Степан Злобин

Остров Буян

Посвящаю памяти моей жены — Галины Злобиной — товарища по замыслам и работе.

Автор

Глава первая

1

На рассвете в лесу у шведского рубежа Истома-звонарь сам перевязал льняной ниткой пуповину своего третьего сына. Вода лесного ручья была холодна. Теплой воды взять было негде. Когда звонарь плеснул горстью, сын заорал на весь лес, но как раз в этот миг проглянуло восходящее солнце. Оно коснулось лучами нежной кожицы, и младенец умолк.

— Удача тебе, горластый, — сказал отец, — русское солнышко тебя от рождения утешило — знать, и доведется жить тебе в Русской земле!

Чтобы разогреть младенца после холодной воды, Истома всыпал ему десяток нежных, но крепких шлепков и закутал своим зипуном.

Возвратясь от ручья к семье, отец разбудил старших сыновей — Первуньку и Федьку, спавших под мешками, которые защищали их от мошкары и комаров.

— Глядите, что мать на счастье нашла под кустом, — сказал он.

Старший, словно поверив, молча серьезно смотрел на красную рожицу, но второй хитро ухмыльнулся.

— Чего смеешься? — спросил отец.

— В брюхе нашла! — выпалил Федька. — Я знаю, в брюхе!

К полудню Авдотья смогла продолжать путь. Они тронулись дальше. Авдотья несла на руках младенца. Отец тащил три тяжелых узла с рухлядью. Ребятам тоже пришлось потрудиться с двумя узлами, которые прежде несла мать…

— Недалеко идти, — утешал Истома, — постойте, дойдем до посада и купим лошадь.

— Пегую, бать! — попросил Федька.

— И с жеребенком, — сказал старший.

— Ладно, пегую и с жеребенком, — кивнул отец.

Но хоть было жарко и тяжело — все они радовались тому, что главное было сделано: шведский рубеж остался теперь за спиной, а впереди лежало Московское царство.

Истома помнил рассказы о том, как все в их краю было русским. Но вот мало-помалу наехали шведы и стали скупать хлеб. Они везли за рубеж обозы зерна из Ивань-города, Карелы и Яма[1], а когда русские жители городов и погостов спохватились, что нечего есть самим, шведы собрались войском и разом пришли подо все голодные города.

Жители захваченных городов и уездов ждали, что Русская земля, как один человек, встанет и придет на выручку плененных братьев.

В первые годы после избрания царя Михаила Романова[2] измученная Смутой Россия[3] неспособна была отстаивать кровью свои права. Шведы захватили весь север Московского государства, включая Новгород, и ценою освобождения Новгорода потребовали заключения договора[4], по которому Русское государство признает за ними право на владение Ивань-городом, Копорьем, Орешком и Ямом с уездами, селами, погостами и деревнями. Царь подписал такой договор. По этому договору было дано две недели на то, чтобы русские люди из занятых шведами городов и уездов могли покинуть свои дома и уйти в Россию, за новый рубеж. Все, кто остался после двух недель, становились подданными шведского короля.

Но как было успеть в две недели собрать скарб, продать избу и скотину, управиться с хлебом! Все продавали, и никто не хотел покупать. Бобыли махнули на все рукой и убежали, чтобы стать хоть нищими, да на Руси, а многосемейные поневоле остались… Но житье под властью чужеземцев и иноверцев было тяжко для русского человека. Шведы держались надменно, во всем теснили, на всех смотрели как на пленников и рабов. Не выдержав такой жизни, тысячи людей пустились через границу России. Оставшиеся словно вдруг все постарели, попав под чужеземное иго… Потом опомнились и стали тайком выбираться на Русь.

Отец Истомы двенадцать лет собирался бежать, да все не было случая и удачи. Так и умер, и кости его остались лежать в подневольной земле.

Истома знал лес и лесные тропы. Еще когда был крепок и не так стар отец, Истома мальчишкой по зимам ходил с ним на лыжах за дичью; они уходили, бывало, верст за сорок — пятьдесят от родного села. И позже Истома во раз указывал путь до рубежа русским перебежчикам.

Проводив однажды такого беглеца, Истома пошел назад, зажав в руке серебряный ефимок[5], полученный за услугу, как вдруг в болоте меж кочек, по которым оба они перед тем скакали, он увидал кожаную затянутую кису. Истома поднял ее, развязал и обмер: она полна была золотых…

«Счастье!» — мелькнуло мгновенно в мыслях.

Но тут же Истома припомнил, что в этом месте беглец промахнулся прыжком и попал мимо кочки в трясину.

«Знать, он обронил, выбираясь», — подумал Истома.

Истома знал, как собирались люди на Русь, продавая все до последней рубахи… Утаить кошель беглеца — это значило взять на себя страшный грех… Но как же отдать ему? Где найти хозяина?

И Истома пустился по кочкам в обратный путь, в страшный путь по болоту. Оступись, провались — и никто не узнает, никто не поможет… Вечер близился. На болоте темнело. Кочек было почти не видно, но Истома спешил нагнать незнакомца…

Он шел всю ночь и лишь ранним утром вошел в монастырскую слободу.

Вчерашний перебежчик уходил по пустынной улице, торопясь покинуть ночлег, пока не проснулись люди.

Истома узнал его со спины по походке, нагнал, шатаясь от устали, и протянул кису.

— Возьми… на болоте ты истерял, — сказал он.

Обеими руками схватил перебежчик тяжелый кошель…

Он не мог найти слов от радости и удивления.

— Ныне ведь ты на Руси. Идем во товарищах, малый. Ты долю свою нашел! — звал беглец. — Хошь удачливой жизни — идем!

Но Истома не мог уйти без родительского благословения, покинуть отца и старуху мать. Он с болью и горечью воротился назад в родную деревню под власть шведов…

И в горькие минуты не раз вспоминал Истома тот день, когда он стоял на русской непокоренной земле, и упрекал себя за то, что вернулся тогда под ярмо чужеземцев.

А жизнь была тяжелая: нередко в русские селенья наезжали фельдвеберы[6] с солдатами, хватали крестьян и увозили на королевскую службу. Если успевали схорониться или бежать в Россию молодые парни, то плохо приходилось оставшимся семьям — их разоряли дотла, и никакие челобитные не помогали вернуть разграбленное добро…

«Черные земли»[7], захваченные шведами, были розданы королем во владение шведским дворянам, и приходилось тащить по тощим полям непосильное бремя поборов. Из года в год превращался русский крестьянин в должника и почти что в раба. Бежать, бежать из этого ада — вот о чем со слезами молились.

Люди бежали на Русь. В иных деревнях и погостах оставалось вместо десятка, двух-трех десятков дворов по два-три двора.

После смерти отца Истома и Авдотья три года готовились к перебежке, таясь не только от латышей и карел, но даже от русских соседей. И вот наконец пришли в Русскую землю.

Они подошли к каменному монастырю со слободой у стен. В этой самой слободе лет двенадцать назад Истома настиг незнакомого перебежчика и отдал ему кошель с золотыми.

Теперь в слободе шел большой торг. Истома оставил семью на опушке лесочка.

На торговой площади он искал среди караковых[8], карих и бурых пегую кобылку, хотя бы без жеребенка… И вдруг гулкий, призывный звон всколыхнул людей. Народ побежал в одну сторону. Сидя на лошади среди толпы, бирюч[9] вычитывал жестокий царский указ:

— «…А буде кто в каких чинех или во дворех и в поместьях и в вотчинах Свейския земли[10] старых и новых перебежчиков учнут у себя таить и к записи не приведут или у себя их учнут укрывать… и тем людям по государеву указу быть в жестоком наказании, в ссылке, без всякие пощады, а их поместья и вотчины, дворы и животы[11] велено имать на государя», — выкрикивал бирюч.

Узнав, что речь идет не о пошлинах, не о торговых указах, которые волновали всех, народ отхлынул и снова шумел и торговался. Но Истома стоял, не в силах очнуться, часто моргая, теребя толстыми пальцами широкую русую бороду. Он слушал дальше страшные и неумолимые слова.

«…А буде которые люди учнут впредь Свейския земли перебежчиков принимать, и тем людям по государеву указу быть в смертной казни…»[12]

Истома не стал покупать пегой кобылки. Чтобы быть незаметным, он купил мелкорослого карего меринка вместе с потертой сбруей и старой телегой…

Они ехали молча. Авдотья с новорожденным на руках, Первунька и Федька — на телеге. Истома угрюмо, молча шагал рядом, держа в руках вожжи. Ребята недовольно защебетали о жеребенке. Истома гаркнул на них так, что оба испуганно смолкли.

Авдотья, поняв, что стряслось что-то недоброе, глядя на мужа, молчала…

Истома знал, что придется все рассказать жене, но, жалея ее, оттягивал время.

Когда, бывало, в церкви священник молился за шведского короля, называя его многомилостивым и возглашая ему многолетие, Истома, как все русские, едва слышным шепотом обращаясь к богу, подменял имя Густава-Адольфа[13] на имя русского царя Михаила. Этому научил он и обоих своих детей… И вот теперь царь, за которого он молился, грозил смертной казнью всякому, кто приютит его богомольцев.

Только один человек в России должен был им помочь. Человека этого звали Василий Лоскут. Это был их сосед, горшечник. Он с год назад убежал в Россию. Истома знал, что он живет где-то в Новгороде Великом…

— Бать, как мы мерина станем звать? — спросил вдруг Первунька.

— Погоди, вот окрестим… — Истома запнулся на шутке, подумав о другом некрещеном в своей семье — о новорожденном сыне.

— А мальчика как назовем? Ма-ам, как новенького назовем? — приставал Федька.

— А ты как хочешь? — спросила мать.

— Ивашкой.

— Пошто?

— А помнишь: «Было три сына — двое умных, а третий Ивашка…»

— Так что?

— Он же третий…

— Может, он всех умнее удастся, — вступился Первунька.

— Дак я не сказал, что дурак! Я, мол, — Ивашка!..

— Неверкой его назовем или Нехрещенком, — угрюмо вмешался отец.

— Господи! — перекрестилась Авдотья и прижала ребенка к груди.

Для Истомы это было новой заботой: ребенка следовало крестить, а к попу явиться нельзя…

Хотя теперь и на русской земле, но снова они ночевали в лесу, таясь от людского глаза…

Ночью Истома сказал про беду Авдотье. Она привыкла к бедам и в бедах всегда полагалась на мужа. Она не захныкала, не заныла, но ласково провела сухощавой рукой по его руке, и от этого ему вдруг стало легче. Упорный, суровый и молчаливый, он был податлив на ласку, и хотя лицо его не изменило мрачного выражения и губы были все так же сжаты, но на душе сделалось как-то светлее… Он с этой минуты уже знал, что нет на свете той силы, которая может его возвратить за рубеж…

В Новгород они въехали в числе двух десятков таких же телег, запряженных такими же карими меринками.

Грохот города ошеломил пришельцев. Стук колес, конское ржанье, утренний звон колоколов с десятков нарядных колоколен, хлопанье крашеных ставней, скрип тяжелых дворовых ворот, выкрики и собачий лай.

Истома от рожденья не видывал больших городов. Швеция для него воплощалась в глухих погостах, осиротелых монастырях и лесистых болотах — потому Россия вдруг показалась огромной церковью, залитой блеском пасхальных свечей.

«И что им, что им, — думал Истома, — или здесь мало места для всех? Ведь эдакий город! Такое богатство, право… Господи! Никуда не уйду из Московского царства!..»

Они ехали мимо новгородских церквей, каменных и деревянных, с красными, синими и золочеными куполами, и всей семьей крестились на встречные колокольни.

Истома словно ощупью пробирался в чужом городе, чтобы найти горшечника Ваську. Он опасался расспрашивать у прохожих, страшась чем-нибудь выдать себя.

Горшечника вернее всего, конечно, было искать на базаре. Они ехали через базар — и в каждом ряду свой запах, свои голоса: в овощном пахло капустой и чесноком; сыростью и гнилым камышом — в рыбных рядах; от шорных лавок несло кожей и дегтем; дальше пошли лесные, шапочные, жестяные…

Истома поглядывал, не увидит ли где между шапками, дранью, мочалой да ведрами и башмаками глиняных блюд и горшков. Не находя горшечного ряда, Истома поставил телегу возле других телег, у длинной бревенчатой коновязи, и, наказав Авдотье ждать его тут, незаметно, на всякий случай, сунул ей мешочек с деньгами, а сам пешком отправился в поиски по базару…

С бочки кричал бирюч государев указ:

— «…Со свейского короля стороны, которые люди объявятся по сыску…»

Истома уже знал, о чем этот указ, и повернул прочь…

Румяные душистые пироги, масленые и жирные блины, гречневики[14], зеленые огурцы, жареная печенка, рубленая требуха напомнили ему, что он голоден. Кругом дымились горшки и корчаги, сбитенщик манил сбитнем, пряничник — медовыми расписными пряниками…

Подосадовав, что не взял с собой денег, Истома свернул из съестного ряда в щепной… Здесь пахло стружкой, смолой, опилками — свежим лесом. Между оглобель, козел, скамеек, ушатов, сит и мочала глазел Истома в другие ряды и наконец разглядел груду глиняных крынок…

Осторожно, вполглаза поглядывая на лавки, он проходил по ряду.

— Горшки, блюда, дешевы покуда, кувшины, крынки — по пол-алтынке, мелкие по грошу — боле не запрошу! — кричали продавцы.

«Глина не чиста, обжиг неровный… а тут узор красновит!..» — отмечал Истома, глядя на товар глазами мастера: дома он время от времени работал у Лоскута, помогая ему в горшечном деле.

— Дежки для теста в подарок невестам! Умывальницы, чашки, лапешки для кашки!.. — выкрикивали от лавок горшечники.

Истома остановился перед хитро расписанными блюдами — торелями, горластыми кувшинами.

— Хороши узорчатые! Заходи, хозяин, гостем будешь! — приветствовал его молодой парень.

Истома приблизился на полшага.

— Бережливый ты, — укорил горшечник. — Два раза по ряду прошел, а товару по душе не высмотрел. Чего тебе? Дежку? Горшок?

— Лавку никак не найду… Знакомец тут торговал.

— Кто таков? Я горшечников знаю: сызмала тут…

— Васька Лоскут, — сказал Истома.

— Васька?! — переспросил парень. — Да-а… — как-то зловеще протянул он. — Васьки нету! А ты ему кто?

— А кто я? Никто, чужой! — вдруг испугался Истома. — Дежку я торговал у него, блюда…

— А-а, а я думал, сродственник… Ну, Васьки нету, ау, брат, Васька!.. Да ты чего надо бери — товар у меня не хуже.

Истома подумал, что нужно представиться покупателем, чтобы лучше узнать про земляка.

— Блюдо бы небольшое, — сказал он и, как заправский домовитый покупатель, принялся щелкать пальцами, колупать ногтем облив, нюхать, поглаживать товар, торговаться, божиться — уж он-то знал, как хозяин покупает посуду!..

Если бы он взял с собой деньги, он купил бы и блюдо и пару крынок, но деньги остались у Авдотьи, и надо было все вызнать прежде, чем дело дойдет до расплаты. Не выпуская блюда из рук, он спросил:

— А что же Васька, богат стал, что бросил торг?

— Неволей бросил, — воровски оглядываясь, тихо сказал горшечник.

— А где он живет-то? — осторожно спросил встревоженный Истома.

— Почем я знаю! Плати да иди! Я что за справщик!

Истома прислонил выбранное блюдо к стопке других, чтобы сделать вид, что шарит за пазухой деньги. Вдруг блюдо скользнуло наземь и раскололось.

— Эх, ты! — сочувственно укорил гончар. — Вот и плакали твои денежки!

— Вот беда! А я их и не взял! — Истома постарался сам удивиться тому, что при нем нет денег.

— Как так?

— А так: я их у бабы оставил.

— Чего же ты душу морочил?! — закричал продавец.

— Я думал…

— Думал ты! Думный дьяк какой! Думалку бы нажил сперва! Плати за бой! — наступал на него парень.

— Да я что ж, постой, вот сбегаю… — уговаривал Истома.

— Много вас таких «сбегаю»! Скидывай зипун!

Это рассердило Истому. Он уперся. За зипун он мог купить дюжины три таких блюд…

— Скидывай, скидывай! — голосил гончар.

Прохожие стали оглядываться. Истома испугался.

— Да что ты, что ты шумишь! Снимаю! — забормотал он, неловко, дрожащими руками стягивая рукава.

— Что стряслось? — спросил один из толпы горожан.

— Блюдо разбил, — хотел пояснить Истома, — ненароком.

— Что блюдо!.. Про Ваську Лоскута пытает, — перебил торговец, — а Ваську вечор по указу свели в тюрьму… Я так мыслю, что и его бы за пристава сдать…

Истома подумал о бегстве, но вокруг сомкнулся народ, и уйти было некуда.

2

Торг окончился. Одну за другой отвязывали хозяева лошадей, и отъезжали телеги. Наконец на опустевшей площади Авдотья с ребятами осталась одна дожидаться мужа. Истома не приходил.

Авдотья тревожилась…

Отблаговестили ко всенощной, и народ повалил в церкви. Солнце садилось. Галдя, пронеслись вечерние галочьи стаи. Часы на башне били, еще, еще и еще…

Оторопь вдруг охватила Авдотью. Она тяжело слезла с телеги и стала отвязывать вожжи, хотя и сама не знала, куда ехать. Ребята спали в телеге. Авдотью пугала огромная и пустая площадь.

Уже гасли в последних далеких окнах огни. Забравшись в телегу, Авдотья тронула вожжи. Куда-никуда, лишь бы ближе к домам, к людям!..

Из пустой темноты навстречу вдруг вышли двое незнакомых мужчин.

— Тпру! — сказал один густым басом, берясь под уздцы. — А меринок-то хорош!

— И телега ладная, каб без бабы! — добавил второй, тонкий и хриповатый голос.

— Я б и бабу взял, да куды с ребятами! — засмеялся первый.

— Ну, баба, стало, вылазь, — второй потянул ее за рукав.

— Караул! — похолодев, закричала Авдотья. — Разбой! Разбойники!

— Тише, дура, спать людям мешаешь. Какой караул! — нагло сказал басистый. — Слезай!

— Не слезу, — заспорила Авдотья.

— Ишь ты, забавница, кабы ты на десять лет помоложе, я бы к тебе сваху прислал, — усмехнулся разбойник.

Авдотья схватила топор.

— Маманя! Маманя! — вдруг, словно во сне, закричал Первунька где-то на площади: в темноте второй разбойник успел его утащить с телеги.

Холод прошел по спине матери. Дыханье перехватило, и больно стиснулось сердце.

— Ре-ежут! Ой, режут!.. — визгливо и хрипло заголосила она.

Но в мертвой тишине не щелкнула ни одна щеколда, не засветилось ни искры. Выронив топор, с меньшим на руках, Авдотья метнулась на крик старшего сына. Она нашла его в темноте, дрожа, прижала к себе, и только тогда, когда телега загрохотала вдали по ухабам. Авдотья спохватилась о среднем.

— Федя! Федюшка! — дико кричала она и, стиснув Первунькину руку, с грудным на руках, побежала шатаясь по темной улице.

Первушка с ревом бежал за ней, пока не споткнулся и не упал посреди дороги. Отчаянным рывком Авдотья поставила его на ноги и опять было побежала, но уже не знала куда. Тогда она села, обняла Первушку, заголосила, вдруг снова вскочила… Она металась полночи, измучив себя и сына. Она и плакала, и молилась, и проклинала… Билась в запертые решетки улиц, расспрашивала решеточных сторожей[15], не пропускали ли они на телеге разбойников и ребенка. Сторожа отгоняли ее от решеток прочь.

3

Истома, замученный непрерывными расспросами, стоял перед старым дьяком[16].

На очной ставке с Васькой Лоскутом Истома признался, что он шведский перебежчик. Приказные схватились за это признание. Его стали расспрашивать, с кем он перебежал и «по чьему научению».

Больше всего боялся Истома, что схватят в застенок и станут пытать Авдотью, потому он заперся и говорил, что перебежал один.

Дьяки и подьячие[17] сменялись у стола, утомляясь допросом, а Истома все стоял. Во всем теле его была усталость.

— Коли ты перебег один, то был у тебя тайный умысел, — говорил ему дьяк, — и пришел ты лазутчиком свейского короля, чтобы лихо на государя умыслить и дороги и войска русского вызнать… Винись, а не то пытать укажу…

— Не ведаю, дьяче, откуда такая напраслина! — отвечал Истома. — Лиха я не токмо на государя, спаси его Христос, и на муху в жизни моей не замыслил, а за государя бога молил и впредь молить стану. Да в лазутчиках иноземных русскому человеку и не можно быть!.. А убег я от немской лихости, от худого житья и разорения…

— А сколько свейский король отпустил тебе подорожных денег и куды ты деньги те схоронил? — расспрашивал дьяк, словно не слыша Истому. — Куды схоронил казну?

— Не могу… Ничего не смыслю… Не знаю, что за казна! — воскликнул Истома, измученный долгим допросом.

Он сел на скамью, голова его опустилась на грудь, веки сами собой слиплись. Дьяк ударил его кулаком по лицу. Истома вскочил со скамьи с обезумевшими глазами. Взгляд его был так яростен, что дьяк тоже вскочил и попятился от него к стене.

— Чего ты, чего?! — забормотал он. — Не хочешь виниться — иди в тюрьму…

Несколько дней Истому держали в тюрьме, словно забыли.

Он тосковал о семье. «Что станется с ними? Куда без меня пойдут? Кто их приютит, бездомных?» — раздумывал он. Тюремному целовальнику[18] за хлеб он отдал зипун и треух.

Ночью целовальник шепнул Истоме:

— Пока ты денег не дашь, загноят тебя здесь. Они на тебя ложных доказчиков выставят. Коли у тебя и вправду нет денег, напиши подьячему кабальную запись[19] на год на десять рублев. Он за тебя дьяку и воеводе отдаст, а ты ему отработаешь.

«Десять рублей не отработать вовеки, — решил Истома. — Лучше остаться вольным, хотя бы пришлось снести пытки! Не для того я покинул отчую пашню и свел от родного двора жену и детей!»

Через неделю снова позвали его к расспросу. Но теперь он знал, что дьяк выдумывает небылицы, чтобы запугать его и заставить подписать кабалу…

— Ведомо нам стало, что нес ты в Московское государство тайное письмо от свейского короля к царским изменникам. Кому ты письмо то хотел передать и куды схоронить успел?

По голосу дьяка было слышно, что и сам он не верит в такое письмо.

— Было такое письмо, — вдруг изменившимся голосом сказал Истома.

Дьяк с безмолвным удивлением уставился на него.

— Отдал я то письмо твоей жене Василисе, когда она с торга к тебе в прошлый раз заходила. Наказал я ей схоронить покрепче в твоем дьячем дому и три рубля за то обещал, а как в другой раз твой сын Лешенька прибегал, сказывал он, что ты матери наказал то письмо огнем пожечь — и пожгла… Не знаю, верно ли, что пожгла, да так сказывал твой сын…

— Постой, постой, чего мелешь! — Дьяк вскочил со скамьи, приотворил дверь из горницы, убедился, что за дверью никто не слушает, и суетливо вбежал назад.

— Чего мелешь? Какая Василиса? Какой сын? Какое письмо пожечь?

— А то письмо, какое ты сам умыслил… — твердо сказал Истома с торжествующей усмешкой. Он убедился в том, что смелая выдумка его действует и что дьяк испугался. — Я человек смирный, никого не обижу. Да коли мне пропадать за тебя, и тебе, дьяче, тоже пропасть вместе с семенем… Либо ты меня пустишь на волю, либо я на тебя «государево дело»[20] крикну…

У дьяка затряслись руки и ноги. Он стоял бледный, как сам Истома. Он понимал лучше других, что, если Истома крикнет «государево дело», пока разберутся, ему не избегнуть пыток, как и жене и сыну…

— Сядь, дьяче, не торчи перед оком — тошно! — с неожиданно взявшейся смелостью приказал Истома.

Дьяк, растерянный, сел, нескладно вытянув длинные ноги, и вытер со лба рукавом пот.

— Все одно мне мука, — грозно сказал Истома, — вытерплю, чтобы тебя загубить.

— Дак… Да чего ты мелешь? — бормотал дьяк. — Не было у тебя письма, так и сказывай «не было», а то затеял — себе и другим на голову. Я ведь так спросил: «Не бывало ли, дескать, писем?»

Истома решил насесть крепче, пока дьяк не оправился от испуга. Забитого, съеженного мужика как не бывало: перед дьяком стоял теперь иной человек.

— Ты спросил, я ответ держу на твой спрос. Другой кто спросит про то же — и другому отвечу. Хоть самому воеводе, хоть на Москву повезут и под пытку поставят!..

— Да постой, постой, дело сказываю: хочешь тюрьмы избыть, замолчь! — зашипел дьяк, боясь поднять голос.

— Не отделаться тебе, дьяк! — зло усмехнулся Истома. — Либо пусти меня, куда сам захочу, словно бы такого и не было, либо объявлю про письмо. Я не грамотей: что писано было, не знаю, а государю то письмо могло снадобиться!..

— Тише, не кричи! Коли услышат, и сам воевода тебя не сможет на волю спустить.

— Ладно, не стану, а ты, дьяк, мне волю подай, — заключил Истома.

4

Авдотья, оставшись без лошади и телеги, без последней рухляди и без денег, потеряв сына и мужа, едва держась на ногах после родов, бродила, шатаясь от горя и слабости, по торговым площадям Великого Новгорода. Она сто раз на дню рассказывала свою историю, прося подаяния, и сердобольные горожанки слушали ее, покачивая головами. Они сочувствовали несчастной перебежчице из-за рубежа, и никому не пришло даже в голову выдать ее воеводе…

Ей подавали гроши, и она брала, преодолев и быстро забыв стыд первого принятого подаяния. Она становилась в толпу просящих, но нищие сгоняли ее со своих мест: они завидовали ее свежей беде, о которой она говорила с подлинной болью, с той болью, какую счастливые любят слушать и за которую щедрей подают.

Со слезами уходила Авдотья с паперти церкви и снова шла по торгам, таща за собой Первушку.

Они ночевали под городским мостом через Волхов, где ютилось еще с десяток язвенных стариков, хромых, безруких и косноязычных. Иногда поздней ночью сюда приходили воры делить награбленное добро, и Авдотья расспрашивала у них, не видали ли они Федюньку. Она жадно слушала их голоса, надеясь узнать в них своих обидчиков, но это были другие разбойники или воры. И даже они, сжалясь над горьким ее рассказом, уделяли ей от своего награбленного добра.

Пахло падалью, было сыро и страшно, но некуда было деться в чужом городе… Первунька здесь простудился и заливисто, с болью кашлял, у самой Авдотьи болела грудь, она страшилась, что у нее пропадет молоко и тогда погибнет от голода младший…

Но мысли о Федюньке делали ее страдания еще страшнее и горше…

Федюнька, задорный, лукавый, живой мальчишка, балованный матерью, — где он теперь?.. На что он разбойникам?.. Убили и где-нибудь закопали в лесу… Или, хуже того, искалечили, продали нищим, чтобы жальче было смотреть, чтобы, глядя на калеку-мальчишку, прохожие больше подавали. Искать его? Где?.. Куда гнаться за ним?!

Истома пропал… Как его выручить? Пойти самой, упасть воеводе в ноги, пусть шлют назад в немецкую землю, лишь бы вместе…

И в дождливую ночь под мостом до рассвета мучил Авдотью кошмар, будто умер маленький некрещеный сынишка и нечего есть, пуста грудь, а Первушка просит ее: «Дай есть! Дай есть!» — и она сует ему ссохшийся и растрескавшийся сосок, и Первушка впился в грудь зубами, словно волчонок…

От боли с криком проснулась Авдотья…

— Что ты? Что ты, Дуняша?! Душа… — с заботливой лаской шептал ей Истома…

Не поверив себе, приняв Истому за продолжение кошмара, спросонья Авдотья вскрикнула еще громче… Потом долго плакала, дав волю слезам, прижимаясь к груди мужа, жаловалась, словно скопившиеся слова жалобы прорвали плотину и не могли уняться…

Они решили не уходить никуда из Новгорода и искать Федюньку между нищих толп и скоморошьих ватаг по площадям, у часовен и по папертям церквей.

Поиски не привели ни к чему. Побродив по папертям и площадям, Истома услышал только одно: что какая-то ватага скоморохов откочевала недавно от города в сторону Пскова.

«Может, у них Федюнька? Ведь скоморохи идут, как ордой в набег, — стоят у сел, городов, может, успеем настигнуть! — думал Истома. — И не силой отнять, так умолить добром. Может, сжалятся над материнской скорбью. Разбойники, скоморохи, чай, те же люди, не хуже приказных и воевод, — и те иной раз пожалеют да правдой судят!..»

И они покинули город, принесший им так много горя.

Глава вторая

1

После отслуженной панихиды в доме остался пряный, нерассеивающийся запах ладана. От этого запаха душный июльский зной казался еще томительней, хотя непомерно толстые стены дома и в лютый зной хранили прохладу.

Только что в этот день схоронивший отца молодой псковский богач Федор Емельянов перед сном спустился во двор. Он хотел показать челядинцам, что место отца не пусто и сын сохраняет во всем прежние обычаи и порядки. В белой льняной рубахе, ласкавшей холодком тело, он обошел во дворе все строения: и двери по-отцовски потрогал, и потянул висевшие в пробоинах замки, хозяйским словом, подражая отцу, строго и ласково понукнул караульщиков, погладил цепных собак, спущенных на ночь с привязи, и, не отцовской, легкой походкой поднявшись по узкой каменной лестнице, вошел в свою спальню. Он заметил, что жена была не одна — со старухой мамкой. «Призвала старуху, страшась упокойника, а я, дурак, не смекнул и одну ее тут покинул!» — упрекнул себя Емельянов, ласково взглянув на жену.

Он зевнул, потянувшись большим, сильным телом.

— Не могу спать на перине. Вели кинуть на пол сенца, — сказал он старухе. — На дворе бы лег, да боюсь — комары окаянны замучат.

Тишина царила в большом доме. В каждой комнате горела перед иконами лампада, напоминая о только что похороненном покойнике, но разноцветные огоньки вместе с тем создавали общее чувство мира и отдыха после трех суетных похоронных суток.

В бледном розовом блеске лампады одетая в белую сорочку жена, кормившая грудью младенца, показалась Емельянову умилительной, «словно божья матерь с иконы». Он отогнал от себя грешное сравнение, но все же залюбовался ею и почувствовал счастье человеческой теплоты и уюта.

«Вот так бы и жизнь прожить тут, — мелькнуло в его уме. — Жить бы жить да не стариться!»

Но тотчас беспокойные мысли о завтрашнем дне заслонили ощущение мира и благодати: покойник старик Емельянов держал все дела до последнего дня в своих жилистых и костлявых руках. Считая, что будет жить еще много лет, он не спешил передать сыну хозяйство. Только тогда, когда в воскресенье после обедни, за пирогом, почувствовал себя плохо и не мог сам выйти из-за стола, он понял, что просчитался и смерть стоит в изголовье. Он тотчас послал за трезвым попом, отказавшись исповедаться у случившегося тут же и крепко подвыпившего протопопа[21]. После соборования[22] он призвал гробовщика, заказал себе гроб и только тогда обратился к сыну:

— Вишь, Федька, как житье-то кончается… Ехал, ехал да вдруг с небеси… слышу голос господень: «Тпру, сивый мерин!.. Приехали!» Тут тебе и кресты…

— Оправишься, батя! Еще сто лет жить, — дрогнувший голосом возразил Федор.

— Врешь… приехали… Ну, Федор, стало пора… там старуха ждет… Поклон от тебя отдам. Беда, что тебя дураком оставил. Чаял, еще поспею во всем. Мой завет тебе ныне… таков: Филипп Шемшаков тебя николи ни в чем не омманет… Ему и верь во всех справах. Ты над ним не гордись — он разумен и прям в делах. Его совета слушай, как моего… Он свои алтыны роет, как крот, а на чужие рубли у него взор орлиный и взлет соколий и советы добры и отважны. С ним добра наживешь… Ну, прощай, я сосну часок… Вишь, язык ленив… молвить слово… Христос с тобой. Пуще других товаров жита держись… Жито не выдаст — без хлеба кто жив!

С этими словами старик повернулся к стенке. Федор вышел из спаленки, стараясь не зашуметь. Но старик отец больше уже не проснулся.

Внезапно неопытный двадцатипятилетний Федор остался один хозяином шести хлебных лавок, лабазов да кое-какого добришка еще…

Филипп Шемшаков, площадной подьячий[23], подручный отца, был нужен немедля, но он был в поездке в Новгород и Москву за товаром…

Десять лет знал Федор этого маленького юркого человечка с сивыми редкими волосами и реденькой бороденкой, одетого в серый потертый сукман. Федор привык, что ни одно важное дело не делалось отцом без этого человека, который всегда был полон хитросплетенных замыслов. От отца Федор знал, что при любых неожиданных поворотах судьбы Филипп никогда не терялся и находил из всех трудностей быстрый, разумный выход. Корыстный, жадный с другими, он был верен во всем Емельянову, и верность его была проверена большим испытанием.

В те годы, когда со шведами был подписан Столбовский мир, Шемшаков был приказчиком емельяновских лавок в Ивань-городе и Яме. Он не покинул хозяйского добра шведам и не убежал. Когда все торопливо и за бесценок стали распродавать добро, Шемшаков на хозяйские деньги стал это добро скупать, и на него никто не был за это в обиде: никто не думал о том, что он наживается на чужой беде. Все думали только о том, чтобы он купил, и были ему благодарны за то, что он выручает. Старик Емельянов с попутными шведскими купцами не раз посылал ему письма. Описок не было.

«Плакали денежки за рубежом!» — заключил старик Емельянов…

И вдруг три года спустя Шемшаков явился, тайно перебежав границу. Придя в лохмотьях, он под оборванным платьем принес несколько десятков иноземных золотых — все сполна хозяйские деньги, ухитрившись продать шведским купцам емельяновские товары да еще получить со шведов и наемную плату за каменные лавки.

Став ближайшим помощником старика богача и взяв на себя все ябедные дела[24] емельяновского торга, Филипка честно заботился о восстановлении того, что было потеряно в годы Смуты. Сам он обзавелся во Пскове домком, взял за себя посадскую девушку лет на пятнадцать моложе его самого, которая народила ему за десять лет кучу детей. Филипп не знал, что такое убыток. Удача сама давалась ему в руки, но для себя он торговли не вел. Свои деньги он давал в рост под заклад, осторожно накапливая богатство. Он был богомолен, жертвовал на церковь, в своем приходе несколько лет был церковным старостой, а бывая в Москве, каждый раз покупал за полтину свечу чудотворной иконе Иверской божьей матери[25], образок которой носил на шее и которая, как он говорил, спасла его от шведских солдат, когда он перебирался через рубеж…

Скупой и робкий в своих делах, не решавшийся ввериться большой торговой удаче, медлительный и мелочной, Филипка любил глядеть, не рискуя своим добром, как удачный и смелый замысел множит чужие богатства. Широкий размах емельяновских дел ею привлекал, и он любил подзадоривать старика на решение трудных и дерзких задач, потирая руки и радуясь каждой удаче.

Молодой Емельянов ни за что не признался бы никому, даже Шемшакову, в том, что про себя он побаивается новой и сложной жизни, которая раскрылась перед ним после смерти отца. Он повторял пока заученные слова и движения старика, но сам не знал еще, как будет жить и действовать дальше. Он знал одно, что торговая жизнь не стоит на месте, что завтрашний день надо будет начинать с каких-то наказов, притом таких, чтобы ни один из приказчиков не почуял его неопытной слабости.

«Хоть бы во сне явился покойник да подсказал, чего деять!» — подумал Федор.

Он вздохнул и начал развязывать опояску, готовясь ложиться, как вдруг послышался стук молотка у ворот. Забрехали собаки.

— Спаси господь! Что стряслось? — пробормотал Федор, через глубокое окно в каменной толстой стене прислушиваясь к бряцанию запора и голосам людей во дворе.

— Эй! Чего там? — выкрикнул он, но вместо ответа услыхал поспешные шаги под окном и тотчас затем — по лестнице.

В тусклом свете лампадки Федор узнал Шемшакова.

— Федор Иванович, голубчик, беда-то, беда! Осиротели мы оба… На небушко улетел благодетель, а мы во юдоли влачимся, одни, сиротинки… Мне без него совсем пропасть. Один был надежа… — плаксиво захныкал Филипп. — Как оно сотряслось-то, с чего? — спросил он.

— Незапу[26] стряслося, Филипп, — пояснил Федор, — пирог куриный кушал, уху, вино досталь пил, как здоровый, да вдруг занедужил, а к вечеру и преставился, царство небесное, вечная память! Тебя поминал перед смертью добром. — Федор перекрестился. — И я, Филипп, ждал тебя, — продолжал он. — Сижу, замечтался, что далее деять. Батино дело не кинуть. Дело не любит на месте стоять… Батюшка наказал мне… Да ты садись…

Но Филипп увидел жену Емельянова и обратился к ней:

— Здравствуй, голубушка Софья Семеновна, лебедь моя, сирота ноне Федор Иванович, утешь его во печали. Ныне ни матери, ни отца — ты одна утешительница, дружина[27] его. Пожалей сироту. Женина ласка супругу силу дает не плоше отецкого наставленья! Труды ему велики. Я бы ему пособлял от свово сиротска умишка, да лих мне: на грех, стряслось над моей головой такое, что и не вздумать. Спокину и я его ныне…

— Ку-уды спокинешь?! — искренне в негодовании и растерянности воскликнул Федор.

— Неволей, Федор Иванович, неволей спокину. Напасть стряслась над моей бессчастной башкой.

— В пошлине своровал да попался! — с невольной насмешкой высказал Федор догадку. Он знал, что Филипка не чист на руку. Рано или поздно он должен был попасться приказным.

— Умный вор николи не бывает пойман, — с гордостью и достоинством возразил Шемшаков. — А попаду — откуплюсь! Иная со мной беда: в Новгороде по торгам бирючи кричат царский указ. Слыхал?

— Что за указ? Пойдем-ка в особую, — позвал Федор.

Они поднялись выше, в светелку под самой кровлей. Эта комната, носившая в доме название «особой», служила всегда старику Емельянову для бесед с Филипкой по торговым делам. Емельянов зажег от лампады восковую свечу и усадил позднего гостя напротив себя на лавку.

— Ну, что за указ? — повторил он вопрос.

Шемшаков в волнении распутывал нитку, которой был связан столбец[28].

— Вот, все до слова списал. К благодетелю, батюшке твоему, спешил с сим указом, ан припоздал — беда мне! — сказал он, развернув и подавая Федору переписанный лист.

— Чти сам. Грамоте я не так-то хитер. Слухать лучше люблю.

Шемшаков стал читать. Это был царский указ о неукрытии перебежчиков, вышедших после Столбовского мира из-за шведского рубежа.

Федор слышал царский указ краем уха, но не придал ему значения, даже мысленно не связал его с Шемшаковым. Покойный отец тоже, конечно, слышал указ за несколько дней до смерти, но тоже не думал, что это может коснуться его подручного.

Однако указ был недвусмыслен, и строгость его не сулила добра.

Федор слушал, и мысль его вдруг закипела. С Филипкой он чувствовал себя уверенным и спокойным во всех делах, но остаться теперь вдруг без него означало бы то же, что на речной быстрине в половодье выронить весла. Такое несчастье произошло с Федором, когда он был подростком. Он до сих пор помнил это ощущение страшной беспомощности. Он видел, как взволнован всегда уверенный, ловкий и хитрый подьячий. Значит, дело не в шутку. Умудренного в торге верного друга и помощника надо было выручить во что бы то ни стало, как самого себя, как то потерянное весло, которое отважный мальчишка исхитрился поймать, выскочив из челна на плывущую льдину и опять возвратившись в несомый течением челн…

Федор еще не знал, как он выручит Шемшакова, но им уже овладела мужественная и упорная уверенность в том, что иначе и быть не может…

— «…А буде которые люди учнут впредь Свейския земли перебежчиков принимать, и тем людям по государеву указу быть в смертной казни», — дочитал Шемшаков.

Федор взглянул на образ и перекрестился.

— Да ты не страшись, Федор Иваныч, я мигом уйду от тебя, — по-своему поняв Емельянова, пробормотал Филипка.

— Буде врать! — резко остановил Федор. — Не за себя страшусь — за людей неповинных…

— Что ж это, Федор Иваныч! — воскликнул Филипка. — Бедно мне! В чем винны дети мои, жена? Я от немцев в отецкую землю, как тать[29], крался, головы не жалел, а теперь меня, что же, назад к королевским свейским приказным!.. За отбег на Русь латинцы проклятые не пожалуют… В том ли царская правда?!

— Вызволю, слышь, Филипп! — уверенно сказал Емельянов. — Утро вечера мудренее. Где обоз?

— Позади идет, Федор Иваныч, — удивленный его спокойствием и уверенностью, сказал подьячий. — Я чаю, дни через два прибудет — юфти[30] десять возов да соль…

— Стало, со страху все бросил в пути?

Федор сам не знал, откуда взялась в его голосе хозяйская власть.

— Степашка-приказчик с ними, — оправдывался Шемшаков.

— Ладно, иди уж домой, — снисходительно сказал Емельянов.

— Про хлеб и про воск на Москве спрошал, — говорил Шемшаков. Всегда во всем аккуратный, он только теперь, видя силу и уверенность молодого хозяина, понял, что не должен был с такой поспешностью бросить обоз с товаром и бежать во Псков. — Хлеб в цене будет. Сказывают, урожай на хлеб средний по всей Руси… А воску немцы много спрошают и по большой цене. Коли теперь не продать, придержать… — продолжал Филипп.

— Иди домой, говорю! — приказал Федор, чувствуя потребность остаться наедине с собой и поразмыслить.

— Да ты, Федор Иваныч, не бойся: никто не видал и не ведает, что я у тебя в дому, — сказал Шемшаков, — то и с вечера лез, чтобы утре нейти, чтобы люди не видели.

— Сказываю — иди! Завтре после обеда приди ко мне для торговых дел, — заключил Федор.

«Ну и сила у Федора! Богатырь народился! — подумал Шемшаков, спускаясь по лестнице. — Молод, а слово скажет — как камень. Весь в батьку. Быть ему на Руси из первых торговых людей. Недаром и дочку взял у Стоянова. Тот бы простому не дал и тоже, знать, сокола распознал во птенце».

2

Собираясь к ранней обедне, Федор Емельянов призвал одного из лавочных молодцов:

— Казака Никишку Снякина знаешь ли?

— Кто же его не знает, Федор Иваныч, — конский барышник Никишка-казак.

— Сбегай, вели ему после обедни быть с тем конем серым, какого в субботу двое дворян торговали, — сказал Федор.

Он поехал к обедне в Троицкий собор, в Кром, как назывался во Пскове кремль[31], куда всегда ходил воевода и лучшие городские служилые и посадские люди[32].

Не протискиваясь вперед, где стояли видные горожане, Федор стал скромно почти у самого входа, чтобы видеть всех выходящих.

Чинно крестясь и кладя положенные поклоны, Федор через головы молящихся старался разглядеть впереди, в толпе дворян, знакомую фигуру и, не находя ее, беспокоился.

На площади перед собором Емельянов увидел оседланного богатым седлом каракового жеребчика, окруженного толпой восторженных ротозеев-мальчишек. Это был, конечно, конь Ордина-Нащекина[33], известного всему Пскову друга воеводы, которого и дожидался Федор. Оставшись уже три года без отца, Афанасий Лаврентьевич завел «немецкое» платье, выстроил конюшню и, на злорадство всему городу, чуть ли не разорился на покупке коней, красоте которых дивились не только псковитяне, но и приезжие иноземцы. Молодой дворянин нередко и сам скакал на коне на Немецкий двор[34] в Завеличье, где водил дружбу с проезжими иноземцами. Все знали, что в дом к себе он принял книжного поляка, который служит ему переводчиком иностранных книг. За пристрастие к иноземщине его бы не любили во Пскове, если бы не дружба его с набожным воеводой и даже с самим архиепископом.

Емельянов не долго ждал. Несколько человек дворян — Сумороцкий, Чиркин, Туровцев, Вельяминов — вышли из церкви и по обычаю стали раздавать милостыню нищим. Вслед за ними, беседуя с воеводой, вышел высокий и статный, благообразный и не по возрасту важный в движениях Ордин-Нащекин… Лицо его, умное и живое, с детства было знакомо Федору. Дворянский сын Афанасий Лаврентьевич был товарищем детских забав Федора Емельянова.

В смутные годы[35], когда они оба росли, дворяне во Пскове не кичились своим дворянством. Стольничий сын Афоня Нащекин вместе с Федькой Емельяновым летом, бывало, играли в свайку и в рюхи, зимой — в снежные городки. Они вместе учились целый год грамоте у того же дьячка. Время их развело: сын дворянский был увезен в Москву, купеческий сын для обычки в делах был взят отцом к торгу…

Воевода сел на коня и отъехал, Ордин-Нащекин махнул своему слуге. Встретясь с дворянином взглядом, Емельянов поклонился ему.

— Здорово, Федор! Слыхал о твоей беде. Что делать — во всем его божья воля! — сказал дворянин, уже сидя в седле. Он снял шапку и, набожно перекрестясь на собор, уже не глядя в сторону Федора, разбирал поводья.

— Дельце к тебе, Афанас Лаврентьич, дозволь заехать, — поспешно выкрикнул Емельянов.

— Скорое дело? — спросил дворянин, явно недовольный задержкой.

— Живая душа погибает! — ответил Федор.

— Ин заезжай, коли так, ныне после обеда.

Ордин-Нащекин преобразился: выходя из церкви с воеводой, он был медлителен, важен. Вскочив на коня, стал быстр в движениях, развязен. Последние слова он крикнул, уже тронув с места коня. Жеребчик взметнулся под всадником и, вызывая зависть дворян, в туче пыли мгновенно скрылся по направлению к Рыбницкой башне[36]…

Когда Емельянов подъехал к своему долу, два казака у его крыльца держали под уздцы мышастого долгогривого жеребца не хуже того, на каком ускакал Афанасий Лаврентьевич. Конь косил пугливым глазом, прядал ушами и беспокойно переступал. Тонкая серебристо-голубая кожа на его шее вздрагивала. С удил на сухую траву падала хлопьями белая пена.

— Здоровы, казаки! — окликнул Федор.

— Здоров, гость торговый! Околдовал тебя жеребец? — отозвался Никифор Снякин. — Видал я намедни, как ты на него загляделся. То я его и дворянам не отдал — тебе сберег. Неделю ходят толпой, друг у друга отбить хотят.

— Буде врать, — одернул его Федор. — Кабы цену дали, и ты бы отдал, да просишь безбожно, за то не берут.

— Цена по товару, и товар по цене, — ответил Снякин.

— Какая ж твоя последняя цена? — сурово спросил Федор.

— Строг ты, купец! Весь в покойного батьку! Наша цена — как первая, так и последняя, — ответил с достоинством Снякин, — полтораста рублев, и уздечка твоя, да и все четыре подковы бери в придачу, — лихо добавил он.

— А на каждой по восемь дыр, да в каждой дыре по гвоздю, да по три шипа на каждой подкове прикинь — то и сходно! — подхватил второй казак.

— Пустобрехи, право! — усмехнулся Емельянов. — Сто с четвертью получай да вина полведра — вот тебе красная цена. Попусту врать не люблю. Любо — бери, нелюбо — уходи. Назад не покличу: обычай таков у меня!..

— Не купецкий обычай! Купцу о цене рядиться — что мед пить! — сказал казак. — Ставь ведро да бери жеребца — деньги надобны… — заключил он, сдаваясь.

3

Емельянов один на двуколке подъехал к дворянскому дому и пешком прошел по двору Ордина-Нащекина. Дворянин без спеси, по-дружески встретил его у дверей и провел в просторный, богатый покой, стены которого были необычно украшены саблями, кинжалами, секирами разной иноземной и русской работы. В двух железных кольцах, свисавших с потолка, качались два ярких попугая. Большое веницейское зеркало[37] в узорной серебряной рамп торжественно сияло в простенке между окон, чудесно повторяя образы всех вещей, а напротив ковер во всю стену с удивительно вытканной картиной, изображавшей Авраама[38] и странников у шатра, ласкал взор нежными красками. В углу перед кивотом[39] горела лампада, сверкавшая искрящимися хрустальными гранями в золотой оправе. Все эти необычайные вещи способны были привести в удивление не только Емельянова, но многих из знатных дворян, чьи дома почти не отличались от простонародных. С любопытством взглянул Емельянов исподлобья на эти диковины.

— Помнишь, в свайку играли бывало. Сыграем нынче в шахмат, — просто предложил дворянин, расставляя на доске медные фигуры.

— Не тем голова занята, Афанас Лаврентьевич. Я по страдному делу к тебе, — сказал Федор.

— Ну, сказывай. Чем могу, пособлю… Да садись ты, садись!.. Эй, Сергунька! — позвал дворянин.

В комнату пошел молодой слуга, провожавший Ордина-Нащекина поутру к обедне.

— Дай зеленого по стакану, что немец привез из Риги, — приказал хозяин.

— Там коня привели, Афанасий Лаврентьевич, — сказал слуга.

— Какого коня? — удивился Ордин-Нащекин.

— Так, пустяшный жеребчик тебе в поминок, — вмешался Федор. — Вели на конюшню поставить в худое стойлишко. После, будет досуг, по пути поглядишь.

— Пойдем вместе глядеть! — оживленно позвал дворянин. — Люблю я коней!

— Да нестоящий жеребчишка, чего и смотреть! — возразил Емельянов. — Трудиться не стоит.

Но дворянин уже вышел во двор.

Снякин с товарищем держали коня у крыльца.

Как бы на заказ для этого коня, шитая серебром, красовалась теперь на нем серая бархатная попона с кистями. Голубизна конской лоснящейся шерсти была вправлена в серебряную оправу. Жеребец казался ожившим изваянием с живыми огромными глазами. Стальные удила хрустели на зубах, и казалось, вот-вот он их разгрызет.

— Федор Иваныч! Федя! Вот ублажил! — не скрывая восторга, воскликнул Ордин-Нащекин. — Ведь я ночи не спал об этом коне! Ан ты для меня его укупил… Вот спасибо! Дай руку…

Потрясши Емельянову руку, дворянин с разгоревшимися глазами, забыв всякий чин, почти по-мальчишески присел возле коня на корточки.

— Ты бабки, бабки пощупай, что репа крепки! — приглашал он Федора.

— Мотри, дворянин, не убил бы конь, — остерег с насмешкой казак.

— Меня конь не тронет, конь друга чует! — ответил Ордин-Нащекин.

— А тонконог — как коза! И глаз игрив — как зарница. Ишь косит, ишь косит!.. Да не бойся, ду-ура!

Дворянин огладил коня по крупу, обошел вокруг и снова залюбовался со стороны, как картиной.

— Ну и грудь! Илья Муромец, а не конь. Всей выходкой лев, да и только! И ноздря тонка, как у боярышни… Честных кровей животина. Он, я мыслю, в лошадстве не меньше князей Голицыных али Хованских… А и чепрак богат!

— Каков конь, таков и чепрак, — одобрительно сказал казак Снякин.

— Золотно шитье узнаю бухарское. На Москве видал браную скатерть[40] такого шитья, — сказал дворянин, взявшись за тяжелую, серебряных нитей, кисть.

— Угадал, Афанас Лаврентьич, — подтвердил довольный Федор, — бухарский купец наездом был в Астрахань. У него тот чепрак мой батя-покойник купил.

— Идем в беседку, — позвал дворянин, отпустив казаков и наказав отвести коня на конюшню.

— Мы с тобой, Федор, вроде как братья росли, — сказал дворянин. — В ребячьи годы чинов не знают и все человеки братья. Которые молочные, которые крестовые, а мы сваечные братья. Детское побратимство — в забавах да радостях. Нужды мы тогда не ведали, а пришла кручина — брат брата выручать винен.

— Мудрены слова, — сказал Федор. — Кабы все по тем словам жили!..

— В чем же нужда твоя? — спросил дворянин.

— Нуждишка моя холопья не так велика, Афанас Лаврентьич. Тебе, дворянину, труда не будет, а мне за тебя станет богу молить по вся дни живота[41].

Они шли богатым садом, разросшимся тут же позади дома. В плетеной беседке, завитой вьюном, куда они вошли, из угла поднялся от книги пан Юрка, поляк, домашний переводчик Ордина-Нащекина.

— Воскресный день, пан, а ты, я вижу, и после обеда покою не знаешь. И от книжного дела надобен отдых, — заметил хозяин. — Поди хоть смороды нарви по кустам и глазам дай мир.

Поляк, поклонившись, вышел. Они остались в беседке одни.

— Скидай кафтан — тут по-свойски. Ишь пекло какое! — сказал дворянин, первым скидывая на лавку шитый парчой зипун и оставаясь лишь в белой рубахе.

— Слыхал ты про новый царский указ, Афанас Лаврентьич? — спросил Федор.

— Про свейских выходцев? Слышал. Тебе-то в нем что?! — удивился дворянин.

— Пошли бог здравия государю на многие лета, а я его мудрости не могу своим хилым умишком постигнуть. Чай, те выходцы християне! — сказал Федор.

— Так что?

— В родную землю от немцев они бегут, а ты им и приюта не дай!

— Не нам судить, Федор. То царская воля.

— Я супротив царской воли и помыслить не смею, да в разум того не возьму… Есть у меня человек. Мне батя-покойник его завещал во всем слушать наместо себя, а ныне, по царскому указу, я того человека повинен, как татя, явить в приказную избу[42]… А батя-то с неба смотрит — кручинно ему…

— Как я пособлю в той нужде? — спросил дворянин.

— Ты к воеводе вхож. Слово молвишь за того человека, и воевода его в покое покинет, а я за то воеводе от скудных своих доходишков дар принесу и тебя не забуду…

— Что же, стану просить воеводу. Авось упрошу, — сказал дворянин.

— Пожалуй, не поленись! Смягчи его сердце, и я тебе век усердствовать стану и бога молить, Афанас Лаврентьич. Зовут человека того Филипп Шемшаков, площадный подьячишка пишется.

— Ладно, — согласился Ордин-Нащекин, — попомню Филипку. Ныне у воеводы буду, попомню.

— А все же умишко мой слаб. Не пойму того — что за корысть русских отбежчиков в Свейскую землю назад посылать, — сказал Федор.

— Ослабла Русь после Смуты, — пояснил дворянин. — Прежде было, свейский король к государю нашему на Москву и писать не смел по малости своей. Свейскими посольскими делами Новгородская приказная изба ведала да воевода новгородский, а ныне, вишь… Читал я притчу такую: занедужил царь зверей, лев, и осля его норовит копытом пнать…

— Неужто ж так немочна наша земля, что осляти и то поддаемся?! — воскликнул Федор.

— И в прошлые времена бывало, что усобицы землю томили. Татаре тогда одолели нас, ан русский дуб не сломить — распрямился. Хоть свилеват[43], да кряжист! Так и ныне: нет силы такой, чтобы русскую силу навек одолела. Их царство недолго. Окрепнет Русь, и быть тем землям опять под православной державой. К чему же их пустошить! Пусть русские люди, которые там живут, до времени потерпят. Час придет, и ты в той земле в городах свои лавки поставишь, пристани корабельные срубишь, свои корабли мореходные на воду спустишь. В заморские земли поплывешь с товаром. Российской христовой державы стяги подымешь над морем. Себе — богатство, отечеству — слава! — заключил дворянин.

Он увидал в глазах Емельянова удивленье и недоверие.

— Ты чаешь, одни бояре да воеводы сила державы? — спросил дворянин. — И купец тоже сила, Федор, да еще и какая сила! Купцы царям славу стяжают и веры христовой силу множат… Иван Васильевич Грозный Ливонские земли к тому воевал[44], чтобы за морем торг умножить. Всей Европы державы и церковь латинская с папой римским в трепет пришли… Ан Смута Россию назад погнала от моря… Ну, Федор, ехать так ехать мне к воеводе! Я чаю, он от пирогов отдышался, с постели встал, квас пьет. И я поеду — сказывают, квас мятный сердца умягчает… Да жеребца того, нового, заодно испытаю. Конь добрый и в радость мне будет.

— И езди на нем в утеху! — ответил Федор.

— А ты, Федор Иванович, захаживай когда в другой раз. В сад зайдешь яблок откушать. Мы с тобой стары дружки. Когда свайку вспомянем за чарой, когда — потасовку.

Дворянин натянул кафтан и завязывал опояску.

— Спасибо тебе, что не брезгуешь простым мужиком. Много чести! — сказал Емельянов. — А все же изловлю тебя на слове да прилезу… Нет своего умишка — твоим поживлюсь. Складно ты молвил ноне про мореходны-то корабли…

— На сердце запало? — с усмешкой спросил дворянин.

— Не говори — запало! Речь твоя торговому человеку лестна, и я прельстился. Спасибо на добром слове! — заключил Емельянов.

Он не успел отъехать и двух перекрестков, как дворянин обогнал его на своем мышастом. Он обдал Федора пылью и что-то крикнул, но Федор не разобрал слов…

Вечером дворянин прислал к Емельянову сказать, «чтобы тот человек, знакомый Федору, жил на своем дворе без печали».

Дня через три жена Емельянова отвезла воеводше нить бурмитского жемчуга[45] да голубой опашень[46], а Федор послал воеводе бочонок «армянского»…

4

Конец лета стоял гнилой. Лили дожди.

Истома с семьей пробирался ко Пскову проселочными безлюдными тропами, бродя от деревни к деревне, от окна к окну, прося Христа ради.

Голодные крестьяне подавали не щедро: тощий хлеб на полях, залитых дождями, сулил голодную зиму. Часто семья перебежчиков останавливалась на ночь в открытом поле, в лесу или в лугах — под стогами…

Пробродив так все лето по деревням, к сентябрю они добрались до Пскова. Истома хотел войти в город, но Авдотья как только увидела городские стены, так оробела: ей припомнились новгородские муки, и она отговорила мужа. Им нигде не удалось настигнуть скоморошью ватагу. Народ говорил, что скоморохи давно отошли к Опочке, и семья брела дальше по их следам, по деревням, побираясь милостыней под крестьянскими окнами…

Кто-то сулил после дождливого лета ясную, теплую осень.

Пророчество не сбылось: после дождей наступили ранние холода.

Ночуя в глухой деревушке, Авдотья увидела сон, что все несчастья свалились на них в наказанье от бога за то, что они не окрестили сына. Истома боялся, что поп их выдаст, но Авдотья все же решилась исповедоваться и тем снять с души грех.

Они пришли просить Христа ради на паперти монастыря. Авдотья попросила посадского попа ее исповедать.

Попу она рассказала о том, как они перешли рубеж, как мучились по пути, как в лесу родила она сына и как их с первого дня на Руси заставил скрываться царский указ.

Поп простил ей грехи, согласился крестить сына и сам вызвался поговорить с игумном, чтобы им не скитаться больше, а поселиться в монастырском посаде.

Он сказал, что, жалеючи православных христиан, монастырь готов лучше принять царский гнев и опалу, чем братьев своих во христе выдавать обратно немцам.

За пристанище на посаде потребовал поп, чтобы Истома подписал кабальную запись на имя монастыря… Расширенными, полными страха глазами глядела Авдотья на внезапно почерневшее лицо мужа. Она стояла у порога с младшим на руках. Первушка топтался возле, держась за ее подол… За окном хлестал страшный осенний ливень…

Поп ласково взял Истому за руку.

— Не кручинься, брат. Кто тя неволит! Насильством наш монастырь не берет в заклад человеков… Ступай куды хошь… — сказал поп и своей рукой распахнул дверь на двор.

В один миг натекла за порог вода. Ветер с ливнем ворвался в сени. Испуганный бурей, Первушка прижался к матери и заплакал.

Истома взглянул на Авдотью. С окаменелым лицом, неподвижно ждала она только его слова, потупя взор в землю. Истома понял: встреться они глазами — она не сдержит стенаний и крика. Куда идти? Куда еще дальше тащить детей?!

Он сам не узнал своего голоса, когда медленно вымолвил:

— Своя конура и собаку манит… хоть на чепь ее сажают… — Истома глотнул воздуха, которого не хватало ему. Спазма сжала ему горло, и через силу он тихо закончил: — Сади и меня на холопью чепь!..

И он услыхал облегченный и радостный вздох Авдотьи…

В натопленной тесной церковной сторожче было тепло. Ребята спали возле Авдотьи. Глядя на огонь лучины на очаге, Истома сам не заметил, как по обветренной впалой щеке его поползла слеза. Но Авдотья ревнивым взглядом подкараулила горькую каплю, воровато скользнувшую в широкую бороду мужа.

— Нищему воля суму тянет. Не горюй: поживем да и выбьемся, — сказала она.

И до поздней ночи шептались они о том, как скопят по денежке с двадцать рублей, чтобы выкупиться из кабалы… Начав разговор, оба они порознь не верили в то, что можно скопить такое богатство: Авдотья говорила об этом лишь в утешенье Истоме, Истома — любя и жалея жену, в утеху ей. Но когда прокричали вторые петухи — оба поддались обманной выдумке. И оттого первая ночь в их новом приюте была спокойна и легка всей семье…

5

Посадский поп окрестил Истоминого сына. Памятуя желание пропавшего брата Феди, его назвали Иванкой.

Монастырский келарь[47] с утра приказал запрячь лошадей и вместе с Истомой поехал во Псков, чтобы составить как следует по порядку кабальную запись.

Истома больше не тосковал уже от сознания, что теряет волю. Он видел, что для него и семьи иного выхода нет, и он равнодушно, без любопытства поглядывал по сторонам, когда они въехали в город.

Сытая пара резвых монастырских коней везла их по улицам Пскова и торговым площадям, и у келаря всюду были свои монастырские хлопоты и дела: в шорной лавке он привычными пальцами помял хомуты и спросил о цене; у хлебного лабаза черпнул из куля горсть пшеницы, прикинул зерно на ладони, потер в щепотке и даже разгрыз одно зернышко. В железной лавке келарь спросил гвоздей, купил и навалил в повозку пар двадцать подков. Он поглядывал на город по-хозяйски, уверенно и то и дело крестился на встречные часовни и церкви.

На рыночной площади, где торговали воском и медом, келарь опять соскочил с повозки; переходя от одного продавца к другому, он ощупывал вощину, принюхивался к ней и приценялся.

В вощаном ряду раздавались громкие крики: площадной подьячий, назначенный к сбору торгового мыта[48], требовал платы с торговцев. Те спорили, жалобно божась, просили «хоть малость скостить налогу со скудных доходишков».

— Со пчелок, божиих работниц, чай, пошлину не скащивали — собрали сполна, а сами не дюже охочи платить! — упрекал продавцов сборщик. — В Священном писании про пошлины царские писано что? Слыхали? «Кесарево — кесарю, а божие — богу». Каждому, мол, свое…

— В церковь ходим, слыхали! — огрызался продавец. — Мы на том и живем: с нас и кесарю, с нас и богу, а ты, крыса ябедна, и с кесаря да и с бога шкуру сдерешь для своей корысти.

— Ну, ну, ты потише! Что бякаешь, дурь голова, какая у господа бога «шкура»! — придирчиво заключил подьячий. — За эти слова в монастырь упекут!

— Филиппе! — окриком прервал споры келарь.

Подьячий оглянулся, увидел монаха и суетливо кинулся к нему, испрашивая благословение.

Истома сразу узнал сборщика податей: это был старый знакомец, шведский перебежчик, которого когда-то он провожал по болотам, а потом догнал с кошелем червонцев. Знакомец постарел, бороденка его слегка поседела, но все те же были бегающие красные глаза без ресниц и бровей, те же тонкие губы под жиденькими усами, голос, движения.

Подьячий встретился взглядом с Истомой и в смятении быстро отвел глаза.

У Истомы от неожиданности загорелось жаром лицо: он страшился всего, что связано с зарубежьем.

— Слышь, Филипп, — обратился меж тем к подьячему келарь, — мне в съезжую избу идти недосуг. Сам знаешь, время осеннее, хлопот по горло, а надо. Сходи-ка ты в съезжую, напиши закладную кабалу обители в звонари на сего человека, — указал он подьячему на Истому, который стоял потупясь.

— В звонари? — переспросил подьячий, и в голосе его прозвучало что-то такое, что заставило Истому поднять опущенные глаза.

Подьячий перевел свой взор с Истомы на келаря.

— В звонари, говоришь? — переспросил он. — Корыстливы вы, святые отцы, аж законов царских блюсти не хотите! Стало, так: отец келарь с белыми ручками, а Филипку к ответу? Али я тебя в чем когда обманул? За что мне?

— Чего ты плетешь нелепое, сыне? — не понял подьячего келарь.

— Плету нелепо, да мыслю лепо. Не пойду я с ним в съезжую избу. Ты, отче, меня не обманешь! Я вижу, каких земель человек, и указы ведаю!

— Гдовленин[49] пишется сей человек, — произнес монах уже с беспокойством. — Гдовленин, что ли? — спросил он Истому.

— Гдовленин, — хрипло ответил Истома, чувствуя, как пересохло горло.

— Брешешь ты! — в лицо ему крикнул подьячий. — Хлопот будет с сим человеком, — сказал он келарю. — Я их по обличью знаю. Глянь, шляпа чужих земель, опояска не наша…

Истома прорвался.

— Да что тебе, что? Тесно, что ль, тебе от меня на царской земле? — с обидой и болью воскрикнул он.

— Мне на Руси не тесно, да обитель хочу упредить, что хлопот с тобой не избудешь. И грех тебе отца келаря подводить под ответ: человек он добрый, — слащаво сказал подьячий.

— Сказывай, человече, истину: отколе ты родом? — в тревоге спросил Истому монах.

— Под свейскими немцами ныне наша земля, — приглушенно признался Истома.

Теперь уже монастырская кабала показалась ему желанным приютом покоя и мира, словно он всю жизнь и стремился лишь к кабале.

— Ах, грех-то, ах, грех! — воскликнул монах. — Где же стыд у тебя! Ведь я тебя ныне повинен явить воеводе.

— Брось, отче! Что тебе за нужда являть! И сам явится. Кто возьмет его на беду! Я подьячий — и то страшусь с ними путаться.

— Отец келарь, не слушай ты ябеду! Я как проклятый стану трудиться, — взмолился Истома.

— Отойди! — отмахнулся монах и вскочил в повозку. — Я тебя ведать не ведал… Уйди!..

— Отче, послушан…

Но монах ткнул возницу в спину. Сытые монастырские кони дружно рванули с места.

Сжав кулаки в отчаянье, Истома взглянул на подьячего. Красноглазый смеялся, показывая розовые десны из-под своих тонких губ.

— Что, что щеришься, ирод! — воскликнул в гневе Истома. — Бедного убить — не добра нажить! Что ты забаву себе из сиротской недоли строишь? Али сам не терпел николи напасти?

Но, слушая запальчивые слова Истомы и глядя на его разгоревшийся гнев, подьячий лишь пуще хихикал.

— Ох, дурень ты, дурень! — сквозь смех сказал он наконец. — Да что тебе за беда, что монах испугался! Куды ты полез в кабалу? Добро бы еще к одному господину: тот помрет — и ты вольный. А то на, в монастырщину вперся — навек свою волю сгубить!

Истома остолбенел от неожиданного поворота.

— Куды же мне деваться теперь? — недоумевающе спросил он.

— Я тебя во звонари ж поряжу без кабальной. Церковным старостой я пятый год. Звонница наша — краса, а звонщика доброго нету. И воли не потеряешь… То-то! — Подьячий весело усмехнулся.

— Послал господь за терпенье мое! — облегченно вздохнул Истома.

— Бог добро помнит и нам велит! — поучающе произнес подьячий.

Глава третья

1

Подручный и советчик псковского купца Федора Емельянова, площадный подьячий Филипп Шемшаков жил в Завеличье невдалеке от Немецкого двора. Это помогало ему теснее быть связанным с заезжими иноземными купцами, перехватывая торговые сделки с Ливонией, Данией, Швецией и Литвой. Среди ремесленной мелкоты он был почтен, как богач, у которого было в долгу пол-Завеличья. Как всякого ростовщика, его ненавидели, презирали и все же боялись. Он был уличанским старостой своей улицы, церковным старостой своего прихода и человеком, которому, несмотря на его неказистый наряд, завелицкая мелкота кланялась низким поклоном. Филипп Шемшаков рядил по веснам народ к сплаву леса и барж в бурлаки, к зиме — в лесорубы, в обозные ездовые, сидя целыми днями в кабаке, где искала пристанища гулящая ярыжная голытьба. К Филипке обращались и за пятью рублями, закладывая гончарни и кузни, у него просили и пять алтын, отдавая в заклад кафтан или шапку. Он писал челобитья, сбирая за это грош по грошу, давал ябедные советы и за совет без стеснения принимал десяток яиц, гуся или свинку. Заморские гости знали его и хотя с брезгливостью, но здоровались с ним, пожимая его потную, скользкую руку, уважая в нем дальновидного и хитроумного негоцианта[50]. Ему привозили в подарок лимоны, заморские вина и сукна. Он отдаривался медом да мочеными яблоками. Он, как староста, заботился об украшении своего храма, о покупке и литье колоколов, которых на звоннице Пароменской церкви скопил уж с десяток.

Зарубежный беглый звонарь Истома, с юности прославленный мастер своей округи, попался ему кстати, и он написал на него порядную запись[51] на пять лет службы.

На другой день после встречи с Филиппом Истома увел семью с посада во Псков, где поселились они также в церковной сторожке.

Прямо перед церковью вел через реку Великую плавучий мост, по которому проходила дорога в Россию из-за литовскою рубежа.

Город Псков лежал величавый, многоголовый, сияющий золотом куполов и крестов на каменных церквах и колокольнях, высящихся за грозными зубчатыми стенами, не раз отразившими нашествие литвы и немцев различных стран[52], — город, которым восторгались приходившие воевать его чужеземцы.

Псковские колокола тысячеголосо пели из-за реки, и Истоме нравилось откликаться им полногласным малиновым звоном своей звонницы.

Но жизнь звонаря была не богата. Днем должен был он заботиться о чистоте храма, чистить, скрести и мыть, ночью — оберегать от воров, а в подтверждение того, что не спит, вызванивать каждый час, когда ударял в Кроме колокол Троицкого собора.

Отнятый в Новгороде скарб, скопленный от деда и отца к сыну и внуку или взятый в приданое еще за бабкой и матерью, было нелегко возместить. Не было ни плошки, ни ложки — все надо было купить на торгу, и семье жилось тяжело. Кроме того, обоих — Истому и Авдотью — давила и мучила мысль о потерянном сыне…

Авдотья грустила и тосковала попросту, по-матерински, скучая о погибшем детеныше. Истома — не так. Он бы свыкся с пропажей сына. Жизнь впереди, родятся другие дети, но мысль о несправедливости жизни, об обиде, которую он перенес, уходя из-под иноверческой власти, отравила его сознание. Ему казалось, что на Руси должны были каждого перебежчика встретить теплом и лаской, обогреть, приютить и устроить, как брата, и то, что суровый царский указ бросил его в тюрьму, что пока он сидел в тюрьме, сгинул сын, пропало его добро, что пока бродяжили, жена потеряла здоровье, — омрачало и озадачивало Истому.

