянулись для Бориса Ивашкина дни, недели, месяцы – от одного заказа до другого, третьего, четвертого – до очередного запоя в конце августа (а то и где-нибудь в апреле-мае, весна его будоражила не хуже августа).

Жена терпела. Сын заканчивал МАИ, дочь со второго раза поступила в медицинский, нужно терпеть. Она прекрасно понимала, что мужа ее никакие лекарства, никакие врачи не вылечат. Потому что очень сильным он был человеком. Таких не лечат. Такие сами, если захотят, излечиваются.

Борис пропадал в своем гаражном кооперативе. Технику он не просто знал, чувствовал ее, понимал. В нем пропал незаурядный конструктор – так частенько говаривал другой сосед по гаражу, начальник отделения одного из КБ Сухого. Действительно, Ивашкин мог работать не только руками, хотя и это доставляло ему удовольствие, но и головой, что осознали все, когда на гаражной улице появились первые иномарки, в которых он тоже быстро разобался. Безо всяких описаний, схем и другой технической документации. «Тебя будто бы в Оксфорде обучали! – однажды пошутил начальник отделения, шишка, доктор технических наук, не бедствовавший даже в гнилые 93–97-е годы. – А не вражеский ли ты шпион, Борис, а, сознавайся?»

– Шпион я, шпион! – усмехался Ивашкин. – Вьетнамо-афганской армии, прошедший полный курс повышения квалификации на «Речке». Был на «Речке»-то? – спрашивал он доктора, но тот всегда увиливал от этого вопроса.

Однажды ученый гаражный человек предложил Борису съездить на Джамгаровский пруд.

– А что я там не видел? Татарских шпионов? Мне здесь и своих хватает.

– Почему татарских?

– Джамгара – не чуешь, звуки какие?

– Нормальные звуки. Шутник ты, к слову сказать. На Джамгаровском пруду один приятель моего сокурсника, бывший летчик, интересную машину сконструировал. Сегодня полетит.

– В воду? – недоверчиво спросил Ивашкин, но по его голосу было ясно, что эта тема для него не проходная.

– В небо он полетит, в небо, – гаражный ученый открыл новенький дипломат и извлек оттуда пару фотографий. – Взгляни!

– Не взлетит, – коротко бросил Борис Ивашкин. – Такие звери только по земле-матушке могу ползать враскоряку. Она добрая, всех терпит.

– Это почему же? – ответ обескуражил доктора технических наук.

– А потому. Не взлетит и точка. Кустарщина. Я такие каракатицы в седьмом классе делал на базе отцовского «Ирбита». Не просчитана машина, понимаешь?

– Мои люди считали, – не удержался доктор, внимательно разглядывая фотографии, и уже с сомнением вспомнил: – Я тоже, но в десятом классе, собирал нечто подобное и…

– Взлетал?

– Барахтался в пяти метрах от земли и падал. Знаний не хватало… Борис, а ведь, похоже, ты прав. Не взлетит. – И покачивая головой, буркнул: – Как же я раньше не заметил? Ну и глаз у тебя! Так поедем. Я тебя туда и обратно на своей доставлю, хочешь, к дому подвезу?

– Ладно, сейчас гараж закрою.

Гаражные люди, стоявшие поодаль и не слышавшие, о чем говорят увлекаясь эти два совершенно разных человека, с завистью посмотрели вслед пробежавшим мимо по снежной дороге «Жигулям».

– Договорились, видать, – сказал один.

– Этот ученый – ушлый мужик, кого хочешь наймет за гроши. Даром, что ли, они университеты кончали, – позавидовал другой и сказал третьему: – Беги в магазин, чего уши развесил!

На Джамгаровском пруду вместо татарских шпионов возле стыдливо распустившей бело-красные крылья небольшой самоделки, которую летным словом назвать было страшновато даже самым смелым оптимистам (а вдруг не взлетит?), копошились нервные человечки. Один из них, в потертой кожаной куртке, взобрался в центр самолетика. К этому времени машина с пассажиром Борисом подъехала по широкой извилистой пешеходной дорожке к берегу как раз напротив смешных людей – так обозвал их Ивашкин, увидев издали.

– Ты прав, ты прав, – твердил доктор наук, остановив машину. – Как же сразу-то не почувствовал это?! Спустимся к ним?

– Зачем? Я это в седьмом классе прошел. Отсюда посмотрим, как он землю рыть будет, вернее, лед пруда.

Самолетик коряво разбежался по чистому льду Джамгаровки, потолкался об лед, будто не вверх рвался он, не просчитанный, не доделанный, а наоборот – вниз, под воду, чтобы там спрятаться от стыда. Но люди не дали ему такой возможности. И он бежал, бежал вприпрыжку, наконец зачем-то оттолкнулся ото льда посильнее, будто бы поняв, что в противном случае его не оставят в покое и будут гонять по льду до вечера, что уж лучше взлететь через силу, чем мыкаться так-то, еще раз он сильно оттолкнулся, взлетел под крики горе-конструкторов и, покорябавшись о зимний колючий воздух в двух-трех метрах от земли, клюнул носом в лед.

– Это называется взлетел? – спросил абсолютно теперь равнодушный летчик.

– Хуже, чем мой в десятом классе, – доктор наук тоже был доволен и честно сказал: – А у тебя глаз верный.

– Спасибо, не жалуюсь. Эх, зря мы с тобой не поспорили! Я же видел, ты надеялся, что он взлетит. Ладно, поехали домой. С ним все ясно. Конструктор в школе плохо учился. Хуже, чем мы с тобой.

Они рассмеялись, но доктор технических наук все же вспомнил о деле:

– Ох, и устрою я им разгон! Сам, конечно, виноват, надо было хотя бы уж посмотреть внимательнее на эту, как ты говоришь, каракатицу. Стыдно, пойми.

– Он вам заплатил за расчеты?

– Боже упаси! Приятель попросил. У него с этим конструктором, прости Господи, гаражи друг на друга смотрят. Видит, человек мается, решил помочь. Кстати, этот летчик тоже во Вьетнаме бывал.

– Как его фамилия?

– Кочеров… или Кочергин. Он постарше тебя.

– Не помню таких фамилий… А все-таки зря не поспорили.

– Дался тебе этот спор. Мы и так можем выпить. Родственные души. Родились мы с тобой в небе.

– Нет, спасибо. Мне лучше не пить.

– Зависимость? – с пониманием спросил доктор и, мельком глянув на пассажира, сказал: – По тебе вроде не заметно.

– Потому и не заметно, что не пью. Между прочим, это и зависимостью-то назвать нельзя. Лирика сплошная. Иной раз в компании выпью и крепко, и все нормально. Утром, как стеклышко. А то вдруг… Жаль у нас в деревне фотоаппарата не было, я бы тебе показал свой первый самолет. Самолет, между прочим, а не каракатицу.

– Действительно, жаль! Всего доброго, Борис. Удачи!

– И тебе удачи! Намыль шею своим счетоводам, чтобы они русскую авиацию не позорили. До встречи!

Встречались они редко, здоровались уважительно, и начальник отделения частенько подумывал, сокрушаясь: «В былые-то времена взял бы его к себе в отделение. Какой у него инженерный нюх, какая интуиция. Дело бы ему!» Ивашкину он об этом ничего не говорил. Зачем зря травмировать человека.

В девяносто седьмом году на гаражной улице открылось небольшое предприятие по ремонту автомобилей, и Борис Ивашкин получил к пенсии еще один оклад плюс премии. Казалось, все у него наладилось.

Но через год, и опять в августе, все пошло вверх тормашками. Ивашкин, правда, не ощутил на себе силу дефолтной оплеухи, которую заехали сразу всему народу, но в предпоследний день сентября с ним случилось личное несчастье.

Попал он, хорошо по трезвой, в аварию, чудом человека не подцепил на обочине, увернулся от столба, но перевернулся пару раз и с несколькими переломами попал в Склиф. Машину он водил не хуже, чем самолет. Но там небо, а здесь плюгавая пузатая мелочь в богатых иномарках. Поди докажи им, что это они виноваты. Чудом удалось поладить, разошлись с миром, каждый остался при своих интересах. Но для них три-четыре тысячи зеленых на ремонт это тьфу, а ему, чтобы свою восстановить, три-четыре месяца горбатиться надо по полной программе. Сначала, правда, вылечиться бы неплохо.

Два месяца ушло на лечение. Два месяца осени девяносто восьмого года. А там и зима началась, ранняя, холодная, и он понял, что с заработками стало хуже, совсем худо. Федор Бакулин выручил, две машины в ту зиму подкинул ему для ремонта, а в начале июня сказал: «Наконец-то удалось найти для тебя место!»

И он пришел в контору на должность инспектора охраны с окладом почти в сто пятьдесят долларов и с возможностью в летние месяцы прихватить к своим десяти еще две-три смены, а то и все пять. Прекрасная возможность почувствовать себя настоящим пенсионером. Двое суток в конторе и четверо суток дома. Хоть спи, хоть пляши, хоть мемуары пиши, хоть самолетики конструируй. Чем не жизнь пенсионерская?!

В конторе бывшего летчика не приняли. Чужаком он здесь стал, чужаком. Не потому что по призванию был он человеком неба, «на небе родился», как сказал об этом доктор технических наук, не потому что летал он, да еще как летал, да воевал, да ордена имеет боевые, не потому что в запоях иной раз душу изводил (Бакулин никому об этом ни слова), не потому что басовитым на голос был и очень по этой причине важным – и к этой его особенности привыкли бы люди-охранники. Какая-то иная была причина. Не привыкли к нему люди. Бывшие не привыкли к бывшему. Две недели, шестую смену дежурил он – как белая ворона.

Обычно охранники встречали новых бытовыми разговорами. Где служил, где жил, сколько детей, чем они занимаются? Ни к чему не обязывающая болтовня у стойки хорошо подгоняла время, особенно после того, как Бакулин, совсем очумев от долгой и напряженной борьбы с Сергеем Воронковым, запретил охранникам читать на посту газеты, решать кроссворды. Бывшие офицеры, ушлые мужики, служилые люди, конечно же, и газеты читали, и кроссворды решали, но по-тихому, не открыто, ловко пряча под журналы листы, когда в холле появлялся начальник, и встречая его отрешенным и этаким бестолково-преданным взглядом. Бакулину нравилась эта тупая имитация преданности и бестолковости. Он привык за двадцать семь лет службы именно к этой преданности и бестолковости. Все были довольны. Грустил лишь Борис Ивашкин. Слишком мало жизненного пространства было для него здесь в большом холле солидной государственной фирмы. Слишком мало, нет, здесь совсем не было неба, которому он служил, которое его понимало, которое он понимал. В жизни с ним такого не случалось, чтобы в течение часа, а то и двух-трех он неба не видел. Люди-то ладно. Не приняли – примут еще. А не примут – не велика потеря. Ему с ними детей не крестить. И не летать с ними.

Да и не страдал он никогда от отсутствия общения. Друзей у него было немного. Троих он потерял на войнах, одного на «Речке», об этом сказ особый. А деревенских пацанов он и забыл уже, может быть потому, что и там, в начале жизни, в глухой рязанской деревушке его тянуло больше к небу, чем к людям.

Вечером, светлым и нешумным, ушли слесари. Он закрыл за ними калитку, остался у раскрытых дверей курить. Появился, как с луны свалился, всегда бравый Польский. Ни в одном глазу. Надежный был бы техник. Но не стал.

– На объекте никого не осталось? – спросил он, некурящий.

– Только-только слесарей отпустил, больше никого нет.

– Что ж, тогда ступай домой. Сегодня твоя очередь. Контрольный звонок завтра утром не забудь сделать. На всякий пожарный.

– Будет сделано. – Борис Ивашкин вразвалочку отправился в комнату отдыха переодеваться. «И здесь нет неба, – подумал. – Что за землерои строили эти дома? С ума же сойти можно. Бетон, кирпич да стекло. Да асфальт, просоленный, побелевший».

Громко хлюпая, Сергей допивал чай. Допил, вымыл посуду. Из-за вежливости сказал:

– Домой? А что, хорошо. Еще на пруд можно успеть. Вода-то сейчас теплая! – И пошел на пост.

Они действительно были вежливые, его новые коллеги, пенсионеры, бывшие офицеры. Зла ему не желали, подножек втихую не ставили. Могли и за стол пригласить, тем более, что сегодня его очередь ночевать дома, но он сразу же, еще когда «прописывался» в конторе, поставив мужикам две бутылки «Старки», сказал: «Только без меня, я пью только минералку». А что, очень хорошо, честно говоря. Две бутылки на четверых это лучше, чем две же бутылки на пятерых. Хорошие ребята, в командировках с такими жить – одно удовольствие, только поздно и некуда теперь по командировкам ездить, будь они неладны, эти командировки. Да и друзей новых заводить в сорок девять лет поздно, как ни крути. Жизнь ушла, вогнав его в коридоры конторы, в гулкий холл с видом на коричневые плиты ДСП, которыми обита стена напротив стойки охранников, с дверцей в буфет, тоже коричневой. Хороший видок для пенсионера-летчика.

Мрачный Борис Ивашкин попрощался с охранниками и медленно поплелся в метро. В этот летний вечер даже чистое, полетное небо не развеселило его. Зря он вспомнил последнюю свою командировку на «Речку» и бывшего своего друга, штурмана. Специалистом он был высочайшего класса. И точно таким же бабником. Ему очень крупно повезло с женой. Она спокойно переносила тяготы Пенелопы, видимо, никак не нарадуясь великой жизненной удаче, которая познакомила ее, выпускницу школы деревни Поляковка на северном берегу Таганрогского залива, с молодым летчиком, служившим по соседству с ее деревней – в трех километрах от ее дома располагался небольшой военный аэродром.

После окончания школы она провалила экзамены в Таганрогский радиотехнический институт, но не успела погоревать, как вышла замуж за летчика на зависть всем поступившим и не поступившим одноклассницам. Это было чудо из чудес. Уже зимой того же года мужа перевели под Москву (до Мавзолея и ГУМа всего час двадцать пять от их семейного общежития!) А еще через год военный аэродром сменил свою приписку, и на бывшем взлетно-посадочном поле неподалеку от деревни Поляковка вымахала кукуруза местного совхоза. К этому же времени жена штурмана родила двух дочерей, семья перебралась в трехкомнатную квартиру, а муж, дабы получать побольше денег, пусть и пыльных, и летных, и командировочных – они же не пахнут – зачастил на «Речку». О том, что его ценило начальство, жена знала наверняка. Она видела на разных застольях, как уважительно к нему относятся офицеры и даже генералы. Конечно же, ей и другое бросалось в глаза: красавец муж ее скромником не был. Но женщиной она была практичной и не сквалыжной. Главное, чтобы я не видела и не знала и чтобы не знало ни о чем начальство. «Спрячь хоть под юбкой его, ловеласа, выкрадут милого с юбкой!» – так отвечала она завистницам, которые, хоть и не напрямую, но по-бабьи зло, намекали ей о степных красавицах и о том, как яростно те бьются за мужиков.

Странные они, эти подмосковные и московские женщины-завистницы. Кому сплетни пересказывали? Ей, степнячке, сызмальства слышавшей от старшей сестры и от ее подруг: «Учись, дурочка, поступишь в институт, хоть в Таганроге, а то и в Ростове, замуж там выйдешь. А учиться не будешь, всю жизнь в этой дыре проживешь». Она долго не понимала подруг сестры. До четвертого класса. Потом поняла, вернувшись с родителями из Москвы, где они десять дней гостили у маминой тети. Да, море летом хорошо, и подружек у нее много, и влюбиться она уже успела в одного отдыхающего мальчика, московского, шестиклассника. Но Москва ее очаровала. Она мечтала о ней, да о любом городе, хотя бы о Таганроге, все свои школьные годы. Как и многие ее подруги. Но от этого учиться лучше не могла. Не было у них в роду ни одного ученого, хотя один мамин брат, самый старший, был председателем колхоза. Но это же не ученый.

В общем повезло ей как никому в деревне. Взяла да и вышла замуж и в Москву безо всяких институтов и академий попала. Вот так. А вы там учитесь, учитесь…

Борис Ивашкин познакомился с ее мужем на «Речке» в тот момент, когда отношения с Валентиной стали мучить его, душу изводить. Он знал из книг, как это называется. И боялся этого. Штурман, скорый на подъем и с женщинами легкий, узнав о душевных треволнениях Бориса, по-дружески попытался ему помочь: «Не западай ты на нее, Борис. Их же тут сотни. Ты же классный испытатель. Одну испытал, сдал в серию, другую испытал – на конвейер. У нас жизнь такая, испытательская». Да Борис и сам бы рад испытывать, но как-то не получалось у него оторваться от Валентины. «Конечно, машина она классная, супербикса, – говаривал штурман, поднимая большой палец вверх. – Но я так считаю. Проверил ее на всех режимах, вылез из кабины, крыло погладил и хватит. У тебя же семья, двое детей, карьера. Не дури».

Слова, слова. Верные слова. И жену он любил, и детей. Но Валентина не отпускала его душу. Штурман решил пойти ва-банк, лучше сказать, на подлянку. Может быть, из чистых побуждений. За несколько месяцев до Афгана, весной, Борис прилетел в очередную командировку и в тот же вечер узнал о том, что штурман успешно провел испытание новой для себя машины, и она ему очень понравилась. Он сам пришел к Ивашкину в номер с бутылкой коньяка и четко доложил: «Слушай, я тебя понимаю. Машина действительно классная. Три недели бьюсь с ней. На каких только режимах ее не проверял, а все равно тянет. Ну и баба. Все равно тянет к ней. Понимаю тебя. Но не сдаюсь. Если, конечно, ты не возражаешь. Нет? Ну и хорошо. Тут одна новенькая приехала. По распределению. Мы с Валентиной уже обо всем договорились. Они с ней, оказывается, землячки. Решай. Встретим их у меня. А можно и на „Речку“ рвануть. Подальше отсюда. Я уазик возьму. Как ты? До полетов пару дней есть. А то и больше, можно расслабиться».

Борис Ивашкин слушал его со сложным чувством. Сначала просто хотелось врезать ему в морду, но за что? Потом – выставить за дверь, тоже вроде бы не за что. А когда они по рюмочке пропустили, то и совсем все перепуталось. Он даже хотел поблагодарить его. Камень с души сбросил. Договорились ехать на Протоку. Штурман ушел. Через пару минут позвонила Валентина. «Не обижайся, – сказала спокойным голосом. – Так надо. Я рада, что ты все понял. Мы останемся друзьями, верно? До вечера». Она положила трубку, а у него впервые в жизни появилось неодолимое желание напиться. Коньяк стоял на столе, двести граммов. Он пить не стал, сдержался. Еще был в силе, еще не верил, что все действительно уже произошло. И волю он не потерял, может быть, потому, что не все еще ему в жизни довелось испытать, запланированное судьбой на его долю. Принял душ: горячо – холодно, совсем горячо – холодно. Не хватало ему холода, не хватало напора, силы воды.

Штурман уже ждал его. Он сидел у окна, рядом стоял дипломат с выпивкой.

Это была предпоследняя командировка Бориса Ивашкина на «Речку». А Ольга, с которой он познакомился в тот вечер, – последней «машиной» (да простят красивые женщины эти штурманские технизмы), которую он испытал в степи. «Машина» была хороша. Она легко бросалась, влекомая его волей, в такие сложнейшие фигуры высшего пилотажа, что дух захватывало даже у опытного летчика. И при этом она четко отслеживала пульс жизни. «Ой, уже три часа! Мне пора, завтра в восемь вставать. У нас полеты».

Так, из полетов в полеты, пролетели пять недель командировки. Ольга была всем хороша, но нетерпелива, видимо, потому что ей чуточку не повезло. Она была родом из кубанской большой станицы, но не казачка. Отец работал в совхозе агрономом, мать преподавала в школе физику, растила трех дочерей (Ольга была старшей), вела хозяйство. Почему-то отец бросил их. Семью поддерживал, главным агрономом так и не стал. Ольга рвалась из станицы на волю, в мир. В десятом классе села за учебники, прилично окончила школу, поступила в Таганрогский радиотехнический институт. На третьем курсе вышла замуж за однокурсника, местного парня. Он был старше ее на четыре года, поступил в институт после армии и рабфака. Надежный, трудяга, активист, с детства увлекался электроникой. Ольге он показался перспективным. На четвертом курсе она родила сына.
На пятом курсе, за месяц до распределения, Ольга поняла, что вся перспектива мужа оценивается на местных предприятиях такой зарплатой, с которой могла смириться, например, ее мать, но только не она сама. «Я здесь не останусь! – категорически заявила она мужу. – Не нужен мне твой Таганрог. Поезжай в Москву, в министерство, поищи чего-нибудь стоящее, поближе к Москве, перспективное. Я тебе дам один телефон». Муж очень удивился деловой хватке жены и ее напору. Если бы он знал, каким образом она раздобыла телефон одного из начальников отдела министерства радиопромышленности, то развелся бы с ней в тот же миг. Он развелся с ней позже.
Из Москвы муж вернулся через четыре дня. «Ничего там хорошего нет. В смысле денег, роста, интересной работы. Есть только армия, полигон, где испытывают технику, в том числе и нашу. Оклады приличные. Но это степь, пыляка и, главное, армия на всю жизнь. Там так положено. Больше ничего толком не знаю. Тебе там работа тоже найдется, так говорят. Пока семейное общежитие – двухкомнатная квартира на две семьи. Осенью там сдают дом, шанс есть».

Она это знала и без него. Доложили хорошие люди. Лучших вариантов у них действительно не было. Восемьдесят четвертый год. Явный переизбыток инженеров.

Родительский совет принял эту весть без воодушевления. Ольга сломала всех своей упрямой логикой. В середине июля они были уже на «Речке», в городке со странным названием Валентиновка. Квартира на две семьи в блочной пятиэтажке, комната 14 квадратных метров. Полгода жили, горя не знали, горя не ждали. Под Новый год – новоселье. Двухкомнатная квартира. Хоромы. Родители раскошелились, обставили квартиру. Жить можно.

Еще год они прожили без проблем. Ольга работала в отделе обработки информации, мужу досрочно присвоили старшего лейтенанта. Обычно он обедал на работе. Но однажды нагрянул домой, то ли навел его кто-то, то ли подозрения у него появились нехорошие, то ли случайно все получилось. Ольга открыла дверь, спокойно сказала: «У нас гость» – и назвала фамилию одного кандидата наук, у которого они еще в институте делали лабы и курсовую на четвертом курсе на базовом предприятии. Крупный был спец по радиолокаторам. Муж дома не остался, догадался. Взял какие-то бумаги и убежал на работу с трясущимися руками. Мужик он был сильный. Отработал до вечера, отмолчался в автобусе, который привозил офицеров и инженеров, техников и летчиков с полигона в городок, вспоминая давнишние разговоры с одним другом-однокурсником. «Шафером я у тебя на свадьбе не буду, – говорил он, друг детства. – Не хочу, чтобы ты женился на ней. Знаю, кто она такая. А ты мне друг. Даже больше. Нет, это не слухи. Я сам видел. Нет, за ноги не держал. Но видел».

Они бы в тот вечер подрались, но друг действительно был настоящим другом. Хочешь, бей меня, я тебя бить не стану, хотя бы потому, что ты меня однажды от смерти спас. Как такого человека ударишь?! На свадьбу друг не пришел, свадьба была роскошная. Долго о ней говорили.

Муж пришел домой, посмотрел на жену и сурово приговорил их троих: «Я долго рассусоливать не буду, развод и от ворот поворот. И точка». Она попыталась играть на чувствах, принесла на кухню ребенка, он взял сына на руки, ушел с ним в детскую, усыпил его сказкой, вернулся на кухню, спокойно, голосом человека, которого уже поздно переубеждать, повторил: «Развод. Я оставляю тебе все, даже Саньку. Поживу в общежитии, потом переведусь в ЯР. Истерики не закатывай, не поможет. Я тебе назову несколько фамилий, чтобы ты поняла, почему я приговорил нашу с тобой семью к смерти. – И тут он назвал ей имена и фамилии, о которых, ей казалось, знать могли только она и они. – Надеюсь, ты все поняла? Я ждал. Надеялся на то, что это все осталось в Таганроге. Я только поэтому и согласился сюда переехать и отказаться от аспирантуры. Я дал тебе шанс. Но Филя, лепший друг, был мудрее меня. Таких не переделаешь. Только могила. Спокойной ночи. Уходи. Я поработаю. А завтра уйду в общагу».

– Ты все эти годы следил за мной? – тихо спросила приговоренная, но не его спросила, а непонятно кого.

– Я в Таганроге прожил всю детскую жизнь. У меня там друзей настоящих в сто раз больше, чем имен, которых я перечислил и не перечислил. Уходи. Мне надо работать.

Она ушла. Он закрыл за ней дверь и всю ночь просидел над бумагами.

Был он невысокого роста, но все же чуть выше жены. В институте веселый, душа коллектива, организатор. Он всех мог организовать на любое интересное дело. Но жену свою он организовать не смог. Может быть, потому, что дело оказалось очень уж серьезным – семья. А может быть, потому, что она оказалась сильнее его.

Они развелись месяца через полтора-два. Он жил в общежитии, потом перебрался на соседний полигон. Километров пятьдесят их теперь разделяло.

Расстались без шума, удивили, правда, всех. Такие молодые, красивые, перспективные. Жить бы да жить. Чуть позже люди поняли, что к чему. Через несколько месяцев. Поняли, но не осудили ни ее, ни мужа, ни мужиков – здесь, на «Речке», люди жили рассудительные. Здесь жизнь их сделала такими. Это тебе не обжитые районы Восточной Европы, это степь – огромный травный коридор на теле земного шара, украшенный голубыми поясами рек. По этому коридору издревле носились толпы мужиков с оружием в руках. Ветер истории гонял их туда-сюда в поисках лучшей доли. Давно уже тихо было в степи. Но люди, предки тех неистовых, тишину эту чувствовали по-своему, и характер у них был – у мужчин и женщин – степной, неистовый, разгульный, сильный во всем: в работе, в страсти, в долготерпении. Ольга была яркой представительницей этой суперсложной народности, которая никогда не станет нацией, которая никогда не создаст в степи сколько-нибудь прочное во времени и в пространстве государство, народности красивой, яркой, имени которой нет ни в одном демографическом словаре, но корень этого имени – степь.

Ольга держалась до знакомства с Валентиной. Даже чуть больше, до тех пор, пока в очередную командировку не нагрянул на «Речку» Борис Ивашкин. Хотя сдерживать себя, свою страсть, свое желание жить так, как ей хотелось, наперекор всему, наперекор всем, было не просто. «Не твой черный чемодан, кому хочу, тому и дам!» – услышала она, пятиклассница, в песне одного семиклассника из Москвы, гостившего в соседнем доме. Это были те слова, которые она хорошо понимала. Но как же трудно было так жить женщине с повышенной сексуальной чувствительностью, с характером степнячки, с амбициями сильной натуры, упрятанной в кубанское захолустье, где, между прочим, казаки хранили крепость нравов. Ну как хранили? На миру – на собраниях разных или в беседах – да. Но она-то, женщина, чувствовала похотливые стремления всех этих говорунов. Им бы только укромное местечко, чтобы рядом только птички щебетали, и куда там все эти разговоры да осуждения, да обсуждения! Только дай, дай: во всех вариациях, со всеми мыслимыми интонациями, с придыханиями, с любовным бредом… ой, не надо этих собраний!

Одного только встретила она в жизни малохольного мужика, сдуру замуж за него вышла, теперь вот развелась. И держалась несколько месяцев. Потому что боялась. Полигон все же не кубанская станица и не город Таганрог. Здесь надо вести себя как-то иначе. Но – как?

Работа была у нее несложная – обработка данных полетов, – она требовала от нее исполнительности и внимательности. Здесь так нельзя: кому хочу, тому и дам. Здесь иной профессиональный уровень, иные требования, иные качества. И она этими качествами обладала. На работе – только работа. Все остальное – потом, потом, когда ясно станет самой же, как вести себя здесь, в жутком оазисе мужчин, мужиков.

Весь рабочий день она была на людях, в центре внимания штурманов, инженеров, офицеров, а то и генералов. Она радовалась своему счастью, она строила сногсшибательные планы, но пока тихонько, с глазками невинными, хорошая, мол, я обработчица информации.

Полгода она держала дистанцию, осматривала, как опытный полководец, поле предстоящих сражений, целых полгода! С четырнадцати лет она такого перерыва не знала. Истосковалась по жизни настоящей. Полгода! Уму непостижимо. Женщина такого покроя, степной могучей страсти, познавшая сладость мужской, пусть и робкой, неумелой ласки еще в седьмом классе и с тех пор не страдавшая подолгу от ее отсутствия, тянувшаяся к ней, не отказывающая себе в удовольствии, а в замужестве так просто изнасладившаяся до такой степени, что благоверному все костюмы и джинсы с рубахами стали велики, эта женщина, казалось, для того и родившаяся на свет белый, чтобы объедаться сладкой страстью ежедневно до умопомрачения, до беспредельности, до шума в висках, эта женщина целых полгода, то есть почти двести дней, постилась, что называется. Женщина с недоцелованными губами цвета слегка недозрелой кубанской вишни, с фигурой упругой, пружинящей, с походкой дикой кошки в конце лета, когда они, гуляющие сами по себе, особенно хороши: мягкая пластика, гордая поступь, сытое любопытство со звериным не остывающим инстинктом, плавные движения хвоста, уверенный взгляд, эластичный изгиб спины – я кошка, у меня всего в избытке, а до зимних забот еще далеко. Мне не надо рыскать по подвалам и по другим злачным местам, мне и здесь хорошо, мяу!

В дикой кошке в конце лета есть что-то явно не дикое. Сытость, что ли? А может быть, этакое довольство жизнью? В натуре, уже не во внешности, Ольги Ряскиной было что-то сильное, дико волевое. Царапаться она, конечно же, умела да еще как. И замяукать, измяукаться могла до нервного тика – вынь да положь мне вон ту кофточку, муж ты или нет. Муж-то хорошо познал это за несколько лет супружества. Эти внешние проявления кошачести бросались в глаза, их видно было невооруженным глазом, некоторых они отпугивали, а мужа, например, они просто сводили с ума. Он устал от ее причуд еще в институте. И, может быть, поэтому, когда появился настоящий повод, он со спокойствием издерганного человека пошел на развод, смирился с ним, быстро привык к своей новой «должности» разведенного обитателя гостиницы.

Но даже он, человек неглупый, не успел догадаться о той внутренней силе, которая кошку делает кошкой, а жену его сделала Ольгой Ряскиной. Он привел ее в дом, приобщил к семейной жизни, но не одомашнил. Она жила в доме, но оставалась дикой, вольной, всех заставляла подстраиваться под себя. Даже свекровь, женщину сильную, пыталась сломать. Она была коварнее кошки. Людям удалось приручить это симпатичное животное, хотя и не одомашнить. Ольгу Ряскину даже приручить было невозможно.

Валентина была старше ее на восемь лет, и это оказалось очень кстати: опыт гарнизонной службы землячки помог Ольге в изучении диспозиции.

С Борисом Ивашкиным, сильным тридцатипятилетним летчиком, чем-то, правда, озабоченным, она начала свою бурную жизнь на «Речке». Неплохое начало. И, главное, нужное не только ей самой, но и Валентине. «Ты меня так выручила! – сказала та Ольге после первой их совместной поездки на Протоку в компании штурмана и летчика. – Он мне нравится, понимаешь? Но я боюсь его». – «А чего бояться? – не поняла Ольга. – Ты же не девочка». – «Он никогда не женится на мне. А жить так, серединка на половинку… нет, не в этом дело. В другом, – Валентина боялась говорить с новой подругой о сокровенном. – Я сама не хочу. Не хочу. Хватит». Ольга не стала допытываться, оценив проблемы подруги по-своему. Валентине было за тридцать. Ее сыну – одиннадцать. Дом, правда, у нее хороший. Кирпичный, просторный, обставлен. Гараж, машина, мотоцикл, погреб глубокий. Все от мужа ее, знаменитого в недавнем прошлом летчика-испытателя, осталось. Вроде бы богатая невеста, но куда ей с десятилетним довеском думать о новой семье? Правда, вслух Ольга, практичная, об этом не сказала.

С Борисом она была откровеннее и злее. Она чувствовала, знала наверняка, что он мужик настоящий, сильный, слюни распускать не будет и не расскажет о ее мыслях Валентине. «Мечется она, замуж хочет выйти хоть бы за кого, – сказала она Ивашкину на вторую ночь их бурного знакомства. – Но кому она нужна в таком возрасте, сам посуди? Один инженер из Подмосковья предложение ей сделал, думает. Ему под пятьдесят. Да, такой предложит. А потом всю жизнь ему утку подноси… Ладно, пусть у нее все будет хорошо. Иди сюда!»