«За что? За что?..» — твердил он себе.

Никакая удача и радость неспособны были развеять сумрачную угрюмость его взгляда, заставить его улыбнуться.

Успокоение сходило ему в душу только тогда, когда он взбирался на звонницу, словно бы отрешаясь от всех забот. Со звонницы виднелась гладкая ширь Великой, и величавое множество городских куполов, и глубокая чаша неба, и синяя кромка лесов, и водная гладь просторов Чудского озера.

Истоме казалось, что колокольный звон несет его, будто на крыльях, и он парит, точно птица, над этим чудесным простором. Он звал свои колокола по именам: Мать Буря звал он самый большой и тяжелый, Отцом Перегудом — второй, Лебедушкой — третий, братьями-сватьями звались у него три средних колокола, а мелкие — ребятишками: Ванька, Санька и Ленька.

В праздничный день Истома выделывал на них замысловатые коленца, словно на гуслях, и сам, заслушавшись звона, не мог оторваться от чудной игры. А когда умолкали колокола, он долго еще стоял на звоннице — слушал их медленно затихающий гул и был убежден, что когда уже никто их не слышит, они «про себя» допевают последние звуки.

Искусство Истомы было скоро замечено. Он стал уважаем в первую очередь завелицкими ребятишками, охотниками лазать на звонницу, а за ними — и посадской беднотой Завеличья, которая в кабаке охотно стукалась чаркой со звонарем. А то бывало и так, что в праздник его угощали вином за утеху, которую он доставлял своим звоном.

Однако ни уважение соседей, ни угощения, ни ласка жены — ничто не могло рассеять надолго его мрачность. Часто он стал прорываться в семье несправедливым и резким словом. А Авдотья, робея, терпела и молча вздыхала. Она стала бояться мужа, чего не бывало раньше. Робко заглядывала она ему в глаза, когда спускался он с колокольни, словно спрашивая, чем может его порадовать или утешить, как ему угодить.

Единственным светлым лучом в трудной жизни Авдотьи стал Иванка. Он подрастал, наперекор всему, крепким, румяным, здоровым. Он никогда не плакал, не требовал за собой ухода и целый день мог просидеть, занимаясь тем, что барабанил в донце горшка деревянной ложкой… Когда случалась размолвка между Авдотьей и мужем, Иванка тотчас начинал шуметь, греметь, петь, наконец, хватал за ногу Истому и тащил к матери, обхватывал за ногу мать и так изо всех силенок прижимал, обняв их обоих, и оба смеялись ему и мирились…

— Такой же точь-в-точь был Федюнька, — сквозь светлые слезы, лаская Иванку, говорила Авдотья…

Что бы ни было с ней, чем бы ни занималась она — ни на миг не могла забыть пропавшего сына. Ей все казалось, что вот он найдется среди нищих, безногих, слепых и пораженных язвами… В сторожку, где жил звонарь, с паперти часто забредали погреться нищие, и Авдотья не уставала расспрашивать их, не видели ли они такого калеку-мальчонку, не уставала рассказывать страшную повесть о том, как у нее был украден Федюнька…

Среди нищих, стоявших у церкви, Иванка привязался к одной старушке, которая собирала милостыню на паперти их церкви и часто просилась погреться в церковной сторожке.

— Ты бабушка?

— Бабушка, светик.

— А внучки есть у тебя?

— Не послал бог, родимый.

— А кому же ты басни баешь?[53]

— Сама с собой. Лягу на печь да и ворчу себе под нос басенку, так и засну, — пошутила старушка.

— А слухает кто же? — не унимался Иванка.

— Пошто же на печи тараканы! Как стану баять — утихнут и не шуршат, затаятся и ухи развесят.

— А ты их любишь?

— Чего не любить — божья тварь!

Когда на другой день старуха зашла погреться, Иванка принес ей берестяной коробок.

— Вот тебе, бабушка, тараканы, сказывай басню, и я тоже слухать стану, — созорничал он.

— Слушай, — сказала бабка и повела рассказ…

Старухина «басня» захватила Иванку. Глазенки его засветились. Не отрываясь глядел он на бабкин рот, из которого словно чудом рождались неслыханные слова…

Авдотья, взглянув на Иванку, увидела светлое, новое в синих глазах под большими ресницами. Молча кивнула она Истоме на притихшего сына.

— Возьмем старуху к себе — все же она за домом присмотрит, с ребятами займется и одежду поштопает, — шепнула Авдотья мужу.

— Что ж, места на печке хватит, — согласился Истома.

Так завелась у Иванки своя бабушка.

Один из приятелей Иванки рассказал, что ему отец купил на торгу синицу.

— Ух и песельница! — воскликнул мальчишка.

— А мне бачка[54] бабку завел — ух и сказочница! — похвалился Иванка в свою очередь.

А сказки у старухи были все, как одна — про Иванушку: Иванушка за жар-птицей, за мертвой и за живой водой, Иванушка с мертвецами дерется и на царевне женится, Иванушка змея убил, богатырей покорил, Иванушка на ковре-самолете летает, в сапогах-скороходах бегает, правду и кривду судит, за слабых заступа, старым опора, злым посрамленье.

Иванка, слушая сказки, все прикладывал к себе самому. Сядет и размечтается. Иногда даже рот откроет, и на пухлых губах его слюна надуется пузырем. Увидит Первушка и захохочет:

— Что ты, как Иванушка-дурачок?

— Ничего! Погоди вот, вырасту, каким стану: заведу себе сивку-бурку, ковер-самолет, серого волка, да вот и женюсь на царевне!

— Ма-амка, пеки пироги, наш Ваня жениться хочет! — орал Первушка.

Иванка вскакивал и колотил его по спине.

— Не так дерешься, не так! — с улыбкой, разгонявшей его угрюмость, останавливал Истома, если случалось ему видеть возню. — Иди сюда, я тебя научу.

Иванка всегда охотно бежал к отцу.

— Ну-ка, стукни мне в зубы, — говорил Истома, нагнувшись к нему. — Так! Здорово! А теперь по шее вмажь! Ловко! А теперь под микитки… Да нет, не так. Вот я тебя научу под микитки.

Он легонько тыкал кулаком, Иванка валился с ног, но не ревел, он вскакивал снова на ноги и угощал отца кулаком…

— Учись, учись, сынок, тумаки давать, — говорил Истома. — У кого своих много, тому другие не дадут, а у кого нет, с тем каждый поделится.

Когда Иванке минуло восемь лет, на кулачной учебе впервые разбил он отцу в кровь губу.

— Ну, хватит тебя обучать, — сказал Истома, — остальному ребята выучат…

Когда Иванке было года четыре, у него родилась сестра Груня. Иванке пришлось быть нянькой, смотреть за девчонкой, сидеть у люльки и забавлять ее глиняной погремушкой. Груня подросла — и он стал таскать ее за руку. Грунька была рева, и если брат убегал с ребятами, она поднимала такой крик, что тотчас ему приходилось бросать игру и заниматься с ней.

Чтобы утешить реву, Иванка ей пел, что пелось, — про сороку-ворону, про серого волка, про заиньку, а если ему не хватало этих песен — он сам принимался складывать новые… Но когда сестра засыпала, он, не теряя минуты, выскакивал из дому и мчался стремглав подальше…

Иванке было семь лет, когда родился у него братишка, которого в память пропавшего брата назвали Федей. Иванка бы огорчился его рождением, если бы ему пришлось опять начинать сначала «сороку-ворону» и погремушку, но тут как раз перед самым рождением Федюньки явилась в дом бабка Ариша…

После рождения Федюньки Авдотья занемогла. Больше года она была не в силах подняться, хотя, по совету знахарок, Истома выпрашивал для нее у попадьи то сала, то меду, а бабка настаивала ей разные «добрые» травы…

Для охраны Немецкого двора и самого Завеличья невдалеке от Пароменской церкви, где звонарил Истома, жило с десяток стрельцов[55]. Дом стрелецкого старшины Прохора Козы находился позади церкви. Стрельцы редко довольствовались царским стрелецким жалованьем. У каждого из них было свое хозяйство, свой промысел, ремесло, которое помогало кормиться. Прохор Коза был горшечник. Истоме везло на соседей-горшечников. За рубежом у него тоже был горшечник сосед — Васька Лоскут, поиски которого привели Истому с семьей к несчастьям и бедам. Чтобы не голодать, Истома смолоду работал на Лоскута, узоря блюда и кувшины. Теперь он стал брать работу у соседа-горшечника Прохора Козы.

Работая сам, Истома стал приучать к работе и старшего сына Первушку.

Когда Истома с Первушкой работали красками, Иванка глядел завистливым взглядом. Истома, заметив это, подбодрил его:

— Ну, ну, попытай.

И обрадованный Иванка взялся за работу.

Работа была без выдумки. Истома знал всего пять старых узоров — листья да огурцы, петушки, да кони, да розаны[56]. Еще пяток узоров из тех же огурцов, петухов да розанов, расположенных на иной лад, делал сам Прохор Коза. Покупатель эти узоры любил и не желал других.

Первушка делал все аккуратно, во всем подражая отцу, не отступая ни в точке, ни в черточке, Иванка же с первого раза стал мазать на свой, на особый лад.

— Не так, — поправил Первушка.

— Мой лучше! — заспорил Иванка.

Первушка хотел у него отобрать работу. Но отец, взглянув на узор, рассудил продолжать. Это поддало жару фантазии живописца, и он продолжал разделывать небывалые на горлачах[57] и блюдах цветы и узоры. Так он работал дня три. Однако, когда на четвертый день Истома велел ему сесть за роспись, Иванка надулся. Он не ждал, что так скоро забава станет работой. Ему хотелось удрать к ребятам играть. Со скучающим видом, тяжко вздыхая, он сидел рядом с Первушкой, черту за чертой повторяя привычный узор брата, ошибался, путал и наконец, убедившись сам, что ничего не выходит, горько заплакал…

— Пусти уж его. Не может дите, пусти! — вступилась бабка.

Истома махнул рукой и отпустил.

2

За высокой оградой позади Козина дома был сад, в котором ребята охотились за кислыми яблоками.

Сын стрелецкого старшины Кузя не ладил с ребятами. Он был толст, неподвижен, не мог быстро бегать, и когда принимали ребята его в игру, то забавлялись лишь тем, что мучили бедного толстяка, «заваживая» до слез…

Тогда у стрелецких ворот появлялась мать.

— Кузька, пошел домой! Сколь раз говорила тебе: не водись с голозадым отродьем! — кричала она Кузе.

И он шел покорно домой, больше всего негодуя на мать, которая отрывала его от общей игры, хотя мучительной, горькой, но нарушавшей печальное одиночество его детства… Ребята работных и кабальных людей, живших вокруг, отплачивали Кузе за то, что его мать с презрением отзывалась о подневольной и голодной доле их собственных матерей и отцов. И пуще других изводил толстяка Иванка…

Несколько раз стрелецкий старшина жаловался Истоме на озорного сына. Много раз порывался и сам изловить Иванку…

Кузя, чтобы привлечь к себе ребят, набирал в саду полную пазуху яблок, выходил за ворота и, усевшись на лавочке, угощал недавних обидчиков. Ребята же наедались яблок, потом отбегали подальше и начинали новую злую потеху, швыряя в того же Кузю огрызки. Ему бывало обидно, но он смеялся, чтобы не плакать.

Однажды во время такой забавы Иванку сердито схватил за шиворот Кузин дядя, псковский хлебник Гаврила. Несмотря на крики и визг, хлебник втащил его в дом.

— Пошто обижаешь Кузю? — грозно спросил он, поставив перед собою оробевшего пленника. — Ну, сказывай, воробей! — настаивал хлебник, не умея в светло-русой широкой своей бороде сдержать улыбку при взгляде на струсившего мальчишку.

— А ему все равно — он дурачок, — бойко отрезал Иванка, ободренный улыбкой Гаврилы.

— А давай-ка спытаем, кто из вас дурачок, — серьезно, как взрослому, возразил дядя.

И он обратился к Кузе, который приплелся за ним в дом, и стал им обоим задавать загадки. Кузя разгадывая метко и верно, Иванка же никак не попадал в цель.

Кузя тихонько шепнул отгадку, но Иванке стало досадно говорить по подсказке, и он угрюмо молчал.

— Ну, кто же из вас дурачок? — спросил хлебник.

— Видно, я, — признался смущенный Иванка.

— Я мыслю, ни ты, ни он, — возразил Кузин дядя.

— Он хитрей, — продолжал Иванка.

— Хитрей? Ну и быть ему думным дьяком, — захохотал дядя и щелкнул Иванку в лоб.

— А мне воеводой: я сильный да смелый, — заключил Иванка. — Эй, думный, пойдем, что ли, в бабки играть!..

— Думный, отколь у тебя столько смекалки на все загадки? — спросил Иванка дня через два.

— От грамоты, — просто признался толстяк.

И рассказал, что уже две зимы пономарь его учит грамоте. Так захотел дядя Гаврила, чтобы потом Кузя ему помогал в торговле. И все те загадки, которые спрашивал дядя, написаны в книге.

Иванка попросил:

— Думный, а думный, тебя пономарь учит, а ты меня обучи.

— А как же я тебя драть стану? — опасливо возразил толстяк.

— Пошто же драть? — удивился Иванка.

— Для подспорья. Меня пономарь постоянно дерет, чтобы грамота лучше шла.

— А грамота входит в зад али в голову? — живо спросил Иванка.

— Мыслю, что в голову, — озадаченно молвил Кузя.

— Грамота в голову — а зад дерут? — развел руками Иванка. — Ну, давай так: ты меня будешь учить, а я тебя драть — не все ли равно, чей зад в ответе!..

Начать обучение Иванки помог Кузе тот же дядя Гаврила, долго гостивший у них и постаравшийся сблизить ребят меж собой.

Иванка за зиму обучился читать и начал писать буквы.

— Верно, пономарь тебя за двоих драл, что мне твоя грамота даром дается, — сказал Иванка своему молодому учителю.

Ребята стали друзьями.

Грамота за год сдружила их, как не могло бы сдружить никакое озорство. От этой дружбы Иванка стал несколько тише, а Кузя смелее.

На Немецком дворе для услуг жил старик Калиник с дурачком, двадцатилетним дылдой Петяйкой. Петяйка рубил дрова, чистил конюшню и подметал во дворе, а в остальное время сам с собой у ворот играл в денежки. Кузя до того осмелел, что вместе с другими ребятами забавлялся, отнимая иноземные денежки у Петяйки, который смешно ревел на все Завеличье, и дразня глуховатого деда Глухой Калиной, а рябоватого внука — Рыжей Рябиной.

Иванка тащил Кузю во все игры и не давал в обиду. За то полюбили его мать и отец Кузи.

Однако за то же самое — за дружбу с Кузей — невзлюбила его другая соседка, подьячиха Осипова, сын которой, Захарка, был одинок, как и Кузя, потому что подьячиха считала посадскую мелкоту не под стать себе и запрещала Захарке водиться с «халдеями», как называла она ребят Завеличья. Чистенького и откормленного подьяческого сынка Иванка и Кузя вместе с другими «халдеями» дразнили: «Пан Трык — полна пазуха лык».

Глава четвертая

1

Длинными и дождливыми осенними вечерами Иванка сидел у Кузи, играя в кости на орехи, когда — на щелчки… Засидевшись поздно, Иванка тут оставался и ночевать, забираясь с Кузей на теплую печку… И вот в такой-то дождливый вечер заехал проездом из дальних сел, не успевший до запора Власьевских ворот[58] попасть в город, виновник Кузиной дружбы с Иванкой, дядя Гаврила.

В доме вздули огонь, захлопотали. Кузин отец с фонарем ходил в погреб. На шестке трещала лучина, шипело сало на сковороде.

Ребята проснулись.

Кузин отец расспрашивал шурина о новостях, о ценах на жито, стукался кружкой о кружку, и оба большими глотками пили хмельный мед…

Ребята не утерпели: один за другим повернулись они головами в избу…

— Эй, воевода, здоров! — окликнул Гаврила Иванку.

Иванка спрятался в угол, но когда Кузя спустился с печи — за ним осмелел и Иванка.

— Брысь на печку! — погнал их обоих Прохор, отец Кузи, но мать вступилась за них, а дядя Гаврила позволил остаться и даже поднес им по глотку пьяного меда…

Ребята любили наезды дяди Гаврилы. Он приезжал словно совсем из другого мира: рассказывал об огненном шаре, упавшем на землю во время грозы за селом Дубровно, о торжественном въезде в Новгород нового воеводы, о жизни в Москве и даже о том, как в одной из церквей в Твери чудом сама возгорелась свеча в алтаре.

— Кузька, вот бы у нас такое хоть раз трапилось![59] В иных городах всегда, а у нас и нету! — сетовал Иванка.

И вот в прошлый раз дядя Гаврила привез весть о том, что через Псков по снежному первопутку должен проехать в Москву королевич Датской земли, за которого царь выдает свою дочь, царевну Ирину Михайловну…[60] Это известие взволновало ребят, и особенно Иванку. Ему казалось, что это сама сказка с ясной звездой во лбу, с месяцем в косе промчится по улицам города в золотой карете, а если прицепишься на запятки, как знать, может, и унесут сивки-бурки в волшебное тридесятое царство…

Через несколько дней о предстоящем приезде королевича заговорил весь город: по городским площадям, вечерами на лавочках у ворот, в кабаках или расходясь из церквей, горожане только и толковали о предстоящей свадьбе, словно царевна вместе с заморским мужем должна была поселиться в самом Пскове.

Ребята ждали, что и на этот раз дядя Гаврила расскажет что-нибудь похожее на сказку, но вместо того он говорил о ценах на мед и на мясо, о том, что немцы скупают во множестве кожи, сало и воск…

Иванка не выдержал и спросил:

— Гаврила Левонтьич, а когда королевич приедет, возьмешь нас в город?

Хлебник и Прохор оба громко захохотали.

— И то, видно, взять: без воеводы какая уж королевичу встреча! — воскликнул хлебник.

И, понизив голос, уже обращаясь к Прохору, хлебник рассказал о том, как продал он на Немецкий двор жита и для того приезжал к немцам, а там при нем датский купчишка повздорил о ценах со псковским купцом Иваном Устиновым и стал похваляться…

Тут хлебник оглянулся по сторонам и прошептал:

— «Ваш-де царь пива много пьет да преставится скоро, а тогда-де наш королевич в его место сядет, и мы вас, русских купчишек, тогда задавим…»

— А может, по дурости бякнул! — громко добавил хлебник.

Прохор значительно покачал головой. Мать Кузи перекрестилась:

— Избави бог от напасти!

Иванка не смел пересказать дома рассказ хлебника, но бабка Ариша, придя из города, сама рассказала о том же, добавив, что девять тысяч датского войска уже стоят наготове у рубежа.

Авдотья и бабка в те дни обсуждали судьбу царевича Алексея и его сестры, словно то были родные и близкие.

— Как пташку младую, царевну отдать за латинца! — сокрушалась бабка.

Она начала вспоминать о былой Смуте, о разорениях, голоде и пожарах.

Весь народ зашептался о том же…

В два дня на торгу вздорожал хлеб, из продажи пропала кожа и возросли в цене сало и мед…

Кто-то шепнул, что мужики привезут хлеб только за соль. Горожане кинулись к соляным ларям, огромными очередями стали у лавок за солью, отгоняя от купли приезжих из деревень мужиков… Воевода выслал стрельцов разогнать «соляные хвосты», но из толпы пригрозились стрельцам, что дома их пожгут, и они разошлись…

Тогда вдруг по торгу, вскочив на дощан, закричал ко всему народу боярский мужик Антон:

— За Исуса Христа! За православный люд! За царевича русского постоим всей землей — немцев не пустим престол воевать в Москве!..

И еще он кричал:

— Братцы, народ! Пора побить изменных бояр да немцев!

Народ всегда был готов видеть изменников в богатых людях — и в боярах больше, чем в ком-либо ином. Это представление крепко было во Пскове, хранившем предание об изменнике Твердиле[61], продавшемся немецким рыцарям. Особенно укрепилось представление о боярской измене после того, как сам грозный царь Иван Васильевич объявил их своими врагами, создал опричину[62] и выводил огнем и железом корни боярской измены. Еще больше того убеждение в изменнической природе боярства подтвердили в народном сознании многие из бояр, в годы Смуты переметнувшиеся на сторону иноземцев — поляков и шведов. Вот почему призыв побивать изменных бояр и немцев разжег страстью сердца псковитян. Но бояр не было во Пскове, и толпа псковитян откликнулась на призыв Антона криками, что надо пожечь Немецкий двор…

«Кликуна» Антона по воеводскому приказу схватили и свели в съезжую избу. По городу бегала простоволосая его жена, баба Антониха, и причитала:

— За правду божью, за русских людей Антона схватили!..

Ей подавали деньги на корм для Антона[63].

Тогда воевода удвоил стрелецкие караулы у городских ворот и послал по сотням указ безъявочно не держать во дворах никаких проезжих и пришлых людей. Этот указ прочли по торгам во Пскове и слободах.

— Вот чего от твоего королевича! — попрекнул Кузя Иванку. — «Звезда-a во лбу!» — передразнил он своего пылкого друга. — Его в зятья, а он на нашего же царя!

Иванка смутился, словно именно он задумал отдать царевну за иноземного принца.

— А дядя Гаврила чего сказал: может, сдуру тот немец бякнул! — как бы себе в оправдание, напомнил Иванка Кузе.

Архиепископ в соборе и попы по церквам в проповедях разъясняли народу, что замужество царевны ведет не к войне, а к добру и миру… Народ успокоился. Иванка и Кузя снова с нетерпением стали ожидать проезда небывалого гостя…

2

По первым заморозкам из Москвы во Псков приехал отряд дворян во главе с боярином князем Юрием Сицким, которого царь послал для встречи на рубеже будущего своего зятя[64]. С боярином прискакала свита в две сотни человек дворян и боярских людей.

Разместившись по обывательским дворам, они забавлялись целыми днями тем, что, красуясь по городу на конях, пугали криками базарное скопище.

На третий день воевода устроил для них охотничью потеху. Ради дворянской охоты послали по лесу сотню стрельцов и сотню посадских парней колотить в жестяные ведра, чтобы выпугивать зверя.

Как же было завидно Иванке глядеть на старшего брата Первушку, за статность и красоту взятого на дворянскую охоту и в число людей, которые будут стоять у въезда в город при встрече королевича!

Со псковских горожан брали денежный сбор на постой дворян, на подводы, на корм коней. И горожане ждали, что все расходы окупятся, что на радостях для встречи принца-жениха в этот день по улицам будут поставлены бочки с вином и королевич накормит-напоит весь город.

За три дня до торжества весь простой люд из соседних деревень и посадов согнали с метлами и лопатами очищать от снега дороги вблизи Пскова.

Оборванных людей при проезде королевича не велели пускать близко к дороге, чтобы «не печаловать принцево зрение». Тем, кого выбрали стоять у дороги до городских ворот и по улицам при проезде нареченного царского зятя, дали на день надеть новое платье.

Первушка с утра перед встречей до того красовался своей одеждой, что даже в избе не хотел снимать новой волчьей шубы, крытой синим сукном, и мягкого теплого треуха. Иванке казался он почти что королевским боярином.

Когда пришел день встречи королевича, Первушка покрасовался перед девицами, выступая по церкви во всем новом, довольный и гордый собой.

После обедни весь народ устремился к городским стенам, к Великим воротам и разместился везде по дороге проезда в Кром.

Поднимая снежную пыль, пышный поезд скакал по широкому полю. Качались пестрые перья на шляпах иноземцев; играя и горячась, плясали сытые кони под свитой королевича и под дворянами, выехавшими для встречи.

Над всей толпой поднимался пар, сверкающий серебром под солнцем. Пестрые значки на копьях трепал ветер, блистали лезвия бердышей[65] и стволы пищалей.

Ребята, чтобы лучше видеть, забрались на городские стены, на крыши домов, на заборы и на деревья.

Окруженный всадниками, показался золоченый возок королевича с коронами и гербами. Даже кони были покрыты бархатными чепраками, шитыми золотом и серебром.

Народ кланялся, кричал и махал шапками.

В толпе при въезде в город, у самых ворот, задние давили передних, и передние поневоле сгрудились и преградили путь. Тогда пристав и боярские холопы, чтобы показать будущему царскому зятю свое усердие, бросились на толпу с плетьми и без милости потоптали конями многих людей. Иванка вместе со своими сверстниками видел, как боярские холопы больно хлестнули плетью по шее Первушку, который скорчился, закричал и, не помня себя, кинулся на дорогу, но тут подскакал второй боярский слуга и сбил его с ног конем. Иванка не видел, что делалось дальше. Он с криком и плачем бросился вниз и рвался в тесноте к брату. Первушку вынесли из толпы только тогда, когда поезд скрылся за поворотом по пути в Кром.

3

Посеченный плетью до крови на шее и на щеке, помятый конем, Первушка лежал на печи и охал. Бабка Ариша клала ему припарки…

— Приехать еще не поспел, а велел народ конями топтать да плетьми сечь! — воскликнула бабка. — Быть беде!

И многие из народа были повергнуты снова в смущенье.

Дядя Гаврила взял с собой Иванку и Кузю в город. Они гуляли по широким улицам Пскова, глазея по сторонам, ожидая встретить королевича среди пышно одетого городского люда… Вечером они глядели, как в Кроме у Княжого двора в честь королевича жгли на плошках смолу.

Княжой двор охраняли стрельцы с бердышами. От пылающих плошек шел густой, темный дым, и тяжелая копоть садилась на снег. Зеваки толкались по улице. Иные еще почему-то ждали, что королевич станет из окон кидать деньги народу.

Иванка и Кузя ухитрились проникнуть в самый двор. Во дворе кучки челяди у костров черпали ковшами вино из бочек. Королевские у одного костра и боярские слуги у другого — немцы и русские — все были в хмелю, громко кричали, и нескладные их тени на сугробах снега, как вороны крыльями, широко махали длинными руками.

В доме шел пир, и окна его были освещены до самой глубокой ночи…

Королевич утром собрался ехать. Воевода, дворяне, богатые купцы вышли его провожать. Подали принцев возок. Гордо подняв голову, королевич важно сошел с крыльца. Конные слуги окружили возок, и один торжественно и широко распахнул дверцу…

Улыбка сбежала разом со всех лиц — удивительный небесный бархат с вышитыми серебряными звездами и цветами был оборван внутри возка, и по стенкам, как и на сиденье, повисли лохмотья рогожи и войлок…

Королевич обиделся и хотел уже так и уехать, но воевода, дворяне и большие посадские люди Пскова бросились уговаривать королевича, чтобы не уезжал и не бесчестил города, а дождался часа два, пока починят его возок.

Воевода был распален гневом: еще до приезда принца он посылал разведать в других городах, лежавших на пути, — в Новгороде и Твери, как там будут встречать нареченного царского зятя, чтобы самому устроить встречу радушней, пышней и богаче. Для этого богатые торговые люди Пскова сложились вместе с дворянами и духовенством и поднесли королевичу драгоценный кубок с гербом города[66], полный золотых червонцев разных земель — индейских, испанских, голландских, французских, английских, греческих и персидских — старинных и новых. Теперь, после такой жестокой обиды, подарок пошел прахом, и, чтобы уладить беду, воеводе и псковским богачам пришлось потратиться вдвое, обив возок изнутри соболями да пустив на полог к саням голубых лисиц с бобровою оторочкой…

Взглянув на обнову, королевич смиловался и обещал умолчать об обиде и в Москве и в иных землях. Однако воевода, боясь, что огласка пройдет от недругов стороной, не посмел умолчать о дерзостной выходке псковитян и послал в Москву в Посольский приказ грамоту со своим объяснением, что «по лихому умыслу, ради посрамления града Пскова перед нареченным государевым зятем, новгородцы или тверяне, а точно неведомо кто, учинили нелепое дело: с королевича Вольмарова возка схитили бархат с шитьем золотным. И в том псковских людей никакой вины нет, а соделано иногородними лихими заводчиками воровски, а с поличным вора поймать не довелось, и гневаться королевичу не на что, бо псковские всяких чинов люди сторицей за ту обиду воздали, наместо золотного бархата изукрасив тот Вольмаров королевичев возок собольми двусороками, голубой лисицей да бобром, а такого богатства у немцев, ниже у государей и анператоров иноземных невиданно. И на том бы государева гнева на псковитян не пало, а на иногородних воров затейщиков, новгородцев да тверячей, что глум учинили».

После отъезда королевича по городу был, однако, учинен воеводский обыск…[67]

Иванка и Кузя вернулись домой от дяди Гаврилы на следующий день.

Иванка забрался на печь к побитому брату.

— Отплатил я ему за тебя, Первунь! — прошептал он и, вынув из пазухи, показал лоскут бархата с шитыми звездами…

— Кинь в печку! В печку кинь, телепень! Знаешь, где батьке за то бывать! — прошипел Первушка, выкатив от страха глаза.

Иванка с Кузей сожгли бархат в печи, да и золу закопали поглубже в подполье…

Но предосторожность не помогла. Воеводские ли сыщики оказались искусны, или кто из стрельцов заметил Кузю с Иванкой, пробравшихся на Княжой двор, но только случилось так, что глубокою ночью в сторожку к Истоме явилось двое стрельцов.

— Сын звонарев Истомин Иванка дома ли? — спросили они.

— Пошто вам дите?! — удивился Истома.

— Зван в съезжую избу, — ответил стрелец.

— Ин я с ним явлюсь. Куды одного мальчишку!

— Указал воевода для тайного дела его одного привесть, а более с ним никому из родич не быть, — возразил стрелец.

Истома в волнении разбудил Иванку. Иванка струсил, но не показал виду. Он хотел спросить, зовут ли с ним также Кузю, но вовремя промолчал…

На всю жизнь он запомнил тусклый подвал, освещенный свечой, скрипучий голос дьяка и режущий воздух свист розог… Отпуская, ему велели молчать, за что высечен, пригрозив, если будет ослушен, вырвать язык. Те же стрельцы привели Иванку под утро домой. Он свалился пластом, весь в кровавых рубцах от розог. И хотя Иванка дома не рассказывал ничего, Первушка сказал Истоме и матери о голубом королевском бархате…

Авдотья плакала над побитым сыном. Бабка Ариша прикладывала к рубцам пареный шалфей. Кузя считал друга героем за то, что и под розгами не выдал его, а хлебник прислал ему большой белый калач и орехов.

На второй день, однако, боль не утихла. Рубцы вздулись и загноились. Во сне Иванка стонал, тревожа покой всей семьи…

На третий день Иванке было не легче. Он плохо ел и от боли не мог уснуть… Кузина мать с сыном прислала парную телячью печенку прикладывать к ранам вместо шалфея…

Ночью Иванка тоже не спал. Чтобы не тревожить других, он сделал вид, что уснул, даже слегка захрапел, но когда ребята, Первушка, за ним отец и мать откликнулись тем же, он перестал притворяться. Он сдерживал стон, но поминутно глубоко вздыхал… Тогда бабка тихонько спустилась с печи, дала напиться и села возле.

— Хошь, басню скажу? — заговорщическим бодрящим шепотком спросила она.

Пора ее сказок давно отошла для Иванки. Правда, как прежде, любил он послушать, когда бабка рассказывала Федюньке и Груне, но, считая себя уже взрослым, стыдился просить ее сам, как просил когда-то, рассказать ему «басенку» на ночь…

— Скажи, — улыбнувшись ей в темноте, почти беззвучно шепнул Иванка.

И она повела рассказ, удивительный и непохожий на прежние сказки. То ли это казалось Иванке, то ли забытье и сонная греза делали сказку такой особенной, неповторимой… Может быть, жар воспалял его воображение, и оттого рассказ рисовался живым, словно виделся весь наяву.

— Из дальних Индейских стран ехал по морю купец Иван Скоробогатый домой, в Тридевятое царство.

Поднялась буря, разметала корабли, а корабль, где был сам купец, потопила. Ухватился Иван-купец за пустую бочку, и вынесла его буря на чудный остров Буян…

— На Буян-острове в садах яблоки — золотые, груши — чистое серебро, вишенье да малина — самоцветные каменья, реки — молочные, берега — сахарные, порхают райские птицы. Кормит весь народ скатерть-самобранка, а зовется народ буяне… — шепотом рассказывала бабка Ариша. — И вышел тот народ из родного Ивана-купца Тридевятого царства, отбежамши от горькой жизни, да живут никаким дворянам-князьям не подвластные…

У народа буянского огороды без сторожей, клети да лавки без запоров, вора и татя не ведают и палачей не ведают же…

Парни у них как дубы молодые, девки одна к одной, писаная краса, и ходят все в бархате, да в парче, да в цветных сукнах. На ногах сапожки — сафьян, на головах шапки — соболь, у девиц в венцах — жемчуг, в косах — ленты шелковые, у мужей — сабли при опоясках…

А шьет им всем игла-самошвейка, а сеет сито-самосейка, жнет серп-саможнейка и кормит их скатерть-самобранка… Так и живут припеваючи…

Принимают буяне Ивана-купца хлебом-солью, расспрашивают про своих родичей, про соседей, отвели ему дом богатый белокаменный с высоким теремом, велят засылать сватов к лучшей буянской красавице:

— Жил ты, говорят, честно, народ на хлебе не обвешивал, на сукнах и холстах не обмеривал, на деньгах не обсчитывал. За то тебе, Ивану-купцу, ото всего народа почет.

И дал им отказ Иван Скоробогатый:

— Как женюсь, когда дома жена тоскует! Помогите мне лучше, добрые люди, новый стружок построить, крепкие мачты поставить, белые паруса поднять, отплыть в Тридевятое царство, к славному князю Адаманту.

Помогли буяне. Попрощались с купцом Иваном, на прощанье нанесли ему, чем богаты: яблоков золотых, груш серебряных, вишеньев — самоцветных каменьев. И пустился купец Иван домой в Тридевятое царство, к молодой жене, к славному князю Адаманту.

Приехал домой он. Пока приехал, жена его в те поры на боярина замуж вышла и все богатство Ивана Скоробогатого в приданое понесла. Пришел он к ней и объявился и ей и ее новому мужу, боярину, и посмеялись они над ним:

— Коли ты, говорят, потонул, то нечего тебе спустя время домой ворочаться. Ступай с миром на дно морское, а мы по тебе велим честные панихиды петь.

«Иван Скоробогатый схватил боярскую саблю да тяп им головы!» — мысленно забежал вперед Иванка.

Но он ошибся:

— Пришлось Ивану Скоробогатому идти с челобитьем к самому славному князю Адаманту, — со вздохом сказала бабка.

— Так и так, славный наш государь, князь Адамант, — сказывает Иван, — сгубила буря мои корабли, да не попустил господь — остался я жив и попал на остров Буян, где живут беглые твои людишки, крестьянишки да холопишки, а зовутся народом буянским. Богатства у них не считаны, яблоки — золотые, груши — серебряные, ягоды — самоцветные каменья, реки — молочные, берега — сахарные, кормит их скатерть-самобранка, одевает игла-самошвейка, сеет сито-самосейка, жнет серп-саможнейка… А сами людишки ни князьям, ни боярам не подданы. Прожил я у них год, и хотели они меня поженить на лучшей красавице, да помнил я жену молодую и поплыл домой. Привез я с острова яблок золотых, груш серебряных, ягод — самоцветные каменья и сам воротился живой, а на что мне, государь, надобны панихиды живому?!

И сказал Ивану-купцу князь Адамант:

— Коли правду ты молвил, купчишка, то сади мою рать на мореходные корабли да веди к острову Буяну покорить дерзкий народ буянский, нагрузить корабли яблоками золотыми, грушами серебряными, ягодами — самоцветные каменья, отнять у них скатерть-самобранку, иглу-самошвейку, сито-самосейку, серп-саможнейку, а самих тех буянов воротить на старые их места по боярским вотчинам, по дворянским дворам да лупить батогами за дерзкий отбег… Как исполнишь, то и поверю тебе, купчишка, что ты не потонул, и жену молодую вместе с добром получишь!

«Как хряснет Иван князя!» — опять подумал Иванка, но не тут-то было!

— Сели они на тридцать червленых стругов, взяли с собой сто пушек да сто бочек пороху да и поплыли по морю-окияну, — еле слышно шептала бабка.

Взволновался тут окиян-море — встали волны горами, заградили путь к Буян-острову. И пожалел Скоробогатый буянов. «Июда-предатель[68] я, что ли? — подумал купец. — Они мне добра хотели, а я на них рать приведу, собаки поганой хуже, — и та добро помнит!» И сказал он корабельному воеводе:

— Сбился я в окиян-море, не знаю пути к острову!

Не поверил ему воевода, сдал его корабельному палачу. Стали Ивана мучить, огнем налить.

— Поведешь ли нас к дерзкому народу буянскому?!

И сказал купец:

— Вот уж год минуло, как я потонул и жена моя замуж за боярина вышла. Скажите им: покойник-де кланяться наказал да петь панихиды, а славному князю Адаманту скажите, что такого в море и острова нет!

И с такими словами скакнул купец Иван в море.

— Тут ему и креста на могиле негде поставить… — закончила бабка. — А Буян-остров и ныне стоит. Я там была, брагу пила, сдуру оттуда вылезла, да умишка с собой не вынесла!..

Иванка, прослушав бабкину сказку, молчал.

— Другую сказать? — шепчет бабка.

Иванка опять смолчал.

— Уснул? Ну, ин спи…

Иванка знал, что бабка перекрестила его, слышал, как влезла она на печку, и притворился, что спит, но не спал. Ему было бы жаль заснуть в этот час.

«Тут ему и креста на могиле поставить негде!» — про себя повторил Иванка чудесный конец сказки.

Синяя гладь лежит в море, тихая и спокойная. Негде поставить креста на могиле… Но вместо могильного холма встает над морем остров Буян… Синее небо над островом, синее море кругом… Тихо плещется синее море, качает лодку, в лодке лежит Иванка, глядя в синее небо… Легкие, как пушок, плывут облака…

4

Первушке наскучила тихая церковная жизнь. Он невзлюбил ни работать в церкви, ни сидеть за росписью горлачей и блюд. Он начал отлынивать от всякого дела, а когда Истома напоминал ему о работе, Первушка презрительно подергивал плечами. Его тянуло в буйные толпы боярских людей, чтобы можно было скакать в седле, носить при себе плеть, топорок и саблю, пестро одеваться и сладко есть.

Эти мысли стали тревожить его с той поры, когда при встрече королевича боярский холоп перетянул его плетью и смял конем. У иного бы это вызвало злобу на всех бояр и боярских людей, а Первуньку вдруг самого потянуло в холопы…[69]

— Не ведаешь, что затеваешь, — сурово сказал Истома. — Честную жизнь менять на боярщину! Я счастьем считаю, что не попал в кабалу.

— Не перечь, батя, тошно! Хочу разгуляться! — Первунька задорно тряхнул головой.

— Краше уж в казаки пойти — воли не потеряешь. Либо в стрельцы…

— Знаю, куда пойти: пойду на Москву, заложусь в боярщину, приоденусь… Шапку хочу соболью, кафтан красный бархатный с галуном, жемчуг на пуговицы… Сказывают, угодишь боярину — и пожалует!

— Какому попадешь, а то, слыхал я, жалуют на боярских дворах кнутом по субботам.

— Спина своя! Может, мне кнут по нраву!

— Жалко, я раньше не знал! — вздохнул Истома. — Я б тебя хлеще сек, авось ты б разумней взрос…

— Поздненько схватился, батя! — усмехнулся Первушка, теребя пушистую бородку. — Теперь благослови-ка в путь.

— Бог благословит, — со вздохом согласился Истома, — спроси у матери…

Авдотья в слезах благословила сына.

Иванка восхищался братом. Он казался Иванке удалым красавцем. Голубоглазый, кудрявый, с писаным ртом и светлой мягкой бородкой, статный, тонкий… «Вот бы таким возрость!» — думал Иванка.

Несколько дней Первушка искал попутной работы, чтобы идти в Москву не за свой счет. И когда, веселый и довольный, пришел он домой, бабка Ариша внезапно возвысила голос:

— Видела ныне, кто тебя порядил: гад-человек, глаза без ресниц, как антихрист!.. Омманет тебя он, Первуня! Знаю, лихой человек! И Москва лиха…

— А ты, стара, не суйся, когда не спрашивают! — со злостью воскликнул Первушка, заметив испуганный взгляд матери и опасаясь новых назойливых уговоров. — По тебе, что рыжий, то и лихой… Сам знаю, к кому ряжусь! И бачка того человека ведает! Филипп Шемшаков бачку выручил, когда лихо было.

— И впрямь бы молчала, стара квакуша, — вмешался Истома. — Беду накликаешь! Тот человек мне издавна друг и добра желает, а рожей не вышел — его беда! Да и отколе тебе ведать Москвы: не царская кума — побируха! Пошто на малого страх нагоняешь! Не с робким сердцем в дорогу пускаться!

Бабка Ариша смирилась и замолчала. Как ни бедняк, как ни простой человек — Истома был глава семьи и хозяин…

Истома, как и Первушка, не понимал, что Филипп Шемшаков доволен отправить Первушку подальше от Пскова, а главное — дальше от дочери Глани, которая ради красавца звонарева сына стала в последнее время не по-девически богомольна.

Правда, Первушка в своей тоске по богатству и буйному разгулью не замечал девических вздохов и внезапного румянца, озарявшего щеки Глани, не замечал украдчивых взглядов ее из-под темных ресниц, и это было единственным утешением Филипки, который видел, что дочь совсем не хочет глядеть на хорошего жениха из добрых посадских людей — Федора Головлева, вдового торговца шорным товаром. Раньше она мирилась с мыслью пойти за вдовца, теперь же не хотела и слышать… Надо было убрать Первушку с дороги. Как знать — вдруг завтра и он заметит девичью красу и загорится, как Гланя!.. Потому Филипп Шемшаков с особою радостью порядил Первушку в Москву — провожать обоз с товаром псковского дела…

Шли святки…

После крещенья[70] Первунька покинул дом. В последний раз он зашел домой уже готовый в дорогу, с саблей и плеткой у пояса. Вся семья в торжественной тишине присела на лавки. Потом поднялись, перецеловались. И вдруг рывком, круто Первунька шагнул за порог.

— Будет удача — дам весть, — выходя, напоследок пообещал он, с этими словами его только клуб морозного пара ворвался в дверь со двора.

Авдотья словно лишь в этот миг очнулась от забытья и, причитая, кинулась вдогонку… Все вереницей потянулись за пой на крыльцо…

Первунька уже шагал через реку, направляясь к Власьевской башне. Он не обернулся. Заломив набекрень шапку, он выступал, словно любовался собой. Иванка не слышал материнских причитаний и с бьющимся завистью сердцем глядел на брата, пока тот не скрылся во Власьевских воротах…

5

Когда Первушка ушел, Истома понял свою ошибку: сын потому отбился от дома, что не было у него в руках своего дела. Посадский наймит почти тот же холоп. Чтобы выбиться в люди, надо иметь в руках свое ремесло. И Истома отдал Иванку в ученье к соседу Прохору Козе, надеясь, что вместе со своим неразлучным другом Кузей сын будет прилежней к делу…

Гончарное ремесло не очень привлекало Иванку, но ему нравилось узорить посуду. Это выходило у него удачней, и Прохор Коза возлагал на него эту часть работы, тем более что Кузя делал это с ним вместе охотно. Ребята вдвоем выписывали все те же и те же травы и листья, изредка отступая от привычного узора.

Как-то раз Кузя пустил на блюде по кругу вместо цветов слова из молитвы: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь».

«Хлеб-соль ешь, а правду режь», — вывел Иванка на другом точно таком же блюде.

Прохор Коза продал блюда. И в следующий раз наказал ребятам расписывать блюда грамотой. Грамота была ему самому недоступна, как была она дивным искусством и для покупателей посуды. Но покупатели потянулись к этому хитрому новшеству, сами спрашивая «грамотных» блюд.

«Яко насытил еси земных твоих благ», — написал Кузя на хлебнице.

«Дал бог зубы, даст и хлеба», — написал Иванка на своей.

«Взгляните на птиц небесных — не сеют, не жнут, а сыты бывают», — вывел Кузя на миске.

Слава о новой затее псковского горшечника прошла по торгу и дошла до монахов. Игумен[71] Мирожского монастыря[72] прислал к Козе монастырского трудника[73], наказав явиться к нему.

Прохор Коза воротился домой из монастыря довольный. Он получил от обители заказ изготовить на монастырские нужды разной посуды, украсив ее «молитвенными и добрыми речениями».

Истома и Прохор хвалили ребят за хорошую выдумку.

— От дедов и прадедов брали приклад на узоры и травы. Чаяли, так и во веки веков все правнуки будут суда узорить, ан мудрецы наши вона чего умудрили!

И Кузя с Иванкой гордились своей выдумкой.

Ни Коза, ни Истома не могли уже помогать им в этой работе, и Коза, несмотря на то что в порядной записи не было сказано ничего об уплате Иванке раньше пяти лет, стал платить ему деньги.

— Вот и кормилец возрос тебе, мать! — приговаривал довольный Истома.

— Совесть в Прохоре есть — живой души человек: никто с него не спрошал, а он добром деньги малому платит! — удивлялся он честному обычаю Козы.

Прохор Коза запускал свой волчок с утра до ночи. Ему помогал Истома, а Кузя с Иванкой стали полными хозяевами росписи и узоров. Тут были и горлачи, и торели, и хлебницы, и солоницы, и кружки, и кувшины, и миски, и печные горшки, и крынки всех видов.

Когда дело дошло до винного горлача, Кузя не знал, какое же — молитвенное или доброе — речение написать на винной посуде. Ребята обратились за советом к пароменскому дьячку, который учил Кузю грамоте.

— Пиши: «Его же и монаси приемлют», — посоветовал дьячок.

Кузя написал.

«В кабаке родился, в вине крестился», — вывел Иванка на другом горлаче.

Не зная грамоты, Истома и Прохор спрашивали ребят, что где написано. Когда дошло дело до Иванкина горлача, он понял, что на этот раз ему может попасть за написанное.

— «Каково винцо, таково и здравьице», — соврал он.

Ни Прохор, ни Истома не усмотрели в этом ничего худого. Кузя, прочтя Иванкину надпись, не выдал его и только усмехнулся. Это еще подхлестнуло озорника Иванку.

«Голодное брюхо к молитве глухо», — написал он на большой миске.

«Не минешь поста, коль мошна пуста», — написал на своей Кузя.

Ребята трудились неустанно, перемигиваясь, посмеиваясь и подзадоривая друг друга. Уже не было больше и мысли о «молитвенных речениях». Они писали самые бесшабашные поговорки, стараясь лишь превзойти друг друга…

Встретившись на дороге с уезжавшим из города шурином, Прохор Коза похвалился выдумкой Кузи:

— Тебе спасибо, Левонтьич, что грамоте надоумил учить, — то и польза!

— Ученье — свет! — подтвердил Гаврила. — Ин я им из Острова пряников привезу, — обещал он.

Возвращаясь из Острова, хлебник заехал к Козе и зашел в гончарную, заваленную новой расписной посудой. Ни Иванки, ни Кузи не было в мастерской. Истома с Прохором вдвоем муравили поливой суда.

— Ну, кажите, где ваше диво? — ввалившись, спросил хлебник.

— Все тут. За показ ничего не берем, — шутливо отозвался Коза.

— А чего тут писано, знаешь? — взглянув на блюдо, спросил Гаврила с какой-то настороженностью.

— Грамоты хоть не ведаю, а все до единой помню, — отозвался Коза.

— Что на сем большом блюде? — спросил испытующе хлебник.

— «Взалкахся бо и даете ми ясти!» — твердо ответил горшечник. — Апостола Матвея Евангелье.

Гаврила усмехнулся.

— А тут что? — спросил он, взяв в руки второе блюдо.

— «Да ясти и пиете на трапезе моей!..» Какого апостола, угадай? — уверенно спросил Прохор.

Гаврила неудержимо захохотал. Он взял еще блюдо, взял кружку и заливался хохотом.

— Где Кузька, ваш «грамотей»? Пряников я ему… ох, уморил, окаянный!..

— Да что ты ржешь?! — недоуменно спросил Коза.

Гаврила, шатаясь от смеха, вышел во двор.

— Ку-у-зьм-а-а! — раздался на все Завеличье могучий голос.

Кузя и Иванка прибежали из дома в гончарную.

— Здоровы, апостолы! — огорошил их хлебник, вдруг ставший строгим.

Поняв, что деваться некуда, оба потупились.

— Ты что же, бесенок, деешь! — накинулся хлебник на Кузю. — На то тебе грамоту дали, чтоб батьку под плети подвел, апостол Кузьма? Узорники мне отыскались тоже!

Хлебник грозно шагнул к племяннику. Кузя от страха присел. Оба отца недоуменно глядели на происходящее.

— Левонтьич, да ты растолкуй: чего они натворили? — спросил Коза.

— Читай, что написано тут, — обратился к Иванке хлебник.

— «Где чернецы[74], тут и пьяницы», — прочел оробевший Иванка.

— От какого апостола, угадай? — повернулся Гаврила к горшечнику.

— Задеру собачьих детей!.. — взревел Прохор, поняв проделку.

Ребята кинулись прочь из гончарной. Им вслед неудержимо гремел хохот дяди Гаврилы да брань обоих рассвирепевших отцов…

Глава пятая

1

Первушка растерянный сел у ворот подворья и долго сидел, не зная, куда пойти. Филипп Шемшаков, который срядил его провожать до Москвы обоз Емельянова, сказал, что в Москве он с обозом прямо придет на боярский двор и тут же сумеет заложитъся в боярщину.

— И сам я там буду, в Москве. Свидимся — пособлю, — обещал он.

В Москве оказалось, что в назначенном месте был не боярский двор, а просто монастырское подворье. В расчете на то, что сразу попадет на службу к боярину, Первушка порядился только в один конец, и, если бы даже теперь захотел возвратиться, у него не было ни харчей, ни денег. В кисе бренчали всего с десяток грошей на ночлег и краюшка хлеба. Несколько дней по морозу он бродил у разных боярских дворов, расспрашивал челядинцев, как повидать боярина, и терпел отовсюду насмешки…

Изголодавшись, попал он к купцу поколоть дрова и рад был за то миске вчерашних щей. На другой день он порядился грузить на воза железные лопаты без рукоятей. От мороза они пристывали к рукам, ссаживая ладони. Рукавицы протерлись, немели от холода пальцы. Женственный и слабосильный, Первушка отставал от других в работе, и после полудня его прогнали. Когда его за то же выгнали через несколько дней с кладбища, где нанялся он копать могилы, бесприютный, продрогший Первушка пошел в теплое место, в кабак, чтобы погреться.

Непривычный к пьянству, он захмелел с одной чарки и стал громко плакать.

— О чем горюешь, красна девица? — резким голосом насмешливо спросил его кто-то.

Перед Первушкой сидел человек в лисьей шубе, крытой красным заморским сукном, хоть потертой, но все же богатой, в бархатной шапке с соболем и с саблей у пояса. Карие маслянистые глаза его смотрели ласково и насмешливо. Лицо казалось еще насмешливей от узкой и длинной черной бородки, торчавшей вперед…

«Наверно, боярский холоп, — подумал Первушка. — А вдруг мне тут повезет!» И он стал рассказывать о себе козлобородому человеку. Тот слушал, смеялся и подзадоривал, подливая ему вина.

— И что тебе бояре дались?! — сказал он, когда Первушка кончил рассказ. — Иной дворянин-помещик живет лучше бояр. Вот мой господин Петр Тихонович живет лучше бояр. Его вся Москва почитает. Я у него не только что сыт, и пью на его деньги и доброго товарища могу угостить. Хочешь за него заложиться?

— Я ноне хоть за нечистого заложусь с кручины, — сказал от души Первунька, — только б жить!

И он не успел оглянуться, как козлобородый подозвал человека в сером сукмане с чернильницей у пояса, с гусиным пером, засунутым за ухо.

— Пиши по указу, как надо. Сей малый к моему господину, ко дворянину Траханиотову, хочет писаться.

И площадный подьячий за два алтына, взятых с Первушки, за чарку водки и за кусок говяжьего студня тут же состряпал кабальную запись…

По кривым улочкам прошли они к покосившемуся некрашеному домишке в два небольших оконца, затянутых пузырем, сидевшему до самой крыши в сугробе. По пути новый товарищ оберегал и поддерживал хмельного Первушку.

— Куды ж ты ведешь? — несмотря на хмель, удивился Первой у дверей домишка, куда подтолкнул его новый заботливый друг.

— Домой.

— Да нешто такие дворянские домы?!

— Иди, холоп, да молчи! — одернул его товарищ, вдруг потеряв выражение ласки и дружбы.

— Чего я в такую дыру пойду?

— Ты мне холоп — и покоряйся! — строго прикрикнул чернобородый.

— Пошто твой холоп?! Отколь твой? — оторопел Первушка.

— Я дворянин Траханиотов. Ты мне кабальную запись дал, — с торжеством заявил тот.

— Заре-езали! — закричал Первушка на всю улицу.

Тогда дворянин ударил его плетью. Первушка орал все громче. Со всех сторон на крик собрались зеваки.

Среди других заметил Первушка, как чудо, псковского площадного подьячего Шемшакова.

— Филипп Иваныч, знаком! Спаси от насильства! — обрадовавшись ему, взмолился Первушка. — Спаси от татя! Ты обещал на Москве пособить.

— От татя?! — Дворянин еще раз размахнулся, и щеку Первушки огрел удар.

Какой-то приземистый, крепкий мужик схватил дворянина за руку.

— Пошто бьешь парнишку? — строго спросил он.

Траханиотов со злостью рванул руку, но посадский мужик оказался сильней.

— Пусти! — крикнул Траханиотов.

— А ты пошто парня лупишь? — закричали кругом.

Первушка с надеждой взглянул на толпу.

— Мой холоп, вот и учу его разуму, а вам что за дело? От пьянства его отучаю! — дерзко сказал дворянин всей толпе.

— И то — пьян! — смеясь, подтвердил псковский подьячий.

И все увидели, что в самом деле Первушка пьян, и, смеясь, разошлись.

Тогда Траханиотов втолкнул его в дверь дома и здорово всыпал ему еще за крик и бесчинство…

Первушка очнулся избитый и голый. В темноте он не мог понять, где находится. Пахло кислятиной, он натыкался на какие-то мешки, на скамейки; было пыльно и душно. Ощупью он разыскал дверь и толкнулся — она была заперта. Он толкнулся еще раз и вдруг услыхал резкий крик:

— Эй, холоп! Снова буянить?! Рожу побью!

Первушка притих и беспомощно сел на скамью. Через несколько времени дверь отперлась.

— Вылазь, холоп, — сказал дворянин.

Ежась, стыдясь своей наготы, Первушка вышел на свет из чулана.

— Станешь еще буянить? — спросил дворянин. Первой заметил знакомую плеть. От страха побоев он вдруг весь покрылся гусиной кожей.

— Не стану, — буркнул он покорно и тихо.

— Чей ты холоп? — испытующе спросил дворянин.

— Твой.

— То-то, что мой! Надобно молвить: «Твой, осударь Петр Тихонович!» — смягчившись, сказал дворянин. — Дурак ты. Чем ямы на кладбище рыть, станешь на легкой работе жить, по домашности… Порток я тебе на первое время не дам. Так привыкай. А станешь добро служить — и порты заслужишь, — добавил он.

В захудалом кривом домишке у голодного дворянина жил Первушка на бабьей работе — рубил дрова, топил печку, варил похлебку да чистил единственную голоребрую кобыленку. И Первушка тосковал по дому, по Пскову, по отцу с матерью. Расписывать снова горшки казалось ему теперь несбыточным счастьем.

2

Авдотья скучала по Первуньке, часто замирала без дела, глядя в печной огонь, и громко вздыхала над корытом.

— Москва — она прорва: жрет человеков, как рыба щука, сглонула — и нету!.. — в такую минуту разговорилась бабка. — Сказывала я вам, что лихой человек Филипка, господи сохрани! Сама от него приняла — сына сгубил…

Бабка всхлипнула, взглянула в лицо Авдотьи, скосившееся от страха и страдания, и вдруг спохватилась:

— Карга-то, карга-ворона! — воскликнула бабка с укором себе. — Наплела со стара ума!.. Дуняша, не слушь-ка ты, старую дуру, меня!.. Первуня не пропадет!.. Полетел наш сокол высоко, собой-то пригож — гляди, на купчихе женится, станет купцом… Привезет невестушку — фу-ты ну-ты!.. богата, румяна, лицом бела, а умом!..

Но Авдотья не слушала наивных утешений. Страх за Первушку щемил ей сердце.

Истома тоже досадовал, что упустил из дому старшего сына, и был сердит на Иванку, которого Прохор Коза после его проделок выгнал. Не довольствуясь этим, стрелец запретил и Кузе знаться с Иванкой, а для верности он отослал сына жить к дяде Гавриле — приучаться к торговому делу.

— Ветрогон, гуляка, — ворчал отец на Иванку. — И с чего такой у меня народился?! Слава богу, сам я всю жизнь на своем хребте…

— Дите! — защищала сына Авдотья.

— Был бы взаправду дурак — не жалко бы, — возражал Истома, — а то ведь сметкой бог не обидел, а усердия не дал… Пьяницей аль скоморохом станет, свистать да плясать под бубны…

Иванка недолго тужил в одиночестве: окрестные ребята снова с ним быстро сошлись. Самым близким из новых приятелей Иванки стал сын кузнеца, Якуня Мошницын.

Целой ватагой играли они в снежные городки, в горячке воинственных игр нападая на взрослых прохожих и снежками сбивая шапки то с подвыпившего приказного, то со степенного посадского, то угождая снежком старухе торговке в корзину с горячими кренделями…

Той же шумной многоголосой оравой по вечерам катались они на санках с горы на речной лед мимо портомойной проруби или, сцепившись за руки, перегородив улицу длинным рядом, гуляли, горланя песни…

С кузнецом Михайлой Мошницыным, отцом нового Иванкина друга, Якуни, Истома встретился в кабаке.

Мошницын был одним из почтенных посадских, хотя и не был богат. В кузне его было всего два горна, и у одного из них бессменно стоял он сам в кожаном запоне[75] и с засученными рукавами. В городе его почитали за мастерство, за положительную рассудительность и за то, что он знал грамоту и мог читать в церкви «Апостола»[76].

Встретившись в кабаке с Истомой, кузнец услыхал жалобу звонаря на шаталыгу-бездельника сына.

Мошницын сказал:

— Порядимся, что ль: мне надобен малый в кузне. Может, в чужих руках твой Иван послушливей станет, чем у родного отца. Приважу. Да и ему будет в охоту о бок с моим Якунькой работать.

Мысль кузнеца привлекла Истому. Он был даже готов сразу тут же писать порядную запись, но в кабаке не случилось ни одного из площадных подьячих.

Когда звонарь возвратился из кабака, Иванки опять не было дома.

Истома рассвирепел и накинулся на жену:

— Ишь вожжи-то распустила! По суткам нейдет домой — собак по оврагам гоняет… Со четвертой недели поста на кузню его срядил. Не дворянский сын! Скоро жених, а все болван от баловства твоего!..

Авдотья взглянула на мужа, хотела что-то сказать и вдруг без слов опустилась на лавку, побелев и схватившись за грудь…

Истома вмиг протрезвел.

— Ты что, Дуняша? Чего ты?! Авдотьица, ась, голубка? — расспрашивал он в тревоге.

— Сердце болит… — прошептала она, — с кручины… Федя пропал… Первушка ушел, а ныне Иванку ты… сам…

Звонарь стал утешать жену тем, что кузнец живет рядом, что Иванке будет все равно что и с ними, что сам Михайла от всех в почете — и бога боится, и честно живет с людьми.

— Харчами, что ли, объел тебя сын родной? Свое дите отпустить…

— К делу пора приучать, — возразил Истома. — Обленится — хуже: сбежит, как Первушка…

— Ужотко, уж после пасхи, — вздохнула, сдаваясь, Авдотья. — Дай нагуляться парню в веселые дни.

После того как Первунька покинул дом, привязанность Авдотьи к Иванке выросла втрое: он воплощал в себе теперь всех троих старших детей, всю смолоду прожитую жизнь. Двое младших — Груня и Федя — были еще несмышлены, и Авдотья не знала, доживет ли она, больная, до той поры, когда они станут людьми…

3

В последний день масленицы[77] — прощеное воскресенье — поп отпустил Истому после обедни. Истома пошел в кабак. Он хотел встретить завсегдатаев кабака, обозников, пришедших во Псков из Москвы к большому масленичному торгу. Среди них, он думал, наверно уж были двое или трое из тех, которые шли с Первушкой, и Истома хотел расспросить их о сыне.

Боясь, что во множестве людей проглядит их, Истома стал пробиваться через толпу, густо сбившуюся у одного из кабацких столов, и здесь увидел площадного подьячего Филипку Шемшакова, который срядил Первушку в Москву. Истома слыхал от людей, что Филипка сам ездил зачем-то в Москву, — значит, только что воротился и, может быть, видел в Москве Первушку…

— Куды не в черед! — крикнул Истоме один из пьяных парней, окружавших подьячего, и оттолкнул его локтем.

Оказалось, что Шемшаков пишет порядные записи в бурлаки к Емельянову. Богатый гость вовремя делал дело: еще не начался пост, еще до вскрытия рек оставалось шесть-семь недель, а он уже заботился набирать людей для сплава товаров по Волге. Загулявшие и пропившиеся на масленой ярыжки, услышав о том, что Филипка рядит людей и дает вперед деньги, толпой обступили его.

Истома ждал, пока ярыжные собственноручно ставили кресты против своих имен и зажимали в огромных богатырских кулаках заветные пять алтын… Галдеж пуще прежнего стоял в кабаке.

Наконец Истома остался один перед Филипкой.

— Ну, ты, что ли, дальше? — спросил Шемшаков, обернувшись к нему, готовый писать и его имя под записью.

— Я не того… Я звонарь… — возразил, замявшись, Истома.

— Звонарь?! Пошто мне звонарь?! Постой, как помру, отзвонишь… — пошутил Филипка, узнав Истому, но делая вид, что не знает его.

— Сына ты свел в Москву, — брякнул Истома, преодолев нерешимость и робость.

— Сына?! Твово? — Филипка взглянул в упор на Истому и вдруг, словно припоминая: — Ба! Что к боярину заложиться хотел?! Ой, смех!.. Ой, смех!.. Надо же так: не искал, да нашел его на Москве!..

Филипка захихикал…

Истома сидел неподвижно за столом, не коснувшись блинов, угнетенный тяжелой и страшной вестью о кабальной неволе сына, о позорных побоях на улице… В его ушах до сих пор стоял тоненький смех Шемшакова и гогот кабацкой толпы…

Веселый присвист раздался в церковной ограде, и через миг в двери появился Иванка. Он оглядел всю семью.

— Какая беда стряслась? — с порога спросил он, вдруг приутихнув.

Все промолчали.

— С Первушкой беда! — шепнула одна только Груня.

Иванка шагнул к ней.

— Чего с ним? — в тревоге шепотом спросил он.

И вдруг, не стерпев, прорвалась бабка Ариша.

— Молчать мне велел! — накинулась она на Истому. — Я и умолкла. А надо было мне навыворот — громче кричать про Филипку. Сказывала я, что лих человек!..

Авдотья вскинулась от шитья, зажала тряпьем лицо и вся затряслась от боли, сжимавшей горло…

— Не мучай! — крикнул старухе Истома, стукнув по столу кулаком.

Бабка взглянула с презреньем на убитого горем отца.

— Му-ученик! — протянула она. — От сыновней беды куды деться? Голову под крыло?! Не кочет — не спрячешь!..

— Кабы крылья — сама б полетела! Первунька!.. — воскликнула громко Авдотья, заглушив рыданьями еще какие-то несказанные слова.

Лицо сидевшей на печке Груни перекосилось. Федюнька отчаянно заревел и, жалея расстаться с игрушкой, с тараканом в руке бросился к матери.

— Сиротка ты мой! Куда я тебя отпустила!.. — обняв Федюньку вместо Первушки, выкрикивала Авдотья. — Пойду сама… Отобью тебя у злодеев!..

— И впрямь полетишь! — подзадорила бабка с горькой насмешкой.

— И впрямь! Соберусь да пойду! Дойду до недругов, когтищами зерки вырву!.. Тиха, тиха, а за сына родного, за кровь за свою и курица — лютый зверь! — сказала Авдотья, вдруг осушив глаза и оправляя платок на голове, словно уже собираясь в дорогу.

— И право — курица! — усмехнувшись, заметила бабка.

Она оперлась на сковородник, как на дорожный посох, и выпрямила согнутую старостью спину.

— Полно, Дуня! — вдруг твердо и здраво сказала она. — Не женско то дело! Я видала Москву, спытала тоску!.. В Москве тебя всяк норовит не на крюк, так в вершу, а все — в уху…

— Неправды людской страшиться, то и загинуть! — сказал Истома.

— А ты не страшишься? — спросила бабка.

— Ты меня не задорь, — сурово сказал Истома. — Сердце само задорит… Сын мне Первой, и на Москве не все пропадают. Главная человеку сила — хотенье.

— Бачка, идем вызволять Первушку! — воскликнул Иванка.

— Тебя не возьму, — серьезно сказал Истома, словно давно все совместно решили уход его самого за Первушкой.

— Поп-то отпустит? — робко спросила Авдотья.

— К самому владыке дойду. Умолю! — уверенно ответил звонарь.

И вдруг в избе стало торжественно, как перед пасхой… Истома стал на молитву. Он молился жарко, беззвучно шепча губами, и лишь изредка исступленный шепот его прорывался несвязным горячим словом… Федюнька и Груня заснули. Авдотья в молчанье месила тесто. Бабка, склонившись возле светца, перебирала свои лохмотья и сосредоточенно подпарывала ножом обветшалые швы.

С улицы доносились веселое пенье, свист, хохот и звуки волынки.

«Зиму жечь повезли!» — подумал Иванка, но отказался сегодня от этой веселой потехи ради печали, нависшей над домом…

Иванка засыпал на полатях под звяканье алтынов, которые считал у стола отец, чтобы взять их в Москву на выкуп Первушки, и под шепот бабки Ариши:

— На семи горах Москва-город, и как взыдешь на гору одну по вечерней поре да глянешь окрест — огней в окошках, как звезд в небе… Москва — мать городам! В Москве столь народу: как хватит ночью мороз — аж избы трещат, а утром как выйдут люди на торг да мужики из погостов съедут в санях, бояре, стрельцы на конях наскочут — тут от дыху такая жара, что с кровель капели… От церковного звону на улице слова не слышно, коли во всех храмах ударят… Храмы есть в сорок маковок золотых под крестами… Нищей братии больше, чем и всего народу во Пскове… Кой речи слыхать на улицах — немской, татарской, армянской ли, паче русской… всяких народов в Москве довольно, а ездит по улицам князь басурманский, под ним вержблюд — зверь горбат — наместо коня…

И вот уж Иванка сам шагал по Москве через царскую площадь[78], где пятьсот палачей от восхода и до заката бьют виноватых кнутом да головы рубят; шагал по Москве, и навстречу скакала потеха боярская, и в ней восемьсот одних псов, а соколам счета нет, проезжал патриарх в золотой карете, и падали ниц тьмы людей перед каретой, запряженной двенадцатью горячими конями…

Огонь в сторожке погас, все уснули, и только Истома в раздумье лежал на скамье без сна — перед дальним путем.

— Не спишь, сынок? — тихо спросила бабка Ариша, коснувшись его руки.

— Ты что, бабка? — отозвался Истома.

— Прими, сынок, на дорогу нищенски деньги, — шепнула бабка. — Копила сыну Кирюшке на вечный помин души. Четыре рубли накопила, все в полу шубейки шила, а ноне тебе нужней…

Истома почувствовал тяжелый сверток в руке.

— Бог с тобой, бабка! — воскликнул он, привскочив и отдернув руку.

— Молчи, Истома… всех взбудишь! — строго шепнула старуха и снова бесшумно скрылась во мраке сторожки…

4

Истома был пойман возле посада Сольцы и привезен во Псков. Архиепископ приговорил ему получить пятьдесят батогов…

Длинные гибкие хлысты со свистом резали воздух, и каждый раз перед ударом у Истомы сжималось сердце… Он вздрагивал от боли, но уже не стонал, не кричал, а натужно крякал, как дровосек над трудным поленом.

— Сорок девять… пятьдесят, — отсчитал архиепископский конюх.

Истома пытался встать, но боль раздирала спину.

— Бодрись, бодрись!.. Дома печенку телячью вели прикладать, — посоветовал конюх и, подхватив под локти, ловко поставил его на ноги.

Истома поднялся, как бревно, не сгибая спины, — так было легче. Конюх встряхнул его кафтан и хотел накинуть на иссеченные, горевшие плечи.

— Не тро-ожь! — в испуге громко воскликнул Истома.

— Кто ж тебя без кафтана из Троицка дома пустит! Рубаха в кровище вся… Так-то невместно!.. — сказал конюх.

Истома стоял у ворот Троицкого дома. Улица представлялась ему далекой и незнакомой. Бесконечно длинная, снежная, синеватая в сумерках, она медленно поворачивалась перед глазами. Качались и становились дыбом дома, а снег под ногами пучился и казался зыбучим, словно болотная кочка… Пошатнувшись, Истома схватился за скобку калитки.

— Бачка! — воскликнул Иванка, кинувшись из-за угла.

Истома встретил страдающий взгляд сына, и вдруг обидой и болью сжалось его горло, сами лязгнули зубы и затряслась борода…

5

Бледная, осунувшаяся Авдотья, сжав губы, как и всегда, возилась молча у печки, стирала, кормила ребят…

Иванка сидел неотступно возле отца. Минул день, протекала ночь… Истома не шевелился. Все спали. Едва потрескивал на шестке светец. В тишине шумно двигались полчища тараканов…

— Иван! — вдруг внятно сказал Истома.

— Тут я, бачка, — шепотом откликнулся Иванка, обрадованный тем, что отец подал голос.

— Слышь, Иван, не продавай николи своей воли, — тихо молвил звонарь.

— Да будь я, анафема, проклят! — воскликнул Иванка. — Легче камень на шею да в воду! Пусти меня по Первушку в Москву, — попросился он. — Уж я доберусь!.. Я шустрый — найди меня по лесам, полям!..

Истома только шумно вздохнул в ответ.

Четверо суток, забыв озорство и гулянки, Иванка трудился, во всем заменяя Истому, который не мог подниматься на звонницу, чистить у паперти снег и караулить.