Ивашкин в ее объятиях забывал обо всем на свете. Но регламент у этой чертовки был строгий. «Ой, мне пора!» – говорила она в два часа ночи и убегала домой.

Через несколько дней он улетел в Калинин.

Через месяц написал рапорт, удивив всех, особенно приятеля-штурмана, у которого в то лето родились близнецы, сделав папашу многодетным отцом.

Сейчас, возвращаясь из конторы домой, бывший летчик с завистью смотрел на уверенных в себе молодых людей и вздыхал: «Ох, и дурак же я тогда был! В Афган подался, как молодой сосунок, в эту грязь. Зачем, спрашивается? За орденами? Нет. Мне ордена и за работу давали, хватало».

У метро замедлил шаг, подошел к ларьку, справа от которого под навесом сидели на пластмассовых стульях «дешевые» люди, пробасил: «Бутылку минералки. С газом, с газом. И стакан». Сел подальше от ларька, поближе к небу, налил в белый легкий стакан шипящей минералки.

Публика рядом еще та. В углу, напротив, запрокинув голову, храпел мужчина лет сорока, нельзя сказать, чтобы конченый совсем, но потерявшийся, может быть, даже художник без работы, без заказов, руки у него нерабочие, длинные слишком, как и волосы. Рядом пили пиво из бутылок две студентки, а может быть, и продавщицы. Бабенки молоденькие, форс держат, но разве их сравнить с Ольгой или Валентиной! У тех кожа была, словно бы и не кожа, а эластик. А уж дотронешься, даже случайно – ток живой по руке бежит, волнует тело мужское. А у этих будто и не кожа вовсе, а какая-то липкая смазка. А фигуры! Нет, человеку не летавшему, они могут показаться ничего себе. Вроде бы при них все. Но ведь это, как самолет без заправки: и боевой, и красивый, и с полным боекомплектом, а не взлетишь. О, поняли, что о них думают, обиделись, встали, фыркнули, пошли, не допив. Доходяги. Джинсы напялили, обтянули свои задницы… ну и телки в Москве! Как резиновые куклы. А эти ханыги спившиеся. Во, парочка! У него глаза навыкате, у нее синяки. Дура. Хоть бы брюки надела, кому приятно смотреть на твои битые синие ляжки! Что за народ! Москвичи называются. Наши-то девки по два раза в день, а то и чаще, туалеты меняли, любо-дорого смотреть на них.

– Отходняк замучил, дед? – спросил Бориса подсевший к нему парень лет тридцати, крепкий, в белых брюках, джинсовой рубашке, с хитроватым, не злым прищуром.

– Почему это? – очень удивился бывший летчик.

– Да ты на них смотрел, как Ленин на буржуазию. На пиво не хватает?

– Могу тебя угостить, если буксы горят.

– У меня пока и свои есть, пивные.

– Это хорошо. Будь здоров!

– Обязательно буду!

Борис Ивашкин, совсем охмуревший, пошел. «Посидеть спокойно не дают, – подумал он, лавируя между прохожими, длинной толпой навалившимися на него на тротуаре перед метро „Проспект Мира“. – Как будто меня без Афгана под Москву не перевели бы. Как будто на „Речке“ я орденов меньше получил бы! Фу ты, дурень!»

Обычно в таких случаях его успокаивало небо. Даже в плохую погоду выходил он на балкон, садился на стул и сидел, покуривая и не думая ни о чем, под боком у неба. А тут эта людская мошкара достала совсем. И московские норы. Куда не кинь, обязательно в метро лезть нужно, в глубь земли, над которой он летать любил и не разлюбил. Это большая разница – земля внизу спокойная, молчаливая, загадочная, и земля в тоннеле – визжащая, дрожащая, аварийно вибрирующая, нервная, будто дитя перед уколом. Разве это Земля?!

«Теперь ясно, что не надо мне было горячку пороть. Потерял я за два афганских года почти все. Жизненный темп потерял. Любовь. Любовь? Да что это за любовь? У нее ребенок, у меня двое детей, ответственная работа, какая тут любовь? Нет, я все сделал верно. На „Речке“ мне жизни не было бы, пока она там. А она оттуда уезжать не собирается, если штурману верить. Любил? Да, любил. Но, видно, не так, как в книгах пишут. Любил по-своему. Даже после того, как штурман влез в наше дело. Кто его просил? Она? Да врет он, не могла она…»

На Белорусской Борис сменил маршрут, настроение не улучшалось. Народу много. Возле него встал и остолбенел высокий мужчина в рубашке с нашивкой на рукаве. Тоже охранник, тоже из бывших офицеров. Но не летчик, точно. Летчиков Борис вычислял почти с гарантией.

«Далась мне эта охрана. Сто пятьдесят долларов в месяц. И эти охраннички. Ребята, конечно, нормальные, но корежат из себя деловых, сил нет… Салагу нашли, герои мирных будней. Я таких слов в армии не знал: дед, салага, молодой… Сдурели они, что ли? Или от безделья у них крыши поехали. Федор в горячих точках бывал, а в принципе такой же. Уйду. Найду что-нибудь путевое. Не может этого быть. Генералу позвоню, в ножки поклонюсь. Он ко мне всегда хорошо относился».

Он вышел из ненавистного душе его метро. Вечер еще не загустел, жара, правда, сдалась. Из крон местных лип и тополей разбегались по быстрым прохожим струи ветра, его явно не хватало на всех, и может быть поэтому люди спешили скрыться в домах. Борис ускорил шаг, мечтая поскорее, пока совсем не почернеет небо, сесть с чашкой чая на балконе и не думать ни о чем плохом.

В девяносто первом году уже на аэродроме в ближайшем Подмосковье он встретил электронщика – крупного инженера, знакомого по «Речке». Разговорились. Вспомнили былое. Немного выпили за встречу. Электронщик только что вернулся из командировки. Жизнь там била ключом, начал он свой рассказ и почему-то поведал Борису о двух женщинах, Валентине и Ольге. Впрочем, удивительного тут ничего не было. Многие на «Речке» знали о дружбе штурмана и Бориса Ивашкина, об их связях с этими женщинами. Гарнизон, одно слово. Пусть и большой, километров семь-восемь в диаметре, но гарнизон, городок из нескольких микрорайонов.

Валентине было за тридцать, когда Борис рванул в Афганистан. Она уже почувствовала, что замуж ей здесь не выйти, уезжать же отсюда в восьмидесятых ей и в голову не приходило. Куда уезжать? Здесь приличная зарплата, интеллигентные люди. Здесь для нее своего рода Клондайк. Мужики добывают золото для своих жен, и ей что-то перепадало. Даже сбережения она откладывала на черный день. Хорошая философия для человека, смирившегося со своей судьбой. Она смирилась. И полностью отдалась сбережениям на черный день. Пробила себе хорошую двухкомнатную квартиру. Мужики липли к ней. Одаривали подарками. Не дешевыми, между прочим. Местные женщины, в том числе и замужние, относились к ней спокойно. Потому что их мужей она к себе не подпускала за версту. И все уважали ее прошлое. Именно из-за уважения к ней одна местная королева, жена без пяти минут генерала, помогла ей занять должность заведующего клуба офицеров. Валентина была на вершине блаженства. Она устраивала чудесные вечера, организовала несколько кружков для детей офицеров и для их жен, заодно решив и все свои вопросы. В том числе и женские. Клуб-то большой, места здесь ей хватало.

Ольга долгое время шла по следам своей опытной подруги, но вдруг взорвалась. «Мне уже двадцать семь лет!» – однажды воскликнула она с ужасом и, как говорят в таких случаях, пошла в разнос. Сначала она извела штурмана. Тот некоторое время хорохорился, мозги крутил всем подряд, видный мужик, но вдруг запал на Ольгу. Она вцепилась в него своими коготочками и не выпускала из рук целый год.

– По-моему, он разводиться собрался, – сказал инженер Борису.

– Не может этого быть. У него же четверо детей! – возразил ему летчик.

– Все может быть. Я их как-то в Москве встретил случайно. Идут, ничего не замечая, улыбаются. Он ей командировку пробил в наш ящик на целый месяц. Будто в Москве нет специалиста по обработке материалов полетов. Чепуха какая-то. Ну ладно на «Речке» полевачить с этими шлюжками, но сюда-то зачем их тащить?! Своих мало? Хотя, может ты и прав. Не рисковый он мужик, чтобы на такой шаг пойти.

Они расстались. Через несколько дней Борис Ивашкин ушел в очередной отпуск, уехал с женой на две недели на юг, крепко пил там с однополчанином, вспоминая Афган, домой вернулся – пьянка продолжилась. Пил много.

«Лучше об этом не вспоминать! – подумал Борис, входя в подъезд. – Как случилось, так и случилось. Любил я ее, что теперь врать-то самому себе».

У лифта стояла молоденькая девушка с дипломатом в руке. Увидев его, она чего-то испугалась, сделала шажок назад. Он подумал, может быть, воришка какая-нибудь, глазами зыркает, как затравленный волчонок. Или аферистка. Лифт остановился, открылся. Девушка, пятясь, сказала: «Поезжайте, я потом!» Он выругался про себя, грубо вытолкнул: «Как хочешь!» – И поехал на свой пятый этаж.

Дверь в квартиру открыл, вошел в коридор, первым делом посмотрел на себя в зеркало: «Нормальный вид, бритый. Чего испугалась, дура?» Потом переобулся и уже на балконе с гордостью бывалого, бывшего ловеласа ухмыльнулся: «Нужна ты мне, пигалица несчастная! На ногах еле стоишь, вместо грудей две пуговицы с кнопками. Знала бы, какие у меня женщины были, сама бы меня в лифт затащила. Но я бы еще подумал. Так-то».

Небо на западе было совсем еще не черным. Позже, где-то в час двадцать – час тридцать ночи по черному небу пролетит с низким рокотом бомбардировщик. Иной раз под настроение Борис Ивашкин дожидался его. Но не часто. В эту раннюю июньскую ночь ему хотелось посидеть в тишине. Вдруг он вздохнул отчаянно: «Да все сделано верно! Она одного мужа потеряла, парень, был испытателем от бога. А потом я на ее голову свалился. Чего хорошего? И потом… вдова – хреновая примета. Я еще и из-за этого… да, побаивался. И она этого боялась, я же видел. А другого выхода у меня не было. Я только летать умел. Сейчас, правда, в охране работаю, помогаю тем, кому делать нечего. Да машины ремонтирую, фу ты, жизнь!»

Почти пятнадцать лет прошло. Сколько раз изводил он себя этими вопросами, этими думами. Предал или не предал? Любил или не любил?

Не дождался в ту ночь он небесного гостя. Спать ушел. Обнял жену, она положила ему голову на грудь, осторожно вздохнула: «Только бы не сорвался. Перед Федором неудобно. На такую работу пристроил его!»

Николай Касьминов спал в ту ночь спокойно. Не стонал от боли, не вздрагивал от нехороших мыслей и сновидений. Проснулся рано. Осторожно поднялся, вышел на кухню, закрыл дверь, закурил. «Зря я плохое подумал о командире», – он пустил тугую трубу дыма в форточку, тяжело затянулся. Действительно, зря. Несколько раз командир спрашивал у Бочкова о делах Касьминова, передавал ему привет (но Виктору некогда было, дежурство за дежурством, уж извини).

«Он неделю назад нас собрал, – сказал Бочков на обратном пути из Москвы. – Такой разнос устроил. Сначала о взрывах по стране говорил, а потом к делу перешел конкретному. Из Москвы, мол, поступили сведения о том, что в нашем районе орудует банда. А может быть, и две банды. Одна занимается наркотиками, другая грабит фуры с грузом. Поэтому всем офицерам нужно повысить бдительность. Чаще ходите в казармы. Спрашивать буду строго. В некоторых частях уже задерживали „нулевщиков“, это распространители наркоты на самом низшем уровне». Бочков даже не догадывался, какое лекарство он впрыскивает в уставшего от тягостных мыслей бывшего своего сослуживца.

– Ох, и дуралей я! – буркнул Николай, сбросив пепел в жестяную банку из-под шпротного паштета. – Чего только не передумал. Даже поддавать стал от страха. Бандюки кругом мерещились. Пойти, что ли, на речку, рыбку половить.
Он смело встал, но тут же охнул от боли в груди и ногах. Рыбку ловить ему было рановато. «Ну ничего, через пару недель обязательно схожу на озеро. – Он опять закурил. – А в пятницу выйду на работу. Вот дуралей, из командира части чуть бандюка не сделал. Пойду еще посплю немного».
Борис, вставай! Тебе с работы звонят! – жена растолкала мужа, тот ничего не понимая: «С какой еще работы?!» – поднялся, взял трубку, хрипло выдавил: «Да, понял, еду». А дальше все по-солдатски: умылся, оделся, взял деньги, «поем потом» и побежал.

Поймал машину, сговорился за тридцатник, сел на переднее сиденье, застегнул ремень, подумал: «Бакулин, что ли, шутит, делать ему нечего, на три червонца наказал меня».

Это шутил не Бакулин, а бомж-таджик, а может быть, и не бомж, но таджик точно, у него паспорт советский в замызганном, наполовину укороченном чапане, в самосшитом мужской рукой кармане лежал. Ивашкин приехал вовремя, чуть позже наряда милиции. Петр Польский и Сергей Прошин наговаривали сонному, но совсем еще молодому старлею протокол. Борис понял, в чем дело и пристроился к своим коллегам.

– Сижу я, значит, за пультом, в оба глаза смотрю на мониторы…

– Так и писать? – усмехнулся просыпающийся старлей.

– А, точно! Так писать не надо. В общем, ровно в четыре часа десять минут сработала сигнализация. Я смотрю в мониторы, вижу, человек рыскает на задней площадке. Ну, думаю, дела! Вор! Я звоню своим в комнату отдыха, вот они, перед вами, один отдыхал, другой чай пил. Они тут как тут, как штык, честно говоря. Мы дубинки в руки, оружия иного у нас нет, сами понимаете. И на вторую площадку, вон она, на этом мониторе. Подбежали к нему потихоньку и хвать его за шкирку. Вот и все.

– Кто его брал? – строго спросил старлей, все еще чем-то недовольный: разбудить разбудили, а дело-то – обыкновенный бомж, хоть и таджик.

– Я и Сергей Прошин. Борис у пульта остался. У нас по-другому нельзя. Мы инструкцию в точности исполняем, честно говоря.

– Вы фамилии мне называйте и инициалы. Документы у вас есть?

– Все как положено. Это – наши, а это – Бориса.

Старлей полистал военные билеты, проникся к охранникам уважением. И то сказать – майор и два подполковника стоят чуть ли не по стойке смирно перед ним. Зауважал себя старлей.

Борис Ивашкин посмотрел на задержанного таджика. Потерянные черные глаза, укороченный грязно-серого цвета чапан, перехваченный куском когда-то былой веревки, почти черные руки, уставшие от безделья, брюки пыльного цвета, ботинки со шнурками из той же бельевой веревки. Сидит таджик на низком кресле в углу холла под лимоном и о чем-то отрешенно думает. Седина в голову, а жизнь под зад коленом из родного края, из Гиссарской долины цветущей, солнечной, в счастливо-несчастную Москву. Борис Ивашкин еще пацаном в рязанской глубинке не раз слышал от родного дядьки, старшего брата матери, удачно осевшего в столице и работавшего на ЗИСе-ЗИЛе, слова: «Дед наш, ваш прадед, мне в тридцать пятом году, пятнадцатилетнему, так сказал: „Поезжай, внук, в Москву, Москва прокормит. Так и кормлюсь“». Дядька жил в столице безбедно. И сыновья его жили крепко, и внуки по миру не ходят, пристроены, в деле, даже в последнее десятилетие двадцатого века жизнь их не выбила из колеи. Устояли они, хотя на иномарках не носятся по Москве с понтом. А этот, таджик, зачем в Москву забрел, какой злой ветер выдул его из теплой Гиссарской долины? На что он здесь рассчитывает? На воровство? На ворованных запчастях счастье в Москве не построишь. Слишком много надо воровать. А у неприученных это дело не пойдет. Четыре девочки и сын, старшей двенадцать лет. Да кого это здесь сейчас волнует, таджик? Если на родине это никого не волнует, то сюда-то зачем ты приехал, чудак-человек. Зачем? На других глядя?..
Через час воронок улетел в отделение милиции. Польский и Прошин похвалили Ивашкина за оперативность, посочувствовали ему, и он уехал досыпать. А что еще делать в Москве бывшему летчику, пусть даже и испытателю в пять часов сорок минут утра?
Николай Касьминов за неделю окреп. У него же курортные места: сосновые боры, березовые рощи, озеро. Недаром в этих краях расселились писатели да художники, и генералы с генеральшами. Люди-то с пониманием, не просто так места себе выбирали. А ему без выбора все досталось, вроде бы как в наследство. Это же ценить надо. Семь дней Николай в рот не брал, рано утром просыпался и медленным шагом в лес отправлялся. Бродил, здоровье нагуливал, лето стояло прозрачное, тихое.

В пятницу он заступил на дежурство. Смена так себе: Бакулин за сына и Ивашкин, смурной какой-то, слишком гордый. У него даже голос был натренирован по его нутру, гордому – такой обиженный бас, будто из колодца говорит и еще усмехается чему-то постоянно. И не пьет совсем. А если человек, тем более летчик, совсем не пьет, значит, у него что-то не в порядке. Или с печенью, или в семье, или в жизни. Конечно, это его личное дело. Не пьет и не надо. Главное, чтобы службу знал. Да не выпендривался. Он здесь без году неделя, молодой еще. А туда же – буробит, как старик, или генерал на лекции. Свое место знать надо и держаться за него.

– Читал? – первым делом, здороваясь, спросил у Касьминова Бакулин в комнате отдыха.

– Чего?

– Вот все вы так! Рапорты начальников смен надо читать, интересоваться службой, – голосом старого вредного наставника продекламировал Бакулин. – Сколько раз вам говорить?

– Дай хоть переодеться, Федор Иванович!

– Переоденься. Во, хоть рубашку чистую принес. А эти… прямо, как дети, а то и хуже – как бомжи какие-то. – Бакулин любил такие разговоры. Прекрасный воспитатель детского дома образца 60–70 годов получился бы из него. Жаль, что эти годы безвозвратного ушли. – Между прочим, я был против, – сменил он вдруг тему, быстро рассказал Касьминову о таджике и перешел к главной сейчас для Касьминова теме, – ну какой из тебя охранник, ходишь в раскоряку, хоть и стараешься, вижу, виду не показываешь, что больно тебе. Скажу прямо, я лично был против. Но Прошин и Польский за тебя горой встали. Ладно, думаю, оставлю, работай. А за прямоту, извини.

– Да ничего, нормалек.

– Сам подумай, сейчас взрывы, обстановка накаляется. Глаз да глаз нужен. А ты еле ноги волочишь. А если опять какой-нибудь таджик к нам заберется? Что ты с ним будешь делать? То-то. Сам понимаешь, что к чему. Поэтому и не обижайся.

– Да я ничего, Иваныч, спасибо тебе. – Касьминов догадывался о том, что Бакулин постарается избавиться от него. Еще в больнице он попросил брата Володю, чтобы он опять подстраховал его с работой.

– Ну хватит о плохом. Теперь хорошую новость скажу. Нам на тыщенку оклады повысили. Мне, правда, запретили за сына дежурить, хотя и прибавили неплохо за должность.

– Поздравляю. А что, зачем тебе, Федор Иванович, упираться рогом? Всех денег не заработаешь.

– Это верно. Но и для тебя есть новость хорошая. Скажу прямо, я сам этот вопрос поднял в ЧОПе. Да, больничные нам не полагаются. Заболел, лечись, как говорится, да на свои пенсионные тяни. Но я о тебе речь особо завел. Надо, говорю, оказать Касьминову, то есть тебе, материальную помощь. Изыскать резервы. Они туда-сюда, но я их крепко прижал. В понедельник, если дождешься меня, получишь полностью оклад за месяц по новой сетке. Благодари меня, инвалид несчастный.

– Ну спасибо, Федор Иванович! Бутылка коньяка за мной!

– Богач мне нашелся. Мне и «Старки» хватит. А рапорты за месяц все прочти. Пионерлагерь тут устроили, совсем службу забыли!
Ну что за человек! То долдон долдоном, слушать противно, стоять рядом не хочется, то сам же идет к начальству, бьется, пробивает…
А ночью что было! Николай отдыхал в первую смену (Ивашкина отправили домой, Бакулин узнал об этом нарушении подчиненных, но смирился-таки с ним, еще не зная, что начальник ЧОПа запретит ему дежурить за сына), Федор Иванович будить его не стал, прокемарил за пультом всю ночь. Утром Касьминов появился в холле, спасибо стал говорить, извиняться, а он ему грубо:

– А говоришь, оклемался! Спишь всю ночь без задних ног. То без звонка сам вскакивал, как Ванька-встанька. Ладно, подстрахуем тебя малость. Не сломаемся. Ступай завтракать. Я тут приказ написал в своем журнале, не забудь прочитать. А то наказывать буду. Рублем, между прочим!

– Понял, Федор Иванович. Я быстро. Чайку только попью.

– Поешь как следует тебе говорят. И галстук не забудь надеть. Ходите тут, как оборванцы. А мне за вас краснеть.

– Понял.

В выходные дни до капремонта работать в конторе было одно удовольствие, даже в такой плохой смене. Но теперь строители активизировались, дверь в холле нараспашку, через час машины с материалом, в здании грохот стоит, электропила визжит, как поросенок, хоть и японская, строителям хорошо, а охранникам хоть уши затыкай, да не заткнешь.

Одна радость – завтра неожиданные деньги, можно потерпеть, перетерпеть и Бакулина, и летчика, и суету строителей, и грохот, и визг пилы.

В ночь на понедельник дома ночевал Федор Иванович. Строители работали допоздна. Ивашкин отправил Касьминова спать в первую смену, разбужу, сказал, не бойся, но не разбудил. Николай проснулся в семь часов, удивился, посмотрев на часы: «Раньше всегда в два тридцать сам вставал! Дома в пять как штык, а тут восемь часов дрыхну и хоть бы что!»

Дома вечером в тот понедельник у него праздник был.

До бабьего лета 1999 года работы у охранников было невпроворот. И обычные дела – летние, и отпуска – всем хотелось ухватить от лета хоть пару недель да съездить к родителям или уж хотя бы подомовничать, не вспоминая конторский холл, ворота, калитку, комнату отдыха, раскладушку со старым матрацем, и стройка – очень нужная всем охранникам из-за обилия стройматериала, выбрасываемого в контейнер, и новая война в Чечне, и наметившийся поворот во внутренней политике, – все это вместе взятое повышало напряжение жизни. Недели летели быстро, нужно было всюду успеть, все сделать, чтобы зиму встретить по-человечески. Зима для русских людей – тоже время хлопотное, праздников много, много приятных забот для тех, кто зимой не воюет. Война, война! Опять война. Охранники, профессиональные работники войны, приняли новую войну в Чечне хоть и неравнодушно, но без пафоса и трибунной агонии. И это объяснимо. Мочить виновников трагических взрывов за ничем и никем не санкционированное, никакой логикой не объяснимое вторжение в Дагестан нужно было обязательно. Пусть даже и в сортирах, чтобы не усложнять дело с гробами. Очень удобно, хотя и накладно, и не совсем продуманно: хватит ли у противника таких гробов? О гробах неприятеля полководцы всех времен и народов никогда не думали. Во всяком случае, ни в одном, самом объемном многотомном издании по теории военного искусства ничего не сказано о гробах. Даже для своих воинов, не говоря уже о гробах для воинов неприятеля. И это тоже объяснимо, хотя и наполовину. Трудно себе представить настроение, скажем, воинов Александра Македонского или Юлия Цезаря, или того же Наполеона, других гениев войны, если бы вслед за походными колоннами тянулись к местам великих сражений гробовщики со своими изделиями из ливанского кедра или апеннинской сосны, других материалов. С другой стороны, если воины знали наверняка, что их гробы достанутся врагу, то настроение у них было бы не очень плохое. Не пожалели бы для этого и сортиров, естественно, не очень дорогих. Так или иначе, но охранники конторы не сразу забыли в своих разговорах сортирно-мочильную тематику может быть потому, что пришлась она по времени как раз на тот период, когда Николай Касьминов с женой, например, замочили яблоки, посолили помидоры, огурцы, капусту, наварили варенья, уложили в погреб картошку, хорошо просушенную, утеплили сарай на участке, неподалеку от дома, а тот же Бакулин хорошо утеплил сортир на даче, обшил хозблок с внутренней стороны листами из ДСП – получилась маленькая крепость, уютная и теплая, быстро нагреваемая обыкновенным калорифером. Между прочим, сортир у него на дачном участке что надо. Площади для этого важного сооружения он не пожалел, склонный к подобного рода жалости. И теперь, когда дачный сортир метр двадцать на метр пятнадцать, утепленный, стал хорошо держать тепло, Бакулин вполне резонно – приобрел в той же конторе еще один небольшой калорифер. А что? Мочить его в собственном сортире никто не грозился, вел он себя чинно и благородно, а мерзнуть в студеную зимнюю пору на старости лет за важным занятием он, говоря прямо, не хотел. Хватит. Померзли. Пусть другие мерзнут, если у них головы и рук нет.

Сразу после бабьего лета положение во вверенном ему коллективе стабилизировалось и улучшилось материально. В сменах теперь работали люди надежные, не занозистые, молчаливые, уважающие начальство, то есть Бакулина Федора Ивановича. Им повысили зарплату, и это, в свою очередь, положительно повлияло на микроклимат в коллективе, хотя, конечно же, люди есть люди, а много денег не бывает никогда: к ним, к деньгам, очень быстро привыкаешь.

В первой смене работали Петр Польский, Борис Ивашкин и Димка. Во второй – Прошин, инженер из какого-то НИИ Виталий Филимонов, человек, навязанный Бакулину руководством ЧОПа, и Михаил Шипилов, бывший майор-связист, влюбленный в технику и в свой огород. Третью смену он доверил Николаю Касьминову, с которым служил грузин Дазмир, благородный скромняга, уже седеющий и лысеющий подполковник-десантник, и Валентину Ножкину, человеку из органов, который пришел в охрану, чтобы уйти: важные люди искали ему хорошее место. Бакулина это сообщение порадовало. Он все еще надеялся, что начальник ЧОПа разрешит ему подрабатывать в смене. Ну не сейчас, так через месяц-другой-третий. Не человек он, что ли, не понимает, что деньги Бакулину очень нужны. Денег-то много не бывает. Нужно помочь сыну улучшить жилищные условия, нужно сделать пристройку к дачному срубу, обновить машину, купить кое-какую технику бытовую. Пока есть возможность, надо работать. Работой его не напугаешь. Он и после запрета по две-три, а то и по три-четыре смены прихватывал: кто-то в отпуске, кому-то срочно понадобился день – всегда пожалуйста, Бакулин всегда готов. Так что пусть Валентин Ножкин уходит. Прикроем, пока нового человека будем искать. Между прочим, три-четыре смены – это новая люстра, как не крути. Еще летом они с женой присмотрели люстру для большой комнаты.

Петр Польский за эти месяцы девяносто девятого года еще больше смен прихватил. Весь приработок старшему сыну отдал вместе с отпускными. Очень сыну деньги нужны. Одно слово – последний курс военного училища, скоро распределение. Думать надо.

Касьминов, почти выздоровевший к бабьему лету, абсолютно точно понял, что все его подозрения по поводу аварии были всего лишь плодом нездоровой фантазии.

Сергей Прошин до бабьего лета 1999 года вел почти стоическую жизнь, почти отшельническую. Работа плюс еще одна работа, дом, кровать, сон. Контора – десять смен, банк – десять смен и десять неполных суток в квартире, в которой жила-доживала свой век старуха-соседка, крепилась тоже уже совсем не молодая теща, радовалась жизни гордая дочь.

Людмила Прошина, ну вылитая мать в молодости, закончила финансовую академию и устроилась в престижную фирму с окладом, который в полтора раз превышал все поступления отца, учитывая кое-какие его льготы. «Льготники несчастные! – говорила она отцу. – Всю жизнь только и мечтали о том, как бы и где бы очередную льготочку получить. Вот и домечтались!» Он ей пытался возражать, говорил о долге, о родине, но робкими были его слова. Да и теща почти всегда не вовремя входила в его комнату, усмехалась этак по-породистому и говорила внучке: «Людочка, ты не можешь ко мне зайти!» И Прошин оставался один в кресле-кровати рядом со старым столиком, на котором лежал какой-нибудь детектив и стояла фотография жены, небольшая, девять на двенадцать в рамочке. На тещу он не обижался. Она сделала для его дочери очень много. И финансовая академия, и, главное, хорошая работа – это все она. «Фу, какой у тебя дурной вкус! Обывательщина. Радость разнорабочего со стройки в пятидесятые годы, – сказала она, увидев после смерти дочери ее фотографию на своем столике. – Я закажу тебе хорошую рамочку». – «Не надо, мне эта нравится» – упрямо буркнул Прошин, и теща, зная его непокорный нрав, лишь обиженно скривила губы. Четыре года стоит фотография в рамочке на столике. Четыре с небольшим года Сергей спит один на большой двуспальной кровати. Не привык спать один, не привык. Человек привыкает не ко всему. Если бы наоборот – привык бы, за минуту привык бы. Только бы вернулась жизнь наоборот, и жена бы его любимая пришла бы к нему и легла бы с ним в их огромную кровать. «Смешная у нас кровать! – сказала она однажды. – Скрипит так громко, хоть новую покупай!» – «Чего ты боишься, здесь же стены сталинские. Телевизора совсем не слышно, а она его включает чуть ли не на всю громкость». – «Я и сама знаю. Но все равно… Сама-то я этот скрип слышу!»

Давно это было. Еще болезнь спала крепким сном в груди жены. Они только-только купили кровать эту роскошную. Эх, если бы жизнь дала задний ход или случилось бы иное чудо, привык бы он, вмиг бы вспомнил и призывный ток ее тела, и запах ее волос, и силу пальцев ее нежных рук, и блеск ее глаз. Вспомнил бы, тут и привыкать нечего.

К другому привыкнуть не мог он никак. Чагов, конечно, прав: «Нам без бабы тяжело. Можно привыкнуть, не спорю. Но это не жизнь. Это как тигр в зоопарке. Поэтому ты не дури. Жениться не хочешь, не женись. А бабу себе найди. Не уходи добровольно в „зоопарк“. Там жизни нет. Если у самого не получается, я тебе помогу бабу найти. Есть у меня две дурочки. Чистенькие и не курвы какие-нибудь и не лярвы. Вдовые. Одной чуть больше тридцати пяти. Другой чуть меньше. Самый цимис. Очень тебе советую, беги из своего „зоопарка“. Заодно важное для всех баб земного шара дело сделаешь, удовлетворишь отдельно взятую особу». Отличный мужик, Чагов. Все понимает, все устроить может. Естественно, для своих людей, для очень узкого круга своих людей. Прошин не знал, почему попал в этот круг. Чагов не говорил, а самому спрашивать об этом было неудобно.

Несколько раз бывший полковник пытался вывести Прошина из «зоопарка», и однажды ему это удалось. Жить стало не то чтобы веселей, но разнообразней. Бабьим летом 1999 года случилась с ним эта метаморфоза, и лето это было очень напряженным. Контора, банк, лишняя смена за Касьминова, похоронившего свекра, две плотные ночи у женщины, которая не говорила с ним о любви и о семье и уже поэтому ему понравилась. Лето бабье ушло, листва на кленах покраснела, тополь стоял оголенный, береза с легкой дрожью, будто в первый раз, теряли золотые платья, небо тоже что-то важное теряло, скорее всего, плотную зелень земли теряло, бледнело, словно бы линяло. И вдруг, ни с того ни с сего, в воскресенье, на второй смене в конторе он оказался на небольшом, но продолжительном застолье.

День был чудесный. Строители взяли выходные, будто догадывались, что они будут очень мешать сегодня охранникам. Слесари, водители возились на своих дачах. В субботу смена не оставила им никакой заявки – никому не хотелось работать в то воскресенье, мягкое. И надо же такому было случиться – у Виталия Филимонова в этот день нагрянул юбилей – ровно пятьдесят лет. Тут уж хочешь не хочешь, а ставь хотя бы по стакану на брата. Угощай.

А тут и еще одно событие приключилось – в контору по каким-то своим важным делам заявилась кастелянша.

Это была женщина с характером, в котором благополучно уживались кошачья самостийность, гонористость собаки на цепи и преданность, переходящая в нежность по отношению к сыну своему и к тем людям, которых она уважала. Таких, впрочем, была немного. Она и раньше играла в жизни конторы, некоторых сотрудников, и даже охранников, заметную роль, но после того, как в коридорах и кабинетах крепкого кирпичного здания появились строители, роль этой властной, броской, еще не расхотевшей любить и жить полнокровной жизнью дамы повысилась. Достаточно напомнить, что в здании том было пять этажей плюс подвал, на каждом этаже по сорок и более комнат, а кабинетов, считай, в полтора раза больше. И в каждом кабинете по два-три стола, всякой техники 60–80-х годов – на выброс… дальше можно не углубляться, чтобы понять, на какую высоту всеобщего уважения вознес случай эту обыкновенную, совсем еще не старую женщину, счастья ей и процветания.

Она вышла на работу в тот день, юбилейный для инженера-охранника.

Виталий Филимонов, понимая, что на весь день выделенных по такому случаю женой денег ему не хватит (а заначку тратить ему не хотелось), думал открыть застолье часов в шесть, за два-три часа до ухода Прошина домой. Но Нина Ивановна Андреева перепутала все его планы. Не пригласить ее за стол он не мог: уже два двухтумбовых стола, четыре стула, пару шкафов он на законных основаниях вывез из конторы на дачу по смехотворной цене. А строители не отремонтировали еще и шестую часть здания. А у него кроме своей дачи были еще две: сына и зятя. Тут хочешь не хочешь, а беги в магазин, покупай «Токай», обязательно венгерский, шоколадку, яблоки и еще чего-нибудь, женское, к столу. Пришлось ему раскошелиться.

Сели они за стол и стали пить, да именинника поздравлять: Андреева, Прошин, Филимонов и Шипилов, долговязый бывший майор с добрыми, наивными глазами и крепкой ладонью кузнеца. Сигнализацию включили, уверенные, что в такой день никто им не помешает, выпили. Поели хорошо, благо, что осень красовалась на рынках и ларьках дешевыми овощами и фруктами.

Михаил Шипилов через час засуетился, сказал, робея, извините, я много не пью, пойду на пост, спасибо за угощение – и ушел, упрямый в своей робости и в своей любви ко всякого рода аппаратуре. Он пришел в холл, важно осмотрелся и крякнул по-деловому, по-крестьянски. Сытый, довольный, он поднял с пола телевизор «Рубин» раннеперестроечного образца, поставил его на стойку, уложил рядом инструменты, включил настольную лампу, открыл заднюю крышку и забыл обо всем на свете. Так ему было хорошо смотреть на неисправленный телевизор!

К этому времени юбиляр понял, что вся его заначка сегодня легко выпорхнет из бумажника, но не расстроился. Ему тоже было хорошо. Он повеселел, рассказал о себе все, что знал. Закончил Бауманское училище, всю жизнь работал в «ящике». Лет пятнадцать назад чуть было не защитился, но замучила текучка, командировки – за них хорошо платили в те годы, последние, советские. Он купил кооперативную квартиру в кирпичной девятиэтажке в Медведково, дачу, машину, гараж, опять же кирпичный, уступил жене науку, она успела-таки защитить кандидатскую диссертацию. Надеется успеть защитить и докторскую. В общем, очень обычным инженером был Филимонов, ничего особенного. В начале девяностых дела в «ящике» пошли на слом. Люди стали разбегаться. А они с женой остались. Несколько лет бедствовали – иначе не скажешь. Но дело не бросали. В девяносто шестом начальник центра развил бурную деятельность, набрал заказы, сейчас, говорит, будем разворачиваться. Но разворачивался в центре только он сам. Оборудовал свой кабинет, привлек к сотрудничеству чуть ли не всю свою семью, внуков только не привлек, младших школьников. Организовал несколько малых предприятий. Больше года сотрудники ждали обещанного.

– Вы себе не представляете, какие мы доверчивые люди и терпеливые. Зарплату, мизерную, заметьте, в три раза меньше, чем в охране, нам не платили годами. Только обещания. Перед выборами в девяносто шестом скинули нам с барского стола, рассчитались, естественно, без сатисфакции. Думали, дело пойдет. Не пошло. Стало еще хуже. В девяносто восьмом нашего начальника сняли…

Именинника слушали невнимательно. Спасала хорошая закуска, «Токай», водка, анекдоты вперемешку.

– У нас даже тост появился от бедности. Знаете какой?

– Нет. – Нина Ивановна смотрела на него откровенными женскими глазами и удивлялась: «До чего же мужики народ тупой! Неужели у него нет другой темы?!»

– За то, чтобы не худеть.

– Как это? – спросили в один голос застольники.

– Объясняю с помощью визуального ряда. Вот смотрите. – Виталий нагнулся, потянул на себя дипломат, модный в конце восьмидесятых и хорошо сохранившийся, открыл его, тут же пожалел об этом, но делать было нечего, на столе появились бутылка «Дербента», шоколадка и пачка фотографий. – Это вам, Нина Ивановна, «Вдохновение» для вдохновения, это приличный коньяк, однокурсники презентовали, а это мы. Обратите внимание! Фотографировались мы ровно через пять лет. В восемьдесят четвертом, восемьдесят девятом, девяносто четвертом и в девяносто девятом. Совсем недавно.

– Ничего себе! – Сергей Прошин даже присвистнул.

– Это моя лаборатория. Эти трое в девяносто пятом ушли в МВД. Живут, не жалуются. А вот наша несгибаемая пятерка. Каждый из нас похудел на десять-пятнадцать килограммов. А Юра Кузнечиков, вот он, внук кузнеца, на семнадцать килограммов, наш рекордсмен. Видите, какая разница.

– Такие стройные! – Нина Ивановна позавидовала. – Мне бы такую работу. А то сидишь месяцами на диете, места себе не находишь.

– Чтобы на такую работу устроиться, нужно много и упорно учиться, правда, Виталий? – Прошин наполнил рюмки коньяком. – А почему же вы не уходите?

– Да ты что, Сергей! Если мы разбежимся, то, понимаешь, погибнет целое направление в науке и в технике…

– Ничего не понимаю! – Нина Ивановна с окладом в 400 зеленых даже из неистребимой женской вредности не смогла согласиться с главной мыслью инженера. – Вы же в доходяг там превратились. У вас с женщинами-то все в порядке?

– А что такое? – испугался Виталий.

– Вы до кровати-то сами добираетесь или они вас подводят и укладывают?

– А! Нет. С этим делом все нормально, – сказал как-то неуверенно инженер.

– Ну вы даете! Как в Бухенвальде.

– Сейчас получше стало. Дети у нас выросли…

– Такие же доходяги? – Ох, и вредная же баба: ей «Токай» наливают стопку за стопкой, шоколадом подкармливают, а она прикалывает.

– Да нет. – Виталий уже смирился с потерей «Дербента» и «Вдохновения» и улыбался открыто, ни о чем теперь не жалея. – Они у нас закончили институты, женились, вышли замуж, пристроились. – Он поднял стопку, но она опять его перебила, вызывающе взмахнув перед ним широкой, длинной юбкой с разрезами до самого пояса:

– Точно в такие же бухенвальды вы их пристроили или в равенсбрюки?

– Да нет. – Филимонов был человеком добрым. – Мой сын, например, в банке работает. Говорит, на хорошем счету, недавно стал замом начальника отдела.

– А что же ты такой невеселый? – спросил Сергей. – Радоваться надо.

– У него же направление гибнет. Дорога в гроб.

– Да нет, я радуюсь, – совсем они сбили с толку начальника крупной лаборатории. – Если бы не сын, я бы сюда не попал.

– Это почему же?

– Давайте лучше выпьем! – Женщина совсем уж затосковала. – За твоего сына, Виталий! Чтобы ему не пришлось в жизни худеть!

– И я за это хотел! Спасибо тебе! – Они чокнулись. – У меня, правда, еще и дочь есть. Замужем два года.

– Тоже в банке пристроилась?

– В том же.

– А я бы на ее месте в твою лабораторию бесплатного похудения пошла бы! – Нина Ивановна по всем прикидам женщина одного возраста с именинником, но совершенно иного склада, любила дерзить за столом, особенно с мужиками.

«Смешные вы все», – хотел бы сказать им Виталий, но промолчал и стал ей подыгрывать, наблюдая, как от стопки к стопке развиваются отношения между Андреевой и Прошиным.

Он быстро понял, куда идет дело, но удивлялся другому: как хорошо ему было с этими людьми, уже понявшими, что им нужно двоим, но почему-то не спешившими сделать первый шаг в нужном направлении. «Значит, им тоже хорошо со мной», – подумал он, а на улице совсем потемнело, высветились фонари и окна здания напротив.

Пару раз забегал в комнату отдыха Шипилов, наливал чай, взял сначала кусочек торта, затем печенье «Юбилейное», любимое печенье упрямого инженера, хранителя целого направления в науке и технике. Время шло быстро, все быстрее. В какой-то момент Филимонов понял, что ему не хочется терять в этот вечер таких милых собеседников, и поэтому когда в начале двенадцатого они-таки собрались домой, ему стало грустно. Жизнь коварна. Он это знал давно, еще до тотального похудения своей лаборатории. Но они ушли, воркуя о приятном, а он остался убирать со стола, мыть посуду, спать. Так себе настроение. Не юбилейное. Завтра придется последнюю заначку доставать, потому что о «Дербенте» и «Вдохновении» он сдуру ляпнул в телефонном разговоре своим коллегам. Хорошо, что жена с ним работает в одном «ящике». Завтра она накроет юбилейный стол, придут разные люди, будут поздравлять, вручат медаль «Восемьсот пятьдесят лет Москвы». Конечно, он не самый достойный в центре, но если его угораздило так удачно родиться, кто же в этом виноват? Юбилей, так юбилей, подавай медаль. А если льготы к ней полагаются, то и льготы подавай.

«Странные они люди, – подумал он, уже разложив в комнате отдыха раскладушку. – Даже не спросили, чем помог мне сын. А может, и не странные? Может быть, мы странные? Ведь предлагали мне работу и не раз. И мне одному. Далось нам это направление с похуданием».

Между прочим, Андреевой и Прошину он не завидовал. Им тоже не сладко живется. У него хоть тылы прочные, семья, дети, внуки скоро пойдут один за одним. Есть куда бежать с работы, с кем поболтать. Это немало. А что – они? Сытые, довольные, едут сейчас в такси или на частнике и молчат. Чуть позже в квартире Андреевой Сергей позвонит дочери и скажет ей, что он сегодня останется на работе, а к тому времени Нина Ивановна уже соберет на кухонном столе что-нибудь с дежурной бутылкой коньяка – этого помощника для всех не очень счастливых людей – и дело у них быстро пойдет на лад.
«Ну и пусть, и хорошо», – порадовался за них Филимонов, лег на раскладушку и, тайно надеясь, что Шипилов будет ремонтировать свою любимую технику до утра, буйно захрапел.
Прошин такси не любил и на подвозе деньгами не разживался, хотя слышал то и дело то тут, то там: полковник такой-то уже полгода бомбит на своих «Жигулях», писатель такой-то (по радио как-то передавали) два года из своей «копейки» не выходит… Но он же не полковник и не писатель, и не начальник отделения. Зачем дурью маяться? Он сказал об этом Андреевой на подходе к метро, она все поняла, поддержала его: «До дома по прямой, там шесть минут пешком, как-нибудь дойду».

– Почему «дойду», а не дойдем? – Они уже вошли в метро. – А я куда? Дочь уже дверь на щеколду закрыла. Не звонить же, весь дом будить.

– Не знаю! – заартачилась, играя, Нина Ивановна, думая про себя: «Мог бы и тачку поймать ради такого дела, жмот несчастный. Семьдесят рублей пожалел. Сейчас одного коньяка у меня нахряпаешься на полторы сотни. У меня же „Наполеон“, не какой-то дерьмовый „Дербент“. Ну и мужики пошли».

– Нет, я тебя все-таки провожу. Время позднее. А там сама решай. – Сергей посмотрел ей в глаза просяще.

– Уж решу сама, не беспокойся! – сказала она властно и махнула головой, белокурой, но крашеной. – Поворачивайся, приехали.

Они сошли с эскалатора, ускорились. К перрону с визгом и грохотом, будто ее обокрали на соседней станции, ворвалась электричка, с надрывом остановилась, дернулась дверьми, замерла. Полуночные пассажиры вразвалочку, кто парами, а кто и нет, в одиночку, вышли из вагона. Андреева и Прошин вошли в вагон, и электричка с криком рванулась в узкое горло тоннеля.

Настроение у Нины Ивановны было не ахти какое, ехали молча. На «Тургеневской» он сглупил в очередной раз, неловкий. Здесь, говорит, я живу, в квартире тещи. «Послать, что ли, его куда-нибудь?» – подумала владелица всего старого имущества конторы, но решила не торопить события. В конце концов, мужик он или нет? Пусть провожает. Ничего с его дочкой не случится. Молодая здоровая телка. Не расклеится, откроет дверь своему папашке.

Если бы Прошин знал о ее настроении, он бы вел себя как-то иначе. Но он думал по-своему. Тоже мальчик с девочкой едут. Мне за сорок пять, а ей уже полтинник. Чего мозги друг другу пудрить? Разъехались по квартирам – и дело с концом. Ночь же… Хорошо, завтра свободный день.

С таким хреновым настроением нормальные люди женщин не провожают.

С такими жмотами женщины локоть-в-локоть не садятся. Обычно не садятся.
Прошину становилось почему-то неловко. Выпили они сегодня немало, но не брала его водка. Как в день похорон родной и любимой жены. Чего он только не пил тогда. Почему вдруг вспомнились ему похороны?
У метро «Беляево» было тихо. Прошин совсем обмяк, расхотелось ему провожать ее до дома, хотелось рвануть пивка, а то и без пива, сразу в койку и спать часов до десяти, до тещиной прогулки, чтобы спокойно выйти на кухню, разогреть картошку с печенкой, нарезать огурчиков с помидорами, поесть по-человечески, вымыть посуду, сходить за бельем в прачечную и развалиться в кресле с детективом в руках.

– Ой! – Нина Ивановна поскользнулась, но не упала. – Достали эти балбесы. Трудно кожуру в урну бросить?

– Держите, Нина Ивановна! – Сергей дал ей руку.

– Давно бы так, кавалер называется!

– Может быть, винца взять, – они проходили мимо ларька.

– Дома я пью только коньяк, свой между прочим! – сказала дама, успокоив своего кавалера.

Они шли по улице Миклухо-Маклая.

– Нам сюда. – Нина Ивановна упрямым движением руки повернула Прошина вправо, повела по тротуару вдоль девятиэтажки. Голос ее был напряженно-властным. Сергей не любил, когда с ним так разговаривают. В двухкомнатной ее квартире уюта было мало, зато все строго богато (по меркам бывшего майора) и напоказ. «Еще бы ей себя не выставлять, – подумал умаявшийся гость. – Сын служит во флоте, на Севере. В Москву вряд ли его отзовут, так всю жизнь и промается одна. Хуже, чем моей теще, живется ей. Та хоть до шестидесяти с мужем прожила».

– А это мои родители. Я у них была поздняя. Папа погиб в пятьдесят шестом в Венгрии, мама спаслась чудом. Бабушка ее спасла.

– Как это? – Сергей уже и не знал, как себя здесь вести. Может быть, обнять ее и завалить на диван сразу, чтобы долго не мучиться. Или повременить до коньяка? Время-то бежит. Уже час скоро. Он не любит очень поздно засыпать.

– Она почувствовала себя очень плохо и послала маме телеграмму в Венгрию. Мама на самолет и в Москву. Успела. Три дня с бабушкой и со мной побыла. А в это время в Венгрии началось светопреставление. Идиотизм какой-то. Мой отец всю жизнь электростанции строил. Инженер. Во время войны ни разу из своего пистолета не выстрелил. Я его очень хорошо помню. Очень добрый был человек. Таких мужчин я больше не встречала. Мухи не обидит – это о нем сказано. А у них политика, борьба за власть.

– Я кое-что слышал о тех событиях. Жаль людей, они-то не виноваты. – Прошину совсем поплохело в гостях у кастелянши. И домой не вернешься. И в контору ехать нельзя. Да сейчас мужики и за стольник не повезут в центр! Вот беда. А о политике он вообще не любил говорить. Опасная эта штука, политика.

– Все, хватит! – Нина Андреевна встрепенулась, пора было действовать, осенние ночи не самые длинные. – Пойдем на кухню.

…Как у них прошла ночь? Сколько коньяка Прошин выпил перед тем, как забыл обо всем на свете, хорошем и плохом? Получили они друг от друга то, чего хотели, о чем мечтали еще в конторе за юбилейным столом? Ну уж это их личное дело. Хотя, судя по бравой походке Прошина утром, по его доброй, слегка отрешенной улыбке и хорошему настроению, ему все-таки в доме Андреевой понравилось: видимо, не так долго они говорили о политике.

А что тут плохого? Денег он не истратил ни рубля, коньяк у нее действительно был отличным, хозяйкой она оказалась не жадной, зачем зря говорить, а уж женщиной – просто класс. Может быть, оно так и должно быть. Женщина, прощающаяся со своим бабьим летом, но еще не простившаяся с ним, видимо, такой и должна быть. Какой? Сергей аж рыкнул от счастья, входя в метро и вспоминая прошедшую ночь – вот какой она была женщиной.

Уснул он как раз в тот момент, когда проснулась Нина Ивановна. Спешить ей было некуда. Она все сделала вчера днем, теперь ей можно было спокойно отдохнуть хотя бы до обеда, как и договорилась она со своим непосредственным начальником.

Девять часов утра. Вчерашний ночной ветер не зря трепал деревья. Из форточки тянуло холодом.

– А нам все равно! А нам все равно! – пропела она и глянула на себя в зеркало. – У, кошка драная! Не стыдно тебе? сказала ехидным голосом и погнала, погнала себя: – А ну марш в ванную, делом пора заниматься.

В пятьдесят шестом году погиб ее отец и умерла бабушка. Еще через десять лет Нина Андреева завалила экзамены в институт, затем, чтобы «не вогнать в гроб маму», села за учебники, поступила-таки в МИСИ, старательно училась там полтора года. На этом ее терпение кончилось, она вышла замуж за сына маминых знакомых, бросила учебу, хотя явного повода не ходить в институт еще не было. Он появился через два года. «Я наконец-то беременна!» – радостно заявила она сначала мужу, а потом и матери, которой почему-то показалось, что это к счастью, что дочь, став матерью, повзрослеет, восстановится в институте.

Но мечты ее не сбылись. Через три года после рождения сына Нина Ивановна развелась с мужем по непонятным для всех друзей и родных причинам и первый и единственный раз пришла, взрослая, к матери с просьбой. Мать уже несколько лет была на пенсии, могла бы работать, да пошаливало сердце, подкосила ее смерть мужа. Она выслушала дочь, не выдержала, всплакнула: «Если бы ты окончила институт, выучила бы язык, какая у тебя сейчас была бы работа!» – «Мама, я, может быть, еще три института окончу и пять языков выучу. Потом. Но сейчас мне нужна стабильная, хорошо оплачиваемая работа», – сказала дочь, и мать тут же позвонила приятелю мужа, который с отцом Нины еще Днепрогэс строил… Он ее успокоил, она ему передала слова дочери, впрочем, не веря в то, что дочь, лентяйка еще та, когда-нибудь будет учиться. Через три месяца после этого разговора Андреева-младшая получила свою трудовую книжку в конторе, где и работала по сию пору, сменив два здания, но не должность.
Приняли ее в конторе великолепно. Через три года она без высшего образования и без знания языка попала в одну из стран социалистического лагеря, отработала там по своему же профилю, кастеляншей, три года, вернулась в Москву королевой, точнее сказать, принцессой. В королевы ей пройти так и не удалось. А еще через два года умерла мать, а затем и приятель отца, куда-то делись и другие хорошие люди. И больше у Нины Андреевой заграничных длительных командировок не было, хотя в Болгарию, на время отпуска, она ездила часто.
К этому же времени сын ее, школьник, серьезно заболел морем. Где он подхватил эту неизлечимую и странную для москвича болезнь, она так и не выяснила. И мороки с ним у нее хватало.

С годами Нина Ивановна укрепилась в конторе. Общительная и активная, она постоянно избиралась в какие-нибудь бюро и комитеты, была на виду, ее ценили и уважали. Ей нравилось быть в центре внимания.

Учеба сына и его «морская болезнь» вскоре увлекли и ее. Бывший муж алименты платил вовремя и хорошие. Даже гонорары со всех научных публикаций просчитывал в точности и отчислял соответствующий процент сыну. Впрочем, он частенько бывал в командировках, а вот командировочные-то денежки она с него содрать никак не могла, хотя и хотела, как мать, очень любящая сына и собирающая ему средства на жизнь.

– Фу ты, заело! – воскликнула вслух Нина Ивановна, выходя из ванной. – Хватит о прошлом думать. Дел и без того невпроворот.

В два часа дня она вошла в кабинет заместителя генерального директора по хозяйственной части и доложила ему о проделанной в выходные дни работе. Он похвалил ее, спросил о делах сына, порадовался за него. Александр Андреев получил должность капитана третьего ранга, теперь у него свой кабинет и прекрасная возможность попасть в академию.

– Он хорошо идет, молодец! – сказал Григорий Воробьев, единственная ее здесь опора, очень надежная.

– Только кабинет у него пустой, ни стола, ни стульев, ничего нет, – вздохнула Нина Ивановна по-бабьи.

– У нас этого добра навалом, тебе ли не знать? Отправила бы ему, – сказал Воробьев. – Все равно придется все рубить да на свалку свозить. Подбери хорошую мебель, хоть из моего кабинета, и отправь ему. Все в дело пойдет. Выпиши на себя, я подпишу, цены-то – стол двухтумбовый сто рублей, полторы бутылки «Гжелки».

– Спасибо, Григорий Иванович! Вы мне так помогаете…

Она посмотрела на него и потупила взор, не сдержалась, застеснялась, устыдилась. Он был на два года старше ее, он был единственным мужчиной, за которым она пошла бы не только в огонь и в воду, но и замуж на всю жизнь. Но он был женат, имел прекрасного сына, готовился к его свадьбе. Никаких иллюзий. Он свято хранил в душе память об отцах, ее и своем, и дружбу нарушать не хотел ничем. Он любил жену, был из лебединого рода-племени, этакий крупный, крепкий, без единого седого волоса, спокойный человек, не так давно отметивший пятидесятилетие. Нина Андреева не в его вкусе. И любая другая женщина. Он мог им только помогать, если в этом была нужда и необходимость.

– Спасибо, Григорий Иванович, спасибо, Гриша! – сказала она и вышла из кабинета.

Спустилась на лифте на первый этаж, оказалась в холле и первым делом скомандовала охраннику Дазмиру:

– Не спи, замерзнешь! Николай, поставь ему распорки в глаза, чтобы не закрывались. Ну и охраннички пошли, прямо детский сад.

– Будет сделано, Нина Ивановна! – Касьминов давно привык к ее приколам, но новый охранник Дазмир, дед маленькой плаксивой внучки, заметно сконфузился.

– Так, а это что такое?! Почему на рабочем месте, на посту, лишние предметы? Газеты какие-то!

– Уберем, Нина Ивановна! – Касьминов подошел к ней и тихо сказал: – Вечером мы останемся с Петром, он сегодня вместо Валентина дежурит. Все сделаем в лучшем виде. А если спиртику нацедите, сделаем еще лучше.

– Об этом мог бы и не говорить! – Она улыбнулась, повернулась, и охранники ахнули: вырез у нее на спине был гораздо ниже талии.

Андреева оголенной спиной своей почувствовала мужицкий восторг и пошла по коридору походкой нестриженой афганской борзой: «я женщина, идиоты, меня любить надо», – читали в ее гордой поступи встревоженные женским откровением Николай и Дазмир. Но вот в чем беда-то: любить ее никто из них, из охранников, вообще не собирался, хотя спина и голая нога, вырывавшаяся из разреза черного платья, будоражили бывшего майора и бывшего подполковника.

Дазмир Осепайшвили, грузин, десантник, имя получил совсем невоенное, потому что родился ровно десять лет спустя после Великой Победы. Отцу его, железнодорожнику, часто бросались в глаза надписи вдоль железных дорог, сложенные из побеленных кирпичей: «СЛАВА КПСС!», «ДА ЗДРАВСТВУТ МИР!», «МИРУ МИР!» и др. Одна надпись ему так понравилась, что он решил назвать своего сына Дазмир, то есть Да Здравствует Мир, Да З Мир.

Сын его, прекрасный спортсмен, борец-вольник, стал военным человеком, не доверяя, видимо, лозунгам, их всесильности и долговечности, хотя, надо сказать, что имя его ему нравилось, и он часто говорил о происхождении своего имени друзьям. Друзей у него тогда было много. Он окончил военное училище ВДВ, служил достойно. Отцу за него краснеть не приходилось. И друзьям тоже. Но друзей с годами становилось все меньше. Знакомых, даже приятелей – больше. И, видимо, не зря некоторые люди считают, что имя дается человеку не забавы ради, что с годами человек и имя сливаются в некое духовное целое, обретают некую взаимозависимость, внутреннюю связь. Ты без меня никуда, и я без тебя никуда. Так или иначе, но, постреляв, побегав, попрыгав в разных горячих точках, чуть не получив Героя (ордена у него были), Дазмир устал воевать за мир, и как только подвернулся случай, уволился из армии. К тому времени вдоль железнодорожных полотен огромной страны и его родной Грузии увидеть буквы, давшие ему имя, было практически невозможно. Слова и буквы исчезли, и не только время было тому причиной. Дазмир остался жить-поживать да внуков и внучек воспитывать. Да в охране подрабатывать. Любой случайный собеседник при первой же встрече сказал бы о нем: это очень мирный человек, Дазмир. Он, конечно, не кричит, по природе молчаливый, на каждом перекрестке: «Да здравствует мир!», но ясно по его глубокому взгляду, по спокойным, взвешенным движениям, что ему очень хочется мира, что ему вполне хватает того, что у него есть. А если у него чего не хватает, то он устраивается в контору охранником и добывает себе мирным путем то, чего ему не хватает. Очень упрямая философия жизни очень сильных людей, борцов, бойцов, воинов, уставших воевать.

На гражданке он занимался разными делами. Но оказалось, что работать тренером не очень мирно, охранять рынок – совсем не мирно, даже разгружать обыкновенную картошку в Москве стало делом не мирным. Завалились однажды на базу люди в масках и давай туда-сюда мешки тягать да по сторонам их швырять. Тренированные ребятки, хотя и закрепощенные заметно, закованные. Для мирной борьбы уже не пригодные. Один великий тренер так говорил Дазмиру о подобных качках: «Кувалды они, понимаешь? Сила есть – ума не надо, понимаешь?» А чего ж тут не понять? По наводке работали ребятки, точно знали, что именно в этом вагоне есть мешок с наркотой. Хорошо, что тот вагон разгружала не бригада Дазмира – затаскали бы… В общем, не нашел Дазмир за несколько лет на гражданке мирной спокойной работы. А когда стало ясно, что без работы его внукам и внучкам жить не очень-то весело в Москве-столице, он в контору пришел работать, в охрану. Нельзя сказать, что здесь он обрел свое счастье, нет. Оно где-то в другом месте обитало, дазмирово счастье. Но тишина ему нравилась, и люди – сотрудники и охранники. Только вот, Нина Ивановна, чего-то очень нужного и важного недополучившая от жизни, доставала его частенько своим голосом. Зачем шумишь, зачем не даешь Дазмиру насладиться душевным миром, женщина?

Дазмир дождался вечера, попрощался с охранниками и в десятом часу ушел домой. Жил он неподалеку от Проспекта Мира.

В десять часов вечера пришел на объект Сергей Прошин, не очень, надо заметить, довольный, будто бы не выспавшийся. Втроем они вынесли со склада три мягких кресла, четыре почти новых стула, аккуратный столик, двухтумбовый стол, еще не старый холодильник, три телефонный аппарата, два книжных и один платяной шкаф… Что нужно было увязать, упаковать – увязали, упаковали, загрузили в грузовичок. Нина Ивановна демонстративно показала всем накладную, села рядом с водителем и махнула охранникам рукой. Спиртику она им оставила, вот только плохо, что Сергея Прошина у них забрала, уехал он с ней на вокзал в качестве помощника-приказчика.

– Хороший кабинет она сыну отправила, – сказал с некоторой завистью Касьминов.

– Пусть служит, – вздохнул Петр Польский, у которого старший сын тоже скоро служить начнет, а вот сможет ли отец ему такой кабинет по дешевке организовать в часть – вопрос!

– Давай ужин готовить. – Касьминов потер ладони и пошел в комнату отдыха.

На вокзале машину с кабинетной мебелью сына Андреевой ожидали три крепких парня. Двое из них работали в конторе, в гараже. Третьего Прошин не знал. Вчетвером они быстро загрузили мебель в контейнер, не перетрудились. Но Сергей возвращался домой злой. Противно. Командирский голос Андреевой, этакая барская спесь, приколы с секс-начинкой, оскальный наглый хохоток молодых парней, которые были не старше ее сына, похмельная усталость, бессонная ночь, прерывный отдых днем (телефонные звонки достали!) и базар-вокзал после загрузки вывели его из себя. Странная все-таки ситуация. Она им в матери годится, а они с ней, как с девочкой. И она туда же. Шутит вроде бы, а в шутках этих, почти деревенских, частушечных, не то намек, не то предложение, не то жуткая невостребованная похоть. Почему они при этом с ней еще и на «вы», да по имени-отчеству?

– Нина Ивановна, угостили бы?

– Угощают дома, а не на улице. На улице подают.

– А мы не откажемся и дома угоститься, пригласите – пойдем.

– Сразу все или по одному?

– А это как прикажите, можем и по одному, ха-ха!

– Ой, что вы можете! Карбюраторы разбирать вы можете…

– Мы можем и еще кое-что…

– А что это ты все мы да мы, ты за себя говори! Вместе-то вы герои, а как один останешься, так глаза в пол, а инструмент на полшестого.

– Это как сказать.

Они шли в метро тесной группой и болтали громко, как подвыпившие первокурсники. Сергей Прошин шел чуть сзади и понять не мог, всерьез они шутят или в шутку о серьезном говорят.

– Ой, держите меня, еще один сексуальный чемпион появился. Видала я таких.

– Обижаете, Нина Ивановна, я требую сатисфакции.

– Сатисфактор мне нашелся!

– Мне на переход, – буркнул Прошин. – До свиданья, – сказал всем и пошел по лестнице наверх, даже не глянув на Нину Ивановну, которая успела крикнуть ему: «Спасибо, Сергей!» Голос у нее был дерзкий, со смешинкой. Он отсчитал десять ступенек и услышал внизу ее нахальный смех.

«Фу ты, – выругался про себя бывший майор. – А я, дурак, с этой бабищей ночь провел. Лучше бы к Светке съездил. Подумаешь, две-три сотни потратил бы на водку, вино да конфеты с фруктами. Ну три с половиной, максимум. Фрукты-овощи еще недорогие».

Людей в метро много, вечный час пик в метро в последние годы. И все деловые носятся, вредные. Хотя злых людей совсем мало. Много просто спешащих куда-то и не заботящихся в своей спешке о масках, о выражениях глаз. Им всем хочется поскорее приехать домой – это желание написано в несложных иероглифах их лиц. Люди стараются всех опередить, войти первыми в вагон, сесть или хотя бы уж встать поудобнее. Трудно ездить в метро человеку, которому некуда спешить да к тому же совсем не злому. Да к тому же охраннику, да вдобавок бывшему майору. Слева врежет кто-нибудь локтем, справа пивным перегаром обдадут, сзади юнец со своей юньчихой тараторит, мешает сосредоточиться, успокоиться. А то еще бабка какая-нибудь встанет рядом с грязными сумками, загрустит перед глазами, маленькая, с трудом дотягивающаяся до высокой блестящей ручки. И шатается она от неровностей дороги, жмется то к мужику слева, то к Прошину, злость его качает, будто люльку. Но это же не люлька, это живой человек, Прошин стоит. Хоть бы место тебе кто-нибудь уступил, хоть бы эта герла с буферами десятого номера, между которыми покоится желтого цвета тяжелый медальон, встала. Эт-того еще не хватало! Нищие вошли. Подайте, подайте. Да вы что сегодня, с цепи сорвались или план не выполнили квартальный? Или пятилетку в три года решили выполнить? Подайте, подайте! Правильно Нина Ивановна говорит, всем подавать не успеешь скидавать. Разозлился совсем Прошин, думать стал невпопад. Причем тут в самом деле эта Нина Ивановна, в постели просто Нина? Тут же нищие идут по переполненному вагону, не мешай им. Подавать не хочешь, хоть не мешай. И не осуждай. Бабушка права была. Ты же не знаешь, почему эта красивая хохлушка, красивая даже в хламиде своей не драной, толкающая перед собой коляску с тридцатилетним парнем, усатым, суровым на вид, с обрубками ног, дошла до жизни такой – просяще-молящей? Уступи им дорогу, прижмись к старухе с грязными сумками или к молодой спине – ничего не случится ни с той, ни с другой. И молчи. Сопи в две дырки. Кто хочет – подаст. Кто не поверит – опустит глаза стыдливо. Люди дают на всякий случай. А вдруг? И не озлобляй ты себя, мирный, спокойный человек.