— А ты его лытушником[79] да скилягой лаял! — упрекнула Истому бабка. — Золотое сердце у Вани: гляди, сколь к работе охоч…

Когда Истома стал поправляться, благодарный сыну за терпеливый и неустанный уход, он сам отпустил его.

— Иди, погоняй собак по оврагам, чай, скучились без тебя, — с насмешливой и суровой лаской сказал он.

Иванка не заставил себя упрашивать.

Лед на реке стал подтаивать. Появились синие полыньи. Пора салазок кончилась, зато по проталинам на солнцепеке построились ратным строем ряды бабок…

Время шло к пасхе. Город готовился к празднику. На торгу уже появились в изобилье праздничные товары: творог, сметана, масло и яйца. Наконец крендельщица, бабка Хавронья, вынесла последний товар, знаменующий приближение пасхи, — искусно слепленные сахарные розаны для украшения куличей… В воздухе пахло весной.

И вот на поповой кобыле по последней санной дороге Иванку послали в лес за красными прутьями вербы, унизанной нежными весенними «котятами»… Он вез по городу полный воз, а малые ребятишки бежали за ним и кричали:

— Дядь, вербочку дай! Дяденька, дай одну!..

И польщенный «дяденька» щедро кидал им с воза пушистые ветки…

Жизнерадостность Иванки преодолевала и минутами рассеивала тяжелый сумрак, висевший над всей семьей, и оттого сильнее к нему привязались Федюнька и Груня, которым охотно болтал он, тут же слагая, веселые прихотливые небылицы.

На страстной неделе Иванка сидел дома, помогая бабке, Федюньке и Груне красить крутые яйца, которыми бабка хотела в праздник поторговать на гулянье. Взяв иглу, Иванка искусно чертил на красных скорлупках заглавные буквы праздничного привета «X.В.» и разрисовывал их узором…

— Бачка, когда ж с кузнецом обо мне сговоришь? — внезапно спросил Иванка.

Старуха переглянулась с Истомой.

— Аль лытушничать надокучило? — спросил Истома, словно бы удивленный.

— Не мало дите! — солидно отозвался Иванка. — Кузнец что стукнет, то гривна в кошель. Обучусь — откуплю Первуньку…

— Коли мука моя такое в нем сотворила, то богу свечу за муку поставить надо, — ночью шепнул Истома жене.

Назавтра он сам зашел к Мошницыну в кузницу и порядил Иванку в ученье с первого дня фоминой недели…

6

Псков гудел пасхальными колоколами.

Высоко в голубизне, сверкая белыми крыльями, кружилась стая домашних голубей. Весело чирикали воробьи, расклевывая лошадиный помет на разъезженных дорогах. Улицы блистали лужами и ручьями. Собор, приходские церкви, монастыри в кремле, в городе и по слободам перекликались на своем колокольном языке.

Пестро, по-весеннему разодетая в легкие однорядки[80] и зипуны, гуляла молодежь, и посадские зубоскалы переводили колокольные песни на свой лад, подслушав в них затейные слова.

«Испекли оладьи, испекли оладьи!» — хвастали серебряные язычки Предтеченского девичьего монастыря.

«Да-ай! Да-ай!» — по-бычьи мыча, просил большой колокол.

«Брел боярин по дор-роге, тряс боярин бород-дой!» — болтливо рассказывали колокола Троицкого собора в детинце[81].

Праздничные дудки, волынки, балалайки подпевали, поддудукивали, подтренькивали колокольному трезвону.

Река Великая лежала, грозно вздувшись, готовая вот-вот взломать лед…

Была уже суббота, последний день пасхи. Люди отхристосовались, отцеловались, успели объесться пасхами, куличами и ветчиной, и только изредка, встречаясь на улице, обнимались какие-нибудь две свахи или кума с кумом…

Каждый год изо дня в день всю пасху Иванка с утра торчал на колокольне. Но вот уже два дня как отец не пускал Иванку с товарищами на колокольню, и в этом был виноват подьяческий сын Захарка, Пан Трык.

С колокольни Пароменской церкви как на ладони был виден весь двор подьячего Осипова. Захарка, Пан Трык, не водясь ни с одним из ребят, играл во дворе сам с собой в бабки и при этом, удачно сбивая кон, каждый раз искоса взглядывал на ватагу «халдеев», торчавших, как воробьи, на звоннице. Ребята стали дразнить его тем, что он хват в игре только с самим собою. Пан Трык похвалился, что обыграет всех разом. Завязался горячий спор, который решительно завершил Иванка, пустив со звонницы вниз не совсем безобидную струю. Струя не достигла врага — Захарка остался невредим, но зато невинно пострадала проходившая внизу крендельщица Хавронья, после чего Истома запретил вход на звонницу всей «халдейской» ватаге.

В последний день пасхи Иванка с товарищами отправились по чужим колокольням.

Они прошли прямо по льду через Великую. Обходя полыньи, не слушая предостерегающих окриков подвыпившего стрельца, направились они к церкви Дмитрия Солунского и поднялись на колокольню.

Звонареву сыну Иванке вся ватага без спора уступила первенство в звоне: звоня за отца и вместе с отцом, он наловчился выделывать на колоколах такие коленца, которые не каждому удавалось вызвонить.

Поставив Якуню Мошницына подручным к большому колоколу, Иванка по-хозяйски деловито разбирал веревки: в правую руку — веревочку тонкоголосых запевных голосишек, в левую — самых звонких, меднопевучих, с низкими голосами колоколов чуть-чуть покрупнее; под правую ногу — дощечку с веревкой от крупного, с дьяконским голосом бурливого богатыря, под левую — чуть поменьше, словно его меньшой брат-подросток.

Ребята еще болтали и пересмеивались, Иванка еще не завел напева, когда снизу вдруг грянуло и загрохотало над городом, будто иноземное воинство, подступив под стены, ударило разом из ста тысяч пищалей[82]: это весна взломала лед на Великой. Широкое синее брюхо реки лопнуло и закипело, запучилось. Все ребята взглядами приковались к зрелищу, происходившему у самого подножия стены, за которой стояла звонница. Лед подымался горой, ломаясь и громоздясь, сталкивался, крошился, теснился гребнями в огромных водоворотах. И словно в ответ на пальбу, раздававшуюся с реки, Иванка передернул веревки, подпрыгнул. Дрогнули колокола, заглушая гул над рекой, и загудели, словно второй ледоход взбушевался в небе над Псковом. Сын кузнеца Якуня вступил ударом в большой колокол, и праздничный звон поплыл, веселый, торжественный, величавый.

Свободные от звона ребята, ожидая своей очереди потрезвонить, наблюдали с колокольни, как, бросив звон, вглядывались в сторону реки звонари с других звонниц, как собрались гурьбой караульные стрельцы у Власьевских ворот, по городу из дворов выбегали стайками ребятишки, из лавок выходили сидельцы в белых праздничных запонах. Все направлялось к реке. Даже сам воевода выехал из дому на мышастом коне вместе с полдюжиной разодетых дворян.

Иванка старательно вызванивал тонкоголосый узор и даже зажмурился от увлечения. Но вдруг открыл глаза и, взглядом скользнув по шири бушующего ледохода, замер в ужасе и уронил веревки колокольных языков: на льдине, крутясь среди реки, плыла его мать с корзиной белья у ног. Рядом с ней плыла знакомая прорубь и дорожка, наезженная за зиму салазками Иванки.

Утром Авдотья взялась постирать для Иванки, чтобы отправить его в чистом к кузнецу. Истома предупредил:

— Не ходи полоскать со льда — трещит!

— Ванюша, принес бы ведерка четыре в ушат из колодца, — попросила мать.

— Ива-анка-а-а! Пошли-и-и! — в тот же миг закричали ребята с улицы, и Иванка забыл о воде…

Увидев мать на реке, он понял все, что случилось.

— Мама-аня-а! — надсадно заголосил он, но голос его в собственных ушах, натруженных звоном, был тонок, как воробьиный писк.

Он бросился по лестнице вниз.

Народ толпился по берегу, крича и размахивая руками.

— Баба! Баба на льдине!.. Баба!.. — услышал Иванка.

Мать на льдине вопила о помощи и, не смея двинуться, плыла к Наугольной башне.

Прежде чем оторваться льдине, Авдотья слышала несколько раз странный, словно бы предостерегающий треск. Но в последнее время, после вестей о судьбе Первушки и после того, как поймали в пути и били Истому, много странного слышалось и виделось ей: то как бы мухи мелькали перед глазами, то шмыгали по сторонам темные пятнышки, точно мышь, то раздавались странные стуки и трески.

Когда раздался зловещий грохот и вздрогнул лед под ногами, Авдотья, вместо того чтобы сразу броситься к берегу, заторопилась сложить в корзину белье, лежавшее на салазках рядом, поставила на салазки корзину и лишь тогда поспешила к берегу, но было уже поздно: между льдиной и берегом образовалось пространство, которое было не перепрыгнуть. Льдина качнулась и треснула поперек, наклонившись к воде. Авдотья попятилась к проруби.

— Спасите!.. Спасите!.. — закричала она не своим, надорванным голосом.

Льдина, кружась и ломаясь, сужалась и отплывала все дальше. И вот течение подхватило ее и понесло… Только теперь, ощутив в руках тяжесть, Авдотья опустила к ногам корзину.

Люди кричали ей с берега, подавая советы, но за шумом водоворотов, за треском и скрежетом льда ей не было слышно слов. Стремительно клубящаяся вода рябила в глазах. Голова у Авдотьи кружилась.

«Неужто тут смерть?!» — мелькнула мысль.

И вдруг все кругом стало ясно, как никогда, словно всю жизнь Авдотья ходила, зажмурив глаза, и только в это мгновение впервые их широко открыла. Увидела ясный день, свою тень на снегу, синеву неба, редкие взмахи крыльев перелетающих через Великую двух ворон… На снегу возле проруби увидела она серую рваную Федюнькину варежку, которую несколько дней искала: не думая, подняла ее и сунула за пазуху…

Льдину несколько раз поворачивало то в одну, то в другую сторону. Народ толпился по обоим берегам, подвигаясь за льдиной, на которой плыла Авдотья. Она узнавала соседок, соседей, людей с других улиц, попову собаку Волчка. Собака тревожно лаяла, подбегая к самой воде, порывалась прыгнуть вперед, нюхала воду и боязливо отскакивала назад.

«Разумеет тварь!» — подивилась Авдотья, и снова мелькнула мысль о том, что пришла ее смерть.

И вся нерадостная, тяжкая жизнь показалась желанной и милой. Снова сидеть в избе за шитьем или пряжей, возиться у печи с нехитрой стряпней, утирать смешной, похожий на пуговку носик Федюньки, гладить Груню по шелковым волосам, ждать новых вестей от Первушки, слушать пустую Иванкину болтовню, любуясь лукавым блеском его глаз, по ночам, когда дети уснут, шептаться о жизни с Истомой, а днем, когда нет никого в избе, слушать бабкину воркотню — все, все было мило, всего стало жаль…

Вдоль берега были повсюду рыбачьи избы, у каждой стоял на улице челн.

— Ло-одку!.. Лодку!.. Проклятые ироды, лодку!.. Спасите!.. Спасите, добрые люди!.. Ради Христа!.. — закричала Авдотья.

— Мама-аня!.. — услышала она вдруг голос Иванки.

«Господи боже, да что ж я кричу! А вдруг Иванка в челне поплывет по такой толчее между льдин?.. Спаси боже!..»

Авдотья в страхе за сына умолкла, взглянула вдоль по реке и вдруг увидала его.

Люди кричали теперь не ей, а ему, а он пробирался к ней, прыгая со льдины на льдину, на мгновение застывал, колеблясь, ища глазами крупные плавучие островки, и снова прыгал вперед… Он уже на середине реки…

Авдотья, страшась за него, подняла руку, чтобы перекреститься. Иванка прыгнул и поскользнулся.

— Иванка! Куда!.. Иванка!.. — в ужасе закричала она, метнувшись к самому краю льдины с протянутыми руками.

Льдина качнулась. Потеряв равновесие, Авдотья скользнула в воду, и над этим местом гребнем встал ломаный ледяной крап, а прорубь на миг сверкнула круглым сквозным оконцем… В тот же миг Иванка бросился в воду.

Впереди показалась рука Авдотьи, мелькнула ее голова в платке. Иванка рванулся и крепко схватил мать за платок, а другой рукой уперся о край большой льдины.

— Держись! Держись! — услыхал он. Увидел приближавшийся челн с человеком, рвущим веслом воду, и вдруг над его головой сомкнулась зеленая муть.

…Иванка очнулся на берегу возле рыбачьего челна. Вокруг него толпился народ. Матери не было. В руке Иванки остался только ее платок. Иванка взглянул на платок, зажатый в руке, и закричал в тоске и отчаянии:

— Маманя!.. Мама-аня!..

«Трем — блин… одном-му! Трем-блин… одном-му!» — монотонно дребезжали спасомирожские колокола.

Глава шестая

1

Неделю спустя после гибели матери Иванка пошел к кузнецу в обученье.

Нелегко было ему, особенно в первое время, стоять у жаркого горна, раздувать мехи. Сын кузнеца Якуня уже привык и не боялся огня, с Иванки же ручьями лил пот, и глаза краснели и слезились от жара…

В кузнице некогда было мальчишкам болтать, надо было успевать раздувать горн… Зато во время ужина Якуня давал себе волю потрунить над Иванкой.

— Иванушку надо б сперва к Аленке в подручные, — говорил он, — чтоб у печи за горшками смотрел, глаза бы привыкли к огню, а то жалость глядеть — все стоит и плачет… Аленка, тебе не нужна стряпуха? Слезлива, а страсть расторопна!

Черноглазая Аленка, четырнадцатилетняя сестра Якуни, весело смеялась в ответ на болтовню брата. Иванка же краснел. Перед Аленкой ему хотелось выглядеть таким же молодцом, как подмастерье Мошницына, рослый молодой кузнец Уланка, и Иванка во всем ему подражал. Он старался медленно, истово хлебать жирные щи, как Уланка. Но из этого получалось лишь то, что он прозевывал еду и оставался голодным возле пустой миски…

Когда Иванка приходил по субботам домой, он видел в семье небывалый развал. Сумрачный облик осунувшегося отца, разор и запустенье сторожки тем разительней представлялись ему, что в доме Михаилы, где жил он теперь, все было чинно, уютно и аккуратно: на крашеных полках стройно стояла начищенная посуда, вышитые полавники[83] были расстелены по скамьям, чистая камчатная скатерть[84] лежала на длинном столе, а на стенах висели картинки — «Адам и Ева в раю», «Притча о блудном сыне» и «Зерцало житья человеческого». Занавески по окнам, ярко шитые полотенца, чистые половики, запах хлебного кваса, резная раскрашенная солоница среди стола — все создавало уют и вселяло мир…

Иванка мечтал о том, как однажды, придя домой, все приберет, а на торгу купит картинку, чтобы повесить на стену…

Но каждый раз дома оказывалось все хуже. Однажды Иванка пришел, когда Федя лежал больной, бабка мыла белье на реке, а Груня была голодна и угрюма. Она со слезами кинулась к Иванке и, всхлипывая, стараясь сдержать плач, рассказала о том, что отец не выходит во все дни из кабака. Он пропил все и, приходя домой, самодурит, кричит и даже побил бабку Аришу, требуя денег…

Все мечты о том, чтобы дома прибрать, пошли прахом. Иванка лежал и не спал, пока засинел рассвет.

— Иванка! — среди ночи окликнула Груня.

— Ты что?

— Вздыхаешь всю ночь, как маманя, а я боюсь, — шепнула она.

— Ладно, не стану, — ласково пообещал ей Иванка.

Поутру он вовремя отблаговестил к заутрене и к обедне, и только после обедни в дом ввалился Истома. Его было не узнать: борода поседела и свалялась в грязный комок, волосы были растрепаны и тоже седые. Шапки не стало — верно, он заложил ее в кабаке, как и кафтан. Он был пьян… Услышав его голос, Федюнька залез на печь, а Груня опрометью кинулась хорониться за церковную дверь. Только бабка Ариша осталась сидеть у окошка, штопая проношенные обноски.

Шатаясь, держась за стену, Истома стоял у порога.

— Здоров, сокол! — хрипло воскликнул он, увидя Иванку. — Выгнал тебя кузнец?

— Воскресенье нынче, — ответил Иванка.

— А-а, воскресенье! Ну, значит, и праздник! Вот мы с тобой и выпьем винца. Бабка, встречай гостей!

— Нечем встречать, Истомушка, промотал ты остатнее! Ребята голодные…

— Поклоном низким встречай! — заорал Истома.

— Пьяному и поклон не в честь! — не вставая, проворчала старуха.

— Это я, что ли, пьян? Побируха несчастная, ты кому молвишь?! Кто тебе, вековой кочерге, приют дал?! Я тебя, хрычовку…

Истома схватил от печи ухват, но Иванка вовремя подоспел и легко вырвал его из пьяных неверных рук.

Истома обалдело взглянул на осмелевшего сына. Иванка и сам оторопел от своей дерзости.

— Ты что, волчонок, на отца родного? — медленно и грозно выговорил Истома. — Да я тебя вместе и со старухой…

Иванка замер. Пальцы отца больно впились в ключицы, изо рта его нестерпимо воняло водкой. Иванка молча резко рванул отца за руки. Руки Истомы ослабли и соскользнули.

— Ишь ты, кузнец-то каков, а! — воскликнул звонарь. Его развеселило, что Иванка не поддавался. — Бабка, гляди ты, заступника выходила — отца побьет.

— И то дай бог! — не сдавалась старуха. — Некому тебя бить-то!

— Так что ж, то ты его научаешь? — снова нахмурился Истома.

— Сам ты, батя, меня обучал, чтобы старым да малым быть обороной, — нашелся Иванка.

— Поди ты, а? И то ведь! Учил себе на голову!..

Истома снова развеселился и сел на скамью.

— Ну, старуха, откуда хочешь неси вина, — потребовал он.

Бабка, как бы согласившись, выскользнула из сторожки.

Целый час Истома бранил старуху, что долго ходит, и клял свою несчастную долю. Наконец лег на лавку и захрапел.

2

Смолоду немало бродивший по гулянкам и кабакам, дворянин прежде бывшего знатным рода, Петр Тихонович Траханиотов[85] у себя в Касимовском уезде прославился тем, что совсем захудал: из его поместья от нищеты и обид разбрелись крестьяне все до последней семьи, оставив ему лишь пустые разрушенные дворы…

Траханиотов знал, что крестьяне его бежали в переяславскую вотчину боярина Никиты Романова, но его не впускали туда с сыском, и, чтобы поправить свои дела, ему оставалось или выслужиться в ратном деле на царской службе, или поехать в Запорожскую сечь[86], стать казаком и поживиться добычей где-нибудь в землях турецких или в самой Варшаве.

Иногда под хмельную руку он мечтал вместе с холопом:

— Я стану у них атаманом, ты у меня в есаулах[87]… уж тут мы с тобой повоюем!..

И Первушка усмехался про себя, слушая его болтовню, и думал:

«Не по дворянским чинам в казаках атаманство дается. Может, стану я атаманом, а ты у меня будешь коня к водопою водить!»

Но, разумеется, вслух Первой не высказывал этих мыслей.

— Тешишься все, осударь!.. — недоверчиво замечал он. — Когда же то будет?!

— Постой, вот дело одно порешится, — обещал Траханиотов.

И вдруг неожиданно заговорил о другом.

— А что, Первой, не жениться ли нам? — внезапно спросил он, придя под хмельком домой.

— Женись, я тебе не помеха. Ты, стало, раздумал в казаки… — с обидой сказал Первушка.

Траханиотов поглядел на помрачневшего холопа и засмеялся:

— Да ты не бойся: коли женюсь, у нас с тобой все житье иное пойдет — главным приказчиком в вотчине станешь…

— В во-отчине! — нагло передразнил Первушка. — Сытым бы быть, а то вотчина, вишь!

— А ты, холоп, волю взял говорить с господином, — словно впервые заметив это, сказал Траханиотов. — Не поставлю тебя приказчиком: все добро покрадешь, своеволить учнешь… Дворецким[88] тебя оставлю…

— Дворецкими старики бывают, какой я дворецкий! — серьезно сказал Первушка, словно богатая жизнь уже начиналась завтра.

— Ну, станешь… главным конюшим! — пообещал дворянин.

— В Боярскую думу[89] с тобой скакать, от недругов оберегать, — насмешливо подсказал Первушка.

— И то, — спокойно согласился Траханиотов. — Только вперед, чем тебя на такое место поставить, велю я тебя нещадно плетьми стегать, чтобы язык холопий смирить… Пошел спать, грубиян! — неожиданно заключил он.

Через несколько дней Первой убедился в том, что разговор о женитьбе не был пустой болтовней его господина.

Поутру, едва отперли уличные решетки, к Траханиотову прискакал стольник[90] Собакин, его земляк и старый товарищ.

— Петра, вставай! Мать невесту тебе нашла. Уж такую невесту! — орал Собакин над сонным приятелем.

— Ну какую, какую? — бормотал Траханиотов, не в силах очнуться.

— Такую, что ты и во сне не чаял! Такого боярского рода, что станешь ты в первых людях.

— Ну чью, чью? — проснувшись и сев на лавке, спрашивал Траханиотов.

— Узнаешь там чью. Покуда молчок! — таинственно сообщил приятель. — Сбирайся, оденься покраше, да едем…

Стольник недаром торопил своего приятеля, кусок могли вырвать из рук: завидная невеста была двоюродной сестрой боярина Бориса Ивановича Морозова, царевичева дядьки и воспитателя, которая хоть не родилась гораздо казистой, зато брала знатностью рода и близостью ко двору.

Мать стольника Марья Собакина слыла среди московских дворян удачливой свахой и водила знакомства в богатых и знатных домах, где случались женихи или девицы на выданье.

Марья Собакина от жениха не скрыла того, что невеста не отличается юностью и красотой, не скрыла она и того, что в женитьбе нужна поспешность, потому что невеста свела слишком близкое знакомство с приказным подьячим Карпушкой Рыжим. Траханиотов заколебался. Тогда старуха строго прикрикнула:

— Простодум! Был бы кто в родне у меня не женат, я бы того и женила, а не тебя. Чванлив! — И старуха добавила таинственным шепотом: — Коли государь, храни его бог, преставится, а царевич взойдет на престол, кто тогда выше Бориса Морозова станет?! Первый боярин будет, а ты ему свойственник! Уразумел? Карпушка, брат, не дурак: знал, к кому в родичи норовил… Ан кусок-то и вырвали: он пахал да сеял, а ты на свое гуменце увез!

После женитьбы и переезда в богатый дом, взятый в приданое, Траханиотов отдал Первушке все свое старое платье, хоть поношенное, но цветное, из дорогих тканей и сукон.

Первушка не слышал слов старухи Собакиной, но без чужой подсказки он догадался о том, что будет, когда царь Михаил Федорович умрет, а царевич займет престол. Он желал своему господину добра и надеялся, что когда-нибудь Петр Тихонович сам станет боярином. Об этом Первушка молил бога по воскресеньям. И когда в середине лета скончался царь Михаил, Первушка подумал, что бог не без милости. В испуге он тотчас же отогнал от себя крестом эту греховную мысль. Но все же стал ждать перемен в своей жизни.

3

После восшествия на престол нового государя Алексея Михайловича[91] бывший его воспитатель Борис Иванович Морозов сделался первым боярином государства. Траханиотов занял при нем важное место, на котором обычно сиживали бояре: он получил в свое ведение Пушкарский приказ[92] всего государства.

Первушка теперь не ходил пешком. Он ездил в седле, одетый не беднее многих дворян, и жилось ему не хуже боярских людей. Он даже собрался одно время послать во Псков с попутчиком полтину денег да шитый платок для матери, о смерти которой он еще не знал.

Когда на добром игривом коне с выгнутой шеей, сопровождая Траханиотова, Первушка ехал по улицам, расчищая дорогу, он постоянно старался вытянуть плетью непроворного слугу какого-нибудь захудалого дворянина или даже, под хохот всех остальных товарищей, обдать подкопытной грязью и самого хозяина. Он хорошо представлял себе, как этот незадачливый холопишка с ворчливой бранью будет чистить единственный господский кафтан, мечтая о времени, когда сам сможет так же забрызгать грязью другого…

Первушка, казалось, возвысился больше, чем сам Траханиотов. Он со страстью и ожесточением отстаивал теперь честь своего господина от нападок враждебных холопов бояр Романова[93] и Черкасского, на каждом шагу стремясь доказать, что его господин на Москве потягается в силе с боярами.

Вражда между холопами была откровенней и жарче, чем между их господами. То, что между боярами и дворянами сдерживалось и таилось, — все прорывалось наружу у слуг и холопов, в повседневных стычках и беззастенчивых перепалках возле приказа или у дворца, где часами они ожидали господ.

В словесных схватках Первушка так навострился, что с первых же дней мог сойти за слугу самого Морозова, всю свою жизнь проведшего возле дворца. От его находчивых, задорных словечек стоял вокруг громкий хохот, распространялось в толпе злое веселье и наглая озорная удаль, подмывавшие остальных к участию в стычке. Так возникали целые словесные битвы, в которых враждующие стороны стояли стена на стену и поднимался такой содом от их выкриков, свиста и хохота, что дворцовые слуги, дворяне и стража должны были их унимать, чтобы бояре могли говорить с царем в Думе.

Первушка быстро смекнул, что в холопских перебранках можно разведать вещи, которых никто не выскажет вслух добром, и он не раз являлся к Траханиотову с тайным доносом о слухах и болтовне холопов враждебного стана. Полный искреннего желания угодить своему господину, Первушка думал всегда, что приносит новую важную весть. Однако случалось так, что Траханиотов заранее уже все знал сам, но он ободрял Первушку. «Смечай, смечай все, сгодится!» — ласково и насмешливо говорил господин.

— Ну что, Первой, каковы дела? — спросил как-то Траханиотов, призвав Первушку к себе.

И Первушка с таинственностью ему рассказал, что среди холопов идет слух, будто боярин Романов хочет женить молодого царя на дочери одного из бояр своего стана и тогда-де конец морозовскому царству и всех его ближних.

— Сказывают, уже гонцов по невесту погнали куда-то — в Касимов, что ли, — добавил Первушка. — И будто невеста та краше всех на свете…

— Они — в Касимов, а ты скорым делом сбирайся скакать в Переяславль, — приказал Петр Тихонович. — Собирайся без мешкоты. Вот письмо тебе припасено. Отвезешь столбец дворянину Илье Даниловичу Милославскому[94]. Две дочки его, одна другой краше…

«Вот ты, Первуня, и царский сват!» — подмигнув, пробормотал себе под нос Первушка и быстро собрался в дорогу.

В заезжем дворе под Коломной в одном из заночевавших проезжих Первушка признал романовского холопа Митяйку Носатого, лихого задиру и зубоскала. Митяйка был не по обычаю молчалив и важен.

— Доброго здоровья. Куда держишь путь? — степенно спросил он Первушку.

— В Перьяславль Рязанский, — ответил Первушка. — А ты?

— Стало, вместе поскачем: мне путь на Касимов.

У Первушки екнуло сердце. Он понял сразу, с каким делом ехал Митяйка.

И когда гонец Романова заснул, Первушка, не дожидаясь утра, расплатился с хозяйкой и тут же помчался дальше в темной синеве зимнего, едва брызнувшего рассвета.

«Пока что, а мы вперед на своей поспеем женить государя!» — думал он, погоняя коня…

4

— Обрал? — спросил стольник Никифор Сергеевич Собакин у матери.

Марья Собакина только что возвратилась из царского дворца, где в этот день происходили смотрины невест. Двести красавиц свезено было со всех концов во дворец.

— Шестерых обрал, — сказала старуха, с тяжелой одышкой садясь на скамью.

— Куда ж шестерых?! Не петух, прости господи, государь Алексей Михайлыч! — удивленно воскликнул Собакин.

— Дурак! Поутру еще будут смотрины, тогда одну оберет. Сколь хлопот, сколь хлопот! — вздохнула старуха, словно на ней одной лежало тяжелое бремя собрать всех невест, помочь царю в выборе и женить его.

— Вчера-то аж молоко на торгу вздорожало — девки все в молоке купались, чтобы быть нежней… А князь Федор Волконский шадроватую[95] дочку привез. Белилами мазали, румянами притирали… Потеха! Боярин Борис Иваныч как увидел, аж за сердце схватился. Да как скажешь? Волконских род не последний!.. Сорочка розовая, венец в каменьях, а шадринки-то на роже, как звезды… — увлеченно болтала старуха.

— Ты б, матушка, чем брехать, молвила бы, каких домов шесть невест, — остановил ее сын.

— Прасковья Голицына, Марья Трубецкая, — откладывая на пальцах, считала старуха, — Рафа Всеволожского Фимка, Хованская княжна Матрена, Лыкова, — как ее звать, забыла, — псковского воеводы князя Алексея дочь, да князя Львова княжна Наташенька.

— Какая же из них полюбится государю, как мыслишь?

— Хороша Машенька Трубецкая, да против касимовской Фимки не устоять ей! — отозвалась старуха. — Раф-то Всеволожский, чай, загордеет нынче: вырастил девку — ягода в молоке!..

— Чему ж ты рада?! — воскликнул Собакин. — Женится царь на Всеволожской, тут и обстанут его Романовы да Черкасские — все пойдет прахом. Нам вся надежда, чтобы на Трубецкой либо на Львовой, а нет — на Хованской…

— Я, старая дура, не хуже тебя то смыслю. Да Фимка красой взяла. Куды там с ней спорить! За тем же и я возле ней пристала — то ей ожерелье на шее поправлю, то ленту ей зашпилю… — забормотала старуха, гордясь своей ловкостью и расчетливой переменой лагеря. — А ты как мыслишь — скакать к Трубецкой да ей угождать?

— Да ноне уж так, — сурово сказал сын, — где хлопотала, там хлопочи…

— На смех ты, что ль, старуху, меня подымаешь? — сердито сказала Марья Собакина. — То сказываешь, чтоб женить на Львовой али на Трубецкой, а то — назад, ко Всеволожской; куды ж мне теперь?..

— Краса девичья от бога. Сколь ни мудри над ней, краше не сотворишь, — пояснил Собакин, — в том бог волен и сила его… А пакостить божье творенье — то люди горазды… Ты бы пошла ко Всеволожским да так «пособила», чтоб государь на Трубецкой оженился.

— Чего ты мелешь!.. — в испуге прошептала старуха.

— Старую бабу да мне учить! — усмехнулся Собакин. — Бабку мою бояре не захотели царицей терпеть — чего натворили!.. Да мало ль…

И в этот вечер поехала Марья Собакина снова к дочери Рафа Всеволожского, Евфимии, — самой красивой из шести царских избранниц, приютившейся в Москве в доме одного из знатнейших бояр — Никиты Романова.

5

Когда юный царь из шести избранниц выбрал одну — Евфимию Всеволожскую, отец ее растерялся. Кто-то лез обниматься с отцом царской невесты. Бородатые щеки прижимались к его лицу. Какие-то незнакомые люди радовались за него, его теребили, тормошили, ему почтительно кланялись, к нему приставали с расспросами, пока царский дядя боярин Никита Романов не оттеснил их всех прочь и не увез его из дворца.

Уже скача стремя о стремя с Романовым, глотнув вечернего воздуха, пахнувшего снегом и дымом, Всеволожский понял, что он превратился в царского тестя.

— Я так обомлел со страху, что и не видел, кто целовался со мной, — простодушно признался он.

Романов усмехнулся про себя на простоту деревенщины.

— Сказываешь — со страху? И то верно. Пугает власть. Страшное дело власть!.. Был себе простой стольник, а станешь боярином — в Думе с царем сидеть… — задумчиво проговорил Романов. — Было так, кто любил тебя, тот любил, кто не любил — не любил, а тут лицемерие явится, лжа, обольщение…

— Не дай господь! — воскликнул Всеволожский. — Боюсь я, Никита Иваныч! Мне бы дочку отдать. Хорошо ей — и бог спаси, а сам бы — в Касимов…

— Не бойсь, поживешь на Москве, приобыкнешь! — подбодрил Романов. — Только злых бойся, Морозову Борису Иванычу[96] не поддайся. Род твой честный, старинный, от князя Всеволода идет… Выскочки не одолели бы тебя… Как станет Евфимия царицей, то ты опасайся недоброхотов. Скажи царю, что страшишься боярина Бориса Морозова нелюбови. И царь бы Морозова дале держал от царицы и от себя, не было б худа какого царице, — учил Романов.

Всеволожский перекрестился в испуге.

— Да ты не крестом боронись, а делом! Береженого бог бережет! — строго сказал Романов.

— И тех бы людей, кои возле Морозова, — Шорина-гостя, думного дьяка Назарья Чистого, Траханиотова, Плещеева[97], — и тех бы людей и кто с ними ближний подалее от царя и царицы, — продолжал Романов. — Те люди царю и всему государству в погибель. Слышал я, надумали они соль на Руси дорожить.[98] От того в народе пойдет сумленье и смута, на государя хула, а им корысть: соленые земли они прибрали к рукам, то им и корысть, чтобы соль дороже была. Разумеешь?

— Не мало дитя! — ответил Всеволожский.

— Ныне ты не простой дворянин — царский тесть. Тебе у царя в советчиках быть, — внушал простаку боярин.

— Я что за советчик, Никита Иваныч!

— Ин мы тебе пособим! И всяк не в боярской Думе родился. Обыкнешь!.. Голову выше держи, шапки перед Морозовым не ломай — сам ты родом его не плоше!..

— От Рюрика идет род Всеволожских, — согласился будущий царский тесть.

— То и сказываю тебе!

Лестью и хитростью опутать Всеволожского, прежде чем он приблизится к юному государю, стало задачей Романова.

Наутро была назначена встреча царя с будущей царицей. Торжественно разодетая, по свадебному чину, вошла она в двери палаты, в которую с другой стороны вошел царь. Невесту вели под руки мамки-боярыни.

Она шла, как будто во сне, словно не чувствовала ног, словно по облакам. Царское одеяние, девичий венец в горящих огнями камнях, длинная фата сделали ее величавой, и сердце отца застучало сильными редкими ударами, и в ушах ухала кровь. Все поклонились ей низким поклоном, и Раф вместе со всеми другими поклонился грядущей царице, забыв, что она ему дочь…

Боярин Романов сиял довольством и счастьем, словно второй отец…

Невеста остановилась напротив царя, поклонилась ему. И вдруг стряслось странное, страшное и нежданное: смятенные лица сбились толпой, закричали, засуетились и окружили Фиму. Романов не видел ее, но в груди екнуло.

Лежавшую без чувств на полу Фиму подняли и унесли в покои. Царь смятенно и быстро ушел. Испуганный Всеволожский с воплями кинулся к дочери.

— Фимушка, дочка моя! — кричал он. — Голубка моя!

Фима лежала с распущенными волосами, с расстегнутым воротом и тяжело дышала. Кто-то брызнул в лицо ей воды, и вода блестела на волосах, бровях и ресницах. Она была пригожее, чем всегда. Раф стоял в ногах у ее постели…

Царь прислал справиться о ее здоровье. Фима с улыбкой ответила, что здорова, что все прошло. Но старуха Собакина зашикала, чтобы лежала молча. Царский лекарь, немец, пришел в покой и наклонился к больной. Потом обратился к ее отцу.

— Сколь раз на месяц такой скорбь нападай на твой дошь? — спросил он.

— Николи не бывало еще! — возбужденно воскликнул Раф. — От радости одурела!

— От радость хворый не стать! — возразил лекарь. — Такой хворь есть от натура. Государь велел ведать, сколь раз бываль?

— Сказываю — не бывало!

Лекарь покачал головою и вышел.

Боярин Романов, взволнованный, подошел ко Всеволожскому. Он ухватил незадачливого царского тестя за пуговицу ферязи[99].

— Сказывают, Раф, — прошептал он, — что у твоей дочери с детства падучая.

— Что ты, что ты! Миловал бог! — воскликнул Раф и перекрестился.

— Сказывают — весь город Касимов про то ведает, а ты, мол, укрыл сие от государя, — испытующе глядя в глаза Всеволожского, шептал Никита Иванович.

Раф снова перекрестился.

— Миловал бог. Девка здорова: мед с молоком! А мне что скрывать! Обличием видно, что девка здорова!

— Стольник Собакин — касимовский дворянин? — спросил Никита Иванович.

— Касимовский, — подтвердил Раф. — Он, что ли, брешет, что падучей больна Евфимия?

— Не ведаю. Так спросил, — уклонился Романов.

К ним подошел боярин Морозов.

Всеволожский поглядел на красивое, благородное лицо боярина. Тот опустил глаза и тонкой рукой в перстнях провел по длинной вьющейся бороде…

— Сани у крыльца, — вполголоса печально сказал он Всеволожскому, — садись с дочкой. Государь не велел держать вас.

Лицо Морозова было скорбно, но в голосе его послышалось торжество.

— Чего государь велел? — переспросил Раф, не веря своим ушам.

— Велел тебе в Касимов не мешкав скакать, а там ждать указа, — уже с нескрываемым довольством добавил Морозов.

У Рафа потемнело в глазах от обиды и боли за Фиму.

— Не брешешь, боярин? — с нежданной злостью спросил он.

— Кабы не дочь у тебя убогая, я б тебя за такие слова… Да ладно уж, стольник… ради сиротства ее и скорби тебя бог простит, — с насмешкой сказал Морозов. — Бери калеку свою из дворца. На Руси царица надобна не в падучей. Царскую кровь портить! — Морозов повернулся к Романову. — И ты, Никита Иваныч, тоже сват. Раньше бы думал, кого народит девка такая государю в наследие!..

— Бог видит, боярин! — воскликнул в слезах Всеволожский.

— Идем, Раф, идем, — успокоил друга боярин Никита Романов, но сам он был бел как бумага.

Только одна нянька-татарка помогала Фиме одеваться, и всеми внезапно покинутая девушка тихо плакала от обиды.

Глава седьмая

1

«Хозяин всего Пскова», как теперь называл себя торговый гость Федор Емельянов, сидел один над списком товаров, проданных в прошлом году иноземцам…

В доме Федора все уже спали, кроме него самого. Псковитяне про Федора говорили, что богатство отняло у него и сон и покой. «Люди спят, а он бродит, как Каин[100], добро стережет!», «Федору и в могиле покою не будет: полежит, полежит, да вскочит добро глядеть — все ли цело!» — толковала псковская беднота, не умея понять, что не скупость, а неустанность крови и мыслей лишала его покоя. Достаточно было у него сторожей, чтобы караулить добро ночами, тяжелы были засовы и крепки замки, но беспокойная мысль о расширении своей власти на новые и новые стороны жизни, мечты о проникновении в новые, более дальние земли отнимали покой.

Емельянов не спал иногда до рассвета, размышляя о том, какие пути приведут его к первенству в торге по всему Московскому государству. Огромное честолюбие после давнего разговора с дворянином Ординым-Нащекиным засело в его душе, не то честолюбие, какое было у многих больших купцов, готовых отдать богатство за боярское звание: Федор не поменял бы купеческой участи на саженную бобровую шапку[101], и на право сидеть перед лицом государя…

— Боярская спесь от царского величества, а купецкая честь от разумия! — рассуждал он.

Он был уверен, что бог не обидел его умом, и за все свои неудачи, какие случались в жизни, он никогда не роптал на бога и корил лишь себя, что не сумел распорядиться, как велел бог, когда дал ему в придачу к богатству добрую торговую голову.

Из молодого горячего богача он превратился в большого и рассудительного купца, который стремился вырасти в первого торгового гостя государства, а пока сумел в самом деле стать полным хозяином торгового Пскова…

Федор умел чутьем узнавать, с какой стороны можно ждать поживы. Раскинув семьдесят лавок по городу, он по разу в неделю успевал их объехать сам и расспросить сидельцев, какого товара спрашивает народ, чего не хватало в лавке, много ли приезжих из деревень и сел, сколь они бережливы и что говорят о приметах на урожай хлебов и огородов и на корма для скота… По разу в неделю он заезжал на Немецкий двор в Завеличье, чтобы расспросить торговых немцев.

Куда не мог поспеть сам, он засылал верного своего посла Филипку. Красноглазый подьячий сновал по городским торгам и вынюхивал для хозяина новью прибытки.

В удобном широком кресле Федор сидел, склонясь над списком товаров, купленных иноземцами за пять последних лет. Выходило, что покупают одно и то же на каждый год: что с каждым годом растет закуп юфти, льна и хлебов. Федор пробовал рассчитать, сколько надо скупать самому, чтоб все в тот же год было продано за рубеж, а не оставалось лежать по клетям и лавкам.

С улицы слышалась колотушка сторожа, лай собак и лязг железных цепей, скользящих по длинным проволокам, протянутым вдоль двора. Федор не беспокоился: вору было не влезть в его дом. «Весна — вот и беснуются!» — подумал он о собаках.

Но в это время послышалось пять редких ударов в дверь. Это было условным знаком. Взяв свечу, удивленный Федор сам пошел отпереть.

За порогом стоял Филипп Шемшаков.

— Что не в час? — спросил Федор, впустив его в свою комнату и пройдя сам на цыпочках, чтобы никого не будить.

— Молитву на ночь сотворил и лег было спать, да вдруг в глазах неладное стало твориться — проснулся и мыслю: к чему бы?.. И угадал: вести с Москвы есть тайны, — шепнул Шемшаков.

— Что за вести? — внимательно спросил Емельянов.

— Не ведаю сам. А рассуди: время весеннее — кто огурцы солит в такую пору? Кто свиней колет, говяда бьет? Пошто соли в дома кулями тащить?

— Ты что, «рафлей»[102], что ль, начитался, замысловатые речи плетешь! С похмелья — так квасу испей, а то тебя в толк не взять… — раздраженно заметил богач.

— Я и сам-то в толк не возьму, — согласился подьячий. — Лег я в постелю, крестом осенясь, как отцы велят, да только веки смежу — а соль в глазах-то кулями: то поп Яков с Болота тащит соль, то приказный подьячий Афонька, согнулся клистой, посинел от натуги, а куль тащит, то ты, Федор Иваныч, тащишь… И все-то по улке идут, соль тащат, и я куль ухватил… А у меня, сам ведаешь, грыжа… Так заболела, проклятая, я и очнулся… Тьфу, думаю, пакость!.. Пошто бы соль?!

— Плетешь! — оборвал Емельянов. — Фараон египетский, право!.. — Федор засмеялся. — Коли ты меня за Прекрасного Иосифа[103] почитаешь…

— Постой, Федор Иваныч, ты слушай без глума, — остановил подьячий. — Лежу я в постели и мыслю: «Отколе соль?!» — и сдогадался: нынче я видел днем — из твоей троицкой лавки на воеводский двор пять кулей соли взяли.

— Что за беда! Может, князь Алексей воеводшу свою посолить собрался, так ему и пяти будет мало, — пошутил Емельянов.

— Ты постой, Федор Иваныч, — нетерпеливо и озабоченно продолжал Шемшаков. — Далее, кого я сегодня стречал? Дьяк Пупынин соль покупал в твоей лавке у Рыбницкой башни — пять кулей навалил на воз.

— Ну? — с любопытством насторожился Федор.

— Потом попа Якова стретил, ну, тот бычка купил на торгу, бог с ним… а потом подьячего приказного Егора Бесхвостова — соль емлет из лавки два кули, опосле подьячий Еремка Матвеев — соль емлет четыре кули, потом подьячиха Горносталева Марь Тимофеевна… и та соли два кули покупает, и двое ярыжных[104] за ней с торга тащат, на чем свет бранятся, что не хочет подьячиха у кабака постоять… Ну, сам посуди: куды соль всем приказным в один день занадобилась?

Федор качнул головой.

— Фараон ты египетский, право! Ну, слышь, фараон, надо сейчас же, ночью, поднять молодцев. Соль, укрытчи рогожами, из соляных подвалов свезти в хлебные клети да сверху хлебом позавалить… да мало в подвалах оставить…

— Подмокнет от соли хлеб, — предостерег подьячий.

— После просушим. Я мыслю, что ныне соль дорога будет… — возразил Емельянов. — Надежного малого погони к Новгороду встречу обозу — тридцать возов везут соли в обозе из Вычегодска. Вели свернуть да постоять в Дубровне, покуда гонца не пришлю… А сидельцам вели назавтра по лавкам соль придержать: «Нет, мол, в лавке, ужотко будет…»

Федор, еще не зная, в чем дело, уже закипел деятельностью. Запах большой поживы тревожил его чутье.

— Постой, Филипка, — остановил он подьячего. — Чуть свет вели к воеводе во двор воз соли свезти, лучшей.

— Целый воз? — удивился Шемшаков.

— А то и два! — заключил Емельянов. — Ступай!

Но Филипп не уходил. Он остановился, полуобернувшись, у порога, что-то соображая.

— Ну, чего? — нетерпеливо спросил Емельянов.

— Тогда и владыке надо не менее двух возов. Я мыслю: по одному владыке и князю хватит.

— Голова! — одобрительно сказал Федор. — А я было владыку забыл… Так и делай по-своему. Ладно.

Странный подарок Федора воевода принял без спеси, но архиепископ Макарий в чем-то усомнился: ему показалась странной присылка соли. Поняв подарок как притчу, он целое утро старался вспомнить, где, кто, когда и кому посылал соль и по какому поводу, и размышлял, что хотел сказать своим странным даром псковский богач. К полудню сомнения его рассеял сам воевода, приехавший рассказать про новый царский указ об отмене всех мыт, налогов и пошлин со всей земли и со всех людей и о замене их всех единым налогом только на соль, по две гривны с пуда…

— Хитрое дело Борис Иваныч Морозов надумал! — воскликнул воевода. — Коли хочешь пошлины не давать государю — пей-ешь без соли!

Архиепископ согласно кивнул головой.

— Как мыслишь, владыко, кого из псковских гостей к соляному торгу приставить? Велико дело пошлину собирать.

— Мыслю, что Федора Емельянова ладно, князь Алексей, — подсказал «владыка». — А я в мирских делах что разумею! — поскромничал он.

На другое утро приказный подьячий Спиридон Осипов по указу воеводы обходил купеческие соляные подвалы псковских купцов, взвешивал и описывал соль, а после обеда бирючи в красных кафтанах кричали по площадям новый царский указ.

Народ не верил ушам. Иные крестились, молились о здравии молодого государя, «коему даровал господь мудрости, как царю Соломону[105]».

— Беда богатым от той налоги, а бедному благодать: пуд соли на сколь человеку надобен!..

— У бедного столько поту да слез на хлеба краюху каплет, что без соли солона! — говорили в толпе.

А в это время уже перевозили всю соль по описи из подвалов других купцов в просторные подвалы Емельянова.

Емельянов и верный его слуга Филипп Шемшаков были полны забот…

Бабка Ариша вздыхала над Иванкой: ее баловень, ее выкормок и любимец, за лето он стал не похож сам на себя. Он сильно вырос, похудел и перестал быть миловидным. Углы большого рта его опустились книзу, глаза потемнели и горели, как в лихорадке. Он перестал балагурить, болтать чепуху, голос его вдруг сломался, и песни не пелись. Бабке казалось даже, что кудри его вдруг развились… Она хотела его приласкать, приголубить, как прежде, но Иванка дичился ее и торопился скорее удрать.

Бабка заговорила о нем с Аленкой, встретив девочку как-то раз на торгу:

— Пригрей ты его, приголубь. У самой ведь матери нету, и он сирота… Батька-то, чай, у тебя суровый, доброго слова не скажет ребенку…

Аленка смутилась тем, что старуха ей говорит, как взрослой. Но бабка Ариша по-своему поняла ее и пригрозила скрюченным пальцем:

— Ох, озорница, черный твой глаз!.. Вижу, вижу — по нраву тебе молодец! И то ладно… Вот подрастет, глядишь — и поженитесь…

Эта беседа переменила Аленку. Она была достаточно взрослой, привычной к заботам об отце и Якуне. Когда появился у них в доме Иванка, она такую же заботу взяла на себя и о нем, но теперь, после слов бабки, Иванка невольно отделился в ее представлении от отца и брата. Сама того не желая, Аленка стала его сторониться, а если случалось заговорить с ним, то, подражая Якуне, она старалась задеть его какой-нибудь насмешкой. В ответ Иванка тоже не лез за словом в карман и затевал с ней перебранку.

Когда слишком бывали растрепаны его кудри, она замечала:

— Баранов и то стригут, постригись — завшивешь!

— У самой в голове, как звезд в небе! — огрызался Иванка.

Если Иванка пел, Аленка дразнилась:

— Поди ты, чудо: днем белым волком воет!

— А тебе что бояться: шелудивой овцы и волк не возьмет! — тотчас находился Иванка.

Аленка делала вид, что ей все равно, но в душе обижалась, хотя и знала, что сама была зачинщицей стычек.

Кузнец тоже обижался за дочь. Кто задевал его дочь, тот становился его врагом.

Раза два-три Михайла смолчал, когда присутствовал при такой перепалке, но наконец не выдержал и заорал на Иванку:

— Сверчок, знай шесток! Еще раз услышу — и быть тебе драну.

— Руки коротки! — оборвал и его Иванка.

Вышла бы ссора навек, если б сама Аленка в тот же миг не призналась, что начала дразниться она. Однако кузнец и это ее признанье объяснил себе одним только ее добрым нравом. Мало-помалу он стал злее с Иванкой, покрикивал на него и в кузне и дома. Иванка же от этого делался упрямей и непокорней. Когда кузнец на него кричал, он громче и веселее пел. Если хозяин грубо требовал быстроты, он нарочно медлил в работе и еще всегда оставлял за собой последнее слово…

2

Михайла Мошницын был старшиной кузнецов, ютившихся на окраине Завеличья, где их опасное огневое ремесло не могло принести больших бедствий городу.

В кузню Михайлы нередко сходились кузнецы, чтобы разрешить какой-нибудь ремесленный спор. К нему приходили хозяева кузниц со своими наемными подручными. Как-то раз пришли двое братьев, получивших кузню в наследство от умершего отца и не поладивших меж собою в работе. Пришли два кузнеца-соседа, взявшие заказ от владыки Макария на починку церковных решеток, но не сумевшие между собой разделить работы.

В понятиях кузнецов было стыдно идти со своим же кузнечным делом на суд к воеводе или ко всегородним земским старостам. Не вынося из избы сора, они все полагались на беспристрастие и степенство решения своего кузнечного старшины.

«Как царь Соломон!» — думал о нем Иванка, проникаясь все большим уважением к своему хозяину и глядя с восхищением на то, как, опершись на длинную рукоять кувалды, Михайла терпеливо выслушивал пришедших к нему спорщиков.

Среди своих он прославился тем, что не брал никаких «даров» и судил обо всем на совесть, потому выбирали его старшиной восемь лет без смены.

Справедливость, степенство и рассудительность были в каждом движении Михаилы, и дома, в своей семье, в своей кузне он был тоже словно и не хозяин вовсе, а старшина, и все уважали и подчинялись его единому взгляду.

Все четверо кузнецов жили общей дружной семьей, дружно пели во время работы, шутили, смеялись, а после работы все вместе ходили купаться.

3

С наступлением теплых дней воздух кузни стал душен. Уходя домой, кузнецы жадно втягивали влажную прохладу и свежесть весны.

Иванка ждал с нетерпением этого дня: он собирался в субботу выбраться на ночь ловить рыбу, сговаривая с собой и Якуню.

День клонился к концу, последние угли меркли в обоих горнах. Уже закончив работу, быстро ушел Уланка. Якуня еще возился, помогая отцу, Иванка ждал друга, когда на пороге кузни явился новый заказчик — это был площадной подьячий, красноглазый моргач Филипка.

— Здоров, старшина! — приветствовал он. — Бог работки дает!..

— Работы довольно, — ответил Мошницын. — Всей работы по гроб не покончишь!..

— Скорое дело, — сказал подьячий, — ныне работа нужна, Федор велел и воевода.

— Люди добрые по домам пошли, а ты все с работой. Нынче шабаш. В понедельник, что надо, сроблю.

— Для царского дела без мешкоты. Скуй контарь[106] на пять пуд. С понедельника утра он надобен. С контарем промешкаешь, и воеводу прогневишь, — решительно возразил подьячий, — а ко всенощной не ходи — на то владыка благословил…

Кузнец не стал больше спорить. Заказ Емельянова, подкрепленный воеводой, терять было невыгодно…

— Иван, постой уходить: скорое дело от воеводы, — позвал Михайла Иванку, уже снимавшего запон.

— Якунь, погодишь? — окликнул Иванка друга.

— Нече ему годить, пусть идет. Работы до ночи хватит! — резко сказал кузнец.

Закончив рядиться с подьячим, кузнец отпустил Якуню и принялся за дело. Он сам досадовал на невольную задержку в кузне.

Два раза кузнец в нетерпенье прежде времени выхватывал из огня тяжелое коромысло контаря и с досадой совал его обратно в горящие угли горна.

Разозленный медлительностью накала, кузнец все взвалил на Иванку.

— Чурбан, поспевай-ка с мехом! — раздраженно крикнул кузнец.

— А ты не кричи — суббота! — ответил Иванка со своей обычной упрямой и непокорной повадкой.

— Хоть воскресенье, а ты с мехом за мной поспевай — не даром кормлю!

Иванка смолчал и сдержал усмешку, готовую сорваться от предвкушения вмиг придуманного озорства…

Работу закончили только к ночи.

Кузнец велел запрячь лошадь и, несмотря на позднее время, отвезти заказ во двор к Емельянову.

За год жизни у кузнеца Иванке приходилось не раз отвозить большие заказы.

— Наказал Филипп захватить молоток и зубило. Там они гирями вес испытают — метки поставишь на коромысле. За работу алтын дадут, — на дорогу сказал кузнец. — Гляди, уж сам кузнецом станешь! — улыбнулся он.

Иванка поехал…

Лязгнули тяжелые ворота. Предупрежденный дворник встретил Иванку во дворе. Грохоча железной чашей и цепью контаря, телега подъехала к самой клети. Двое людей вышли навстречу из клети и помогли Иванке внести контарь. Иванка встречал Емельянова в церкви или на улице и сейчас едва узнал его в простом синем сукмане, в простой тафейке[107] на голове и в пахнущих дегтем сапогах…

«Вот, чай, Михайла озлится, что сам не повез весила, — не ждал, что Федор станет стречать!..» — подумал Иванка, который знал, за какую честь считали посадские говорить с «самим Федором».

Филипка и Федор, подвесив контарь на крюк, наложив гирь, передвигали противовес. Филипп отмечал мелом. Сняв с крюка контарь, они шептались. Иванка стоял переминаясь, не зная, что делать.

Когда они стали шептаться, он кашлянул, чтобы напомнить о себе.

— Кузнец, взял зубило? — спросил его Емельянов.

— Взял, сударь, — робко ответил Иванка, смущенный неожиданной близостью такого большого и знатного человека.

— Иди-ка, вдарь! — приказал Емельянов.

— Тут вдарь, — указал Шемшаков.

— Нет, тут, — указал чуть в сторону Федор.

Иванка приставил зубило и ударил молотом. Глубокий рубец лег на железное коромысло.

— Рост не велик, а сила грозна! — шутя произнес богач. — Ты что ж, сынок, что ли, Мишке? — спросил он Иванку, пока Шемшаков клал в чашу другую гирю и метил мелом новое место рубца.

— Подручный я в кузне, — ответил Иванка.

— Ну, вдарь, вдарь вот тут, — указал Емельянов.

Иванка ударил молотком по зубилу.

— Вдарь-ка еще вот тут, — указал Емельянов.

Иванка сделал еще несколько насечек.

— Держи за работу, — сказал Емельянов и дал ему целую полтину. — А хозяин твой у Филиппа деньги получит, — добавил Федор.

Растерявшись от его щедрости, Иванка даже забыл поблагодарить за нее. Он живо вскочил на телегу и натянул вожжи…

Наутро Иванка отдал на сохранение бабке свою нежданную полтину. В кармане кафтанишка звякнул о деньги ключ от кузни, оставшийся с вечера у него… Кончалась обедня — вот-вот откроют кабак…

Иванка заторопился…

— Иванка, куда? — крикнул приятель-подросток.

Иванка только махнул рукой и пустился бегом…

В кузне он, сняв с горна мех и взвалив его на спину, поспешил к кабаку.

Далеко не доходя кабака, впереди он увидел широкую спину Михаилы.

Иванка убавил шагу, стараясь не перегнать кузнеца и идти незаметно вблизи…

Михайла не замечал его до самого кабака. Но кабацкие ярыжки радостно заревели, увидя Мошницына в сопровождении Иванки:

— Ай да кузнец! Гулять так гулять! Нету казны — пропьем кузню!

Михайла оглянулся и увидел Иванку со странной ношей.

— Пошто притащил? — строго спросил он.

— Сам велел за тобой поспевать с мехом! — бойко отрезал Иванка.

Кругом захохотало пьяное скопище.

— С мехом? — переспросил кузнец. — Ну, гляди: ты меня смехом донять хочешь, а я тебя слезами дойму! Неси на место!

— Чарку за работу проси! — крикнул Иванке один из ярыжек.

— Не носи задаром! Не балуй хозяев!

— Разори кузнеца на чарку, молодчик! — со всех сторон подзадоривали Иванку кабацкие «питухи».

Иванка скинул с плеча мех.

— Голос народа — божий голос, хозяин, ставь чарку! — сказал Иванка.

— Пшел на место! — как на щенка, крикнул Мошницын.

— Не могу. Заставил в праздник работать — за то плати! — не желая сдаваться на людях, возразил Иванка.

Пропойцы галдели, забавляясь гневом Михаилы. Кузнец уступил и велел дать Иванке вина. Мальчишка выпил. Водка ожгла горло, но он постарался не показать виду, что горько, и молодецки тряхнул кудрями.

— Вот так питух взрастет! — закричали пьяницы.

Иванка степенно поклонился хозяину, всем «питухам», взвалил на плечо мех и молодцевато пошел назад.

На обратном пути ноги его заплетались. Улица кривилась, шаталась знакомая дверь и прыгала так, что ключ долго в нее не попадал. Наконец Иванка осилил и отпер дверь, навесил мех и, уже не помня себя, вышел из кузни…

Поутру он проснулся от холода на берегу Великой, с которой вздымался густой весенний туман.

Иванка с трудом припомнил, что было вчера, и побежал в кузню.

До вечера кузнец не сказал Иванке ни слова. Когда же они возвратились к ужину, он вдруг схватил Иванку, согнул в дугу, зажал его голову между ног, быстро сдернул с него штаны, и едва Иванка успел опомниться, кузнец стал его сечь заранее приготовленной плетью.

Иванка никак не ожидал, что его может постигнуть такая участь… Если бы знать, он схватил бы хоть хлебный нож со стола и сумел бы оборониться, он выскочил бы в окно, но не дался в руки покорно… Но он опомнился только теперь, когда голова его была зажата между ног кузнеца, а позорно спущенные штаны запутали ноги…

Каждый удар жег огнем… Иванка рванулся раза два, но неудобное положение не позволяло ему развернуть силу. Он сдержал готовый вырваться крик, а на пятом-шестом ударе собрал всю мочь и рывком, как жеребец, рванувшийся на дыбы, распрямил спину… Задом наперед сидя верхом на его шее, нелепо взмахнул кузнец в воздухе руками и ногами, качнулся и, громко вскрикнув, упал на стол, угодив в миску с горячей кашей… Иванка схватил скамью, поднял ее над головой, обороняясь, и пока успел опомниться Михайла, пока в испуге кричала Аленка, пока Якуня бросился наутек и Уланка глядел с невеселой усмешкой, — Иванка швырнул в злости скамью об пол и выскочил через окно на улицу, чтобы не возвращаться уже в кузню.

Глава восьмая

1

Когда Иванка сбежал из кузницы и в доме явился еще один рот, бабка Ариша, чтобы накормить всех, взялась за старое ремесло — просить Христа ради.

Первые дни после побега Иванки от кузнеца всю семью кормила полтина, полученная Иванкой от Федора Емельянова. Она бы кормила и дольше, но Иванка о ней рассказал Истоме, и пьяный старик схитрил: он притворился спящим. Когда все уснули — залез за икону и вытащил восемь алтын, хранившихся там. Он выскользнул из избы так тихо, что только утром его хватились. Но было уже поздно: когда Иванка нашел его в кабаке — при отце уже не было денег…

Он сидел ободранный, грязный. Засаленная рубаха клочьями свисала с полуобнаженной спины. Порты бахромой висели пониже колена, и на босых заскорузлых ногах наросла короста давно не смывавшейся уличной грязи.

Иванка словно впервые увидел отца здесь, в кабаке, точно впервые понял все, что случилось с отцом, лишенным сил и разума после гибели матери.

— Бачка! — дрогнувшим голосом тихо сказал он. Он хотел упрекнуть отца, но, взглянув на бессмысленно слезящиеся глаза, только бессильно добавил: — Пойдем отсюда…

Он вел отца по зеленеющей весенней улице, где в навозных лужах среди дороги нежились жирные свиньи. Отец бормотал невнятно и виновато, корил себя, называя свиньей.

У церковной стены играли Груня и Федя. Иванка словно впервые увидел, что оба полураздеты и грязны… Авдотья стирала и штопала все обноски: ребята бывали одеты чисто, хотя и в стареньком латаном платье. Бабке Арише было это некстати. Разве бывают нищие чисто одеты?! К чистым жалости меньше…

Бабка брала с собою за подаянием обоих — Груню и Федьку. Груня в первое время стыдилась: дразнили девчонки-соседки. Однако голод заставил ее смириться, и, сговорясь заранее, что бабка пойдет не в Завеличье, а в город или в Запсковье, чтобы не встретить знакомых, Груня ходила с ней…

Однажды, когда Иванка отзвонил ко всенощной и, спустившись со звонницы, шел в сторожку, он почти столкнулся с дочерью кузнеца… Первым движением его было броситься к ней, но вдруг, словно в испуге, всплеснул руками и, повернувшись спиной к подруге, бегом пустился обратно, вверх по лестнице колокольни…

Он видел в щель меж столбиками ограды, как растерянно глядела она наверх, как двинулась было обратно в сторожку, но вдруг задержалась и быстро пошла от церкви…

Она была нарядно и чисто одета, и Иванка радовался, что вовремя убежал, пока она не успела разглядеть его убожества и нищеты…

Бабка сказала ему, что Аленка — «ангел-хранитель», который всегда приносит для Груни и Федьки то мяса, то круп, то молочка…

Когда бабка говорила об Аленке, на глазах ее были слезы умиления, и у Иванки тоже вдруг сжало горло.

Аленка стала ему ближе сестры. Он не знал, чем ей отплатить, но ему хотелось сделать что-нибудь такое, что бы запомнилось ей на всю жизнь.

Семья звонаря голодала. Собранного бабкой подаяния не хватало на то, чтобы всех насытить, и Иванка взялся за тайный промысел: его самострел без промаха сваливал голубей из-под крыши звонницы и из-под застрех домов и клетей.

В народе голубь считался святою птицей. Редкая хозяйка, выходя кормить кур, не кидала в сторону пригоршню проса для голубей, а когда, обнаглевшие и жирные, они слетались на рыночной площади в хлебный ряд, бывало, что многие из крестьян почитали за грех их отгонять от раскрытых кулей с зерном.

Бабка Ариша, как и другие, брала под свою защиту этих раскормленных птиц и не могла удержаться, чтобы каждый раз не сказать Иванке, когда на рассвете он ей приносил убитую «дичь»:

— Грех, Иванушка, грех. Голубь, он — свят, и в молитве поют: «Дух же в виде голубине…»

Но из «святых» голубей бабка варила смачную похлебку и вместе с ребятами ела ее сама.

— Сладкая похлебка «в виде голубине»! — хлопая себя по сытому животу, молодецки выкрикивал Иванка.

Но в удальстве его слышалась грусть. Он тосковал от сознания бессилия поправить их неприглядную жизнь…

И бабка Ариша поняла тоску и тревогу любимца и осторожно ему подсказала то ремесло, которое больше других уважала во всю свою жизнь: на собранные гроши бабка купила на рынке пеньки, насучила сама крепких крученых ниток, и как-то, придя домой, Иванка застал ее за плетением рыбацкой сети.

— Бабка, кому сети? — спросил он.

— Тому рыбаку, кой рыбу — злато перо уловить в Великой сумеет.

— Я изловлю! — готовно воскликнул Иванка.

— Ты изловишь, так, стало, и сеть тебе! — заключила бабка Ариша.

2

Истома месяца полтора избегал встречи с Мошницыным и для того даже ходил в дальний кабак, на другой конец Завеличья: он ожидал, что кузнец станет тыкать в порядную запись, требовать, чтобы вернули Иванку силой…

Но однажды, крепко побитый на патриаршем дворе батожьем за пьянство, Истома не доплелся до дальнего кабака. Не то чтобы батоги за пьянство ему были внове, но в этот раз почему-то сильней, чем обычно, болела спина… Звонарь знал от побоев одно лекарство — кабак… Но едва он уселся на лавку — Мошницын явился за тем же столом напротив него. Кузнец заговорил неожиданно миролюбиво. Он сказал, что никак не ждал, чтобы Иванка сбежал из-за порки…

— Полюбил я его, — говорил он, — а за дурь как не бить? Якуню и то же, бывает, бью. Свой не выдерет смолоду — хуже: подрастет — чужие бить станут… Присылай назад его в кузню…

— На честь его ты дерзнул… Не пойдет! — возразил Истома.

— Отца батожьем колотят по всем неделям, и нет ничего, а сын — боярин!.. — с раздражением ответил кузнец. — Отколе столь спеси!

Кузнец задел за живое Истому. Злоба комком подкатила к его горлу… Тяжелая оловянная кружка вдруг задрожала в руке. Он вскочил, жадно поднес ко рту кружку и осушил до дна… Он выпил залпом, так, что заняло дух и из глаз покатились слезы, дрожащей рукой и невидящим взглядом он торопливо искал закуски… Мошницын понимающе подвинул к нему расщепленную головку чесноку и щепоть крупной и влажной соли, насыпанной на тряпицу. Он видел сдержанное бешенство звонаря…

— Не воротится он к тебе. Ты его дюже обидел, Михайла. Я отец — и то вот уж более года отстал его бить…

— И набаловал! — строго сказал кузнец.

— Хоть набаловал, так теперь уж поздно: окреп дубок. Попрямишь — и сломишь. Лучше пусть возрастет, как есть — свилеватым…

— Отецкая воля! — сказал в заключение кузнец. — Я не в корысть, а в дружбу… У меня самого девчонка — и та, гляди, волю взяла. Якунька — тот нет, а Аленка — что твой…

— Дай им бог легкой жизни! — ответил Истома.

Михайла взглянул на него испытующе. Он не сказал истоме о том, почему, несмотря на порядную запись на восемь лет, он не очень настаивает на возвращении Иванки в кузню. В первые дни Михайла думал его вернуть. Сделать это было легко: право было на его стороне, и он сумел бы сломить упорство мальчишки, но в первый же день, когда за столом зашла речь о беглеце, Аленка вступилась за него с нежданной горячностью, и на глазах ее даже блеснули слезы…

Кузнец запнулся на полуслове.

— Вот оно что! — значительно протянул он, с любопытством взглянув на свою непокорную дочь. И он решил, что лучшее средство рассеять опасную привязанность Аленки — это совсем забыть о беглом ученике.

«Как знать, нынче заступа, а завтра сбегут и к венцу!» — подумал он про себя и больше ни словом не поминал об Иванке…

Он понял, однако, что средство не помогает, узнав, что Аленка бывает у звонаря. Зная ее характер, Михайла не запретил ей ходить в семью Истомы. «Тайный плод слаще», — подумал он про себя и потому теперь, встретив Истому, все же предложил возвратить Иванку.

«Дай им бог легкой жизни!» — сказал звонарь.

И, словно испуганный соединением их даже и в мысли, кузнец вдруг резко его оборвал:

— Алену доброму мужу отдам, ей и станет житься, а твоему отколь легко житье?..

И долго сквозь кабацкий чад с удивлением глядел Истома вслед ушедшему кузнецу, не понимая смысла сказанных им слов.

3

В верховьях Великой ко Пскову сгоняли плотами кряжистый лес. Плоты целое лето стояли у берега на мочальных витых причалах. Опытная рыбачка, бабка Ариша, уча Иванку, где и как надо ловить рыбу, велела кидать приманку у самых плотов. Иванке случалось за целую ночь не наловить здесь даже ершей и плотвы на уху.

— Рыба к прикорму еще не обыкла, — утешала Иванку бабка, — и сам ты к рыбьим повадкам еще не обык.

И, веря опыту бабки, Иванка, хотя и бесприбыльно, все же продолжал ходить на одно место.

Закат был ветреный и рябил воду. Рыба уже играла вокруг плотов. Громкий всплеск раздался совсем рядом с Иванкой, словно кто-то сбросил тяжелый камень с плота, и по всей ширине реки побежали круги.

«Есть же такая рыба, а вот не идет!» — подумал Иванка. Ему пришел в мысли любимый рассказ бабки о том, как знакомец ее мужа разбогател, выловив однажды осетра… «И с того торговать пошел!» — неизменно заключала бабка этот случай, рассказанный тысячу раз.

Иванка встал, осмотрел, надежно ли укрыта сеть от постороннего взгляда. Чтобы ловить здесь рыбу, надо было платить откупщику, торговому гостю Ивану Устинову. Без откупа можно было ловить только удочкой, а не в сеть… Убедившись, что снасть незаметна, Иванка взял топорок и, закинув для вида две удочки, пошел за сучьем для костра.

Высокие облака розовели. В воздухе пахло прохладой. После жаркого дня бодрящая свежесть дышала вокруг.

«Вот словить бы мне экого осетра, чтоб с него торговать начать, да разжиться, да стать богату!.. — мечтал Иванка, топором отсекая сухие сучки можжевеля, росшего невдалеке от реки. — Бабку б тогда посадил на торгу. Выкупил бы Первушку, а там и к Михайле с поклоном: отдай, мол, дочь!..»

Иванка запнулся.

«А нет, не отдаст за меня Михайла Аленку!» — подумал он.

Варить и печь на костре было нечего, но Иванка любил лежать у костра до поры, пока не заснешь, следить за полетом искр, уносящихся к звездам, а когда останется только грудка тлеющих угольков, — накрыться отерханным зипуном, и тихо смежить глаза, и слушать шелест травы и мирное позванивание воды, чувствуя, как холодящий ветерок шевелит на темени волосы… С тех пор как он убежал из кузни и Якуня, боясь отца, не ходил уже с ним на рыбалку, Иванка привык к одиночеству по целым вечерам и ночам…

Огонь затрещал, побежав по смолистому сучью можжевеля, расстилая по ветру душистый ласкающий дым.