Нет, все не так. И те и другие нищие: кто берет и кто дает. Нищие. Одни сами не в состоянии жить по-человечески, то есть, жить, зарабатывая себе на жизнь, и уже потому они нищие. А другие потому нищие, что помогают нищим жить по-нищенски. Чего тут думать? Зачем разводить нищету? Дайте людям дело, «чтобы сердце пело», да душа радовалась заработанному рублю. Дайте! А кто будет давать-то? Сам еле-еле нашел работу хорошую. Между прочим, еще и непонятно, почему Чагов так озаботился судьбой Прошина. А то бы… ну где он такую работу нашел бы? У него в Москве людей нет. К теще обращаться по этому поводу он не стал бы никогда.

Да дайте выйти-то!

Наконец-то «Чистые пруды», мудрый памятник Грибоедову, справа-слева вонючая бомжа с глазами, как у рыбы-плотвы, еще живой, но уже понявшей, что воли ей век не видать, то есть воды речной ей не видать, и век-то ее будет короток…

По Чистопрудному бульвару шел Сергей Прошин, на стайки студентов посматривал, на работу «бульвароводов», наводивших на зеленом кольце Москвы новую косметику. Хорошая психотерапия. Злость стала быстро затихать.

«Что это я разозлился, как ревнивый пацан? – подумал он, сразу за гордой спиной Грибоедова. – Кто мне она, эта костлявая селедка старого посола?»

И то верно. Так бы сразу и нужно было. А то испсиховался весь в метро, все ему мешают, было бы из-за кого переживать. Баба она, конечно, знойная, темпераментная, хоть и на излете. И любит это дело до жути и не стесняется своей любви. А чего ей стесняться, если, во-первых, всегда хочется, а во-вторых, привыкла она. Любимая жена Прошина, царство ей небесное и земля пухом, тоже любила поласкаться с любимым мужем. Даром они ночное время не теряли. Сергей, как и любой, удачно женившийся мужик, офицер он или нет, неважно, привык к этому делу и отвыкать от него не хотел. Хотя бы по причине поддержания жизненного тонуса. Не раз он слышал от людей, знатоков, например, от врачей и спортсменов, что резко бросать так называемые вредные привычки опасно. А тут такое жизненно важное дело бросать! Да разве можно?! Сергей был благодарен Чагову за своевременную помощь. Сам-то он хоть и понимал, что бросать опасно для здоровья, но никогда бы не решился, скажем, встать у того же Грибоедова с табличкой на груди: «Я бросать не хочу. Подходите, будем знакомиться». Или сделать какой-нибудь иной шаг в данном направлении. Стеснительный он человек, не хамоватый. Чагова ему и впрямь было за что благодарить.

Другое дело, накладные расходы, о которых думал Сергей Прошин всякий раз, когда собирался зайти на вечерок к протеже бывшего полковника – Светлане. Сама-то она ничего от него не требовала и не просила, тактичная женщина, иной раз даже ругала его по-доброму: «Ну зачем ты водку-то принес, чудак? С прошлого раза осталась». Но пусть уж лучше так поругивает, чем подумает о нем нехорошее. Он же офицер, майор. Трудно, что ли, зайти по пути к ней в магазин, купить бутылку водки, вина «Арбатского», шоколадку да каких-нибудь фруктов? Двести – двести пятьдесят рублей он смело тратил на это дело. Иной раз они с ней в театр ходили. Это стоило дороже, но что же они, животные какие-нибудь, или она уродина, или неприятно с ней на людях показаться? Все как раз наоборот. И между прочим, иногда она сама покупала билеты, и если уж мелочиться по-крупному, то закуска у нее всегда была очень приличная, не скупилась она, встречала гостя, как и положено, как привыкла встречать гостей – щедро. Вообще, она была женщиной хорошей. Ходил он к ней с удовольствием в среднем 1,5–2 раза в неделю. На круг, то есть в месяц, почти восемь раз. Или в переводе на рубли что-то около полутора тысяч. Сумма-то небольшая, но если говорить откровенно, то 1,5–2 раза в неделю было маловато. Сергей Прошин чувствовал это, хотел увеличить количество посещений до 2,5–3 раз в неделю, зная, что добрая хозяйка была бы этому только рада. Более того, однажды в какой-то газете он прочитал, что для здоровья лучше всего общаться с женщиной четыре раза в неделю. То есть, как ни крути, а это что-то около 3,5 тысяч рублей в месяц. Или около 42 тысяч рублей в год. А если учесть, что Прошин в течение последних нескольких лет до этой цифры явно не дотягивал, а именно, недополучал приличной дозы полезного для здоровья тестостерона, то можно было спокойно доводить эту цифру до 50 тысяч рублей в год, до пяти раз в неделю. Но для этого ему нужно было уволиться либо из банка, либо из конторы. А сделать это он не мог, хотя бы потому, что в подобном случае 50 тысяч рублей ему просто неоткуда было бы брать. Сейчас-то у него такая возможность была, зачем зря говорить, и для своего личного здоровья он бы денег не пожалел. Но у него катастрофически не хватало времени. Какой-то замкнутый круг. Хочешь быть здоровым – и не получается никак.

Но… 50 тысяч рублей в год! «Ни хрена себе! – вдруг подумал, чему-то улыбаясь, Сергей. – Кругленькая цифра. Между прочим, это по минимуму. А если, например, в праздник захочется винца получше купить или коньячку, то… И чего я, дуралей, злился на Нину Ивановну?»

Действительно, дуралей! Она и встретила его, и коньячком угостила, и услаждала всю ночь так, будто в последний раз, будто поутру он улетал в другую галактику. Чего злиться? Столько денег сберег из личного бюджета и при этом поздоровел на целую ночь.

– Ну ты, тезка, даешь! – прервал его добродушные мысли Сергей Воронков. – Своих не узнаешь?! Начальником всех ЧОПов страны, что ли, стал?

– Привет, Серега! Ты как здесь оказался?

– Из библиотеки иду. Люблю здесь бродить. Ну, как вы там в своей дурдомовской дыре?

Прошин коротко рассказал о делах конторы. Из реплик Воронкова он бы мог понять, что тот в курсе многих событий и в ЧОПе, и в конторе, но почему-то реплики бывшего контрразведчика не всколыхнули воображение бывшего разведчика.

– А у тебя как? – спросил он нехотя.

– Книгу пишу…

– Все свою формулу человека сочиняешь?

– Нет. Это прошло. Это ошибка. Слава богу, что я на своих ошибках учусь. Не то что некоторые дебилы типа вашего Бакулы.

– Работаешь где-нибудь?

– Я же тебе говорю – книгу пишу. – Воронков, видимо, хотел поговорить о своей задумке, но понял, что встретил не того собеседника. – Да вот на Дальний Восток собираюсь.

– Работа?

– Служба, служба, знаешь ли.

– Ты же уволился.

– Таких, как я, совсем не увольняют. Нас уволить нельзя.

– Так ты что, опять в армии?

– Кто тебе сказал?

– Ты же говоришь, служба!

– Служба – понятие объемное, понимаешь?

– Темнила ты, – сказал Сергей Прошин и посмотрел на часы.

– Товарищ, товарищ, куда так быстро шпаришь, торопишься скорее помереть, – продекламировал Воронков и уже голосом нормальным добавил: – Не обижайся, настроение у меня сегодня такое. Будь здоров! И привет от меня лично Нине Ивановне Андреевой!

– Будь здоров. – Прошин чуть не вздрогнул и спросил: – А почему ей-то?

– Сам знаешь. Почему бы не передать привет женщине, которая дает, а? – Воронков уже сделал шаг вперед, за спину Прошина: – Стулья, столы, шкафы, ха! Цвет русской армии! Пока, Серега!

– Пока!
Прошин медленно пошел вдоль бордюра по асфальтовой дорожке, удивляясь: «Откуда он все знает? Ну и разведка у нас! Били ее, били, не убили». На Покровских воротах купил пива, сунул бутылку во внутренний карман куртки и пошел дальше, домой.

Глава четвертая СОКРАЩЕНИЕ

Зима 1999–2000 года была для охранников конторы великолепной. Сразу после Нового года им еще чуток прибавили к окладам, служба их, привыкших, не тяготила, сводки с очередной чеченской войны почти не волновали, хотя бы потому, что ни у кого из охранников не было ни сыновей, ни родственников, ни друзей там. Знакомые, может быть, и воевали в Чечне, но дальние знакомые, шапошные. Их, конечно, тоже было жаль, всех жаль, кто там воевал, но…

У Бакулина появилась возможность дополнительного заработка, пусть и небольшого, и он, естественно, воспользовался случаем, развил бурную деятельность в своем ЖЭКе, наладив круглосуточное дежурство в микрорайоне. Московское правительство выделяло на эти нужды некоторые средства, и Бакулин этому очень радовался. Опытный в решении всевозможных оргвопросов, он все делал в своем кабинете, то есть в комнате отдыха охранников, что, естественно, нервировало его подчиненных, привыкших к спокойному отдыху, без начальственной болтовни Бакулина по телефону.

Великолепная зима добрела до масленицы, после которой в русских деревнях, да и не только в них хорошо пошли в ход, на стол, соленья, а также моченые фрукты-овощи и всевозможные шутки о том, как, что, кого и где выгодно мочить. В городах тема мочиловки тоже прорабатывалась на разных социальных параллелях и вертикалях. Решалась эта проблема и в несчастной Чечне. Решалась жестко, по-военному, по-солдатски. Мочили там друг друга люди и по злобе, и от страха (не я – так меня), стараясь злобу свою перекрасить в этакие героические тона, а страх в себе задавить, раздавить, как надоедливого комара. И с тем, и с другим солдаты той и другой стороны справлялись. Но лишь в малой степени, о чем косвенным образом говорили все без исключения СМИ, каждое издание на свой лад трезвонило о тяжелой для обеих сторон войне, чего скрыть было нельзя. Скрыть войну не могли, будь она неладна. Она продолжалась почему-то. И никому в ней не удавалось победить. Мочить, пусть и не в сортирах, мочили – как те, так и другие. Это было. Об этом писали, говорили, вещали. Но побеждать не побеждали. И не хотели понять этого. Ни СМИ, ни те, кто стоит над ними, ни военачальники. Служба у них такая. Приказано мочить, значит, надо мочить. А вот победить официально им никто не приказывал… А может быть, кто-то и приказывал, да не очень громко.

Дано им было на юге зимнее, неплохое время для ведения войн в Восточной Европе. Мочите зимой. Как в давнюю старину любили народы этого региона земного шара воевать друг с другом. Очень хорошее, надо признаться, время для лихих забав. Весенне-летне-зимние работы завершились именно мочением антоновки и солением капусты. Реки, эти шоссейные магистрали древности замерзали, льдом покрывались, можно ходить по ним друг к другу с дружинами и рубиться насмерть, удаль молодецкую показывать, буйные пары выпускать. Победителям – награда немалая, побежденным – горе-печаль-забота, как бы дожить до весны, до сморчков, до щавеля, погибшим – вечная тишина. Чем-то эти зимние войны были полезны, а то и необходимы.

В конце апреля – начале мая 2000 года положение в охране совсем стабилизировалось, можно сказать, райская жизнь началась, хоть и хлопотная. Уже в начале мая охранники стали отдавать друг другу по паре смен. Оно и понятно. Земля прогрелась, пора пришла заниматься огородами, не своими, так родительскими, и как-то само собой эти весенние заботы отодвинули на второй, а то и на третий план чеченские разговоры среди охранников.

И вдруг однажды Бакулин всех огорошил. Вернувшись под вечер из ЧОПа в непривычно подавленном состоянии, он сказал:

– Плохие новости. Скоро нас сменят.

У него был такой подавленный взгляд, что ему поверили и Польский, и Прошин, и Филимонов.

– За что, Иваныч?! – воскликнул Петр Иосифович. – Ни одного замечания, ни одного серьезного прокола за все годы службы. Что же делать, честно говоря?! Может, Чагову позвонить? У него с генералом связь.

– Чагов тут не помощник. А к генералу и я могу обратиться. Бесполезно. В ЧОПе новый возрастной ценз установили для таких, как наша, контор. Сорок лет.

– Ого! У нас только Димка останется да ты?

– А я-то почему? Чего мелешь?

– Ты же начальник. Тебе на посту не стоять. А для солидности возраст лучше.

– Меня тоже метелкой вон. Предложили объект, но хуже. Не пойду, не маленький.

– Вот тебе и весна-красна.

– А кто же эту хренотень придумал, Федор Иванович? – поинтересовался Прошин.

– Местное новое начальство, молодняк, – негромко ответил Бакулин и непроизвольно осмотрелся. – Для них ремонт сделают, они въедут в чистенькие помещения, нас всех под метелку, молодых на пост. Ладно, хватит об этом. Идите по одному в комнату отдыха, деньги получайте.

– И когда же нам отсюда выметаться? – спросил Филимонов.

– Месяца два протянем. А то и меньше.

И началось у охранников суровое лето двухтысячного года. У всех без исключения, кроме, естественно, молодого Димки. Ему-то было хорошо. Он знал, что с уходом стариков станет начальником смены, а это, как ни считай, плюс двенадцать-пятнадцать процентов к окладу. А там, смотришь, и начальником объекта могут поставить, как самого здесь опытного. Разговор с родственником у него на эту тему был. Ну и что с того, что он всего лишь сержантом срочную службу закончил. Министры обороны тоже из гражданских бывают. Дело не в этом. Главное, чтобы работу свою знал. А он ее знает. И вид у него не то, что у этих старперов, полысевших, поседевших, осевших. На них по утрам без слез смотреть нельзя. Лица опухшие, походка тюленья, голоса как из колодца. Охраннички! Сидели бы на дачах, пенсию бы подсчитывали да молодым людям жить не мешали. Выстроились один к одному: 44, 46, 47, 50, 51, 52, 53 года. И все мечтают здесь до девяносто лет штаны протирать казенные. Привыкли на казенном жить.

Димка на вид куда лучше. Высокий, сильный, элегантно-вяловатый, ровно настолько вяловатый, чтобы любой, даже молодой, шустрый, завистливый и задиристый, мог легко понять, что за флегматичными движениями этого русака кроется взрывная мощь и даже некая диковатость, столь необходимая, например, в дискотечной драке, где важно, кроме всего прочего, напугать всех… На дискотеках Димка давно уже не бывал. Он вернулся из армии в девяносто третьем, поступил в автодорожный институт, учился неплохо, но безденежье доконало его, и он рванул в малый бизнес, забросил учебу. Да, неопытный, прокололся и пошел на поклон к родственнику, брату отца, погибшего в Афгане в год Московской Олимпиады, когда Димке всего-то и было семь лет от роду.

Родственник встретил его хорошо, первым делом, правда, пожурил за то, что так поздно явился к нему. Димка уже понимал, что, даже оправдываясь, нельзя раскрывать все карты и не стал вспоминать давнюю ссору отца с братом. «Ты тут штаны в штабах протираешь, дальше Московской области за пятнадцать лет службы носа не казал, в частях только с инспекционными поездками бывал, гонор там свой показывал. А туда же – мы офицеры, цвет Советской армии. Прогнать бы вас всех через боевые батальоны да полки, проверить в конкретном деле». Это было за несколько месяцев до того грустного дня, когда отец по доброй воле отправился в Афганистан после первого там ранения. Его старший брат (они были погодки) в тот дачный вечер Девятого мая не сдержался, дал волю чувствам. Они крепко разругались.

«Зачем ты так с ним? Он же не виноват, что у него в Москве служба пошла? Вы же родные братья», – сказала мать Димки его отцу уже дома, в Люберцах.

«У нас с ним ничего общего никогда не было, кроме родителей. Он всегда был приспособленцем, деятелем, а не… Ты бы слышала, с каким пафосом он выступал на школьных собраниях. Мне было стыдно за его слова, за фальшь, которая шла от него. Карьерист. Даже женился ради карьеры на генеральской дочке. И Милка, которую он любил, которая его любила, аборт сделала и после этого так и не родила. Ты ее не знаешь. Жизнь бабе загубил, деляга хренов. А ты чего слушаешь взрослые разговоры – марш спать!»

В свинцовом гробу похоронили Димкиного отца в восьмидесятом, ровно через пятнадцать месяцев после того сердитого: «Марш спать!»

Дядя Женя плакал на могиле, как ребенок, удивляя всех, кто знал его, человека не плаксивого, толстокожего. Помогал он им все эти годы искренно и безоглядно. Димкина мать принимала помощь с покорной головой, и сыну эта покорность не нравилась, хотя с годами он, к своему удивлению, стал находить черты характера, которые его отец ненавидел. Димка был больше племянником дяди, чем сыном своего отца. После школы наотрез отказался поступать в престижное военное училище, чем очень обрадовал мать. Дядя Женя предложил ему помощь другую, у него везде были свои люди.

«Хочешь, я поговорю кое с кем, например, в МАДИ, помогут тебе, подготовят, дела знакомые», – сказал он на кладбище племяннику в день рождения отца. Но Димка отказался, провалил экзамены, полгода слонялся без дела, а в мае был призван в армию. Служил под Москвой. Солдатиком, а затем сержантом он был неплохим. Но в военное училище и в этот раз поступать отказался.

Девяностые годы, волнительные, волнующие, сумбурные, нахрапистые, обманные, были для Димки Горбова своего рода трудно проходимой болотистой чащей. Он шел по ней напролом, как молодой лось. Плохого людям старался не делать, вспоминая отца, и с дядей Женей встречался не часто. А тот несколько последних лет занимал генеральскую должность и ждал большую звезду на погоны.

Важный, неспешный в движениях и в голосе, уверенный и гордый, он, пожурив племянника, усадил его за большой дубовый стол в пятнадцатиметровой кухне, сел напротив, поставил на стол бутылку «Наполеона», вазу с шоколадными конфетами, две рюмки, вздохнул, повторил вошедшей дочери: «Меня нет дома. Лучше поставь телефоны на автоответчик. Главный телефон у меня с собой, не волнуйся. Остальные подождут. Не мешай нам, потом поговоришь с братиком» – и напомнил рюмки.

Дочь фыркнула, закрыла за собой дверь.

– Давай, Дмитрий Иванович, помянем моего родненького братика, – совершенно неожиданным нежным голосом сказал дядя Женя и, покачав головой, продолжил уже строже. – Он действительно был настоящим боевым офицером. И абсолютно верно называл нас военными чиновниками. Да, я всего лишь военный чиновник. Разница большая, понимаешь?

Дмитрий промолчал.
– Думаешь, не знаю, почему ты все эти годы сторонился меня? Знаю. Молчи. И скажу прямо, одобряю твое поведение. Да. И брата своего ценю. И жалею его. Но, Дмитрий, слушай меня внимательно, я ни о чем не жалею. Он поступал в жизни абсолютно верно, как и должен был поступать – жить и служить, как настоящий русский офицер. Но и я – вот в чем суть! – жил и живу правильно, как хороший военный чиновник. Пусть земля ему будет пухом.
Они выпили коньяк по-русски, залпом. И даже не крякнули от удовольствия – какое же тут удовольствие, поминальная рюмка.

– Он меня не понимал. Да и я в те годы его не понимал. К сожалению. Но если ты сейчас поймешь то, чего мы не понимали в те годы, тебе жить будет проще, поверь мне. Давай еще по рюмочке за встречу, и рассказывай о себе все, о маме. Говори все, не скрывая. Советую тебе. Мы не дамочки на ответственном приеме.

Димка рассказал все, как есть. В том числе о своем долге в четыре тысячи долларов и о счетчике, на который друзья поставят его в понедельник.

– Вера об этом знает? – спросил дядя Женя.

– Нет. Я сам. У нее сердце слабое. Я несколько раз ходил на Курский вокзал по ночам, но понял, что там такую сумму не заработаешь. Очереди. Офицеров много. Даже подполковники приходят. Грузят. По ночам. А у нас товар пропал. В Туле фуру видели, у меня там друг, служили вместе. Водилы у него ночевали. До нас фура не дошла. А я под этот товар семь тысяч занял. Три уже отдал, были у меня.

– Не твое это дело, Димка, не твое, – вздохнул дядя Женя. – Не наше. У нас в роду кого только не было. Но ни купцов, ни продавцов. Только покупатели. Это же наука. Ты спортом занимаешься?

– Форму держу. Но после вокзала не до спортзала что-то.

– А стрелять еще не разучился?

– Думаю, нет. Но негде же стрелять, дядя Женя! Я это дело с детства люблю, сами знаете.

Непонятно, куда гнул брат отца, но по тону его можно было понять, что он не оставит племянника в беде.

– А вообще, какие у тебя планы на жизнь? Я имею в виду стратегические, а не этот счетчик.

– Хочу восстановиться в институте, перевестись на вечернее отделение. С деканом разговаривал. Он тоже из бывших военных. Говорит, что дело это не безнадежное.

– Так, Дмитрий, работу я тебе найду. Долларов на триста в месяц, пока. Долг мы твоим, не знаю, как их назвать поточнее, отдадим. Я одолжу тебе беспроцентно эти деньги на два года. Только никому об этом ни слова. Ни Вере, ни моим. Понял? Эту проблему мы решили. Но я ставлю перед тобой условие: учеба! Институт у тебя неплохой. Ты его должен закончить.

– Спасибо, дядя Женя! Я все сделаю. И долг вам через два года верну. Может быть, и раньше.

– Вот и договорились.

– А что за работа, дядя Женя?

– Охранником в ЧОП. Есть один неплохой объект. Но это пока. Чтобы выжить. Кроме этого, я хочу привлечь тебя к одной ответственной работе…

Об ответственной работе они говорили больше часа, причем почти шепотом. Дмитрий поначалу испугался, потом вспомнил, что у него черный пояс и первый разряд по самбо и стрельбе, что лет ему еще только двадцать пять, и осмелел, загорелся.

После того разговора прошел год. Все продвигалось точно по плану дяди Жени, правда, с должностью начальника смены вышла некоторая задержка. И грустная для пенсионеров-офицеров весть Бакулина его лично обрадовала. Между прочим, с долгом он рассчитывался быстрее, чем планировал, потому что заметный прибыток к его месячным поступлениям давало «одно ответственное дело», о котором он не говорил никому в охране, вообще никому.

В институте Димка встретился с классной девчонкой, долго думать не стал, женился и не разочаровался: тесть его уже двадцать лет мотался по загранкам, несмотря ни на какие перестройки и прочие передряги. Димкина жена была верна ему и не следила за его перемещениями по Москве, зная об «ответственной работе» только, что она у мужа есть, что эта работа приносит ему какие-то деньги, что она перспективна знакомствами с нужными и важными людьми.

Совсем недавно, две недели назад, дядя Женя настойчиво посоветовал Дмитрию активно заняться английским языком. Он намек понял, но, между прочим, в сутках всего двадцать четыре часа. А живет он с женой и матерью в Люберцах, а туда от Проспекта Мира около двух часов со всеми пересадками. А еще надо в институт, в спортзал, в тир, к бабенке левой надо – все-таки аспирантка престижного вуза… Такой деловорот, не до английского. Нет, сказал настойчиво дядя Женя, английским ты должен заниматься ежедневно. Умей распределять время. А он уже привык доверять своему дяде. Тот очень много знал. Например, он узнал о делах ЧОПа за несколько дней до Бакулина! И сказал об этом Димке. Тот приехал вечером за деньгами, через силу сделал удивленную гримасу, пожал плечами:

– Что вы плохо служите, зачем вас менять-то?

Польский, Прошин, Филимонов проводили его грустным взглядом, а он, легок на подъем, взлетел по бетонным ступеням на лифтовую площадку, затем – в коридорный отсек и пошел к Бакулину, широко рассекая воздух длинными руками.

Возвращался он тем же размашистым шагом. Попрощался, побежал в метро.

Бакулин, раздав деньги и разложив остальные по конвертам, оставил их в сейфе, сел, нахмурился. «Что мы им плохого сделали? – подумал, склонив голову над ведомостью. – В чем тут дело? Где я ошибся?» Он пытался ответить себе на эти вопросы, но ответов не было, голова отказывалась соображать, мышцы обмякли, потянуло в сон. Начальник ЧОПа предложил ему самый паршивый объект, хотя и с повышением зарплаты: терминалы по соседству с Котляковским кладбищем. Ни один нормальный человек его возраста идти туда не хотел. Нашумевший взрыв на этом кладбище, приютившемся неподалеку от железной дороги, пугал всех. Хмурое место. Терминалы, попросту говоря, огромные склады, охранять, конечно, было выгодно, всегда имелась возможность подработать во время смены на разгрузке или погрузке товаров. Технические средства здесь были на самом высоком уровне, начальство не докучало, охранники опытные, давно здесь работали. Вроде бы неплохой объект. И оклад у начальника объекта приличный.

Ну уж нет, ребята, всем ясно, что там где склады, порядка не бывает. Даже если там прекрасно оборудована оружейная комната. Вот еще одна загвоздка – оружейная комната. Если есть оружие, значит, есть люди, которым оно нужнее всякого товара. А значит – лишняя морока, лишняя головная боль. И потом на этих складах всегда царствовал сплошной шахер-махер. Зря, что ли, взрыв прогремел на кладбище. Нет-нет, Федор Бакулин никаких выводов по поводу причин и тем более исполнителей того взрыва не делал и делать не собирался, но как ни судите, а это же громадные материальные средства, это же для бандюков – золотое дно. Не надо. Повоевали и хватит.

Не надо, так не надо. Больше мы тебе предложить ничего не можем. Есть одно место с понижением в окладе. Тебя это не устроит. И стройка тебе не подходит. Подумай, мы тебя не торопим, время есть. Месяца два-три они нам дали. Но, сам знаешь, не мы это все выдумали – на ваш объект одних молодых охранников поставить.

«Странно все это, – думал засыпающий у себя на рабочем месте начальник охраны объекта. – Странно. В договоре черным по белому написано, что возраст охранников не должен превышать пятидесяти пяти лет. Какая муха их укусила? Хоть бы прямо сказали!» Он уже засопел, захрапел, но вдруг, разбуженный собственным храпом, проснулся, встрепенулся, мотнул сердито головой, встал, проверил, закрыт ли сейф, посмотрел на себя в зеркало и открыл дверь. «Ну уж нет! Я так вам не дамся. Я здесь почти пять лет работаю. Я дисциплину поднял на недосягаемую высоту. – Крепко чеканя шаг, шел Бакулин к заместителю генерального директора по хозяйственной части, который, как считал Федор Иванович, относился к нему с почтением и уважением. – Нужно узнать обстановку. Я не хочу уходить отсюда». Еще бы! С такого объекта никто не хотел уходить.

Заместитель генерального встретил его хорошо, поднялся, здороваясь, усадил в кресло перед собой, сам сел, спросил:
– Как служба, Федор Иванович? – и посмотрел на часы словно бы ненароком: дело шло к шести часам, домашние заботы уже волновали сотрудников конторы, даже замов генерального директора.
Пока Бакулин пытался разобраться в сложившейся ситуации и сделать для себя какие-то выводы, охранники топтались в фойе, не желая идти в комнату отдыха, будь она неладна, вместе с начальником и его болтовней по телефону.

Настроение у Польского, Прошина и Филимонова было неважным. Они говорили обычные для такого случая слова, похожие на те, которые выслушивал в это же время заместитель генерального от Бакулина, и сложное состояние царило в их душах, встревоженных в очередной раз недоброй шуткой судьбы. Каждому из охранников хотелось, с одной стороны, оторваться от холла, ото всех, взять телефонную трубку и звонить, звонить всем знакомым, давить на жалость, пытаться что-то сделать, а если не удастся остаться здесь, то найти другую работу, хотя бы уж такую, а желательно получше; с другой стороны, никому из них не хотелось уединяться, оставлять коллег вдвоем, потому что вместе легче, зачем отрываться от коллектива, может быть, все еще обойдется… Сложное состояние было у охранников. В конторе они пережили даже дефолт 1998 года, теперь их всех ожидал куда более страшный дефолт – личный, возрастной. С ним бороться куда сложнее. Не подходишь по возрасту – иди на стройку или на терминал, там нужны охранники из опытных, умеющих владеть оружием. Вот тебе и раз! Выходит здесь, на тепленьком объекте, нужны лишь красивые молодые физиономии, а там, где стреляют да взрывают – опытные. Ну и дела!

До шести часов, битых сорок семь минут, они обминали со всех сторон неприятную тему, держась кучкой.

В шесть часов вечера покинул контору гордый Бакулин, и все ему крепко позавидовали. Видно, нашел он что-то для себя хорошее, может быть, даже здесь, в конторе, – даром, что ли, уже года два соседился, липнул к местному завхозу да к заместителю генерального по хозяйственной части. Даром, что ли, он даже в их застольях праздничных в складчину уже несколько раз принимал участие. Да, с женой у него вышла промашка, не удалось ее пристроить здесь хотя бы уборщицей. Но сам-то он тут примелькался, повезло ему.

Прошин тихо усмехнулся. Филимонов, не знавший еще всех тонкостей, лишь вздохнул завистливо. Польский, тертый калач, понял почти точно: «Облом ему. Зря он лез сюда, честно говоря. Тут чужих не берут. Для своих мест мало. Стыдно было смотреть на него. Полковник. Афганец. Как ящерка между ними извивался, норку хотел найти теплую. Нет, здесь таких не берут, зря он позорился».

Но коллегам он свои мысли не раскрыл, хотя и хотелось похвалиться охранникам своими способностями видеть то, на что они даже не обращали внимания. Например, Бакулин не отругал их на прощание, как-то вяло жал руки, ушел хоть и бравым шагом, но с грустью в глазах. Завтра, сказал, разбираться будем. Э-э, нет! Если бы он знал или хотя бы предполагал, что завтра у него будет хотя бы возможность разобраться в этом важном для него деле, то так себя он бы не повел. Во всяком случае, журналы он сегодня так и не проверил и личные ЦУ в именном своем фолианте не оставил. Значит, совсем плохи у него дела.

Сам-то Польский чувствовал себя не то чтобы уверенно, но не безнадежно. Свой огромный балкон он застеклил, утеплил, квартиру отремонтировал лет на пять-шесть, старший сын пристроился, младший получил распределение в ближайшее Подмосковье, в часть, где у Петра Иосифовича были свои люди. Жена чувствует себя хорошо, под две сотни она зарабатывает регулярно, и сам он, если о здоровье говорить, не пьет часто, совсем не курит, по утрам кроссы бегает, купается по шесть месяцев в году и, главное, для данной ситуации, человека он одного знает, бывшего своего начальника, который нет-нет да и позвонит – сам! – да спросит о житье-бытье. Вот человек, честно говоря! Польский пришел к нему капитаном, а он в те годы уже полковником был, директором предприятия в Алмазном фонде. Шишка. Но – человек хороший. Десять лет Польский служил под его началом. Десять лет уж прошло, как начальник по состоянию здоровья уволился из армии. А может быть, и не по состоянию здоровья, а по иной-какой причине – зачем в эти дела вникать, главное, чтобы человек был хороший.

Звонить ему по делу и просить его о помощи Петр Иосифович, конечно же, не будет. Это уж на самый крайний случай. Если совсем дела у него будут швах. Да что-то не верится в это.

– Так, ребята, – сказал он, отложив вниз газеты с кроссвордами. – Через пару минут народ пойдет на выход. Кто хочет здесь стоять? Все равно? Мне тоже, честно говоря. Сергей, мы с тобой здесь, а ты, Виталий, на ворота.

Филимонов кивнул и пошел нестроевым шагом на ворота, распахнул их, закурил. У него тоже было двое детей приблизительно того же возраста, как и у Петра Польского и у Прошина. Они женились, пристроились, за них он пока был спокоен. И жена у него была на должности ведущего инженера с окладом чуть более пятидесяти долларов в месяц и с государственным долгом в 16 месяцев. Сам он имел оклад почти восемьдесят долларов и тот же государственный долг. И надежду он имел на то, что его НИИ наконец-то получит крупный заказ, о котором так долго говорили директор и его замы. Они говорили о нем так долго, как в свое время большевики не говорили о своей революции. Верить Филимонову в свое предпенсионное будущее можно было. Он верил. Именно поэтому он не покинул «ящик» десять лет назад, пять лет назад, три года назад, когда из-за тотального похудания в его семье возник важный вопрос: что делать с тремя довольно приличными костюмами? Теперь же – верь-не-верь – уходить ему и его жене было совсем поздно. Даже на пенсию! Потому что… дело-то они не сделали, дело-то стояло на месте, как облезлый, поросший снизу мхом верстовой столб на заброшенном большаке, бойком в былые времена, безвозвратные.

Что же делать?

Он не отработал в конторе и года. Странно все это. Власть сменилась наверху, а ударило это в первую очередь по простолюдью, как всегда, не подготовленному к подобным ударам.

До свиданья! До свиданья! До свиданья!..