Иванка вспомнил про удочки и спустился к воде. Почти рядом с его удилищем в песок оказался воткнут еще один длинный прямой ореховый хлыст с волосяной леской. «Откуда взялся?» — удивился Иванка. Он оглянулся и увидел за кустом ивняка незнакомца, который, поставив в песок чернильницу и привалившись на локоть, что-то писал на бумаге.

«Когда же он пришел? — подумал Иванка, досадуя, что не сможет свободно вытаскивать сеть, если незваный сосед останется рядом. — Нет ему места иного по всей Великой!»

Опять скользнув взглядом по ряби воды, Иванка заметил, что поплавок соседской удочки тонет.

— Дядь, посмотри — клюет! — негромко окликнул Иванка рыболова.

Тот едва вскинул рассеянный взгляд на Иванку и, не взглянув на удочку, отвернулся, словно его здесь ничто не касалось…

«Пришел на чужое место, да еще и собой гордится!» — подумал Иванка. Но он не мог равнодушно наблюдать тонущий поплавок даже чужой удочки. Он сбежал к воде, выдернул леску чужака, снял рыбу и наживил червя. Тут Иванка вблизи разглядел незнакомца. Он был не стар, сероглаз, носил рыжеватую, на немецкий лад отпущенную бородку, одет был в простой серый сукман и обычный колпак. Он продолжал писать, хотя день склонялся к концу и светил только багряный отблеск зари.

Оттого что незнакомец молчал, у Иванки так и чесался язык, хотя начался клев и приходилось все время менять наживу.

«А может, он глуховат?» — подумал Иванка о незнакомце.

— Ты чего пишешь? — чтобы испытать, не глух ли сосед, громко спросил он.

— Помолчала б, кума, сарафан куплю! — неожиданно звучно и молодо произнес незнакомец. — Рыбки, что ли, испек бы, — заметил он, будто век был знаком с Иванкой. И, не глядя больше в его сторону, он продолжал писать.

— Холопа нашел для послуг! — проворчал раздраженный Иванка.

Он решил не обмолвиться больше ни словом с незваным соседом. Однако ему самому хотелось есть, и он сунул в горячую золу несколько рыбок…

Когда уже стемнело и писать было нельзя, они, вместе присев у костра, ели печеную рыбу. Иванка набрался терпенья молчать, каких бы трудов ни стоило это молчание.

— Место рыбное тут, — наконец первый молвил незваный товарищ Иванки, скинув колпак и тряхнув каштановыми, внезапно пышно закурчавившимися волосами.

«Ан, брат, ты первый не сдюжил!» — торжествующе подумал Иванка.

— Мое место, — с гордостью пояснил он. — Я тут кашу кидаю, вот рыба и водится. — И, уже позабыв в один миг раздражение, довольный «уступкой» соседа, он покровительственно добавил: — Да ты не бойся, лови. Кашу только таскать пополам.

— Ладно, кашу так кашу, — согласился незнакомец, сосредоточенно глядя в костер, и снова задумался о чем-то своем… На высокий лоб его, переходящий в раннюю лысину, набежали морщины.

— Дядь, а чего ты все пишешь? — спросил Иванка, считая, что краткой беседой о рыбе меж ними вполне восстановлен мир.

— Ишь, звезд-то в небе! — уклоняясь от ответа, сказал незнакомец.

— Как людей на земле, — подсказал Иванка. — Сказывают, что человек, то и звезда, и от одной звезды вся судьба людская.

— Не от звезд судьба человечья, малый. От людского лиха, от темноты душевной, от корысти али от добросердья. Тот горбат, а тот нищ, у того сына не стало, а тот по зазнобе тоскует. Вошла она в дом — ему и светло с ней, хоть крыша худая и сам в лохмотьях… А тот богат, да гложет его алчба и зависть… — сказал незнакомец, глядя в темную воду, словно позабыв уже об Иванке. Высокий лоб его поблескивал под отсветом пламени…

— А то бывает — холоп! — подсказал Иванка, неожиданно его перебив.

— И то бывает… Ложись-ка спать, — вдруг оборвал незнакомец и как-то внезапно сам вытянулся на спине и, положив за голову руки, мгновенно уснул, как засыпают очень усталые люди.

Тогда Иванка решился проверить свою сеть.

При слабом свете звезд, отражавшихся в реке, он вытряхнул небогатую добычу и покидал в ведерко.

Где-то совсем рядом, не боясь отблеска гаснущего костра, перекликались кузнечики. Звезды, казалось, опускались все ниже и ниже, иные летали над головой и падали рядом в траву, путались и жужжали в мягких ее шелестящих стеблях.

Когда Иванка проснулся, стоял молочно-белый рассвет и в мутноватом небе едва поблескивали перламутром высокие облака… Иванка услышал приятный, негромкий, но четкий голос, читающий словно молитву. Он разом вспомнил вчерашнего неожиданного соседа и прислушался, едва приоткрыв глаза.

Новый знакомец его читал, держа вплотную у самых глаз исписанный лист.

— «Немец деньгу по деньге от богатства считает, а мы и от бедности на рубли не скупимся. Русские люди душой горячи и щедры и прямы — хотим сильно и любим крепко, а невзлюбим кого, то — насмерть. А бедность наша от темноты и вящего насильства боярского. Во тьме живем, как кроты могильны, что свет есть, не ведаем, а как узрим свет, то и силы вашей не станет держать народ от воспарения к славе…» — читал новый Иванкин знакомец, и негромкий голос его звучал необычной внутренней силой.

Иванка привстал и оперся на локоть, уже не притворяясь больше и широко открытыми глазами глядя на грамотея, но тот так его и не видел. Он взялся за перо и принялся снова строчить… Иванка глядел на него, не шевелясь. Вот снова поднес он свой лист к глазам, не замечая пробуждения Иванки.

— «…От вашей боярской корыстной неправды желчь человечья к сердцу из печени прыщет, — снова раздался его негромкий волнующий голос, — кровавые слезы землю кропят и травы и нивы губят. Всюду лжа и нечестье, и солнце божье померкло… Ан, не хотя во пророки дерзати, вижу — грядет суд земной над неправедными законами вашими и ниспровергнет вас весь народ… всею землею и станет во свете и славе Русь пуще Рима и Византии…»

Странный рыбак замолк и, задумавшись, глядел на восток, откуда вставала заря.

— «Желчь человечья из печени в сердце прыщет, кровавые слезы ниву кропят, и солнце померкло от злобы сильных…» — подражая летописцу, сказал Иванка, и голос его слегка дрогнул на последних словах.

Он сказал все это невольно, словно зачарованный язык сам произнес, без его желания.

Новый знакомец взглянул на него удивленно, будто только что вспомнив, что он не один у реки.

— Как, как ты сказал? — живо спросил он.

— Не я — твои речи, — возразил Иванка, смущенный собственной выходкой.

— Думы мои, а речь твоя. Так-то лепей, как ты сказал. Ну-ка, сызнова! — весело поощрил грамотей, прищурившись добрыми серыми глазами.

— А бог ее знает… — растерянно оглянувшись и почесав затылок, сказал Иванка. — «Из печенки желчь в душу ударила и кровь слезами пошла, оттого и солнца не видно, а все богатей да воеводы…» Так, что ли? — спросил осмелевшись Иванка.

— Так-то так, да не так… — тряхнув волосами, сказал новый знакомец.

Он снова взялся за перо.

— А ты архирея забыл. Владыка тоже, а сам холопов дерет батожьем, — бойко сказал Иванка, но, взглянув на грамотея, смущенно умолк, поняв, что мешает его мысли.

Услышанное от нового знакомца вызвало в Иванке доверие к нему, и, не стесняясь больше его присутствием, Иванка перескочил на плот вытягивать сети… Он убедился снова лишь в том, что рыба к прикорму «еще не обыкла», как говорила бабка. И, размышляя о своих неудачах, Иванка старался припомнить торжественные слова незнакомца, которые так чаровали слух.

Сбросив в ведерко свой небогатый улов, Иванка хотел разжечь остывший за ночь костер и, взявшись за топорок, случайно взглянул на товарища: тот снова сидел нахохлившись и писал. Губы его едва шевелились.

«Прочти-кось, что написал еще», — хотел попросить Иванка, но внезапно взгляд его скользнул по трем удочкам, воткнутым в землю у ног грамотея. И как раз в этот миг одна из них согнулась лучком, шлепнулась в воду, нырнула одним концом и поплыла прочь.

Иванка и странный рыбак вскрикнули в один голос. Иванка, как был в одеже и с топорком, ринулся в воду, успел схватить удочку, стоя выше колена в воде, и ощутил огромную рыбу. Он замер.

— Давай, давай! — поощрял незнакомец, протянув за удилищем обе руки.

Иванка поспешно и осторожно сунул ему конец удилища, а сам ступил глубже… Леса натянулась и, упруго дрожа, ходила кругами. Вот-вот добыча метнется и оборвет крючок… Леса крутилась… Осторожно одной рукой Иванка помогал подтягивать рыбу, пока в воде рядом с ним показалась приплюснутая лысая голова и широкая усатая харя с выпученными глазами. Иванка наметился и рубанул по башке топорком… Отчаянный рывок дернул его в глубину… Он упал с головою в воду и захлебнулся, барахтаясь… Когда он вынырнул на поверхность, добыча плыла невдалеке от него вверх брюхом. Это был неслыханных размеров налим. Иванка даже и не мечтал о таком, но в увлечении охотой он просто не думал о том, что рыба попалась не на его удочку.

— Вот так рыбина! Экой во сне не видал! — поворачивая налима, весело похваливал грамотей. — Эка рыба — кит-рыба!..

В Мирожском монастыре хрипло ударил колокол. Счастливчик хлопотливо сложил свои листы, сунул за пазуху, надел колпак и стал сматывать удочку.

Что-то в новом знакомце привлекало Иванку, и он даже почти не жалел, что чудак-рыбак выловил на его месте самого лучшего налима, какого уж не поймать тут второй раз.

— Ишь, удача тебе! Знать, легка рука, — дружелюбно, хоть и не без зависти, сказал Иванка. — Валяй, приходи опять…

Но грамотей вдруг сказал, указав на налима:

— Ты бери его, твой.

— Пошто мне? Твое счастье! Тебе он попался! — от радости покраснев, громко воскликнул Иванка.

Но летописец весело засмеялся:

— Бери, бери! Он небось твоей каши горшок сожрал!

Подхватив низанку мелкой рыбешки, чудак вскинул свою единственную удочку, кивнул и торопливо легкой походкой направился в город, не дожидаясь, когда соберется Иванка.

Не помня себя от счастья, Иванка спешил на торг с драгоценной добычей. Дорога вела мимо дома, надо было закинуть домой ведерко с мелкой рыбешкой, но это значило заходить, задержаться, оттянуть, может, на целый час свое торжество и радость домашних.

«Кабы Федюнька по улице бегал, дал бы ему ведерко, а сам бы и мимо, прямо на Рыбницку площадь», — думал Иванка.

Он шагал вдоль окраинных огородов. Важно тащился за ним тяжелый и длинный налимий хвост. Он вошел уже в улицу, гордо неся добычу, как вдруг на углу задумался, остановился перед знакомым высоким домом с зелеными ставнями. Это был дом кузнеца Михаилы.

Иванка выбрал окно Аленкиной светлички, в которую никогда не посмел заглянуть, живя более года у кузнеца…

Он открыл потихоньку ставню, как делал это не раз по просьбе самой Аленки, и чуть потряс раму. Она неожиданно легко распахнулась…

— Кто там, кто там? — спросонья забормотала Аленка.

Иванка присел и высунул вверх покрытую кровью налимью расплющенную башку.

Он услыхал отчаянный девичий визг. Испуганный сам этим криком не меньше Аленки, он с силой толкнул громадную рыбу в окно и бросился прочь… Он услышал второй, еще более страшный крик уже на бегу…

Так он отдарил Аленку за все — нескладно, да здорово!

4

Золото псковских церковных крестов расплавилось в облаках над городом и пролилось в Великую. Иванка сидел на берегу, вдыхая легкий смолистый дымок, следя за удочками и слушая мерный вечерний звон колоколов…

Поплавок вздрогнул раз, второй — сильнее и вдруг резко нырнул в воду. По ухватке клева Иванка узнал окуня. Крепко сжал удилище, «подсек» рыбу влево и вскинул над берегом… Красные трепещущие перья плавников еще ярче вспыхнули под огнем заката. Увлеченный Иванка не заметил, как стемнело. В последний раз перед ночью надо было вытянуть сеть из воды. Иванка скакнул на плот и привычно прошел по зыбким, тонущим бревнам к краю плота. Он взялся за сеть, как вдруг за спиной забултыхали бревна плота, кто-то грузно скакнул на них… Иванка взрогнул и выронил сеть… Оглянулся. С берега, с разных сторон соскочив на плоты, мчались к нему два человека.

— Попался! — крикнул один.

— Держи! — взревел второй, кинувшись на Иванку.

Иванка стреканул на соседний плот… Навстречу, нелепо размахивая руками, огромный, нескладный, по скользким плотам тяжело бежал третий…

Иванка узнал грозу рыбаков-воришек, устиновского приказчика Леху. Он хотел прыгнуть мимо Лехи, но тот вдруг споткнулся и рухнул ему прямо под ноги… Иванка перелетел через него и плюхнулся в воду… Нырнул с головой и поплыл прочь от злополучных плотов.

— Потонешь! Эй, воротись! — крикнул Леха.

— Воротись, эй, малый! — кричали ему вдогонку с плотов. — Не губи души!..

На Иванке были штаны да рубаха. Набрав полную грудь воздуха, он нырнул, насколько хватило сил, проплыл вдоль длинной череды бревен. «Только б не вынырнуть под плотами» — подумал он и выплыл на поверхность в тени толстых бревен. Ухватившись рукой за мочальный канат, он затаился в воде. Река была уже холодной. На илоту возле его сети слышались голоса преследователей. Иванка знал, что, если его поймают, самое меньшее, что его ждет, — полсотни батогов, а не то — и кнут…

— Ге-ей, ма-лый!.. — кричали ему.

Иванка молчал.

— Неуж потонул, нечистый? — заметил один.

Он слышал, как вынули сеть, как один закричал другому:

— У костра ведерко!

Иванка видел, как после все трое сошлись у костра. По воде до него явственно доносилось каждое сказанное слово.

— Не видали, не слыхали — как утоп.

— Может, сеть вынал, да с плота и свалился! — подсказал второй.

— Утоп, так туды ему, татю, дорога и царство небесно! — заключил Леха.

Дрожа от холода, Иванка тихонько взобрался на плот и прилег у края… Забрав его сеть, ведерко и удочки, все трое ушли от реки, и Иванке приходилось радоваться, что он потерял только сеть и рыбу, сам оставшись непойманным.

«Когда, господи, гнев твой на сильных пойдет?! Когда боярски напасти скончаются?! И есть ли в том грех, чтоб богатого гостя добро покрасть?..» — в злобе шептал продрогший Иванка, щелкая зубами, вспоминая слова странного своего знакомца, писавшего над рекой…

Предутренний ветер пронизывал тело ознобом.

Когда стихли вдали голоса устиновских людей, Иванка встал и пустился по берегу домой. Бег согрел его. Перед первыми домишками Завеличья он замедлил шаги. Только сейчас он осмыслил несчастье: где было взять новую сеть, чем было кормить семью?! Вот даже сейчас, сегодня, его ждут, а с чем он придет домой?

Он проходил вдоль окраинных огородов земского старосты, богатого посадского Ивана Подреза. Уже рассвело. Сквозь щель в заборе Иванка увидел капусту, свеклу и тыквы. Он не успел ни о чем подумать, когда широкая доска забора сдвинулась в сторону и возле Иванки вылез из огорода знакомый малый, один из ватаги «халдеев», с мешком, набитым краденой огородной снедью. Испуганный, он отшатнулся было от щели.

— Миша! — окликнул Иванка.

— Иван! Тьфу ты, напугал! — прошептал тот. — Верно, рыбка-то плохо клюет? Ну, лезь, я тут постою, скараулю, — гостеприимно предложил он, откинув доску.

— Да не во что мне, — отозвался Иванка.

— Чудак, кто ж так ходит?! Ну, сыпь в рубаху, и ладно!

С рубахой, набитой огородными овощами, Иванка пришел домой…

Миша Лубок, Миша Ладья, Петенька Сидоров, Татарка, Недоля — все завелицкие «халдеи» промышляли ночами по огородам.

— Ваня!.. — с задушевным укором произнесла бабка.

— Знаю — грех! — перебил Иванка. — «Заповедь помни, Иванушка: „Не укради!“». Все знаю, бабка… То ведь хотела сказать? — засмеялся он.

Бабка умильно качнула головой.

— Дар тебе бог послал мысли людские видеть… Как ты учуял?

— Голосом жалобным бабка запела — вот и учуял! — ответил Иванка. — А ты и забыла: Иван-то царевич яблоки крал у царя Далмата.

— То золотые яблоки были…

— Ишь, хитрая! Тыкву тебе золотую!

Ночь за ночью все более дерзкими делались набеги «халдеев» на завелицкие огороды. Однажды настигли их сторожа. Бежать было некуда.

— Вяжи их, ребята! — крикнул Иванка «халдеям», первый бросился на сторожей и вырвал дубину у одного из рук.

Оборванные подростки кинулись в схватку. Побитых и связанных сторожей уложили в межу у капустных гряд…

Так Иванка стал коноводом.

В другой раз, убегая из огорода, Иванка прыгнул через плетень, влез на какую-то кровельку и провалился в птичную клеть. Встревожились гуси. Они летали кругом в темноте, хлопали крыльями, голосили и бились о стены… С тяжелым мешком Иванке было не вырваться через кровлю. Он бросил капусту и свеклу, а чтоб не остаться внакладе, поймал двух гусей и, связав их своим кушаком, выбросил в дырку на кровле, потом выбрался сам и, подхватив драгоценную ношу, пустился по улице…

— Что то, Иван, у тебя? — с испугом спросила бабка.

— То яблочки золотые были, а ныне — жар-птица! — в ответ засмеялся Иванка.

С этого дня огороды уже не прельщали «халдеев». Удача Иванки родила смелые замыслы у молодых воров.

— Иванушка, ведаю, где поросята дешевые, — шепнул Иванке Петенька Сидоров.

Иванка пошел осмотреть забор возле свинятника гостя Русинова, пнул ногой доску, она продавилась легонько внутрь. К ночи созвал он своих «халдеев» в поход.

Во дворе у Фролки Лысого на рассвете они закололи свинью с поросятами, продали мяснику, и с десяток «халдейских» домов были сыты и веселы несколько дней подряд.

Бабка уже опустила руки. Со страхом каждую ночь дожидалась она Иванку, боясь, что где-нибудь в чужой хлебной клети или на птичьем дворе его искалечат свирепые сторожа. Ее разговоры о грехе, об опасности нового Иванкина ремесла — ничто уже не помогало: Иванка ускальзывал из дому, как только темнело…

— Пропадешь ты, Иванушка. Взрос бы таким молодцом, поженился бы на красотке, ан нет — загубишь себя ни за что… Завелися деньги, купил бы сеть — с того б и за рыбу взялся… — говорила бабка.

— А что мне рыба? Все та же покража: поймают и шею свернут… Коли рыбачить, так откуп взять, чтобы сеть отымать приказчики не посмели.

И Иванка решил в последний раз взяться за кражу, чтобы покончить с ней навсегда…

Еще когда Иванка ходил рыбачить с плотов, по дороге он часто встречал табун сытых, рослых коней богача Емельянова или мохнатых и коренастых быстроногих лошадей стольника Ордина-Нащекина — лучших двух коноводов Пскова. Они выгоняли коней в ночное за город. Но тем и другим по красе и статности почти равны были великолепные отборные из города и уезда «царские» коники, которых выкармливал Мирожский монастырь. Эти кони, предназначенные для драгунских полков и данные на корм и воспитание монастырю, восхищали Иванку. Он завидовал монастырским служкам, скакавшим на этих конях для забавы, чтобы не спать в ночном. Кони эти также паслись в завелицких лугах вдоль берега. Нередко случалось и так, что конское фырканье раздавалось рядом с Иванкой у самого костра и сторожа табуна на его огоньке пекли яйца или просили горячих углей, чтобы разжечь свой костер… Когда проходил Иванка через один из табунов, собаки, привыкнув, не лаяли на него. Иногда случалось даже и так, что какой-нибудь пес, жадно уставившись взглядом Иванке в рот, выпрашивал у него корку хлеба или грудочку житной каши, взятой для рыбьей приманки…

Иванка задумал свести из ночного коня.

«Яблочки золотые, жар-птица… теперь — сивка-бурка — совсем как Иван-царевич!» — с усмешкой сказал он себе.

Втайне от всей ватаги готовился он к этому опасному делу. Ребята звали его на ночной промысел по курятникам, но он отказался.

— Будет с меня. Еще попадешь, как кочет в лапшу!

«Халдеи», удивленные внезапной робостью своего атамана, презрительно сплевывали сквозь зубы, но, получив два-три раза отказ, перестали и звать Иванку.

Он выбрал пору темных безлунных ночей и уселся ждать с вечера на берегу Великой. Сердце его гулко стучало: на лугу раздался топот коней, ближе послышалось фырканье, и прозвенело тонкое, нежное ржанье… Пальцы Иванки судорожно распутали уздечку, которой он был подпоясан, как кожаным кушаком, и большой ломоть свежего хлеба из-под рубахи вывалился на траву. Иванка его подобрал и без мысли поднес ко рту, но вдруг вспомнил, что он припасен для другого… Сунув опять за пазуху вкусный, душистый хлеб, он стал ожидать…

Монастырские «царские» кони бродили невдалеке. Не только шаги или фырканье, даже мягкий хлест их хвостов по крупам и то становился слышен… Один из коней уже щипал траву возле Иванки. Нежные, теплые губы доверчиво коснулись ладони Иванки, подбирая с нее хлеб. Иванка просунул морду коня в уздечку…

5

Когда погоня его настигла, Иванка спрыгнул с коня, хлестнул его и скатился в кусты под обрыв к Великой. Он думал, что скрылся, но в тот же миг за ним под обрыв, ломая кусты, прыгнул кто-то другой. Удар по лбу навязнем[108] ошарашил Иванку… Он очнулся связанным у костра мирожской монастырской конюшенной братии. Едва он шевельнулся, седой бородатый старик — конюшенный старец Пахомий — склонился над ним.

— Ну как, свет, башка-то цела ли? Афоня, вишь, на руку тяжек, до мозга пробил бы — и то не диво!.. Цела?..

Иванка закрыл глаза и смолчал.

— Знать, языка отшиб… Головой-то был малый слаб, без того видать: нешто умный полез бы по царски-то кони! Мякинный дурак был малый! За то и башки его нече жалеть. Брось-ка сучьев еще, Афоня, к рассвету-то зябко. Да слухай, брат; дале ту сказку: «Привел он коня-то на торг. Все диву дались: ну ко-онь! Аж весь пышет и кожа вся ходит. Ан тут и ярыжный увидел и весь затрясся. Глядь под брюхо — тавро: два жуки шестилапых. Он цап за узду. Конь, мол, мой! Малый в слезы… А тот в караул. Спору, крику! Народ окружил, схватили его да вязать, да на съезжу…»

— А после? — спросил от костра послушник.

— А после что ж: праву руку отсекли на площади да пустили. Знай, мол, тать, как арабской масти красть аргамаков!

У костра послышался тонкий и нежный напев свирели. Иванка слегка приоткрыл глаза. Трое монахов возле огня спали. Бодрствовали старец и молодой послушник Афоня, огромный, плечистый детина. Было странно видеть, как этот громадина-богатырь извлекает из дудки звуки, подобные нежному девичьему напеву.

— Ну как, свет, очухался, что ли? — вдруг спросил снова Пахомий, взглянув на Иванку и встретившись с ним глазами.

Иванка едва шевельнул губами, но не ответил.

— Афоня, дай крестнику молочка, — велел старец.

Афоня оставил дудку и сунул Иванке в рот горлышко сулеи. Иванка жадно и торопливо глотал молоко. Послушник не отнимал сулейки, пока она не стала пуста.

— Спасибо, — шепнул Иванка.

— Ну, знать, языка не отшиб, слава богу! — сказал старец.

— Развязали б, ишь руки зашлись, — обнаглел Иванка.

— Ты, малый, смел, я гляжу, — возразил монах. — Ты чей? — внезапно и строго спросил он.

— Пароменска звонаря Истомы, — невольно ответил Иванка.

— Чуден дар у отца твоего — звоном тешить сердца людские… А сын конокрадом вырос… Срамно! — сказал старец. — Пошто же, свет, за экое дело взялся? Конь-то царским тавром клеймен — куды дел бы? Дурак ты, голубчик, мякинный дурак, да и ну!.. Ты б, свет, прежде размыслил… Афоне скажи спасибо за ласку: как увидал, что ты замертво пал, — он и в слезы. Прискакал я, гляжу — ты лежишь, а он плачет, как словно над братом. «Ты что?» — «Татя насмерть зашиб, возьми бог мою силу дурацку!..» Я мол: «Бога моли — и очнется». Он господу и обещал: коль очнешься, то без сыску тебя спустить да педелю подряд бить двести поклонов… Ну и милостив бог — знать, поклоны Афонькины любит: тебе, дураку, живот воротил. Развязать, что ль?

Иванка вздохнул.

— Иди, Афонька, распутывай крестника сам. Я узлы твои не люблю — дюже туги.

— Пущай потерпит, — отозвался великан. — Я за него, окаянного, сколько поклонов выбью. Пущай полежит да помучится тоже — не сдохнет!

— Афоня приговорил. Знать, лежи да не охай! Рассветет — я тебя к отцу сведу, — весело заключил Пахомий. — А ты, Афоня, на дудке покуда, что ли, сыграй.

Не говоря ни слова, послушник уселся перед костром и опять затянул грустным посвистом камышовую девичью или, может быть, птичью песню.

— Как звать-то? — вполголоса спросил старец Иванку, стараясь не помешать нежному пенью свирели.

— Иваном.

— Глуп ты, свет Иван! Я чаю, ты мыслил с того коня богатым вчиниться?

— Мыслил, — признался Иванка.

— Воровство, свет, не к прибыли, а вору к погибели. Воровать вольно, да бьют больно. Чего с тобой ныне деять? На съезжу свел бы я, да, вишь, Афоня у бога тебя отмолил… Сведу тебя к батьке твоему — пусть клюшку купит да крепче лупит…

Старец помолчал.

— Доброму обучался ль чему? — внезапно строже и суше спросил у Иванки монах.

— У Прохора у Козы в гончарне.

Старец взглянул с усмешкой:

— Ты, что ль, грамотей-то? Наместо трав всякие неладны слова писал?

— Я.

— Прогнал тебя Прохор?

— Прогнал, — признался Иванка.

— Вишь, свет, кругом нелады: иному грамота в голову, а иному нивесть куды! Опосле Прохора у кого живешь?

— Жил у Мошницына, кузнеца.

Старец взглянул еще веселее.

— Мех из кузни в кабак притащил? — спросил он, и морщинки, как лучи, брызнули вокруг его глаз сдержанным смехом.

— Отколе ты знаешь? — спросил удивленный Иванка.

— Стало, ты тащил мех?

— Я.

— Выгнал и кузнец тебя? — строго спросил монах.

— Выгнал.

— Прохор выгнал, Михайла выгнал, ну ты и умыслил пойти в конокрады. Добро! Ремеслу не обучен, так батьке на радость хоть татем стал — то и слава!.. Спросят батьку: «Кто сын твой?» — «Тать». — «Ну, стало, и сам ты на ту же стать». Тут батьке и честь! — заключил монах. — Светает, гляди. Пора… Развяжи-ка его, Афоня. Сведу его к батьке на радость, — сказал старец с горечью, и глаза его уже не смеялись, а глядели с укором и грустью.

6

Когда старец Пахомий привел к Истоме конокрада Иванку, звонарь просидел целый час на лавке, не в силах вымолвить слова и лишь пожевывая губами кончик седой бороды…

— Ваня, — тихо сказал он наконец, когда вышла из дому бабка и они остались вдвоем. — Ваня, вором стал?

— Вором, — прямо взглянув на него, признался Иванка.

Истома взял его за руку, вывел на середину избы и, обернув в передний угол, лицом к иконе, сам стал на колени и за собой потянул сына. Иванка опустился на колени рядом с отцом.

— Господи! — страстно воскликнул Истома. — Прости меня, окаянного, боже, что сына гублю!.. Ей, господи, боже мой, обещаюсь вина не пить и честно трудиться и сына Ивана, раба твоего, добру обучать…

Он перекрестился и дернул Иванку за рукав.

— Обещайся богу заповедь помнить, не красти добра чужого.

— Бедных не крал, а богатых добро покрасть — грех ли есть? — возразил Иванка.

— Иван, погубишь себя… Ты мне одна надежда, а чуть палачу не попал, — укорил звонарь. — Слышь, Иван, я обещался богу вина не пить. Станем горшечное дело править!

— Ин станем! — обещал Иванка.

С этого дня Истома покинул кабак.

Изредка, проходя по улице, позабывшись, сворачивал он к широкой красной двустворчатой, гостеприимно распахнутой двери, но вдруг, спохватившись, спешил убраться…

Переведенный на время в город Порхов стрелецкий старшина Прохор Коза поручил по-соседски Истоме беречь оставленную гончарню. Она стояла брошенная без дела, и Истома подумал, что в том не будет обиды, если он возьмется за промысел в Прохоровом покинутом сарае.

Истома устроил за поповским огородом свою гончарню. Иванка дружно работал с отцом, не без причуд, но во всем помогая ему.

Иногда Истома сердился, когда Иванка, наскучив однообразием работы, выделывал штуки: то налеплял козью голову на рукомойник, то вылепливал рыло свиное на глиняном кувшине… Но вскоре Истома заметил, что странный Иванкин товар быстрее сбывался с рук. Он перестал ворчать, и тогда Иванка надумал к святкам наделать на торг глиняных харь[109], и в долгие осенние вечера он их усердно раскрашивал краской, купленной в лавочке у богомазов[110].

К рождеству Истома пристроился исполу торговать в лавку к старому посадскому горшене. Глиняная посуда была у псковитян в ходу, но еще ходчее шел на торгу небывалый Иванкин товар — глиняные хари. Народ собрался толпой перед лавкой поглазеть на страшные и смешные рожи кощеев, коз, медведей и цыган, раскрашенные яркими красками.

Иванка сам продавал свои хари; примеряя себе то одну, то другую маску, он блеял козой, рычал медведем, хрюкал свиньей, выкрикивал неслыханными голосами, пищал, визжал, лаял, расхваливая свой веселый товар.

— Подходи, посадский люд, честные крестьяне, приказные и бояре! Подходи, каждому дам по харе!.. — кричал Иванка.

— Ты б бояр-то оставил, — одергивал Истома вполголоса, но Иванка не слушал его.

— Кощей бессмертный, богословскому дьякону дед — вчерась исполнилось триста лет!.. — рекомендовал он зрителям харю кощея.

— Серый волк — площадной подьячий, бродит без дороги, а кормят его ноги…

— Попадья Хавроша, собой хороша: рожей пестра — свинье сестра! — выкликал Иванка. Народ гоготал на Иванкины прибаутки, приценялся к харям. Иванка брал по полалтына за харю. Посадские покупали. Старые люди останавливались, прислушивались и, отплевываясь, отходили прочь…

Хозяин лавки серчал, что Иванка собрал толпу. Он уверял, что другие горшечники к празднику важно торгуют, а у него ротозеи заслонили толпой лавку и честному человеку нельзя подойти за товаром.

— Я с тобой на горшечный торг порядился, а ты скомороший позор чинишь! В съезжую избу еще попадешь с вами! — ворчал он. — Утресь чтоб не было в лавке харь! Торгуй честным товаром…

— Птица совка, алтынная головка, к людям охальник — кабацкий целовальник! — не слушая ворчанья, кричал Иванка, выставляя харю пучеглазой совы, сделанной под всем известного завеличенского кабатчика, прозванного Совкой.

— Иванка, здоров! — расталкивая толпу, закричал высокий толстомордый парень. — Глотку твою от Рыбницкой башни слыхать.

Иванка поперхнулся собственным криком от радости и удивления, — это был Кузя, позабытый друг, давний приятель.

Они обнялись, словно два брата.

— Гляжу, дурацкие хари несут по торгам. Слушаю — озорник орет. Ну, мыслю, то мой Иванка — кому еще! — пояснил Кузя толстый.

И они оба смеялись, схватившись за руки и в новых, возмужалых чертах друг друга стараясь прочесть воспоминания о раннем детстве…

— Соловей, чего приумолк, все, что ли, хари? — спросил покрытый синяками, оборванный ярыжка Иванку.

— Тебе пошто? У тебя и своя страшна! — засмеялся Иванка, и все кругом захохотали.

Чтобы не пропустить конец торга и не торговать назавтра, Иванка усадил Кузю в сторону, а сам закричал опять, выставляя свой потешный товар перед толпой.

— Зверь-бычок — посадский мужичок, собой невидный, всем безобидный, сымай три шкуры, молчит, как дура! — кричал Иванка, выставив харю бычка.

Потом он взялся за ощеренного черта, в котором толпа узнала торгового гостя Федора Емельянова.

— Гость богатый, сам черт рогатый, зубы в два ряда, сердцем скареда! — задорно выкликал Иванка и чуть потише добавил: — Сатана породой, а друг с воеводой!

7

— Эх, Иван, беды наживешь! — тихонько сказал осторожный Кузя, когда Иванка все продал и уходил с торга.

— Пошто беды? — удивился Иванка.

— Посильней тебя люди гинут, — со вздохом сказал Кузя. — Дядю Гаврю, чай, помнишь?

— Как мне не помнить!

— А слышал, чего с ним стряслось?

И когда с торга они пошли к Кузе в Запсковье, он рассказал Иванке о том, как назад тому месяца три хлебник Гаврила поймал на обвесе емельяновского приказчика при покупке соли. Хлебник тут же при всем народе поколотил мошенника палкой, притом посулив, что напишет челобитье в Москву и подымет на Емельянова всех посадских.

Большая очередь стояла у соляного подвала, теперь единственного во Пскове, и все кричали Гавриле: «Подбавь! Подбавь палки!», потому что обвесы на соли замучили всех и все радовались отомщению.

Посадская беднота несколько дней передавала из уст в уста этот случай. На Гаврилу Демидова стали смотреть как на героя, а между тем на него надвигалась гроза.

Федор Емельянов, узнав, что хлебник собирает подписи к челобитью против него, пришел в ярость. «Не спущу худому купчишке! Вконец разорю!» — решил он.

И тут, на счастье, Кузя встретил старого дружка Захарку — Пана Трыка, приехавшего в Порхов. Оказалось, что после смерти мужа подьячиха отдала осиротевшего Захарку в ученье к Шемшакову, и, помогая ему приводить в порядок бумаги, Захарка всегда знал про все дела своего хозяина и учителя. Вместе с Шемшаковым по делам Емельянова приехал он и в Порхов.

Встретясь с Кузей, Захарка расхвастался, что стал уже почти настоящим подьячим, что понимает во всех делах и знает тайные замыслы самого Емельянова.

Попав к Кузе на пирог и хлебнув чарку браги, Захарка болтнул и больше: он рассказал, что Емельянов через Шемшакова скупает ссудные записи хлебника Гаврилы Демидова, чтобы поставить его на правеж[111] за долги. Услышав об этом от Кузи, Прохор тотчас послал со знакомцем письмо Гавриле. Гаврила кинулся к купцам, которым был должен деньги, прося их не отдавать его долговых расписок Федору.

Но те растерялись.

— Не можем стоять против Федора, — говорили посадские, — самих разорит. Не смеем.

Тогда Гаврила наскоро продал лавку и выкупил сам ссудные записи.

Но Емельянов не успокоился: он послал Шемшакова в Новгород, чтобы захватить там и новгородские долги Гаврилы.

Хлебник узнал об этом в свое время; он привез к себе во Псков Кузю, оставил весь торг на него в последней своей лавке, а сам помчался в Новгород спасаться от разорения и правежа.

Кузя теперь был единственным помощником Гаврилы.

— Тетка с робятами в Порхове живут у моих батьки с маткой и никакого худа не чают: жалеет их дядя Гавря, — рассказывал Кузя.

— Что ж теперь будет? — спросил Иванка.

— А кто его знает! Гость Емельянов силен, не нам с ним тягаться. И Шемшаков, подручный его, такой грамотей, что черное белым напишет, любого судью обманет.

— Эх, Кузька, есть у меня знакомец — таков грамотей искусный! Вот бы дяде Гавриле его совета спрошать! Стречал я его на Великой, рыбу ловили… Площадной подьячий он, что ли… Сходить по торгам…

— Сам старшина площадных подьячих Томила Иваныч дяде Гавриле во всем пособляет. Тот уж такой грамотей, что иного не надобно. Я у него теперь и живу, — сказал Кузя. — Лучше его все равно не сыскать. На его челобитье и вся надежа у наших посадских.

— Много ты знаешь! Кабы тот мой знакомец писал челобитье, то б челобитье было! Уж так-то пишет, что сердце щемит от его письма! — не сдавался Иванка, которому глубоко запал облик странного рыбака на Великой. — Может быть, твой-то ведает про него… Подьячи подьячих ведь знают…

Они подошли к сиротливо засевшему в снег домишке, где жил Кузя.

Кузя взялся за висевший у ворот молоток и стукнул два раза.

Со двора послышались быстрые, легкие молодые шаги, скрипнул запор, и отворилась калитка. Их встретил Иванкин знакомец, странный рыбак-грамотей. Это и был старшина площадных подьячих Томила.

Глава девятая

1

Юность Томилы Слепого[112] прошла над Волгой, в Желтоводском Макарьевском монастыре[113]. Отец его, нижегородский успенский пономарь Иван Толоконник, погиб в ополчении Минина и Пожарского под Москвой. «Фомка Иванов, Пономарев сын», как писали его имя, был по сиротству принят монахами. Здесь было несколько юношей, отданных в монастырь на послушание «для обучения грамоте и воспитания во благочестии».

Молодые послушники под черными рясами таили сердца озорных поволжских ребят. При встречах с наставниками-монахами они строили постные лица и умильно просили благословения, а за спиной архимандрита[114] и старцев крали с поварни мясо и масло, лазали через стены за водкой, угождали богатым богомолкам; тайком играли в кости и в зернь[115] да рассказывали друг другу потешные и нескромные рассказы. Фома чуждался их лживой и вороватой толпы.

Он сдружился с двоими, державшимися особняком, — с мордовцем Никитой и поповичем Марком. Вместе они изучали грамматику и святых отцов, читали по-гречески Аристотеля[116] и бродили меж белых стволов над обрывом по монастырскому саду, откуда при взгляде поверх монастырской стены было видно широкое без конца Заволжье. Под их ногами шуршали желтые опавшие листья берез, и золотисто-синяя даль сверкала из-за холодной реки, упояя взоры простором и сердца ощущеньем бескрайности мира.

Они сблизились между собой и научились искусству дружбы, удовлетворяя юношеской потребности высказывать друг перед другом затаенные от наставников мысли и чувства.

Желтоводский архимандрит греческий поп Паисий сам занимался с юношами изучением чужих языков. Фома привязался к книгам. Певучие звуки греческих и латинских стихов опьянили его равномерностью ритма и музыкой. Его потянуло слагать на родном языке такие же звучные вирши.

Архимандрит рассказывал им о греческих и латинских поэтах, ораторах и философах, приводя нравоучительные стихи и речения древних.

Но не глубокомысленный и высокий Аристотель, не блестящий оратор Цицерон, не поэтический жизнелюбец Вергилий[117] прельстили Фому. Он привязался мыслью к одному из латинских поэтов, наследие которого заключалось всего в двух десятках речений, но мысли которого обращались к богатству и бедности, к неправдам и справедливости между людьми. Это был современник Цезаря[118], знаменитый мим, сирийский раб Публиус Лохис Сирус, любимый народом и увенчанный Цезарем за свое искусство.

«Desunt inopiae pauca, avaritiae omnia»[119], — прочли они как-то среди других изречений Сируса, и Фома в первый раз в жизни взялся за сочинение виршей. Втайне от всех, даже от Никиты и Марка, он просидел не один час, трудясь, и наконец прочел друзьям плоды своей работы — переложение мысли Сируса в вирши:

Велика ли сирых недостача?

Егда хлеба на день — уж и то удача.

Скареда же хоть в сто крат богаче,

Днем и ночью о нуждишках плачет.

Никите понравилось, Марк же сурово качнул головой.

— Ты бы псалмы Давыдовы[120] перелагал в вирши, что ли, все лепей было бы, да и начальствующим угоднее. А сие к чему! — с пренебрежением сказал он.

Марк вообще любил угождение старшим, любил похвалу начальства и ревновал, когда архимандрит хвалил усердного и вдумчивого Никиту.

— Никита упорством козлиным берет в ученье, — доверительно говорил Марк Фоме. — Мужик, да еще мордовец. Разум тупой у него, лишь упорства много!

Но, вопреки утверждениям Марка, архимандрит похваливал Никиту и говорил, что с его усердием он будет к тридцати годам архиереем.

Однако при всем прилежании к ученью Никита не был покорным и угодливым, как Марк. Нередко между друзьями он позволял себе резкое слово по отношению к старшим и даже по отношению к самому архимандриту. Как-то раз в пост он заметил в келье учителя спрятанную за книгами яичную скорлупу и с возмущением сказал о том Марку и Фоме.

Фома по этому поводу тотчас составил вирши:

Светом чистой книжности разум просвещается,

Кто во келье свято грамотой питается,

Образы премудрости тому объявляются;

Мудрость претворяет огурцы во яица.

Юнцы посмеялись между собой и думали, что дальше их случай с яйцами не пойдет.

Но вдруг архимандрит призвал к себе Никиту.

— Я мыслил, твой разум не суетным занят, а ты за учителем, аки холоп смердящий за господином, смотришь. Не доброе перенимаешь, а худого жаждешь найти. Я с любовью к тебе, а ты ко мне с завистью песьей! Будет с тебя науки. Иди в мир, женись и живи. Кур разводи да яйца считай.

Архимандрит вызвал из деревни отца Никиты и отдал юношу из монастыря, указав его тотчас женить. Влюбленный в науку Никита лил настоящие слезы, а Марк утешал его:

— В мужицком деле куды тебе грамота? Не в патриархи мужицкий путь. А мордовским попом и так станешь!..

Но Фома услыхал в его голосе нотку злорадства.

— Зачем ты довел отцу Паисью про яйца? — внезапно спросил Марка Фома после отъезда Никиты.

Марк покраснел.

— Я не Паисью, я отцу эконому шуткой сказал… Да ты не бойся, я лишь про Никиту, а про вирши твои не обмолвился словом.

— Лучше б ты про меня, — возразил Фома, — меня бы погнали, я бы без слез ушел. Не хочу жить в обители и архиерейского посоха не хочу!

Но Фому не спрашивали о его желании. Вместе с Марком готовили его к пострижению в монахи. Фома тосковал. Вечная жизнь в монастыре пугала его. Единственное, что держало его здесь, — это были книги. Однако в последний год, после посещения монастыря новым митрополитом, любимая латынь была в монастыре запрещена. Митрополит велел изучать только греческий да славянский.

После отъезда Никиты Марк стал противен Фоме за наушничество, и он почувствовал себя совсем одиноким.

Накануне назначенного дня пострижения, ночью, перебравшись через высокую садовую стену, Фома убежал из обители.

Он знал, куда шел: архимандрит Паисий не раз получал письма из Киева от печерского архимандрита Петра Могилы, который считал делом жизни своей просвещение юношей и возглавлял коллегиум. К нему и направился юный беглец.

Через донские казачьи степи, побираясь как нищий, пришел он в Киев. Добравшись до коллегиума, он обратился к отцу эконому Антонию, которого по дородству и строгости принял за знаменитого просветителя, и упал ему в ноги, моля принять в школяры.

Антоний сказал, что надо ему пройти испытание, и отправил юного «москаля» для начала рубить дрова на поварне. Фома не увидел в этом подвоха и простодушно принял свой искус как послушание. Месяц возился он с топором, кормясь объедками со стола школяров коллегиума и с завистью наблюдая, как шумная молодежь после уроков вываливала во двор и в сад, затевая шутливые потасовки, веселые свалки, игры и споры.

— Ну як, москалику? Як даецця тебе киевска книжность? — с насмешкой спросил его один из богатых школяров, бывший свидетелем, как эконом отправил Фому на поварню.

— А ничего! Грамматику уже одолел, вот сейчас хвилософию кончу, тогда тебе всю науку покажу! — задиристо отозвался Фома, силясь рассечь топором коренастый, тяжелый пень.

Молодой дюжий щеголь вспыхнул.

— Ты мне покажешь, гадючка?! Побачим! — презрительно проворчал он и дал сзади пинка дровосеку.

Фома бросил свой пень и с топором кинулся на обидчика. Тот ловко вырвал из рук дровосека топор, закинул его на крышу и закатил затрещину Фоме. Распаленный Фома, как кошка, вцепился в «панича», схватив за глотку и тыча его кулаком. Толпа молодежи их окружила, улюлюкая и дразня «москалика». В общем гвалте никто не слыхал, как ректор вошел в сад и подошел к дерущимся. Он не сказал ни слова, но все вдруг умолкло вокруг, и по воцарившемуся молчанию поединщики ощутили, что что-то случилось. Они расцепились и, оглянувшись, остолбенели: сам Петр Могила стоял перед ними. Взглядом он приказал им следовать за собой.

В тихой торжественности архимандричьей кельи Фома оробел; боясь ступать на нарядный узорчатый мягкий ковер, он широко шагал, как через лужи. Зная обычаи, обидчик Фомы, школяр, покорно стал сам на колени и, доброжелательно подмигнув, потянул за собой Фому, но Фома, не считая себя виновным, остался стоять. Архимандрит, ткнув пальцем в лоб, поставил его на колени рядом со школяром.

— Гордыню бог наказует. Смирись! — сказал он и каждому из провинившихся сунул по книге. — Читай, — первому приказал он школяру.

— Qui plus licet quam par est, plus vult quam licet[121], — бойко прочел школяр, и Фома узнал любимого латинского мима.

— Перекладай, — потребовал архимандрит, обратившись к Фоме, который заметил, что обидчик искоса с насмешкой взглянул на него.

— А виршами можно? — бойко спросил он. — Я вирши сложил на сие реченье.

Архимандрит тут только вгляделся в лицо Фомы.

— Постой-ка, юноша: кто ты? — спросил он. — Ты не школяр коллегии?

— Нет, отче. Я хотел быть студеем, да отец Антоний послал меня на поварню рубить дрова.

— Дрова рубить?.. Что же, труд человекам на пользу! Так на кого же вирши сложил?

— На реченье Сируса, кое школяр прочел.

— Ну, сказывай, сказывай вирши. — Могила взглянул приветливее и мягче.

У кого добра поболее, чем нужно,

Для души добро тому недужно;

На щедроты божий он ропщет,

Да поболе, чем подымет, схапать хощет, —

прочел Фома.

— Изрядно, — одобрил архимандрит. — Какие еще речения Сируса в вирши перелагал?

— «Nimium altercando veritas amittitur».[122]

— Как же по-твоему в виршах вышло? — спросил с любопытством архимандрит.

Аще, спорючи, в волосья

Два дружки ухватятся,

То и знай, что в сей дискуссье

Истина утратится.

— Да ты, парубче, право, пиита! — весело одобрил Могила. — Отколе же виршесплетению обучился? Чей ты? Фома смутился и промолчал.

— Достоин студеусом учиниться. Ин обучайся, — добавил архимандрит. — Из-за какой же истины ваша «дискуссия» вышла? — спросил Могила, теперь обратясь к школяру.

— А кто же его ведал, что он пиита! Москаль и москаль. Дрова на поварне колет, а говорит с гордыней, — в смущении пробормотал школяр, уже с уважением взглянув на Фому.

— Науками лепей заниматься студеусам, нежели дракой мужицкой, — сказал Могила. — Покличь-ка ко мне отца эконома…

И с этого дня Фома уже не рубил дров. Переодетый в серую свитку школяра коллегии, он стал изучать науки, ради которых шел в Киев.

Прошло два года, и печерский архимандрит Петр Могила сделался киевским митрополитом. К этому времени Фома окончил курс коллегиума, но киевский просветитель решил открыть при коллегиуме высшую школу — академию. И кто был более, чем Фома, достоин стать ее первым студентом! Фома продолжал учиться. Поэтика, логика и риторика, философия и богословие — все прельщало его живой ум, который пытливо стремился вперед, за пределы начертанных учителями границ познания.

Успевая в чтении всего, что преподавалось в коллегиуме, Фома отдавал занятиям с книгой и все остальное время.

В летние месяцы, когда товарищи его разбредались и разъезжались под родительские кровли, он оставался в Киеве. Мать его давно умерла, и, один как перст, он искал близости только с книгами, сидя все дни в библиотеке.

Учитель присматривался к нему, допуская Фому к переписке своих личных книг, за что просвещенная киевская знать платила переписчику.

Фома был запросто вхож в митрополичьи палаты, и пышность их стала ему привычной — не удивляла и не пугала его.

В личной библиотеке Петра Могилы была полка книг, которые он не позволял ни для кого переписывать, ни даже читать самому Фоме. Но как-то, во время поездки учителя в связи с открытием им гробницы великого князя Владимира, Фома по доверию остался один в палатах, занятый переводом Вергилия.

Любознательный книгочей не стерпел искушения коснуться запретного шкафчика митрополичьей библиотеки. В первый момент его пронизало холодом страха, когда, раскрыв кожаный переплет, он прочел имя еретика Кальвина[123]. Следующей была книга Лютера[124]… Их переплеты жгли пальцы, а сердце Фомы разгоралось все более неукротимым грешным огнем любопытства.

Дрожащими руками перебирал он книги: Макиавелли, Галилей и Коперник[125] уживались тут рядом — имена знаменитых еретиков Европы.

Если бы ум мог охватить разом несколько книг, сколько нового выпил бы он в этот час!.. На одной из книг он задержался долее, чем на других: это была «Золотая книга, столь же полезная, как и занятная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии» Томаса Моруса[126], изданная на латинском языке. Чтение ее захватило Фому. Не в состоянии оторваться от нее, когда пришло время уходить из покоев митрополита к себе, в коллегиум, и опасаясь, что, может быть, больше ему никогда уже не удастся проникнуть в книжный тайник митрополита, Фома запрятал заветную книжку под платье и вынес ее с собой.

Ночь он просидел над ее перепиской. По рано утром, едва он успел закончить и лег спать, как двое монахов ворвались в спальню, обыскали его, нашли похищенную книгу и, крепко избив книголюбца, выгнали вовсе вон, заявив при этом, что если он впредь осмелится переступить порог академии, то будет как вор посажен на цепь.

Фома хотел объяснить учителю, что не был намерен присвоить его книгу, но знаменитый митрополит не пожелал его видеть и приказал выгнать вон. Фома понимал, что он опасается за самого себя, страшится огласки того, что хранит и читает книги еретиков.

Вытолкав его в шею за монастырские ворота, привратник сказал, что лучше всего ему убираться совсем из Киева. Фома покорился судьбе.

Покидая Киев, он больше всего жалел о том, что монахи при обыске разорвали в клочки труд последней ночи, проведенной им под кровом академии, — злополучный список премудрой книги.

Куда было деться изгнаннику? Опасаясь розысков, которые могли чинить монахи Желтоводского монастыря, Фома забыл свое прежнее имя и назвался Томилой Слепым.

В Москве жил окончивший ранее коллегиум товарищ Томилы — Алмаз Иванов, служивший подьячим Посольского приказа.[127] Томила был дружен с ним еще в коллегиуме и, придя к нему, рассказал попросту, что случилось.

— Ах, книжник ты, книжник! Куда мне тебя девать? Латынь, и польский, и греческий знаешь. Был бы в Посольском приказе с пользой для дела, да вот ведь беда: кого к нам берут, о том уж доподлинно дознаются, кто таков и отколе…

Но все же через какого-то друга он всунул Томилу на службу в Земский приказ[128].

2

Для книголюба Фомы это была тяжелая служба: писать расспросные речи со слов человека, которого жгут огнем, бьют плетьми или мучают на дыбе[129], при этом не проявляя даже движением бровей или губ состраданья, — это было превыше его сил. Доверчивый от природы, он был готов признать неповинным каждого, кто уверял в своей невиновности, а здесь и на самом деле нередко бывали под пыткой люди, оговоренные из корысти или по злобе.

В первый же месяц Томила просился отпустить его со службы, но он был хорошо грамотным, и дьяк не хотел с ним расстаться. Когда кто-то из молодых подьячих болтнул дьяку о слабости Томилы, дьяк стал тем чаще брать его для писанья расспросных речей.

— А мы нешто не люди! — сказал он Томиле. — Тебе же добра хочу. И я жалость ведал вначале. Ничего, ты гляди на муки, гляди: скорее обыкнешь, и сердце закостенеет!

Но Томила не ждал, чтобы сердце «закостенело». Он начал пить не потому, что его привлекал кабак или тянуло искать забвенья в вине — он знал, что за пьянство его прогонят со службы. Так и случилось: раз пять «терпеливый» дьяк указал его высечь за пьянство, а там и выгнал.

Томила ушел в Псков и здесь поселился.

Искушенный в грамоте, он стал кормиться от челобитий, поручных, кабальных, порядных, закладных записей[130], которые составлял на торговой площади для случайных людей, нуждавшихся в помощи грамотея, пока за несколько лет все привыкли к нему и вписали его в площадные подьячие, за искусность в грамоте даже избрав его старшиной. Ему было уже за тридцать лет, но взор его был мальчишески ясен, стан тонок и щеки нежны.

Всю жизнь до этого погруженный в книги, Томила о жадностью теперь впитывал знания людей, беседуя на торгах об их нуждах и бедах. Он видел, как кабалят и обманывают народ, видел трудную жизнь и ее неправды. Сколько умел горячо, он учил людей, как избегнуть обмана, изощрял свою мысль в толковании законов и слов, записанных в договорах, и люди любили к нему обращаться, считая, что он не просто рыночный ябедник, как другие, но человек с добрым и жарким сердцем.

Глядя на людские ухищрения и неправды, Томила не раз обращался к воспоминанию о чудесной книге — виновнице изгнания его из академии. Но образы Томаса Мора перерастали в свои. Утрачивались искусственные, составные из греческих, аллегорические имена, и Томила думал об этой книге уже не так, как о божественном откровении, — он взвешивал ее в голове, применяя к нуждам русских людей:

«Вишь, надумал чего — горожан в деревню! Им к чему идти в земледельцы? Кто землю любит и пашет, тот сам от нее не отстанет, и земля того любит и крепко держит: дает ему травы гуще и рожь зернистее! Да знатных своих дел иные искусники есть. Пошто кузнецу али зодчему землю орать? — размышлял Томила. — И много мыслит разумно тот англичанский мудрец, да нам несподручно. Он злато чернит, а у нас кто на деньги не падок! Инако нам царство строить!..»

Однажды во время торжественной службы в Троицком соборе во Пскове Томила узнал во «владыке» Макарии товарища юности — послушника Марка. Томила не удивился: задумано — сделано. Марк шел прямым путем к цели и достиг своего. В другой раз, оказавшись случайно по каким-то делам в Новгороде, в новгородском митрополите Никоне Томила признал второго друга — мордовца Никиту, который был взят своим отцом в мир, должен был жениться и мог стать разве что приходским попом, однако вот он сиял важностью и архиепископским величием, золотой митрой[131] и панагией[132], украшенной драгоценными камнями.

«Ишь куды залетел! — подумал Томила. — Остался бы я в монахах — и ныне был бы архиереем, ан вот безвестный подьячий! Да надобно ль мне его митру? Нет, отрекаюсь!..»

И Томила не позавидовал ни тому, ни другому из бывших своих друзей. Он считал, что, живя «в миру», на торгах, в толпе нуждающегося люда, он не менее служит правде и богу.

Было у него и еще заветное дело, которое он таил ото всех. Он не слагал больше виршей, забытых с юностью, но целые ночи не угасал в его домишке скудный светец, освещая листы «Летописи правды искренней»[133], как называл Томила свои обширные тайные писания.

«От искры единой правды в сердцах загорается лютость на злых и любовь ко ближним. Дай, боже, мне дар видеть сердцем людские сердца и в них — правду твою! — так начал Томила. — Много сердец людских мне открылось, тьма убожества всюду от неразумия человеческого. Много писаний я чел премудрых и светлых, да не живет по писаниям род людской, а живет по корысти. А кто в мире первый корыстник? Не тот, кому мало дано, а кто власть и богатство держит.

Слезами и кровью писать сию книгу, чтобы жгла сердца. Пламенем огненным писать ее да правителям честь ее ежеден утре, от сна восстав и на сон грядущий, укоряя в корысти и совесть тревожа…»

Томила писал каждый день год за годом о нуждах и жизни людей, писал об их радостях и печалях, рождениях, бедах и смерти, но редко был сам доволен написанным. Чаще бывало, что, перечитав исчерченный, многократно исправленный лист, Томила сжигал его на огне светца, чтобы начать сначала.

«Не жгут сердца слова. Вода, а не кровь, не слезы!» — упрекал он себя и выводил опять в заголовке листка: «Летопись правды искренней. Лист…» Томила заглядывал в прежний столбец и ставил новую цифру.

В ту осень далеко за трехсотым столбцом он писал:

«Сколь ни ходи, сколь ни гляди, а правда одна народу. На бедного всюду разбой белым днем, и искать в татьбе не с кого: все знаем набольших татей мздоимцев, да лих, молчим! Боязлив род Адамов[134], сукины дети!.. А кто и скажет, то втуне… Хоть я, подьячишка, столько листов написал, а пользы что? Токмо чернилу расходу да печень себе тревожу…»

Томила потушил светец и лег было спать, но мысль не спала, она продолжала искать слов для «Правды».

Томила не вытерпел, встал, в темноте нашарил огниво и снова разжег светец.

«Прости, господи, робость мою и лукавство: иных сужу, а сам первый не смею вслух обличить злотворцев», — вписал Томила и вновь погасил светец, но тревога его не угасла. Он неожиданно ощутил, что самые пламенные слова, запертые в железный сундук, подобны зернам, брошенным в землю под могильной плитой: им не вырасти, и плода их никто не пожнет.

Все мысли его о потомках, которым он светит «Искренней правдой», показались теперь нелепыми. И сына не народил еси, а про внуков печешься! — со злой насмешкой сказал он себе. — Что ты еси? Трутень пустой: жужжишь да мед пожираешь!

Он вспомнил евангельское проклятие бесплодной смоковнице, вспомнил раба, закопавшего в землю талант, и «Летопись» — дело всей жизни его — показалась ему ненужной и мертвой.

«И печатны дворы обличающу слову тесны, — раздумывал он. — Кабы слова мои о народной нужде дошли к государю и он преклонил бы слух, то польза была бы! Да как дойдешь? Высоко до бога, а до царева сердца еще того дальше…»

Эти внезапные беспокойные мысли мучили его, не давали заснуть, и он до рассвета ворочался с боку на бок на лавке…

На рассвете он встал и, накинув сукман, позабыв надеть шапку, вышел на улицу…

Из пыточной башни ему навстречу везли в тюрьму на телеге двоих колодников, прикрытых кровавой и мокрой рогожей. Стрельцы вереницей прошли на смену ночных караулов. Звонили утренние колокола. Просыпался город для новых неправд, раздоров и мук…

У соляного подвала Федора Емельянова, на углу возле рыночной площади, стояла очередь за покупкой соли. «Сердца у обоих мохнаты, и совесть как тень вчерашняя», — подумал Томила, по привычке на ходу про себя исправляя написанное накануне про Емельянова и воеводу.

Из очереди слышались споры и крики; все сбились в кучу, теряя порядок. Томила всегда спешил на любые крики в толпу. Он знал, что крики рождаются страстью, и ему казалось, что «в крике душа человека рвется наружу, и тогда всем ее видно».

— Эй, Слепой! — закричали ему из толпы. — Томила Иваныч, иди сюда! Всем городом просим — пиши челобитье!..

В очереди стояло человек пятьдесят мужчин и женщин.

— Слышь, Томила Иваныч, пиши в Москву, к самому государю! — воскликнул хлебник Гаврила Демидов, здороваясь с ним и возбужденно тряся его руку. — Всем городом припись дадим к челобитной.

— Все имяны поставим! — крикнули из толпы.

Кто-то подтолкнул Томилу за пустовавший ларь, кто-то готовно подсунул скамью.

— Доставай бумагу! Пиши: «Смилуйся, государь великий, пожалуй, уйми лиходея-мздоимца Федора Омельянова и твоего воеводу князь Алексея!» — внятно сказал хлебник Гаврила.

— «Как мурзы[135] татарские, городом правят», — подсказывали Томиле.

— Да не забудь написать: «Подручный того Омельянова площадной подьячий Филипка с ними вместе стоит в воровстве!» — кричали из задних рядов окружавшей Томилу толпы.

— Пиши: «Ты бы, государь, повелел их схватить и казнить их смертью…»

Но Томила не слушал подсказок. Перед его глазами столбец за столбцом развертывалась «Правда искренняя».

Особое вдохновение рождалось в его душе от сознания того, что он писал не «в сундук», а к самому царю, в которого верил Томила, как верил и весь народ.

Все ночные сердечные муки, рожденные от сознания бесплодности собственных мыслей, вырвались из души. Писавшая рука дрожала от волнения, и ему казалось, что вот-вот от пламени слов задымится бумага и вспыхнет в руках перо.

Пока он писал, вокруг собралось еще человек полтораста прохожих. Узнав, что тут составляется челобитье к царю на Емельянова, они задержались, бросив свои дела.

— Читай, чтобы ведали все, — сказал хлебник. И Томила, вскочив на ларь, звучным голосом, как молитву, стал читать вслух. Толпа застыла, словно захлебнулась молчанием, боясь проронить слово. Когда Томила кончил читать, общий вздох заключил его чтение.

— Аминь! — в тишине произнес поп Яков.

— Приписи ставьте. Кто первый? — вызвал Гаврила.

Толпа замялась и подалась назад. Все вдохновенно слушали обличающие слова челобитья, но словно только теперь ощутили, что от каждого из них требуется подпись.

— Что же вы? — поощрил Томила.

— Под эко писанье припись не шутка! — заметил один из посадских.

— Да ты сам меня звал писать. Кричали: «Всем городом»! — подзадорил Томила.

— А что ты писал?! Что писал?! — напал на Томилу мясник Леванисов. — Тебе одно бают, а ты свое ладишь… Про воеводу ишь слов насказал, что вымолвить страх!..

— Предерзко писал, а лепо. Так и надо, — отозвался поп Яков.

— Пишись, коль, батюшка, первым, — с поклоном сказал Гаврила Демидов.

— Я поп, а тут мирские дела. Мне владыка за экую припись все ребра жезлом сокрушит и башку своротит. Пишись-ка, Гаврила, сам.

— Я напишу — помыслят, что из корысти: я побил приказчика за обвес, — возразил хлебник. — Иной бы кто, а я — во вторых.

Томила обвел толпу взглядом. Он увидел, как двое посадских, подталкивая друг друга локтями, прячутся и отступают.

«Двое уйдут, а за ними и все растекутся!» — подумал он в страхе, что все вдохновенные строки его загинут даром. Он обмакнул перо и, стоя над толпой на ларе у всех на виду, внизу челобитной первый вписал: «Составлял челобитье старшина площадных подьячих Томилка Слепой». И он протянул Гавриле перо.

— «Гаврилка Демидов», — вторым вписал хлебник и тем же движением молча подал перо попу.

Поп Яков махнул рукой, решительно подписался и сунул перо старшине кузнецов Михайле Мошницыну.

Так начались сборы подписей под всенародное челобитье на Федора Емельянова и воеводу князя Алексея Лыкова.

Глава десятая

1

Псковское челобитье на Федора Емельянова и воеводу Лыкова повез в Москву тайный посланец посадского Пскова сапожник Тереша. Не раз уже с сыном он уходил в Москву к празднику чеботарить[136] по большим торгам. Возвратясь домой, они приносили с собой столько денег, что целый месяц семья была с хлебом и мясом…

Тереша и сын его, сидя в Москве на широком торгу, ковыряя шилом убогую обувь, пока заказчик стоял на одной ноге, прислонясь к ларю или лавке, говорили с ним о московских делах и порядках, узнавали, кто нынче силен в Москве, кто в чести у царя, кто из бояр принимает беглых посадских в заклад и какой из московских купцов богаче торгует.

Придя в Москву в этот раз, чеботарь не спешил сбыть свое челобитье. Он узнавал и щупал, кто всех сильней в соляных делах, чтоб зря не сгубить деньги, принесенные в посул. Четыре имени называл московский народ: боярина Бориса Морозова, думного дьяка Назария Чистого, окольничих Плещеева и Траханиотова. «Четыре кита, на коих земля стоит», — горько шутили в народе.

Чеботарь чинил обувь малым посадским людям, мелким подьячим, псаломщикам и стрельцам. Работа была грошовой: подбить каблук, наложить заплатку на валенок — все, что ему доставалось; по полденьги, по деньге стоил каждый заказ. Никогда не случалось Тереше, чтобы к нему подошел с заказом богатый посадский, приходский поп или стрелецкий десятник[137]… И вдруг однажды, чуть-чуть не смяв его и заказчика добрым конем, перед ним соскочил молодец дворянского вида.

— Чеботарик, живо! — воскликнул он, сдернув с ноги сапог с болтавшейся попусту шпорой. — Мне дале скакать, ан скакальная снасть изломалась, — весело объяснил он. — Изладь в сей миг!..

Бросив валенок, который держал до того в руках, Тереша поспешно взялся прилаживать шпору.

Красавец молодчик кинул ему алтын за работу, лихо вскочил на коня и, гаркнув, пропал в толпе.

— Вот ирод! Силен на Москве человек! — вслед ему с почтением заметил старичок пушкарь, снова стягивая с ноги свой недочиненный валенок.

— Большой дворянин? — спросил чеботарь, зажав во рту кончик дратвы.

— Дворянский холоп Первушка, псковитин. Лих человек на деньги. Какое хошь челобитье за деньги отдаст, хоть самому государю.

— Ой ли?! — подхватил чеботарь. — А сам псковитин? Чего же ты ране молчал!

— Аль тебе нужда? Как я ведал! А ты иди к нему, он к нам до Пушкарска приказа всегда поутру с господином скачет, народ разгоняет с дороги…

Наутро сапожник Тереша, пересчитав «мирские» псковские деньги и оставив сына чеботарить на торгу, чуть свет сам пришел к воротам Пушкарского приказа. Ему пришлось дожидаться часа четыре, пока, разгоняя народ, с криком и свистом влетела на площадь ватага холопов.

К крыльцу подъехал начальник приказа окольничий Траханиотов.

Вчерашний красавец холоп, ловко спрыгнув с коня, придержал ему стремя…

Когда окольничий скрылся в дверях приказа, сапожник решился шагнуть к Первушке…

2

Траханиотов с загадочным видом протянул свернутый столбец вошедшему Собакину.

— Читай, Никифор Сергеич, — многозначительно сказал он, — да рассуди, как тут быть.

Собакин развернул столбец и погрузился в чтение. Это было челобитье псковских посадских людей — стрельцов, пушкарей и попов — на своего воеводу и на торгового гостя Федора.

Собакин читал и понимал только одно: что ему надо найти самый мудрый и государственный выход. Он вдумчиво прочитал все до конца и на обороте прочел добрую половину подписей, прежде чем вымолвить слово, боясь показать себя недостаточно мудрым.

— Как мыслишь? — подбодрил Траханиотов, и в голосе его была какая-то скрытая хитрость. Он словно хотел испытать приятеля.

— Мыслю, что надо изветчиков к пытке взять… — наконец надумал Собакин. — Как его… Томилку Слепого да первых десятерых, чьи приписи на заду челобитья. Да в город бы сыск послать крепкий, сыскать, по чьему научению мужики встают на своего воеводу!

Сказав так, Собакин с гордостью поглядел на приятеля и вытер со лба пот, проступивший от напряжения.

Траханиотов захохотал.

— Огрешился, Никифор! — весело воскликнул он. — Кабы ты там сидел воеводой, и я бы так учинил, а там князь Лыков, боярина Никиты Ивановича Романова друг. Стало, мы сыск-то по челобитью на него самого и пошлем, а после праздников собирайся ты на кормленье во Псков, обещал мне тебя послать боярин Борис Иванович…

Собакин вскочил с места. У него захватило дыхание.

— Неужто во Псков воеводой?! — воскликнул он, не веря ушам.

Псковское воеводство было одно из самых богатых, и получить его — значило стать на виду у самых больших людей государства.

Никифор Собакин полез обниматься с приятелем…

И вот вместо того, чтобы писать во Псков воеводе о том, что у него творится неладное и посадские мужики подали на него челобитье, вместо того, чтобы заранее дать возможность все привести в порядок, как делалось это почти всегда, когда по мирским челобитьям приходилось назначить розыск, — Борис Иванович Морозов, по просьбе Петра Траханиотова, указал послать внезапный и скорый сыск во Псков, не отсрочивая до после праздников.

3

Стоял мороз. То и дело трескались бревна избы. По пузырю окошка сверкали блестки пушистого инея. Когда Якуня вошел со двора, из-под ног его, словно кудлатый пес, в избу бросилось низкое облако пара и, клубясь, прокатилось от двери до самой печки.

С веселым грохотом кинул Якуня у печи охапку промерзших поленьев, и, пока он тер красные уши колючей варежкой, Аленка успела разжечь дрова.

— Возле месяца ажно круги, — воскликнул Якуня.

— На то и святки! — степенно ответил кузнец.

— А я помню, в святки шел дождь, — возразил Уланка лишь для того, чтобы сказать что-то против хозяина.

— Покоса на святках не помнишь? — спросила его Аленка.

И все засмеялись.

Живой, безудержный шум огня, оживление, болтовня и смех заглушили морозный треск бревен.

— Я чаю, в экую лють не придут женихи-то, — простодушно заметил Якуня.

— По мне б, хоть медова невеста — и то б не пошел экий холод! — сказал Уланка.

— Ты б и в жару не пошел. Тебе бы все на печи, то и сладко! — ворча оборвал кузнец, недовольный тем, что Якуня с Уланкой так попросту говорят о гостях «женихи».

Михайла и сам опасался, что не придут, боясь мороза. Вообще в этот год почти не бывало гостей, потому что жилось не сладко. Торговля, как и ремесла, шла худо: замена всех сборов, налогов и пошлин одним налогом на соль, которая вначале так радовала народ, оказалась тяжелым бременем. Ссылаясь на дороговизну соли, подняли цены рыбники, мясники, огородники, хлебники, а за ними — кожевники, шорники и железоторговцы. Все ссылались на дороговизну соли… Люди жались во всем — не шили лишней одежи, держали нековаными коней, вместо валенок и сапог все чаще ходили в лаптях и, разбив горшок или блюдо, не спешили на торг за новым… Не раз и у Михаилы случались дни, когда незачем было даже разжечь огня в кузнице и, придя на работу, жгли уголь в горне лишь для того, чтобы возле погреться.

— Бачка, пошто не железны гроба у мертвых? — спросил в такой день Якуня.

— Что брешешь, — сурово одернул кузнец.

— То бы работы нам было. Ишь, гробовщик Федоска стучит да стучит, а мы дураками в кузне.

— Иди домой, — отпустил Якуню Михайла.

Аккуратный во всем, домовитый, зажиточный, даже и он в этот год пошатнулся: он бы ковал кой-что впрок, на продажу, — придет свой час, и раскупят все: топоры и косы, подковы, серпы и скобы, — но ковать было не из чего. На железо не было денег, и железоторговцы отказывались давать в долг.

И случилось так, что в один из воскресных дней, в первый раз за всю жизнь Михаилы, в доме его не пекли пирогов. Это было начало, а там пошло; корова не стала доить, и не было денег купить молока; наконец появился в доме и хлеб с колючей мякиной, и горький, тяжелый хлеб из подмокшей муки с лебедой, и в каше не было меду, и лук покупали уже не длинной плетеной вязанкой, а по десятку луковиц…

Всем в городе было не до забавы, не до гостей…

По городу не хватало работы…

— От безделья и хворь! — жаловались посадские работяги, привыкшие из года в год трудиться, не разгибая спины, и никогда не знавшие никаких болезней, пока вслед за старостью не являлась спокойная смерть, приходившая как желанный и нужный отдых.

В железную лавку всегороднего земского старосты Менщикова Мошницын заехал дней за десять до рождества. По пути через город он захватил с собою в санях Аленку, которая ехала к своей крестной, стрельчихе, в Запсковье. Молодой сын Менщикова с привычной купеческой ухваткой отказал дать в долг железа, но, не желая отвадить почтенного кузнеца от своей торговли, отказывал «с вежеством» и сам проводил за дверь лавки.

В прежнее время Михайла помнил всегда о своем старшинском достоинстве первого псковского кузнеца. Он бы никогда не позволил себе еще раз повторять свою просьбу. Но нужда меняет людей. Михайла снял шапку перед сопливцем Андрюшкой.

— Андрей Семеныч, я вдвое отдам! — просящим и жалобным голосом вымолвил он.

— Бачка, едем! — властно окликнула вдруг Аленка. — Нече там плакать! — Она подобрала вожжи и, гордая, румяная от мороза, стыда и злости, в платке, покрывшемся инеем, как жемчужинами, сидела в санях, не глядя на молодого Менщикова.

И тут случилось, чего Михайла не ждал: купчик взглянул на Аленку, смутился, сам вспыхнул нежным девичьим румянцем и неожиданно заключил:

— А, была не была — бери пятьсот гривенок! Снимет бачка с меня башку!.. — И он засмеялся заискивающим смешком, словно ища сочувствия — но не у Мошницына, а у Аленки.

Когда молодцы наваливали в сани железо, Андрюшка вышел из лавки проститься.

— На святки к вам ряжены в гости нагрянем, — сказал он, не по обычаю напрашиваясь в дом.

— Милости просим!.. Медку поставим, — сказал из вежливости Михайла.

Он взглянул на Аленку. Она сидела в санях, словно не слыша всего разговора и глядя в другую сторону.

Прошли три первых дня рождества, и вот уже два дня по улицам вечерами шатались озорные ватаги ряженых с песнями, гамом и свистом… На третий день трахнул мороз. Улицы несколько приутихли, но в доме Мошницына третий вечер готовились ко встрече гостей…

«Невеста уж выросла! — ожидая гостей, думал кузнец об Аленке. — С таким-то зятем и можно дела поправить. Сват свата в беде не кинет, — всегда со своим железом… А там на немецкий лад и в торгу кумпанию учиним!»

Но вслух Михайла не говорил всего. Только раз-другой за все дни он обмолвился словом «жених», и хоть было оно произнесено без Аленки — Якуня и Уланка это словцо подхватили… Аленка будто не слышала, словно ее не касалось и богатый жених хотел сватать совсем не ее, а Якуню или Уланку.

Аленка не мыслила о замужестве даже и втайне, но «жених», молодой, разодетый, богатый купеческий сын, сын всегороднего земского старосты, был ей занятен: чужой, незнакомый, впервые встреченный, с кем не сказала слова, — и вдруг в женихи! Гордость своей девичьей красой проснулась в Аленке.

Однако «жених» не шел. В первый день его ждали с нетерпением и с болтливым любопытством, во второй — с досадой, на третий — молча и каждый с тайною злостью.

Каждый раз, когда с улицы раздавалась песнь, когда слышались звуки бубна и смех молодежи, все настораживались и ждали, и только Аленка старалась беспечно-непринужденно запеть или вдруг занималась какой-то работой… Но гурьба за гурьбой проходили по улице мимо…

— Жених не жених — сатана нечистый! — не выдержав, вдруг прорвался Якуня. — Пришел так пришел, а нет — и не надо! Без него пошел бы куда с другими, а тут просидишь целы святки дома!..

— А ты не сиди! Тебя, что ли, сватать! — зло огрызнулась Аленка, словно Якуня винил ее, и вдруг зарделась и замолчала, прислушиваясь.

Несколько пар ног обивали о крыльцо избы налипший снег. За дверью слышались приглушенные голоса.

— Тук-тук-тук! — раздался вместо стука шутливый выкрик.

Разом оживший Якуня окликнул:

— Кто тут?

— Черные черных волокут! — отозвался чужой, незнакомый голос.

Якуня скинул с двери крючок, и с морозным паром в избу вломились четверо ряженых. Визг волынки и звон бубна ворвались с ними. В доме стало тесно и весело. Отвернувшись от ряженых, Аленка схватила вдруг кочергу и стала ворочать в печи дрова, от чего еще веселее наполнили горницу беглые отсветы пламени…

Трех бородатых седых монахов в глиняных «харях», связанных общей веревкой, вел страшный рогатый черт. Черт играл на волынке, монахи плясали, тряся бородами и подобрав над лаптишками длинные черные подолы.

— Аленка, жених-то, знать, черт! — на ушко сестренке шепнул Якуня.

Она отмахнулась. Черт был самый стройный, самый высокий из всех, он задорно дергал веревку, подбадривая монахов плясать и голосисто им подпевая. Уланка шутил над чернецами, дергая то одного, то другого за ряски, стараясь сорвать хари и пеньковые бороды. Якуня скрылся на миг и вылез девчонкой, одетой в Аленкино платье. Сама Аленка захлопотала, обнося гостей пряниками, орехами, пьяным медом, припасенными к празднику из последнего…

Кузнец сидел в уголку, наблюдая веселье. Он умел примечать людей. Красавец Андрюшка Менщиков был сероглазый и светло-русый, а из-под бычьих рогов святочного черта над харей высовывалась черная прядь волос. Черт — не Андрюшка. Какой же из трех чернецов жених? — старался понять Мошницын.

Двое монахов пели, шутили, выкрикивали озорные слова, третий держался молча, словно боясь, что услышат его голос. «Не тот ли Андрюшка?» — подумал Михайла. Он присмотрелся еще раз к монаху и вдруг разгадал: творился сплошной обман — здесь не было и помину жданного жениха. Мошницын узнал монаха и дернул его за ряску.

— Постой-ка, отче святой, — негромко с усмешкой подозвал он.

Монах задержался.

— Обманул ты меня, Иван, — продолжал кузнец тихонько и добродушно. — Мы ждали тут женихов, ан ты прибрался!.. Ну, пришел — стало, гость! Мир так мир!..

— Женихов?! — воскликнул Иванка. Это слово его обожгло почему-то обидой: «Или Аленка уже невеста? Вишь — сватают! Женихов ждала — то-то и веселится!»

Иванка взглянул в лицо кузнеца потемневшим взором, словно искал, на чем бы сорвать досаду. Он сдернул с лица свою «харю» и бросил об пол так, что сверкнули по всем углам черепки.

— Иванка, Иванка! — неистово завопил «девчонка»-Якуня, кидаясь ему на шею.

— Иванушка, голубь мой, ты ли? — кричал Уланка, явно довольный тем, что увидел не Менщикова Андрюшку, а давнего друга. Он стиснул его в объятиях.

Аленка бросилась тоже к нему, вся просияв, совсем не смущаясь тем, что кругом были люди, вмиг позабыв богатого «жениха».

Но Иванка взглянул на всех мрачно, со злостью и выбежал вон из избы, не сказав ни слова.

Он ждал на морозе своих товарищей, подслушивая веселье и пляску в доме, но из боязни насмешки не возвращаясь назад.

Таща к кузнецу всю ватагу, он думал, что под седой бородой его не узнают. Не намеренье помириться с Михайлой, а только желанье еще раз увидеть Аленку влекло его в дом. Но Иванка не был уверен в том, что кузнец его примет с охотой. Прийти в ватажке святочных ряженых было самым удобным. Но с кем?.. Встреча с Кузей облегчила дело: Иванка позвал с собой Кузю, а Кузя — старого приятеля, Захарку, Пана Трыка, который вырос и остепенился. Впрочем, все трое выросли и, сходясь, беззлобно вспоминали свои мальчишеские забавы и раздоры… Они собрались к кузнецу, прихватив с собой еще одного из «халдеев».

Веселье, пляска, пьяный мед и задорное личико похорошевшей Аленки — все вместе взбудоражило Иванку, и он уже начал мечтать о сватовстве, когда Михайла его спугнул словом «жених»…

Кузя понял его и, жалея друга, скоро увел товарищей от Мошницыных.

— У тебя, Ивашка, губа не дура: знатную девку сыскал, — сказал Захарка, когда они возвращались. — Только мыслю я, что кузнец ее за тебя не отдаст…

— Тебя, что ли, ждет в женихи?! — огрызнулся Иванка.

— А что ж не меня! Я скоро стану подьячим — чем не жених! Приду на пасху христосоваться…

— Шиш ты возьмешь! — в запальчивости воскликнул Иванка.

Захарка в ответ рассмеялся.

— Вот дурень! — он дружески хлопнул Иванку по плечу. — Я и лучше найду. Мне что кузнечиха!

Но Иванка ему не поверил…

4

В самые святки нежданно во Псков прикатили сыщики — окольничий и дьяк — для проверки псковского соляного торга.

Федор Емельянов не успел в соляном подвале навести порядок и попался: «скупой» контарь вместе с самим гостем Федором взяли в съезжую избу. Туда же свели всем ненавистного ростовщика Филипку Шемшакова.

Толпы людей в тот же час собрались у ворот Емельянова, ожидая видеть, как молодая, красивая и нарядная жена его, разодетая в соболя, выйдет заплаканная, чтобы поехать с мольбой к воеводе…

Лавки Федора Емельянова все вдруг затворились — приказчикам было не до торговли. Они бегали с переговорами от воеводы к дому Емельянова и обратно на воеводский двор, а оттуда на Снетогорское подворье, где остановились царские посланцы — окольничий и дьяк.

— Тяжко будет окольничему ворочаться в Москву, — говорили псковитяне, — одних подарков от Федора целым обозом не свезть!

Тогда Томила Слепой и хлебник Гаврила пустились в обход посадских дворов: за общее дело великой складчиной складывался «посул» окольничему. Люди собирали по грошам, сколачивали по алтынам и гривнам рубли, из рублей — десятки, чтобы посулы «меньших» посадских пересилили посул богача Федора. Собранные деньги снесли царскому сыщику.

Окольничий не принял посадских, но выслал слугу сказать, что Федор будет наказан. Однако умные люди знали обычаи начальства, и, когда отказался сам сыщик, посланцы Пскова умолили слугу его взять для своего господина подарок: сто с четвертью ста рублев «на расходы», что, «кинув свой дом, он прискакал из Москвы для их слезного дела»…

На другой день радовался весь Псков: словно набат созвал посадских к пыточной башне, куда привели Емельянова и Шемшакова. Сюда собрались, как в древние времена сходились на вече, и густою толпой стоял народ возле башни, затаив дыхание, ожидая услышать стоны ненавистного богача Федора.

Федор, обнаженный и привязанный к дыбе, стискивал зубы, чтобы выдержать встряску, удары плети и не покарать боли, словно он видел через узкое решетчатое окно, устроенное под потолком башни, всю городскую толпу, жадно ждущую его слез и жалоб, и он не проронил стона… Только подьячий Филипка кричал, и визжал, и каялся, но толпа, стоя у подножья башни, торжествовала: голос подьячего приняла она за крики Емельянова, и сотни обиженных бедняков радовались отмщению.

5

По любви к Кузе Иванка привязан был к Кузину дяде Гавриле, а Емельянов стал самым лютым его врагом. Когда богача свели в пыточную башню, Иванка и Кузя вместе с толпой посадских подростков столпились у башни и слушали мольбы и стоны…

И вдруг толпа раздалась от повелительных окриков, и Иванка увидел Михайлу в сопровождении подьячего и двоих стрельцов. Он был в кожаном запоне, в холщовых рукавицах, подшитых кожей, с закопченным лицом — прямо из кузни.

— Пыточные снаряды, знать, изломались об Федора. Кузнеца повели клещи мучительские починять, — предположил кто-то в толпе.

Михайла был бледен. Иванка заметил во взгляде его тревогу и страх.

— Добра здоровья! — сказал Иванка.

Он, внезапно встретясь взглядом с кузнецом, поклонился, на миг позабыв о своей недавней обиде.

— Здравствуй, Иван! — грустно ответил кузнец, проходя мимо.

— Пошел! — крикнул ему подьячий.

Сопровождавший его стрелец отшвырнул Иванку.

— Куды, сопляк, к подстражному лезешь!

На стук подьячего с визгом приотворилась дверь страшной башни… Иванка видел, как, перешагивая порог, Михайла втянул голову в плечи.

— Неужто кузнец был в мысли с Федором? — воскликнул над ухом Иванки мясник Афоня.

— Вот малый, чай, ведает, жил у него в подручных.

— Эй, малый!

Иванку дернули за рукав. Он хотел огрызнуться.

— Ты сын Истомы-звонщика, Иван? — строго спросил уличанский сотский, оказавшийся рядом.

— Чего тебе?! — сам не зная чего испугавшись, ответил вопросом Иванка. — Ну, я. Чего надо?.. — спросил Иванка, заметив стрельцов за спиной сотского и оробев…

— Ты? — повторил вопрос сотский.

— Сама птаха в клетку летит. Отселе и ближе! — ответил сотский. — Бери, робята, — добавил он, обращаясь к стрельцам.

Он отстранился, и двое стрельцов спокойно и крепко сжали обе руки Иванки.

— Пойдем, не бойсь, — подбодрил его стрелецкий десятник и подтолкнул вперед.

Ошеломленный Иванка успел оглянуться только в самых дверях пыточной башни… Он увидел испуганное лицо толстого Кузи, красное от волнения, заметил наполненные слезами его глаза, видел, как Кузя шагнул вперед, протянув к нему руки… Но неумолимо лязгнула тяжкая железная дверь и скрыла весь свет.

Свеча в фонаре освещала узкую каменную лестницу и возле лестницы низкую дверь.

Десятник вложил ключ в замочную скважину двери.

— Сюды, — шепнул он, подтолкнув Иванку.

Сверху доносились голоса. И прежде чем Иванка успел войти в каземат, он услыхал, как расспросчик кому-то пригрозил:

— Добром не скажешь — палач проведает!

У Иванки заняло дух…

За спиной с еще более страшным лязгом захлопнулась дверь каземата, и он очутился в сырой, пронизывающей темноте, где не светилось ни искры, куда не доносилось ни звука, ни шороха…

6

Ошалелый Кузя, пыхтя, примчался к Истоме.

— Иванку пытать схватили! — выкрикнул он с порога.

Истома вскочил с таким видом, точно готов был его убить. Кузя невольно кинулся в сени и успел навалиться на дверь снаружи. Истома ломился за ним.

— Дядя Истома, отстань беситься — я все тебе расскажу! — вскрикнул Кузя в испуге.

Истома оставил дверь.

— Иди в избу, — тихо сказал он.

Кузя передал все, как было на площади.

— Чего ж им надо?! — воскликнул Истома.

— Да с кузнецом он поздравился, а тот, верно, вор, — сказал Кузя.

Бабка Ариша заметалась среди сторожки, накинула на голову платок и суетливо меж дыр и лохмотьев стала искать рукава в шубейке.

— Пропал Иван! Господи боже мой! Все на него наплетут, — бормотала она, — за одну полтину погубят ребенка.

— Что за полтина? — спросил удивленный Истома.

— За полтину от Федора Емельянова. Будь они прокляты все… За контарь!.. — ответила догадливая бабка, попав наконец в рукав и шагнув к порогу.

— Бабка, стой! — грозно крикнул Истома. — Что за полтина?

— А ну-ко тебя! — отмахнулась бабка и бросилась вон из сторожки.

Истома метнулся за ней на паперть.

— Да постой ты, старуха! Куда? — закричал он вдогонку.

— К боярину в пытошну башню! — ответила бабка, точно быть не могло сомнений, что ее сразу впустят.

Истома махнул рукой и вошел в сторожку. Толстый Кузя сидел понурясь.

Горшечник уселся напротив.

— Что ж, Кузьма, запытают Иванку? — мрачно спросил он.

Кузя всхлипнул, вытер слезу кожаной рукавицей.

— Иди отсель! — резко сказал Истома. — Иди, без тебя тошнит, а тут ты…

Кузя встал, он не мог просто так уйти, не молвив бодрящего слова.

— Я к Томиле Иванычу… Может, научит… — растерянно сказал он в дверях.

Истома остался один, сам не зная, что было ему нужней — одиночество и молчание или сочувствие толстого Иванкина друга.

За печью шуршали тараканы, мирно ухала тишина в висках и ушах… Горшечник понимал, что в той ли, в иной ли вине был схвачен Иванка, — все равно с богатыми не успорить, печем было откупиться от судей…

С того дня, как Иванка был пойман на конокрадстве, Истома жил трезвой жизнью, весь отдаваясь семье и горшечной работе. Уже полтина снова была припрятана в печной трубе. Она заново клала начало тем рублям, за которые думал горшечник выкупить на волю старшего сына…

«Как паук сидишь, да плетешь, да плетешь, а ветер подует — и нет ничего!»

Истома качнул головой, встал, выпил большой ковш холодной воды из ведра…

— Прости меня, боже, что согрешаю! — сказал он, крестясь.

Он взял из печурки треух и вышел на улицу. Шапка в печурке нагрелась, а Истоме хотелось хоть несколько освежить разгоряченную бедою голову. Он сунул треух за пазуху, черпнул с церковной ограды горсть чистого снегу и положил на темя.

Капели падали с крыш. Звеня, ударялись капли о блестящие льдистые шишки, под солнцем наросшие на снегу возле стен домишек.

— Ох, Иван, Иван! — с громким вздохом сказал горшечник.

— Ты, бачка, куда? — бойко спросил Федюнька, выскочив из-за угла.

— Туды, «где несть ни печали, ни воздыхания»! — сумрачно пошутил Истома.

Федюнька взглянул на него удивленно и жалобно. Он не понял смысла Истоминых слов, но по голосу угадал недоброе.

— А ты не ходи! — сказал он, но вдруг спохватился. — Али поп велел? — спросил он с опаской.

— Сам иду, Федя, никто не велел, — тяжело, с расстановкой сказал Истома.

— Не на-а-до! — всхлипнув, шепнул Федюнька, и, как к последней мыслимой помощи, он обратился к Груне: — Груньк, бачка идет в издыхальню!

Груня взглянула испуганно на отца. Большие глаза ее умилили Истому, и он улыбнулся.

— Врешь! — сказала она, с наивной беспечностью отмахнувшись от слов братишки и улыбнувшись в ответ Истоме.

— Бегите домой, скоро бабка придет, — обещал звонарь.

Сгорбленный, старый, нескладный и длинный, стоял он один среди улицы и долгим взглядом следил, как Груня и Федя чинно, по-деловому направились к церкви.

«Еще там и схватят, не дай бог, старуху, — с опаской подумал он. — Как они станут одни-то сидеть в сторожке?.. К вечерне и то ведь никто не ударит…»

Он сделал движение возвратиться домой, но вдруг повернулся и тяжко заторопился вдоль улицы.

7

Кабак гудел народом, как в праздник: все говорили только о пытках Федора Емельянова. Говорили с радостью. Общее ликованье и торжество охватило посадский Псков. Всем казалось, что кончено царство неправды и лихих поборов: вот-вот вслед за Федором и друг его, воевода, будет притянут к ответу…

Бродячий медведчик Гурка Кострома ввалился в кабак со своим зверем, презирая воеводский запрет.

— А кажи-ка, кажи нам, Михайла Иваныч, как богатый гость Федька-вор огребал за соль наши гривны! — на весь кабак выкрикивал скоморох, молодой и кудрявый рослый мужчина в вывернутом шерстью наружу тулупе.

Медведь широко расставил передние лапы, словно сгребая большую кучу. Глаза кабацких гуляк с обоих длинных столов были обращены в проход меж столами, где шла забава, многие поднялись со скамеек, чтобы лучше видеть. Раздался смех.

— Ишь, тварина разумная, смыслит! — одобрительно заметил кто-то из пьяниц. — Возьми, скоморошек. — Он протянул краюшку пирога.

— Спасибо, потешил, Миша! — сказал скоморох и сунул пирог в пасть медведю.

— Добрый хозяин всегда прежде скотину накормит, — сказал тот же пьяница.

— А как, Михайла Иваныч, Федька — богатый вор ныне тешится? Кое место у вора чешется? — весело подмигнув толпе, снова спросил скоморох медведя.

Медведь зарычал, неуклюже потирая передними лапами спину и зад, затоптался, заерзал на месте. В толпе пьяниц поднялся неудержимый гогот.

— Ныне чешется! Я б его пуще чесал! — раздались голоса.

— Я б его сек да подсаливал! Сколь он соли сберег во своих подвалах корыстью, и ту бы соль ему всю на рубцы бы сыпал!

— Куды — на рубцы! Сколько соли он с нас пограбил, то хватит его самого с домочадцами закопать!

— И с воеводой вместе и с дьяком!..

— А ну, покажи нам, Миша, как плесковские[138] мужики плясать пошли, когда государев сыск на Федьку-вора наехал! — выкрикнул скоморох, гулко ударив в бубен.

— Опять Гурка-медведчик в кабак влез! — словно только теперь заметив его, крикнул кабацкий целовальник Совка. — Иди отсель подобру… Забыл, как плетьями бит? Али земских крикнуть?

— Тебе-то что, Совка, жалко? — вмешался один из пьяниц, увлеченный скоморошьей забавой.

— У пчелки жалко, а у меня палка! — сурово отозвался целовальник. — Не тебе за кабак быть в ответе!

— Брось, Совка, мы тебе не помеха, а людям потеха, — успокоил кабатчика скоморох. — Мы с Мишей робята добрые: зубы почешем, пьяниц потешим, кошель набьем да тут же пропьем… Кажи-ка, Миша, как надо пить не лукавить, хозяина здравицей славить! — сказал скоморох и кинул кабатчику деньги. — Налей нам по ставушке, хозяин.

— И мне ставушку! — протолкавшись с улицы между столами и стукнув по стойке кулаком, громко потребовал известный всему городу пропойца, сын боярский[139] Михайла Туров.

— Опять, Михал Парамоныч! — укоряюще и тоскливо протянул целовальник. — Вино царское, не мое. Я крест целовал, что безденежно никому не дам.

— Не веришь?.. На, на, бери, окаянный!

Туров наклонился, живо сдернул с ноги сапог со шпорой и кинул его на стойку.

— По-нашему, сын боярский! Лихо! — одобрил один из пропойц, успевший спустить кабатчику шубу, и шапку, и сапоги. — Гуляй, да нас не забудь!

В это время дверь кабака распахнулась, и на пороге явился Истома. Он сумрачно осмотрелся по сторонам.

— А-а, звонарь-звонарище! Давно не бывал! — встретили его пьяницы.

— Знать, богат стал — пожаловал. Ставь, коль на всех!

— Разговейся для праздничка!

— Что за праздник? Где праздник? — спросил Истома.

— А Федору Омельянову шкуру дерут — то не праздник? Пьем во здравье московских бояр, за их правду!

— За правду? — громко переспросил Истома. — В том ли правда, чтоб малых хватать да за больших их в пыточну башню тащить? Знать, вся боярская правда для больших… Пусть черт за них пьет!.. А я выпью им на погибель… Эй, Совка, налей! — Истома кинул кабатчику разом все деньги. — Да тем наливай, кто со мной в единой мысли пить будет, — добавил он задорно и позвал: — Давай подставляй кто хошь чарки!

Шумный кабак вдруг затих. Гуляки переглянулись, но никто не решился тронуться с места и принять опасную здравицу.

— Мне налей! — дерзко раздался выкрик среди пропойц, и старик монах, молчаливо сидевший в углу, протянул свою кружку.

Все на него оглянулись. Он был изможден, сед и дряхл, но его глаза горячо сверкали, и голос был не по-старчески тверд.

— Нацеди ему, Совка, — велел по-хозяйски Истома.

Кабатчик послушно налил чарку монаху.

— На чью вы погибель пьете, нечистые души? — вмешался Михайла Туров.

— А на твою! — огрызнулся Истома.

— На мою — тьфу, пей! Я кому к черту надобен! Ан ты не то кричал… Ты чего кричал?

— А то и кричал — не тем судом судят наших злодеев. Нет праведного суда! — воскликнул звонарь.

— Ан есть суд на свете! — твердо сказал монах.

— Где ж он есть-то? У бога? На небе? — со злой усмешкой спросил Истома.

— Бог-то бог, да и сам будь не плох: всем народом судить — то и суд! И пытать принародно — то правда! — ответил монах.

— Эх, отче чернец, не лез бы в дела мирские! Чего ты в них смыслишь! Бякнешь себе на голову, — предостерег Туров монаха.

— Чернецы не родятся! — запальчиво воскликнул монах. — Я всю Смуту прошел. Не в кабаке, как ты, гремел саблей… об одном сапоге… — с презрением взглянув на пропойцу, добавил монах.

— За кого же, за кого ты бился? За Гришку Отрепьева[140], за самозванца? — допрашивал сын боярский.

— За народ! Дворян да бояр побивал! Вот на их погибель и пью! — вызывающе отозвался старик и, высоко подняв, залпом выпил свою чарку.

— На погибель! — подхватил Истома и выпил свою.

— А ты смелый, старик! — сказал Туров. — Что же ты, Ивашку Болотникова[141], что ли, прочил в цари? В Калуге да в Туле сидел?

— Где сижу, тут во Пскове и ране сидел, — твердо сказал чернец. — Мы ни Шуйского знать не хотели, ни панского самозванца[142]. За город стояли.

— А кто, отец, кто стоял? — спросил сапожник Тереша, придвинувшись к чернецу.

— Меньшие повстали. Дали колодникам да холопам волю, да и поставили над собой мужика Тимофея…

— Кудекушу, что ли, Трепца?[143] — нетерпеливо перебил зелейный варщик[144] Харлампий.

Монах усмехнулся:

— Слыхали, стало быть, про него?

— Слыхали. Вор был! — громко ответил Туров.

— Мужик, а не вор! Воры были такие, как ты дворянин. А он тех воров побивал. Еще тридцати годов тогда ему не было, а далось ему пуще всех; силу взял!

— Воевода, да и только! — с насмешкой поддразнивал Туров.

— Воеводам указывал, — подтвердил монах. — На место воевод вот таких горьких пьяниц к расправе градской посадил… И сидели! Кабак забыли! Головы светлы стали у всех, глаза ясны, как звезды. Мужики простые вершили суд и расправу над такими вот Федьками… Не Омельянов тогда был, а Трифон Гудов. На площади жгли его огоньком…

— Воры грабили по дворам да добро тащили — в том и правда была воровская! — со злобой воскликнул Туров.

— Врешь! Корыстников мы дубьем побивали на площади… И дворян и бояр побивали! Рыбницку башню по самые окна мозгами дворянскими позадрызгали…

— Отплатили за все неправды, — сочувственно подсказал чеботарь.

— Как вот такого злодея прикончат, бывало, на площади, — указал на Турова старый монах, — так все и станут еще дружнее… Вот как оно было… Пьем, что ли, еще? — поощрил Истому монах.

— Совка, давай! — приказал Истома.

— И я с вами в мысли! — откликнулся сапожник.

— Пьем на погибель неправдам! И я! — поддержал Харлампий, подставив чарку.

— Давай наливай! — шумно крикнул Истома.

Смелые речи монаха всех захватили. Все слушали его, тесно прижавшись друг к другу, прервав беседы и споры, забыв о своих делах. Теперь все взялись за чарки и разом выпили по глотку.

В тишине, пока пили, сразу стал слышен мерный, как человеческий, храп уснувшего после чарки медведя.

— Куда же девался Кудекуша, деда? — громко спросил скоморох.

— Туды и девался, что на кол его посадили! — с издевкой ввязался Туров.

— Ан нет! — задорно воскликнул монах. — Хотели такие, как ты, да он клобуком[145] прикрылся… Поди-ка возьми! — И монах по-детски выставил кукиш под нос сыну боярскому.

— Эх, ныне б такого! — тяжело вздохнул Истома.

— Не смутное время! Ныне кто бы с эким Кудекушкой в мыслях был! — возразил сын боярский.

— А хоть я! Да сколь хошь людей знаю, что встали бы вас давить! — выкрикнул Истома, забыв осторожность.

— По всем городам люди миром подняться на больших готовы. Я сколь исходил по Руси… — подхватил скоморох.

Туров вскочил.

— А ну, кто пойдет? Кто пойдет? Назови имяны! — подступил он к Истоме. — В каких городах? — обернулся он к скомороху.

— Фьтю, фьтю! Куси, сын боярский, куси! — насмешливо зашумели пропойцы.

— Н-наз… зови имяны! — с пьяным задором опять повернулся Туров к Истоме.

Услышав крики и улюлюканье, пропойцы повскакали из дальних углов кабака и окружили их. Туров об одном сапоге, в распахнутой шубе на голое тело, но с саблей показался смешон. Раздался гогот.

— Уйди! С твоей бы рожей сидеть под рогожей… Не лезь! Об тебя руки пачкать… — огрызнулся Истома.

Хохот толпы и слова звонаря раздразнили Турова.

— Сказывай, кого знаешь в изменной думе, холоп! — выкрикнул Туров, схватившись за саблю и вращая покрасневшими, бессмысленными глазами.

— Ох, сын ты боярский, дрянь из дворян! — распалился Истома. — Что как черт за душой пристал! И твою-то душонку выну!

Он вскочил, надвинувшись грудью на Турова, и схватил со стола тяжелую оловянную кружку. Злость душила его: ударить и размозжить башку!

— В кабаке без побою! — услышал Истома голос кабатчика.

— Убью-у! — заревел сын боярский, выдернув саблю из ножен.

Люди шарахнулись в стороны, но не успел сын боярский взмахнуть саблей, как оловянная кружка Истомы ударила по голове, повалив его с ног.

Истома, не помня себя, опять замахнулся.

— Караул! Государево слово! — в страхе зажмурясь, взревел Туров.

Истома опомнился и опустил свою кружку, но Туров не видел.

— Государево слово! Слово!.. — орал он все громче.

Люди бросились врассыпную. Никто не хотел стать послухом[146] в «государевом слове», каждый спешил скрыть лицо в надежде, что Туров его не запомнит.

Кабак опустел. Истома стоял, недоуменно озираясь, словно только что проснулся среди кабака, большой и нескладный.

Земские ярыжки с улицы вбежали в кабак.

Туров медленно поднялся с пола, из рассеченного кружкой лба текла кровь, и он размазал ее по лицу и одежде.

— На того бородастого слово, — указал он на Истому.

Он оглянулся, отыскивая глазами других, но никого не увидел. Туров кивнул в сторону старика.

— И на того… на Кудекушку… тоже, — добавил он.

Старый монах сидел неподвижно, положив голову на руки, словно его ничто не касалось и, сам все затеяв, он вдруг уснул.

— Эй, старче, чернец! Очнись-ка, отче! — Ярыжка тряхнул старика за плечо.

Тот безвольно мотнулся.

— Да он помер! Ей-пра! Ей-пра! — забормотал ярыжка, в страхе отдернув руку. — Ей-пра-а!.. Окочурился, братцы!

— Жил в клобуке, а помер в кабаке! — подхватил второй ярыжка.

— Наперед по себе поминки справил, потом и помер! — заметил первый.

— Давай руки, — сказал ярыжка, вынув из-за пазухи веревку.

И Истома покорно отвел руки за спину.

8

Расталкивая толпу, тыча в снег суковатой палкой, бабка Ариша пробиралась к пыточной башне. Когда из окошка башни донесся до площади крик, бабка узнала голос Иванки. У нее задрожали ноги, но только на миг, а затем еще упорней она рванулась через толпу и по-хозяйски ударила в железную дверь клюкой.

— Где боярин-то царский? — спросила бабка, решительно шагнув за порог.

— Куда ты, яга? Аль позвали? — воскликнул караульный стрелец, преградив ей дорогу.

— Пусти-ка, малый. Кабы не звали, не шла б! — нашлась бабка и отстранила его рукой.

Стрелец был сбит с толку уже с утра всем тем, что творилось: богатый гость Федор, хозяин Пскова, был поставлен под пытку, а посадская мелкота, кто, бывало, кланялся Федору в ножки, теперь нагло лезла его уличать, и сам царский сыщик велел допускать к себе всех…

Стрелец пропустил и старуху…

Не чувствуя крутизны ступеней, бабка Ариша легко взобралась наверх.

Сумерки башни после яркого дня на миг ослепили ее. Все кругом показалось уродливым, страшным. Искаженные рожи мерещились в каждом углу… Около самых дверей при блеске трескучих свечей она увидала своего Иванку: белое тело его, покрытое кровью, иссеченное кнутом, изъязвленное крючьями и каленым железом, вздрагивая, висело у темной кирпичной стены на дыбе…

Прямо с лестницы кинулась бабка к почти лишенному жизни телу.

— Иванушка! — вскрикнула бабка, схватила повисшую ногу… и отшатнулась: костлявая волосатая нога оказалась ногой Шемшакова.

Старуха растерянно оглянулась. Никто не успел ничего сказать, как она кинулась к деревянной кобыле, где тоже белел обнаженный колодник… Старуха узнала Емельянова.

Федор под пыткой! Бабка вскипела ненавистью.

— Попался, голубь! — злорадно сказала она. — И на богатых, знать, царская правда приходит! Не век тебе кровь пить, ирод проклятый!.. — Она приблизилась к нему. — Сказнит тебя царь, и то правое дело! Спасибо ему ото всех меньших! — продолжала она. — А мово-то внучонка пошто ты губишь?! Чего на него наклепал? Он дите: куды указали насечку секчи, туды он и вдарил. Пошто ж на него плетешь?! Что молчишь, окаянный?! Где малый-то мой?! Тебе за него на том свете…

— Цел он, бабка Ариша! — сказал ей знакомый голос.

Она оглянулась. Рядом стоял Мошницын.

— И ты на него! — повернулась она к кузнецу. — Сам контарь ковал, да и нет, не повез ко злодею. Мальчонку послал!.. А нынче твоя хата с краю! Чаешь, заступы нет у него? Я заступа! — воскликнула бабка, ударив себя костяшками пальцев в грудь.

— Ну-ка, старуха! — потеряв терпение, воскликнул палач.

Он встряхнул бабку за ворот и отшвырнул ее к лестнице.

— Где мой малый? — заголосила бабка и кинулась на палача. — Я тебе за него все печенки, катюга[147] проклятый!.. — визжала она.

Она внезапно схватила с углей раскаленный железный прут. Палач отшатнулся, невольно прикрывшись рукой.

— Пропал палач! — без усмешки, спокойно сказал от стола царский сыщик. — Не трожь-ка, Савоська, старуху.

— Слыхал, конопатый пес! — с торжеством заявила старуха, снова сунув к лицу палача все еще не остывший железный прут.

— Иди сюда, бешена бабка, — позвал царский сыщик. — Пошто прилезла?

Только теперь, увидев его, и дьяка, и подьячих, бабка Ариша, выронив прут, бухнулась на колени.

— Князь-боярин, голубчик, — жалобно запричитала она. — Внучка схватили на площади! Не погляди, родимый, что нет у него ни деньги на посул! Ни в чем он не виновен, напраслину наплели…

— Постой, старуха. Пустое кричишь про посул. Не емлю посулов! — остановил окольничий. — Кто твой внучок?

— Иванка — внучонок… Жил у того в подручных, — не глядя ткнула она в сторону кузнеца, — а он для того контарь сладил, — так же не глядя ткнув в сторону Емельянова, продолжала бабка, — а Иванка контарь повез…

— Кудрявый мальчонка тебе внук? — перебил царский сыщик.

— Он самый, кудрявый, глаза поднебесны…

— И волос кудряв, и глаза поднебесны, — опять перебил окольничий, — да больно язык уж востер. Нынче на волю его спусти, а завтра он снова в тюрьму…

— Голубчик ты мой, — завопила старуха, схватив и целуя руку окольничего, — ты только на волю его спусти, а я язычок пришью шелковой ниточкой. Что твоя рыбка станет!..

Окольничий усмехнулся.

— А ты, знать, рыбку свою и со дна-то морского достанешь, упасешь от всякой напасти? — сказал он.

— Хоть морским чертям, хоть боярам, весь потрох повыдеру с корнем! — воскликнула бабка.

— Ох, сама языката! Ты свой бы язык-то ушила!.. И внук, знать, в тебя! — оборвал окольничий и обратился к подьячему: — Слышь, запиши, Алеша, — как его звать-то, парня, — «спустить на поруки бабке»…

…И бабка не шла, словно на крыльях летела домой, как трехлетнего внука, за ручку ведя Иванку по улицам Пскова… Ей хотелось всем встречным, знакомым и незнакомым, сказать, похвалиться, как она вырвала своего любимца из боярского плена. Она успела убедить себя в том, что без нее он был бы замучен страшными пытками…

Они возвращались уже по сумеркам. Дома было темно. Дверь оказалась неплотно затворенной, и сторожка настыла.

— Бачка! — окликнул Иванка. — Бачка!..

Никто не ответил.

Привычно достав в темноте из печурки огниво, Иванка высек огня и заглянул на печку. Там спали только Федюнька и Груня.

В прежнее время Иванка и бабка знали, что если Истомы нет дома, то надо искать его в кабаке. Теперь отвыкли от этого. Вина он не пил ни капли… Где он мог быть? Они сидели вдвоем и ждали ею вечерять. Обоим хотелось есть, но они дожидались. Уже наступила ночь.

— Куды ж он?.. — сказала в раздумье бабка.

Ее перебил стук в оконный косяк.

— Бачка! — окликнул Иванка.

— Эй, бабка, Иван! — крикнули с улицы. — Звонаря в государевом слове на съезжу стащили…

— За что? За что? — закричал Иванка, выскочив вмиг на паперть.

Но неведомый вестник уже скрылся во мраке…

Глава одиннадцатая

1

Дней через пять после пытки Федора Емельянова пронесся по городу слух, что из Новгорода Великого прискакал знатный гость — шурин Федора Емельянова, старший сын новгородского гостя Стоянова. Он приехал, внимая просьбам своей сестры, умолявшей отца и братьев спасти ее мужа. И все в городе поняли, что алтыны и гривны, собранные «меньшими» посадскими, не перетянут стояновских новгородских червонцев.

Молодой Стоянов проехал сразу с дороги на Снетогорское подворье, где жили царские сыщики, и там же остановился. Сколько ушей и глаз следили в те дни за каждым движением новгородского гостя и наконец уследили: молодого новгородского богача окольничий принял в своем покое.

В ту же ночь Федор был вывезен в Москву тайно, чтобы на него не напала разгневанная толпа псковитян, и молодой Стоянов тоже уехал, захватив сестру.

Лавки Федора Емельянова были закрыты…

А воеводские слуги начали распродавать по торгам разную рухлядь — корыта, ушаты, сита, оконные рамы, лишнюю сбрую, кареты, телеги… Тогда поняли псковитяне, что они «свалили» не только Федора Емельянова, но вместе с ним и самого окольничего и воеводу князя Лыкова, который потакал во всех воровских повадках Федору.

И вдруг в те же самые дни бирючи закричали царский указ об отмене пошлин на соль. Посадские псковитяне радостно передавали друг другу:

«Услышал царь наши печали! Дай бог здоровья Томиле Слепому — потрудился своим писанием: не токмо что ирода Омельянова, не токмо что воеводу князь Лыкова с нашей спины согнал — и со всей земли соляную пошлину снял государь по Томилиному прошенью!»

Не было человека во Пскове, который не знал бы теперь грамотея в лицо, и при встрече на улице сотни псковитян скидывали шапки, кланяясь своему заступнику.

— Велико ли дело грамоту сочинять! — скромно, хотя и с достоинством говорил сам Томила. — Вся сила в единстве, в том, что дерзнули наши посадские за всей державы нужду поднять голос и приписи дать к челобитьицу не устрашились!..

В конце января дошел из Москвы слух о том, что Емельянов в Москве за свое воровство бит кнутом. И в ту же пору въехал во Псков новый воевода, окольничий Никифор Сергеевич Собакин. О нем говорили, что он ставленник боярина Морозова, что он только что пожалован окольничим за какие-то тайные услуги боярину Борису Морозову и прислан «на корм» во Псков, чтобы поправить свою худобу.

Бывший воевода князь Лыков успел уже ободрать воеводский дом и распродать по торгам все, чего не стоило вывозить. И псковитяне с тяжелыми вздохами собирали с города деньги, чтобы устроить заново хозяйство, потребное новому воеводе.

Вслед за отменой налога на соль, когда царский указ объявил о введении старых пошлин, посадские богачи Устинов, Подрез и Менщиков призвали к себе Томилу.

— Слышь, Томила Иваныч, новому воеводе, чай, ведомо, что по твоим моленьям государь согнал князя Алексея и в то место прислал его. Сходил бы ты к новому окольничему поклониться. Он бы твоих советов стал слушать. И нашу, торговых людей, нуждишку сказал бы ему: мы бы трое на откуп взяли градские торга и промыслы, казна бы полней была, и воеводе спокой, — сказал Слепому Устинов.

— Вы для своей корысти весь город хотите покабалить, а я тому не пособник, — ответил Томила. — Да и спина болит от поклонов. Кланяйтесь сами.

Большие торговые люди решили сами пойти к воеводе Собакину с хлебом-солью просить о том же.

Но воевода принял гостей сурово.

— Царские нерадивцы вы! Истинные державы губители! С вашим воеводой князь Лыковым старых недоимков эва сколь накопили! А у меня любимцев по городу нет. Три месяца сроку даю. Трудитесь! Кто сколь государю должен, тащите в казну, а кто станет ленив, того пошлю на правеж, батожьем колотить до уплаты…

Воевода потребовал у дьяка списки недоимщиков и с радостью нашел в них имена любимцев посадского Пскова, людей, которые подписались под челобитьем на князя Лыкова, и в их числе имя Гаврилы Демидова, хлебника, не уплатившего давних пошлин.

Он понимал, что хотя на этот раз должен им быть благодарен за свое высокое и почетное место, но что надо их впредь опасаться, потому что это самые беспокойные люди всего города. Имена Томилы Слепого, Гаврилы, Михаилы Мошницына и попа Якова, чьи подписи были первыми под челобитьем, особенно запомнились новому воеводе, и он жалел, что только один из них был в числе недоимщиков.

«На правеж», — пометил воевода в списке против имени Гаврилы, как и против многих других имен почтенных посадских.

Хлебника привели к воеводе. Он сказал, что дотла разорен Емельяновым, что у него даже нет лавки, за которую он задолжал недоимку, что торгует он теперь в чужой лавке чужим хлебом и не с чего ему так разжиться, чтобы ныне отдать долги.

— А кто челобитную починал на старого воеводу? — спросил Собакин.

— Весь город, и я со всеми, осударь воевода, — признался Гаврила.

— Грамотен! — протянул с насмешкой Собакин. — А ты б, чем грамоты сочинять на бояр да окольничих, об своем торге лучше мыслил. Вот бы тебя никто и не разорил. А ныне что мне с тобой делать? С меня государь недоимки спрошает… где возьму? Иди на правеж!

— Смилуйся, осударь воевода, нечем платить! — взмолился Гаврила.

— Не за то, мужик, на правеж пойдешь, что деньги не отдал, а за то, что, дурак, разорился. Не в свое полез — грамоты сочиняешь, — отечески возразил воевода. — Тебе добра хочу — разуму научить, вперед бережливей будешь! Робята, чай, малые есть? — участливо спросил Собакин.

— Трое малых, — вздохнул Гаврила.

— Ну, как не бить за троих, что их разоряешь! Бог нам для детей богатство дает, а ты порастряс. За то тебе вдвое дадут, — сочувственно подтвердил воевода.

…Гаврила Демидов стоял на правеже у съезжей избы.

«Учат нас, дураков посадских, как жить, — думал хлебник с обидой и злостью, — учат нас, что нет у царя праведных воевод. Одного натужишься скинешь — другого посадят злее цепной собаки. Инако жить надо. Инако и ладить надо. Видно, чья сила, того и право на грешной земле. Знать, и нам свою силу копить!»

2

Кузя присоветовал Иванке обратиться к Томиле Ивановичу, расспросить у него, как быть, где хлопотать и что может статься с отцом.

Томила узнал через подьячих съезжей избы, что Истому мучили пытками, жгли и что после тех пыток звонарь лежит в тюрьме.

— Мыслю я, что теперь его пустят домой, — сказал Томила Иванке.

С этого дня Иванка стал ждать возвращения отца. Но шли дни за днями, а Истома не возвращался.

Иванка должен был выдумывать всякие штуки, чтобы кормиться и кормить ребят и старуху.

К масленой, когда устраивалось гульбище с катанием на санях и с хороводами, Иванка наделал сидений к качелям и с ними вышел на торг, предлагая желающим покачаться.

— На масленичну качель заморские седла, под всякий зад, под боярский и подлый! — выкрикивал Иванка.

Молодые стрельцы, посадские, дети боярские[148] платили за «заморские седла». И по вечерам Иванка возвращался домой с набитым кошелем. Правда, кошель был набит не золотом — мелкой монетой нищих, словно он собирал, сидя у паперти, но на семью хватало…

На третий день масленой с утра Иванка опять отправился на площадь. У места торговых казней палач прохаживался, приготовляясь бить кого-то кнутом. Собиралась толпа зевак, окружая позорный столб возле съезжей избы. Иванке стало не по себе. Торопливо пройдя мимо места мучений, он остановился возле качелей. Еще никто не качался, только начинался торг, и народ сходился понемногу. Вдруг Иванка увидел Аленку с каким-то высоким и стройным парнем. Иванка заволновался: после святок хоть он и не видел ее, но, вспоминая, всегда представлял себя рядом с ней… Ему казалось, что надо обоим лишь подрасти. И вот Аленка уже подросла и игриво смеялась с нарядным чужим молодцом. Она разрумянилась от веселья и что-то шептала на ухо парню. Его лица не видал Иванка. Он только видел, как молодец наклоняется к ней, приоткрыв одно ухо, чтобы лучше слышать свою красотку, и для того лихо сбив набекрень шапочку с бархатным верхом… Иванка осмотрел свой наряд и показался себе вовсе убогим.

Он знал, что кузнец, взятый к расспросу по делу о емельяновском контаре, был отпущен тогда же, и то, что он был допрошен под плетью, сделало его невинным мучеником в глазах псковитян. Все шли к нему с сочувствием и заказами, и он стал жить снова богато…

Скоморошья ватага, пестрая и крикливая, гудя в волынки, ударяя в бубны, оглушая свистом, ворвалась на площадь и всколыхнула толпу. Высокий малый в широкой шляпе с лентами и бубенцами пробежал, играя в пятнашки с большим медведем. При этом медведь, не поспевая за ним, так сердито рычал с досады, что испугал окружающих, и толпа попятилась на Иванку. Аленка вместе со спутником оказались возле него, совсем рядом. Чтобы обратить на себя ее взоры, Иванка вдруг заорал во все горло:

— Седла от недуга, от задней боли, чтобы от качель не нажить мозолей! Седла дешевы, седла заморские для качель!

Аленка оглянулась. Оглянулся и спутник ее — это оказался ее родной брат Якуня. Он так нарядился, что было его не узнать… Якуня обрадованно замахал Иванке. Они подошли. Иванка дал им сиденье для качелей и с удовольствием долго глядел, как они высоко взлетали над шумной и пестрой толпой…

Когда они, накатавшись вдоволь, пришли возвратить сиденье, Иванка позвал Аленку опять на качели вместе с собой, научив Якуню кричать про «заморские седла».

— Ладно, ступай себе, — согласился Якуня и вдруг, как взаправдашний торговец, звонко, заливисто закричал, предлагая седла…

Весело рассмеявшись, Иванка с дочерью кузнеца пошли на качели.

Иванка раскачивал стоя. Крепкие руки его туго натягивали веревку, и качели взлетали все выше и выше, и Аленка ахала, замирая на высоте.

— Не бойсь, не бойсь, ничего! — с довольной улыбкой мужского превосходства бодрил Иванка.

И уже их качель взлетала выше других, и все, кто собирался на площади, подымали головы и кричали:

— Буде! Уж буде! Сорвешься, пострел окаянный!

Иванке казалось, что он летит выше всего мира со своей прекрасной царевной и под ним не простая базарная качель, а ковер-самолет, под которым внизу и моря, и леса, и горы…

Гудели литавры, визжали волынки, пели рожки.

Веселый спустился Иванка на площадь, и внизу все еще его большой рот расплывался в улыбку.

Вдруг в пестрой толпе мелькнуло встревоженное лицо Томилы. Иванка встретился взглядом с его озабоченными глазами, и какое-то смутное предчувствие беды охватило его холодком, а лоб под шапкой покрылся мгновенно выступившей испариной.

Подьячий глазами позвал его в сторону, и Иванка шагнул к нему.

— Идем живей, — сказал Томила. — Отца на торг провезли кнутом казнить…

Эти слова донеслись до Иванки словно откуда-то из колодца, в одно и то же время и отдаленные и повторяющиеся неумолкающим отзвуком, будто гром… Непонимающим взглядом, растерянно посмотрел Иванка на летописца, на Якуню и на Аленку. Словно в тумане увидел он, как скривились в жалобную гримасу сочувствия улыбающиеся губы Якуни и как в расширенных, округлившихся глазах Аленки скопилась теплая влага.

Иванка вдруг повернулся и, не сказав никому ни слова, помчался по площади к месту казней…

Ожесточенно расталкивал он локтями базарную толпу. От волнения и быстрого бега больно колотилось сердце…

У места казни тесной кучкой сгрудился разный народ — зеваки всевозможных чинов и званий.

Кнут уже сделал свое жестокое дело. На рогоже, на рыжем, словно ржавом, снегу, у позорного столба лежали два окровавленных неподвижных тела. В большом истерзанном человеке Иванка бы не признал отца: сплошные лоскутья кровавого рваного мяса покрыли его обнаженную спину. У Иванки затряслись губы и побелело лицо. Вид запоротого отца его испугал, особенно потому, что после пыток Иванка уже не ждал для него еще нового наказания… Сквозь скопище ротозеев протолкался Иванка к столбу.

— Убили его? — спросил он сдавленным голосом.

— Живуч! Очнется! — пренебрежительно ответил приказный. — А ты ему кто?

— Сын.

— Веди поручных[149]. Государев указ — «выбить дурь кнутом да пустить на поруки».

— Куда? — в замешательстве переспросил Иванка.

В это время к ним подоспел Томила.

— Ты, Иван, лошадь скорей ряди. Я тут улажу, — сказал он.

Когда Иванка привел лошадь и вместе с Томилой поднял отца, Истома очнулся.

— Тише, сыпок, побито все у меня, окалечено… — запекшимися губами, без голоса, пролепетал он.

Бабка Ариша охнула горько и больно, увидев Истому. Она сроднилась со всей семьей, и суровый Истома был ей дорог и близок, как сын.

Иванка крепился. Когда же бабка послала его за костоправом, выйдя из дому, он не сумел сдержать слез.

3

Когда после пасхи пришло по обычаю переизбирать старшину площадных подьячих, воевода вызвал из них четверых и наказал, чтобы Томиле Слепому больше в старшинах не быть.

— Не серчай, Томила Иваныч, — доброжелательно шепнули ему, — тебя не велит выбирать воевода…

И, освобожденный от старшинских обязанностей, Томила опять возвратился к столбцам своей «Правды».

«Благо, лето настало, — писал он, — пишу без свечи. Ныне свечи — дорог товар на торгу…

И войны нет ныне, и урожай дался, а нет никому достатка. Кой черт перед богом за то ответчик?

Я человечишко малый, подьячишко на торгу мычусь, и что вижу? Каково житье людям? На хлеб, на сало, на масло, на мед и на все съестное надорожь впятеры. А кто животы хочет продать для прокорма, тому горе: рухлядь, и сбрую, и юфть, и скотину — никто не берет.

А лавки в мясном ряду от недосола пыхают смрадом, и рыба стухла. А как вешня оттепель стала, то резь пошла в животах у людей и стали мереть и купцам грозиться, и те, устрашаясь пожара и разорения, бочек до два ста свезли солонины говяжьей и бараньей, да с полста бочек свинины, да рыбы соленой, щучины и лещины бочек с три ста в ямы зарыли за Псковой-рекой, за Любятинским монастырем. Да, сказывают, волки, — а иные мыслят — голодные люди, — те ямы ночью разрыли, и так трижды, покуда кладбищенским камнем заклали, сняв его с дедних могил. А новых могил прибыток в сии дни на всех кладбищах…

А ходят к соседу моему, попу Якову, хворые люди от бессольного недуга, что у меньших и худых людей по городу завелся: зубы собой выпадают, а от десен смрад и гной с кровью, а ноги и руки пухнут, и очи ресниц лишились. И лечит поп Яков луком и чесноком — мелко толченый класть за щеку, а кому — с крепким вином пить. Да все же многие мрут. Не тем лечишь, поп! Толченое сердце воеводское пользовать над хворым да настой из печени Федора Емельянова — тогда город здрав будет. А ныне тот изверг назад воротился. Молвят, что палачом бит, а шкура толста и сала много — не прошибешь, и здрав, и богат.

Сказывают еще попы, что по грехам господь наказует. Стало, мыслю, что без греха у нас воевода, да гость Федор, да еще не более троих больших посадских… Не тем ли винны мы, что терпим столь долго надругательства! Не за то ли казнишь нас, господи!»

Это были душистые, ясные весенние дни. Луга по берегу Великой сверкали золотом одуванчиков и курослепа. Томила нередко выходил со своими писаниями на берег Великой, где год назад так нежданно на его удочку попался налим-великан.

Здесь он снова встретил Иванку. Но теперь парень не отвлекал его своей болтовней, а, ревниво оберегая покой летописца, сам следил за его удочками, и если клевала рыба, он подходил на цыпочках, широко и осторожно шагая, молча выдергивал удочку, снимал с нее скромный улов и, насадив наживу, закидывал снова…

Когда усталый Томила спрятал столбец, Иванка несмело спросил:

— Ныне про что писал? Прочитаешь? А?

Он спросил без надежды на согласие со стороны подьячего, но Томила вдруг согласился. При дрожащем свете ночного костра он прочел:

— «Услыши мя, государь великий, сердцем зову, услыши. Не мои то речи, царю российский, — речи те из темниц кричат языки заточенных, с мужицких нивок стоном летят они над землею скудной, из могилок сирых да с лобного места плачем и скрежетом, кровь и слезы к тебе вопиют: смилуйся, царь! Бояре взор твой затмили лживыми лицезрениями, слух твой запнули прелестной речью, — отринь, государь, льстивую лжу, услышь правду искреннюю усердного раба твоего! Ей, царю, свет мудрости, устрояй землю по образу благу: холопам и скудным — волю, богатым — суд, сирым отцом стань. Сказано в иноземных писаниях Фомы Моруса[150], премудрого мужа, об островах праведных. Правду чти, государь, укажи толмачам своим преложить с латинского языка на русский дивное сказанье сие о государстве Утопском, где всякий всякому ровен и правда божья между горожан. Сотвори по тому сказанию землю Российскую, возвеличи правдою велико имя свое!.. Не отринь молений холопишка твоего, умножь радость людскую и славу божью во человецех, страждут бо люди и мрут и плачут в боярщине и в темницах, по площадям под плетьми и в домишках скудных своих, голодом пропадая без хлеба насущна!..»

Подьячий умолк.

— Мыслишь, допустят? — спросил Иванка, глядя в огонь костра.

— Куды допустят, кого?

— Грамоту до царя допустят бояре? Ты сам понесешь?

— Не допустят, рыбак, — грустно сказал подьячий. — Кабы сам понес, то в тюрьме б насиделся и к пытке попал.

— А давай я снесу!

Томила сложил и спрятал листок.

— Молод ты, Ваня. Младости бог светлый разум дает, как денежка нова, а лета протекут — и разом поблекнет…

— Не допустят, стало? Боятся они… — задумчиво проговорил Иванка, кутаясь в полушубок от весенней ночной сырости.

Он лег на спину, но сон не сходил к нему. Сквозь туманную мглу, витавшую над рекой, он глядел в далекие звезды.

— А про что та книга? — спросил он. — Ты сам ее чел?

Подьячий вздохнул.

— Не по разу, — сказал он. — Великая книга: сказывает, «остров есть в окияне. На том острове все по правде. Живут без бояр…».

— Знаю — остров Буян. Бабка сказывала ту басню: живут люди никаким князьям не подвластные, окроме лишь бога! А кто на том острове был?

— Заморский был грамотей.

— Иван Скоробогатый, заморский купец!.. Да ты слышь, Томила Иваныч, он верно на свете, тот остров, есть? Взаправду есть?

— Коли помыслы людские о том зародились, то, стало, взаправду. Первое дело — людские помыслы, Ваня. От помысла стался весь мир; он всему начало…

— И то, — согласился Иванка, — чего умыслил, то сотворил!.. Я всегда так — чего умыслю, то вынь да положь!..

Неожиданный оборот Иванкиной мысли смутил Томилу. Он промолчал.

— Томила Иваныч, ты спишь? — окликнул Иванка, когда подьячий уже задремал.

— Что, рыбак?

— А давай мы с тобой умыслим тот остров да в мысли с собой учиним еще… ну… кого бы?

— Кого же, рыбак?

— А кого? Перво дядю Гаврилу да Кузьку, Прохора Козу, а там и иных приберем…

— Ну что же, давай умыслим, — согласился с улыбкой Томила.

— Только, чур, уж потом не отречься! Что умыслим, на том и стоять!

— Постоим, постоим… Сон долит меня, Ваня, давай-ка спать…

Они замолчали.

— Томила Иваныч, ты спишь? — окликнул Иванка, но подьячий уже не ответил…

Утром проснулись они от дождя, убирались поспешно, и разговор про чудесный остров уже не возобновлялся меж ними…

Несколько дней подряд Иванка ходил сюда в надежде встретить Томилу. Мысль о чудесном острове, который прежде был только бабкиной сказкой, а теперь превращался в какую-то хоть и брезжущую в тумане, но явь, не давала ему покоя. Ему уже представлялись величавые очертания зубчатых стен с пушками на широких раскатах, блещущие золотом купола звонниц и грозные башни городских ворот, оберегающих город от нашествия бояр и злодеев.

Встретив Томилу в городе, Иванка спросил его, почему он давно не приходил, и летописец ему обещал, что придет.

Иванка нетерпеливо ждал встречи и заранее обдумывал разговор про остров Буян. Он пришел сюда спозаранку, надеясь к приходу друга уже наловить рыбешки, чтобы сразу попотчевать летописца горячей ухой. Рыба с утра хорошо клевала, и Иванка успел в своем замысле. Он разжег постер и подвесил котелок. Было около полудня. В этот час рыба клевала нехотя, и Иванка, мурлыча себе под нос какую-то песенку, не обращал внимания на свои удочки…

Уха сварилась и распространяла душистый пар, вкусно смешивавшийся с горьковатым дымом костра. Иванка вытащил из узелка кусок хлеба, чеснок и соль в тряпице, которую он развернул, чтобы посолить уху.

— Рыбачок, угости ушицей! — внезапно прозвенел над ухом его веселый девичий голос.

Иванка от неожиданности выронил соль. Позади него, держа полный подол свежего щавеля, стояла, смеясь, Аленка.

— Несоленой по твоей милости садись похлебай! — проворчал он, вдруг по неведомой причине залившись румянцем.

— Здравствоваться надо, невежа! — укорила Аленка.

— Христос воскресе! — нашелся Иванка и, чтоб скрыть смущение, быстро вскочил, готовый поцеловать ее.

— Постой, постой, ведь пасха прошла! — закричала Аленка, увернувшись со смехом.

— Пасха прошла, да вознесенья[151] не было. Спроси у попа — можно еще целоваться…

— Ну! И вбыль?! А я думала, целоваться повсядни зароку нет, — поддразнила она. — Да ты дубровишься[152] попусту, а сам и не смеешь!

— Что ж я, живодавом целоваться полезу? Люб насильно не станешь! — Иванка повернулся к горшку с ухой.

— Ты тут пошто? — спросил он Аленку, оправившись от смущенья.

— Щавель собираю.

— Ты тут одна? — спросил Иванка.

— С тобой.

Аленка присела рядом. Он снял котелок с огня. Свою ложку он отдал Аленке. Пока она ела уху, Иванка глядел на нее, не скрывая восторга: раз от разу, встреча от встречи она хорошела все больше и теперь была еще лучше, так, что если глядеть на нее долго, то теплая волна приливала к груди и к голове…

Аленка потупилась, заметив его взгляд, и темный, вишневый румянец выступил на ее щеках…

Она отдала ложку, и он был счастлив тем, что это ложка, с которой только что ела она… Уха казалась ему оттого во сто крат вкуснее, хоть и была несоленой.

Аленка, не встречаясь глазами с ним, срывала вокруг себя одуванчики и плела золотой венок.

— Кому? — спросил Иванка, чтобы не молчать.

— Тебе, Ивушка…

«Что за имя придумала! — про себя удивился он. — Век бы слушал. Все кличут Иванка, Ивашка, а так — никто!»

Она доплела и надела на голову ему венок.

— Какой ты… — сказала она. — Как Иван-царевич.

— А ты — как… как… — он не нашел слова, но она поняла без слов, что хотел он сказать.

— Ивушка, ты б порядился к кому к кузнецам в работу. Время пройдет, и бачка тебя снова примет. Он баит, ты важным станешь кузнецом, а будешь во всем справно работать, придет пора, бачка меня за тебя отдаст… — просто сказала она, словно оба давно разумели, что это общее их желание.

— Он отдаст, а ты-то пойдешь? — спросил Иванка.

Она опустила глаза, только тут подумав, что, может быть, и обмолвилась лишним.

— Пойду, — тихо призналась она.

— Ни за кого не пойдешь за другого? — спросил Иванка.

— А ты не посватаешься к другой? — лукаво спросила она.

— Мне пошто? Али милее да краше сыщу!

— Не сыщешь?!

Иванка взял ее за руку.

— Яснее солнышка чего искать в небе! — ответил он, сжав ее пальцы, и голос его и сами слова закружили Аленке голову. Сладкое томление охватило ее.

— И не станешь искать? — переспросила она, близко заглядывая ему снизу в глаза.

Ее лицо оказалось так близко, а взгляд засветился такой теплотой и нежностью, что Иванка только и мог прошептать ее имя.

— Аленушка! — выдохнул он и привлек ее ближе к себе.

Она прильнула щекою к его плечу и забылась, закрыв глаза.

Они сидели молча и недвижно, будто боясь нарушить полуденную тишину душистых лугов или спугнуть разрезвившихся возле самого берега рыбок…

Вдруг они услыхали шаги. К знакомому месту Иванкиной ловли шел Томила Иваныч… Аленка вскочила, зардевшись румянцем стыда, и скрылась в высокой траве, пока летописец ее не заметил…

И в первый раз был Иванка не рад встретить своего странного друга…

Глава двенадцатая

1

Стряпуха Траханиотова давала Первушке пить наговорной воды. Мясник Терешка дробил между обухами двух топоров какую-то кость на лунном свете и бормотал про железные зубы, но ничто не помогло. Первушка маялся дни и ночи зубной болью. Наконец он заснул и поутру проснулся с опухшими глазами, с разбухшей щекой. Он все же исправно оделся, чтобы сопровождать господина в приказ, но окольничий громко расхохотался, взглянув на него.

— Пугало! — громко воскликнул он. — Куды я с таким поеду! На смех — с кривой рожей…

Он приказал Первушке остаться и взял с собою других холопов.

С завязанными зубами, Первушка остался дома. Он ревновал господина: когда был при нем, знал, что он первый среди всех слуг. Но теперь, когда господин уехал с другими, Первушка встревожился: а вдруг с одного раза Петр Тихонович станет считать не Первушку своим самым ближним слугой… И Первому представилось, как зазнается второй конюх Траханиотова, взятый за женой окольничего, Сергушка, если окольничий приблизит его, и как он будет шпынять Первушку, отплачивая за все толчки, тумаки и насмешки.

«И трус он, — думал Первушка, — как защитит Петра Тихоныча? Стрелять из пистоля не может, а саблю и вытащить не посмеет, коли что, не дай бог, стрясется».

Что стрясется, Первушка толком не знал. За эти несколько лет ему и самому не пришлось ни от кого защищать господина, но в последнее время много шло слухов о том, что беды не миновать. Пушкари, приходившие к Траханиотову по разным своим делам, громко грозились, что бездельный корыстник окольничий скоро получит расплату.

Пушкарский голова[153] из Ростова, которому выдал Траханиотов лишь половину жалованья, заставив его расписаться за полное, уходя из приказа и не смея грозить самому окольничему, сорвал злость на Первушке. «Быть тебе с господином всем миром побиту», — сказал он.

Тверской затинный голова[154] десять дней назад выскочил из приказа на улицу с воплями: «Грабят! Режут!» А когда сбежался народ, голова громко кричал, что окольничий требует себе четверть жалованья тверских затинщиков. Траханиотов выслал к нему Первушку сказать, что отдаст все жалованье сполна, чтобы пришел он к нему домой. Голова пришел, и окольничий угощал его подобру, как родного отца, до самой ночи. Траханиотов выложил перед ним все недоданные деньги и взял расписку. А когда голова расписался, окольничий в руки ему самому, пьяному, денег не дал, послав с ним для бережения Первушку. Голова упал в корчах с пеной у рта, еще не дойдя до дома, и Первушка бежал от него в страхе, конечно с собой захватив и все деньги. На беду, поутру на улице мертвого поднял один из тех самых посадских, которые были на площади накануне. И когда Первушка еще с четверыми людьми провожал господина в приказ, толпа стрельцов и посадских кричала, называя Траханиотова погубителем и убийцей, и грозилась скорой управой на всех: на Траханиотова, на Левонтия Плещеева — Земского приказа судью, на думного дьяка Назария Чистого, на боярина Бориса Морозова и на больших торговых гостей, начиная с Василия Шорина…

Первушка знал окольничего Плещеева, который не раз бывал на пирах у его господина и вместе с ним выезжал на охоту… Верховный земский судья Левонтий Плещеев славился меж народа тем, что умел невинного сделать виновным в страшных, неслыханных винах и заставлял его откупиться от обвинения по дорогой цене.

Назарий Чистой, думный дьяк, тоже был в славе среди народа: говорили, что это не кто иной, а он самый придумал налог на соль и первый сумел нажиться на этом бессовестном деле, раздавая по городам соляной торг тем из торговых гостей, кто ему лучше платил.

На боярина Бориса Морозова народ был гневен за все, вместе взятые, несчастья и беды, считая его своим злейшим врагом и другом народных обидчиков и губителей, затмевающих светлые очи юного и неопытного царя.

С торговым гостем Василием Шориным у москвичей были домашние счеты за правежи, за кабальные записи, за ссуды, выраставшие втрое и впятеро, за пропавшие у него заклады, за высокие цены товаров и просто за то, что он был самый богатый из всех богатых гостей.

Озлобление народа было понятно Первушке, и он считал, что в последнее время, может быть, в самом деле московские бояре в корысти своей хватили уже через край… Он видел весь путь своего господина и накоплял себе тоже деньжонок, считая, что после найдет свой безошибочный путь… В недавние дни многие из боярских холопов Морозова, Милославского, Хованского, Пронского, князя Львова подали царю челобитье, прося возвратить им свободу. Один из холопов Морозова предложил Первушке дать подпись под челобитьем.

— Пошто мне проситься? — ответил Первой. — В дворянах, холопам, нам не бывать, в больших торговых гостях тоже не быть, а в меньших посадских житье хуже… Упрошу господина, и он меня так пустит на волю, а когда пустит, я ему ж стану и волей служить, — на что мне воля!

Но Первушка знал, что среди холопов кипит волненье: съезжаясь со своими господами у знатных домов, собираясь по кабакам, сходясь по торгам и у места торговых казней, отпрашиваясь в церкви, словно бы для молитвы, холопы по всей Москве держали совет о том, что если царь не послушает их челобитья, то разом в одну ночь они перережут своих бояр и сами возьмут волю…

Первушка сильно подозревал в измене траханиотовского холопа Сергушку и рассказал про заговор господину, но Петр Тихонович ответил, что все слышал уже заранее от Сергушки.

Дня два назад около ста человек боярских холопов были схвачены и кинуты в тюрьмы. Бояре ездили в город с большим бережением, беря с собой только лишь самых надежных людей, и по тому, кого не хватало в охране боярина из привычных слуг и телохранителей, остальные догадывались, что господин не доверяет ему и считает его бунтовщиком. Вот почему особенно неприятно Первушке было остаться дома, когда Сергушка и двое других слуг поехали провожать господина в приказ. Он знал, что слуги других дворян станут о нем расспрашивать — не попал ли он вместе с теми, кого посадили в тюрьму, а Сергушка, вместо того чтобы просто сказать про кривую рожу, станет плести околесицу с прибаутками, намекая на то, что Первушка теперь уже не так-то в чести, как прежде…

«Завязать щеку покрепче да ехать, — подумал Первушка, — а коли спросит окольничий, почему приехал, сказать: „Кто тебя убережет, как я? Рожа крива — зато сердце прямое“. Простит и рад будет», — решил про себя Первой.

Его останавливало лишь то, что знахарь-мясник не велел выходить во двор, чтобы ветром не охватило: «А то и останешься с этакой харей навеки!»

Бродя по пустым комнатам, Первушка остановился у веницейского зеркала и взглянул на себя. Красивый малый, он часто любил заглянуть в волшебное стекло, где так четко вставал его собственный облик, но нынче стекло над ним посмеялось, выставив жалкую и противную морду, завязанную по-дурацки бабьим платком сердобольной стряпухи. На макушке торчали длинные заячьи уши.