Дверь конторы туда-сюда, изошлась в скрипе. Сотрудники конторы, в основном вежливые, потянулись тонкой лентой в метро либо разбрелись вдоль близлежащих тротуаров к своим машинам. Завелись иностранные моторы, пофырчали на прощание и по дачам. Хорошая у них жизнь. Обеспеченная. Хотя и не у всех. Сокращение и здесь висит дамокловым мечом почти над каждым сотрудником, кроме уборщиц, потому что здание не сократишь, даже отремонтированное.

Скорее бы они все ушли, скорее бы вечер прикрыл весенние, еще не набухшие краски. Надоело все. Опять нужно звонить, просить – ненавистное, постыдное дело. Подайте, пожалуйста, должность охранника! Хорошо хоть с зубами теперь все в порядке на несколько лет, да деньжат немного отложили – месяца на три-четыре. За это время друзья что-нибудь ему найдут, вроде этой конторы.

В прошлый раз он их чуть не подвел с этими зубами. Ну выпали у него четыре передних зуба, он же не виноват в этом! А тут на смену нужно заступать, место хорошее. А он явился! Одежда с чужого плеча, на голове самопостриг чуть ли не под горшок, и ни одного самого нужного для охранника зуба – видок! Они ему (два бывших однокурсника, в органах по распределению служат) сотню одолжили до первой получки, адрес дали знакомого протезиста, за пару дней, говорят, он тебе все сделает, дуй к нему, инженер несчастный, мы ему сейчас позвоним.

Он приехал к протезисту, тот и впрямь обещал выполнить работу через пару дней. «Устроит?» – спросил. – «Вполне!» – обрадовался Филимонов, но когда узнал цену, мигом погрустнел. «Ладно, – протезист пошел на уступку. – Могу в рассрочку предложить, за три месяца, мне ребята твою историю рассказали, надо выручать». Выручили Филимонова друзья и протезист. А сын, когда узнал обо всем этом от матери, накричал на отца (старший, конечно, младший-то у него тихоня) и тут же к протезисту, отдал деньги вперед, спасибо за то, что вошли в положение, если можно, я к вам приду на прием через неделю. Не поймешь эту молодежь. То ругался с ним до коликов в животе по поводу великой державы и каждого отдельно взятого гражданина, а теперь из-за зубов ругается. Ты, говорит, хоть фамилию нашу не позорь, инженер несчастный! Хочется тебе изобретать, изобретай, только гонор свой нам-то, детям, не показывай и мать корми как следует. А нет денег – набери номер мобильника. Трудно, что ли? Или забыл, как меня ремнем стегал? Что, что? Я ведь тоже могу тебя за мамку отстегать. Ладно, батя, извини, это я так, шучу. А ты тоже хорош! Сам-то для нас с Петькой ничего не жалел, а теперь… Вроде из ума еще от старости не выжил, а ведешь себя, как глубокий старик.

Ну какой нормальный человек поймет эту современную молодежь?! Делать ничего не умеют, учиться толком не хотят. Купи-продай, опять купи и продай. Деньжищи тоннами считают.

– Ты сидишь на хлебе и воде. В сосульку превратился, бледный, как спирохета, худой.

В общем, поговорили они в тот вечер со старшим сыном по душам. А что? Нормальный парень. И во многом он прав. А может быть, по-крупному и не прав. Только он не виноват, что жизнь заставила его деньги тоннами считать. Не виноват. И главное не в этом. Главное, что зубы Филимонову вставили вовремя. В тот же вечер, за день до первой смены в конторе, сын старший в сауну его затащил, попарил по-фински, домой привез, обнял, шепнул: «Не обижайся, отец, если что не так, ну нагрубил я тебе прошлый раз!» Потом мать обнял и уехал. Ах, как хотелось Виталию Филимонову в тот вечер махнуть сыновьего коньяка, оттянуться по полной программе. Но он и раньше-то не любил частить с водкой, а тут еще на смену с утра, в шесть подъем, давненько он так рано не вставал – последний раз лет двенадцать назад, когда они над одной темой работали – ох, какое бы чудо они сотворили, если бы политики не вмешались в их жизнь!

Жена утром его, как на фронт, провожала. Покормила, сумку с продуктами на два дня собрала, две пачки «Примы» дала, да много не кури, сказала, не на испытаниях, и украдкой (ну откуда это у совковых, наспех крещеных женщин!) перекрестила его. Фу ты, напасть какая пошла на бывших пионерок, комсомолок, коммунисток и примкнувшим к ним всяких сочувствующих. «Ладно, пусть крестит, если ей так легче», – подумал он и поехал на первую свою смену. Бакулин принял его строго, недоверчиво. Почему, сказал, ботинки коричневые, форму нарушать нельзя. А он ему в ответ: виноват, Федор Иванович, не знал, в следующий раз в черных ботиках приду, они у меня, правда, не очень новые. Это ничего, смягчился Бакулин, чем-то ему понравился инженер, гуталином пожирнее намажешь, вон лежит, под шкафом, и будешь по форме обут. У нас же не стройка какая-нибудь, а важный объект.

Работа началась.

Работа закончилась.

Польский и Прошин остались в тот вечер на объекте, а он, на радость жене, отправился ночевать домой. Жена его с годами совсем обмужнилась. Без тебя, говорит, всю ночь ворочаюсь, никак уснуть не могу, даже когда устану очень. А если ты дома, ну хоть бы в другой комнате со схемами разбираешься, сплю нормально, как младенец. Вот тоже проблема. И деньги нужны позарез, и спать без тебя не могу. Хоть бери ее с собой в контору. Он ей: поезжай, говорит, к сыновьям. Они тебе рады, и внучки тебя любят. Балда ты, она ему в ответ. Куда инженеру податься?!
В ту ночь жена его спала как младенец. Дурные вести от Бакулина ее ничуть не напугали. У нее свое на уме.
В ту ночь Польский и Прошин, денежные люди, с зарплатой в бумажниках, пить не стали. Так было противно на душе. Поужинали по очереди, дождались, когда сотрудники покинули контору, потрепались на тему дня и разделились. Петр Иосифович наладил раскладушку в комнате отдыха, уснул без особых усилий. Сергей покурил на улице, включил телевизор, отыскал детектив, пытался увлечься сюжетом, не получилось. Время было позднее, звонить Чагову он не решился, попрыгал по программам, нашел голую бабу, но и она его не вдохновила. Хоть бы какой-нибудь бомж прыгнул через забор, хоть бы в морду кому-нибудь дать, надоело сидеть без дела.

Сергей был не жадным по натуре, не скрягой. Он дочери образование дал. Она, с помощью тещи, конечно же, нашла хорошее место. И деньги пошли, и замуж можно выйти не за забулдыгу какого-нибудь, веселая на работу ходит. Можно и бросить контору, в банке остаться на двести пятьдесят долларов в месяц, зачем, в самом деле, рваться, всех денег не заработаешь. Все верно. Если бы не одно но.

Очень хотелось Сергею Прошину купить себе отдельную однокомнатную квартиру где-нибудь в районе Медведково. Он бывал там по разным случаям не раз. Хороший район, зеленый, старый. Двадцать тысяч долларов все удовольствие. Ему осталось не так уж много до этой заветной суммы. Может быть – год-полтора. Дочь-то у него теперь каждый день на мелкие расходы деньги не берет. Уж как-нибудь сама обойдусь. Гордая ходит. На Девятое мая Сергею такую дорогую рубашку купила, что даже неловко стало. Он бы мог на эти деньги на фабрике «Большевичка» костюм себе купить. Нет, рубашка ему понравилась, отличная вещь, ничего не скажешь. Чистый хлопок, Америка. Он ее еще не надевал, только померил. Может быть, завтра наденет, если к Чагову в гости напросится.

На экране телевизора голые бабы извертелись, искричались, изревелись, потом кого-то там шлепнули, бабы манекенно застыли, и фильм закончился, конечно, не голой сценой, но какой-то придурковатой или слишком заумной.

Чагов сам говорил, что он поздний человек, сова, спать ложится в час ночи, а то и в два. Позвонить? Нет, не стоит. Лучше утром. Опять на экране голые бабы, без пятнадцати час. До двух тридцати посмотреть можно, отвлечься.
В два тридцать он разбудил Польского, сменил его на раскладушке, уснул не сразу, спал хорошо, не ворочался.
К Чагову он приехал в пятнадцать часов. Бывший полковник развернулся на гражданке. У него в мае двухтысячного года было несколько прачечных, магазины, кое-что еще и прочная крыша. Кабинет метров на пятьдесят, два секретаря, тоже из бывших офицеров, два водителя, две машины, переводчица. Бухгалтерия у него тоже была и главбух. Прошин ее, правда, не видел. Видимо, не положено случайно забредшим на фирму людям видеть кабинеты бухгалтерии и главбуха. Деньги – вещь интимная.

– К сожалению, сегодня не могу махнуть с тобой по рюмочке, вечером важная встреча, надо быть в форме, – сказал Чагов, приглашая Прошина сесть на диван, кожаный, роскошный. – Ну рассказывай!

– Да что рассказывать, Иван Ильич, хреновые дела в конторе, менять нас всех собираются. – Сергей коротко обрисовал сложившуюся ситуацию.

Чагов нахмурился, поднялся, прошелся туда-сюда вдоль огромного дубового стола, пустого, как футбольное поле перед матчем, сел на стул и повеселевшим вдруг голосом сказал:

– Работу я тебе найду. Ты лучше расскажи, как у тебя дома дела? Как дочь, теща?

Рассказал.

Чагова отвлек телефон. Прошин заерзал на мягком диване. Зря пришел. Об этом можно было сказать и по телефону, тем более, что Чагову сегодня даже нельзя по рюмке махнуть. Нехорошо получилось. Отвлек человека от дел. Прошин корил себя, не вслушиваясь в разговор бывшего полковника по телефону. Тот наконец положил трубку, посмотрел на гостя, о чем-то подумал, не успел открыть рот – опять телефонный звонок, и еще один – по другому мобильнику. Ну и работка! По-английски шпарит вовсю. Молодец. Освоил английский разговорный, упрямый мужик. Пять лет назад ни в зуб ногой.

– Тебе повезло! И мне! – сказал Чагов. – Заседание правления отменить пришлось. Итальянцы не прилетели. Перенесли на послезавтра. Сейчас я дам распоряжение, посидим, потолкуем. Маша, – он нажал кнопку селектора, приготовь – на двоих что-нибудь. И – свободна. Завтра с утра уберешь. Да мы и не грязнули. Спасибо!

Затем Чагов вышел в приемную, где тосковали, как куры на насесте, два секретаря, бывшие майор и подполковник, естественно, в строгой гражданской форме, что-то им сказал, они обрадовались, уехали куда-то. Может быть, домой.

– Теперь мы здесь вдвоем. Да водила спит в «джипе». Пусть спит. Он нам сегодня может пригодиться. Пошли.

Чагов нажал на стене невидимую кнопку, открылась дверь.

– Проходи.

Сергей прошел в небольшую комнату, в которой стоял румынский массивный стол со звериными лапами, несколько кресел, дубовых, но не массивных, с недорогой резьбой. У стены напротив окна высилась «библиотека» – шкаф со стеклянными дверцами. На полках красовались нечитанные новые книги – словари, иностранные фолианты, справочники, а также журналы. Чагов был родом из шестидесятых. Во времена позднего Хрущева он закончил военное училище, хорошо отработал на западной границе Советского Союза, проявил себя в Чехословакии, оттуда попал в академию, в Москву. Столичные модные дамы в начале семидесятых, затарив свои квартиру хрусталем, мельхиором, а то и серебром с позолотой, стали разгонять скуку приобретением красивых книг, альбомов. Чагов это видел. С людьми он сходился быстро. У людей, сокурсников, московских в основном кровей, причем кровей потомственных военных, в квартирах уже стояли добротные книжные шкафы, секретеры, жены офицеров уже научились расставлять книги таким образом, что гости сразу же обращали внимание на высокий интеллектуальный уровень хозяев, что в те годы почему-то ценилось, даже в офицерских кругах. У некоторых друзей Чагова в те годы были собственные кабинеты. Обязательно с барами, в которых всегда можно было найти бутылку «Ахтамара» или «Двина», на худший случай – «Столичной». Мелочи жизни. Мечта идиота. Мещанство. Обломовщина. Так и называли некоторые сокурсники Чагова эти радости. Чагов же был иного мнения. Он считал, что люди имеют право на уют.

На столе в небольшой комнате стояли джин, виски, коньяк, бутыли тоника, содовой, нарзана, шоколадный набор, а также тарелки с нарезкой и с бородинским хлебом.

– Вообще-то я люблю водку под вилковую капусту, огурцы и помидоры деревенского посола. Садись. – Хозяин указал гостю на его место. – Эти белые люди достали меня. Из молодых, конечно. Понт им нужен, понимаешь, пусть гадость, зато импортная, дорогая, понтовая. Ну их. За встречу!

Они выпили.

– Как тебе мой закуток? Нравится? Одна библиотека пару тысяч зелеными весит. А что ты думаешь?! Дверцы из небьющегося стекла и все такое. Я, между прочим, не хвалюсь. Это все для дела, для понта. У меня в доме, в вологодской деревне, все сделано под старину, под нашу старину. Пятистенка без единого гвоздя, без единой железяки.

– Где же вы таких мастеров нашли? Там одна стропильная система чего стоит!

– За что я тебя, Сергей, уважаю! – Чагов наполнил по второй стопке коньяка. – Наш ты мужик, деревенский. Скажу откровенно, мастеров искал долго. Шабашников всяких там до хрена и больше. Короче, двух настоящих мастеров нашел.

Около часа Чагов рассказывал Прошину о том, сколько энергии, денег и времени потратил он на строительство своей «дальней дачи», затем перешел на «ближнюю дачу», строительство которой начал еще, служа в органах. Сергею даже показалось, что он здесь сидит лишь для того, чтобы слушать радостную исповедь бывшего полковника.

– Что это я все о себе?! – воскликнул наконец-то Чагов, абсолютно трезвым голосом, хотя выпили они уже почти весь коньяк. – Как у тебя дела, расскажи?

Сергей еще короче повторил то, с чем пришел сюда.

– Виски или джин? – спросил Чагов, раздумывая.

– Иван Ильич, у меня «Старка» в портфеле, а?

– А что же ты молчишь? Кати ее на стол. Надоела иностранщина, сил больше нет! – В голосе Чагова появились артистические нотки, видимо, он еще сомневался, думал, стоит ли затевать этот разговор.

Надумал. И рассказал Сергею то, о чем тот уже догадывался давно, а может быть, и знал наверняка. Конечно, об этом можно было и не говорить, итак все ясно. И времени прошло пять лет. И голова у Прошина своя на плечах, и никто его насилу не гнал из органов, и скорее всего подполковника он бы под занавес получил. А там, смотришь… Но, может быть, прав Чагов. В тот день, когда Сергей написал рапорт, в управление приказом приняли для прохождения дальнейшей службы капитана Александра Ивановича Чагова. После увольнения Прошина он занял его должность. Через полгода получил майора, еще через год занял должность, о которой некогда мечтал Прошин… И так далее. Все говорили о нем только хорошее. Дело знает, любит, изучает психологию, спецлитературу, взял второй язык, французский. Мечтает написать диссертацию о психологических и социальных особенностях допроса. Собрал огромную библиотеку, так или иначе связанную с психологией, философией, теорией допроса. Золотой парень. Полковник Чагов в девяносто пятом готовил сыну площадку.

– Сам знаешь, – сказал он Прошину, – какая у нас напряженка была с ростом. Очереди почти как во ВГИК. У меня дочка туда с третьего захода поступила, деньжищ вложил в нее немерено. Между прочим, я и сам мог бы служить еще лет пять. Генералом не стал бы, не надо дурить. Но… дочь тащить надо, сыну помогать надо, у него двое детей, а планов поболе, чем у Наполеона. Да и не было для меня в органах настоящего дела. Здесь я быстро раскрутился. Всем хорошо. И тебе, между прочим, тоже. На круг ты здесь имеешь раз в пять больше, чем имел бы в органах. Дочь выучил, на однокомнатную квартиру накопил, так ведь?

– Точно так! – согласился Сергей, напрягся, не все сказал ему Чагов, все еще почти трезвый. – Осталось не много. Все с вашей помощью. Спасибо вам, Иван Ильич!

– В дело бы пошло. Ты же понимаешь, я не оправдываюсь перед тобой. Я говорю все, как есть. Мы же с тобой прямые деревенские мужики.

– Да, Иван Ильич. – Прошин, стараясь не смотреть в глаза своему благодетелю, шумно налил в фужер содовой и выпил ее залпом.

– А тебе я помогу еще не раз. Есть у меня задумка одна. Как раз на Митино. Поэтому ты подумай, может быть, и стоит тебе там квартиру купить. Только не однушку, это же собачья конура. Тебе нужна минимум двушка, а лучше трешка. Ты же еще молодой мужик.

– Были бы деньги, Иван Ильич!

– Захочешь, деньги будут. Вот какое у меня к тебе есть предложение…

Вечером город медленно остывал от дневного гула, от базарной трескотни, магазинной толкотни, от перекрестного напряжения, медленно же, словно бы нехотя, погружался в темноту. Сергей Прошин вышел у памятника Грибоедова из «джипа» и направился домой по бульвару, обдумывая два, на выбор, предложения: директором небольшого мебельного магазина-фабрики или личным секретарем Чагова. От первого варианта он почти отказался. Второй был заманчив. Но Чагов строго приказал: через полгода разговорный английский, еще через год – итальянский, или наоборот, как тебе проще.
Вот и выбирай! Собачиться с продавцами, мастерами и покупателями ему никогда не хотелось. Изучать английский и итальянский, а там, смотришь, дело и до какого-нибудь японского дойдет, он тоже не мечтал никогда. Лучше отбарабанить двадцать смен в месяц в конторе и в банке, купить однушку и доживать спокойно свой век. Лучше? Но век-то его еще долог! Еще до пятидесяти как до луны пешком. Еще на баб хочется смотреть, как в детстве на эскимо, мам, купи! Еще о собственных детях думается – а почему бы не жениться на какой-нибудь тридцатилетней да родить с нею одного-двух детей? Что тут такого! Артистам можно, а бывшим офицерам нет! Неужто это все: пенсия на хлеб и воду и чуть-чуть водочки, возня с внуками, если доверят, поездку к отцу-матери, пока живы, да какая-нибудь телка пару раз в неделю, а то и реже? И все?
Может быть, лучше рискнуть, напрячься. Чагов – человек дела и слова. Сказал – сделает. Лично проверит знание английского через полгода, деньги за учебу заплатит, оклад приличный даст – работай! Это, действительно, шанс вырваться из пенсионного болота, рвануться в жизнь, пока не поздно. Неужто он не справится с английским? Когда-то у него с иностранным языком проблем не было.

Был у Чагова и третий вариант для Прошина. «Если тебя уволят из конторы, я другую найду фирму, не хуже. Но помни: охрана для нас – дело временное. И опасное. Там же можно превратиться в амебу. День прошел и ладно. Солдат спит – служба идет. Но у нас-то, у наших всех, не служба идет, а жизнь проходит. Пойми! Даю тебе на размышление три дня. Как решишь, так и будет. Ты меня знаешь».

Возле дома Сергей замедлил шаг. Остановился в десяти метрах от подъезда, подумал: «Может, пивка рвануть, замазать и коньяк, и „Старку“, и вискач, который мы так и не осилили, остановились на полбутылке?» Он развернулся, но вдруг вспомнил: «Мне же завтра на смену!»

А в кровати вздохнул, криво ухмыляясь: «Во всем ты, Иван Ильич, прав! Очень уж ты правильный мужик. Аж противно». И уснул, поставив будильник рядом с фотографией жены.

Борис Ивашкин к маю двухтысячного года чуть не развелся. По собственной вине, конечно, жена тут ни причем. Так, надоело все. Машины ремонтировать, болтать с соседом по гаражу о самолетном детстве, о небе, о недоумке с Джамгаровки, который взлетел-таки январским днем, пролетел полпруда и спикировал у самого берега. А собравшимся почему-то показалось, что его аппарат должен взмыть в небо над жесткими по зиме мохнатыми липами и летать в небе на зависть всем, пока горючее не кончится. Надоело ему втихаря ото всех запивать по-черному ровно на три дня перед сменой. Надоело думать о женщине своей с «Речки», в которую он влюбился не на шутку – на свою беду. Надоело ему оправдываться перед самим собой. Надоело тянуть эту тупую однообразную жизнь. Без неба. Надоело все это осознавать.

Бакулин его дважды за этот охранный год выручил. В августе девяносто девятого, когда трех дней ему не хватило. И в феврале двухтысячного, когда сорвался он, встретив случайно на трех вокзалах… Валентину с «Речки». С двумя чемоданами она шла в метро, увидела его, замедлила шаг. Десять лет прошло после последней встречи. Могли бы и не узнать друг друга. Узнали, встали друг перед другом на ступенях метро «Комсомольская», между двумя вокзалами.

– Боря, ты? – осмелилась она спросить (а вдруг ошиблась?). И уже смелее, осознав, что ошибиться она не могла: – Ивашкин, ну скажи ты что-нибудь!

– Здравствуй, Валя!

У него чуть не вырвалось: «С приездом!»

– Ты куда, откуда? – Он осторожно посмотрел на себя, успокоился: одет нормально, новая куртка, новые ботинки, соль зимне-московская их еще не испачкала. Она заметила, опытная, это движение, улыбнулась:

– Красавец хоть куда!

Мимо них туда-сюда спешили люди, а он никак не мог понять, что с ним произошло, зачем они встретились. Она, как и всегда раньше, помогла ему:

– Отойдем в сторонку. А то нас прохожие собьют. Возьми чемоданы, кавалер!

Он наконец пришел в себя:

– Вот так встреча! Как ты здесь оказалась?

Маму похоронила в Вологде. Домой еду, на «Речку». На Павелецкий вокзал.

– А как ты живешь?

– Так, – пожала она плечами. – Раньше были времена, а теперь – моменты. А ты?

– А я еще хуже.

– По тебе не скажешь. Хорошо одет, начальником, видно, стал?

– Скажешь тоже.

– Ты же в Афганистане чуть ли не Героя получил.

– А ты откуда знаешь?

– Люди добрые сказали. Правда, Героя получил?

– Нет. Но ордена были, чего скрывать. За дело получил.

– Тебе и на «Речке»… – Валентина запнулась.

Удивительная то была женщина! В кожаном коричневом пальто, в норковой шапке, в сапогах, она вполне могла сойти за мелкого челнока, да, видимо, сия участь миновала ее. Сколько таких женщин, и гораздо моложе, и старше, с выговором волжско-донских степей выхватывал заинтересованным взглядом бывший летчик на рынках Москвы! Как они ему все нравились… не то чтобы нравились – напоминали о жизни на «Речке». А ведь то была жизнь! Но в облике Валентины чувствовалось что-то не челночное, не мелочное, не дешевое. А может быть, ему так показалось, так хотелось.

Они отошли в угол, образованный стенами здания метро. Нужно было говорить, спрашивать о чем-то. О чем? О том, что творится на «Речке», он знал от бывших сослуживцев, с которыми иной раз перезванивался. И о жизни ее тоже знал. И об успешной авантюре Ольги ему рассказали. Он не хотел ее спрашивать ни о чем. Оробел, как семиклассник, почувствовавший в своем сердце настойчивые удары: «Я люблю! Я люблю!»

Валентина тоже знала о нем многое. Спрашивать не хотелось. Уж лучше бы не встречались.

Жизнь! Жили-жили, не тужили, веселились по полной программе, когда можно было, после трудов праведных. Бабочками не порхали, припорхали один к пятидесяти, другая к сорока пяти. А что дальше?

– Когда у тебя поезд? – спросил он, выходя из штопора.

Она замялась с ответом, но тоже справилась с какой-то внутренней отупелостью и сказала спокойно:

– Завтра. В пять вечера. Сейчас вещи сдам в камеру хранения и пойду по магазинам.

– Зачем?! – всколыхнулся летчик, но быстро опал, не зная, как быть: завтра у него смена, а сегодня он обещал светильник на кухне сменить. Пенсию вчера получил, в магазине рядом с домом жена присмотрела недорогой симпатичный светильник.

– Как зачем? В Москве я не каждый день бываю. Нужно внукам подарки купить.

Она смотрела на него, чего-то ждала. Но чего? Разве их, женщин, поймешь? Почему в тот год она так грубо передала его Ольге, ветреной секс-бомбе? Почему после этого ни разу не подошла к нему, не поговорила по-человечески и всякий раз, когда он приближался к ней, отталкивала его шуткой?

– У тебя уже внуки?

– А ты все думаешь, что моей дочери семь лет? Нет, дорогой, дети растут быстрее, чем мы стареем. – Она посерьезнела, потянулась за чемоданами.

– Погоди, – засуетился он, – погоди!

– Да что ты меня тискаешь, как штурвал, Борис?! Девочка что ли я пятнадцатилетняя, – сказала она, но выпрямилась, глянула на него, хмурого, худого, почти еще не седого, со впалыми, тяжелыми глазами, скуластого, не высокого, с сильной, как у тракториста, рукой, и вздохнула, – Борис, ты часом не алкаш? Может быть, тебе на бутылку дать? У меня есть. Мне младший брат дал, новый русский наш детеныш.

– Зачем ты так? Я вообще не пью. Увидел тебя, жизнь нашу вспомнил, – оробел бывший летчик, орденоносец.

– А руки почему дрожат?

– Прекрати!

– Ого! Узнаю грубый рык лучшего летчика «Речки», а, значит, всего Советского Союза! Сразу бы так. А то я подумала плохое!

– Хватит тебе. Ты где ночевать будешь?

– На вокзале. Не впервой. Ну я пошла.

– Да прекрати ты, в самом деле! Я гостиницу найду. Отдельный номер. Есть у меня человек. Начальник охраны в гостинице.

– Да я вроде не сахарная, могу и на вокзале вздремнуть.

Ох, и своенравный же народ, эти степные бабы.

– Ты знаешь что, – Борис замялся, вздохнул глубоко для храбрости и вдруг выпалил: – Ты можешь мне сделать подарок?

И она вздохнула тяжело, но не для храбрости, а по какой-то своей женской причине:
– Так много было у нас с тобой подарков…
Потом они бегали по магазинам, рынкам, топтали пересоленный снег у телефонных автоматов, пока Борис звонил Бакулину, уговаривал его, почти все честно рассказав, просил помочь с гостиницей, тот обещал все сделать, они опять носились по Москве, затарились. Вечер пришел цветной. Снег посыпал. Борис опять звонил Бакулину, тот отругал его по первое число, но дело сделал, дал адрес: мчись, говорит, на такси, а то он долго ждать не будет. Помчались они куда-то к черту на кулички, за Текстильщики, приехали, успели, получили номер на двоих с окнами в тихо дремлющий парк, слабо освещенный. Сели, посмотрели на часы: всего девятнадцать ноль восемь, а дел-то сколько переделали!

– У тебя, смотрю, связи в Москве. Хорошо здесь устроился? – В ее голосе опять почувствовалась неловкость.

– Нет, – он не стал кривить душой. – Но давай-ка лучше стол организуем, как в былые времена! А о житье-бытье потом, если времени хватит… Стоп-машина, не надо! Я сейчас, мигом.

Он широким шагом вышел из номера, она осталась одна, не выдержала, всплакнула, не разревелась, остыла, успела испугаться, а вдруг ухажер сбежал, но тут же успокоилась: «Ну и пусть. Хоть посплю по-человечески! Все лучше, чем на вокзале!» Успела поругать себя: «Ты что, дуреха, Бориса не знаешь?!» Опять почувствовала ком в груди, посмотрела в черное с проседью близких деревьев окно, услышала в коридоре широкий шаг, почувствовала в душе облегчение, даже мягкость какую-то, давно забытую в сутолоке дел и забот.

– Пошли! Посидим в ресторанчике. Мы же с тобой ни разу в ресторане не были! Почему ты так смотришь на меня? Валя, что случилось? Кто тебя обидел? Не плачь, ты что?

Он подошел к ней, сидевшей, некрасиво сгорбленной, обнял ее, прижал к себе, обмякшую, потом опустился на колени, взял ее мокрые ладони, прижал их к своим щекам, забормотал невпопад:

– Пойдем, Валюша! Посидим. Там недорого. Деньги у меня есть. Не волнуйся. Ну и что? Сейчас черное платье в моде, точно говорю. Ты будешь самая красивая, пойдем.

Она тоже невпопад что-то говорила ему про туфли, не совсем новые, про колготки дырявые – как мужу говорила она про дырявые колготки, а он ей, да я тебе сейчас куплю, там киоск открыт, я видел, а она, да ты моего размера не знаешь, а он ей чуть не ляпнул, да у меня жена такого же размера, но не ляпнул, а сказал, поднимаясь:

– Четвертый размер у тебя, точно? Сейчас принесу. Черные или бежевые.

– Боря! Я же не истребитель! Куда ты меня гонишь! Мне же ванную надо принять.

– Принимай, а я пошел! – бросил он уверенно, а уже в коридоре подумал: «Хорошо, что я все заначенные деньги с собой взял, как будто знал, а то бы могло и не хватить, цены здесь бешеные».

А она подумала, разбирая чемодан: «Хорошо, что маленький чемодан не оставила в камере хранения. Пришлось бы в потной одежде в ресторан идти!»

В общем, повезло им в тот день.

Она взяла в ресторан сумочку со всеми деньгами и документами, посмотрела, выходя из номера на часы: восемь двадцать одна. До отправления поезда была еще целая вечность.

В час ночи они вернулись из ресторана счастливые! И денег ему хватило, и поговорили они, душу отвели, и легли в кровать, позабыв обо всем на свете, например, об Ольге, и хорошо им было, так хорошо, что кто-то даже по батарее стучал, то ли от скуки, то ли от зависти, то ли от злости, а может быть, и не им вовсе, а кому-то еще, кому было в ту ночь так же хорошо.

Не спала всю ночь и Ольга, ворочалась, вставала, выходила на кухню, пила холодную «колу», чуть было не приложилась к водке – специально в магазин бегала, думала, что Валентина заскочит к ней на часок. Все-таки не чужие они люди, хотя, если разобраться, то и не свои, не подруги даже. Нет, гостям она всегда была рада, но на ночь Валентину просто негде было оставить в двухкомнатной квартире с двумя детьми. Она же не маленькая, должна понимать. Не поняла. Не заехала. Гордость свою показала. Ну и пусть вокзальные лавки протирает, не принцесса. Оно и хорошо, что не заехала. О чем с ней говорить, зачем все эти разговоры? Чтобы она потом растрезвонила на всю «Речку», как Ольга живет? Не надо. Знаем мы этих пустозвонок. Пусть на вокзале дрыхнет. А водку можно и с мужем выпить в выходной день.

Мужа она нашла себе не то чтобы ах, даже не московского или пригородного, но, между прочим, это куда лучше, чем подхватить какого-нибудь летчика-испытателя с «Речки» даже с пятикомнатной квартирой, с машиной и окладом в пять инженерных зарплат. На черта они сдались, эти хоромы? Там с прислугой не очень-то. Не Валентину же нанимать. Она с голоду подохнет, но ни в жизнь не согласится быть прислугой. Гордая. Вдова героя-испытателя. Идет по городку в черном с цветами к памятнику, встанет с такими же вдовами у обелиска с фамилиями и местом для будущих фамилий и смотрит, смотрит, смотрит. И молчит. А сама только и думает, где бы мужика на недельку-другую урвать. В восьмидесятые-то годы этого товара на «Речке» было, как арбузов на бахче: если сторожа знаешь, хоть машину загружай. Да куда ей машину-то? Одного бы. На полночи. Через ночь. Чтобы форму держать да на работу не опаздывать. Заведующая офицерским клубом! Должность. Подсуетилась вовремя. Командирша хренова. Не уеду, говорит, отсюда никогда. Здесь могила мужа, отца моей дочери.

Ольга не понимала Валентину. После развода со своим первым мужем Ольга поставила перед собой задачу жизни: выйти замуж за летчика с московской пропиской и делала для этого все возможное и невозможное. Валентина ей в самом начале пути помогла. Но Борис Ивашкин – «талантливый испытатель» – был какой-то малохольный. В постели он ей нравился, зачем зря говорить. Но иной раз давал сбои, вскакивал с кровати, извинялся, обзывал Ольгу Валентиной, потом, правда, быстро приходил в себя и все было хорошо. Но, во-первых, он был не москвич, во-вторых, она сразу поняла, что нужна ему как «машина», которую приятно испытывать в самых разных режимах. Испытал. И свалил в Афганистан. А она хоть и опытная, но попалась, залетела, ездила к матери, врачам свои кровные деньги платила. Этот Боря какие-то погремушки ей возил из своей Твери, нет, чтобы оставить одинокой женщине с ребенком хоть тысчонку на расходы. Что такое для него была эта тысяча рублей?! Да нет, золотые безделушки он ей оставил, зачем зря говорить, но она же не могла их на рынок тащить да продавать! Как его, такого дурака, в Афганистане не шлепнули.