«А что, коли впрямь останусь навеки таким?!» — подумал Первушка.

Он зажмурил глаза и загадал на пальцах: ехать — не ехать. Пальцы разъехались врозь, потом сошлись, потом вновь разминулись.

«А станет Сергушка вракать, рожу побью так, что будет неделю дома сидеть!» — утешил себя Первой и завалился на постель своего господина, пользуясь тем, что нет никого дома: жена и дети Траханиотова детом жили в деревенском доме вместе со всеми слугами, кроме тех, которые повседневно были нужны окольничему в Москве. Это были Первушка, стряпуха, дворник, ночной караульщик и еще четверо молодых и красивых холопов — конюхов и телохранителей.

Сейчас стряпуха ушла на рынок, дворник отправился в кабак, а караульщик днем отсыпался за ночь… Было утро. Первушка не ждал, что окольничий скоро вернется, и мог позволить себе невинную роскошь — поспать на его голубом пуховике, о котором говорили, что он набит чистым лебяжьим пухом…

Он задремал, уморенный ноющей болью и душной июльской жарой, еще более нестерпимой от теплого платка стряпухи.

2

Первушка выскочил в сени на дикий, тревожный лязг дверной клямки.

— Кого там черт изымает?! — выкрикнул он раздраженно.

— Открой, Первуня, — послышался из-за двери робкий и торопливый возглас его господина. Тон был странный и непривычный.

Первушка понял, что что-то стряслось, и поспешно скинул запор, при этом подумав, что не успел оправить лебяжьего пуховика… Но вместо окольничего опрометью кинулся в дом какой-то задрипанный, грязный пушкарь.

— Куда, куда? Стой! — резко остановил Первушка, схватив его за руку.

— Уйди, черт! — рявкнул пушкарь.

В грязном, потертом и лоснящемся кафтане, в засаленной шапке и стоптанных рыжих сапогах, с рожей, вымазанной копотью, — это все же был сам Траханиотов.

Первушка от удивления разинул рот.

— Петра Тихоныч, что с тобой? — прошептал он. Ему показалось, что окольничий пьян — небывалое дело в такой ранний час.

— Ш-ш-ш! — шикнул Траханиотов.

— Не слышит никто, сударь. Иди умыться…

— Не надо. Надень, что похуже, бежим! — в лицо холопу одним духом шепнул Траханиотов, и Первушка заметил, что руки окольничего трясутся…

Первушка больше не лез с расспросом. Он запер дверь и бросился к своему сундуку. Быстро выбросил на пол все платье, выбрал самое худое, и все же, накинув его и с завязанными зубами, он выглядел слишком щеголеватым товарищем для своего господина.

Когда переодетый Первушка, пройдя на цыпочках весь пустой дом, вошел внезапно в опочивальню, Траханиотов испуганно отскочил от оторванной половины.

«Припрятал деньги, — подумал Первушка. — Знать-то, уж дюже неладно!» И сердце его забилось сильнее от ожидания беды. Он сделал вид, что не понял, в чем дело.

В котомку за плечи Первушка сунул на случай свой лучший кафтан и нарядную сорочку, на дно котомки припрятал мешок с прикопленными деньгами и захватил каравай хлеба.

Они заперли дом и, пройдя тенистый густой сад, перелезли соседний забор. В соседнем дворе на них закричал хозяин домишка, знакомец Первушки, приняв их за воров. Первушка молча ему пригрозил дубинкой, и тот в испуге спрятался в дом…

Был знойный полдень. Солнце палило.

— Куда? — тихо шепнул Первой.

— Куда хошь, только вон из Москвы, — бледными губами прошелестел дворянин.

По улице шло и бежало много народу, крича и размахивая руками. Чтобы никто из толпы не узнал Траханиотова, Первушка свернул с Тверской в переулок. Сзади них нарастал шум и говор народного скопища. Раздавались громкие выкрики. Навстречу промчался бегом мужик с ярко-красной периной. Ткань прорвалась на перине, и по дороге за мужиком, будто снег, разлетался пух…

Из какого-то дворянского дома с крыльца по-хозяйски сходил рослый детина — скоморох с медведем на цепи — и настраивал для игры дорогие гусли черного дерева, изукрашенные рыбьим зубом…

«Покрал гусли медведчик, — подумал Первушка, — разгулялись нынче разбойники да скоморохи. Вишь, степенно как выступает вор, сатанинска закуска!»

Первушка ускорил шаги. Дойдя до первого перекрестка, он повернул за угол. Окольничий поспевал за ним. Толпа оказалась со всех сторон: впереди теперь, так же как и за спиной, ревело людское море. Первушка сообразил, бессознательно вывел Траханиотова по привычной дороге к дому думного дьяка Назария Чистого, куда не раз сопровождал окольничего и в гости и по делам. И вот у самого дома Назария оказалась толпа людей.

«Горит у Назария», — сообразил Первушка, ища глазами дыма и пламени.

Он оглянулся кругом. Из толпы выйти было невозможно — людская волна их захлестнула.

— Чего стряслось? — стараясь изобразить простодушье, спросил соседей Первой.

— Схоронился Назарка. Шарят по чердаку, — сообщил какой-то стрелец.

— Назара побьем, пойдем Траханиотова побивать! — над ухом Траханиотова крикнул посадский.

Первушка взглянул на окольничего. Он весь сжался и и стал, казалось, на голову меньше.

Яростный вой толпы потряс воздух. Все подняли головы, и Первушка в смятении и страхе увидел, как из слухового окна вверх ногами вытолкнули беспомощного Назария в белой рубахе и синих исподниках. Лицо его было багровым от напряжения, седая борода растрепалась… Он успел, падая, схватиться рукой за карниз и повис над толпой. Из чердачного окошка выглянуло знакомое Первому рябое лицо квасника Артюшки.

— Молись, Назарка! — крикнул рябой и ударил Назария по пальцам дубинкой.

Назарий разжал пальцы, и грузное тело его рухнуло вниз… Испуганный визг его утонул в реве толпы. Весь народ, что был перед домом, кинулся к тому месту, куда свалился Назарий…

Первой увидел, как из ворот волокут Назарьевых слуг, подталкивая взашей, и услыхал, как один из них плачет в голос…

Не в силах более сдержать страх, чувствуя, что вот-вот из горла его вырвется предательский крик ужаса, Первушка бросился вон из толпы, как из душной избы на воздух, и, стараясь не припуститься бегом, быстро шагал прочь.

Избегая людских толп, они шли переулками. Навстречу сновало много прохожих, иные перегоняли их, громко крича, где и кого грабят и бьют, кого убили… Прозвучало несколько знакомых дворянских имен, и при каждом из них Траханиотов все глубже втягивал голову в плечи, словно взаправду став замухрышкой, отставным пушкарем…

На одном из перекрестков толпа остановила окольничего князя Федора Волконского. Он сидел на коне, но коня кто-то держал под уздцы, а самого окольничего, не потрудившись даже стащить с седла, колотили палками по спине, и он только горбился, не отбиваясь.

Они вышли вон из Москвы, которая вся звенела набатом[155]. Перед ними через леса и нивы лежала дорога к Троице-Сергиевскому посаду. Они долго шли молча, изнемогая под солнцем и радуясь тени придорожных деревьев…

Уже за Сокольниками вдогонку им застучали копыта. Вздымая густую пыль, их нагоняли несколько всадников. Траханиотов скрылся в кустах.

От Москвы мчались какие-то мужики, успевшие поживиться добычей. Они сидели верхом на добрых конях, ведя таких же добрых коней за собой в поводьях.

«Боярина Морозова кони, — подумал Первушка, узнав хозяина по таврам. — Награбили, сукины дети!» И он пожалел о том, что судьба заставила его волочиться за господином, вместо того чтобы на воле гулять по Москве, как теперь гуляют другие…

— Почем конь? — крикнул Первой одному из проезжих.

— Три рубли, — отозвался тот и задержался.

Это была смешная цена для таких коней, но мужики торопились расстаться с добычей.

Первушка выбрал мышастого жеребца из тройки.

— Пару бери, — уговаривал мужик, — за пять рублев отдам пару.

В Первушке вспыхнула жадность. За пять рублей такая пара! Но он в один миг сообразил, что пара коней ему не нужна.

— Куда мне! — воскликнул он, хлопнув себя по заду. — Под одно сиденье да два коня!

Мужик со своей добычей, неумело трясясь, умчался вперед.

Первушка подвел коня к господину.

— Скачи, Петра Тихоныч, — сказал он. — Последние десять рублев дал. Твое счастье!

— А как мы на нем вдвоем? — растерянно спросил Траханиотов, боявшийся остаться один.

— Денег не было больше, — соврал Первушка, — да мне не беда: холопьи ходилки и так дотопают. Ты садись, а хошь — денег дай, я и другого куплю.

Окольничий отсчитал ему из кошеля пять рублей и написал короткую грамотку, прежде чем ехать.

— Скорым делом езжай к Илье Данилычу Милославскому, — приказал он Первушке, — а что он отпишет в ответ, то вези к Троице-Сергию. Не любят меня монахи, а больше куда податься!

Грязный замухрышка-пушкарь на рослом кабардинском аргамаке голубой шерсти с тавром боярской конюшни Морозова скрылся в пыли дороги…

— Эх, ко-онь! — вздохнул ему вслед Первушка и повернул к Москве.

Он был доволен, что так легко и с выгодой для себя отделался от господина. Коня было жалко, но Первушка знал, что коня с боярским тавром ему все равно не удержать. К тому же опасная близость Траханиотова связывала его, теперь же он был свободен и отвечал за одного себя… Да и кто узнает его с такой рожей!

3

Первушка вошел обратно в Москву, когда дневная жара начала спадать. Набатный крик по-прежнему раздавался со множества колоколен, но теперь он кричал о другом: повсюду, со всех сторон, вздымались дымы пожаров, и уже издалека пахло гарью.

Узкими извилистыми закоулками Первушка пустился к Кремлю, но дорогу ему преградили горящие, стонущие улицы. Горели дома бедноты. Огонь переметывался по соломенным крышам высокими языками. Из низких узких окошек валил густой дым и застилал груды скамей, столов и сундуков, сваленных прямо среди улицы в общую кучу. В одну из таких куч, вырванных из огня, опять залетела искра, и в груде рухляди занялся пожар, который заметили только тогда, когда начали полыхать эти пожитки, с трудом и опасностью спасенные из домов. Люди в отчаянии метались по улице, таща бедный скарб. Какая-то мать кричала с кудахтаньем, словно курица, подавившаяся ячменным зерном; в толпе говорили, что у нее сгорел пятилетний мальчик. Горбун в драной рубахе, бормоча безумные слова, уносил от огня простую, нестоящую скамью… Поп с дьяконом торопились из церкви с иконами к месту пожара… Старик, отважно стоявший с багром среди пламени, увидев икону, оставил свое дело и начал креститься. Дьякон и поп запели молитву, но на попа с разбегу наткнулся мужик с ведром и пролил воду. Он разразился неистовой бранью, как будто именно этим ведром воды он затушил бы пожар, а теперь все добро пропало…

Первушка пустился дальше. В узком переулке на него вылетела груженная верхом повозка, запряженная парой.

— Берегись! — крикнул возница, взмахнув над Первушкиной головой длинным кнутом.

Первушка пригнулся, но в этот миг колесо попало в ухаб, и, накренившись, повозка остановилась. Рогожная покрышка сползла, и под закатным солнцем блеснул золотой оклад огромной иконы, спрятанной на возке среди рухляди. Возница кинулся поправлять рогожу. Первушка узнал его: это был человек Левонтия Плещеева, верховного земского судьи, лучшего друга Траханиотова.

— Устин! — воскликнул Первушка, обрадованный, что встретил хоть одного знакомого в этом аду. — Что там? Как там?

— Нашего на торг повели — голову сечь, да народ его не дал: отняли у палача и сами же на куски разорвали, — обрадованно сообщил плещеевский холоп, — а твоего-то ищут. Казнить его повелел государь. Артюшка рябой, квасник, его ищет…

— Не найти им, — шепнул Первушка. — А ты куда?

Устин без слов отмахнулся и крепко хлестнул коней.

«Богат будет в деревне!» — с завистью глядя ему вслед, подумал Первушка, поняв, что холоп ограбил плещеевский дом.

Он круто свернул к Тверской, к дому Траханиотова, и пустился бегом по вечереющим улицам.

От огня и дыма, от толп людских, от телег, сундуков и столов, заваливших дорогу, переулки перепутались. Первушка остановился и оглянулся по сторонам, соображая, куда впопыхах забежал через пустыри, пожарища и задворки.

Кругом раздавались крики: «Пожар, пожар!», из ворот, изо всех домов выскакивали люди и мчались вместе с Первушкой. Он снова повернул в переулок, и вдруг ноги его подогнулись от слабости, и тошнота подступила к горлу, словно клубок червей: дом окольничего Траханиотова был объят пламенем, и толпа пропойц тащила со двора посуду, одежду, ковры, выкатывала бочонки с вином и тут же их разбивала. Первушка увидел, как двое оборванных пьяниц дерутся из-за его, Первушкиной, однорядки вишневого сукна с позументом…

И он заплакал. Не жалко было ему ни коня, ни однорядки, ни того, что пропали в огне сафьяновые сапоги, куний мех, много цветного платья, нет — на глазах у него погибали несколько лет его стараний, его жизни. Он понял, что не вернуть уже своего нажитого холопьего почета, которого добивался он несколько лет, без порток меся тесто в доме захудалого дворянина, мучась вместе с ним холодом и бесхлебьем и радуясь, как своему, его возвышению.

Кругом горели домишки соседей, погорельцы кричали, отчаянно звали на помощь, но толпа зевак праздно и жадно прилипла лишь к одному горящему дому Траханиотова.

Жар заливал весь переулок. Дом был охвачен огнем от низа до теремка. Изо всех десяти окон, выходивших на улицу, валил дым, но какой-то неугомонный грабитель еще кидал из крайнего окна узлы с рухлядью в толпу черни, крича приговорки:

— Забирай, не жалко! Бери, кому надо!

«Ему можно — чего бы мне не поспеть? — подумал Первушка, глядя на смельчака. — Добраться б в опочивальню, да и поднять половичку».

Первушка представил себе знакомый кипарисовый ларец Траханиотова, где господин держал деньги и самоцветные камни. Вся жизнь показалась вдруг не такой мрачной. Первушка рванулся через толпу к дому.

Огонь уже лизнул косяки окна, через которое малый кидал узлы, но лихой удалец еще подтащил к окну большой голубой пуховик лебяжьего пуха. На этот раз от душившего дыма и жара он не мог вымолвить ни слова. Он молча взмахнул пуховиком, пытаясь бросить его в окно, и вдруг голубой мешок вспыхнул весь сразу трескучим и разлетевшимся в разные стороны пламенем, закрывшим всего человека.

— Братцы! Братцы!.. — крикнул веселый смельчак, погибая в огне.

Первушку далеко отшвырнула испуганная толпа, и с треском и грохотом рухнули с потолка обгоревшие балки…

Высоко взметнулось огромное пламя. Нестерпимый зной заставил толпу отхлынуть…

Горел весь ряд улицы. Охапки искр с треском взлетали вверх и гасли в медном зловещем небе. Дышать было больно от жара и едкого дыма. У горящих домов опять так же дико кричала баба. Кто-то зачем-то вопил: «Воды! Воды! По колодцам!»

Первушка попятился в открытые ворота чужого дома, пробрался через сад, где под каждым деревом свален был скарб погорельцев и сидели унылые люди, лишенные крова, и наконец выбрался на соседнюю улицу.

Здесь дышалось легче, но и сюда доносился крик, грохот, треск, причитания женщин и плач детей.

Было светло. Справа, слева, сзади и спереди — куда бы ни оглянулся — везде подымались высокие волны огня. Москва горела со всех концов.

Желтая искра упала в солому кровли невдалеке от Первушки. «Займется или потухнет? — подумал он. — Чай, все на пожар убежали, кроме малых да старых».

Горький дымный ветер раздул искру в маленький огонек, который, как мышь, побежал вверх, по кромке соломы… «В сей миг я бы мог задушить его шапкой», — подумал Первой. Он вспомнил о том, что в шапке лежит письмо к царскому тестю, ощупал его, поглядел на разгорающийся под кровлей чужого домишка огонь и, махнув рукой, быстро пошел прочь.

1

Среди лета во Псков возвратился Федор Емельянов. Некоторые лавки его открылись еще раньше, почти весь великий пост шел торг, но сам он не сразу посмел приехать после того, как всеми неправдами был выручен из тюрьмы. Некоторое время еще он жил у родных жены в Новгороде Великом. Теперь он приехал во Псков сгорбленный и угрюмый, поступь его стала еще тяжелее, чем прежде, и он злобствовал на всех псковитян. Многие торговые люди приходили к нему по многу раз, но он заставлял их говорить обо всем со своим стряпчим[156], а сам никому не показывал глаз.

Торговые люди струхнули: хоть шел слух о том, что Федор в Москве на площади бит кнутом, но битый Федор был не менее страшен посадским, чем Федор небитый.

Хлебник Гаврила, столкновение с которым родило посадский извет на Федора и на воеводу, стал Федору смертельным врагом. Он превратился в олицетворение непокорного посадского Пскова.

Правда, Гаврила был теперь разорен. Он, как простой приказчик, торговал хлебом в чужой лавке.

Но Федора беспокоил этот нищий враг… Емельянов смял бы его и добил, если бы был по-прежнему силен, но самому ему приходилось заново начинать торговые дела — за время, пока он был в Москве, помещики, у которых скупал он товары, начали торговать с другими купцами: псковский гость Устинов закупил у них заранее мед, воск, масло и шерсть. Другие тоже расширили скупку: Семен Менщиков и Леванисов скупали сало, скотину и кожи. Собственный тесть Емельянова, новгородец Стоянов, пользуясь отсутствием зятя, захватил хлебный торг, а псковские монастыри и десяток мелких купчишек забрали по Великой и Псковскому озеру скупку всей рыбы.

Федор понимал, что для похода за новыми барышами надо прежде всего стать снова на крепкие ноги, а для того не миновать добиваться дружбы с воеводой Собакиным. Но новый воевода боялся Федора, зная, что его предшественник за свою дружбу с Федором поплатился воеводством. Он знал, что народ ненавидит Федора, и потому все дела старался вершить без него.

Однако самому воеводе, да и псковским дворянам было не обойтись без купцов, и они стали прибегать в делах к другому богатому гостю, лезшему в гору, — Ивану Устинову.

Федора мучила ревность — он не хотел уступить Устинову первого места в торговых делах. Но что он мог сделать без воеводы и без дворян?

Шли недели, месяц и два, как Федор возвратился во Псков, а дела его не улучшались. Все меньше покупал он, меньше продавал, и на Немецком дворе иноземцы уже не раз прерывали беседу с Федором, увидев, что ко двору подъехал приказчик Устинова…

Подходили осенние сроки платежей за товары, взятые в прошлом году, и Федору в первый раз в жизни пришлось просить об отсрочке… Еще немного — и страшное слово «правеж» войдет в дом Федора, недавно бывшего хозяином города.

Дела Емельянова могло поправить только одно: если бы удалось немедля порядить какой-то неслыханно выгодный торг и быстро разжиться, так, чтобы расплатиться со всеми долгами. Тогда можно было бы заново брать в долг товары и торговать…

И в первый раз обратился Федор к Филипке:

— Филипп, ссуди, брат… Вишь, беда на меня пришла. Оправлюсь — сторицей воздам, сам знаешь. Вовеки тебя не покину — вместе в беде, вместе и в радости.

— Отколь у меня деньгам быть, Федор Иваныч! У меня сам знаешь, не деньги — деньжишки. Девок замуж отдам — и сам хоть по миру побирайся! — прибеднялся Филипка. — Как я тебе девичьи деньги приданые дам? Не на торг тебе выйти летники[157] да сарафаны нести продавать: смешно и зазорно!.. Советом добрым тебе пособить могу, Федор Иваныч. Бог мне хитрость послал на советы. Себе ничего исхитрить не сумел во всю жизнь, а тебе пособлю, я чаю…

Емельянов знал, что у ростовщика Филипки есть деньги, но сделал вид, что поверил в его бедность.

— Что же за золотой совет ты мне дашь? — спросил он.

И Филипка, понизив голос, поведал Федору тайный замысел. В первый миг Емельянова бросило в жар и холод от страшной выдумки.

— Отойди, сатана, не блазни! Аль тебе и кнута и дыбы — все мало? Да с тобой тут не только тело — и душу погубишь!

— А хошь спастись от греха, то раздай все богатство бедным. В Писании сказано: «Легче вержблюду пролезти в игольное ушко, чем богатому в царство небесно», — с насмешкой ответил Филипка.

Две недели спустя Емельянов сдался соблазну, и к осени Филипка Шемшаков для него скупил от разных посадских хозяев три псковские торговые каменные бани. Став их безраздельным хозяином, Федор тотчас поднял в них плату по полденьги с человека. Две-три недели Федор получал с бань огромный доход, но понемногу доход прекратился, и Федор узнал, что все домашние бани в городе топятся ныне уже не только по субботам, как было всегда в обычае, а круглые сутки по всем дням недели.

И вдруг погорела в Запсковье черная банька посадского Мишки Козыря. Еще через день сгорели баня и дом у Георгиевского с Болота попа, и поп Яков, задремавший в предбаннике после пара, едва успел выскочить вон. В ту же ночь загорелась баня у стрельца на Полонищенском конце города, и от нее сгорел целый десяток стрелецких домов. Во время пожара погибли старуха и двое ребят.

Воевода отдал указ, который прочли по торгам:

«…Всяких чинов людям бань бы отнюдь больше раза в неделю не тапливать и никого бы отнюдь, кроме своих домочадцев, в те бани не впускивать, а у кого на усадьбах и во дворах своих бань не устроено, тем бы мыться в торговых каменных банях, кои от пожара устроены бережно. А которые люди воеводскому указу учиняться сильны, и на тех будет пеня великая да их же велено бить батогами».

Прошло несколько дней, и в Запсковском конце запылала средь белого дня набитая до отказа людьми последняя деревянная торговая банька… По морозу бегали два-три десятка голых людей, друг у друга из рук вырывая рубахи, порты и шубейки…

2

Указав никого не впускать, Никифор Сергеевич Собакин ввел в свою горницу в съезжей избе Федора Емельянова и затворил глухую дубовую дверь, обитую войлоком, чтобы было не слышно чужим ушам, о чем, с кем говорит воевода.

— Садись, — строго сказал Собакин.

Стряхнув на пол капли с широкой шубы, Федор откинул ее на плечи, сел на скамью. Он чувствовал себя победителем: в первый раз за все время новый воевода позвал его сам и он явился не как проситель, а прежней твердой, тяжелой поступью. Так, бывало, входил он и к князю Алексею — как равный…

Сев на скамью, не спеша он отер платком блестки инея с усов, бороды и бровей…

— Мороз, — сказал он.

— Что «мороз»! Пошто столько бань горят?! — неожиданно резко и в лоб спросил воевода.

На мгновение Федор опешил, но тут же нашелся.

— Надо быть, много топят — мороз! — не глядя в глаза воеводы, спокойно ответил он.

— Я те дам «много топят»! — воскликнул Собакин, придвинув лицо к лицу Федора и брызжа слюною. — Отколе пожары?! Кто жег?!

— Да ты не кричи, сударь воевода, — степенно сказал богач. — Мне почем знать беды чужие! Ты б хозяев спрошал, кто пожег…

— Вот хозяева что пишут — гляди! — Собакин схватил со стола и сунул Федору под нос мелко писанный длинный столбец.

Емельянов, далеко отставив от глаз, стал читать, шевеля губами. Это был извет воеводе на него самого, Федора, извет, обвинявший его в поджогах бань. В конце были смело поставлены рядом две подписи — Томилы Слепого и хлебника Гаврилы, а за ними добрая сотня прочих посадских имен…

Когда Федор поссорился из-за банных пожаров с Шемшаковым, то Филипка божился, что нет его в том вины и он сам про то ничего не знает…

А теперь вот извет!..

Собрав все спокойствие, он читал подчеркнутые воеводским отточенным ногтем дерзкие строки:

«А он, Федор, ведомый городу вор и мы на него нашли правду у государя в Москве и он пытан и бит на торгу кнутом и ты б, осударь воевода, его указал снова пытать в разбойном пожоге и бань и домов…

…А ты не укажешь — пойдем опять всем Псковом в Москве искать правды у государя», — заканчивался извет.

— Князь Лыкова воеводу сгубил ты своей корыстью, — шептал Собакин Федору, — а теперь на меня весь город вздымаешь!

— Спужался ты их, сударь воевода, — ядовито сказал Емельянов, прочтя столбец. — Они тебя эдак: «коза-коза!» — он по-детски выставил пальцы «козой», — а ты и взаправду помыслил, что забодает… А ты б им обратно: «коза-коза!» — да боднул бы… То враз бы все по домам сидели да ели бы пироги с калиной… Чьи бани опосле указу сгорели, ты б их призвал бы на съезжую да батожьем, да плетьми!..

— Учи! — недовольно одернул Собакин.

— Попусту ты, воевода Никифор Сергеич, сердце тревожишь, ан баньки доходу дают… Глянь, какова жуковинка[158]. Да нет, ты на пальце глянь… на своем… Не кобенься!.. Да вздень, вздень, да к свету! — между тем уговаривал Федор, таща за рукав к окну Собакина и показывая ему перстень с большим самоцветным камнем.

Воевода искоса взглядывал на подарок, как вдруг Емельянов осекся, увидев через рябое стекло толпу, подходящую к съезжей избе.

— Эй, приказные крысы, давай воеводу! — кричали в толпе, уже подошедшей вплотную к крыльцу.

Воевода шарахнулся от окна, торопливо и судорожно, словно улику в разбое, оттолкнул от себя перстень, и, звеня, он отлетел в дальний угол.

— Гляди, проклятый, весь город вздымаешь ты на меня! Гляди, окаянный, — то бани твои!.. Только крикнут тебя отдать — и отдам, мне что за корысть быть с тобой в ответе, — в испуге шептал воевода, разом припомнив все мятежи, все расправы, что были по городам прошлым летом.

Хоронясь за морозный узор на стекле, чтобы не быть заметным, Федор поглядел в окно: кой-где в толпе были видны длинные жерди, кой-где стрелецкие бердыши.

— Воеводу подай! Воеводу!.. — кричали на улице у крыльца.

Послышался стук в дверь.

— Никифор Сергеич, голубчик, уж я отплачу, — шептал Федор.

Тревожный стук в дверь повторился. Федор согнулся и вдруг на карачках полез под стол.

Собакин торопливо одернул скатерть, чтобы скрыть Емельянова под столом.

— Кто там? Кто? — спросил он.

— Никифор Сергеич, — послышался осторожный голос дьяка, — посадски налезли, тебя зовут.

— Чего ж не сказал, что дома сижу? — с раздражением воскликнул Собакин, скинув крючок и впустив дьяка.

— А конь у крыльца! Кто поверит! Злы: сами пошли бы искать… Ты лучше выдь, — посоветовал дьяк.

— Чего кричат-то?

— Срамно сказать, — прошептал дьяк, — сынок твой, Василь-то Никифорыч, девку на улке поймал да к себе увез. Управы твоей на сына, вишь, просят…

Дьяк отпрянул: воеводский тяжелый широкий стол с треском сдвинулся с места, качнулся, и, сдернув скатерть, из-под него без слов полез Емельянов.

— Пыль бы велел под столом обместь — срамота! — напоследок съязвил он. — Самому теперь туды лезти, измажешься весь!..

Уничтожающе он взглянул на воеводу и на дьяка и с поднятой головой смело вышел из воеводской горницы, на ходу отряхивая шубу.

— Выйти, стало, к ним? — беспокойно спросил Собакин дьяка.

— Надо выйти, чего собак-то дражнить! — подтвердил дьяк. — Да ты не спеши, пождут, — успокоительно сказал он, заметив тревогу Собакина, — ты прежде в чувство приди.

Собакин перекрестился, кликнул двоих дворян, чтобы выйти посолиднее — не одному, а со свитой, поправил шапку и принял величественный вид…

— Скачи, Иван Чиркин, к сыну Василию, вели ему девку посадску отдать да вези скорым делом сюда… Двоих подьячих возьми… — приказал воевода одному из дворян.

— Да стару бабу какую ни есть прихвати, чтобы не было девке одной зазорно, — крикнул вдогонку дьяк.

3

Когда воевода вышел к народу, гомон и крики раздались с такой силой, что не было слышно голоса молодого подьячего, объявлявшего, что воевода послал за похищенной девицей гонца. Впереди стоял высокий, широкоплечий хлебник Гаврила Демидов, рядом Томила Слепой, старшина кузнецов Мошницын, а за ними бессчетно народу.

Собакин сам не успел сказать слова, когда старшина кузнецов Михаил Мошницын кинулся на крыльцо с кулаками. Кузнеца схватили товарищи из толпы. Дворяне, прикрыв собой воеводу, шагнули на всякий случай вперед и спустились ступенькой ниже…

Кличка Васька Собакин-сын раздавалась запросто… Толпа уже не стеснялась воеводы.

— Посадский люд, помолчали б, и вам воевода скажет! — стараясь перекричать толпу, надрывался голосистый подьячий.

— Пусть воевода молчит, а мы ныне скажем! — дерзко выкрикнул из толпы мелкорослый седой и оборванный старикашка.

Собакин понемногу осмелел. Он отстранил дворян и сам сошел на ступеньку ниже, ближе к народу.

— Посадский люд! — крикнул он, и все стихло. Толпа прислушалась.

— Вы управы на сына мово, стольника, на Василия, хотите? Он-де озорство чинил… И я вам управу дам…

— Батожьем, как иных! — задорно крикнул опять оборванный старикашка, перебивая Собакина.

— Дворян батожьем не секут повсядни. Мой сын — царский стольник, — возразил воевода, — а накажу батожьем, коли виновен… А ту вину у девицы спросим… Чья дочь девица?

— Мошницына! — крикнули из толпы.

— Коли скажет девица, что сын мой ее позорил, нечестье нанес, убыток какой в девичьем хозяйстве, — ей веру дадим и сына жалеть не стану, хоть дворянин… А скажет девица, что шуткой увез да худа над ней не чинил, то ему по-отецки велю вперед озорство унять, а на том покончим, — пообещал Собакин.

— Хитер воевода! — крикнули из толпы. — Какая же девка позор на себя наскажет?

Кругом пошел гул. Одни засмеялись, другие зароптали с угрозой. Кузнец снова рванулся из рук державших его людей.

— Глумишься! — хрипло выкрикнул он.

— Чего же ты хошь? — спросил Собакин. — Сыск я, что ль, наряжу над девичьей честью? Не воеводское дело!

— Ваську из города вон! — кричали сзади.

— Пускай, воевода, твой сын отъедет из города. Обид учинил он много, — сказал Томила Слепой, смело шагнув к воеводе. — Отъедет — и тише станет в посадских.

— А то и сами угоним! — выкрикнул хлебник Гаврила.

Из съезжей выскочил бойкий подьячий.

— Девка приехала! — крикнул он, подскочив петушком.

В толпе тут и там засмеялись. Кузнец снова рванулся, но его удержали.

Аленку доставили с черного въезда в приказную избу.

Чтобы не смущать ее перед толпой, в избу послали Томилу Слепого, Гаврилу-хлебника и одного из дворян.

Толпа ждала затаив дыханье. На чью-то грубую шутку никто не ответил. Из уважения к кузнецу, к его обиде, кругом молчали…

Наконец на крыльцо вышли посланные толпы вместе с женщиной, сторожихой съезжей избы.

— Напугали голубку, трясется вся, плачет. Сказывает, стольник с дворяны ее заставляли плясать, — вишь, хмелен был, — пояснила толпе сторожиха. — Она ему: «Пост! Грешно!», а он ей: «Пей вино да пляши!», она: «Пост!», он: «Пляши!» Она — в слезы, а он: «Не станешь вина пить, плясать — и домой не пущу!..» Того только и было. А обиды иной, спаси бог, не чинил. Чести не нарушил девичьей… — докладывала толпе сторожиха. — Она того и не ведает ничего! — на всю площадь шепотом добавила она.

— Слыхали, честной народ? — прервав словоохотливую свидетельницу, громко сказал воевода. — Стыд на моей голове: посадского мужика девица благочестива и пост блюдет, а мое дворянское порождение, сын воеводский, вина налакался в пост и с утра хмелен! Ныне же его ко владыке пошлю, пусть покаяние наложит…

— Из города вон его гнать — то ему покаянье! — настойчиво крикнули из толпы.

— Давай мою дочь! — глухо сказал кузнец, словно опомнившись наконец, и шагнул на крыльцо.

— Что же, тебе на позор сюда, что ли, ее приведу?! Дома дочь твоя, — возразил воевода, — с честью домой повезли. Две дворянские жены провожать поскакали, а что за обиду хошь — сам опосле мне скажешь, и я к ответу по правде готов…

— Не торгую посадской честью! — громко сказал кузнец. — Дорог товар, и тебе с сыновьями его не купить, будь ты… тьфу!.. — Мошницын плюнул и двинулся прочь сквозь почтительно расступившуюся толпу горожан…

4

Василий Собакин спешил уехать из дома. Он велел холопам своим собираться на травлю лисиц и уже обрядился к охоте, когда, въехав во двор, воевода велел запереть во рота и собак возвратить на псарню… Сын столкнулся с отцом в дверях… Воевода с минуту глядел на сына.

Тепло одетый, с украшенной плетью в руках, в валенках, в шубе и шапке, тот весело и нахально ухмыльнулся воеводе, но воевода успел заметить, что в полухмельных навыкате серых глазах его сына смешались лукавство и страх, который прикрыл он ухмылкой.

Не помня себя, воевода пнул сына ногою в живот. Васька вскрикнул, скорчился и присел. Жалкий вид его распалил отца. Воевода схватил из рук его плеть и стал сечь, весь упившись силой ударов, мстя за свой страх, за тревогу и унижение перед толпой…

— Ой, убил! Ой, убил! — кричал Васька.

Слуги скрылись, словно не слыша всего, что творится в доме, кроме мамки, стремглав помчавшейся к Марье Собакиной умолять о защите питомца…

Старуха, забыв полноту и возраст, неслась через весь многокомнатный воеводский дом.

— Никифор Сергеич! Никифор!.. — кричала она, желая остановить сына.

Воевода не слышал.

Не смея к нему подступиться, боясь быть задетой плетью, старуха плюхнулась на пол и завопила так, словно плеть воеводы падала на нее самое…

— Чего ты, матушка, воешь? — повернувшись, спросил Собакин.

— Полоумный ты, сына погубишь! — ответила мать.

— Вставай! — приказал воевода Ваське и, сняв меховую шапку, отер пот со лба.

Васька встал.

— Шуба крепка. Попусту силу терял лупить! — с досадой сказал воевода.

— Где же крепка? Ишь, суконце-то… вдрызг! — возразил Василий, скинув и разглядывая шубу.

Воеводский сын знал, что теперь уже Никифор Сергеич будет только браниться, но воли рукам не даст.

— Кабы шкуру твою так подрать! — сказал воевода, с сожалением взглянув на исполосованное в лоскутья сукно.

— Было бы за что! За посадску девчонку, добра-то! — нахально огрызнулся Василий, глядя в карманное зеркало на подбитую и опухшую скулу. — Федоска! Холодной воды! — крикнул он.

— Не за девку, болван, а за то, что весь город вздымаешь, — сказал воевода, еще не вполне отдышавшись. — Кабы ты знал, что трапилось…

— И ведаю все, — возразил Василий, прикладывая медное зеркальце к подбитому месту, — воевода, окольничий царский, посадских спужался — то и трапилось… Тьфу им! А я не страшусь. Каб я стал воеводой…

— Себе на беду! — перебил Собакин. — Такой, как ты, в воеводах не усидит, живо голову сломят…

— Не пикнут! Чтоб к съезжей избе пришли скопом?! Да я б им всем тут же по пять шкур на месте спустил… А ты и распелся: «Сына велю батожьем…» Да как ты смел дворянина меня позорить?! Не кой-чей сын — воеводский! Я б на тебя государю писал челобитье… Ты дома дерися — тут воля твоя, к тому и отец, а то «батожьем»!..

— Как хошь, Василий, во пьянстве тебя перед городом обличили, — сказал в заключенье отец, — я посулил ко владыке тебя послать. Хошь не хошь, а ныне молись: ко всем службам в церковь ходи. Воеводско должно быть верно слово…

— Сейчас в монастырь постригусь! — усмехнулся Васька.

— Постригаться как хошь, а молись безотменно, то мой воеводский указ — нарушать не моги…

Васька пожал плечами.

— Битую рожу всем напоказ понесу — воеводе хвала от посадских!

— Как рожа пройдет, тогда, — сдался воевода.

5

Через неделю Василий Собакин, не смея нарушить приказ отца, начал хождение в церковь. Но вместо того чтобы мирно ходить ко всем службам в собор, он заладил в разные церкви по разным концам Пскова, повсюду стараясь прийти с беспорядком и шумом и показать посадским, что он не боится угроз.

В субботу ко всенощной он появился с двоими холопами в Пароменской церкви возле плавучего моста, где дослуживал звонарем Истома.

Шумно ввалившись, они, словно случайно, влезли на женскую половину. Они шептались, посмеивались и вызывающе толкались локтями. Был канун праздника. Богомольцы стояли со свечами. Васька Собакин носом искусно тушил у себя свечку и поминутно ее зажигал то у одной, то у другой из невольных соседок…

Молодой посадский парень, протискиваясь через толпу, дерзко толкнул воеводского сына. Холоп Федоска хотел ему тут же влепить тумака, но Василий его одернул. Оправив огонь лампадки, поставив свечу перед иконой, малый, возвращаясь к выходу, снова толкнул воеводского сына и вместе его холопа Федоску. Второй холоп Васьки тут же успел подставить ему в толпе ногу, парень споткнулся. Фыркнули две-три посадские девушки, и смущенный подросток скрылся.

Церковная служба шла своим чередом. Били поклоны богомолки. Подражая им, мирно крестился Васька с холопами, тихо качались желтые огоньки свечей. Священник читал Евангелье в общей молитвенной тишине переполненной церкви, когда посадские богомолки, ближние к воеводскому сыну, стали тревожно понюхивать душный, напитанный запахом пота и ладана воздух и уже беспокойно искали глазами — кто горит, от кого пахнет жженым тряпьем…

Когда в церкви стояли все со свечами, нередко случалось, что кто-нибудь ненароком подпаливал волосы или платье соседа…

Воеводский сын тоже тянул носом воздух и морщил нос. Богомолки ощупывали себя и друг друга… Наконец, по примеру соседок, Василий Собакин ощупал себя, оглянулся за спину, вдруг быстро сунул руку в карман и с громким ругательством дернул ее назад. Произошло смятение… Воеводский сын попытался снова залезть в карман, но снова обжегся, хотя на этот раз ему удалось выбросить из кармана два-три горящих уголька. Угли упали в толпу. Женщины ахнули и отшатнулись в сторону. Священник умолк и глядел изумленно на середину церкви, где толокся смятенный народ.

Василий Собакин вместе с холопами бросился к выходу, но тесно сбившиеся прихожане, не зная, в чем дело, не сразу освобождали им путь, а они, не догадываясь скинуть горящее платье, с руганью, суетливо и бестолково проталкивались локтями, вызывая общее возмущение.

Едва воеводский сын с бранью вырвался из дверей на паперть, кто-то с криком «Пожар! Пожар!» выскочил из темноты кустов и окатил его полным ведром ледяной воды… Он скрылся снова в сумраке с такой быстротой, что ни сам Василий Собакин и ни один из его холопов не успели опомниться…

Кучка людей выбежала из церкви за Собакиным-сыном. Они до упаду хохотали над промокшим молодчиком, глядя, как он, жалкий, растерянный, старается скинуть мокрое и все еще дымящееся платье.

— Не лезь в Завеличье! Гляди, мокра курка, вдругорядь хуже будет: и вовсе спалим! — громко кричали посадские парни.

Собакин с холопами, вскочив на коней, ускакали…

6

Когда Томилу Слепого постигла воеводская опала и, вопреки обычаю, Собакин вмешался хозяйской рукой в земские выборы, чтобы не допустить Томилу к старшинству, Захарка — Пан Трык — встревожился за себя:

«Посылает мне бог учителей — за батькины грехи, что ли! Одного — на дыбу стащили, другого — в старшины обрать не велят… — размышлял Захарка. — Научишься от такого, а воевода служить не примет — скажет: яблочко от яблони недалече падает!»

Меж тем, оставшись без отца, Захарка нуждался в заработке. Он не любил и не умел терпеть лишений. Чтобы жить в довольстве, он думал жениться на девушке из дворянского звания — Аксюше, дальней родственнице псковского стольника Ордина-Нащекина. Мать Аксюши, дворянская вдова, жила в доме стольника ключницей, а сама Аксюша была крестницей стольника Афанасия Лаврентьевича.

Уже года три Захарка ходил к ним в дом, и его привыкли считать женихом Аксюши. Захаркина мать не раз говорила о том, что стольник не поскупится за крестницей дать приданое, и Захарка мечтал, что после женитьбы заведет себе новенький домик и сад, оденется щеголем да прикопит деньжонок, а там, глядишь, при удаче сумеет, как Шемшаков, давать деньги в рост и жить припеваючи.

Будущая теща полюбила Захарку, по воскресеньям радушно кормила его пирогами, ставила всем в пример его скромность и рассудительность, вежество, прилежанье и ум. Но условием замужества дочери хозяйственная вдова считала успешное начало службы.

— Не богата я, на век дочь не смогу обеспечить кормом, а мужа уж присмотрю ей такого, чтобы сам сумел накормить, обуть-приодеть. Аксюша моя хоть не белоручка, да голодом не сидела: и пирожка, и пряничка, и леденцов, и орешков — всего чтобы в доме было! — рассуждала вдова.

Аксюше неплохо жилось в девицах, и она не торопилась в замужество. Почти с детских лет признав жениха в Захарке, она не думала о другом и беспечно грызла орешки да вышивала с сенными девушками стольника. Стольник изредка баловал крестницу недорогими подарками, подхваливал ее пригожесть и говорил, что она Захарке «под стать», но замуж тоже не торопил.

Стольник служил в Москве у государя, отбывал свою очередь, когда вышла беда с Шемшаковым. В Москве же он находился и в то время, когда воевода прогневался на второго учителя Захарки, на Томилу Слепого. Захарка растерялся и был озабочен своей судьбой. Он ждал возвращения стольника из Москвы, чтобы просить его об устройстве на службу, но стольник замешкался при дворе, оставшись от Новгородской чети[159] для составления нового царского Уложения.[160]

— В чести наш батюшка стольник Афанасий Лаврентьич у государя, для всей державы устав составляет, как жить, как правдой судить! — с гордостью говорила Аксюшина мать.

В это время во Псков возвратился после следствия и наказанья плетьми Филипп Шемшаков. Он постарел, осунулся, но по-прежнему был независим, и завелицкая мелкота по-прежнему скидывала перед ним шапку, а церковный староста, выбранный взамен прихожанами, посадский лавочник, тотчас отдал ему ключи от свечного ящика и церковной казны.

— «Ныне отпущаеши раба твоего…» — сказал староста. — Пришлось без тебя потрудиться для храма. А ныне уж ты и снова прими в свои рученьки. А мы за тебя тут богу молились…

И хотя Шемшаков знал, что многие из Завеличья молили бога о гибели его в застенке, но виду не подал, а вскоре начал опять рядить на работу гулящих людей, писать кабалы и заемные письма и брать заклады…

У Шемшакова были многолетние связи с подьячими Приказной избы и в Земской избе, и Захарка подумал, что, возвратясь к нему, он обретет опять надежного учителя и покровителя.

С тех пор как Филипп стал снова церковным старостой, Захарка чаще начал ходить в Успенскую церковь. Встречаясь, он скромно кланялся Шемшакову, но не смел еще с ним заговорить.

Бывая в церкви, он часто виделся с Иванкой. После того как вместе с ним побывал у Мошницыных, Захарка с ним по-приятельски останавливался на улице и каждый раз говорил об Аленке.

По совету Аленки, Иванка устроился на работу к соседнему кузнецу. Захарка как-то встретил его, когда он возвращался из кузни.

— Али снова Михайла тебя к себе принял? — спросил Захарка, и в голосе его Иванке послышалось какое-то беспокойство.

— Не Михайла. Тут в кузне я, у Степана.

— Признайся, ведь девка тебя у кузнечного дела держит. К Михайле опять норовишь? — с насмешкой спросил Захарка.

— Да тебе-то она что далась? Что тебе-то за дело?! — воскликнул Иванка нетерпеливо.

— Да что мне за дело, чудак! Об тебе спрошаю. Дружок ведь мне — не чужой, — ласково усмехнулся Захар.

После того как Аленку увез Собакин, Захарка, встретясь с Иванкой, ему подмигнул.

— На нашей улице праздник, Ваня?

— Что ныне за праздник? — не понял Иванка.

— Чай, свататься завтра пойдешь к кузнецу?

— Ныне пост — что за свадьбы?!

— То кузнец не пускал за тебя свою дочь, а теперь ему ладно будет: подмочен товар на торгу дешевле!

Он не успел сказать, как Иванка схватил его за ворот и встряхнул.

— Подмочен ли, нет ли товар, а такому, как ты, по цене не станет. Тьфу, тошная харя!

Захарка бы кинулся на него, но в это время мимо шел Шемшаков, и, не желая при нем заводить уличную драку, Захарка смирился.

Они разошлись врагами.

Через несколько дней после этого Васька Собакин приехал ко всенощной в Пароменскую церковь и уехал спаленный. На другой день после того церковный староста Шемшаков объявил прихожанам о воеводском приказе сыскать безобразника, учинившего шум и смятение во храме.

— Васька Собакин чинил смятенье! — выкрикнули в ответ из толпы прихожан.

И никто не назвал имени посадского паренька, отомстившего Ваське.

Иванка в этот раз был в толпе прихожан, близ Захарки. Захарка встретился с ним глазами. Иванка отвел взгляд. Выходя из церкви, Захарка нагнал его и шепнул:

— Не бойся, Иван. Ино бывает, что меж собой подеремся, а в этаком деле никто не выдаст. Только сам уж держись.

— Молчи, дурак! — в ответ прошептал Иванка, боязливо взглянув на дьячка, который случился рядом.

Захарка понял, что он не ошибся…

В тот же день Захарка пришел к Шемшакову.

— Филипп Липатыч, я знаю, кто шум учинил во храме, — сказал он.

7

Все чаще, спускаясь со звонницы, Истома не мог сдержать стона и бессильно садился среди лестницы…

Слыхавший не раз о целительных свойствах крещенских купаний, он решился в крещение нырнуть в прорубь… Ноги горели так, словно попали не в ледяную воду, а снова подверглись пытке огнем. На другой день звонарь уж совсем не мог подняться на колокольню, не то что звонить во все колокола, для чего были нужны здоровью ноги…

— Знать, недостоин чудесного исцеленья! — сказал ему поп на исповеди. — Бог грехи наши видит и помыслы ведает.

Истома послал Иванку на торг за Томилой Слепым и просил подьячего написать челобитье владыке о более легкой службе, потому что, лишившись здоровья и ног, он не может подниматься на звонницу.

Томила прочел Истоме челобитье, написанное по его просьбе. Истома слушал и, казалось, в первый раз за все годы лицом к лицу встретил свою жизнь. Всю боль неудач и бед собрал Томила на одном небольшом листе. Суровое бородатое лицо челобитчика искривила сладкая жалость к себе самому, волосатые щеки его были мокры от слез…

— Отколь же ты в сердце моем увидел, чего я и сам не знал? Где ты слова такие сыскал — ведь жемчуг слова! — воскликнул Истома.

По губам Томилы скользнула улыбка, но он тотчас же скрыл ее, боясь оскорбить человеческое горе.

— Кабы владыка Макарий тот «жемчуг» узнал да умилился сердцем, то я бы почел писание свое не пустым суесловьем, — скромно сказал Томила.

8

Через несколько дней после «пожара» в карманах Васьки Собакина Истому вместе с Иванкой вызвали к архиепископу. У Иванки зачесались разом все те места, по которым порют…

— По какой нужде кличут? — спросил Истома посланца-монаха.

Тот не ответил.

— Драть меня станут за Ваську Собакина, — прошептал Иванка отцу, — а тебя — любоваться, видно, на сына…

Молодой и сытый, приветливый служка вышел из архиепископской двери и кликнул Иванку с отцом ко владыке.

Они вошли в просторный тихий покой. Владыка Макарий сидел в кресле. От лампад пахло маслом.

Отец и сын, по обычаю, прежде всего подошли под благословение и поцеловали владычнюю руку.

— Челобитье твое я читал, и господь в своей милости указал мне, что с тобой деять, — сказал Макарий Истоме, и оба — отец и сын — облегченно вздохнули, слыша, что речь идет не о Собакине.

— Сказываешь ты… Как тебя звать-то? — переспросил владыка.

— Истомка, святой отец, — поклонившись, ответил звонарь.

— Сказываешь, Истома, что звонарить не можешь, что силу ты потерял… Вина твоя, что в кабаке воровские слова молвил. Стало, сам ты виноват и в убожестве своем, да коли простил тебя государь, то и господь простит.

Истома упал в ноги владыке и поклонился.

— А есть у тебя сын, — продолжал Макарий. — И о том сыне вместе речь: ведаешь ты, звонарь, что кощунствует он, творит неподобное…

Иванка покраснел.

— Сказывают, на святках харями торговал, озорничал, а ныне еще воеводского сына обидел… — продолжал Макарий.

— Васька Собакин-сын сам обидел сколь!.. — перебил Иванка и покраснел еще больше, поняв, что выдал себя головой.

— Помолчи, — оборвал Макарий, — за такую вину надо послать тебя к воеводе в съезжую избу. Там бы тебя расспросили про шум и смятение в храме божьем, под пытку поставили б…

— Смилуйся над малым, владыко! — воскликнул Истома и грохнулся лбом об пол.

— Смиловался, — торжественно объявил Макарий, — не пошлю к воеводе.

Иванка стал на колени рядом с отцом.

— А твоего, звонарь, проедено непротив[161] порядной записи семнадцать с алтыном рублев, — продолжал Макарий. — И коли я пущу тебя на легкое дело, то храму шкота[162]. Что церкви должен, то богу должен! А сказано в Писании — «божие богу». Мыслил я за тот долг в трудники церкви божией сына в место твое поверстать, да молод. Против тебя куда ему так звонарить, да к тому же он озорник и тебе от него беда. И я ныне так рассудил: из храма я долговую запись твою возьму и станем тебя писать ныне за Троицким домом, сторожем свечной лавки.

— Спаси бог, владыко! — воскликнул Истома, кланяясь в землю, хотя посул Макария превращал его из гулящего, вольного человека в невольника и холопа. Но куда ему, калеке, была теперь воля! «Воля без крова хуже неволи, — подумал Истома. — Был бы Иванка волен…»

— Ан малый твой, — продолжал владыка, — глум учинил во храме, скоморошье кощунство, народу смятение и нарушение молитвы… Того ради по Уложению государя нашего Алексея Михайловича повинен он страшному наказанию. И я, жалеючи его, христиански беру его за Троицкий дом и пишу в свои люди, тогда и ответ передо мною, а в наказание за глум я перво его в монастырь пошлю для покаяния и молитвы.

Иванка насторожился.

— Как то, владыка, за Троицкий дом напишешь? В холопья? — спросил он в волнении.

— В трудники монастырские.

— Волю, стало, мне потерять? — вскочив с колен, воскликнул Иванка.

— Волк-то вон на воле, да воет доволе! — ответил владыка. — Неразумного воля губит. Что тебе в ней? Над всеми господня воля, и все мы рабы божие…

— Стало, волю-то мне истерять?! — повторил Иванка дрогнувшим, приглушенным голосом.

— И то тебе во спасение, сыне. Волей ты себя загубил, неволей спасешься.

— Врешь ты, пес! — крикнул в исступлении Иванка.

Крик его всколыхнул огоньки лампад, и они испуганно замигали и закачали коптящими тихими язычками. Макарий тревожно вскочил с кресла.

— Крикни людей, — приказал он служке.

Иванка оглянулся. Из горницы было две двери: одна назад, во двор, полный народа, другая за спиной Макария, рядом с оконцем, вела куда-то в глубину дома. Медлить было нельзя. Иванка прыгнул, ткнул владыку в живот головой, свалил и, перескочив через него, кинулся к оконцу, затянутому пузырем, продавил пузырь, выскочил в сад и помчался по целине, проваливаясь в глубокий снег.

9

Избитый, искусанный собаками, с вывихнутой ногой, Иванка лежал в подвале архиепископского дома на прелой соломе. На шее его был надет железный ошейник, которым он был прикован к сырой стене.

Иванка припомнил множество разных рассказов о людях, промучившихся целую жизнь в таких беспросветных темницах. «Ужли ж тут сопрею? Лучше с голоду сдохнуть!» — решил он.

В послушнике, приставленном в подвал приносить пищу, Иванка узнал своего «крестного» — великана Афоню, окрестившего его каменным навязнем по голове, когда он украл коня.

Иванка не прикасался к квасу и хлебу, которые приносил Афоня.

— Заморить себя хочешь? — спросил Афоня.

— Тебе что? Хочу! — огрызнулся Иванка.

— Грех какой! Душа сразу в пекло пойдет к сатане. За сей грех у бога прощенья нет.

— А ты почем знаешь?! — спросил Иванка.

— Умных слушаю, то и знаю, — простодушно ответил великан.

На другой день к Иванке в подвал вместо Афони вошел монастырский конюшенный старец Пахомий, которому рассказал Афоня об архиепископском узнике.

Старец сел на солому возле Иванки и широкой рукой ласково провел по его волосам. Иванке стало больно и радостно от нежданной ласки, и он, жалея себя, как ребенок, заплакал, уткнувшись в подрясник Пахомия, пропахший щами и конским потом.

— Дурачок, дурачок, — сказал старец, — чего ты надумал?! После смерти воля не надобна… Ты, дурачок, силы копи, а истеряешь силу — и гибель тебе в неволе. Воеводскому сыну за всех отплатить — не коней воровать. Тут тебе всякий поможет в твоей беде.

— Не буду холопом. Во гроб лучше! — упрямо сказал Иванка сквозь слезы.

— Повинись перед владыкой, смирись, умоли прощенья. Епитимью наложит — прими, свет, поклоны бей, от цепи тебе бы избавиться да сил накопить… Скажи владыке, что всяку работу станешь справлять, — шептал старец.

— А после? — спросил шепотом Иванка.

— Только бы с цепи вырваться, свет, а там видно будет… — шепнул старец.

Иванка сдался и стал принимать пищу.

Однако его по-прежнему держали в подвале, и прошло с неделю, пока его привели к владыке. Иванка упал в ноги и просил прощенья за дерзость, соглашаясь на всякую работу, горько каясь.

Архиепископский келарь назначил его чистить конюшни. Афоня стал каждый день выводить Иванку на работу и в церковь, а все остальное время сидел он опять на цепи за решеткой в подвале…

Шел великий пост с долгими церковными службами, и Иванка часами лежал ниц на полу церкви, распростершись в земном поклоне… Архиепископ Макарий заметил его молитвы и указал снять ошейник. Иванка стал еще усерднее работать и молиться…

10

Истома не мог опомниться от внезапной беды. Он смирился с мыслью о том, что до смерти останется сам в холопах при свечной лавке. Что ему было нужно на старость? Теплый угол, кусок хлеба для себя и ребят, на лето лоскут холстины, на зиму шкуру овчины.

Как раз в эту пору пришла новая весть от пропавшего было Первушки, который писал, что живет в чести, в довольстве, что сыт, одет и любим самым набольшим изо всех московских бояр и что, бог даст, вскорости обзаведется своим домом… Но даже эта отрадная весть от старшего сына не могла утешить безысходного горя Истомы. Он не спал ночи, лежа на лавке с открытыми глазами, вздыхал, ворочался, кашлял, и ему такими же вздохами, таким же кашлем отвечала с печки бабка Ариша, которая больше отца жалела Иванку и убивалась его несчастной судьбой.

— Не мог, вишь, вступиться за малого перед владыкой? Да я его из пытошной башни вызволила! — ворчала бабка. — А он и враз оробе-ел! У-у, пентюх! Чего сидишь дома? Беги, вызволяй!

И убитый горем Истома пришел к Мошницыну. Кузнец уже слышал о несчастье, постигшем Иванку, и сердечно встретил калеку-отца.

— За Аленкину честь помстился Иванка. Я ему пособить повинен. Да как пособить — не ведаю. Грамотеев надо спрошать. Поди ты к Томиле Слепому. Он скажет, что деять, а скажет, — расходы случатся, посулы надобны, — то будет моя забота, не поскуплюсь.

В ответ на благодарность Истомы кузнец признался:

— Аленка плачет по нем. — И вдруг спохватился: — В доме жил, и привыкла к нему. Якуне с Аленкой как брат он. Якуня тоже печалуется о нем. Намедни мне бает: «Бачка, повинны мы вызволить звонарева Ивана…» И я говорю: «Повинны, Якуня…» Сходи ко Слепому, пусть он наставит, что деять.

Истома заковылял к Томиле.

— Царское Уложение новое чли на торгах — слыхал? За кощунственное смятение во храме Иванке беда. Тяжела монастырская неволя — то же холопство, да то ему лучшая доля ныне, — сказал Томила.

— Да разве смятенье чинил во храме Иванка? Всем ведомо, что Василий Собакин в церковь лез ради глума, — возразил Истома.

— С сильными бороться, с богатыми судиться втуне, — ответил Томила. — Мы с тобой обкричимся, и нас никто не услышит — глотка у нас простая, а у богатого язык серебрян, гортань золотая — его и слышно сильным мира сего…

— Как же быть мне, Томила Иваныч? Ужели пропадать Иванке?! — воскликнул звонарь, отчаявшись услышать утешительное слово.

— Есть друг у меня Гаврила Левонтьич. Он любит Ивана. К нему я схожу, потолкую. Ум хорошо, два — лучше, — пообещал летописец. — Иди, отец, мы к тебе сами придем, коли доброе что умыслим.

И возвращаясь домой, звонарь сетовал, что никто не хочет помочь в самое тяжелое время.

Стуча костылем, поднялся он на паперть и с тяжелым вздохом распахнул дверь сторожки… Навстречу ему со скамьи поднялась Аленка. Близко взглянув ей в глаза, Истома увидел в них ту же тоску, какая замучила и его самого. Звонарь обнял ее и уронил костыль.

— Алена, — сказал он, — Алена, пропал наш кудрявый… — И вдруг он скривился и всхлипнул по-детски — просто и влажно…

И тогда Аленка быстро и горячо зашептала ему об ее, Аленкином, и Якунином вымысле для спасения Иванки. Она шептала и заглядывала снизу в глаза Истомы с нетерпеливым вопросом, в ожиданье его одобрения.

Повеселевший, ободрившийся Истома выслушал до конца ее речи и обнял ее на прощанье. Слезы снова стояли в его глазах, но теперь это были слезы радостной благодарности и надежды…

На следующий день Истома отпросился к обедне в Троицкий собор, чтобы увидеть после церковной службы владыку Макария.

— Отче святой, владыко, вели в светлое воскресенье сыну Ивану прийти со мной разговеться, смилуйся, владыко, — просил Истома.

И архиепископ «смиловался» — указал Иванке пойти к заутрене в Завеличье к отцу. Истоме же наказал отечески увещевать Иванку к послушанию духовным наставникам, к молитве, смирению и труду…

Почки ракит уже пахли смолой, а на елках начали появляться твердые молодые шишечки. Смолой пахло все — даже, казалось, тихие зеленые звезды в ночном небе, когда Иванка шел в Завеличье к пасхальной ночной службе…

11

Легкий весенний ветер со Псковского озера качал пламешки восковых свечей. Сотни их колебались вокруг монастырского храма, и колокольня гудела в темной, непроглядной ночи, а с глубокого черного неба звезды перемигивались со свечами…

— Стой тут, — прошептал Иванка, оставив спутницу у ворот слободского домика.

Он зашел за угол и, быстро переодевшись, вышел.

Проверяя, он ощупал себя — шапка, зипун, рубаха, порты, кушак… Якунин зипун легонько треснул в плечах, порты его были коротковаты, да все не беда.

Колокола гудели над Псковом и слободами. Улицы были пусты, и только редкие, запоздавшие у печей с куличами хозяйки спешили к заутрене.

Иванка глубоко вздохнул и почувствовал, как свежий весенний воздух наполнил грудь радостным ощущением свободы и чего-то еще, так же пьянящего, как свобода.

От звездной ночи, от звона в церквах, от свободы, от этих близко сверкающих глаз сердце стучало, готовое вырваться из груди… Надо было бежать из города, и чем скорее, тем лучше, надо было спешить, но он не мог сразу расстаться с Аленкой…

В темной улице, помогая ей перебраться через грязь, он обнял ее. Она не противилась, и так, обнявшись, они пошли по темной, хоть выколи глаза, улице и улыбались звездам… Тихие огоньки лампад горели в окнах домишек, и они шли, позабывшись, мимо чужих заборов, чужих домов, чужих окон, ворот…

Прядка волос Аленки коснулась его кудрей, щека ее, свежая и холодная, тронула словно огнем горевшую щеку Иванки… Это было возле дома Мошницына.

— Христос воскресе! — как-то отчаянно и внезапно воскликнул Иванка, и голос его прозвучал как крик в ночной улице.

Под его поцелуем она не успела ответить «воистину».

— Христос воскресе! — шепнул он во второй раз и снова поцеловал ее.

— Христос воскресе, — все тише и тише шептал он, целуя ее, и она не успела ни разу ответить «воистину».

Они бы забылись тут до утра, если бы Якуня не нагрянул из темной улицы.

— Христосуетесь? — по-взрослому снисходительно и насмешливо спросил он. — Я чаю, Иванке пора. Собрала бы поесть ему на дорогу.

Аленка всплеснула руками: как это вышло, что она, заботливая хозяйка, позабыла, что надо в пути поесть!..

Роняя из рук посуду, яйца, куски кулича, пирога, она свернула все в свой любимый, самый нарядный платок и вынесла за ворота. Иванка схватил ее за руки.

— Аленка, дождешься меня, как ворочусь казаком тебя сватать? — спросил он. — Не забудешь меня, не пойдешь за другого, Аленушка, светик мои?..

— Ладно, ладно, — трезво и взросло сказал Якуня, — гляди, рассветет и поймают тебя. Ступай, казак!

Иванка пожал ему руку и поцеловался, потом повернулся к Аленке и, не стесняясь брата, обнял ее.

— Ворочайся скорей, ждать буду, скучать по тебе! — прошептала ему Аленка…

Глава четырнадцатая

1

Переплыв на чьей-то лодке через Великую, Иванка шагал по непросохшим полям по опушке леса.

Птицы кружились над ним, предрассветный ветер дул в лицо и распахивал полы зипуна, туман от недавно вскрывшейся Великой знобил до костей, но ясное солнце вознаградило его теплой лаской.

На ногах набралось по тяжелому кому весенней глины, но никогда еще ноги Иванки не были так легки, как в эту ночь, в это утро. Самый воздух еще никогда не был так сладок и чист, он распирал грудь так, что хотелось летать, и оттого бодрее и шире был шаг Иванки, яснее взгляд и выше держалась голова.

Над ним теперь не было ни воеводы, ни архиепископа, он шел сам по себе, и не было никого, кто бы мог его остановить.

«Беглый!» — сказал про себя Иванка и засмеялся. Ему понравилось это слово.

Он часто и много слышал о беглых.

Беглые бывали крестьяне, холопы, стрельцы, беглые монахи, попы и даже — подьячие… Одни бежали от недоимок за подати, другие — от жесточи господина, третьи — от голода, четвертые — от монастырской скуки, пятые, шестые — от наказания за вольные и невольные провинности.

Если беглому удалось уйти от преследования — все радовались за него, если ему грозила опасность — ему сочувствовали, старались укрыть от врагов… Иванка привык к тому, что беглый в народе почтен, как божий странник. И вот он сам стал теперь беглым.

Беглые шли по Руси, по дорогам и без дорог, хоронились от приказных и губных старост, прятались по чужим овинам, ночевали в чужих стогах, сказывались забывшими род-племя…

«Беглый», — повторил про себя Иванка и вдруг сам себе показался не тем обычным Иванкой, каким был до сих пор, а каким-то иным, новым… И он запел громко и свободно и в первый раз за долгое время почувствовал, что голос его перестал ломаться, окреп и сделался наконец сильным и мужественным, без петушьих и козьих ладов, которые то и дело врывались за три последних года…

Из Пскова Иванка пошел не прямой дорогой — в Москву. По совету дяди Гаврилы, он шел в сторону на Порхов, чтобы в доме Прохора Козы дождаться указа, куда идти дальше.

Опасаясь сыска, Иванка решил, что в Порхове не покажется никому, кроме семьи Прохора…

Из ближнего лесочка в город он вошел только к вечеру.

Найдя по рассказу Гаврилы дом стрелецкого старшины Прохора, он не решался войти, пока Кузя не вышел, чтобы кликнуть собаку.

Разлуки как не бывало: Кузя схватил Иванку в охапку. Они ввалились в избу, барахтались, обнимались, возились, хлопая по спине друг друга и тыча кулаками в бока, и мать Кузина не сразу даже могла разобрать в сумерках, кому это радуется ее Кузя… Когда же она, вздув светец, увидала Иванку, она обняла его тоже, как обняла бы родного сына.

Не дожидаясь прихода домой Прохора, они сели за стол. Мать поставила на стол ветчину, куличи, пасху и крепкий мед…

Иванка и Кузя сидели за столом, как двое зрелых старинных друзей, лупили крутые яйца, резали ветчину и пили мед, степенно стукаясь чарками и не прерывая беседы. Но надо было во всем признаться друзьям и, может быть, лучше до прихода отца Кузи.

Иванка подкрепился еще хорошим глотком меда и, собравшись с духом, признался Кузе и его матери, почему, откуда и как он бежал и что, наверное, его ищут…

— Может, страшитесь вы принимать… Так я пойду, поищу пристанища, — сказал Иванка, сам не зная, куда он мог бы пойти.

Кузя захохотал.

— Неладно надумал про маткин мед: ты теперь и заду не вздымешь и ногой даже двинуть не мочен; покуда сидишь — тверез, а встал со скамьи — и повалишься пьяным…

— Сиди, сиди… Куда пойдешь? Кто приютит тебя, глупого? Человека ты не убил, а на Руси кто не беглец! — успокоила Ефросинья. — В саду, в бане сиди. Как отдохнешь, подкормишься, тогда дальше ступай… Ты, я чай, на Дон. Все беглые на Дон идут.

— Прежде к брату, в Москву, а там — на Дон.

— Ну и в добрый час. Еще куличика, — угощала Кузина мать, — ишь, исхудал.

Добрый стрелец Прохор Коза ко всему отнесся так же, как сын и жена.

— В саду тебя не приметят, — сказал он, — только днем не вылазь, а вылазь по ночам вздохнуть…

Бело-розовым цветом вокруг бани цвели яблони. Тихие, серебряные по ночам, стояли они под луной возле Иванкина убежища. А Иванка спал днем и лишь по ночам выходил в сад дышать яблонями и лунной голубизной… Он слушал, как воют собаки, как на улице раздаются изредка одинокие голоса, иногда слышал песню, и ему становилось сладко и грустно.

Грудь рвалась от сдержанной песни. Он мечтал о дороге, когда пойдет по лесам, полям и лугам, и тогда запоет во весь голос…

К нему приходил Кузя делить его одиночество и надежды. Они подолгу сидели рядышком молча, изредка перешептываясь, пока Кузя не начинал чувствовать голод. Тогда он шел в дом и притаскивал потихоньку здоровый шмат мяса и сулейку меду или пива. Они ели и лили, при этом Кузя любил рассказывать и слушать смешные сказки, и, сдерживая смех, чтобы никто не услышал, он отчаянно хихикал, тряся большим животом…

Иванка рассказывал другу о том, как он бежал из монастыря и пробирался в Порхов.

— Так бы все и жил таким перехоженькой: ночью иду по полям — тучки летят, птицы поют и ветры воют, а вокруг никого, ни души… Оттого и песни поются… Я и рад, что на тихий Дон не рукой подать: пойду туда месяц, и два, и три…

— Надоест, — возразил Кузя.

— Куда там! — воскликнул Иванка. — Идешь полем, а там лесом, радуешься всему: «Вот лес, говоришь, вот поле, вот мельница, крыльями машет, а улететь не может, а вот заяц пошел на работу, а там галки с гулянки домой ворочаются…»

— Галки домой, а у тебя и дома нету, кругом люди чужие!

— Зато весь вольный свет как родной дом! А сколько людей, городов, церкви какие… Люди повсюду разно живут, навидаешься…

— И то, — согласился Кузя. — И мне так жить прискучило. Тоже и я хочу потоптать дорог. Сказывают, есть люди о три ноги, об одном глазе, двуглавцы тоже…

— Басни! — серьезно сказал Иванка. — Языки разные, а люди одни. Каждого мать родила и пупки у всех! Томила Иваныч сказывает — ни песиглавцев, ни лошадиных людей нет на свете, а есть немцы, литва, татары, есть Москва белокаменная, есть царские терема на Москве, есть Киев-город, да сколь еще иных городов… Пойду и всякое повидаю, а что повидаю — после тебе расскажу. Да есть, сказывает Томила Иваныч, на море остров Буян — никаким боярам-воеводам не подданный, окроме единого бога, и люди живут там по правде, золота — лопатой греби! А лавки задаром торгуют… Хоть дальше Ерусалима[163] тот остров, а доберусь!..

— Кабы меня батька пустил с тобой! — мечтательно говорил Кузя.

— Да как ты пойдешь с таким пузом — тащить тяжело!

— В моем пузе тяготы нет, — сказал Кузя, — я ходчее тебя пойду. У меня в Москве крестный. Кабы батька меня пустил к нему…

2

После долгих стараний и ухищрений Емельянову удалось наконец заручиться дружбой Собакина. Может быть, тут помог и бриллиантовый перстень, оброненный у воеводы да так и не поднятый Федором, однако извет о пожоге посадских бань остался без отклика.

Весь город заметил дружбу псковского богача с воеводой, и все стали ждать, что Федор теперь развернется и станет мстить своим недругам. Первой грозы ожидали на голову Гаврилы Демидова и на Томилу Слепого.

Правда, Томила не был уже старшиной площадных подьячих и с разоренным новым воеводой Гаврилой не знались зажиточные торговые люди, но вся голытьба, вся посадская беднота низко кланялась, проходя мимо лавки, где Гаврила теперь сидел приказчиком, почитая в разорившемся хлебнике защитника правды.

А если случалось кому из меньших затеять неравную тяжбу или искать правой защиты от сильного обидчика, то не искали другого советчика, кроме. Томилы Слепого, кому по-прежнему верили и кого любили за смелость, искренность и правоту.

И в глазах Емельянова и воеводы эти двое были олицетворением непокорности посадского Пскова, и воевода, и богатый гость оба видели, что Гаврила и его друг каждый час могут стать вожаками городовой бедноты. Но ни хлебник, ни Томила Слепой не давали повода для преследований. Они жили спокойно и тихо, занимаясь каждый своим делом.

Гаврила с Томилой и ближними посадскими написали тотчас же новый извет государю — извет на бесчинства Федора Емельянова, на самовольство и корыстные попущения воеводы Собакина и на безобразия, творимые воеводским сыном.

3

Иванка прожил в Порхове месяца два. Он уже думал, что Гаврила забыл о нем. Безвыходно жить в саду ему надоело, и он думал оставить друзей и идти в Москву.

Но вот в баню Прохора вместе с Кузей вошел Гаврила.

— Сидишь, Ваня? В баньке сверчком сидишь?.. — засмеялся хлебник. — А ну, угадай загадку: «Ты, брат, иди сюды, я, брат, пойду туды, да на пуповой горке и стренемся…»

— Кушак с концами, а на пупе узелок, — быстро ответил Иванка, обрадованный гостю.

— А ну еще: «Молодой балбес ускакал в лес, через лес — в баню. Сидит в бане, как кот в сметане!»

— Не знаю, — сдался Иванка.

— А ты сам и есть, — засмеялся Гаврила. — Нешто ты в бане не сладко живешь?!

— Сладко живу, да прискучило.

— Ну, вот что, слушай: Васька Собакин, дружок твой, не хочет добром уняться, и батька его несговорный мужик — добром его не возьмешь, да и Омельянов опять с воеводой пиры пирует, а нам с тобой, посадским, сам знаешь, какое житье…

— Чего же не знать! — степенно сказал Иванка, польщенный тем, что с ним говорят, как со взрослым, обсуждая городские дела.

— Ворочай теперь оглобли через Сольцы к Москве, иди к брату. И сам спасешься, и от мира тебе будет почет, и вот тебе деньги в дорогу от всех посадских людей…

— Чего-то посадским забота приспела беглого снаряжать! — удивился Иванка.

— Не даром тебе дарят — за службу жалуют! — возразил Гаврила.

И он показал беглецу новый извет от посадских людей на Федора и воеводу с сыном.

— Брата Первушку найди. Я чаю, твой брат и укажет, как набольшему боярину подать челобитье без волокиты.

Гаврила отдал Иванке извет.

— Зашей в кафтан да храни пуще глаза, — сказал Гаврила. — Прознал воевода, что есть челобитье, станет ловить псковитян по дорогам. Попадет воеводе в руки — тогда нам всем пропадать: замучит, собака, всех, кто приписи дал к челобитью…

Иванка был горд мирским порученьем. Оттого, что при нем была эта грамота, он почувствовал, что его побег важен для всех псковитян, и тотчас же сам себе он показался умнее и старше…

Пообещав Гавриле выполнить с честью мирское дело, Иванка стал собираться в путь… Мать Кузи хотела уже отпустить его, но Прохор остановил:

— Куда! Округ города и у ворот стоят сыщики и подорожные спрашивают. Бечь тоже с умом надо, — сказал он Иванке. — Через неделю петров день, вот тогда и ступай — все пьяны будут.

Мать Кузьки зашила Иванке в полу псковскую челобитную, напекла подорожных лепешек, нажарила кусками печенки, сунула сала и хлеба — все, что могла от своих достатков.

Порешили, что Иванка уйдет на рассвете после петрова дня. Целую ночь, сопя, с боку на бок ворочался Кузя и не мог заснуть, раздумывая о судьбе друга.

Когда на рассвете Иванка оделся и стал отворять ворота, Кузя вышел тоже одетый, с большой заплечной сумкой, неся с собой удочки.

— Куда ты?

— С тобой. Словно б по рыбу идем…

Кузина мать вышла за ними затворить ворота и благословила Иванку. Кузя тоже попросил благословения. Мать перекрестила его.

— Дойду до крестного, из Москвы вестку дам, — пошутил Кузя.

— Балуй мне! — досадливо отмахнулась мать.

Иванка и Кузя вышли из посада ранним утром, прежде благовеста к обедне. Кузя шагал не отставая. Они шли лугами, полями и лесами, как вели проселки и тропы, минуя большие дороги…

Ближе к полудню начало припекать, и Кузя взмолился:

— Присядем да легонько закусим. Матка меня всегда в эту пору кормит.

Иванка сжалился над другом и помог ему облегчить суму на кусок сала, полкаравая хлеба да две кружки ежевичного меду. Напившись, наевшись, под сенью леса, в стороне от человеческого жилья, они улеглись отдыхать. Ни комары, ни мошкара не тревожили их богатырского сна, и, кажется, если бы в эту пору хищный лесной зверь у кого-нибудь из двоих откусил ухо, ни один из них не проснулся бы ради таких пустяков…

Когда отдохнули, Иванка хотел распрощаться с другом, но Кузя сказал:

— Пошто ж я думал тебя провожать? Чтобы убечь из дому. Я сам сказал матке и батьке, что не ворочусь. Они веры не дали, мыслили — шуткой. А я и впрямь!

— Осерчает Прохор, — сказал Иванка.

— Рад будет, — возразил Кузя. — Не раз мне батька говорил, чтоб я не был послушным, как девка, за маткин подол не держался б, да и жить ему тяжко — жалованья не платят, гончарню и торговлишку за доимки разорили, недаром из Пскова в Порхов съехал.

— Матка заплачет, — сказал Иванка.

— Жаль мне ее, — согласился Кузя. — Да вдосталь уж я с ней насиделся. Надо людей поглядеть. А дядя Гаврила сказывал, что надо людей поглядеть.

— И пузо свое показать! — подхватил Иванка. — Ну, коли так, идем!

И они пошли.

В вечерних солнечных лучах вился жаворонок, и под песню его Иванка тоже запел. И за Иванкой, хоть и не в лад, но так же громко и весело подхватил Кузя.

4

Иванка смастерил обоим по самострелу, наделал стрел, вырезал по посошку, и так они шли — ни богомольцы, ни воины, ни охотники…

Шли они не спеша, без дорог. Кузя захватил с собой рыбные лесы и бреденек.

— Лето велико впереди, поспеем в Москву, — говорили они оба и подолгу просиживали над озером или рекой.

Наловившись рыбы, хлебали уху, а там и спали на берегу, под небесной крышей.

— Голодно так-то будет, — сказал Кузя, когда кончилось последнее сало, взятое из дому.

— Не пропадем! — пообещал Иванка. Он был уверен, что не пропадет нигде. — Оголодаем — учнем скоморошить, — сказал он.

— Чего бякаешь? Грех! Да я не мочен скоморошить, — отнекнулся Кузя.

— Я тебя обучу — медведем станешь, — рассмеялся Иванка, — а нет — в дьячки тебя сдам над покойниками читать, а сам звонарем буду…

Так, зубоскаля да собирая малину, шли они по лесам. Они миновали погост Дубровны, лежащий на полпути меж Псковом и Новгородом Великим. И, шагая, дорогой Иванка все время пел…

— Что ты поешь все, Иванка? — спросил Кузя, унылый и грустный.

— Чтобы голоду было не чутко. Пою, а как в брюхе ворчит, не слышу.

С голоду им пришлось пристать к помещику и поработать — метать стога, возить сено, косить овсы…

Заработав толику, они двинулись дальше и шли между жидких и тощих хлебов.

Иногда по пути встречались им беглые мужики.

Не раз в непогоду и дождь крестьяне отгоняли от изб Иванку с Кузей. И они понуро шли прочь от негостеприимной двери, не вступая в споры и перебранки, и случалось так, что, подкупленный их покорностью и смирением, хозяин сам выбегал за ними на дождь.

— Робята! — кричал он. — Иди ночевать. С сердцов да с кручины молвил недобро… Экие поборы, а тут сосед убег, за него плати! А тут еще лето далось: то град, то ливень, глянь, робята, хлеб-то лег вполовину, а что стоит — колос пуст, а что не пуст — ржа изъела…

И, несмотря на скудость в доме, делился с ними куском хлеба…

5

Однажды, уже поздно вечером, вдали от людских поселений, Иванку с Кузей захватил дождь. Чтобы было веселей, Иванка запел. Вдруг сзади послышался конский топот и стук колес.

— Эй вы, веселые, куда ночью? — крикнул проезжий.

— К Новугороду, — бойко ответил Иванка.

— Садись, подвезу, что ночью да в дождь месить!

Ребята вскочили в телегу. Проезжий помог подложить сухого сенца и кинул на них рогожку. Усталые, они задремали. На ухабах телегу встряхивало и качало, дождь тихонько пощелкивал о рогожу. Было тихо. Укачиваемый тихой ночной ездой, Иванка заснул. И вдруг очнулся от громкого конского топота. Двое всадников бойкой рысью догнали телегу.

— Гей, стой! — закричал один.

Проезжий отпрукнул лошадь. Телега остановилась.

— Беглого чернеца не встрел? — спросил какой-то знакомый Иванке голос. Иванка не мог припомнить, где и когда его слышал раньше, но дыханье его невольно прервалось. Он никак не ждал, что его могут искать.

— Не встрел, — кратко ответил проезжий.

— Молодой парнишка — волос кудряв, зубы редки, глаза голубые, — услышал Иванка свои приметы.

— Чего он вам всем дался?! На сей неделе в десятый раз все спрошают, — ответил хозяин телеги. — Да вы тут не ищите. Живем в стороне. Я вот своих двоих уловил. Сукины дети бежать хотели, а на них недоимок по три рубли…

— Под плети теперь? — злорадно спросил все тот же знакомый голос, и Иванка узнал наконец собакинского холопа Федоску.

— А как не под плети! — деловито буркнул проезжий и, вдруг охлестнув по крупу конягу, громко воскликнул:

— Ми-ила-ай!..

Телега затарахтела по корням и ухабам. Всадники повернули с проселка в сторону. Но встревоженный неожиданностью Иванка не мог уже больше заснуть…

Вскоре телега остановилась.

— Вставай, скворцы, прилетели в скворешню! — сказал хозяин.

Кузя открыл глаза и потягивался, не сразу поняв, где он и почему спит в телеге.

— Вылазь, вылазь, — ласково проворчал хозяин. — В горнице у меня тесно. Ляжете в подклети.

Он отомкнул замок и впустил их обоих в подклеть. Едва они вошли, дверь захлопнулась и громыхнул засов. Иванка ошалел от неожиданности. Он рванулся назад к двери и затряс ее, от злости не в силах вымолвить слова, когда в темноте послышалась возня и густой голос спросил:

— Сколь дураков новых попалось?

— Двое, — ответил Кузя, смекнув, что речь идет о нем и Иванке.

— Да старых нас шестеро — вот и добро, — пробасил первый. — Ложитесь-ка спать… Не тряси двери, дурак: крепки — не растрясешь!..

Озадаченный Иванка опустился на сено.

— Куды ж мы попали?! — спросил он шепотом Кузю.

— Поди угадай! — прошептал так же тихо Кузя.

— Спать, дураки, спать — все дураки спят, — проворчал тот же голос, что в первый раз.

— Дяденька, да мы где, у кого? — спросил Кузя.

— Я не дяденька, а отец дьякон, — сказал бас, — а где мы, и сам не ведаю… Мыслю, что в чертовой кубышке: каждую ночь сюда черт дураков кидает, как гроши в копилку, а что станет делать — уху ли варить из нас или сало топить, кто знает!

Иванка не мог уснуть. Боясь больше всего за мирское поручение, он выпорол челобитную из полы и тут же в подклети спрятал ее под сено… Под утро отперли клеть и в темноте втолкнули кого-то еще.

Сквозь щели в двери проникли яркие солнечные лучи. В полусвете на сене Иванка с Кузей увидели, кроме себя, еще шестерых людей, которые один за другим просыпались. Иванка и Кузя узнали от них, что ловили их разно, кого — силой, кого — хитростью. Маленький щуплый мужичок вылез из-под сена.

— А-а, вот и еще один! — приветствовал дьякон.

— Я прежде всех тут бывал, — почти хвастливо сказал мужичок. — Меня в третий раз ловят. Я все испытал…

— Чего ж испытал?..

— Клети ставил, избы рубил, телеги делал, а там и убег… Пымали, опять убег! Опять пымали, я — снова!

— Да кто ж ловит?

— А приказчик боярский. Лютей зверя! Кого запорол, кого собаками затравил, а иной и сам убежал в казаки. А приказчик, чтобы перед боярином счет вести, ловит прохожих людей — крестьян ли, гулящих ли, все едино, — имает да кабалит, а зваться велит чужим именем: кой человек помер или сбежал, кличкой его велит называться. А силен станешь — насмерть побьет…

— Тебя же не побили, — сказал дьякон.

— Два раза драли и нынче драть станут, — спокойно сказал мужичок, уверенный, что своей судьбы не минуешь. — А я и сызнова убегу! — заключил он.

Клацнул дверной замок. Все в подклети замолчали и притаились. Дверь распахнулась. В окружении мелкой челяди, состоявшей из пятерых парней с плетьми, засунутыми за кушак рукоятками, освещенный ярким солнечным светом, кормленый и дородный, стоял приказчик, румяный, с широкой русой бородой, в чистой белой рубахе, без шапки.

— Выходи! — повелительно крикнул он.

Все бывшие в подклети поднялись на ноги, сбившись, как овцы, в кучу, щурились, ослепленные ярким утренним солнцем.

— Ну что? Испугались? — самодовольно и добродушно спросил приказчик. — Не зверь — человек я… Голодны? — Приказчик обернулся к одному из челядинцев: — Митька, раздай-ка хлеб.

Мелкорослый и с виду добродушный Митька, с реденькой бороденкой, прижимая по-бабьи к груди, стал резать круглый большой каравай, раздавая каждому пленнику по краюхе. Приказчик молча наблюдал за раздачей. Пленники не спешили есть, только богатырского сложения рослый детина, дьякон, нетерпеливо впился зубами в свою краюшку.

— Отцу дьякону по священству прибавь еще, — насмешливо приказал приказчик, — ишь, дюжий! Ладно работать станет.

Роздали всем еще по луковице и по ковшу квасу.

Выйдя из подклети, Иванка острым и неприметным взглядом окинул двор. У ворот он увидел псаря со сворой борзых, словно собравшегося на волчью травлю. Рослые поджарые кобели сидели и стояли у ворот, поглядывая во двор на толпу новых людей и нюхая воздух.

«Кинься бежать — разорвут в клоки!» — подумал Иванка. Он заметил на себе наблюдающий взгляд раздававшего хлеб Митьки и с безразличным видом принялся за еду…

— Вот что, добрые люди, — сказал приказчик, обращаясь ко всем пленникам, — нынче у вас началась новая жизнь, все одно, что сызнова родились, а коли снова родился, надо и новое крещение принять. Я вам буду заместо попа, дам имяны. — Приказчик обвел их взглядом, словно примериваясь к каждому, и проглядел бумагу, которую держал в руке. — Ты, сукин сын Федька, иди назад в подклеть, — сказал приказчик, обратясь внезапно к щуплому мужичонке, — тебя драть укажу, чтобы не бегал… Кабы ты не плотник искусный, я б тебя насмерть задрал. Ну, помилую, полжизни тебе оставлю ради уменья твоего…

Федька молча скользнул в подклеть. Приказчик обвел остальных взглядом.

— Эй, толстый, — вдруг обратился он к Кузе, — будешь Якушкой Карповым. Молод, да ничего — сойдешь!

— Ты, отец дьякон, гриву свою подстриги. Она в работе будет мешать. Федотом станешь Андроновым…

— Ты, чернявый, Степанкой Трепцом назовешься, — сказал он длинному, тощему, встрепанному парню.

— Парфен Терентьич, он больше на Ваську Титова походит, — вставил свое слово Митька, холоп, раздававший хлеб, и Иванка признал по голосу вчерашнего хозяина телеги.

Приказчик взглянул на чернобородого длинного парня, словно измеряя его взглядом.

— И то! — сказал он. — Васькой Титовым станешь. — И он пометил в своем списке.

Когда дошла очередь до Иванки, приказчик усмехнулся:

— Таких у нас не бывало. Кличкой будешь Баран. Волосом ты на барана похож, ни охотник, ни работник. Ты кто? — спросил он.

Редкобородый холоп Митька весело усмехнулся:

— Беглый чернец он, Парфен Терентьич, которого ищут повсюду… Волосом желт, зубы редки, одна бровь выше другой…

— Сам ты беглый чернец! — не сумев скрыть испуга, воскликнул Иванка. — Я что за чернец?! Скоморох я — вот кто!..

— В Москву столбец несешь тайный, — словно не замечая испуга и не слыша его ответа, сказал Митька. — Далече не унесешь — тут останешься. Где столбец?

Иванка, шагнув на Митьку, дерзко воскликнул:

— Ищи! — он распахнул зипунишко. — Что я за чернец?! Какой столбец тайный?!

— Ну-ну! Ты, малый, потише! Мне что! Чернец не чернец, я и ангелов на работу поставлю, коль залетят в мой удел! — вмешался приказчик. — Дай шапку.

Не дожидаясь, когда Иванка подаст сам, Митька ловко сшиб шапку с его головы. Второй холоп поднял ее с земли и подал приказчику. Иванка замер. Он выпорол из полы столбец и спрятал в подклети, но совсем позабыл о мирских деньгах, которые были зашиты в шапке.

— С большой дороги, знать, скоморошек! — с усмешкой сказал приказчик. — Сколь душ загубил за такую казну?

Он разорвал подкладку Иванкиной шапки и вытряхнул деньги. Иванка кинулся на него, но сразу три плети ожгли его по спине, по плечам, по лицу. Один из холопов, ударив Иванку по шее, подставил ногу. Иванка свалился, его колотили плетьми, кулаками, ногами. Избитого кинули к Федьке в подклеть.

К вечеру Иванку пороли вместе с плотником Федькой и снова обоих заперли в подклеть. Сутки они отсиживались на сене. Злость и растерянность угнетали Иванку. «Как перепел под кошелку попался, дурак нелепый! — бранил сам себя Иванка. — Пошто было от владыки бежать Фалалею такому?.. Хоть удавись тут, а не уйдешь никуда от собак да холопей…»

— Тут, малый, хитростью надо. Ты хитрость какую умысли, — посоветовал неугомонный беглец.

В это время ключ щелкнул в замке и холоп Митька вошел в подклеть.

— Эй ты, Баран! Ты, сказывал, скоморох? Иди-ка потешь нашу братью. Парфен Терентьич велел. Твои денежки душегубные пропиваем, — сказал Митька.

Избитого Иванку втолкнули в избу к буйной ватаге пьянствующей челяди.

— Поднеси ему, Митька, во славу божью! — сказал приказчик.

Иванка ждал, что его хлестнут плетью, но Митька налил стакан вина и поднес ему.

«Отравить хотят, что ли? — подумал Иванка. — А, все равно!» — решил он и выпил единым духом.

— Вот этаких я люблю! — внезапно воскликнул пьяный Парфен. — Пьем, малый, со мной мировую!

Он налил по кружке себе и Иванке.

И Иванка вспомнил, как он сидел на цепи у Макария, пока был кручинным, и тут же решил прикинуться веселым и беззаботным пьяницей и гулякой — скоморохом. Недаром толкался он по торгам и знал скоморошьи побаски.

Он неприметно выплеснул чарку под стол, спросил себе гусли, провел по струнам.

Коровушка на веточке сидит,

Молодой медведь во клеточке свистит.

Таракан попадью дерет,

Попадья комаром ревет…

Гули-гули-гули, ягода моя,

Люли-люли, вишня пьяная!.. —

молодецки запел Иванка.

Под его погудку пьяная челядь пустилась в пляс…

6

Иванку не стали больше держать в подклети, а послали с утра на работу со всеми. Они убирали хлеб. К вечеру их загоняли по избам. Выйти из дворов до утра было нельзя — по улицам и вокруг околицы бегали псы. К утру псари сажали собак на цепи и выпускали на работу людей…

Дьякон отказался постричь волосы. Его постигла Иванкина участь — свалили, избили плетьми, ногами и палками. Дня три он лежал, но когда встал, опять отказался работать.

Тогда приказчик ему сказал:

— Рассуди, Федот: один раз я тебя уже до смерти засек. И в другой раз засеку, коли работать не станешь. Нового Федота на твое место сыщу и сроку тебе даю два дни…

И на два дня с колодкой на шее дьякон был заперт в подвал и прикован цепью. Два дня его не кормили и били железным прутом. На третий день дьякон смирился и стал на работу…

К вечеру каждый день здесь кого-нибудь били плетьми и кнутами, а кого ловили в побеге, на кого был особенно зол приказчик, тех вздымали на дыбу…

Старожилы рассказывали, что раз смелый мужик Семен пытался убить топором Парфена. Расправа над парнем была так страшна, что с этой поры вся деревня боялась ходить даже мимо подвала, из которого три дня подряд раздавались ужасные стоны и крики. В деревне шептались, что смелого малого рвали на мелкие части щипцами и жгли огнем… Когда крики кончились, приказчик сказал, что Семен убежал из подвала…

— Якушка, чего ты такой кручинный? — с участием спросил Парфен Кузю.

— По дому тоскую. Матка там у меня да батька…

— Ишь, ласковый!.. Тоже и ты человек. Давно бы сказал! — обрадовался приказчик. — У того Якушки вдовка осталась, Матренка. Вот тебе и жена! Селись у нее — утешит.

— Да я не хочу! — в испуге воскликнул Кузя.

— Чего врешь! — строго цыкнул приказчик. — Сказал я: жена тебе — и селись! А старую жизнь забудь: дома тебе не бывать и батьки с маткой не видеть!

Так распоряжался Парфен всеми. Сажая на место умерших и беглых новых людей, он правил на них недоимки, оставшиеся от тех, чьими именами называл своих новых пленников…

Особенно новым пленникам жилось от этого тяжело. Они были сумрачны, тосковали, и только Иванка всегда напевал и не падал духом…

— Баран! Ну прямой баран! — умилялся приказчик. — Глуп, как баран, оттого и весел!

И приказчик кормил Иванку сытнее других.

Когда приказчик с приятелями затевал гулянки, они всегда звали Иванку плясать, а Иванка придумывал потехи, прежде не виданные у них на пирушках: то обучил он двух лучших собак прыгать в обруч, то показал забаву псковских купцов — петушиный бой, то затеял объездить тройку собак и запряг их в легкую таратайку…

— Ух, Баран, распотешил. И впрямь оказался ведь скоморох — не чернец! — восклицал в восторге приказчик, и вся ватага холопов, глядя на его проделки, рычала и ревела от смеха…

Уж деревенские псы знали Иванку и не трогали, он мог выходить из своей избы, когда хотел.

— Иван, не срамно тебе с их безбожной братией пиры пировать! — упрекнула Иванку Кузина жена Матренка, когда Иванка как-то вечером зашел к Кузе.

— А что ж мне, плакать сидеть?! У тебя вот Кузька, у Кузьки — ты, вам и ладно, а я один — хоть собаками тешусь!

— Вино пьешь да пляски пляшешь, — с укором сказал Кузя, — мужики тебя Парфену дружком почитают, боятся тебя.

Иванка подмигнул и засмеялся…

— От тебя не чаял того, — с обидой и грустью заключил Кузя.

— Уйди хоть ты вон из моей-то избы, приказчичий скоморох! — со злобой вскрикнула Матренка, у которой Парфен уже замучил ее первого мужа.

С этого дня Иванка не заходил к Кузе. Встречая его на работе за молотьбой и в других местах, Кузя грустно глядел на друга, вздыхал, звал его к себе, но Иванка не шел…

И вот наконец уж к осени, после пирушки у приказчика, когда вся деревня слушала целый вечер пьяные песни, крики и смех из дома Парфена, Иванка ночью ударил в косяк под окошком Кузи.

Кузя вышел к нему из избы.

— Собирайтесь живо в дорогу! — взволнованно, с дрожью в голосе приказал Иванка.

От Кузиного окна он пустился к избе упорного дьякона, наказал и ему собираться в дорогу.

Потом обухом сбил замок с подклети в доме холопа Митьки и под сеном нашел спрятанный псковский извет.

Иванка спешил: было много дел и мало времени.

В погребе, заменявшем Парфену тюрьму, сидели самые непокорные беглецы — многострадальный плотник Федька и беглый стрелец Петяйка.

— Робята, лапти намажьте дегтем погуще да в разные стороны бечь, не одной дорогой.

— Пошто лапти дегтем? — спросил Петяйка.

— От собак: искать с кобелями пойдут, а деготь чутья им не даст.

Когда по улице задвигались люди, псарня вдруг огласилась лаем и воем. К удивлению беглецов, Иванка вошел к собакам, и самые злые из них стали к нему ласкаться.

— Ступайте живее, пока молчат, — поторопил Иванка товарищей.

Он возвратился к окошку Кузи.

— Пора уходить, Кузьма! — крикнул он.

— Сейчас! — отозвался Кузя.

Иванка слушал его перекоры с Матренкой.

Звезды стали бледнее.

— Кузьма! — громко напомнил Иванка, ударив в ставень. И Кузя вышел.

Они выбежали за околицу.

— Догонит Парфешка и шкуру сдерет! — сказал Кузя.

— Я их пьяных в подвал покидал, гвоздями забил да мешками с овсом заклал, — объяснил Иванка. — Не век им других в погреба сажать!..

Они бежали весь день, не думая об усталости, и только на ночь пристали в лесу.

Кузя был тих и задумчив.

— Что, Кузя, не радует тебя воля? — спросил Иванка.

— Матренку жалко, — сказал Кузя и украдкой вытер слезу…

Глава пятнадцатая

1

Аленка жила одиноко с того дня, как ее захватил и увез воеводский сын, а после две пожилых дворянки в закрытом возке, запряженном шестеркой, назад привезли домой.

Михайла, вернувшись от съезжей избы, оттаскал ее за косы, побил кулаком и ударил палкой. Сорвав с двери крючок, в избу вбежал Якуня и бросился в неравную схватку с отцом. Осатанелый кузнец швырнул его об стену головой, и Якуня свалился замертво.

— Воды! — закричал кузнец, кинувшись к сыну.

Забыв о собственной боли и об обиде, Аленка ринулась помогать отцу, а когда Якуня очнулся, оба присели возле него. Аленка плакала, а кузнец жесткой широкой ладонью гладил ее по волосам.

— Горькая ты моя, ни за что тебе горе! Матка была бы жива, от всех бы заступа — и от меня, злодея, да и от тех… не бегала бы ты по торгам, и позору бы не было… А ныне мне что с тобой делать? Век останешься в девках али бежать в иной город с тобой и отцовщину кинуть!..

Неделю Аленка сидела дома, леча синяки и ссадины, полученные от отца, когда же вышла в первый раз в церковь и встретила там соседок, никто не сказал ей дурного слова, но все отшатнулись: матери не подпускали к ней девушек, и она осталась одна…

Аленке пришло даже в мысль, что нет худа без добра и, наверное, теперь отец согласится отдать ее за Иванку…

К пасхальной заутрене вышла она из дому, сговорясь с Якуней и зная, что встретит Иванку. И с этой пасхальной ночи хранила она тайную радостную надежду на возвращение друга. Но не было вести о нем — знать, судьба была против них!..

У кузнеца завелась какая-то тяжба с одним из железоторговцев. В съезжей избе послали его к молодому подьячему, и Михайла обрадовался, узнав знакомца Захарку. Захар ему взялся помочь. Он был обходителен и приветлив, а вечером сам зашел к кузнецу, чтобы лучше его расспросить о деле. С этого дня он все чаще и чаще ходил в дом Михаилы. Уже тяжба закончилась в пользу Мошницына, но Захарка не отставал. Он отказался взять в посул деньги, как отказался и от всяких подарков, ссылаясь на дружбу. Только простое полотенце, вышитое Аленкой, он взял без спора, нарочно сказав при Аленке, что этот подарок ему дороже золота и соболей. Аленка вспыхнула, сам же Захар опустил глаза.

Якуня, который все это видел, с того самого дня стал дразнить Аленку Захаром. Но шутки сына лишь раздражали Михайлу. Кто бы позарился на нее, кто мог бы стать его зятем, несмотря на позор, которым была покрыта Аленка со дня похищения ее воеводским сыном?

И вдруг Захар заговорил с кузнецом о женитьбе. Он завел речь издалека, сказав, что у воеводы обычай давать повышение и прибавку, когда приказные женятся и обзаводятся домом. Он сказал, что гонится не за богатством невесты, а за пригожеством и любовью. Он намекнул, что хочет заслать сватов, и словно просил дружеского совета Михаилы.

Кузнец испугался удачи: несмотря на позор Аленки — жених!

Захар был скромен.

— Коли сразу она не пойдет, матка моя то за обиду почтет, вдругорядь не велит сватать, — шептал он Михайле. — А я девичий обычай знаю: раз — отказ, два раза — два отказа, а пришел в третий — милей нету в свете.

— Да что же — девка! Отец согласье дает, — возразил кузнец.

— Не мой обычай. Я силом не возьму, — ответил Захар. — Хочу по ее согласию.

Кузнец обещал разведать. Захар был выгодным и удачным зятем: он мог помочь в тяжбах, оттянуть взыскание недоимок, исхлопотать хороший заказ. Захар обещал, что будет блюсти жену, как белую снежинку, как легкую пушинку, и почитать отца ее, как своего родного. Он был умен, грамотен и пригож.

Видя, что отец на его стороне, и зная его упрямый, крутой нрав, Аленка не стала раздражать кузнеца прямым и резким отказом. Вместо того с девичьей хитростью стала она осторожно оттягивать время.

Она не решалась сказать отцу, что любит Иванку. Она знала, что, внук и правнук таких же, как сам он, степенных и вольных псковских кузнецов, отец не захочет отдать ее сыну голодранца. Тем более разозлился бы он, если бы заикнулась она об Иване теперь, после Захаркина сватовства.

Аленка видела по глазам Захара, что он не отстанет. Он стал еще чаще бывать в доме и еще упорнее доказывать дружеское расположение к кузнецу, к Якуне и к ней самой, принеся кузнецу бутылку венгерского, подарив Якуне красивый турецкий нож и задаривая Аленку частыми «жениховскими» подарками, от которых она не смела отказаться из страха перед своим отцом. В душе же Аленка всегда помнила своего друга, отец которого изредка забредал в дом кузнеца…

Истома вдруг стал совсем стариком. По большей части сидел он молча, слушая беседу кузнеца с кем-нибудь из приятелей и покачивая головой в знак удивления или одобрения. Аленка подносила ему вина или пива, он выпивал, крякал и жадно ел, словно совсем не бывал сыт дома. Да в самом деле так это и было, хотя Аленка с ведома кузнеца каждые пять — семь дней относила бабке Арише какой-нибудь снеди.

Михайла каждый раз спрашивал старика, нет ли вестей от Иванки. При этом вопросе каждый раз Аленка гремела посудой или напевала, словно не слушая, но Истома неизменно отвечал, что нет никаких вестей ни от Иванки, ни от Первушки.

— Ох, сгубили мне его ваши посадские дела! За извет ваш его по дороге убили! — вздыхал Истома, в самом деле уверенный в гибели сына.

Перед сном Аленка подолгу думала о бежавшем друге, но она не могла представить себе, что его нет на свете.

Ей представлялось, как он одинокий бредет по безлюдной дороге в узком Якунином зипунишке с тощим мешком за плечами, покрытый пылью, забрызганный грязью, обветренный всеми ветрами. И ей было жаль его так, что порой хотелось даже заплакать, но как раз в такие минуты вдруг вспоминалась его веселая болтовня, его удалое озорство, и сквозь слезы она улыбалась себе, и в ней крепла уверенность, что он не может пропасть никогда, ни в какой беде.

Горестные вздохи калеки нагоняли еще большую тоску на Аленку. Зная шальной, непокорный нрав друга, девушка страшилась за него и утешилась, когда от того же Захарки узнала о том, что с горячим Иванкой ушел рассудительный Кузя.

Известие это привез уже в конце лета нареченный «жених», подьячий Захарка, после того, как ездил в Порхов по делам с Шемшаковым и там, зайдя навестить Кузю, узнал от Прохора о бегстве его с тайным посланцем Пскова.

Привезенная Захаркой весть обрадовала Аленку. Захарка просидел целый вечер у кузнеца и говорил по-приятельски об Иванке, рассказывал о детских ссорах и спорах с ним, об его озорных проделках, веселя до упаду всю семью.

Михайла, видя радостное оживление дочери, но не поняв, что причиной его был разговор об Иванке, звал Захарку захаживать в дом. Молодому подьячему, видно, по сердцу пришлось приглашение кузнеца. Он стал заходить к Мошницыным чаще и чаще. И вскоре слово «жених» скользнуло меж соседок и сорвалось с языка Якуни, заставив Михайлу пытливо взглянуть на дочь, а Аленку — вспыхнуть неожиданным стыдливым румянцем.

Всей семье кузнеца и соседям их было ясно, зачем бывал Захар у Мошницына: не для Михаилы захватывал он с собой орехов и леденцов, не ради Якуни сидел до запора решеток и пробирался к дому задами чужих дворов.

2

Миновал сентябрь. Иванка и Кузя шагали теперь быстрей — уже не рыбачили по озерам, а жались ближе к человеческому жилью. Да чтобы уйти от дозоров и сыска, они не шли по большой дороге, через Крестецкий погост, Волочок и Торжок, а стороной — по проселочным тропам. Нередко им приходилось месить болота, по целому полдню искать брода в речках и обходить озера…

Иванка вспоминал Псков, несчастного искалеченного отца, бабку Аришу, сестру и братишку, дом кузнеца Михаилы, где самая милая в мире девушка все согревает и красит собой.

Он шел и тянул тоскливую, бесконечную песню, такую же бесконечную, как проселочная дорога с размытыми колеями, такую же грустную, как пустое молочно-белое небо…

Кузя едва поспевал за ним, тяжело сопя и рукавом вытирая с лица пот…

Они ночевали в разных деревнях и погостах. Повсюду уже закончена была молотьба, и теперь начинались зимние посиделки и свадьбы. Нередко на свадьбах Иванка плясал и играл на дудке, шутил, балагурил, но, выйдя в дорогу, опять тосковал. Кузя уговаривал его наняться в работники и дождаться снега, чтобы подъехать с обозом по санному пути. Иванка не соглашался.

Они шли пустыми полями, где торчало только жнивье да мокрые от дождя вороны расклевывали упавшие на землю случайные зерна.

Они шли полуобнаженными лесами, где ветер кружил печальные стаи отживших и желтых листьев, переходили овраги, плелись по берегам студеных речек, теперь уже не ища брода, а добираясь до мостков.

Они прошли вдоль берега темной осенней Волги вблизи Твери и, обойдя стороной город, приблизились к Москве. Оставались последние дни пути.

Деревья уже почти обнажились, ночи стали холодные. По вечерам в лесах и полях выли волки. Но как раз меньше всего в этих местах было охотников пускать прохожих на даровой ночлег. Если в глухих деревнях на проселках за Ильменем и в Заволжье еще пускали странников в дом, то здесь все чаще слышался сдержанный отказ: «С богом».

— С богом! — говорили хозяйки Иванке и Кузе, как нищим, и они не смели настаивать и просить — ведь здесь повсюду шныряли сыщики и приставы из Москвы, которые кого-то искали, кого-то ловили, за кем-то гнались, кого-то подкарауливали на проезжих дорогах…

Здесь, по этим дорогам, из Москвы проезжали к дальним кормам вновь назначенные царем воеводы, проходили обозы с купеческими товарами, скакали гонцы. По этим дорогам везли колодников к московским приказам, и тут же брели толпами богомольцы. Здесь было место разбоев и ловитв[164]…

Иванка и Кузя напрасно искали здесь проселочные тропы: едва отходили они в сторону от большой дороги, как снова проселок, перебежав через лесок или речку, сворачивал на такую же большую дорогу, с какой они только что вышли…

Они прошли небольшой городок Клин. Старожилы пообещали Москву через трое суток, но товарищи решили дойти до нее в два дня.

Последние дни они питались одним подаянием… Несколько раз ночевали в стогах и редко на сеновалах. Поля при дорогах были убраны, и не было даже ни морковки, ни репы, которой могли бы они подкрепиться, как делали это летом. Уже пролетели на юг тяжелые стаи гусей и уток.

Лапти хлюпали, ноги окоченели, но они уже не останавливались больше, а шли по большой дороге. Их перегоняли рыдваны[165], телеги и одноколки[166], но они не подумали даже попросить какого-нибудь проезжего подвезти их до Москвы.

Ненадолго дождь перестал идти, прояснело, и глянуло солнце, но солнце уже изменило за эти сутки свой лик: оно вышло из туч холодное, бледно-желтое, зимнее и не согрело… Ветер еще покрепчал, и похолодел, и рвал полы одежды. С деревьев, как сумасшедшие птицы, летели последние листья и больно били в лицо.

И страшно вдруг стало идти по этой огромной голой осенней земле.

Иванка подумал о том, как было бы радостно и тепло у горна в кузне, у жарких углей, по которым в огнях и тенях ползают сказочные звери и скачут лихие кони. Он снова вспомнил Аленку и зимний уют у лежанки в доме Михаилы Мошницына, когда при веселом треске сухих дров собираются все и тесно жмутся, шутливо толкая друг друга от огня. Иванка вытаскивал из кармана платок, который Аленка дала ему на дорогу, глядел на него и, вздохнув, опять убирал, отдавшись воспоминаниям об Аленкиных поцелуях в ту, теперь уж далекую, пасхальную ночь…

Кузя повеселел. Он был уверен, что крестный встретит его приветом, и думал о том, как их накормят с дороги. Он предвкушал жаркую баню и сон на печи.

Но вот надвинулись тяжкие тучи. Наползали, наползали и совсем скрыли солнце. Замелькал первый снег. Наступала зима…

Утренняя Москва встретила их благовестом сотен колоколов, скрипом обозов с сеном, хлебом, дровами, капустой, мясом, с бочками рыбы. Запряженные цугом колымаги, стада бычков и овец, прогоняемые на торг, — все текло с криком, гвалтом и ревом.

Мокрый ветер пронизывал плечи и спину. От выпавшего за ночь растаявшего снега хлюпала леденящая жижа в лаптях. Однако друзья радостно шли по улицам матери городов.

Иванка ждал встретить Москву с теремами, хоромами и дворцами. Но взору его представились бедные избушки Ямской слободы, кривые домишки с соломенными кровлями, присевшие глубоко в землю. По грязным улицам бродили тощие свиньи, пробегали паршивые забитые собачонки, люди скакали с камня на камень в поисках неглубокого брода.

— Вот так Москва-a! — разочарованно протянул Иванка.

По улицам текли толпы народа, но еще больше, казалось, проезжало на лошадях, обгоняя друг друга, обдавая жидкой грязью прохожих. Весь многолюдный поток катился в одну сторону, куда шагали и Кузя с Иванкой.

Как им указали, мимо новехонького Страстного монастыря[167] они выбрались к Птичьему ряду на людном, хоть топком берегу речушки Неглинки, перешли по дощатым настилам болото и через ворота под какой-то церковью выбрались на Великий торг, в Китай-город[168].

Пестрый крикливый базар, через который они протискивались, ротозейничая и толкаясь целые полдня, ошеломил Иванку в Кузю несметной толпою народа, богатством товаров, оглушающим гамом. А когда за торгом открылась им Красная площадь с нарядными башнями, каждая из которых красовалась на свой, на особый, лад, вздымаючись над зубчатой стеною, — друзья просто замерли…

— Вот так Москва-a! — восхищенно воскликнул Иванка.

— А ты чаял — вроде Пантелеймоновского посада! — насмешливо сказал Кузя, словно сам он был тут не впервые.

И вдруг их глазам явилось новое чудо: яркий, веселый цветного камня собор[169], будто составленный разом из многих храмов с пестрыми луковичными маковками, увитыми травами и цветами, усыпанными звездами, с крытой по-теремному сказочной лесенкой. Они стояли разиня рты, считал соборные маковки, пока с задранной головы Кузи не свалился поярковый[170] «гречневик» и какой-то шутник потянул его сзади за волосы…

Как раз позади этого чудного храма и нашли они дом Кузина крестного, подьячего Ямского приказа.

Их встретили тут радушно. Прохор уже написал о Кузином бегстве с Иванкой. Кузю ждали, тревожились. Их накормили и напоили, как дома. Но, дав переспать ночь с дороги, поутру подьячий сказал Иванке:

— Кто в Москве живет, парень, того надо являть сотскому. Строгий наказ. Не приведи бог, узнают!..

Однако, увидев оторопелую растерянность ребят, Кузин крестный смягчился и сунул Иванке алтын.

— Голодно станет — к Кузе придешь пообедать, а ночлег — не взыщи!.. Ну, да бог даст и брата найдешь. Он тебя приютит и накормит. Батьке писал — богато живет!..

3

Иванка искал по Москве брата. Он бродил по городу, всматриваясь в лица, останавливался при проездах больших бояр, высматривал Первушку среди разодетой боярской челяди, разузнавал по торгам имена знатных бояр и выспрашивал, где стоят их дворы… Он путался в кривых, рассыпчатых переулках и тупиках. Дивился деревянным нескладным громадам домов, растущих в кучах убогих домишек.

«Мой бы крестный, я сам из дома ушел бы, а не дал бы Кузьку на улицу выгнать!» — размышлял Иванка.

Ему было голодно, холодно, но он не шел к Кузе. «Выгнали, как собаку, на улицу, на мороз. Не пойду с поклоном, хоть сдохну! Пусть совестно Кузьке будет всю жизнь!» — ворчал про себя Иванка. «Господи, хоть бы Первушка попался! Ходит же он по улицам, не сидит все дни дома!» — такие мысли не покидали Иванку.

Несколько дней он устраивался работать — колоть дрова, раздувать горна в кузнице, но никто не решался его держать безъявочно, и, отоспавшись ночь, две, отогревшись, он уходил снова бродяжить по улицам…

И вот как-то раз возле торга из царева кабака, шатаючись, вышел навстречу Иванке так долго разыскиваемый высокий и статный красавец с русой курчавой бородкой, но возмужалый, раздавшийся вширь — Первушка!.. Он был в новой шубе, в высокой собольей шапке, счастливый, богатый…

Иванка кинулся опрометью к нему, не в силах вымолвить слова и обалдев от радости встречи.

— Ты… ты!.. — сорвалось с его языка.

— Я-то я, а ты, малый, лишнего выпил, что ли? — отозвался красавец, и тут, вблизи, Иванка увидел, что он ошибся: хоть парень и был похож на Первушку лицом и статью, но это был не Первушка, а скоморох и медведчик Гурка Кострома, в прошедшем году проходивший по Пскову с ученым зверем…

— Обознался я… — вдруг весь осунувшись, глухо ответил Иванка дрогнувшим голосом.

В его словах прозвучало отчаяние…

— А может, не обознался — кого тебе надобно?

— За брата я принял тебя… По Москве ищу брата, — сказал Иванка, и невольная слеза застелила его взор.

— Москва велика! И год так проходишь! — ласково взглянув, усмехнулся медведчик. — А где живешь?

— Нигде… По корчмам да с нищею братией…

— Ин пройдешь со мной недалечко, спытаем судьбы. Нашему брату спасенье в Москве одно: у боярина Никиты Романова. — И, понизив голос, Гурка признался: — У нас и безъявочных держат — пойди найди! Боярин наш дядя царю, к нам и сыск не вхож, — пояснил он. — Самый набольший боярин Никита Иваныч.

— Ой ли! — радостно воскликнул Иванка. — Стало, и Первушка у вас! Он отписал, что у набольшего боярина.

— Идем, спытаем. Сулить не стану, а может, удача будет… Как его звать, говоришь?

— Первой, Первунька…

— Троих таких знаю: Первунька Козел, Первунька Бадья да Первунька Ситкин, — сказал Гурка. — У самого у меня брат был Первушка, да тоже не знаю, где ныне… Вас что же, братьев-то, двое?

— Не-е, трое: я, да Первушка, да Федька…

— А Федька где ж ныне? — оживленно, с каким-то особенным любопытством спросил скоморох.

— Федька? С бачкой: он младший, — сказал Иванка и вслед за приветливым скоморохом пошел во двор к боярину Романову…

4

В боярском дворе нескончаемые тянулись службы. Это была целая вотчина, с пустырями и пашнями, с корчмами, улицами и переулками… Здесь жило столько народу, что заселило бы целый большой посад. Казанские и астраханские татары, литва, донцы, запорожские черкасы, грузины — темный торговый, разбойный удалый люд изо всех краев, городов и уездов. Оружейники, рукавишники, шапошники, сапожники, квасники, брадобреи, золотники[171], егеря, псари, конюхи.

Сколько беглых крестьян нашло себе приют в поместьях и вотчинах Романова! Сколько посадских скрылось к нему от правежа и, заложась за него, спаслось от позора и разорения! К царскому дяде бежали и царские «черные люди», и помещичьи или монастырские крестьяне, и холопы… Сколько их укрылось тут и жило на этом дворе перед тем, как бежать в вольные украины, в Запорожье, на Дон или на Волгу.

Боярина Никиту не любили приказные, терпеть не могли дворяне и ненавидели многие ближние царские бояре, зато простой народ видел в нем прибежище на последний конец, и беглецы избывали тут все свои беды, словно ушли за крепкий рубеж иного государства…

И в самом деле, еще недавно в боярских дворах были как бы особые княжества, но царю показалось, что иные из бояр взяли много излишней воли во вред государству, и он указал выдать беглых[172], переселить закладчиков на старые их посадские места и выставить к правежу недоимщиков. Боярские дворы и вотчины по Москве и в ее окрестностях вдруг запустели. На дворе Романова тоже приутихла шумная и разгульная жизнь, но еще отсиживались здесь многие, словно в крепости. Знали закладчики и беглецы, что сюда не посмеет ворваться сыск. Многие жили теперь здесь, уже не торгуя, не промышляя ничем, но надеясь на силу царского дяди, словно выжидая перемен, целыми днями толкуя о том, что жизнь стала трудна и что в новом году быть великому бунту… Они бездельно проживались, пропивались, играли в кости и в карты да безнаказно курили табак[173].

Воровато выбирались отсюда по утрам на промыслы и торга, а к ночи сползались в кучу…

Боярская челядь их не гнала со двора. Да и сам боярин делал вид, что не знает о том, сколько темного, беглого люда скрывается на его дворе. Это был молчаливый сговор боярина со своими холопами. И хотя беглецы давали немалый доход своим укрывателям — не только из прямой корысти держал их Никита Иванович Романов. Больше всего он хотел сохранить хоть в чем-то свою независимость от правителей государства.

Во двор к Романову часто ходили люди боярина князя Якова Куденетовича Черкасского[174] и тоже роптали и тоже грозили новым правителям бунтом и колебаньем всей Русской земли.

Иванка искал брата среди людей Романова и Черкасского. Встретив добрых полдюжины челядинцев, носивших имя Первой, Иванка пустился бродить по городу и толкался возле других боярских дворов, расспрашивая и вызнавая про брата. Это было теперь легче: люди Романова указывали ему дворы больших бояр.

— Да, может, братень твой и не в боярщине. Может быть, он в патриарших или монастырских людях, а то по торговому делу… — высказал предположение Гурка Кострома.

— Не-е, он писал «у набольшего боярина», — возразил Иванка, — уж он такой — он только к набольшему пойдет…

5

Несмотря на все неудачи, на голод и одиночество среди чужих людей, Иванка так и не шел к Кузе.

Гурка позвал его с собой скоморошить на святки, и вот Иванка пустился с медведчиком бродить по ближним к Москве посадам и селам.

Игра на гуслях Иванку занимала всегда. Он научился ей как-то походя, от одного из странников, стоявших у паперти Пароменской церкви. Гурка Кострома дал ему гусли. Старинные, черные, крытые лаком, отделанные рыбьим зубом. «В соляной бунт в дворянском дому мне попались. Сами поют!» — сказал Кострома.

Услышав, что иные считают самым большим боярином Бориса Ивановича Морозова, Иванка пошел по его дворам, но также не мог найти брата. Он побывал на его поташных майданах, на каменоломнях, в сукновальнях, но все впустую…

Из загородной усадьбы боярина Морозова, не найдя брата, Иванка по торгам возвращался на романовский двор. Народ слушал выкрики бирюча:

«Умножилось в людях пьянство и мятежное бесовское глумление и скоморошество с бесовскими играми… Многие люди, забыв бога и православную веру, тем прелестником, скоморохом последуют, на бесчинное их прельщение сходятся на позорище и на улицах и на полях богомерзких их всяких игр и бесовских скверных их песен слушают…»

Выкрикивал бирюч царский указ, заключавшийся так:

«Где объявятся домры, и сурны, и гудки, и гусли, и всякие гудебные бесовские сосуды… изломав, те бесовские игры жечь[175], а которые люди от того богомерзкого дела не отстанут, по нашему государеву указу тем людям чинить наказание — бить батоги».

— Уж к тому пришло, что за песни секчи! — ворчали в толпе.

«Беда на Гурку! — подумал Иванка прежде всего о друге. — Бежать, упредить поскорее — на сыск не наскочил бы!» И он пустился проталкиваться сквозь толпу… Народ тесно сбился, слушая новость. Время шло к масленице, когда скоморохи и их забавы были особенно в чести у народа, и царский указ лишал праздник привычных радостей. Это всех взволновало…

Выбраться из тесной толпы было не так легко…

Пока торговцы и покупатели, сбившись толпой, слушали бирюча, какой-то малый украл с ларя сапоги. Целая свора земских ярыжек бросилась усердно ловить всех молодых парней у Владимирских ворот[176].

— Стой, что в мешке? — крикнул один из них, схватив за плечо Иванку, которому только что удалось вырваться из толчеи.

— Тебе что за дело? — дерзко спросил Иванка.

— Кажи, коли спрашиваю! — Земский ощупал мешок, и хотя в нем явно были не сапоги, он вдруг разъярился: — Братцы, гляди, скоморох! Гусли хоронит!

— Вяжи его! — крикнул другой.

Иванка развернулся, дал ему в ухо так, что сыщик упал, и бросился наутек… За ним погнались… Мимо ехал мужик, провозивший на торг оглобли. Иванка схватил с саней тяжелую березовую дубину и стал обороняться. Дело было возле Лубянки. По улице шло много народу и ехало множество саней к торгу. Свалка среди улицы остановила движение. Народ встал стеной, перегородив улицу и подзадоривая Иванку. Иванка взмахивал оглоблей, не подпуская нападавших и не давая им забежать сзади.

— Один на четверых! Вот удалец!

— Дай им! — кричали из толпы. — Снеси по одной башке с каждого, да и ладно!

Земских ярыжек все не любили, и хоть никто не знал, из-за чего драка, но все ободряли Иванку…

Иванка удачно защищался от нападения. Один из ярыжек свалился под ударом оглобли, трое других попятились было в толпу, но в отступающих из толпы полетели снежки и комки навоза. Иванка в горячке тоже пустился преследовать их с дубинкой. Тогда они кинулись к проезжим саням и живо вооружились оглоблями.

— Кидай дубину — насмерть забьем! — крикнул один из них.

Сраженье стало неравным. Двое земских ярыжек обходили Иванку сзади. Оглобли свистели в воздухе, и толпа раздавалась, очищая шире место для драки.

— Побьют, кудрявый, беги! Тебя пропустим, а им заслоним дорогу! — крикнули из толпы за спиной Иванки.

— Я, дяденька, сроду не бегал от драки, — отозвался Иванка, в тот же миг отбивая удары двух противников.

— Романовски, выручай! Тут нашего бьют! — крикнул кто-то, и Иванка увидел двух человек со двора Романова, пытавшихся тоже схватить оглобли с саней у проезжего мужика.

Вдруг от Мясницкой[177] лихо примчалась гурьба конных боярских слуг. С гиком и свистом они плетьми разгоняли толпу и, даже не разузнав, в чем дело, окружили ярыжек вместе с Иванкой. Защищаясь от плети, Иванка бросил дубину, поднял руки над головой и вдруг обалдел.

— Первунька! — воскликнул он.

Сомнений не было. Это был брат — в том самом красивом наряде, которого он желал, говоря с отцом об уходе в Москву… И сам он стал еще красивей, чем прежде… Поднятая с плетью рука конника опустилась.

— Братко! — крикнул Первунька и спешился.

— Чуть не побили брат брата для встречи! — смеясь, говорили вокруг, когда они обнялись.

Тут же нашлась у Первунькиных товарищей заводная[178] лошадь, и Иванка вскочил в седло.

— Эй, лапотщик, не свались! — пошутили в толпе. — Чай, больше на козах езжал!..

— Ой ли! Глянь, как сижу! Поскачу, как татарин, — похвалился Иванка.

Иванка искал в толпе обоих своих товарищей со двора Романова. Он хотел перед ними покрасоваться в седле и поделиться радостью, но они вдруг словно бы провалились. Земские ярыжки тоже исчезли, словно им никогда не было дела до Иванкиных гуслей…

6

Когда вечером в день московского мятежа и страшного пожара Первушка добрался к боярину Милославскому и упал ему в ноги, моля спасти своего господина, боярин призвал его в уединенную комнату и говорил с ним, расспрашивая о том, как и куда скрылся Траханиотов. Он объяснил Первушке, что господина его не может спасти никто, даже сам государь. Самого же его за верность и преданность господину боярин оставил служить у себя.

— Будешь мне служить, как служил Петру, и пожалую, — пообещал боярин.

Первушка не жил с холопами в общей людской. В доме боярина у него была особая комнатушка, не богатая убранством, но чистая и опрятная, как и сам Первой…

— Полтора года живу. Боярин во всем мне верит и сам говорил, что, кабы ему не нужда в таком верном слуге, сделал бы он меня и приказным. Да что мне в приказе! И буду сидеть по конец живота, а тут и весело и удало… Больше всего люблю, когда скорым гонцом посылают с тайной вестью. Люблю скакать на коне! — сказал он Иванке.

Он расспрашивал брата о годах, прожитых в разлуке. Он впервые услышал сейчас о смерти матери, и на глазах Первушки блеснули слезы.

— Обедню заупокойную закажу в воскресенье, — сказал он.

Иванка пересказал ему всю жизнь до последних дней.

Когда Иванка сказал, что он нашел приют во дворе Никиты Романова, Первунька усмехнулся:

— На Варварке? Только им и осталось жаться. И Бутырскую и Измайловскую слободы государь взял у Романова…

— Плачут об этом, — сказал Иванка.

— Знамо! Да полно боярину Никите вольничать! Спеси посбили! А какого же знакомца ты встретил на боярском дворе?

— Скомороха, — просто признался Иванка.

— Тьфу! Срам-то! Государь велел скоморохам нигде не Сыть, а боярин государев у себя скоморохов безъявочно укрывает! — возмущенно воскликнул Первунька.

Иванка смолчал.

— Есть у меня при себе извет на псковского воеводу Собакина от всех псковитян посадских. Отдай тот извет боярину.

— Так у тебя тот посадский извет? — воскликнул Первой, словно ждал его долгое время. — К чему ж он написан?

— Помнишь Кузькина дядю Гаврилу? От него да еще от других посадских на воеводу и сына его…

— На Василья? — спросил, перебив Иванку, Первой.

— Ты знаешь его?

— Знавал… Озорник дворянин, — усмехнулся Первушка.

— Чистый вор и разбойник! — с жаром воскликнул Иванка. — Мучит людей, лавки грабит… Первунька, ты ныне же отдай поскорей челобитье боярину: всего Пскова посадские за тебя станут бога молить!.. Отдашь нынче?

— Нынче? — переспросил Первушка. — Нынче у нас с ним будут иные дела… Мало ли дел со всех концов государства! — спесиво сказал он. — Ныне четверг — у нас дела сибирских городов, в пятницу — московские, в субботу — архангельские и заонежские, а в понедельник — Новгородской чети. Тогда и отдать могу.

Иванка добавил:

— И подарят тебя всем городом, брат. Щедро подарят!

— Может, с тобой и денег послали? — оживился Первушка.

— Со мною — нет… Отняли у меня их дорогой… — потупясь, признался Иванка.

— А нет — так молчи. Не сули из чужой мошны, сули из своей. Давай уж, где там твой извет? — милостиво заключил Первушка.

Иванка вспорол полу и вынул извет. Первушка вдумчиво прочел его, но заговорил о другом.

— Зипун твой бросить пора, срам зипуном звать, — сказал он. — Экий ты взрос — больше меня ростом удался! — Первунька сложил и спрятал извет. — Да ладно, — закончил он, — сходи в мыльню, а после того мой кафтан возьми. Хватит у нас лишнего платья… Валенки дам тебе да порты… Всего вволю, а то братом тебя на людях совестно звать!..

Шли дни. Иванка жил у Первушки сытый, в тепле и довольстве.

В воскресенье Первушка сводил Иванку к обедне в собор Покрова-богородицы, куда приезжал молиться и царь с молодой царицей. Только царя на этот раз не было — он жил в Коломенском[179].

Богатство митрополичьей церковной службы, золотые ризы бесчисленных попов, пестрота женских шубок, платков, бархат, шелк и меха на пышных боярских одеждах, блеск бессчетных свечей, горевших вверху и внизу по всей церкви ярче, чем солнечный свет, самоцветные камни на драгоценных ризах икон — все это было невиданно; и казалось почти невозможным, что он, Иванка, живет среди этой сказки.

После обедни Первушка сводил его на карусели, потом в корчму, где бородатый и важный, как боярин, корчемщик согнал со стола для Первушки с Иванкой каких-то богато одетых людей.

Братья ели рыбный пирог, гуся, моченые яблоки, пили брагу и мед.

Когда Первушка подвыпил, он стал шуметь и смеяться, какие-то трое знакомцев, угождая ему, хохотали над каждым его словом…

— Вот так и живем в боярщине! — в самодовольной усмешке поджав губы, заметил Первушка, когда к ночи они возвращались домой.

Иванка видел, что боярская челядь царского тестя почитает Первушку, а некоторые из холопов прямо-таки раболепствуют перед ним. Они бы звали его и по отчеству, но он не хотел того сам.

— Что мне в бачкином имени! — пояснил он Иванке. — Свое имя неплохо… Смекай-ка: Пер-вой! То и есть: первой слуга первого боярина на Руси…

Когда прошел заветный день — понедельник, в который Первушка пообещал передать челобитье боярину, Иванка опять приступил к нему:

— Первушка, братко, родимый, спасибо тебе за кафтан, за валенки, за шубейку — за все, да я бы и без того обошелся, а главное дело — мирское: как псковских людей челобитье? Поспел ты его боярину нынче отдать?

— Вот тоже прилип со своим челобитьем! — нетерпеливо, с досадой отозвался Первушка. — Когда поспею, тогда и отдам. Сам знаю когда, не твоего ума мне указывать!

— Что ты, что ты, как мне указывать! Я лишь спрошаю, — скромно сказал Иванка. — Об людях забочусь, не об своей корысти.

— Вот то и беда, Иван, — возразил Первушка, — тебе б о своей корысти поболе мыслить. Иные и сами сумеют промыслить свои дела. Ты смекни, что затеяли над тобой: несмышленыша молодого послали в Москву к государю с изветом на воеводу. Невесть чего наплели на сильных людей, да сами не смеют подать — на отрока валят, а ты-то и прост и понес, не отрекся… А коли схватят, к расспросу поставят, на дыбу потянут — кого? Не Гаврилку с Томилкой — тебя, молодого дурня!

— За правду посадскую я не страшуся, братко. Я правду поведаю хоть государю.

— А палачу не хошь, дурень? Кто к государю тебя допустит? Тоже посол великий сыскался! — Первушка жестом предупредил готовое сорваться с Иванкиных уст возраженье: — Молчи-ка, великий посол! Я постарше. Что сказывать стану, ты слухай. — Он откашлялся с важностью. — До палача тебя не допущу. Не кой-чей ты братишка — Первого. Меня и палач боится, за честь почитает, когда с ним поздравлюсь. А во Псков тебе не ворочаться. Хошь на Дон, в казаки? И туда тоже надо с деньгами, и там не святые живут и не дураки — богатых любят, рублям да полтинам кланяются. А может, и милости у государя заслужишь, — сказал Первой и испытующе поглядел на Иванку. — Воротись на боярина Романова двор, — понизив голос, добавил он, — да вызнай, сколь там во дворе безъявочных, и какие их имяны, и кто родом, и по какому делу, да то же — у князя Черкасского. Тебя там знают, не потаятся…

— Зачем экий сыск? — перебил Иванка.

— А затем! Государю шкота большая от тех людей.

— А ты что ж, государя от шкоты блюдешь? — враждебно спросил Иванка. Он вдруг понял брата, и чувство неприязни охватило все его существо. Со всей высоты недосягаемого почета и уважения старший брат покатился кубарем в грязную яму.

— Себя блюду и тебя тому ж обучаю, — твердо сказал Первушка.

— А ты бы, чем на бездомных сирот изветничать, кои сами едва себе приют отыскали, ты бы на сильных да на богатых… Царь правду любит — он тебя за то наградит… Отдай боярину псковских людей челобитье…

— Опять за свое! Недосуг с тобой ныне! — как бы вспомнив какое-то спешное дело, отмахнулся Первушка. — Постой, ужо потолкуем…

Первушка оделся богато и чисто и вышел.

Иванка остался один.

Каморка Первушки была при черном крыльце боярского дома. Где-то здесь рядом, как похвалился Первушка, находилась опочивальня самого боярина, и через тайную дверь в нее было можно пройти от Первушки. У Иванки мелькнула мысль самому без волокиты пролезть к боярину и отдать ему челобитье…

Иванка решил пока проскользнуть в покои и оглядеться, куда и в какую дверь надо идти, чтобы после, в решительную минуту, действовать быстро.

Он высунулся из каморки. Никого из многочисленных слуг уже не было видно. Оглянулся по сторонам. Тяжелые полукруглые своды низко нависли вокруг. В темноте Иванка шмыгнул в низкую дверь и, забыв нагнуться, ушиб голову, отчего чуть не вскрикнул. Он затаился, услышав вблизи за дверью приглушенные голоса. Один был голос Первушки, и странно — второй был тоже знакомый… Иванка прижался в глубокой нише двери.

— Скуп ты, — говорил Первушка, — твой батя куда добрей!

— На, на, пес! На, холоп, чтобы ты подавился! На девок мне не оставил! — огрызнулся гость, и послышалось звяканье денег.

— За эки денежки вот и товар, — гыгыкнул довольный Первушка, — а девок, слыхал, тебе дома хватает!

— Испрожился я в Москве, ожидая того товара, — ответил гость. — Ну ладно, теперь и домой. От тебя в поклон батожья привезу да плетей и Гаврилке с Томилкой и присным.

Первушка захохотал… Громыхнула отодвигаемая скамья. Иванка, чтобы не попасться, кинулся обратно в каморку брата, силясь вспомнить, чей голос слышал он за дверью. Первушка вошел вслед за ним, довольный, веселый. Удало звякнул деньгами.

— Пентюх ты, пентюх, Ваня! На том и Москва стоит, чтобы умные люди богато жили, мед-пиво пили!..

Первушка высыпал из рукавицы на стол кучку денег и, считая, стал раскладывать в стопки…

— Челобитье боярину отдал? — спросил Иванка.

— Опя-ять за свое! — тоскливо сказал Первушка. — Поспею, отдам. Не мешай…

— Чего не мешай?! Июдские деньги считать?! — воскликнул Иванка. И вдруг у него заняло дух… Он вспомнил: знакомый голос Первушкина гостя был голос Василья Собакина.

— Где извет?! Где извет?! — закричал Иванка дрожащим голосом.

— Боярину я его отдал… — нетвердо и робко сказал Первой.

— Врешь! — крикнул Иванка, и он схватил Первушку за горло. — Отдашь назад? — скрипнув зубами, спросил он.

Первушка услышал в его голосе столько злости, что испугался.

— Отняли у меня извет, — прошипел он. — Нету… Нету его у меня, пусти!.. Пусти, сатана…

Иванка отпрянул.

— Нету?! — в ужасе и отчаянье переспросил он.

— Крест поцелую, что нет! — Сказав эти слова, Первушка робко прижался к стене и, защищаясь, протянул вперед руки.

— Продал… Собакину-сыну… Продал извет, Июда! — совсем тихо сказал Иванка, и он ударил брата в скулу кулаком неожиданно, коротко и сокрушительно.

Первой, беспомощно охнув, откинулся на скамью…

Иванка молча оделся и вышел из дому. Воротный сторож уже знал, что это Первушкин брат, и, ничего не сказав, пропустил его. Иванка пошел быстро вон из Кремля, торопясь добраться до дома, где жил Кузя, сказать Кузиному крестному, чтобы с попутными предупредил Гаврилу, — это было первой Иванкиной мыслью. Кузин крестный, служа в Ямском приказе, мог найти случай с верным ямщиком переслать во Псков грамотку…

Но когда Иванка дошел, в ставенных щелях Кузиного крестного было уже темно.

«Спят!» — подумал Иванка и двинулся вниз по Варварке к дому Романова.

Он не торопился, вовсе забыв о том, что скоро должны запереть решетки. Мысль о пропавшей челобитной и предательстве брата так поглотила его, что он даже не опасался ночной стражи, которая могла схватить его как явного вора за то, что он ходит без фонаря по темным улицам города…

Боясь за участь псковских челобитников, Иванка чувствовал себя как бы соучастником предательства Первушки и укорял себя за поспешное доверие к брату…

Во дворе Романова он постучался в избу, где уже ночевал не одну ночь, но ему не отворили дверь.

— Тесно, не взыщи, — ответил ему Шерстобит Сеня, который был как бы старшиною в избе.

Не решаясь стучаться в другую избу, где его не знали, Иванка присел на лавку возле крыльца и слышал за дверью долгие приглушенные споры. Был мороз. Иванку спасало лишь то, что, уходя от брата, он не забыл натянуть подаренный Первунькой крепкий и теплый тулупчик. Он сидел, терзая себя укорами. «Видел, дурак, что Первушка боярской собакой стал. Не уберегся!» — твердил он себе… Он отрекся от предателя-брата и не хотел его знать, но самого его не хотели знать те, к кому он пришел. Ему было не с кем поделиться своей бедой, некому пожаловаться. Одиночество томило его, и от обиды и одиночества он заплакал, как мальчик. Он представлял себе, как Собакин велит схватить и пытать сочинителей челобитной — Томилу, Гаврилу Демидова, а может быть, и Михайлу и с ними других, чьи подписи на обороте столбца…

Иванка плакал от бессилия исправить свою вину — он считал себя опозоренным навек. «Утопиться в крещенской проруби на Москве-реке!» — думал он.

Он услышал хруст морозного снега и бряцание цепи. Это из тайной корчмы, бывшей тут же, среди построек боярского двора, возвращался Гурка со своим медведем. Мишкины веселые выходки и забавные шутки скомороха привлекали в корчму не только завзятых пьяниц, но многих людей, томившихся долгими вечерами от скуки, и потому корчемщик охотно встречал Гурку и угощал задаром его и медведя. Гурка был навеселе. Он прошел было мимо, но медведь дружелюбно потянулся к Иванке. Гурка вгляделся пристальней.

— Тьфу, тьфу, рассыпься! — пробормотал он, шутливо протирая глаза, словно не веря тому, что видит Иванку. — Иван, аль взаправду ты?!

— Я.

— А сказывали — богат стал, знакомцев и знать не хочешь. Мы-то с Мишкой соскучились! Брата нашел?

— Нашел.

— На Милославском дворе?

— Ага.

— Приодел тебя он? — спросил Гурка, присев на скамейку рядом и щупая полушубок. — Овчинка-то хороша! — одобрил он. — Чего же ты ушел от него? Али к нам с Мишей в гости? Да что ты угрюмой? Изобидел кто, что ли?! Угостил бы тебя и чаркой, да поздно — корчму закрыли… Пойдем в избу.

— Не пускают меня. Говорят — Милославского, мол, лазутчик, — дрогнувшим обидою голосом произнес Иванка.

— Ну и плюнь! — усмехнулся Гурка. — Я бы братьев да батьку с маткой нашел — и на все бы плюнул. Помысли сам: радости сколь, а ты по-пустому крушишься. Не был в сиротах, доли сиротской не знаешь!.. Ты мне расскажи — ну как он, братень-то, стретил? Чай, рад, вот, чай, рад!.. Чай, заплакал?.. Сколько вы годов не видались?..

— Вор он, боярский продажник поганый! — снова в отчаянье разрыдался Иванка. — Рожу ему разбил да замертво кинул… И знать не хочу!..

— Брата родного?! Старшего брата?! Да что ты?! Чего вы не поделили? Я завтра пойду к нему, вас помирю. Перед богом-то грех и себе кручина… Завтра вместе пойдем, — успокаивал Гурка.

— Я?! К нему?! К боярскому подхалюзнику?! — с негодованием воскликнул Иванка.

— Ду-ура! С волками жить и по-волчьи выть! Раз он боярский холоп, то и руку боярскую держит. Тебе-то что! Человеку не много надо: куриное ребрышко да браги ведрышко. А брат твой, я чаю, и бочку поставит… Я тебя поведу мириться — и меня небось трезвым домой не пустит… Покуда пойдем-ка в избу. Утро вечера мудренее.

Гурка стукнул в окошко. Богатырю-скомороху, любимцу всего двора, никто не посмел перечить, и вместе с другом Иванка вошел в натопленную и надышенную человечьим теплом избу.

Глава шестнадцатая

1

Изо дня в день воевода Никифор Сергеевич Собакин убеждался в том, что Федор Емельянов недюжинного ума человек и во всех делах государства понимает не меньше, чем думный дьяк или боярин.

Когда дошли первые вести о казни английского короля Карла[180], Федор сказал воеводе:

— Кабы слушал наш государь простых мужиков доброго слова, присоветовал бы ему всех аглицких немцев прогнать к чертям из России. На что похоже — нам, православным, с цареубийцами торг вести.

— Хотя они и лютерцы, бунтовщики, а государству без торга никак нельзя, — возразил Собакин.

— Коли льготные грамоты отобрать у немцев, наши купцы и сами поднимут торг, слава богу, окрепли! — приосанившись, сказал Емельянов.

— Что ты, Федор Иваныч, да где же у наших купцов корабли?! — воскликнул Собакин.

Федор на это ничего не ответил…

А самому ему как раз больше обычного были нужны деньги. Торговые люди Московского государства уже много десятилетий подряд были обижены иностранными купцами — голландцами и англичанами, захватившими власть во всем русском торге. Много лет подряд русские торговые люди мечтали отнять у них льготные грамоты на беспошлинный торг, но царь был с иноземцами в дружбе и получал от них дорогие подарки, бояре тоже торговали с ними, минуя русских купцов, и ни бояре, ни царь не хотели нарушить давних порядков.