После фиаско с Ивашкиным Ольга стала осторожнее и одновременно наглее, нахрапистее. Еще в конце восьмидесятых она бабьим сердцем почувствовала неладное, приближающуюся к «Речке» беду. И с азартом принялась за дело. Ей нужен был летчик, ну хотя бы штурман или на худой случай крупный инженер с диссертацией, но, главное, с московской пропиской. В 1991 году она уже не скрывала этого, хотя, конечно, не ходила по городку с табличкой на груди или на спине: зачем же такие прелести табличками прикрывать? В 1992 году ей удалось примагнитить к себе штурмана из Баковки с тремя детьми, четырехкомнатной квартирой и толстенной доброй женой. Штурман влюбился в Ольгу, но, гад такой, в 1993 году жена его, хоть и не любимая, родила ему долгожданного сына. Пришлось сбросить его со счетов и заняться одним полковником-инженером. Мужик здоровый, вечно улыбающийся, уже в годах, со взрослыми детьми, которым не нужно было платить алименты, был для нее находкой. Она крепко притянула его к себе и (о, счастье!) у нее начались московские командировки, которые он ей организовывал. Ольга вплотную приблизилась к цели. Параллельно она разрабатывала еще несколько вариантов. Так было надежнее.

Мужики быстро обалдевали от ее ласк, от степной яростной страсти и от степной же выносливости, которой могли позавидовать не только боксеры или бегуны африканского происхождения, скажем, кенийские, но даже и русские бабы, очень выносливые в быту и в кровати «машины». Они влюблялись в Ольгу сразу и надолго, прекрасно ее понимая и все без исключения стараясь ей помочь. Она продолжала знакомиться, влюбляла очередного мужика в себя, выслушивала его скромное «не могу» после пяти-семи сеансов, не отчаивалась, бросалась на новую наживку – так продолжалось долго.

Уже «Речка» обмелела, испытания сокращались катастрофически, пришел почти гибельный 1996 год, разбежался 1997-й, приуныли на полигоне все, кончились командировки у Ольги – хоть вешайся, в самом деле. И вдруг на счастье всех ее московских мужиков пролетела молнией по столичным телефонным просторам радостная весть: Ольга вышла замуж за кандидата технических наук, переехала в его двухкомнатную квартиру в Люберцах, устроила дочь в престижную московскую школу и… ждет ребенка! Вот повезло-то бабе.

Ну как повезло? Чудеса любят работящих – эту истину любой нормальный инженер знает. Работать надо. Ставить перед собой сложные цели и достигать их. Ничего себе везение! Иной раз во время месячной командировки у Ольги было по четыре, а то по пять мужиков сразу. Почти все они влюблялись в нее по уши. Были, правда, и не влюбляющиеся, но обожающие степной ветер, степной поток страстей. Были. А куда от них денешься, если у них связи, имена, явки, как сказал бы хороший разведчик. Между прочим, Ольга мало чем отличалась от разведчиков: так мастерски она вела свое дело. Только родина у нее была своя – семья ее будущая. Поэтому-то она и не отталкивала ценителей и любителей степных ураганов. Вам нравится степная женщина? Я к вашим услугам, но уж и вы мне помогите, потому что мне нравится московская ну или хотя бы подмосковная прописка. Чего тут не обычного? Короче говоря, работала Ольга с полной отдачей. На свою будущую родину. Можно даже сказать, что она совершила подвиг, который не каждому бывалому разведчику по силам.

Один из сочувствующих помог ей, вывел на одинокого, давно не женатого кандидата, робкого, но сладострастного, прости Господи ему этот грех, и очень во всем другом порядочного человека, почти ангела и с хорошими перспективами на будущее. Он как прижался к Ольге на вечеринке по случаю защиты докторской диссертации шефом, так и домой привез, матушку ворчливую не постеснялся. И на следующий день, сразу же, то есть еще в постели, предложение ей сделал. Она, хоть и испытала в тот миг тоже самое счастье, которое раздавала щедро всем своим поклонникам, взяла себя в руки, выдержала характер, попила кофе и увезла будущего своего мужа в театр. Давно, мол, я оперу не слушала.

Через месяц они расписались.

Мужики-то ее радостно потирали руками: и нам что-нибудь перепадет, баба-то она могучая! Ан, нет. Устав от длительного марафона, Ольга сожгла свою записную книжку еще до свадьбы, хотела напрочь порвать с прошлым, но не смогла, оставила, покидая «Речку», свой подмосковный телефон Валентине.

За три года у нее не было никакой связи с прошлым. Лишь мать и отец приезжали к ней, радовались за дочь: нашла она свое место в жизни.

И вдруг на тебе, приехали – звонок. Она уже и думать не думала о «Речке». Дома забот по горло. Дочь школу заканчивает, сынишку нужно отдавать в интеллектуальный детский сад, самой пора на работу устраиваться. Какая «Речка»? Все ушло безвозвратно. Неужели Валентина в свои сорок пять лет этого еще не поняла? Вот дуреха. Захотелось ей век вдовой прожить, пусть живет. Зачем другим мешать? Слезу под водочку хотелось ей пустить, вспоминая «Речку», – ну и реви там, я тут причем?

Всю ночь Ольга не спала. Боязно было засыпать. Узнал бы отец ее суровый, что она гостя отвадила, не посмотрел бы на ее тридцать с лишним лет да на двоих детей, взял бы старый ремень… Очень принципиальный. Со своими принципами он и работает до сих пор обыкновенным агрономом, хотя и Тимирязевку когда-то закончил, и все хвалят его. Слава богу, что не все такие принципиальные.

Утром Ольга накричала на дочь, чтобы домой вовремя возвращалась, потом пожалела ее, попросила даже прощения, поцеловала, лишних пятьдесят рублей дала, сказала: «Не обижайся на меня, что-то я плохо себя чувствую».

«На солененькое опять потянуло? – улыбчиво спросила дочь и, чтобы не расстраивать мать, погладила ее по голове. – Правильно, мамочка, мне сестренку хочется!» – И убежала в школу.
«А что? И рожу! Пусть знают! – подумала Ольга и вздохнула. – Зря я Валентину не пригласила, дура несчастная! Хоть бы поплакали вдвоем. Хоть бы посоветовалась с ней. Она же мне была роднее родной сестры».
Валентина спала совсем как маленькая девочка. Сопела, вздрагивала, будто бы даже плакала во сне, но не навзрыд, а тихонько, стесняясь слез своих. Борис Ивашкин сидел на стуле, смотрел на нее, осторожно поднимался, уходил в ванную комнату, курил там, возвращался и посматривал то и дело на часы. Без пятнадцати два разбудил ее легонько.

– Боря, какая я счастливая! Ой, уже два часа! Отвернись, нахал!

А уже одевшись, села за стол, не выдержала:

– Она же мне как сестра! Надо позвонить. Если почувствую, что… тогда и порву ее телефон. А так нельзя. Мало ли что у нее в семье.

Набрала номер. Борис ушел курить. Разговор двух «сестер» его поразил. Они все-таки остались «сестрами», младшей и старшей. Говорили долго. Может быть, догадывались, что говорят в последний раз, что жизнь разводит их навсегда, потому что это жизнь, она не любит слишком частых повторений. Ивашкин смотрел на себя в ванное зеркало, пускал колечками дым и явно чего-то не понимал в этом женском трепе, в слезах, охах, вздохах. Он никогда не понимал женщин, даже своей собственной жены, мирной, чем-то похожей на улитку, смиренно несущей свой крест, свой домик. «Не запью, не бойся. Теперь не запью. Хватит дурочку валять!» – сказал он в зеркало и вышел из ванной комнаты.

– Пора! – показал Валентине на часы, а та ему в телефон:

– На такси доедем. Успеем. Да нет, Оленька, это я знакомой одной. Ты ее не знаешь.

И опять на двадцать минут о своем, бабьем. В последний раз.

Такси не понадобилось. На маршрутке доехали до метро, и через тридцать минут были на перроне Павелецкого вокзала. Последние полчаса до отправления поезда Валентина говорила только о своей «сестре». Но когда засуетился народ, проталкиваясь в вагон, она крепко обняла Бориса и сказала:

– Спасибо тебе, дорогой! Я так хочу, чтобы это еще хоть один разочек повторилось! Прощай, мой милый летчик, прощай!

Она нырнула в вагон, опушенная снегом, постояла в окне, помахала рукой и уехала на свою «Речку».

Между прочим, мать ее погибшего мужа жила в ближайшем Подмосковье и честно берегла внучке, а теперь и правнукам хорошую трехкомнатную квартиру и возможность «жить по-человечески». Но Валентина упорно стояла на своем: буду жить рядом с мужем.

Борис ее не понимал. Может быть, потому, что он ни разу не видел лиц женщин, чьи мужья были в воздухе. Да и к памятнику на «Речке» он подходил очень редко. Хотя многих из погибших испытателей знал.

У него осталось сто пятьдесят рублей. Можно было напиться с тоски. Но пить он не стал, потому что вдруг улетучилась тоска, изводившая его все эти годы, особенно по августам. Именно в августе Валентина так спокойно передала его Ольге. Непонятно почему. Раньше было непонятно. Теперь он, кажется, понял, в чем было дело. Валентина не хотела выходить замуж. Тем более за летчика-испытателя. Да, все именно так и было. Тело просило, она отказать ему не могла. Но и душу свою предавать она тоже не могла. Громкие слова. Громкие слова! Сказал бы ему кто-то об этом, он бы рассмеялся. Но ведь Валентина никогда ему об этом не говорила, берегла это чувство. И себя сберегла. Нет, это не громкие слова, это что-то сильное, бабье.

Пить с тоски он не стал. У женщин своя логика жизни – пить еще из-за них, хватит, отпился, чуть алкашом не стал.

Он вернулся домой трезвый, сознался жене:

– Сослуживца встретил с «Речки». Он давно оттуда уехал. Извини. А пить я больше не буду. Не бойся. Тут мне сосед по гаражу одно предложение сделал. Может быть, я к нему перейду на работу. Оклад четыреста баксов. Не обижайся, ладно?

Она не обиделась. Хотя и догадалась кое о чем. И он догадался об этом. А тут и Бакулин объявился, позвонил, прощупал его по телефону, понял по голосу, что Ивашкин в полной форме, и строго велел:

– Завтра на смену. Не забудь. Поговорим утром.

– Понял! – Борис даже обрадовался, вышел утром в контору.

Не пил он до мая, не пил после того, как пошли слухи о том, что всех охранников, достигших сорокалетнего возраста, будут увольнять, жил спокойно, будто вшили ему какую-то душевную, успокоительного свойства «торпеду». Но жить так, спокойно то есть, ему очень не нравилось.

А чего же в ней хорошего, в такой «торпедной» жизни, чему радоваться-то?

Сосед по гаражу предложил ему должность высокооплачиваемой няньки-водителя. У него сын о небе мечтает, восьмиклассник. Сам он получил повышение, их фирма продала партию машин в богатую южную страну, деньги пошли приличные, особенно тем, кто на должности выше главного специалиста. К тому же загранкомандировки по совковой программе, разные надбавки, премии. Почти все руководители предприятия детей своих за рубеж сбросили, в разные Оксфорды и Кембриджи, да нет, не за знаниями – за престижем и языком: хоть английский выучат и то дело. Гаражный сосед Бориса Ивашкина не пошел за всеми, как баран, а нацелил сына на МАИ. И правильно сделал. Если парень дурака валять не будет, то здесь он получит лучшую, чем на любом Западе, подготовку. Он верно говорит. Мы делали лучшие самолеты, на разных авиасалонах у иностранцев глаза во флюгер от зависти. А кто для КБ готовил все это время кадры? МАИ – самый небесный в мире институт. Факт. Пусть в МАИ идет. Там ему дадут все, чего он захочет. Но… Ивашкин-то тут причем? Был классным летчиком-испытателем, а теперь из него хотят сделать дедушку летчика-воспитателя? Ха! И время назвал – 1 сентября 2000 года. Правильно мыслит крупный начальник. Надо в последний раз проверить человека, то есть, его, Ивашкина, выдержит ли он августовскую душевную суету, не запьет ли. Ребенок – дело серьезное.

Почти прошел июнь. Касьминов привел в контору сына, смышленого «бегунка», не ленивого к тому же. Слухи об увольнении менялись в день по несколько раз. Стройка шла полным ходом. Борис держался.

В конце июля ушел Виталий Филимонов. Надоела, говорит, мне эта свистопляска. Сказали бы точно: нам нужны на объекте наши люди, их некуда больше пристроить, а вы выметайтесь. Нет, финтят, как совковые маленькие начальники перед очередным сокращением. Ему-то, Филимонову, так говорить можно. У него какой-никакой оклад есть. И перспектива. У бывших офицеров была лишь пенсия. Этого им явно не хватало, чтобы выступать да права свои качать.

Вместо Филимонова пришел какой-то странный парень. «Служил?» – его честно спрашивают. «А как же!» – отвечает он таким тоном, что дальше лучше не спрашивать: немое кино, короче говоря, с тяжким помыкиванием.

В августе с повышением покинул контору Петр Иосифович Польский. Провожали его как героя войны и труда. Много выпили. Без Ивашкина, правда, тот потягивал нарзан и был доволен. Много шумели – все-таки выходной, конторские все отдыхали на дачах. Строители, правда, визжали электроинструментами, но к девяти часам они устали, разъехались по домам. Охранники посидели еще пару часов.

Двадцать пятого августа, как и договаривались еще в январе, на гаражной улице встретились в 17.00 два пятидесятилетних человека: Борис Ивашкин и Владимир Иванович Соколов, сели без долгих слов в породистого вида «Ниссан», поехали на Джамгаровский пруд почему-то. Там на берегу, напротив известного кладбища, разместилось на бетонном пирсе сильно пахнущее жареным небольшое кафе.

Говорили под боржоми, похоже, настоящую, во всяком случае – очень дорогую. Обслуживал их длинноносый официант с повадками театрального серого волка, но при этом шустрого, как заяц.

Соколов повторил условия. Выход на работу 1 сентября в 8.00.

– Мой дом в десяти минутах езды за МКАД. В гараже две машины. Они должны быть всегда на ходу. Иногда придется подбрасывать меня на работу. Не больше пяти-шести раз в месяц. До обеда твоим начальником будет моя жена. Первое время, до Нового года, придется помотаться с ней по магазинам. Дом новый. Мелочевки всякой нужно много. С 15.00 до 18.00 в твоем полном подчинении мой сын. Он мечтает собрать свой самолет, вот и занимайся с ним этим. Если будет нужда задействовать тебя в субботу, то оплата будет отдельная, по двойной дневной ставке. Форма одежды всегда – парадно-выходная: костюм, галстук. Если есть необходимость, могу в счет будущей зарплаты выделить пару сотен. Рабочая одежда, комбинезон, ботинки, перчатки, рукавицы купите, естественно, на мои деньги, сами. Обед и полдник – у нас. Это, кажется, все. Если все пойдет хорошо, то наш негласный джентльменский контракт мы заключаем с тобой ровно на три года. До поступления сына в МАИ. А там видно будет. Есть у меня кое-какие соображения на твой счет. Теперь точно все. Если тебя устраивают мои условия, принимай. Других не будет. Я не люблю базарные игры. Время подумать у тебя было. А у меня, скажу по-мужски, было время посмотреть на тебя.

Ну какой идиот откажется от таких условий?!

– Я согласен, Владимир Иванович. Костюм у меня есть. Даже два. Но не очень новые, понятное дело.

– Я понял. – Соколов допил бржоми, и они поехали на фабрику. – У меня там одноклассник работает начальником производства. Подберем тебе костюм прямо в цехе. Там до восьми работают. Успеем.

Ну и дела, елки-моталки!

Бывший летчик-испытатель, а теперь все еще летчик, но воспитатель, приехал домой с двумя раздутыми целлофановыми пакетами, а также с букетом роз, очень удивил жену, детей, переоделся, галстук подтянул, руки свои в зеркале увидел – руки автослесаря – и ошарашил свою верную жену:
– Дашь мне свой старый маникюрный набор, мне пилочка нужна, надо ногти в порядок привести. Некрасиво, понимаешь? Не выбросила? Запасливая ты у меня!
Охранники конторы удивились не меньше жены Ивашкина. Пришел он год назад, не прописался, даже бутылку не поставил, и ушел, не выписался, тоже без бутылки. Хотя на вид вроде бы совсем не куркулистый. Вот жучара, даром, что летчик бывший. Летает туда-сюда, хмуролобый. Касьминов так его и обозвал: жмот несчастный. Но думать о Борисе и ругать его времени не хватало. Сентябрь двухтысячного года был у них напряженным и суматошным, как никогда ранее. В начале месяца, как-то вечером, забрел к брату Владимир Касьминов. Они не виделись с мая, хотя Николай и звонил ему постоянно. Вдруг да поможет. Связи-то у него остались. Связи-то остались, да очень уж быстро трухлявели ниточки эти. Он продержался в армии до ноября 1999 года. Потом был отвальный, роскошный вечер, на котором сам он, жена и дочь Касьминовы услышали такие добрые слова, какие редко говорят даже о покойниках. К этому времени он уже несколько месяцев являлся соучредителем одной странной (много было странного в те недалекие времена) фирмы с огромными полномочиями, зафиксированными в уставе, но без единой копейки для реализации планов. Была только надежда и хорошая, добротная крыша. Полгода Касьминов жил надеждой, не замечая, что делает с ним этот душевный хрупкий призрак. Девятого мая братья встретились за московским столом, и Николай уже дома, на следующий день, сказал жене: «Он как будто и не служил! Превратился за полгода в обрюзгшего, обвалившегося какого-то мужика. Даже поседел, даже лысина заметнее стала. Что делается!»

Владимир Касьминов и раньше-то не отличался бравой офицерской статью, одно слово – чиновник, но следил он за собой до последнего, может быть, даже и волосы красил, как Бакулин после грустных известий в мае двухтысячного года. Может быть, и все они, офицеры, которым грозило внезапное увольнение, красились. Разве они сознаются в этом?

Но как же изменился бывший полковник за несколько месяцев! И внутренне, и внешне. И жена его изменилась – сама стала позванивать Николаю в охрану, никогда раньше с ней такого не случалось. Да и сам-то Володя нет-нет и позванивал. А уж он охранник тертый, пять лет на посту стоит. Что с ними случилось?

Николай, пристроив младшего сына в строительную бригаду, почувствовал себя увереннее, свободнее. Деньги пошли в семью. Стабильные деньги. Хоть и не очень большие. Конечно, он и сам позванивал брату, родственники все-таки, надо поддерживать друг друга в трудные минуты.

– Привет! – сказал бывший полковник-кадровик, открывая калитку.

– Привет! – и рукопожатие у Володи стало вдруг мужским, не дряблым. – Случилось что-нибудь?

– Просто так зашел, поболтать. Как у тебя здесь? Время есть?

– Нормален! Сегодня получку дали, ты вовремя пришел. Нам добавили чуток, моя-то еще не знает об этом. Со следующего месяца скажу ей. – Николай провел брата в комнату отдыха, вернулся к стойке охранников, дал ЦУ молодому, сбегал в магазин, влил еще одну порцию ценных указаний подчиненному и до двенадцати часов разговаривал с братом, потягивая водку из граненого стакана. Затем проводил его до метро, вернулся в контору, отпустил молодого спать, сел перед телевизором.

По сытому довольному лицу Николая Касьминова любой мог бы сделать опрометчивый вывод о том, что все у него в порядке, жизнь налажена, проблем нет. Но прохожих в фойе не было и быть не могло. Касьминов был один на всем белом свете посреди своего холла. Он мог расслабиться, побыть самим собой, хотя бы в мыслях. Такое тоже не каждый день случается, даже у охранников. Люди кругом, люди разные. Отвлекают от мыслей, теребят, требуют, просят, сам у них чего-нибудь постоянно просишь, требуешь либо просто так болтаешь, чтобы время быстрее бежало: тоже ведь устаешь от этой болтовни ради времени, оно ведь быстрее бегать не умеет, только делает вид. А домой приходишь со смен и чувствуешь его с какой-то другой стороны. Оно словно бы начинает отыгрываться на тебе усталостью, сонными желаниями. А может быть, оно, время наше, просто мстит за то, что мы убиваем его в болтовне с разными людьми. Часто они, люди, помогают сбить тоску или убыстрить время… но в последнее время Касьминов стал замечать, что общение ему стало надоедать, утомлял этот треп.

И поэтому сейчас, оказавшись один на один с телевизором, монотонно бормотавшим что-то о любви, он почувствовал легкость и даже радость. Впрочем, и пятьсот граммов «Старки» сделали свое дело, расслабила его и вкусная пища.

Он думал о брате. Не повезло Володе. Сколько он уже бродит на гражданке, а дела себе так и не нашел. А почему? Да потому что всю жизнь под прикрытием ходил. Никакой самостоятельности. То отец его тащил, то родственник жены помог в Москве застолбиться окончательно, добраться до полковника. Тоже мне, нашел себе дело. «Я военный чиновник! Без нас армия развалится в два дня. Мы кровь армии. А вы ее кость!» – часто поучительным тоном говорил он младшему двоюродному брату. Нашел формулировочку! Заполонили всю Москву и ее окрестности, настроили штабов, каких-то военных учреждений да институтов, пузени отрастили, важные движения выучили, голос поставили: мы кровь, мы мозг, без нас никак. Уж конечно!

Как-то у помойного контейнера Николай Касьминов увидел аккуратную стопку книг. Сверху лежала книга о Севастопольской обороне, о Крымской войне. Он оглянулся, увидел, что поблизости никого из знакомых нет, взял томик и бросил его в сумку с продуктами.

Уж, конечно, без чиновников русской армии никуда. Это он понял, прочитав за пару ночей книгу. Если бы не чиновники, то, может быть, и не понадобился бы в той войне героизм и беззаветная, и безответная вера русского солдатика в высшую справедливость, то есть вера в свою родину, которую нужно защищать не щадя живота своего. Если бы не расхлябанность изворовавшихся чиновников, пораженных коррупционным вирусом да чисто русским чванством, то, вполне может быть, и не понадобились бы в Севастополе Корниловы и Нахимовы да Тотлебены. А гибель десятков тысяч ни в чем не повинных, в чиновном воровстве не повинных, русских чудо-героев?

Крамольные для офицера мысли посетили в те дни Николая Касьминова. Не стал он, что называется, распространяться на эту тему. Но как-то, уже не случайно, прочитал он книгу о русско-турецкой войне 1877–1878 годов, о русско-японской войне, о Первой мировой войне и затосковал от жалости к себе и таким же, как он, боевым офицерам среднего звена, да и не только среднего, но и к боевым генералам тоже. Это что же такое получается! Болезнь какая-то чисто русская. Рак крови. Рак военно-чиновничьего аппарата. Запущенный и нуждающийся в постоянной дорогостоящей терапии (то есть в подготовке к очередным войнам) и даже к хирургическим кровавым операциям – к войнам. Странная какая-то болезнь постоянно изводит русскую армию уже несколько веков кряду: кровь постоянно портится, а для ее омолаживания требуется перемолотая в битвах кость. Удивительный какой-то диагноз и, главное, способ лечения.

Николай Касьминов, человек рассудительный и сам по себе очень прямой и честный, думал в ту ночь не о глобальных проблемах нашей армии, а о конкретном ее чиновнике – брате Владимире Касьминове. Все годы после окончания военного училища тот чиновничал, чаевничал, штаны протирал в кабинетах, явно не содействуя излечению страшной болезни, хотя и не провоцируя ее вредоносные вспышки. «Чиновничек-полковничек. Вытурили тебя из армии, как и всех нас, а на гражданке мы все равны, как в бане», – думал Касьминов. Ну уж тут он перегнул! Забыл бывший майор или не знал вовсе, что ни один чиновник не пострадал очень уж серьезно во время и после тех войн, о которых он хоть чуть-чуть знал из разных книг. Даже после самых скрупулезных проверок, следствий, судов и самых суровых приговоров не страдали чиновники так, как боевые офицеры. Было, конечно, всякое. Кому-то и не везло. Кого-то – одного-двух-трех – могли и шлепнуть по приговору. Но разве сравнимо это с жертвами Малахова кургана, всех Плевн, Порт-Артура, Цусимы, Брусиловского прорыва и так далее, и так далее до бесконечности! Русская кость гибла миллионами, чтобы спасти русскую чиновную военную кровь, голубую. И спасала. И по доброте души своей быстро забывала о своей жертвенности, о проделках чиновного люда, который живуч и непобедим был во все времена и во всех войнах героической русской истории.

Хорошо сидел Николай Касьминов перед телевизором в фойе конторы, с гордостью вспоминал он разговор с двоюродным братом, грустно вздыхавшим: «Хоть в ЧОП перейти. Не идет дело в нашей фирме». – «Да уж, каким-нибудь начальничком тебя в ЧОП возьмут. Помогать, кому делать нечего. Ты же действительно ничего больше делать не умеешь», – думал Николай. А что, разве он был не прав? Прав. Сам он лично от безделия не умрет. Ему вчера один хмырь сказал тихонько: «Ты здесь останешься в любом случае. Мы тебя отстоим, не бойся. Работай спокойно. И держи язык за зубами».

Кто сказал ему эти слова? Ну уж это его личное дело, личная заслуга. Технику-то он знает на ять. А такие люди везде нужны. Николай Касьминов заслужил столь бережливое отношение к себе и гордился этим.

Молодого он разбудил в четыре часа, спал до семи, умылся, позавтракал, вышел в холл. Явился ночевавший дома Шипилов. Уборщица Нина управилась с первым этажом. Потянулись на объект строители, а за ними и сотрудники конторы. В девять часов прибыл Бакулин, крашеный, деланно-довольный, с дипломатом.

– Новый ваш уже здесь? – спросил Шипилова, высокого, улыбающегося сибиряка, майора-связиста.

– Я его не видел, – ответил тот спокойным тоном, будто это его и не касалось вовсе.

Действительно, не касалось, хотя столь безмятежный ответ не понравился теперь уже бывшему начальнику объекта конторы. Он, служака до мозга костей, глянул на своего бывшего подчиненного и недовольно буркнул:

– До чего докатились! Как битгруппа какая-то! Ну и дисциплина у вас! – И пошел по коридору, громко здороваясь с уборщицей и водителями, всегда снующими по первому этажу.

В комнате отдыха было привычно тихо. Он сел за стол, удивился: охранники раздобыли новый телефонный аппарат. Громко включился холодильник, зашелся крупной дрожью старый мотор. За окном, за железной оградой конторы сработала сигнализация у какой-то машины. Бакулин по-ученически положил руки на стол.

Он всеми силами сопротивлялся, не сдавался, дрался с мая за контору, даже своим бывшим шефам звонил, генералам. Но ничего не добился. Полный облом. После того, как он наотрез отказался взять объект рядом с Котляковским кладбищем, руководители ЧОПа перестали разговаривать с ним всерьез. Бакулин все лето искал подходы к людям, которые могли бы ему помочь. Нашел. Не помогли. В начале августа он остановился на запасном варианте, написал заявление о приеме на работу в одну из фирм, которая занималась вторсырьем, и ушел в отпуск, ничего и никому не сказав в ЧОПе о своих намерениях. Зачем засвечиваться понапрасну? А вдруг здесь все через месяц устаканится?

Первого сентября он вернулся из Украины, второго явился в ЧОП, третьего принял дела на новой работе, она была в основном звонковая (туда звони, сюда звони, может быть, что-нибудь и вызвонишь), прибыл в контору сдавать дела новому начальнику.

Так себе, вертлявый хвастливый парень на перепутье. Назначенье куда-то ждет, надеется. Работает набегами. Может быть, спецназовец. На вид крепкий. Может быть, собирает команду или отдыхает после очередной командировки. Все может быть. Конторой он заниматься не будет, это видно. Дисциплина на объекте уже снизилась. А без дисциплины служба – не служба, а самый настоящий бардак, спецназовец он или другой какой герой, не важно.

Опять зло дрогнул холодильник, отключился, уснул в своем холоде на несколько минут.

Дома, в хате отца, Бакулин на какое-то время забыл о конторе, обо всех московских делах. Но за несколько дней до отъезда эта тема вновь прочно осела в его мыслях. Кому он не угодил, насолил? Кому? Кто лишил его дополнительного приработка в 400 зеленых, то есть почти в 5000 долларов в год? Кто? Сумма приличная. Десять квадратных метров жилья пусть и не в очень престижном районе. Но ведь в Москве! Еще в апреле, дав предварительное согласие взять отдел бумаги во вторсырье, он выговорил себе условие хотя бы на пару лет: из ЧОПа не ухожу. Десять тысяч долларов ему не хватало для одного важного пенсионного дела. Он мечтал купить лично для своих целей (а не для сына) пенсионную однушку. Чтобы сдавать ее. Пять лет назад он задумал это важное дело. Пять лет кряду откладывал доллары в роскошный фотоальбом, который специально купил для этого. Чего только за эти годы не произошло в мире и в стране, в ЧОПе и в семье Бакулина. Но фотоальбом пополнялся им регулярно. И через два года он просто обязан был купить… почему однушку? Он уже мечтал о двушке-распашонке, потому что такие квартиры тоже хорошо можно было сдать. Он, между прочим, и клиентуру подыскивал, время зря не терял.

– Солдат спит – служба идет! – вдруг раздался где-то в небесах бравый голос нового начальника охраны объекта. Бакулин проснулся, поднял голову, увидел верткого парня с черными тонкими усами, заставил себя быстро подняться, сделать вид, что он совсем и не спал и даже не дремал, а думал о серьезных делах.

– Опаздываешь на службу! – Урезонил он своего преемника. – Здесь так нельзя.

– Здесь все можно, только осторожно. Как и везде. – У нового была своя философия.

Бакулину она не легла на душу. Он принялся было читать лекцию усатому, но тот куда-то явно торопился и не скрывал этого.

– Федор Иванович! Некогда мне. Давай акт подпишем и разбежимся. Мы же с тобой материально безответственные, так? А значит, делить нам с тобой нечего. Подпись твоя, подпись моя и полный вперед. Дел по горло. С личным составом я уже познакомился. Есть хорошие ребята. Одного-двух сменю. Все, спасибо! Я побежал. Будь здоров, Федор Иванович!

– Всего доброго!

Бакулин остался один. Уже не на своем рабочем месте, никому здесь не нужный, и себе не нужный, и своему пенсионному альбому.

Шипилов и Касьминов, попрощавшись с ним, загадочно переглянулись: неужели не поставит отходную, неужели зажмет? Начальник называется.

Не поставил. Зажал. Убежал по-тихому. Даже словом не обмолвился. Я, мол, позже загляну. А вроде бы и не жадный человек. Ну да бог с ним. Бакулин с конторы, охранникам легче. Новый начальник хоть глаза не мозолит да не трезвонит целыми днями по телефону в комнате отдыха. Это же не телефонный узел. Есть где отдохнуть теперь. Хочется же раз в три часа оторваться от ворот и холла, чайку попить спокойно, бросить кости на диван, позвонить кому-нибудь. А этот сядет, как директор овощной базы за стол, и давай названивать. Куда он только не звонил, с кем не болтал. Заболтался вконец, достал всех охранников. Пусть теперь вторсырьем командует и там всех достает своей дисциплиной и звонками.

Молодой ушел пить чай. Касьминов благодушно спросил Шипилова:

– Ты точно задумал уходить? Вроде бы слух пошел, что до сорока пяти трогать не будут. Может, лучше здесь кантоваться?

– Уйду. Надоело. Сам посуди. Мне сорок три. Через два года отсюда выкинут, если не раньше, и куда мне потом? Стройку охранять или рынок? Так и туда могут не взять. Офицеров-то с каждым годом все больше на гражданке. Так и придется всю оставшуюся жизнь свой огород охранять. Я же прекрасный специалист. Мне по своей специальности хочется работать. Такое предложение упускать нельзя.

– Там же оклад меньше, чем у нас.

– Зато стабильность. На семнадцать лет мне хватит. А то и на все двадцать пять.

Шипилов замолчал. В армии двадцать лет. В охране пять. На государственном престижном предприятии еще двадцать пять. Хороший послужной список для тобольского крестьянина, дед которого осваивал Восточную Сибирь по «путевке» Столыпина, освоил, однако, восьмерых сыновей родил до двадцать девятого года. Пятерых у него взяла война, шестой погиб в Маньчжурии, седьмой и восьмой живы и здоровы. В том числе и отец Михаила, самый младший сын деда.

Среди охранников он выделялся ростом, корявой лопатистостью, которая дается деревенским парням кузнечного покроя, вынужденным отрываться от родной земли. Оторвался Михаил Шипилов от земли, влюбился в радиодело. Плавали, знаем – могут вспомнить свою первую любовь пацаны 60–70-х годов XX века. Много в те времена было радиолюбителей, начинавших с детектора и радиохулиганства. Начинали-то многие из них примерно одинаково. Заканчивали по-разному. Некоторые из радиолюбителей превращались в обыкновенных хулиганов, а то и в злостное хулиганье, в бандюков местного масштаба, тихо и взаимно ненавидевших ментов и мусоров, особенно последних. Они лишали их сначала свободы общаться на радиоволнах с корешами в соседних районах, а затем и вовсе всякой свободы жить вольно и радостно, как сигналы их самоделок. Таких среди радиолюбителей было не так много. Гораздо больше было пацанов нормальных, законопослушных, как и все русские люди. После первого же ментовского погрома и родительской взбучки они превращались в обыкновенных любителей радиоэлектроники, попадали в армию, некоторые, впрочем, поступали в вузы, возвращались в родные края. Работали кто где, ремонтировали магнитофоны и телевизоры, радиоприемники и вертушки… уже без того внутреннего восторга, свойственного всем первовлюбленным. Их жены рожали по одному-два, от силы три ребенка, дети росли, спешили в счастливое компьютерное будущее, которое, по сути как способ жития и младохулиганства мало чем отличался от папиного прошлого, начинавшегося на радиолампах, а закончившегося микросхемами. Не у всех, впрочем, закончившегося.

Михаил Шипилов, например, не стал артачиться в военкомате, принял предложение, поступил в военно-инженерное училище связи и никогда не жалел об этом. Даже увольняясь из армии в звании майора (мечтал-то он о большем, чего уж тут скромничать). Более того, свою первую любовь он так и не предал, активно осваивая компьютерную технику всеми имеющимися у него способами и средствами: самые современные книги покупал, денег не жалел, читал схемы, возился с компьютером, честно пытаясь из двести восемьдесят шестого, наращивая, сделать современный. Конечно же, у него это не получалось. Из «Москвича», как ты его не переделывай, германского «мерседеса» никак не получится. Михаил, понимая это, не расстраивался. Главное, чтобы мозги работали, не засохли от безделья и не расплавились от водки. Русские мозги не надо наращивать, они самодостаточны. Факт давно известный.

Михаил мало походил на Левшу Николая Семеновича Лескова, но роднила их неизбывная любовь к своему делу и огромное желание всем иностранцам нос утереть. Желание-то у него было. А вот знаний не хватало, как и упомянутому блошиному кузнецу.

Несколько лет, уже будучи охранником в конторе, он мечтал понравиться местным компьютерщикам, у которых была современная техника, хотя, понятное дело, задействовалась она процентов на пять-семь, а то и гораздо меньше. Отправляясь на работу, он честно говорил об этом своем желании жене, добавляя всякий раз: «А что ты думаешь? Я же люблю технику и разбираюсь в ней не хуже их. Хотя, конечно, знаний у них пока побольше. Догоню и перегоню, не беспокойся». Он приходил на работу, приставал к сотрудникам компьютерного отдела, даже к начальнику, тот откровенно удивлялся и говорил ему: «Ты же инженер, Михаил! Чего ты тут в охране толчешься?» А Михаил скромно, но настойчиво смотрел ему в глаза, ожидая продолжения, а лучше сказать, логического завершения этой фразы. Но логики у начальника отдела и у охранника были разные. «Ладно, я пойду, работы много!» – говорил компьютерщик и браво взбегал по лестнице на второй этаж. Выше он обычно не ходил.

Местные компьютерщики относились к нему сначала важно-снисходительно, потом просто снисходительно, а затем и пренебрежительно-снисходительно. Высокие, животастые выпускники лучших московских технических вузов, они крепко стояли на ногах, имея не только престижные дипломы, но и надежную опору в лице ближайших родственников. Эта опора, собственно говоря, и сделала их сотрудниками важной государственной конторы, она же сформировала их внутренний мир и внешнее его оформление. Гордые, крупные, всегда очень деловые, неестественно деловые, они быстрым шагом преодолевали холл, бросали охранникам (как кость дворнягам) усталое и недовольное: «Здравствуйте!», поднимались пешком на второй этаж и работали там, работали, не покладая рук. У них всегда было так много работы, что это просто не могло не отразиться на их лицах. Этакая спешащая куда-то отрешенность украшала чело каждого сотрудника компьютерного отдела, давая понять каждому встречному – от генерального директора до уборщицы – как тяжело им здесь работать.

Видимо, у них действительно было много работы, потому что за несколько лет из отдела никого не сократили. Но даже этот факт не смутил Шипилова, у которого всегда имелся для них вопросик на засыпку. Почти два года он честно терроризировал их. Два года! Неплохой испытательный срок. За это время даже самый тупой начальник мог бы понять, что представляет из себя Левша-Шипилов и сделать соответствующие выводы. Но выводы были сделаны неутешительные для Михаила. В какой-то момент он почувствовал в их глазах злость. И остыл. Он понял, что жена его была права, когда говорила ему: «Чудак ты! У них очередь на такие теплые места. Своих бы удовлетворить. Четыреста долларов в месяц только один оклад. Да премии. Да квартальные. Да тринадцатая и четырнадцатая. Не приставай к ним, Миша! Не порть себе нервы!»

В начале 2000 года он смирился с тем, что в контору его никто никогда ни при каких обстоятельствах не возьмет.

А еще Михаил Шипилов отличался от других охранников улыбчивой солдафонистостью. Стойку «смирно» он с годами не забыл, скорее наоборот, она у него стала исключительно точной, прямо хоть фотографируй его для солдатских плакатов. Кроме того, он всегда очень вдумчиво читал и аккуратно расписывался под многочисленными записями начальника охраны объекта, все свои обязанности исполнял четко согласно инструкциям и даже несколько прямолинейно, что частенько вызывало улыбки у охранников, а иной раз выводило из себя сотрудников.

Бакулину нравилась услужливая дисциплинированность Шипилова. Он ставил его в пример, хотя тут же материл за какой-нибудь просчет. Бывший майор и вечный радиолюбитель, верный семьянин относился к этому с завидным спокойствием. Он принимал стойку «смирно», стыдливо моргал, всем видом показывая, какой он послушный. Ну совершенно замечательный солдат.

Иной раз Бакулин назначал его старшим смены, и это было самым большим наказанием для охранников. Уж на что Федор Иванович мужик был уставной, но Михаил Шипилов был еще уставнее. Ни четверть шага, ни пяди влево-вправо от инструкции. Просто уникум какой-то.

Никому не нужный здесь, в конторе. Охраняй и сопи в две дырки. Не мешай людям жить по-человечески. Несколько лет у тебя еще есть. Радуйся, вези на свой участок все, что дает тебе ремонтируемая контора: двери, ДСП, стекло, столы, стулья, пишущие машинки, потрепанные телефоны, сейфы, бумагу для старых принтеров, настольные лампы. В хозяйстве все пригодится. Через год ремонт кончится, тогда и уходить можно будет отсюда со спокойной совестью. Ты же не воруешь. Выбрасывают, а ты подбираешь. А хочешь – заплати. За стулья по полтиннику, за двухтумбовый стол – стольник… Там же одного материала сколько, сам подумай. Когда еще такой случай подвернется? А ты заладил, как по инструкции: «Уйду, уйду, ду-ду, ду-ду». Оставайся, не дури.

– Нет, надоела эта канитель! – сказал Михаил и смущенно улыбнулся. – Завтра на медосмотр пойду. Там строго. А ты как думал? Вдруг я наркоман какой-нибудь.

– Смотри сам. – Касьминов слегка завидовал Шипилову, хотя уходил тот на предприятие, где платили в два с половиной раза меньше, чем охранникам.

Дело было не в деньгах. И даже не в стабильности, и не в перспективе сделать еще одну в жизни карьеру и стать за пять-семь лет, скажем, замом начальника отдела, а то и повыше. Такая возможность у бывшего радиохулигана, майора, а теперь уже и охранника, была. Но дело тут в другом. Здесь, в охране, офицеры запаса чувствовали себя людьми бывшими, отработанным материалом, каковым, собственно говоря, они по сути и являлись в свои 40–50 лет, в расцвете, стоит заметить, мужских сил, возможностей. А это – приговор похуже потолка, хотя и получше вышки. Это на всю жизнь, если не хватит воли вырваться их охранного болота, где люди не живут, а доживают. Доживают, не доработав – вот в чем дело.

Скучное занятие. Грустная перспектива. Никакой перспективы. Просто доживать свой век, когда так хочется жить, дышать полной грудью, гордо смотреть в глаза собственным коллегам, если ты, естественно, не профессиональный калека, не законченный недоумок, а специалист, уважаемый и ценимый в своем коллективе. Коллектив, уважение! Ощущение нужности! Совсем недавно Касьминов посмеялся бы над тем, кто с пафосом партийного работника произнес бы при нем эти слова. Сейчас, отслужив в охране пять лет, он смеяться бы над этим не стал. Коллектив. Стойка в холле, ворота, комната отдыха. Нервотрепка. Сорок лет предел. Сорок пять лет предел. А в уставе этот предел обозначен цифрой 55 лет, и в договорах, которые все они подписывали. Уходят люди, с которыми он начал здесь свою охранную жизнь. Скоро он останется один. Так ему сказали люди серьезные. Они не подведут.

Ребята, водилы, здесь отличные. Он с ними скорешился. Они его уважают. Берут на ралли. Но они никогда не станут для него тем коллективом, в который уходит Шипилов. В контору, в ремонтный цех его никто не возьмет. Даже обыкновенным слесарем. 350 долларов оклад. Плюс подработка. Плюс все надбавки. Водителем его не возьмут тем более, хотя водит машину дай бог каждому. Здесь кроме очереди очередей есть и еще кое-что. Многие водители конторы когда-то возили замов министров. Да чего тут удивляться? А он кого возил? Свою семью на озеро, да к родственникам. Значит – охрана. Пока не погонят метлой под зад. Невеселая перспектива. Есть, правда, предложение занять пост электрика в доме отдыха неподалеку от военного городка. Директриса прямо сказала, что она увольняет электрика на пенсию и что через полгода он может занять должность посолиднее. Это – его коллектив? Нет, это тоже приговор.
Что же делать? Доживать? Плюнуть на все к чертям собачим и беречь свое здоровье? Оно еще в полной мере не восстановилось после той странной аварии. Ноги иной раз ломит, грудь.
Вечером слесари и бригадир конторы угостили его стаканом водки. Когда все они ушли и контора опустела, он прикупил «чекушку», добавил, забыл обо всем на свете и уснул, тяжело храпя, играя на пружинах раскладушки нудную однообразную мелодию.

После долгой и продолжительной беседы с Иваном Ильичом Сергей Прошин повел себя исключительно верно: английский учить не стал, летом занимался собой, то есть, работал, тратил положенную сумму на женщину, с Андреевой старался не заигрывать, слишком уж она агрессивная, яростная, ненасытная в постели, иной раз уезжал на природу в те места, которые любила когда-то его жена, и ждал середины июля.

Дождался, отбыл в деревню к отцу, отоспался там, надышался пахучей тишиной, наслушался стрекота кузнечиков, постоял с удочкой у реки и на озере, в котором любила купаться жена когда-то, побродил по кромке леса, таежно-путаного, позабытого им, изменившего тонкие рисунки троп и тропинок, попарился у друга детства, запивая воспоминания пшеничной самогонкой, неплохой, лучше чаговского вискача, посидел с отцом на скамейке. Обещал родителю приехать в сентябре и перестелить крышу сарая, дал ему денег на шифер, на хлеб и соль, на валенки, собрал вечером чемодан, а ночью друг детства на старой «копейке» подбросил его до железнодорожной станции.

Оттянулся он, отдохнул в родных краях, устал от деревенской тишины, нырнул в столичный город, шумный, нервный, но тоже родной.

В день приезда позвонил в контору, у Касьминова разом узнал все новости: Бакулин в отпуске, Польский принимает новый объект, пашет там и здесь, ходят слухи, что у Чагова дела похужели, но это так, свои люди по секретному каналу передали, Андреева еще один контейнер сыну переслала, вернее, начальнику сына, ну это не наше дело, ремонт идет полным ходом. Охранников до сорока пяти лет трогать не будут.

На следующий день Прошин был в банке, оттуда прямиком в контору на двое суток. Чагову не звонил, и тот не объявлялся. Время побежало быстро, суетливо. В конторе готовились к переменам. На совете директоров избрали нового генерального директора, он тут же обзавелся новым замом. Ребята, под тридцать пять не больше. Дети перестройки. Одеты всегда по форме, строго. Понта много. Вольностей на работе не признают ни в чем. В престижных вузах страны и дальнего зарубежья им вдолбили в головы, как «Отче наш», известные истины, типа: встречают по одежке, провожают по походке. Умение держать себя, подать себя, навязать себя, плюс бойкое знание разговорных языков, плюс натренированная, а у некоторых и врожденная способность плавать любыми способами в любой воде, то есть в любой проблеме, плюс тонко отточенное понимание психологии противника – всех, с кем приходится сталкиваться на путях решения конкретных задач, плюс неожиданная для многих модель иномарки, плюс ровновежливое «здрасьте» охранникам, всем другим нижестоящим сотрудникам, плюс в меру напряженный шаг по холлу до стойки охранников, элегантная неспешная роспись в ведомости сдачи и приема колб с ключами и красивый ход по лестнице до лифта. Руководители новой России. Ничего своего. Все – полученное в престижных ликбезах. Гении мирных побед в сплошь закриминализированной стране. Мечта подавляющего большинства незамужних баб, между прочим, не только русскоязычного населения.

Убийственное впечатление произвели на скромного по натуре и по жизненной биографии Прошина новый генеральный директор и его заместитель. Человек поживший, но еще не пожилого возраста, он чувствовал себя всякий раз, когда они проходили по холлу, этакой прошлогодней июньской картошкой, на вид еще крепкой, но замаенной внутри. Хорошо, конечно, что такая картошка есть в погребе, она ухи не просит. Если есть нечего, то и такая пища сгодится. Но уж лучше на рынок сходить да молодой картошки прикупить…

В последнее время, в девяностые годы, появилась на июньских базарах Москвы молодая картошка в изобилии. Только деньги давай. Будешь есть и пальчики облизывать такая вкусная картошка. Если верить продавцам. Вкусная-то она и красивая – это верно. Только может ли без химии в Восточной Европе в изобилии молодая картошка поспевать в начале июня, вот в чем вопрос! Прошин-отец, когда узнал об этом, строго наказал сыну: «Ты эту химию не ешь. Потом пожалеешь. Лучше старую да нашей землей родной вскормленную. Сам знаешь, я свою землю порошками не насилую. Я вообще порошки не люблю. Даже стираю и мою все хозяйственным мылом да содой. Все от земли должно идти, а не от химии». Может быть, и прав отец-то, но ведь едят же люди обеспеченные, в том числе и новые русские и их старые отцы, июньскую картошку, не ели бы – не продавали бы ее на московских рынках чуть ли не с мая. И в газетах вроде бы не пишут о том, что картошка эта плохая, что не надо ее есть, лучше старую, килограмм купил – полкило в мусорный ящик выбросил. Что же они, журналисты разные и писатели, и телеведущие, о правде и правдивости изговорившиеся, исписавшиеся, не знают, что вредно, а что нет?

Или, например, эти новые генеральные и замы, молодые, красивые, как молодая картошка на июньских рынках, родившиеся на родной земле, но вскормленные и взращенные в основном иностранной пищей, культурой, высшей школой, разве очень уж они захимичены, разве не думают они, набивая собственные карманы, о благе и спокойствии народа? Что же они совсем, что ли, того?
Прав ли отец со своей картофельной теорией? Прошин, честно отрабатывая смены в банке и в конторе, с трудом осваивался в Москве после отпуска, главным образом, из-за отсутствия денег, а не потому что заела его эта тема – новых русских генеральных. Шиканул он в отпуске, денег отцу отвалил больше, чем планировал из-за подорожания валенок и хлеба (он давно обещал ему валенки новые справить, справил – дорогие, черт их подрал, этих торгашей. В Москву вернулся, первым делом проверил доллары в шкафу. Нет-нет! Теще и дочери он доверял, хотя кто-то из них зачем-то аккуратно открывал конверт и, видимо, пересчитывал деньги. Прошин знал это наверняка. Его научили этой науке в органах. Более того, Сергей догадывался, что открывала, незапечатанный, впрочем, конверт, опытная рука, кое-что понимавшая в таких делах. Это недооткрытое открытие его веселило и печалило одновременно. Он радовался тому, что победил вскрывавшего, но грустил из-за того, что не мог в точности установить, кто же открыл конверт. Кто знал секреты, известные лишь сотрудникам отдела, в котором служил немало лет Прошин?
Вот загадка. Теща или дочь?

Несколько дней думал он над этим вопросом, даже о безденежье позабыл и о женщине, к которой он не мог пойти просто так, без бутылки сухого, бутылки водки, пары шоколадок и фруктов килограмма на полтора. Десятого сентября он чуть было не взорвался, не взрывной в принципе человек. В конторе вовремя не выдали зарплату. А он загодя позвонил женщине. Ну что это за безобразие, в конце концов! Это же хуже, чем страдать с похмелья от безденежья. Две пары он в августе отработал, десятое число пришло, женщина ждет, а зарплаты нет. Был бы он взрывным человеком, разнес бы все в пух и прах. А так – просто насупился, вид потерял, домой совсем грустный пришел, даже дочь заметила. Собираясь на работу, спросила:

– Пап, что случилось?

– Да так… – Был бы он нервный, такое бы ей наговорил, а тут только рукой махнул и сказал, натужно улыбаясь: – Устал я. Строители всю ночь грохотали, спать не давали. Пойду спать, осторожней на дорогах.

– Ладно. – Дочь, уже взрослая, в соку, с парнем каким-то в театр пару раз ходила, в кафе. Но вряд ли она могла догадываться о переживаниях отца. Тут двух походов в театр маловато будет. Тут жизнь прожить надо, да не одному, а вдвоем.

Ушел Сергей в комнату, лег в кровать, долго согревал ее, двуспальную, одинокую, и уснул, так и не взорвавшись, и, видимо, поэтому крепким сном спал он, расторможенным.

Проснулся в час дня, встал с постели и увидел на журнальном столике, под стаканом в подстаканнике, рядом с фотографией жены стодолларовую купюру и записку:

«Папа! Это тебе от меня подарок с моей первой большой зарплаты на твои личные мелкие расходы. Целую!»

И подпись. Почти мамина.

«Э-эх», встрепенулось все внутри у почти выспавшегося человека, дышать захотелось глубоко, о картошке старой июньской и молодой, тоже июньской, вмиг забылось. А что? Он тоже немало в жизни сделал. Дочь выучил. Помог ей (теща, правда, тоже руку приложила) хорошую работу найти, с перспективой и окладом в 500 долларов. Она и раньше в этой фирме подрабатывала, диплом там писала.

А может быть этот стольник в квартирный конверт уложить? Чтобы не менять его лишний раз? Или на следующей неделе к женщине съездить? Не горит, куда спешить? Квартира важнее.

Ну уж нет! На мелкие, так на мелкие. Тем более на личные, ясно написано. Тем более обещал. Надо вымыться, пообедать, постирать кое-что, в прачечную белье отнести, теще в стенке дырку просверлить да картину повесить, в магазин сходить, заодно позвонить – вдруг у нее какой-нибудь форс-мажор, брюки и рубашку погладить и полный вперед, нечего жмотничать, подумаешь – две-три сотни рублей! Зато человеком себя чувствовать будешь. А то – старая картошка, старая картошка! Совсем уже сбрендил.

Подъезжая осенним вечером к дому своей женщины на троллейбусе, Сергей Прошин почему-то вспомнил об открытом конверте и подумал: «Может быть, мне показалось? – Но тут же отругал себя: – Выбрось это из головы. Они все и без проверок знают. Ты же теще сам несколько раз говорил, что скоро однушку купишь! Зачем им твои конверты?»

Как зачем? Чтобы точно знать, сколько долларо-месяцев осталось им троим до покупки квартиры. Им троим. Важная теща не уважала беспородного, скромного зятя. Ей до сих пор видные художники картины дарят. Нет, он не страдал из-за этого. Жил, служил, любил ее дочь, свою дочь – ее внучку, привыкал к теще, примагничивался душой. Да и она, пожалуй, тоже. А теперь что? Купит себе квартиру, переедет, оставит ее с внучкой, которая всегда в бегах, в суматохе, в своих делах неотложных, и сиди одна дни и вечера напролет. Сергей хоть десять суток да дома. Все соседи знают, при мужике квартира. И то хорошо. А теперь что? Ну, когда он квартиру купит?

Прошин вышел из троллейбуса с портфелем в руках и направился к близстоящему дому, в пятый подъезд, позабыв обо всем суматошном, даже о том, что сегодня он не в меру расщедрился «на личные мелкие расходы». А зачем об этом постоянно думать да переживать, если написано было четко и ясно: на мелкие личные расходы. С ума сойдешь от таких дум.

А у молодой картошки, если уж честно говорить, есть еще один минус. Кожура у нее больно хлипкая, не хранится долго, гниет. Купил и сразу в кастрюлю, а если пюре тебе надоело, то можно и на сковородку соломкой или кружочками, кому как нравится. Но лучше варить, конечно. Это очень большой минус молодой картошки для русского человека, который издревле жил «про запас» и по-другому жить не собирается, в каких бы Оксфордах не обучали его будущих руководителей. Так что напрасно они пыжатся да молодой свой лоск на показ выставляют. Время на Руси имеет свои тактико-технические данные. Время еще покажет, кто нужнее стране и народу, подумал майор запаса, отставленный Россией «про запас» (а вдруг да пригодится) и сброшенный ею же на сохранность в охрану. Вошел он в подъезд, пешком поднялся на третий этаж, где в дверях знакомой квартиры уже стояла его женщина: халатик шелковый на ней чуть выше колен, высокая прическа, волнующая грудь и мягкие, мягкие руки, умелые руки, не сильные, как у некоторых, например, у той же Андреевой, а именно умелые.

Она пропустила его в прихожую, мягко щелкнула дверью и заспешила, не то чтобы отвыкнув от мужика, всего-то месяц Сергея здесь не было, да и не сошелся клином свет на нем, но соскучившись по скромному Прошину. И ему, вот что их объединяло, кроме всего прочего, ее ласка азартная, слегка яростная, была явно не в тягость.

Николай Касьминов готовился к своему сорокапятилетнему юбилею основательно, по-русски. Отвлечь его от важного мероприятия не могло ничто. Даже разбушевавшийся ремонт здания конторы. Строители обещали сдать первый этаж к началу ноября, не сдали. Пришлось устраивать празднество не в роскошной переговорной или хотя бы в уютной комнате отдыха, а в подвале соседнего здания, одного из объектов конторы. Юбилей не отменишь. Пусть не на первом этаже, пусть в подвале, не это важно – главное люди, друзья, бывшие офицеры, с которыми свела его судьба в охране. Все они очень обрадовались приглашению, поблагодарили его, но прийти смогли лишь самые верные: Петр Польский, Сергей Прошин, Михаил Шипилов, оба сына Касьминова, Нина Ивановна Андреева, новый начальник охраны объекта. Неплохой собрался коллектив, боевой. Погуляли они весело, и тосты произносили торжественные, как и положено в таких случаях. Расходились с неохотой. Продолжить бы да некогда, у всех неотложные дела.

Касьминов пытался их остановить: «Закуска еще есть, за водкой сбегают пацаны, еще только девять тридцать!» Нет, Николай, не надо за водкой посылать, достаточно, пора по домам.

Разошлись. Захватили с собой Нину Ивановну, оставили распаханный вилками стол, пять пустых бутылок «Гжелки» на полу, мелкие подарки в сумке на лежаке, тишину и пустоту.

– Пап, мне пора, – сказал старший сын, выпускник военного училища. Понял, без полгода лейтенант, что отец может заставить посуду мыть да стол прибрать.

– Да, сынок, поезжай! А то опоздаешь чего доброго, – невесело ответил отец, обмякший, усталый.

– Пап, я его до метро провожу, – довел до сведения отца младший сын.

– Что он, маленький? – всколыхнулся было Николай, но быстро опал, опустил глаза, положив ладони на колени.

Дети вмиг покинули помещение.

«Чертяки! Сейчас у метро пива выпьют и будут болтать целый час, – подумал Касьминов-старший и вдруг быстро оживился. – И пусть. Я тут без них добью свою в спокойной обстановке».

Он сунул руку под лежак, достал оттуда шестую бутылку, которую они ополовинили с Польским, когда никого еще не было, чокнулся с бутылкой «Гжелки» и торжественно произнес:

– За меня!

Не спеша процедил он водку из граненого стакана, пальцами подцепил с тарелки лист капусты, уже подсохший сверху, и, громко чавкая, съел его в три прикуса. Хорошая закусь! Даже на сытый желудок, даже когда все гости разошлись, сдались, о делах не вовремя вспомнили. Что дела? Тут юбилей! Почти полвека прожил он на земле. За это стоит выпить, чего говорить-то!

Он пропустил еще одну дозу.

Дела! Двухтысячный год. Середина ноября. Все в погребе. Машина в гараже. Жена в отгулах. Готовит субботний стол. Уж в городке у него все будет нормалек, не то что здесь. Друзья, друзья! Лучшие охранники. Будем держаться друг за друга. Продержались. Один сбежал, устроился в унитарное государственное предприятие, другой пошел на повышение, третий подался во вторсырье, а Воронков вообще отматерил его по телефону: «Какой юбилей! Ты же знаешь, что я не пью. И ничего не хочу я иметь общего с вашим Балдулиным, будет он у тебя или нет, мне безразлично!»

Касьминов обладал одной доброй чертой характера, иной раз мешавшей ему: он хорошо и накрепко сходился с людьми. Но люди не всегда отвечали взаимностью. То есть они бы и рады были, да не всегда у них хватало времени на дружбу. Как, например, в этот юбилейный вечер. Подумаешь, подвальное помещение! Что тут такого-то! Комната чистенькая, стены недавно покрашены. Скатерть. Стулья нормальные. Почему бы не поговорить по-человечески?

Не был он никогда пустозвоном-балаболкой, но все-таки вместе работали пять лет. С Кухановским бригадиром, Александром Егоровым, они всего-то и знались на объекте пять месяцев, и то каждый раз при встрече тот уважительно здоровался с бывшим майором, останавливался:

– Ты как сам-то?

– Нормалек. А ты?

– Дела идут, контора пишет. Работой доволен?

– Не жалуюсь.

После этого следовало обычное:

– Мне пора. Будь здоров.

– Будь здоров.

В редких случаях Егоров жаловался на машину, Касьминов обещал посмотреть, смотрел, выявлял диагноз, если мог, ремонтировал его иностранку. Егоров расплачивался с ним хоть и не щедро, но по-людски. Николай нутром чувствовал исходящую от бывшего урки опасность. Она возрастала с каждой их новой встречей. Особенно после странной аварии, болевая тень от которой так и не растворилась, не истаяла. И не растаял страх в душе: не верил старый автомобилист Касьминов, что наехали на него случайно. Иногда при встрече с Егоровым он чувствовал исходящую из его холодных голубых глаз опасность. Но в чем она выражалась – вот вопрос, на который Николай не мог ответить. О наркобанде, работавшей в районе в качестве своего рода ретранслятора, слухи ходили-бродили и добрели-таки до своего логического завершения, до суда. Как это не удивительно, Егоров в этом деле не участвовал никаким боком. Повязали бы в один миг. Начальник районного угро не верил в то, что после нескольких ходок к хозяину человек может излечиться. Тем более такой человек, как Егоров, которого начальник знал, будучи участковым милиционером.

Даже «нечаянный» выстрел в Куханова в своей избе и самое внимательное отношение следственных органов к этому преступлению и преступнику не приоткрыли той тайны, которую хранил в себе этот неглупый серьезный бандит. Когда-то он был всего лишь отчаянным парнем, красавцем без царя в голове, сильным, деревенским.

В пятьдесят седьмом году, когда Александру было всего девять лет, в Москве сразу после фестиваля молодежи и студентов спицей прокололи в драке его старшего брата, не драчуна вовсе, надежду семьи. Брат собирался поступать в техникум на вечернее отделение, поехал с одноклассниками в Москву на выставку. Там частенько кантовались пацаны из Марьиной рощи, на лодках катались, по парку болтались да заблудших одиночек и всякую мелюзгу грабили, а то и приставали к небольшим группам ребят, московских и подмосковных. Спица появилась в их руках в год Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Это была прекрасная новинка для хулиганского ближнего боя. Разгоряченный подвыпивший человек мог сразу и не понять, что получил в бок смертельный укол спицей. Бывало, он приходил домой, и тут только боль давала о себе знать. Поздновато, к сожалению, для проколотого. Брат Александра Егорова умер в 50-й больнице. Похоронили его в родной деревне со всеми школьными почестями. Одноклассницы ревели на поминках, гладили по очереди младшего брата убитого, а Сашка молчал, хмурил брови, кривил губы и мечтал: «Я этих московских гадов убивать буду, как клопов, клянусь, брат!» Как будто брат его просил об этом. Как будто ему нужна была месть.

Ненависть к Москве, московским пацанам, парням, паханам так и осталась у него на всю жизнь, хотя болезненной, гипертрофированной формы она не приняла. И то хорошо.

До армии он как-то дотянул. Участковый мент с его родителем с фронта пришел, не хотел он сажать Сашку, надеялся, что армия вправит ему мозги. Служил Егоров в такой пустынной глуши, что и врагам не пожелаешь, то есть московским пацанам. Их было в части человек пятнадцать. Пару раз Сашка Егоров с ними буцкался. В третий раз чуть не убил одного с Аргуновской улицы, но в дисбат не попал, вернулся домой на радость родителям, сестренке и девчонкам из местных деревень и районного городка.

Радость, впрочем, была преждевременной и краткосрочной. Уже через год Егоров попал на зону. Отсидел, покантовался несколько месяцев дома, взял пару магазинов в соседней области, на третьем взяли его. После второй отсидки он похоронил отца с матерью, выдал замуж сестру, и некоторое время соседи думали, что он взялся за ум. Он действительно стал относиться к своему делу воровскому вдумчивее, осмотрительнее. Но все одно – был третий срок.

– Четвертому не бывать! – сказал он сестре, вернувшись в девяносто четвертом, перед Новым годом с зоны. – Бог любит троицу. Надоело. Завязал. Ищи мне хорошую женщину. Буду семью заводить, детей воспитывать. Хватит, мне уже сорок шесть. А за избу тебе спасибо, сохранила, молодец. Это наше с тобой родовое гнездо.

Сестра в чудеса не верила, хотя брата очень любила. Через пару месяцев он принес ей две тысячи долларов, сказал, что устроился на стройку к Куханову, взял у него аванс и должок друзья вернули. «Деньги честные, не бойся!» – успокоил он сестру, она уже знала, что брат стал бригадиром у Куханова, что тот дал ему аванс, успокоилась, пустив деньги в дело. В последующий годы Егоров не раз подбрасывал ей деньжат «племяшам на подарки». Она пускала деньги в мелкий бизнес, женщина хваткая, современная, без комплексов. Были бы у нее комплексы, она бы спросила себя: «Неужто на стройке, даже бригадиром, можно зарабатывать такие деньги?»

В мае 2000 года Егоров сдал коттеджную улицу заказчику, тот щедро рассчитался с ним, с Кухановым, с рабочими. Они со своими женщинами в ресторане отметили это событие. И вдруг на весь район прозвучал этот выстрел из отцовской охотничьей двустволки в Куханова. Почему? За что?

«Я выстрелил случайно. Хотя за женщину, которую он увел у меня, мог бы и убить его, был бы я помоложе. Вы меня знаете. Все. Большего ничего не знаю и не скажу. Дайте мне адвоката!» – твердил он на следствии, водил за нос ментуру, но не долго.

Уже в конце августа потянулась ниточка следствия к самому важному в жизни Егорова делу, которое он организовал с братками из соседней области. Не отвлекаясь от темы охранников, коротко по этому делу можно сказать следующее. Самые отчаянные из группы Егорова и его братков бомбили фуры, тянувшиеся из разных концов Евразии в Москву, стараясь обходиться без лишних жертв. Удавалось это не всегда. Далее бомбилы перегружали товар в грузовики, отгоняли их в разные черные дыры Подмосковья и соседней области, где уже другие люди Егорова и братков, в том числе и строители на коттеджах из бригады Куханова, которые, естественно, ничего не знали о предыдущей фазе операции, перегружали товар в другие машины, затаривали их в разные склады и складики, ларьки и палатки. Увозившие краденое далеко от Москвы имели все документы – это уж само собой.

Верные люди доставляли Егорову бесценную информацию о фурах с товаром сомнительного свойства, которого в те годы было очень много. И далеко не все владельцы грузовиков тут же бежали в милицию. Именно на это рассчитывал Егоров. И он был не одинок! Он мирно поделил Московскую область с братками, не ругался с ними и делал вид, что в поте лица занимается стройкой Куханова. Однажды к нему из Сибири приехал дружок детства. Он залетел на зону в первый раз на три года раньше Егорова. И по мелочи набрал к восемьдесят шестому году пять ходок. Затем затих надолго, застолбившись в одном небольшом сибирском городке.

О его жизни земляки знали от сестры. В родной деревне он не бывал лет десять. И вдруг прибыл в родные края и первым делом к Егорову. Все верно: свой свояка видит издалека. Родные души. Всю ночь болтали о чем-то, потом дней пять не встречались, дружбан Егорова ходил по родственникам, всех посетил, произвел хорошее впечатление на земляков и, погостив неделю у сестры, уехал в Сибирь.

И никому в голову не пришло, зачем приезжал пропащий человек в свою деревню. Люди добрые так сказали: «Показаться приехал, что, мол, не совсем я пропащий. Костюм имею выходной и все такое прочее. А что? Правильно сделал. Парень-то он был не злой».

Этот парень, друг детства Егорова, жил в Сибири на узловой станции, там и работал. В конце 97-го года здесь пропал вагон с иностранным товаром, которого хватило бы десятку человек на десять жизней. Ментура и нанятые фирмой сыщики даже местных охотников на ноги подняли, даже бывший местный парт– и хозактив. Куда делся вагон?

Сибиряков-то зря тронули. Они и в советские времена не особо-то хорошими помощниками были разных органов, хотя бы потому что почти все их предки прибыли в эту глухомань не по доброй воле. Сибирский тюремно-ссыльный отстойник за пару сотен лет породил здесь особую молчаливую породу русскоязычного населения. Здесь восточно-европейское «не замай» и местное упрямое «однако», слившись в безысходно-добровольном порыве, выпестовали супердоброго человека, который именно по доброте души своей ни за какие коврижки не сдаст человека. Ну если убивца какого-нибудь – так это не человек. А то и с убивцем закавыка выйдет. Мало ли в жизни бывает, когда хороший человек вдруг ружье в руки берет.

Полгода лучшие сыщики искали вагон, не нашли. Еще прошло некоторое время, остывать стали вагонные страсти. Разорилась одна небольшая по меркам огромного государства фирма, ну да что не бывает.

Тут-то и явился хитроумный новый владелец целого вагона к своему корешу, поведал ему свою тайну.

Сложное у них было дело. Фирма, потерявшая вагон, оплатила на два года вперед работу трех бывших следователей, премировала, естественно, не афишируя, местных работников уголовного розыска. Ищите, ребята. Дело тут не в деньгах, а в принципе. На каждую хитрую задницу есть свой винт. И надо заметить, что бывшие следователи и два местных майора честно отрабатывали полученные деньги.

Вагон стоял в укромном месте, чем-то похожим на лесозаготовку из романа Островского, и никому бы не пришло в голову там его искать. Никому. А кому и пришла такая мысль, тот при себе ее держал и свято соблюдал библейскую истину: не укради. Даже краденое не укради. А может быть, краденое тем более не укради. Это же глухоманная Сибирь. Украдешь, люди тебя тут же вычислят. Зачем украл у человека? Другое дело – у фирмы. Рискнул человек. Пусть рискует, если ему своей головы не жалко.

Стоял вагон в укромном месте в абсолютной безопасности, а два кореша почти под сухую целых пять дней к нему подход искали: как бы им этот товар из неволи вызволить да к делу приобщить. Нашли они выход, разработали операцию, и целый год их верные люди, давно и навек лишившиеся своих фамилий и имен с отчествами, извлекали из сибирского тайника товар, добротно, по-иностранному упакованный. Как им это удалось, знают только они, трое безымянных, да Егоров со своим корешом.

Он-то, кореш, и подвел Егорова, который соблазнился на халявный вагон, не подумав… А что тут думать! Там товара на десять миллионов зеленых, такое раз в жизни бывает, такое упускать нельзя. Четко они провели операцию, вовремя закончили ее, через месяц снегопады начались, укрыли они надежно старую одноколейку, пустой вагон. Размечтался Егоров. О загранпаспорте стал подумывать. Конечно, для заграничной жизни, нормальной, больших денег он не нарыл в России, но здесь у него было слишком много врагов-ментов и слишком много дел. В комиссию по помилованию Егоров не верил. Сегодня она есть, завтра ее нет. Эта чисто русская неопределенность уже не раз била по предкам Егорова, в частности по его деду, раскулаченному ни за что ни про что. А дел у него скопилось бандитских столько, сколько хватило бы на десятерых…

Выстрелил он в Куханова не случайно. Хотя доказать это было не просто. Но лучше так. Лучше зона за одного жмурика. А не за бандитизм. Его братки порешили за пять лет человек десять. Не много, конечно, но судьям не объяснишь, что сам он, Александр Егоров, каждый день долдонил своим браткам: «Не берите грех на душу! Работайте чисто! Только в самом крайнем случае…» А такие случаи были через раз, а то и чаще. Как это объяснить судьям? Бывший лыжник давно заподозрил неладное. Последний коттедж Егоров затягивал. Куханов уже деньги за него получил, остались только премиальные, а бригадир тянул время. Мне, говорит, ребят негде расселить. Подожди до осени. Настырный человек! С заказчиком сам, в обход Куханова, договорился. Тот вспылил. На следующий день, поздним вечером нагрянул на объект – а там два хохла трудились: загружали «вагонный» товар в грузовик из подвала коттеджа.

– У тебя что тут, склад или строительный объект? – завелся Куханов с полоборота.

И началось. Ругались они долго, хотя и не громко. Это и подвело Егорова. Он ведь как думал: если лыжник не кричит на всю округу, значит, на что-то надеется. То есть на долю надеется. А это дело разрешимое.

– Поехали ко мне домой, там договорим, – предложил он Куханову, и тот почему-то согласился.

Значит, долю хочет, так подумал Александр. А дома выяснилось, что Куханов «мзду не берет», что ему, видите ли, за державу обидно. Базар пошел такой, что хоть по телевизору показывай. Естественно, у Егорова остался один только выход: сесть за убийство на почве ревности. Что он и сделал бы, если бы не начальник угро района. Старый жучара, потомственный мент, он долго думал, еще до выстрела, зачем приезжал в родные места сибирский дружок Егорова. Думал-думал да так ничего не придумал. До рокового выстрела. А после убийства Куханова он стал разрабатывать эту еще даже не версию, а так, черти что, скажешь специалисту, от смеху прохода не будет. Какая тут связь, в самом деле!

Не спеша, не суетясь по мелочам, потянул длинную петлистую нить начальник местного отдела по борьбе с бандитизмом, в одиночку тянул ее на свой страх и риск, боялся своих и чужих, только самым преданным доверял это дело. А уж когда распутал клубок, когда нагрянули менты на склады и складики «бандитской фирмы» Егорова и его братков из соседней области, так и ахнули все: они бы ГУМ могли обеспечить товаром на месяц вперед.

Одна только незадача приключилась: всего двух человек повязали менты из банды Егорова! Остальные как в воду канули. Еще бы – арест Александра стал своего рода сигналом для всех его подельников. Товар-то они с собой взять не могли, но сами разбежались по огромной стране – ищи ветра в поле. Сколько лет отработал начальник отдела в ментовке, но такое с ним случилось впервые. Вот они склады, вот товары, улики налицо. Даже грузовики были найдены, стояли себе спокойненько, хорошо отремонтированные, заправленные в гараже местного кирпичного завода, ждали. Даже монтировку они нашли в одном грузовике, ею был убит весной водитель фуры, ставрополец родом. Все, все нашли они. Кроме самого главного – людей. Егоров, кремень мужик, никого по имени не назвал. Только придуманные им самим кликухи.

И на суде некоторым было даже смешно. Есть главарь банды, есть преступления, есть убитые. А убийц нет. Куханова же он убил на почве ревности. И точка.

И все-таки не удалось Егорову крутануть вокруг пальца ненавистную ментуру, прокуратуру, адвокатуру и судей. Помогла ему новая власть. Отменила она, понимаешь, смертную казнь, оставила надежду в сердцах разных нелюдей – огромную надежду, как небо на прогулке, как небо в квадратиках окна, которые, если к ним, квадратикам, приближается зек лысой мордой, имеют для него радостное свойство увеличиваться и увеличивать небо, влекущее к себе всякую посаженную мразь, в том числе и нелюдей, а также прочих типов, с кем судьба сыграла злую шутку, посеяв их в людском дерьме, в лысоголовой, склонной к туберкулезу толпе, блякающей через слово, сдыхающей от супердешевого курева, дохнущей от жизни такой. Дохнут в российских тюрьмах чуть чаще, чем в остальных подобных заведениях земного шара не по доброй воле, и не от тоски за бесцельно прожитые годы, и не маму вспоминая, а тем более не папу. Дохнут, потому что не нужны они, зеки, никому.

Егоров приглядывался к жене Куханова давно. Сразу как только бывший лыжник женился. Не доверял он своему начальнику стройки и, не доверяя, побаивался. С фурами на подмосковных дорогах дело стало заворачиваться само собой. Водилы, почуяв смертельную опасность, стали кучковаться, гонять машины в Москву и обратно если не стадами, то стайками штук по семь-десять. А это – пятнадцать-двадцать человек, если не больше. Голыми руками их не возьмешь, а открывать настоящие боевые действия на дорогах Подмосковья – это уже для киношников, а не для бандюков.

Старый кореш-сибиряк подвернулся вовремя. Товар они вывезли, склады затарили. Нужно было время, чтобы его без лишних осложнений сбыть в надежные руки. Егорову хватило бы двух месяцев. Заказчик, деловой мужик, на лето смотался на Кипр, все шло хорошо. И вдруг Куханов загоношился…

После выстрела Егоров сел в свою машину, приехал на коттеджную улицу, расплатился с хохлами, коротко объяснил ситуацию, те ноги в руки и на потрепанной «копейке» рванули в Москву. А может быть, и не в Москву.

Затем Егоров нагрянул в ночной ларек на станции, оставил продавцу конверт с запиской-инструкцией и кое-какими долгами (приличные у него были долги!), купил бутылку вискача самого дорогого и отправился на озеро. Уже светло было. Он искупался, надел новую белую рубаху, белые брюки, белые кожаные ботинки и поехал в ментовку сдаваться, напевая негромко: «А утром поведут меня на наш тюремный двор, и там глаза навеки я закрою».

Судили Егорова, его сибирского кореша и двух братков из соседней области (ну никак не удалось ему их отмазать, не смотались они вовремя, не виноват он!) в начале ноября 2000 года. Дело было путаным, убийства на дорогах пришить Егорову и браткам из соседней области не удалось. А может быть, дел других было много у соответствующих органов.

Двадцать лет получил Егоров. Его сибирский кореш – семь лет, а братки из соседней области – шесть и пять. Начальник районного отдела по борьбе с бандитизмом был не очень доволен приговором, но сил у него на большее не хватило. Все приговоренные остались довольны. Не приговоренные чувствовали себя еще лучше. Например, прапор Петька, который не раз приобретал по дешевке товар у каких-то странных людей. Или, например, следователи, нанятые потерпевшей фирмой.

Грустила лишь вдова Егорова и двое его сыновей. Он схлестнулся с ней в Коми. Она работала там в леспромхозе бригадиром. Странная какая-то женщина. Ее отец мотал там срок по 58-й и одна из местных женщин, давние предки которой осели здесь еще в семнадцатом веке, родила ему в пятьдесят третьем году дочь и умерла при родах. Отец дождался реабилитации, но в центр не поехал: не осталось у него в центре ни друзей, ни врагов, ни дома, ни дела. А здесь была дочь, быстро взрослевшая, быстро понявшая, что корни ее в Коми, на лесоповале. Лес рубят, а корни приживаются и остаются.

Когда в село, за которым на склоне холма приютилась зона для людей и нелюдей, стал похаживать разбитной парень из дальнего Подмосковья, отец понял свою ошибку, но было поздно. Егоров стал отцом двойни, расписался с его дочерью, обещал приехать за ней, действительно приезжал, но она, потерявшая к тому времени и отца, наотрез отказалась отрываться от могил своих предков – а их у нее на местном кладбище было немало. Егоров психовал, писал ей письма, отправлял к ней безымянных людей с деньгами. От денег она не отказывалась, хотя и догадывалась, что они не совсем чистые. Жила – не шиковала, сыновей воспитала.

Отец ее мечтал дать внукам инженерное образование, но рано умер, а одной ей тяжело было за мальчишками уследить, да за книги их усадить. После школы они получили на курсах от военкомата водительские права, отслужили, вернулись водителями первого класса, жениться собрались.

Об учебе ни тот ни другой не думали. Денег нужно было много на учебу.

Безымянный (он назвался Игорем Васильевичем) прибыл в городок под Сыктывкаром летним вечером. Она приняла его хорошо, но без лишних эмоций и рассуждений, удивилась только: «Из тебя бы артист получился. То с бородищей приезжал поповской, а теперь вообще – рыжий». – «Я такой и есть, рыжий», – ответил он. – «Будет врать-то!»

Он у нее ночь перекантовался, утром уехал. Она пересчитала деньги и ахнула. Обоим сыновьям хватило бы на платный институт почти на три года. Но быстро успокоилась. Их туда силой не загонишь, поздно. Пусть семьями обзаводятся, на внуков доллары сохраню, внуков обучу.

Приблизительно так же думал и Александр Егоров. Срок ему дали большой. В июне 2020 года ему будет семьдесят два года. Это слишком много, чтобы о чем-то светлом мечтать. Он об этом и не мечтал. Он радовался. Людей своих не сдал. Все шито-крыто. Деньги у него в надежных местах лежали. А еще у него были верные люди, которых даже в блатном мире никто не знает, не говоря уже о братках. Они обязаны ему по гроб жизни, потому что очень уж наследили. Но остались в живых. Старый таежник подобрал их в глухомани после кровавой разборки, выходил, кое-чему научил по жизни. Держать в тайге их не стал. Они пробрались через Югорский камень в Европу, дали весточку Егорову. Он в разборке не участвовал и по сути был единственным человеком, которому не за что было им мстить. Более того, он понимал, что они просто попали в нехорошую переделку, из которой, каким бы ты ни был хорошим, был только один путь – в могилу. Квадрат Егорова (сам он, его молчаливая жена и двое корешей) был прочен, как алмаз. Втроем, без жены, к сожалению, они мечтали сколотить по миллиону зеленых и рвануть в одну южную страну, где у одного из безымянных были родственники, покинувшие Россию еще во время Англо-бурской войны.
…Касьминов из этой истории знал только о том, что Егоров убил Куханова, что занимался он какими-то бандитскими делами и дали ему за это двадцать лет. Все остальное были слухи, бабье дело.
– Пап! Ну ты даешь! Откуда водка? – в каменный мешок подвальной комнаты вошел младший сын Касьминова.

– Не шуми, говорю! – Николай поднялся со стула, оглянулся, где это, мол, я, строго посмотрел на Ивана, сел, приказал: – Садись, выпей с отцом по-человечески.

– Нельзя мне. Завтра с прорабом говорить буду. Он предлагает водителем к нему идти. Четыреста долларов. Не только водителем, конечно, но и его помощником. А я буду с похмелья. Ты что?! И тебе уже хватит.

– Знаю я. Михалыч говорил со мной. Я его пригласил сюда, не пришел. Садись, говорю. Тебе нельзя, а мне можно.

– Много ты стал пить, отец. – Сын протиснулся к лежаку, налил себе в стакан вишневого сока.

– Понимал бы ты чего. Давай за маму выпьем. Бросили ее все, она там одна, а мы гуляем тут.

– Сам же нас просил приехать.

Николай выпил последнюю стопку, забыл закусить, встал тяжело, буркнул:

– Все будет нормален. Давай со стола уберем, помощник начальника.

Пока они убирали со стола, Иван без умолку болтал о новой работе, о том, что институт он все-таки не бросит, зато за два года у Михалыча накопит себе на однокомнатную квартиру неподалеку от Москвы.

– А что, пап! В Пушкино, говорят, за 10 тысяч можно купить однокомнатную. Сорок минут до Москвы на электричке. Не то что два часа пиликать. За два года накоплю, ну за три – точно. А, пап?

– Накопитель мне нашелся, – бубнил Касьминов, удивляясь: несколько месяцев отработал Иван в бригаде строителей, а как изменился. – Нас, значит, по боку, а сам квартиру будешь покупать.

– Почему по боку, пап? Сначала однушку, потом еще одну для вас с мамой. Михалыч говорит, что лучше всего на одной лестничной клетке две квартиры купить. Он сам так сделал, очень удобно.

– Михалыч, Михалыч! У тебя что, отца с матерью нет, что ты все Михалыч да Михалыч!

Самый дорогой подарок преподнес прораб ему к юбилею. Утром подошел (Касьминов на воротах стоял), поздравил и речь завел, чернобородый. Хочу, говорит, Ивана к делу приобщать, парень он работящий, шустрый, толковый, думаю, толк из него выйдет.

– Пап, а если я, ну когда опыта наберусь, объект какой-нибудь для нашей фирмы найду, знаешь, сколько мне могут дать за это денег! Э-э, то-то, батя!

Николай слушал сына, бегающего туда-сюда от стола к раковине в туалете, и думку непростую думал, печалясь и радуясь одновременно. Это хорошо, что сына он пристроил, и Иван в гору пошел, но, если поразмыслить на трезвую голову, то сам он, Николай Касьминов, лучше бы справился с этой работой. Машину он водит прекрасно, в случае чего и отремонтировать может в два счета. И с людьми ладит, и дисциплину понимает, и выпивает сейчас, правда, чаще чем нужно, но с этим и совсем завязать можно, только скажи. Да, после аварии он еще не отошел полностью, ноги зудят иной раз, грудь давит, когда залежишься на правом боку, но ведь все меньше давит, пройдет со временем. У него кость крепкая. В чем же дело? Почему Михалыч юнца берет? Чего может Иван? Неправильно это для дела. Николай больше бы пользы принес прорабу. Еще в начале года Касьминов намекал, что водила нужен прорабу. Тот вроде бы отшучивался. А тут сам сыну предложил. Да Иван еще и Москвы-то не знает.

– Сын, иди в комнату отдыха спать. Я сегодня посижу в холле, – сказал он.

Николай всю ночь просидел в холле, не стал будить молодого, утром накормил сына, сдал смену Польскому, который все еще работал на двух точках, и поехал на вокзал.

В электричке уснул, не обращая внимания на крик продавцов, на громкую болтовню двух женщин за спиной, на плач ребенка. Николай спал, и осенний сон снился ему, странный, не кошмарный, без погонь и догонялок, не сексуальный, не волшебный, когда под ноги деньги сыпятся, или, скажем, ты на «мерседесе» генерального директора носишься по Москве, а то и тебя самого везет водила генерального, очень неплохой мужик. Действительно, странный сон снился Касьминову, никогда с ним такого не случалось, прямо хоть к гадалке беги, узнавай, в чем тут дело, чего ему от жизни ждать.

А что эти бестолковые гадалки скажут! Врут они все и не смеются. И всегда врали. Однажды, еще в армии майором, он увидел прекрасный сон, будто летал он на своей «копейке» и даже бочку будто бы сделал, а то и мертвую петлю. Приземлился он чин-чинарем, навстречу идут командиры дивизиона, полка, дивизии, руку жмут и уговаривают в один голос: «Научи нас летать, майор Николай, мы в долгу не останемся. Сделаем тебя министром обороны нашей дивизии, а то и всей армии сразу». Дурь, конечно. Будто он и впрямь в министры рвался. Совсем ему неинтересна была такая работа. Хотя, понятное дело, если бы предложили каким-нибудь зампотехом министра обороны, то не отказался бы, зачем кривить душой, хотя бы потому что семья у него, двое сыновей, на ноги их надо ставить. Из-за них он и в министры пошел бы, хоть в сонные, а хоть и в самые настоящие. Может быть, поэтому сел он в том своем странном сне в свою, еще не совсем потрепанную «копейку», взмыл в небо и стал начальников летать учить. У них получилось плохо. Он уж и так, и эдак в небе выкрутасничал, а они лишь барражировали над полем у военного городка и кричали: «Не получается, майор Николай!» Так и проснулся. Жене рассказал, она сначала рассмеялась, а потом спросила заинтересованно: «Ты проснулся, когда вверх летел или вниз?» – «Вверх, конечно! А что?» – «Если вверх, то ждет тебя повышение. Мне одна старая толковательница снов говорила». Он не стал спорить с женой, пошел ремонтировать свой «истребитель», но вместо повышения по службе получил повышение в зарплате, то есть, должность охранника в конторе. Права ли была толковательница, он так и не понял, но знал точно, что даже командир дивизиона имел оклад меньше оклада инспектора охраны.

А тут не пойми какой сон приснился ему в электричке. Будто стоит он на плацу с охранниками, а перед строем – генералы да маршалы, а рядом с ними – русские девушки с хлебом-солью, а вместо хлеба-соли у них на подносах огромные ордена, точно с буханку обдирного. И вдруг говорит им самый старший маршал: «Охрана, равняйсь! Смирна-а! Читаю приказ министра всех охранников страны!»

Касьминов стоял навытяжку, искоса посматривая по сторонам – все ли явились. На юбилей к нему не пришли, а сюда пришли, стоят рядом даже Воронков с Бакулиным, на что уж они не любили друг друга. Неужели награды их всех примирили? Или повышения по службе?

О чем говорил маршал, Касьминов толком понять не мог, но вдруг он четко услышал:

– Полковник Чагов!

– Я!

– Выйти из строя!

– Есть.

– За проявленный героизм и мужество полковник Чагов вместе с сыном награждаются орденами буханки первой степени со звездой и крестом!

– Служу охране всей страны!

– Полковник Бакулин!

– Я!

– За повышение дисциплины всего человечества и всей охраны человечества Бакулин награждается, награждается… орденом буханки первой степени со звездой и без креста!

– Служу!

Николай Касьминов стоял в строю сам не свой. Был напряжен. Сытый по горло. Смысла происходящего он не понимал. Даже во сне. Хлеба в станционных палатках хватало на всех с лихвой. Звездочки у него остались на фуражках. Нательный крестик подарила ему бабушка. Зачем ему все эти ордена? Кому это все нужно? Охране всей страны? Но это же смешно. Они пришли в охрану служить и деньги зарабатывать своим семьям. А не хлебные ордена.

Тревожно было Николаю. Если, например, майорам Прошину и Шипилову или Воронкову дадут буханку второй степени, а ему третьей, обидно будет! Ну и что, что одинаковых буханок на всех не хватило? Служили-то они все вместе, одинаково. И потом, это же не золотая буханка героя охраны всей страны, а обыкновенный орден обыкновенной буханки, даже не обдирного, а какого-то украинского. Обдирный уже кончился, отсюда видно, из строя-очереди.

– Майор Прошин награждается…

Надо же! Буханку первой степени получил! С крестом, но без звезды. Во дает! Даром, что ли, в дружках у Чагова ходит.

– Кроме этого, майор Прошин награждается орденом банки третьей степени со звездой, но без креста.

Ну Серега! Какую-то банку отхватил.

Уже наградили всех полковников, подполковников, майоров, капитанов, даже инженера Филимонова, даже урку Егорова, хотя он вроде бы ничего никогда не охранял, только воровал! Во дают маршалы! Так они всех уркаганов и бугров с паханами и с их малинами наградят!

Совсем тревожно стало Касьминову во сне, переволновался он, может быть, и понапрасну. Стоит в строю, смотрит, как растаскивают ордена и думает, какая же красавица держит его буханку…

– Летчик Ивашкин награждается буханкой со звездой и крыльями!

О как! У них какие-то спецштучки есть к орденам.

– Николай Касьминов награждается… награждается… Выходи из строя! Чего стоишь, как пень!

– Эй, дед! Чего сидишь, как пень, говорю? Приехали. Стонал всю дорогу, как под бабой, а теперь в депо захотел?

– Ух, ты! Проскочил остановку! – Николай неуклюже зашевелился, подумал зачем-то: «Почему под бабой? Не люблю я это. Она у меня хоть и не куль с песком, но… дурак какой-то. И стонать я не люблю, что я, артист какой-нибудь?» А вслух сказал: – Что же она не разбудила, просил же! – Потом хлопнул себя ладонью по лбу: – Я же забыл попросить, думал не просплю!

– Не генери, дед! Через пять минут на Москву электричка. Со всеми остановками. – Парень вразвалочку вышел из вагона.

– Сам знаю, нашел кого учить. – Недовольный Касьминов большой уткой последовал за ним.

Через десять минут он уже был на своей станции. Всего-то двадцать минут лишних. Как раз автобус пойдет, до перекрестка довезет. Все не пешком.

Автобус не опоздал. Николаю досталось место на заднем высоком сиденье. Пока молодая толстушка обилечивала пассажиров, пока ехали они, не спеша по осенней бетонке, Николай с сожалением вспоминал незакончившийся сон. Наградить наградили, а чем непонятно. Любому обидно будет. Да и после награждения полагается банкет. Вот бы нахрюкались по такому случаю. Хоть и во сне, а все равно приятно.

Он вышел из автобуса, подумал, качнув головой: «Да нет, чего не было, того не было. Ни разу я во сне не пировал. И даже не похмелялся. Что я, в самом деле, алкаш какой-нибудь?»

– Николай Степанович, доброе утро! – Около него остановилась перламутровая «девятка».

Касьминов вздрогнул, увидел темные очки на худом рыжеволосом водителе.

– Откуда вы меня знаете? – Охранник струхнул, ноги онемели, слегка задрожали руки. «Дешево им не дамся, суки рваные!», – подумал, почуяв ломоту в груди.

– Подойди, Николай Степанович, не бойся. – Голос в «девятке» был противный, но не страшный, спокойный.

– А чего мне бояться? – Николай шагнул к машине. – Откуда вы меня знаете?

– Это тебе должок от строителя.

– Какого строителя, какой должок?

– Дурика из себя не строй. Бери. И о ремонте той машины в Ивановском лесу забудь. Иначе мы вспомним о твоих детях.

– Я не дятел.

– Будь здоров.

Николай взял конверт незапечатанный, сбросил его в сумку, машина в три приема развернулась и рванула по бетонке куда-то. «Честный он слишком, – подумал человек в машине. – А может, так и надо…»

«Дурак! – отругал себя Касьминов, нервно оглядываясь. – Зачем согласился его машину ремонтировать? Ведь догадывался еще в девяносто пятом году, что Егорыч темными делишками ворочает. Дурак! А если начнут таскать – позора не оберешься!»

За три часа работы в Ивановском лесу Касьминов получил сразу стольник и сейчас, как и обещал Егоров, – стольник. Кто такие деньги сейчас платит? Бандюки? А что у них на лбу написано, что они бандюки. Два парня на фуре свернули с шоссе. Поели в лесу. Собрались ехать дальше – машина сломалась. Что тут бандитского? Между прочим, коттеджи Куханова-Егорова строились не для водителей и слесарей-монтажников. Все районное начальство туда въехало. Говорят, даже начальник отдела по борьбе с бандитизмом купил последний коттедж. Что ж выходит и они помогали бандюкам? Нет. Зачем уважаемым людям марать себя грязью? И я не марал. Отремонтировал движок, получил деньги и дело с концом.

Опять тормознула сзади машина.

– Садись, Степаныч, подвезу! – Петька-прапор открыл правую переднюю дверцу.

– Спасибо! Привет!

– Поздравляю с юбилеем, Николай Степанович! От души! Помню тебя, еще салажонком был. Таких бы нам офицеров побольше.

– Будет тебе, – по-отцовски ответил Касьминов, но лесть была ему приятна.

– Светлане Ивановне я вчера поросенка привез. От нас с женой вам подарок на стол.

– Спасибо, но… – Николай аж головой мотнул от неожиданности.

– Да не волнуйся, Николай Степанович, я же в гости не напрашиваюсь. Это от души. Я же помню, как вы просили за меня тогда, перед отпуском. А я даже бутылку не поставил. А лет-то сколько пробежало. До свиданья! Веселого вам отдыха!

– Спасибо! Будь здоров! – Касьминов не успел сказать ни слова больше, машина прапора уже обогнула дом, шум ее резко сдал, и вдруг она вылетела с другой стороны Касьминовой пятиэтажки, как пробка из бутылки и полетела к воротам КПП.
«Чего им от меня надо, не пойму? – Николай, поеживаясь, вошел в подъезд. – Специально со станции за мной приехал. Проныра. Тоже с Егорычем дела крутил, ханыга несчастная. – А услышав шум из кухни, повеселел. – Черт с ними! Отремонтировал им машину и ладно. Дело на замок. Стучать не буду. Но если доставать будут, я им, падлам, покажу. И хватит об этом. Пару часиков надо поспать, чтобы гостей по-человечески встретить».
Утром сели они с Володей на кухне, навалились на морс, слегка похмелились.

– Так что решай, – повторил бывший полковник Касьминов. – Человек он проверенный, организовал прекрасную спортивную школу. Его зятья наши люди. Что ты смотришь на меня? Сказано – забыто. О тебе он знает. Возьмет сначала начальником охраны. Если понравитесь друг другу, пойдешь дальше. Ему хороший заместитель нужен. А тебе – надежная крыша в районе.

– Откуда ты знаешь, что мне нужно?

– Всем крыша нужна, и тебе тоже. Пить я больше не буду. Лучше на озеро сходим. А он мужик отличный, наш, пэвэошник.

– Да знаю я.
Они ушли на озеро. Бродили там часа два, болтали обо всем, детство вспоминали – отдохнули.
А утром отец и сын Касьминовы поехали в контору на работу. Сын быстро уснул на заднем сиденье. Отец за рулем.

Да, надо принять предложение. Все лучше, чем болтаться по гаражной улице и квасить с мужиками. А если действительно этому спортсмену удастся создать на базе районного ПТУ областной спортивный техникум, то это же совсем здорово! Борьба, штанга, бокс, лыжные гонки, автоспорт (вот бы получилось!), футбол, волейбол… Нет, надо соглашаться. Тем более строгого режима работы он не требует пока. Можешь, говорит, полгода-год работать и в конторе, и у меня. А там посмотрим. Здорово!

А то Польский пристроился – начальник охраны парфюмерной фабрики. Бакулин на вторсырье деньги делает, важный стал, как кобель после случки. Прошин с английским разговорником ходит, про кроссворды совсем забыл. Ивашкин на «джипе» носится, как-то был проездом, похвалился. Воронков за диссертацию взялся, в какую-то академию пошел работать. Шипилов достал звонками – так ему хорошо работается на его унитарном предприятии. Все у них, как у людей.

– Вставай, сынок, приехали! – сказал Касьминов-старший. Выключил зажигание, вышел из машины, достал из багажника две сумки с продуктами, одну, помоднее, вручил сыну.
В холле вовсю визжал пылесос.

Об авторе

Александр Торопцев окончил МИЭМ в 1976 году, работал мастером на радиозаводе, инженером на телецентре в Останкино, заместителем главного редактора в журнале «Школьный вестник» для слепых и слабовидящих детей. В летние месяцы шабашил – много ездил по стране: от Канска и Хакассии до Молдовы, Дагестана и Латвии. В 1994 году экстерном окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Первая книга Торопцева вышла в 1994 году, и вскоре он был принят в Союз писателей России.

Ныне Александр Петрович – заместитель председателя бюро секции детских и юношеских писателей Московской городской писательской организации СП России, руководитель семинара по детской и юношеской литературе в Литературном институте, доцент, руководитель литературного семинара в Центральном Доме литераторов, семинара перспективных молодых писателей при МГО СП России. Он автор 38 книг по мировой и отечественной истории литературы для детей, юношества и взрослых, многих публикаций по проблемам детской и юношеской литературы. Руководил мастер-классом на совещании писателей Газпрома в октябре 2006 года. Лауреат нескольких международных литературных премий.

Александр Торопцев – многогранный писатель. Начинал он с рассказов и повестей о мальчишках и девчонках домодедовского Жилпоселка. Не так давно была напечатана книга «Квадратик неба синего» о жизни подмосковного люда. Затем в разных издательствах вышли около 40 его книг по мировой и отечественной истории. Пишет он и эссеистику: «Лесков и Ницше. Сравнительное описание двух параллельных творческих миров». И, конечно же, такой человек не может не болеть современностью. Роман «Охрана» – остро социальное произведение. Роман написан энергичной, крепкой фразой, причем человеком, который знает жизнь не понаслышке.

Заслуженный работник культуры России, лауреат премии Центрального федерального округа России, лауреат Международной премии Святых равноапостольных Кирилла и Мефодия.

Лев Котюков

Content

Александр Торопцев
Охрана

Глава первая БЫВШИЕ ОФИЦЕРЫ НА ГРАЖДАНКЕ

Глава вторая В ГОСУДАРСТВЕННОЙ КОНТОРЕ

Глава третья ЛЮБОВНЫЕ СТРАСТИ

Глава четвертая СОКРАЩЕНИЕ

Об авторе