Наконец случилось то, чего все торговые гости Русского государства ждали с большим нетерпением: царь сам снарядил корабли для заморского торга. Думный дьяк Назарий Чистой повез за море царские и боярские товары. Иноземцы приняли гостя круто: у него ничего не купили, ни на единую денежку. Он простоял в чужих городах по ярмаркам и возвратился назад с кораблями, груженными тем же товаром. Но как только вошел обратно в русские воды, так иноземцы тотчас купили товары по настоящим, хорошим ценам…

— Наука! Не ездите впредь торговать по чужим городам — торгуйте дома! — приговаривали иноземные купцы, издеваясь над незадачливым гостем. Они не поняли, что нанесли обиду самому царю. После такого случая бояре намекнули русским купцам, что если они попросят царя отменить торговые иноземные льготы, то государь и бояре пойдут им навстречу.

Русский торговый люд по всему государству захлопотал, готовясь взять в свои руки торговлю, которую вели на Руси до сих пор иноземцы. Как раз для того год назад и думал Емельянов употребить свой прибыток от соляных денег — и вдруг споткнулся…

Но вот прошел год, и царь издал указ, по которому англичан лишали всех прежних прав.[181]

«…Да и потому вам, англичанам, в Московском государстве быть не довелось, — говорилось в указе, — что прежде торговали вы по государевым жалованным грамотам, которые даны вам по прошению государя вашего, английского Карлуса короля, для братской дружбы и любви, а теперь великому государю ведомо учинилось, что вы, англичане, всею землею учинили большое злое дело, отрубили голову вашему Карлусу королю, и потому в Московском государстве вам быть не довелось».

— Голова у тебя золотая, Федор Иваныч! — признал вслух воевода, когда прочел этот указ.

— Живем мужицким умишком, — с самодовольной скромностью подтвердил Федор. — Надо бы нам, Никифор Сергеич, с немцами ближе сойтись, — сказал он. — Пришла пора за заморский торг браться, надобе дело разведать — в какие страны какой товар ходок, да еще их обычаи. Без того нельзя, а немцы тех тайн без хмелю не выдадут. Немец тогда по душам откроется, когда его за свой стол усадишь.

— Что ты, что ты! Как немцев в город пускать! Город наш порубежный — разведают немцы войска, и стен, и снарядов!..

— Торговым людям какое дело стены разведывать! — возразил Федор. — А нам барыш будет. Мы от них торгу научимся, за море поплывем. Бог даст — воротимся, и воевода с заморским подарком будет…

Воевода больше не спорил…

И вот от чужеземных купцов дошел до Федора чудный слух, будто бы московские послы в Стокгольме «упословали» великое дело: возврат к русским землям плененных шведами городов — Ивань-города, Копорья, Орешка и их уездов.

Возврат этой украины давал Московскому государству выход в ближнее Немецкое море[182]. Федор давно уже мечтал о таком выходе: по всему приморью рассчитывал он раскинуть свои лавки и захватить в свои руки торг с иноземцами.

Ему мерещился иногда и во сне соленый простор широкого моря, полные товарами клети на берегах, пристани для иноземцев и даже — небывалое в русском торге — свои, Федора Емельянова, мореходные корабли, осененные стягами православной Российской державы, со вздутыми, как лебединые груди, белыми парусами, тяжело груженными трюмами и свежим запахом просмоленных канатов… Федору представлялось, как стал он владыкой морского торга и как заглох и оскудел далекий Архангельск, сдавшись перед ближними морскими портами…

Услышав про небывалый успех посольства, Федор бросил все свои сделки с немцами. Озабоченный и возбужденный, он принялся за дело. Чтобы откупить лучшие лавочные места в возвращенных шведами городах и захватить торг с заморскими странами, прежде чем схватятся другие торговые люди, нужны были сразу немалые деньги.

И Федор послал в тот же день тайных гонцов по своим владениям: он отменил скупку рыбы в Астрахани, отложил покупку мехов у башкир под Угрой, придержал деньги, назначенные для скупки меда и воска у помещиков, и отказался от половины юфти в Казани.

Спрошенный Федором воевода еще ничего не слыхал о возврате посольства, но обещал дать уведом тотчас, как только прослышит сам…

Еще недели две о послах не было слуха. Но вот в ранний утренний час от воеводы пришел молодой подьячий.

— Окольничий Никифор Сергеич велел сказать, что едут послы из Стекольны[183], — сообщил он.

— Когда же будут к нам?

— Воевода уже пир затевает. С посадских сбирает деньги, — сказал приказный.

Федор отправился без промедления к воеводе.

— Едут, Никифор Сергеич? — спросил он.

И получив подтверждение вести, Федор выложил из кошеля столько червонцев, что все городские сборы вдруг стали песчинкой в море.

— Моя доля, — сказал Федор.

— Знатная доля! — воскликнул Собакин и хлопнул Федора по плечу. — С таким горожанином город не пропадет.

— На том стою, Никифор Сергеич! — ответил Емельянов. — Вся моя забота о том, чтобы город вознесся ко славе. Город родной человеку — родная мать.

— Чем же ты город вознесть хочешь? — спросил воевода, уже привычный к тому, что вслед за любым подарком от Емельянова следует просьба.

— Чем вознесть? — переспросил Емельянов. — Ни умом, ни богу угодной жизнью, ни подвигом ратным. К тому отцы духовные да мирской отец — воевода, а мы простые торговые мужики, — смиренно сказал он, — торгом и дышим…

— Чего ж ты хочешь? — прямо спросил Собакин.

— Да ты, Никифор Сергеич, отец, боярского роду, тебе мужицкие наши дела отколь ведать! — повторил Емельянов привычную лесть. Он прекрасно знал, что Собакины вовсе недавно вылезли из новгородских купцов. — Надобны мне великие послы, Никифор Сергеич, — выговорил наконец Федор. — Для большого торгового дела надобны. Отдай ты мне их. Хорошую цену дам!

— Что ты, что ты, Федор Иваныч, голубчик, — забормотал Собакин, — чего брешешь! Не жеребцы — великие послы государевы!

— Про то я ведаю, — успокоил Федор. — Завтра я тебе тесу, мелу да красок заморских пришлю, а ты Княжой двор учни поправлять — полы перестилать, да белить, да красить… И сукон цветных и голландских, тисненых обоев кожаных для лучших палат пришлю… И в твой дом также…

— Да кто же на рождество глядя такие дела творит? — удивился воевода.

— Ты скажи послам, что хотел к их приезду поспеть обновить покои, да не поспел, а как у тебя полы вынуты, а где изразцы из печей, а где обои посорваны, то не мочно тебе самому послов принять, а на монастырском-де подворье клопы да блохи, а есть, мол, в городе лучший дом большого торгового гостя Федора, и хозяин, мол, рад будет чести великих гостей принимать…

И, прикинув добрую цену — голландские обои, сукна, тертые краски и прочее добро, да и то, что сбережет деньги от расхода на посольское угощенье, воевода Собакин, по совету свей матери, «уступил» царских послов Емельянову.

2

Воевода ловко представился, что не сумел закончить работ по обновлению Княжого двора и своего дома. Он хорошо изобразил растерянность и смущение перед послами, прося их простить его и устроиться в доме у Емельянова.

Сам Емельянов вовремя подоспел с хлебом-солью, с поклонами и мольбой не погнушаться «мужицким домишком».

И послы поневоле остановились у Федора.

Федор хлопотал, устраивая для послов пир, какого никогда не устроил бы воевода за деньги, собранные с посадских псковитян…

Его «мужицкий домишко» был самым большим и богатым в городе домом, в котором послам отвели широкие удобные покои, изустланные бухарскими коврами, украшенные голландскими картинами, резными столами и креслами, немецкими расписными блюдами, шкурами зверей…

С утра на поварне варили, жарили и пекли множество кушаний и закусок, готовясь к приезду небывалых в купечестве гостей.

И за столом гостеприимный хозяин Емельянов сидел на пиру с послами. Если сам окольничий Пушкин чванился званием и говорил больше с воеводой и дворянами, если другой посол, дворянин Прончищев, во всем подражал старшему товарищу, то третий великий посол — дьяк Алмаз Иванов был прост и не чванлив. Он больше понимал в делах и знал хорошо, что между государствами не может быть никакого добра без доброго торга.

Все послы держались от хмеля, пока были за рубежом: царский наказ настрого запрещал им упиваться в чужих землях — из опасения нечаянной измены. И теперь, возвратясь из-за рубежа на родину, сами великие послы, их дворяне, подьячие и переводчики, словно пустынные путники до колодца, дорвались до стола Емельянова.

Началось великое питие: пили за государя, за государыню, за великую княжну, которой недавно исполнился год, за великого патриарха, но когда Федор, желая свернуть разговор в нужную сторону, поднял чашу о здравии великих послов и поздравил их с небывалой удачей — с возвращением к родной матери, Русской земле, оторванных от нее городов, — он заметил, как переглянулись и быстро опустили глаза послы, как смущенно заработали челюстями переводчики и подьячие и как закашлялся, словно подавился неожиданной честью, Алмаз Иванов…

Федор насторожился. Если немцы не возвратят царю полоненных городов, тогда выходило, что он, Федор, свалял дурака, отказавшись от сделок и удержав деньги в мошне, вместо того чтоб дать им их долю работы…

И вот Федор выведал от Алмаза Иванова, что народная молва совершенно попусту говорит об успехах послов; он узнал, что немцы не только не возвратят никаких городов, но требуют с русских еще двести тысяч деньгами, мехами и золотом за перебежчиков.

Федор еще улыбался, еще продолжал с поклонами угощать послов, но руки его дрожали, и дважды он облил красным вином дорогую узорную камку скатерти. Лицо его пожелтело и сразу осунулось.

Алмаз Иванов заметил все перемены в хозяине.

— Загодя ты намудрил чего-то, я вижу, — шепнул он. — Слышь, я тайность тебе открою: свейцы станут скупать хлеб во Пскове и Новегороде… Что с той тайностью делать — смекай, — сказал думный дьяк, жалеючи Федора.

И Емельянов подумал, что в этой посольской тайне тоже можно найти поживу. Уже не ввязываясь в разговоры, Федор стал думать, как обернуть в свою пользу новый договор с немцами. «Каждый день не станут приезжать в дом послы. Надо использовать их приезд для себя во что бы то ни стало», — решил Емельянов.

Прежде он думал нажиться на том, что послы отвоевали у немцев, теперь надо было найти способ наживы на том, что немцы отвоевали у царских послов. Кто бы ни победил, Федор должен был взять с победы и с поражения верную долю выгоды…

Федор больше не брал вина в рот — он берег трезвость мысли. Едва послы прилегли почивать после обеда, Федор поднялся к себе в светелку, где ждал его спешно вызванный Шемшаков.

— Ну-ка, сновидец, сон разгадай, — сказал Федор Филипке. — Царь хлеб продает изо Пскова свейским немцам — чего с того хлеба взяти?

— Я уже думал, Федор Иваныч, — скромно сказал Шемшаков.

— Думал?! А ты отколь знал?! — удивился Федор.

— А немцы про хлебные цены спрошают. Я мыслю — к чему бы? Главное дело — спрошают, кто хлебом прежде не торговал, а юфтью да рухлядью мягкой, а тут ему хлебные цены! Пошто?! Стал я разведывать и разведал: немецки купцы прежде нас обо всем узнали…

— Чего ж ты надумал? — спросил Федор.

— Хлеб скупать и надумал. Я нынче тебе потихоньку пять тысяч чети купил да еще сговорил тысяч пять… Денег надо, Федор Иваныч, — сказал Филипка.

— Почем? — спросил Федор. Он сразу понял весь замысел своего наперсника.

— Ныне по пятнадцать алтын, завтра по той же цене. Как тысяч со сто укупим без шума, тогда подымать учнем.

К пробуждению послов в доме Федора опять накрывали столы для нового пира, ставя меды и вина, закуски и сладости.

— Немцы с русского государства выкуп требуют за русских же перебежчиков. Бога нет на них и стыда у них нет! Ну и мы просты с ними не будем. Хотят на те выкупные деньги купить у нас хлеба по псковским ценам, а мы цены псковские вздымем. Они нам за рубль и по три рубли заплатят!.. — увлеченно расписывал Федор.

Несмотря на хмельную голову, думный дьяк понял хитрую выдумку. Вскочив с места, он обнял и крепко расцеловал торгового гостя и обещал Емельянову исхлопотать от царя дозволение на это великое дело…

3

Тихий летописец после двух челобитных реже стал возвращаться к своей «Правде искренней».

Иногда неделями не приписывал он ни строки к заветным столбцам, а когда садился за рукопись и просиживал целую ночь до рассвета — чаще случалось, что, прочитав написанное, он сжигал свой столбец и сокрушенно качал головой.

«Для того пишу сей лист, что сердце исполнено горечи, словно соку полынна упился, и чаю ту горечь излить с пера на бумагу, а не стану писать — и зелье сие душу и сердце отравит и ум в безумие обратит… Да то беда мне: покуда не стал писать — чаю, слова найду яко стрелы, а принялся за дело — и слов нету. Мыслю, а нет тех слов, чтобы сердце излить. Что мыслишь и сердцем чуешь — без слов палит душу, а как вымолвил, так и не стало огня паляща! Тако же богомаз: чает небо и звезды на храмовый свод написать, а взялся да лазурью замазал купол, да по синьке наляпал златом — блеск есть, а величья господня не видно! Тако и язык людской слаб, чтобы сердце излить.

Летопись пишешь — хоронишь в сундук, под спуд. На черта надобно?! Челобитье — то втуне так же. Кому челобитье писать? Боярам? А что им в словах?! Сколь ни пиши — правда одна у бояр: лишь бы себе добро! Коли сменят в городе воеводу, то нового злее посадят. Правду, мыслю, никто не даст — сами ее берут с ружьем. А вставати с ружьем не по едину городу, звать города с собой, как на недругов иноземных подымался народ по зову блаженной памяти посадского мясника Кузьмы Минина[184], тако же и на домашних дьяволов!.. Не все ли одно: соседский ли пес укусит, свой ли сбесился — одно спасенье: секи топором и от смерти себя и людей спасешь…

Не то пишу. Не летопись надо строчить монастырским обычаем. Святые отцы за высокой стеной живут — им на муки людские глядети слеза не проест очей, да и челобитные писать впусте, а надо б писать между земских изб, чтобы втайне копили добро на великую земскую рать со всех городов избавления ради от бешеных псов посадского и иного люда».

Но свои мечты о союзе всех городов и о земской рати против боярской власти Томила не смел сохранять на бумаге, боясь сыска, потому что не раз замечал, что воеводские лазутчики смотрят за ним на торгу и следят постоянно, кому и о чем пишет он челобитья…

Весь город вскоре забегал и заметался от лавок Устинова к лавкам Русинова, от Русинова — к Емельянову. Все оказалось закрыто, словно в городе разом у всех купцов хлеб был распродан. Только несколько мелких посадских лавчонок скопляли «хвосты» за хлебом, стараясь схватить на бесхлебице свои грошовые барыши.

Посадские со слезами и бранью платили купчишкам втридорога, еще не видя за их спинами громады Федора и никак не умея понять, кому и зачем нужно было припрятать хлеб, когда он так дорог и его так выгодно продавать.

Народ по торгам плакался на дороговизну, а иные просили Томилу написать воеводе, что город остался без хлеба и чтобы он указал продавать хлеб из царских житниц. Томила лишь усмехнулся:

— Воевода — одна душа с Федором, а Федор на голоде барыши наживает. Уж он воеводу-дружка не обидит. Чего же тут писать? Коли кому и писать, то писать государю в Москву, мимо наших градских людоядцев.

— Пиши, коли так, государю! — просил народ, памятуя удачу Томилы с челобитьем по поводу соли.

— То челобитье не мне с вами писать, а всем городом на всегородний сход собраться да и составить…

Услышав такие речи Томилы, дня через два площадной же подьячий Филипка, подойдя к нему на торгу, сказал Томиле:

— Народ мутишь, Томила Иваныч, — то зря. Слышал я, воевода серчает на речи твои воровские. Ты бы покинул ходить по торгам — без тебя подьячих довольно.

— Что ж мне, голодом подыхать? От челобитий кормлюсь.

— Сам выбирай, как подохнуть краше — с голоду или на дыбе. В том всякий волен. Я чаю, добро сотворишь, коли мешкать не станешь.

И, придя домой после этой встречи, Томила открыл свой сундук, поглядел на столбцы «Правды искренней», разжег было печь, но все же не кинул своих листов — пожалел.

Взяв лопату, он вышел в коровник и целый день рыл под навозом глубокую яму, а ночью спустил в нее свой сундук и закидал землей…

Томила не вышел больше на торг. Он пошел к Демидову.

— Слышь, Левонтьич, дождался я милости от воеводы: куды хочешь ныне иди, чем хочешь кормись, а к челобитьям не лезь! Ведь дыхнуть нечем в городе стало!

— Из последнего терпит народ, — подтвердил Гаврила.

— А что будет дальше, когда терпение выйдет?

— Мыслю, так будет, как было запрошлый год в Устюге да в иных городах: не сносить головы воеводе[185]…

— А толку, Левонтьич, что? Толку что! Воеводу побьют, а потом и народу стоять в ответе. Хоть сменят в городе воеводу, то нового хуже посадят. Как в Ветхом завете[186], помнишь: «Отец вас лупил плетьями, а я стану драть скорпионами». В том вся и боярская правда.

— А чего же ты хочешь? — спросил Гаврила. — Где правды взять? У царя просить миром?

— Правду ту, мыслю, никто не дает, а берут ее сами с ружьем, — сказал Томила, понизив голос. — Да не так, как стряслось в Устюге да в Сольвычегодске, в Козлове да в Курске — все в разное время вставали, а надо писать городам промежду себя тайно да разом и подымать, как на польских панов сговорился народ по зову Пожарского[187] да Кузьмы Минина.

— Постой, погоди, Томила Иваныч, — оробев от смелой мысли Томилы, остановил его хлебник. — Эка ты вздумал ведь, право!.. — пробормотал он, качнув головой. — Нет, тут сразу не скажешь, размыслить получше надо… Да как же так… Мы ведь сами извет государю послали. Давай погодим…

Томила вздохнул:

— Да, Гаврила Левонтьич, грех на наших с тобой душах: молод Иванка для эких тяжелых дел. Сколь душ человеческих мы взвалили ему на шею. Не по возрасту и не по разуму ножа. Страшусь, что загинул Иван в застенке, а может, и так убили слуги Собакина.

— А все же еще погодим, Иваныч. Сказывал Прохор Коза, что к куму в Москву послал он письмо, про Кузьку спрошает. Пождем, узнаем…

Томила отвел свой взгляд и задумался. Хлебник внушал ему веру в смелость и силу свою с того самого дня, как вместе они составляли извет на Емельянова. Хлебник казался Томиле самым бесстрашным из всех горожан, и ему одному осмелился грамотей поведать тайные мысли.

Томила усмехнулся.

— Ты что посмехнулся? Мыслишь, за шкуру свою опасаюсь? — воскликнул хлебник. — Нет, Иваныч, за мир я страшусь! Подождем из Москвы от Козина кума отписки, он с ямщиками пришлет.

— Что же, ладно, пождем, — согласился Томила.

Но сам грамотей не мог уж оставить мысль о восстании городов. Однако, боясь доверить ее бумаге, он не писал своей «Правды», а молча носил в душе образ нового Минина.

Через недолгое время хлебник наконец получил из Москвы известие от Козина кума. Тот сообщил, что Кузя живет у него, и обещал после святок отправить его домой, когда будет во псковскую сторону посылать на ямские дворы лошадей, купленных еще на Макарьевской ярмарке[188] и до сих пор не отправленных по местам. Об Иванке же кум не писал ничего, и друзья Иванки так и не знали, жив ли он, и нашел ли брата, и сумел ли отдать кому надобно псковское челобитье.

4

Федору Емельянову наконец удалось оттеснить с первого места во Пскове Ивана Устинова и Семена Менщикова, которые так коварно воспользовались его падением.

Думный дьяк Алмаз Иванов в Москве довел до царя мысль о том, чтобы обмануть шведов на хлебной скупке и поручить это дело во Пскове Федору Емельянову. Федор получил царское разрешение и даже царские деньги на то, чтобы скупкой хлеба поднять цены. За это он должен был отдарить думного дьяка и псковского воеводу.

У Федора хлеб был уже скуплен, город голодал, и цены росли, но слишком медленно. Надо было ускорить их рост: вот-вот за хлебом приедут шведы.

Чтобы по этому поводу не было после обид, Федор решил все сделать в согласии с воеводой и ублажить самых крупных помещиков, дав им нажиться…

В псковскую съезжую избу собрались дворяне Нащекин, Чиркин, Сумороцкий, Воронцов-Вельяминов. Сам воевода несколько запоздал, дав им довольно времени поговорить меж собою. В торговой горячке дворяне ссорились.

— Я хоть тысячу чети продам! — кричал Чиркин.

— Да нет у тебя своего хлеба, нет! Тебе его у крестьянишек покупать, а я свой, свой продаю! — горячился Сумороцкий. — У меня житницы ломятся. Тысячу чети я ныне же, ныне же ссыплю!

Афанасий Ордин-Нащекин держался с достоинством и не спорил. Он уже раньше условился с Федором, что продаст ровно семьсот чети, которые у него есть.

Воронцов-Вельяминов рассчитывал, что продаст чети двести, и жалел, что продал уже раньше свой хлеб архиепископу по дешевой цене — по девятнадцать алтын.

В это время Сиротка Михайла Туров вошел к воеводе. К нему бросился Чиркин.

— Миша, здорово! Послушай, Миша, в деревню поедешь к брату — заскакни, друг, ко мне в деревеньку. Скажи приказчику, чтоб вез хлеб скорым делом, сколь увезти можно, — хоть сто, хоть двести возов бы вез. Цена подошла… По двадцать по пять алтын за чети тут продадим или по тридцать, а припоздаем — и не продать… Я тебя подарю… Скажи!..

В это время явились в съезжую избу сам воевода и Федор Емельянов. Дворяне вскочили на ноги.

— Ну? Как? Как? Какая цена? — наперебой закричали дворяне.

— Цена? — с хитрой усмешкой переспросил Емельянов. — А ваша какая цена?

— По двадцать по шесть алтын. Ни деньги не скину! — воскликнул Сумороцкий.

— А твоя? — обратился Емельянов к Чиркину.

— И я, как люди, меньше нельзя! — отозвался Чиркин.

— Огрешились дворяне-господа, — усмехнулся Федор, — по тридцать по шесть алтын за чети плачу. Сколь кто продает?

В первый миг все умолкли, разинув рты от неожиданности, и вдруг поднялся такой галдеж, как на торговой площади под большой праздник…

Дворяне, теснясь и перебивая друг друга, кричали цифры, Емельянов записывал все, зная, что они продают весь хлеб до крошки и окончательно оставляют себя и не только весь город, но даже уезды, без хлеба. Он знал, что скоро настанет его время и он вывезет из своих житниц на торг все, что было скуплено раньше.

Михайла Туров стоял среди комнаты. Неслыханная цена хлеба вскружила ему голову. Его брата Парамона сейчас не было в городе, и он мог прозевать все дело… Сиротка осмелился и, заглушая всех, закричал:

— Пиши, Федор Иваныч: «Парамон Туров — пятьсот чети!»

В это время за дверью особой воеводской комнаты послышалась возня, давка и свалка. Дверь распахнулась, и в нее хлынули бешеным потоком мелкие помещики, купцы и монахи. Жирный келарь Снетогорского монастыря ворвался первым.

— Снетогорская обитель продает три тысячи чети… — выкрикнул он.

Дворяне, казаки и дети боярские заглушали друг друга крича:

— Федор Иваныч, отец родной, продам двадцать чети!

— Федор Иваныч, пиши моих двадцать две…

И богатый гость Федор снова держал весь город в своих руках, словно второй воевода.

Глава семнадцатая

1

Логин Нумменс, рижский купец, подданный шведской королевы, вошел в боярские палаты Романова. Боярин Никита Иванович в это время сидел за широким дубовым столом и играл в шахматы с каким-то голландским купцом. На низкий поклон Нумменса он едва кивнул и небрежно указал на скамью. Нумменс сел. Его переводчик стоял рядом. Несмотря на все свое нетерпение, Нумменс стал невольным зрителем игры.

Боярин подолгу думал перед каждым ходом, в задумчивости двигал вправо и влево шитую жемчугом бархатную тафейку на голове и медленно переставлял по доске резные, из малахита, фигуры. Голландец играл легко. Почти не задерживаясь, словно танцуя, двигались его фигуры, тесня фронт боярина. Перед игроками стояли кубки с вином, лежали засахаренные орехи, пряники, груши.

Мальчик-слуга подошел к играющим и наполнил хрустальные в серебре кубки. Боярин кивнул ему и сказал несколько слов. Нумменс понял, что боярин распорядился угостить также его, и заранее с омерзением ожидал этого угощения: он не выносил водки и сильно страдал от московского обычая угощать ею каждого, кто приходит в дом. Судя по тому, что весь прием у боярина был не похож на обычный русский прием, он надеялся, что и обычная чаша минует его здесь… Но чаша неумолимо приблизилась на тяжелом серебряном подносе, на котором, кроме вина, стояло блюдо со сластями. Со вздохом Нумменс поклонился боярину и поднял свой кубок, сказав несколько вежливых слов. Романов приподнял свой, приветливо и небрежно кивнул, отпил глоток и поставил кубок. Нумменс, стараясь не дышать, чтобы не слышать запаха водки, взял в рот глоток и поразился: это было вино одного из тончайших сортов, какого ему никогда не доводилось пить… И купец вдруг почувствовал уважение к этому азиатскому вельможе. Если до этого он негодовал, что ему приходится молча ожидать милостивого разрешения говорить, то теперь он вдруг как бы понял, что даже не могло быть иначе: разве мог такой важный и знатный магнат, бросив все, разговаривать запросто с каждым купцом!

Боярин снова не обращал внимания на своего незваного гостя, и Нумменс сидел молча, созерцая медленную, замысловатую игру: голландец стройно, легко наступал, а боярин стеснил свои фигуры в одну бесформенную кучу, как-то угрюмо и неуклюже защищаясь и заставляя их толочься на одном месте. И вдруг, неожиданно подготовив ловушку, боярин двинул слона. Он сделал это так тяжело, словно живой слон наступил на черный квадрат поля, и голландец остался вдруг без коня и под угрозой шаха… Обескураженный неожиданностью, он попытался закрыться ладьями, но, потеряв одну из них, открыл короля…

— Шах! — произнес боярин и, поманив пальцем мальчика, прошептал ему несколько слов.

Мальчик снова наполнил кубки и стал возиться с полированным деревянным ящиком, стоявшим на отдельном столике иноземной работы.

Голландец закрылся пешкой.

— Шах! — настойчиво повторил боярин, передвигая ферзя.

Голландец теперь совсем растерялся. Он двинул ладью и потерял пешку, двинул пешку и потерял своего ферзя…

— Шах! — повторил боярин еще раз, и это было в последний раз: вторая ладья голландца погибла.

— Мат! — сказал Никита Иванович.

Голландец зааплодировал победе противника. Боярин ничем не выдал своего торжества, кроме одного движения: сверху донизу он провел тонкой рукой с играющим перстнем по широкой и длинной седой бороде.

Мальчик-слуга нажал кнопку на полированном ящике, и вдруг оттуда раздались веселые звуки цимбал… Боярин смешал фигуры. Стукнувшись кубками, выпил с голландцем и выжидающе, несколько недоброжелательно, повернулся к Нумменсу.

— К справедливому и милостивому боярину с великим челобитьем Логинко Нумменс, свейский торговый гость, — перевел толмач, пришедший с рижским купцом.

Нумменс выжидающе и с надеждой поглядел на боярина. Никита Иванович разгладил бороду, блеснул перстнем и повернул шахматную доску к Нумменсу.

— Поратуем во шахмат, герр Логин, — неожиданно предложил он, будто бы и не слыхал ничего ни о каком деле.

Смущенный Нумменс забормотал вежливый отказ.

— Шахматы — потеха ратных начальников да воевод. Здесь потребна ратная мудрость, — сказал за него переводчик. — Мой господин сказывает, что неискусен к такой потехе.

— Добрая потеха, — возразил боярин, — и торговым, и ратным, и думным людям к пользе потеха сия! У нас на Руси ее любят! Ну, не хошь — не надо!.. Зачем же пожаловал? — произнес он, медленно потягивая темное вино.

Нумменс заговорил. Боярин слушал молча немецкую речь и безотчетно, почти не глядя, расставлял фигуры для новой игры.

— У моего господина сбежал слуга Иоганка Либхен, — вслед за Нумменсом произнес по-русски толмач. — Тот слуга господина покрал, сидел в тюрьме в городе Туле, из тюрьмы дан на поруки моему господину, а в Москве опять убежал. Сказывают, боярин, он у тебя на вашем боярском дворе схоронился. Господин мой твоей справедливости челом бьет: ты бы велел того Иоганку в твоем дворе изловить и выдать головой господину его, Логину Нумменсу…

— Зо, зо! — подтвердил Нумменс, показав тем самым, что хотя и не говорит по-русски, но понял речь толмача и подтверждает свою просьбу.

— Неладно сказываешь: на моем дворе беглых не держу и нет у меня таких изб, где беглые укрываются. Может, у вас, в неметчине, хоронят чужих людей по вельможным дворам, а я никому не укрытчик!..

Нумменс понял свою ошибку. Он вдруг смутился и покраснел весь: сначала залились краской розовые детские ушки, потом жирная короткая шея, и, наконец, покраснели пухленькие веснушчатые короткопалые ручки. Он растерянно заморгал бесцветными ресницами и забормотал, оправдываясь.

— Мой господин не хотел молвить обидного слова, — сказал толмач. — Люди сказывали, что Иоганка на твоем боярском дворе, а сам он не видел. Просит он справедливости твоей, за какую справедливость благодарить станет. — И Нумменс, слушая переводчика, глядел в рот боярина с таким выражением, словно ожидал, что оттуда вылетит райская птичка или извергнется пламя.

— За бесстыдство купчишку погнать бы метлой со двора, да не наш обычай гнать чужеземного гостя: может, по глупости молвил неладно, а может, и вправду вельможи в неметчине татей в домах укрывают! — сказал боярин, обратясь к толмачу. — Скажи ему, мол, боярин хоть пособить его горю не может, а гостю рад. Пусть расскажет, чем торг ведет, с чем приехал на Русь да какие товары купляет. Может, мы с ним не в сыске, так в торге поладим, и то добро…

И Нумменс не посмел настаивать на своем, не посмел и отказаться от предложенной беседы. В душе его шевельнулась надежда на то, что за беседой боярин смягчится и, может быть, все же позволит ему пройтись по тем избам, где, по слухам, скрывалось множество всевозможного беглого люда.

— На Русь привожу я железо и всякий железный товар, да ружья, да сабли, да жесть. С Руси везу мех соболий, да куний, да лисий, да сало, да хлеб, да мед, да пеньку, да всяческой снеди. Торгую сам по себе, не в кумпании, — переводил толмач. — А ныне ее величество королева милость мне даровала: велела с московского государя долг получить, выкупные деньги за беглых людей, да на те выкупные деньги хлеба купляти для свейской казны. Коли, боярин, жита продашь, и то я куплю по сходной цене.

— Хлеба в чужие земли один государь продать мочен. Надо тебе знать, Логин, — строго сказал Романов. — А вдругорядь, когда с добрым товаром приедешь — сабля добрая будет, может, пистоль, — и тогда заезжай, — заключил боярин.

Нумменс уже раньше слышал о том, что дядя царя, боярин Никита Иванович, благоволит к иноземцам недаром: он ведет большой торг с иностранцами, вечно нуждается в деньгах, как все русские, и оттого весь в долгу у англичан, датчан, голландцев, шведов и даже — у безденежных литовцев. Зато, как говорили, у Романова никогда не бывает отказа в любой просьбе иноземца и он пользуется своим влиянием в Боярской думе, чтобы помогать иностранным купцам… Если бы речь шла просто о поимке беглого слуги, Логин Нумменс не погнался бы за дорогой честью быть принятым у корыстного, хитрого боярина, но этот слуга был особый…

Карл Либхен — отец Иоганна Либхена, кузнец, подданный короля Густава-Адольфа, попал в плен к русским и после Столбовского мира остался на службе у царя Михаила. Кузнец женился в России; в России, в Туле, родился у него сын Иоганн, и сыну передал он все знание своего ремесла. Все лучше и лучше с каждым годом научались кузнецы работать, перенимая друг у друга навыки и сноровку — русские у иноземных, иноземные у русских, пока это не начало внушать беспокойство сильным соседям.

Тогда шведский резидент в Москве, Карл Поммерининг, послал к тульским лучшим кузнецам, выходцам из Швеции, верного человека с предложением уехать «на родину», на королевские литейные и ружейные заводы, пообещав им большие деньги на королевской службе. Кузнецы соблазнились. Из Москвы и из Тулы их собралось около десятка, и они просили выпустить их домой… Отношения со Швецией были таковы, что могли испортиться из-за всякого пустяка, и царь Алексей Михайлович вынужден был отпустить кузнецов.

Рижский купец Логин Нумменс взял на себя спровадить мастеров домой. Он дал им одежду и денег на прокорм до шведского рубежа, а чтобы это не вызвало подозрений у русских, он порядил тех мастеров в слуги, частью — к себе, частью — к другим шведским купцам.

Иоганн Либхен, который в России уже давно стал называться Иваном Липкиным, должен был выполнять обязанности слуги. Но вольный кузнец не умел угождать господину. Тогда в запальчивости Нумменс накричал, что, если бы не приказ королевы, он бы никогда не связался с таким ленивым и нерадивым слугой, но что, слава богу, он может не ломать палки об эту дурацкую голову, потому что тюремщики и палачи сделают это за него. Он назвал Иоганна русской свиньей, изменником, из-за которого гибнут железные заводы ее королевского величества.

— Значит, нас поставят на заводы, дядюшка, а не повесят, раз ее величеству нужны кузнецы! — засмеялся Иоганн.

— Дурак, — сказал Нумменс. — У нас такого добра много, и королеве вы не нужны. Главное — чтобы вы не служили русским.

Это была чистая правда. С одобрения королевы Христины[189], ее резидент в России Карл Поммерининг хлопотал лишь о том, чтобы не дать развития русским железным заводам. Для того он и вывозил иностранных кузнецов. В запальчивости Логин Нумменс сказал Иоганну правду, и сколько же раз он потом о ней пожалел!

Иван Липкин решил, что он куда больше русский, чем швед, и бежал от своего господина.

Нумменса беспокоило, конечно, не то, что он привезет в Швецию одним кузнецом меньше, но что, получив тайное поручение от королевского резидента, он проболтался о нем слуге, как какая-нибудь жена сапожника, которая поссорилась с прислугой! Чтобы увезти кузнеца, Нумменс стремился его возвратить, не жалея затрат…

Слова боярина о желании купить пистоль или саблю Нумменс понял как намек на то, что боярин не прочь пойти на уступку за хороший подарок. Он готовно и торопливо извлек из кармана небольшой пистоль с красивой чеканкой ствола и тонко отделанной рукоятью и положил на стол перед Романовым.

— Господин Логин не знал, что ты, боярин, любителен до пистолей и до клинков. Бьет челом тебе рижский купец сим пистолем гишпанского дела, — сказал толмач, переводя слова Нумменса, и сам купец подтвердил их значение глубоким заискивающим поклоном.

Но в глазах боярина скользнула насмешка.

— Не хуже и наши пистоли тульского дела, — ответил боярин, рассматривая пистоль. — Видал ли ты наши пистоли, купец? Ездил в Тулу пистоли глядеть? Кузнецы оружные в Туле не худы!.. Недалече время — от нас повезешь сей товар в Стекольну…

У Нумменса прервалось дыхание. Он понял, что не ошибся, что беглый кузнец в самом деле скрывается на боярском дворе Романова, он также понял и то, что боярин знает о том, кто таков этот «слуга» и зачем он так надобен Нумменсу… Было явно, что тульский кузнец изменил своей королеве и проболтался русским о том, почему и зачем его увозили в Швецию…

Немец залопотал заплетающимся языком что-то столь несусветное, что толмач, в удивлении глядя на него, не мог перевесть ни слова.

— Николка, — окликнул боярин мальчика-слугу, — сбегай в опочивальню, неси сюда живо кедровый ларец.

— Отдарю тебя нашим пистолем, — сказал Романов Логину Нумменсу, отпирая ларец и подавая ему блеснувшее синевой оружие…

И, рассматривая подарок боярина, Нумменс прочел чеканенное уже знакомыми ему русскими буквами: «Тула. Оружный мастер Иван Липкин».

2

Кузя жил в доме крестного, упорно отказываясь возвратиться домой, пока не узнает чего-нибудь об Иванке.

Толстый, неповоротливый тяжелодум в первый день был так ошеломлен решением крестного, что не нашел никаких слов для защиты Иванки. Только тогда, когда Иванка уже ушел, стремительно и почти что не попрощавшись ни с ним, ни с крестным, Кузя спохватился и вступил в пререкания с подьячим:

— Слыхано ль дело из дому малого выгнать зимой! Басурманы того не творят! Вот придет в другой раз Иванка, и с ним уйду! — решительно заявил Кузя крестному.

Он ждал день, два, неделю, месяц… Иванка не приходил. Через месяц подьячий сказал, что Кузя может с попутными ямщиками поехать домой. Но Кузя наотрез отказался:

— Вместе с Иваном из дому ушли. Что я бачке его скажу?!

И Кузя каждый день выбегал на большой торг, толкался в съестных рядах, забегал к каруселям, качелям. Если слышал звон бубна, рожок или волынку, он торопился туда, зная склонность Иванки ко всякого рода забавам и надеясь найти его за каким-нибудь скоморошьим промыслом. Но Кузя боялся, что Иванка может зайти без него, не застать его дома и снова надолго исчезнуть, и с торга он снова спешил домой, к крестному.

— Эх, Иван, Иван! Ну куды же ты девался? И как я тебя одного-то пустил!.. Не дай бог, что стряслось, — со вздохами часто ворчал себе под нос осунувшийся от горя Кузя.

После святок от Прохора Козы из Порхова была получена весть о том, что мать Кузи больна, и подьячий решительно приступил к Кузе.

— Что ж, Кузьма, может, что и стряслось с твоим другом недоброе, — ведает бог, я того не желал и иным никому никогда не желаю лиха. Даст бог, жив твой Иванка, придет ко мне — и без тебя я приму его лучше, чем сына родного. А у тебя, слышь ты, матка недужна. Случись — помрет. Ты себе вовек не простишь, что домой не приехал ее перед смертью видеть. Мне надо коней отправить за Новгород в Сольцы. Ты их и погонишь. А как коней сдашь на ямской двор, там далее до дому довезут тебя на ямских с попутным…

Отчаявшись дождаться или найти Иванку, Кузя сдался и согласился ехать, сопровождая коней Ямского приказа[190].

С ним должны были ехать стремянный стрелец[191] и двое московских ямщиков, сам же Кузя в проходной грамоте[192] был писан подьячим Ямского приказа. Для охраны коней на дорогу он получил пистоль и был по-мальчишески горд поручением крестного…

Подьячиха напекла уже подорожников, и Кузя совсем собрался, когда вышел в последний раз поглядеть на Москву и заказать у Иверской чудотворной иконы молебен о здравье болящей матери.

Только он вышел из дома крестного, как возле крыльца столкнулся с Иванкой, спешившим к нему.

— Иван! Господи! Ваня! Иванка! Голубчик, родимый Иванка! Куды ж ты пропал!.. — кричал Кузя, тиская друга в объятьях.

Направляясь к Кузе, Иванка решил с ним держаться сурово и только сказать, чтобы тотчас послали с попутными ямщиками упредить Гаврилу о несчастии с изветом. Сказав, Иванка решил попрощаться и тотчас уйти, но жаркая встреча заставила его вмиг позабыть обиду, и он так же крепко и искренне обнял друга.

— Тише, дьявол, задавишь! Ведь экий возрос! Гляди-ка, на сколь меня больше стал, Ваня. Ну что же, идем в избу, — позвал Кузя. И только теперь заметив стоявшего рядом с усмешкой в глазах медведчика Гурку, он повернулся к нему.

— Здорово, Первой! Эк ты тоже возрос на Москве, не признаешь! — он протянул Гурке руку.

— Здоров, Кузьма! Только я не Первой, а Гурей.

— Тьфу, пропасть! Я мыслил, Иванка с братом пришел, обознался! — воскликнул Кузя. — Идемте в избу, — повторил он.

Подьячий был с утра уж на службе в приказе, подьячиха собиралась на торг, и друзья остались одни. Иванка тотчас поведал Кузе о том, что случилось…

— Вот Июда, собака проклятый! Чего ж теперь деять, Иван? Всем беда будет дома, и дядю Гаврилу, и бачку, и всех иных схватят да станут мучить, — в раздумье сказал Кузя.

— Мочь бы, сила. Я б Ваську своей рукой задавил да извет бы отнял! — воскликнул Иванка.

— Ищи ветра в поле! Москва велика — где сыскать! — сказал Кузя со вздохом. — Да я сам собрался уж во Псков. По дороге домой его, может, еще и встрену. Кабы мне людей верных с собою, напали б в пути да нобили Ваську с холопами вместе.

Сознание того, что за пазухой у него завелся пистоль, сделало Кузю воинственней и храбрей.

— Они на конях, не догонишь, — сказал Иванка.

— У меня будут целых четыре тройки — двенадцать коней, да каких!.. — хвастливо вымолвил Кузя.

— Стой, братцы! Отымем извет, коли вы не робки! — перебил медведчик. — Хотите взаправду?

— Ну?! — воскликнули разом Иванка и Кузя.

— Я товарищей соберу, да таких, что им сам сатана не страшен. Поскачем в угон по Новгородской дороге, догоним, в лесу где-нибудь ошарашим дубьем и того…

Иванка и Кузя оба раскрыли рты.

— Взаправду?! — дрогнувшим голосом произнес Иванка.

— Петро Шерстобит сгодится? — спросил Гурка.

— А он пойдет?

— Со мною он всюду пойдет. Ивана Липкина, тульского кузнеца, знаешь? Сгодится?

— То парень кремяный! — признал Иванка.

— Стало, сгодится. Татарин Шарип не хуже его и тоже со мной куды хошь… И еще наберем, — сказал Гурка.

— Ну как, Кузьма, не сробеешь? Ты что же молчишь? — спросил друга Иванка, видя, что он задумчиво чешет в затылке.

— Постой, не мешай. Я считаю, сколь хлебушка надо в дорогу на столько людей, — сказал Кузя.

— Вот малый так малый! — воскликнул Гурка, подставив Кузе свою богатырскую пятерню.

Кузя с маху ударил его по ладони своею мягкой тяжелой лапой. Иванкина рука твердо легла сверху, скрепляя их рукобитье…

3

Самое трудное было сговорить сопровождающего конного стрельца и двоих ямщиков Ямского приказа, чтобы они взяли с собой в товарищество пятерых молодых парней.

— А вдруг они конокрады и нас пограбят! — сказал один из ямщиков.

— Не на тебе ответ, а на мне, — возразил ему Кузя. — Я не страшусь, а тебе что? А я мыслю так: нас всего четверо, разбойники нападут, и нам не сберечь коней, а увидят столько народу, кто сунется грабить!

На дорогах было всегда неспокойно, и прежде других согласился с Кузей стрелец. За ним сдались ямщики.

Когда на другой день они выехали из Москвы, на ближних ямских дворах они узнали, что Васька Собакин с двумя холопами и ямщиком уже проехал по Новгородской дороге. Кузя заторопил товарищей.

— Да куда нам гнать — не с грамотой царской скачем. Загонишь коней, а дохлые клячи на кой черт в ямских дворах! — возразил пожилой ямщик.

Но Кузя настаивал. Он был старший, и все должны были его слушать.

К вечеру третьего дня они снова услышали о Собакине, но оказалось, что он пропьянствовал целую ночь, задержался в пути и был значительно ближе. Надежды нагнать его стало больше.

Миновали Новгород. Близилось место сдачи ямских коней.

Иванка боялся, что в Новгороде они потеряют следы Собакина. Однако дальше, за городом, встречный ямщик снова сказал Кузе, что видел Собакина. Теперь он ехал совсем уже невдалеке впереди них, и вот-вот они могли оказаться вместе с ним на ночлеге. Товарищи, посовещавшись, решили, что им не годится попасть на ночлег в одно место с Васькой, чтобы никто их не мог опознать. Надо было не только догнать его, но обогнать, чтобы выбрать место для схватки заранее и поудобнее…

И вот наконец Собакин остался у них позади.

Ссадив с лошадей Иванку с друзьями на перекрестке дорог не доезжая посада Сольцы, Кузя поехал сдавать на ямской двор коней и обещал тот же час возвратиться, чтобы помочь в нападении на Ваську, который был должен подъехать к вечеру, чтобы к ночлегу попасть в Сольцы…

Петр Шерстобит, вооруженный большим медвежьим ножом, Гурка с кистенем, Иванка с Кузиным пистолем, Гуркины друзья с романовского двора — тульский кузнец Иван Липкин и татарин Шарип — с топорами дожидались проезда Собакина у дороги в лесу.

Все пятеро медленно брели по дороге, словно крестьяне, которым осталось рукой подать до своей деревни и некуда торопиться.

Уже из кустов и из-за темных елок по сторонам дороги начали выползать сумерки и подсинили снег, когда послышалось бряцание ямских бубенцов… Все пятеро товарищей, вместо того чтобы свернуть с дороги, растянулись в один ряд, загородив проезд.

— Егей-ей! — крикнул ямщик за их спинами.

И вдруг все пятеро повернулись и стали навстречу коням.

— Стой! — крикнул Гурка разбойничьим покриком.

— Гони! — крикнул Васька Собакин, вскочив в санях, и тогда Иванка поднял пистоль.

— Стой! — гаркнул он во всю глотку.

Ямщик задержал коней.

— Что за люди, чего вам? — спросил воеводский сын.

— Робята, хватай! — зыкнул Гурка, и все разом кинулись на проезжих.

— Разбойники! Караул! Грабеж! — кричал Васька.

И вдруг двое холопов Васьки враз выхватили пистоли и выпалили в упор в пятерых друзей. Но руки ли дрогнули у холопов, или плохи были пистоли — выстрелы их не принесли вреда.

— Бей их, вяжи! — закричал Гурка и хватил по башке кистенем одного из холопов.

Началась свалка. Петр Шерстобит схватил переднего из четверки коней под уздцы и завел его в снег, в сторону от дороги. Иванка нажал курок, но пистоль его дал осечку. Тогда он схватился врукопашную с Собакиным. Он сжал врага за горло и притянул к саням, а на него самого навалился кто-то сверху и тоже схватил за горло.

— Иван, беги! Беги! — услышал он голоса своих, но он не мог выбраться из-под тяжести и только тут услыхал звон приближающихся бубенцов по дороге, множество голосов и пальбу из пистолей… И вдруг горло Иванки охватила веревочная петля, а в глазах потемнело…

Иванка очнулся, когда вволокли его в избу и поставили перед Собакиным. Когда наскакали сзади проезжие — торговый немец, ехавший под охраной стрельцов во Псков для покупки хлеба, — все побежали, и только Иванка да Иван Липкин попались.

Рот Иванки был заткнут тряпкой.

— Дай ему в рожу, тезка, — сказал Собакин, и его холоп ударил Иванку в скулу кулаком.

— Вынь теперь у него затычку, — велел воеводский сын. — А ты, пес, отвечай, — обратился он к пленнику: — Пошто на нас напали и кто с тобой во товарищах был?

— Про то я сам знаю! — ответил Иванка.

— Ну, дай, тезка, ему еще, да покрепче, чтоб стал разумней! — приказал Собакин холопу.

И Иванка упал под градом пинков и кулачных ударов.

Глава восемнадцатая

1

Кузя, едва покончив со сдачей своих коней на ямском дворе в Новгороде, хотел поспешить на помощь товарищам, как обещал. Но не успел он выйти из избы, как в ворота ямского двора влетело несколько богатых саней. Громко разговаривая о нападении, вошел Васька Собакин, и в избу внесли связанного бесчувственного Иванку. Кузя побледнел и остановился в нерешимости.

— Вот так-то и вышло, Кузьма, — негромко сказал над его ухом знакомый голос. — С немцем там цела толпа наскакала. Липкина Ваньку тоже схватили.

Кузя оглянулся. Рядом с ним в избе стоял Гурка.

— Идем скорее во двор. Сейчас признают меня при огне, — сказал скоморох и поспешно вышел из избы.

Кузя вышел за ним из ворот. Гурка прошел по улице и, свернув в проулок, зашел в ворота приземистого, глубоко осевшего в снег домишка. Старуха хозяйка им отворила дверь и молча впустила в избу.

— Небось, Кузьма, тут знакомцы, — успокоил Гурка товарища.

— Идите за печь, — сказала хозяйка.

Они вошли за занавеску, где на столе в плошке плавал масляный фитилек. Тут сидели уже Шарипка и Петр Шерстобит.

— Чего ж теперь делать, робята? — спросил Кузя.

— Того и делать, что выручать Иванку, — просто ответил Гурка.

— А как выручать?

— Твоя об коне забота. Коня добудь, а я уж малого выручу. Только живей! Надо мне их обогнать. Они ночевать тут станут, а я поскачу тотчас.

— Ладно, добуду коня! — сказал Кузя. — Испрошу для себя к бачке ехать, а сам пешком пойду…

Кузя пошел к подьячему, ведавшему ямским двором. Возвратясь в избу, он уже не увидел Гурки. За столом с Шерстобитом и Шарипкой сидел незнакомый казак с лицом, обвязанным тряпками.

— Ну, как дело с конем? — спросил Шерстобит.

Кузя молча опасливо показал глазами на казака. Все трое парней за столом рассмеялись.

— Есть конь? — спросил казак, и по голосу Кузя узнал в нем Гурку.

— Добыл, — ответил Кузя, — конь во дворе.

— Когда так, мне пора. Со скорой вестью по царскому делу скачу, аж рожу, гляди, обморозил! — сказал Гурка. — Ну, да то не беда — такое уж наше дело казачье!

Избитый и связанный, с заткнутым ртом, Иванка лежал в забытьи в санях. Иногда он открывал глаза, видел небо — оно, бесконечное, плыло над санями, и неугомонным, мучительным казался звон бубенцов… Иванке думалось, что они с Кузей быстрее пешком дошли до Москвы, чем его везли на воеводских лошадях…

Останавливаясь где-нибудь в деревне или городе, Васька Собакин опять затевал расспрос и побои:

— Все одно дознаюсь, с кем в татьбе на дороге ты был. Назовешь мне имяны, кто поспел бежать.

Иванка молчал. И холопы Собакина били его палками.

Его везли, как мешок репы. Иногда заволакивали в избу, а то просто оставляли в санях на морозе, покрытым рогожей…

Собакин-сын обвинял его в разбое и душегубстве, у него были доказчики, которые ему помогли спастись от беды, и Иванка знал, что угрожает ему. Его должны были теперь пытать, а затем повесить или срубить голову.

Перед самым Псковом они заехали на ночлег на ямской двор. Крутила вьюга, и Иванка был рад, когда, продержав часа три в санях под рогожами, холопы втащили его наконец в избу. Окоченевший от резкого ветра, Иванка не мог ничего поделать со своим подбородком, и зубы его щелкали мелкой дрожью, когда холопы поставили его перед Васькой Собакиным.

При свете лучины Иванка увидел рядом с Собакиным-сыном другое знакомое лицо — это был сын боярский Туров, который привел на пытку Истому. И Туров и Васька были уже пьяны.

— Вот он, тать, — указал воеводский сын, обращаясь к Турову.

— Ба-ба-ба! Да я знаю его! А ты более меня его знать повинен! — воскликнул Туров.

— Да кто ж он таков? Мне отколь его ведать? — спросил Собакин.

— Крестный он твой, — усмехнулся Туров. — Водою крещал тебя у Пароменской церкви, Ивашко-звонаренок.

— Да ну-у! Во-он ты кто! — обрадовался Собакин. — Знаю теперь, пошто ты напал и чего тебе было надо… Будет тебе еще крепче Томилки с Гаврилкой, беглый чернец!.. А ну, тезка, берись-ка за плеть, шкуру будем спущать со звонаренка…

Холоп Васька взялся за плеть.

— А ну, тяни с татя шубейку. Станем спрошать его про товарищей. Да углей, гляди, нет ли в печи горячих, — сказал Собакин.

— Вы не в застенке, проезжие! Али царского Уложения не чли и указа не знаете?! — неожиданно сказал из угла до того спавший казак с обмотанным тряпицей лицом. Он приподнялся с лавки, на которой лежал, и посмотрел на Иванку. — Татя пытать в разбое лишь в съезжей избе палач мочен, — добавил казак.

Иванка с благодарностью взглянул на него, но казак равнодушно отвернулся и снова лег.

— Ты чтой-то, казак, не спросонья брешешь?! — воскликнул Собакин-сын.

— Да нет, я отроду глуп, — отозвался казак. — Пока тверез, так все языком-то лапти плету, как выпью — тогда человек.

— Ну, ин выпей, — позвал Собакин, — да и вон из избы, тут и так тесно!

Казак приподнялся на локте.

— Совестно тебе, воеводский сын, — сказал он, — я казак, на государевой службе. Мне чуть свет скакать с вестью, и так, гляди, рожу всю обморозил, а ты в избе с собой хошь вора укладывать, а меня на двор, как собаку. Уложи своего татя в санях, и замерзнет — не жалко…

— А ты сдохнешь — кому жалеть! — огрызнулся Иванка.

— Государевых людей задевать не моги, тля! — крикнул Иванке Собакин. — Тащи его в сани назад! — велел он холопам.

Иванку снова выволокли под навес где свистел ветер и сыпался острый, колючий снег. Он лежал связанный на темном дворе, дрожал от холода и в бессильной злобе рвался из веревок, растирая еще больше израненные, растертые руки, хотя твердо знал, что ни развязать, ни порвать веревок не сможет…

2

Пропьянствовав ночь с Собакиным и с проезжим обмороженным казаком, на рассвете Туров собрался выехать дальше на Псков, пока Собакин с холопами еще спали. Сын боярский торопился приехать в город прежде, чем туда доберется Логин Нумменс, немец, посланный для покупки во Пскове хлеба. Тот самый немец, охрана которого спасла Собакина от нападения и захватила Иванку да вместе с тем поймала на дороге немца Ивана Липкина, беглого слугу Логина Нумменса, которого тут же и передали во власть законного господина…

Туров думал о том, что если он не поспеет в город ранее немца, то Емельянов уже не купит его хлеба.

Туров все-таки простоял ночь, не решаясь ехать с обозниками, потому что голодные крестьяне Турова в этом году рассчитывали сами взять хлеб взаймы у помещика, чтобы дождаться нового, а тут получалось, что Парамон вывозил в город все до последнего зерна. Михайла страшился голодных крестьян. С бранью и криками гнали озлобленные мужики свой обоз позади его саней, проклинали его и брата его Парамона. Туров надеялся выехать вместе с Собакиным, но Василий не велел будить себя спозаранок.

— Ты с обозом плетешься, а я стану резво скакать — догоню тебя, — обещал он Турову.

Туров вышел из избы, кутаясь и на ходу глотнув водки, чтобы прогнать похмелье.

— Михайла Михайлыч, возьми с собой девку во Псков, сестру, сделай милость. Я верхом, мне ее несподручно с собой… На козлах ее посади. Клади ведь у тебя нет! — поклонился проезжий казак Сиротке.

— Девку? — тупо переспросил Сиротка. — Хрен с ней, пусть едет — девку так девку…

Закутанная девка, ростом со стрелецкого десятника, нескладно взгромоздилась на облучок рядом с ямщиком.

— Как звать, красавица? Ась? — окликнул Сиротка.

Девка молчала.

— Немая, что ли?

— Не трожь, совестится, ее дело девичье… Не обидь ее, Михайла Михайлыч, — поклонился опять казак, — ее дело девичье!

— Ладно, девичье дело! — согласился Сиротка, завалился в сани и потянул на себя лохматую меховую полость.

— С богом, — сказал он ямщику.

И за санями Сиротки двинулся длинный обоз с хлебом.

Сиротка ездил в деревню к брату по хлебному делу, и брат обещал ему, что если успеет продать хлеб, то даст ему с десяти алтын по деньге за скорую весть…

И вот Сиротка гнал свой обоз к Емельянову, торопясь обогнать немца Нумменса.

Иногда он приоткрывал глаза. На облучке перед глазами качалась закутанная большущая девка рядом с ямщиком.

Сиротка закрывал глаза и подсчитывал в уме, сколько получит он при удаче с брата. Его тревожило, что скупка могла быть закончена Емельяновым. А вдруг нападут в пути, да и побьют, и обоз пограбят, да разбегутся… Поди их тогда сыщи. Ненадежно мужицкое племя — собачье племя!

3

Конный стрелец, высланный воеводой, охранял порядок в полутысячном хвосте, растянувшемся у емельяновской хлебной лавки возле Петровских ворот.

Стрелец следил, чтобы люди стояли гуськом, а не сбивались в толпу, не создавали давки, в которой уже погибли несколько дней назад девочка и старик.

Люди ждали открытия лавки. В очереди шли толки, хватит ли хлеба на всех.

В толпе раздавались то там, то здесь приглушенные стоны. То и дело кто-нибудь отходил из очереди к стороне и, опершись о забор, долго стоял, склонившись, пока его мучила тяжкая, изнурительная тошнота. На больных никто уже не обращал внимания.

Повальные схватки боли и рвоты все объясняли тем, что Емельянов кормил город хлебом, который долго лежал вместе с солью, и потому отсырел, заплесневел и прогорк. И все-таки дожидались, чтобы снова купить этого хлеба.

Издрогшие и голодные люди стояли на улице несколько часов в ожидании, когда откроется лавка. Наконец сбившаяся у самых дверей небольшая кучка народа оживленно зашумела и расступилась: трое приказчиков по-хозяйски протолкались к дверям. Брякнул железный засов.

— Опять, как бараны, сбились друг дружку давить! — зыкнул старый приказчик. — Впускай по две дюжины, — приказал он второму.

Тот стал в дверях… Стрелец, бродя вдоль всей длинной извилистой вереницы, уговаривал народ подравняться. Очередь сдвинулась с места.

Когда первый вышел из лавки с кульком, все бросились разом к нему.

— Какой? Какой? Свежий аль тот же? — нетерпеливо допрашивали его.

Посадский мужичонка горько махнул рукой, и все отступили, поняв без слов, что надеяться не на что…

Один за другим выходили измученные покупатели.

Длинный сухой мужик с седоватой бородой и ввалившимися щеками, одетый в дрянной, ветхий тулуп, переступил порог. Запустив в кулек огромную костлявую руку, он вытащил горсть муки и, откинув голову, высыпал в рот. Щепоть муки просыпалась ему на бороду, отчего борода как будто сразу вся поседела.

Отчаянно выкатив обезумевшие глаза, мужик с усилием старался как-нибудь проглотить муку. И вдруг поперхнулся, закашлялся, по щекам у него покатились слезы, он пожелтел, схватился было за забор, пошатнулся и, уронив кулек, повалился навзничь.

Один за другим выбегали люди из очереди, обступали кружком умирающего и глядели на него с сострадательным любопытством, болезненно искривившим лица.

— Емельянову б этого хлеба в глотку, чтоб сдох он, проклятый! Замучил народ, окаянный! Все так-то скрючимся!

— Кончатца мужик-то!..

— Эй! Там поп в череду стоит! Ей! Ей! Задние, кликни сюда попа, человек отходит…

Старенький поп, в отерханной рясе, с базарной кошелкой в руке, пробрался через толпу, опустился возле утихшего мужика и зашептал отходную.

В толпе поснимали шапки, многие закрестились. Наступила задумчивая молитвенная тишина…

— Стой, стой, стой! Отдай куль! — внезапно раздался голос.

Какой-то старик схватил за полу щуплого редкобородого мужичонку. Тот толкнул его ногой и бросился прочь к Петровским воротам, унося небольшой кулек.

— Держи! Держи! — закричали вослед.

Вся очередь всколыхнулась. Многие мужики кинулись наперерез и вдогонку убегавшему вору. Кто-то ударил в спину, другой подставил ему ногу. Вор запнулся и грянулся в заледенелую колею лицом… Куль вылетел у него из рук, и мука рассыпалась под ноги набежавшей толпы. Упавшего окружила сплошная стена людей… Он медленно встал. Старик, первым схвативший вора, уже подоспел сюда, пробился через толпу. В глазах его было негодование и ненависть.

— Покойника обокрал, тать! — выкрикнул он. — Там человек скончался, а он, вишь, куль у него унес! — пояснил он толпе.

Вор отер рукавом с лица кровь и стоял молча, угрюмо потупив глаза.

— Бей его! — крикнул какой-то старикашка.

Он оглянулся, увидел в глазах окружающих поддержку и больно ударил в лицо злосчастного вора. Тот испуганно заслонился локтем, но в тот же миг женщина ударила его по лицу с другой стороны. Он замахнулся на бабу, но чей-то тяжелый сапог пнул его в поясницу. Вор вскрикнул. Удары посыпались на него…

— Мертвых красти! Разбойник! Собака, тать! — кричали вокруг.

— Братцы, пощадите! Малы детишки!..

Сильный удар ногой под коленки вместо ответа сшиб его наземь. Мужичонка упал на колени, кто-то сбил с него шапку, кто-то бил носком сапога в живот, кто-то ударил палкою по голове.

Толпа вымещала на воре всю горечь голодной жизни, все муки. Мужичонка старался держаться хотя бы лишь на коленях, попробовал даже встать на ноги. Скривившийся рот шевелился, ища какие-то убедительные слова… Он понимал, что если поддастся ударам и упадет, то ему уже не быть живому…

Мочальный куль давно был растоптан ногами озлобившейся толпы, мука смешалась со снегом и кровью, капавшей из носу и разбитых зубов вора. Силы его иссякали под частыми ударами, сыпавшимися с разных сторон. Он протянул руки, жадно схватил воздух, вскрикнул, качнулся и повалился на четвереньки…

— Геть с дороги! С дороги! — крикнул возница с саней, запряженных парой, в которых сидел, запахнувшись шубой и развалясь на сене, сын боярский Туров.

Въехав в Петровские ворота, в узкой улочке, позади дворянских санок, остановился длинный обоз крестьянских саней, укрытых рогожами.

— Что стряслось? Что за битва? — выкрикнул Туров. — Места иного нет для побою!..

Он торопился, заметив давно уже, что его догоняет какая-то вереница саней. Он боялся, что это немец для скупки, и гнал обоз. Задержка его разозлила.

— Тебя не спрошали, где бить! — дерзко ответил молодой посадский.

Туров выхватил из руки возницы длинный ременный кнут, нетерпеливо вскочил в санях и хлестнул по лицу посадского крикуна.

Тот в бешенстве кинулся на обидчика. Сиротка схватился за саблю.

— Братцы! Бьет горожан сын боярский, — вскрикнул побитый малый, попятившись перед саблей.

— Бей Мишку Турова! — закричала звонкоголосая баба в толпе. — Мы тут голодны сидим, а он, вишь, обозами хлеб Емельянову тащит!

Бросив недобитого вора, вся толпа теперь повернулась против Сиротки. Рассвирепевшим горожанам было мало одной жертвы. Медленно окружали они сына боярского. Ямщик соскочил с облучка, чтобы попытаться вывести коней из толпы под уздцы.

— Мамыньки! Мишку мово за что же? Голубчики, Мишку мово! — закричала девка, сидевшая на облучке у Сиротки.

— Мишке твому давно бы свернуть башку! — крикнули ей из толпы.

— Куды ж меня, молодушку, вдовой! Не трожьте его — хлеба воз подарю вам, берите любой позади, только Мишку не трожьте! — запричитала девка.

— Что, дура, врешь?! — крикнул Туров и ткнул ее кулаком в шею.

Девка вдруг обернулась и смазала сына боярского по носу.

— Не поспел жениться — дерешься! — выкрикнула она густым басом.

Туров плюхнулся в сани на сено. Толпа заревела хохотом.

Молодуха прыгнула с облучка к нему в сани и, не давая опомниться, влепила ему затрещину в ухо.

— Пропаща душа, дерешься! На то меня маменька с бачкой за сына боярского отдали замуж! На то меня поп с тобой венчал! — голосила она, продолжая лупить обалделого Турова.

— Любовь да совет молодым! — подзадоривали с хохотом из толпы.

— Вот так молодка! Наддай еще!..

— Братцы, брешет она! — закричал сын боярский.

— Кто брешет?! Я?.. Я?! — орала рассвирепевшая молодуха, одной рукой схватив за глотку, другой колотя по расплывшейся роже Сиротки. — Братцы! Коль так, забирай все приданое мое. Тащи с возов хлеб, не жалко! — гаркнула девка.

Бросив Турова, выскочила она из саней, подбежала к первому возу и, живо содрав рогожу, сбросила на дорогу куль хлеба.

— Бери, кому надо!..

Куль разорвался. Зерно широкой струей потекло на снег.

— Что творишь, окаянная! — крикнул мужик-подводчик.

— Стой, проклятая, стой! — взвизгнул Туров.

— Сыплешь куды добро! — завопила женщина из толпы и стала горстями сбирать в подол рожь.

— Подбирай! — заорали в толпе.

Несколько человек окружили куль.

— Бери, кому надо! — громче прежнего голосила девка.

Со второго воза куль хлеба упал на дорогу, третий, четвертый…

Толпа не стерпела. Все бросились на обоз…

— Братцы, братцы, ведь хлеб-то не девкин, а мой! — бормотал растерянный Туров. — Братцы, девка-то — не девка, а малый… Братцы!..

Туров расставил руки, как хозяйка, ловящая кур, хотел не пускать толпу… Какой-то посадский зуботычиной сбил его с ног… Толпа затоптала его у первого воза…

Девка, вскочив на один из возов и вложив в рот три пальца, свистнула богатырским свистом.

Никто в сумятице не заметил, как скрылась Сироткина молодая жена, как, выбравшись на четвереньках, пустился бежать сам Сиротка, как запнулся он за ноги мертвеца у Емельяновой лавки, вскочил и пустился дальше.

Емельяновские приказчики поспешно заперли лавку и торопливо ушли — подальше от греха.

— Вишь ты, нескладный-то малый! Много ли в шапку войдет! Ты опояшься потуже да в пазуху сыпь, дай подсоблю, — говорила немолодая торговка рыжебородому мужику, только что битому толпою за покражу у мертвеца и теперь подбиравшему в шапку кучку зерна вместе со снегом.

— Да ты с кулем ему дай, с кулем, пусть несет, дети малые у него, вишь, дома! — кричала вторая.

В Петровских воротах, запруженных буйствующей толпой, застряли широкие расшитые сани воеводского сына Василия.

4

Не в силах больше терпеть дороговизну, опасаясь, что Федор не остановится на полдороге и, как прежде с солью, так теперь с хлебной скупкой приведет к голоду и болезням весь город, толпа человек в триста меньших и середних посадских с утра направилась ко владыке Макарию просить заступничества за город и управы на Федора. Посадские шли к архиепископу, а не к Собакину, потому что все видели, что воевода дружит с Федором Емельяновым, и не надеялись на его справедливость.

Выборные посадских — с десяток человек «лучших» людей — вошли к Макарию в келью, пока остальные толпой ждали у Троицкого двора. Толпа горожан у дома архиепископа возрастала с каждой минутой.

Макарий, узнав о приходе посадских, понял, что настало его время показать воеводе свое значение.

Величавый и вместе кроткий сидел Макарий в кресле, перебирая янтарные четки, когда возбужденно и с шумом вошли к нему земские старосты Подрез и Менщиков, торговый гость Устинов, несколько уличанских старост, ремесленных старшин и выборные монастырских посадов.

Со смирением и кротостью поднявшись навстречу, Макарий благословил их и, прежде чем спросить, для чего они явились, сам стал на молитву, а за ним, поневоле умолкнув, повернулись к иконам и пришедшие горожане.

— С чем пришли, дети? — тихо спросил Макарий, окончив молиться, когда прошло достаточно времени, чтобы все успокоились.

— Смилуйся, владыко, вступись за сирот! Пропадает город от Федькина воровства! — сказал всегородний староста Подрез. — Без хлеба сидим: метится Федор за прошлый год. И воевода ему потакает. Усовести воеводу, владыко!

— Вам, земским людям, самим бы судить в тех делах, аль воеводе — не мне: не те времена ноне! Церковь божью кто слушает! Голосу слуг господних кто внемлет! Сами умны: в мирских делах не по божьим законам живете — по человечьим неправдам, зато сатана соблазняет, — ответил Макарий.

— Молим, владыко! — поддержал второй земский староста, Семен Менщиков. — Нет у нас прибежища, кроме тебя.

— Оттого и неправды у нас, что бога забыли, — подсказал Мошницын.

— К воеводе шли бы с покорностью просить мирской правды, — упорно твердил Макарий.

— Владыко святый, да ты рассуди, — возразил Гаврила Демидов, — мы к воеводе пойдем, а он разом Федьку к себе на совет прикликнет — что толку! Да и зол на город воевода за извет, который, сказывают, кто-то в Москву послал. А мы воеводе не прочь поклониться и миром правды просить, да без Федора. Призови к себе воеводу, владыко!

— Воевода к монаху смиренну поедет ли? — возразил Макарий, про себя уверенный в том, что Собакин не посмеет отказаться и при всем народе явится к нему для совета.

У Макария с воеводой были свои счеты: как-то раз Макарий в соборе сказал проповедь о бесчинцах, забывших бога, и народ, бывший в церкви, принял ее как намек на Ваську Собакина. Воевода приехал тогда ко владыке.

— Ты что же, отец святой, на властей градских возмущаешь толпу! — со злостью сказал Собакин. — Так-то добру между нами не быть… Услышал чего неладно, призвал меня на совет да сказал подобру. Я и сам кого надо уйму! А ты смущенье умов заводишь!

Воевода не стал ждать ни объяснений, ни оправданий владыки. Он вышел вон и уехал. Но с тех пор вот уже около года ни разу ни в чем воевода не советовался с Макарием по городским делам.

Макарий знал, что в городе с каждым днем возрастает недовольство Собакиным, недовольство, которое, того и гляди, прорвется в мятеж.

Выступить миротворцем города, примирить воеводу с народом и успокоить людские умы, обретя вместе с тем доверие воеводы и его уважение, — значило с достоинством выйти из трудного положения, которое утомило владыку.

Макарий призвал келейника[193]:

— Тотчас беги к воеводе. Скажи: дескать, я со смирением умоляю спокойствия ради града сего и ради избытия смуты — приезжал бы не мешкав.

Сам Макарий видел, что среди пришедших к нему людей нет явных бунтовщиков, но спешил представить себя перед воеводой избавителем города.

Воеводский дом стоял тут же, в Крому, и народ с нетерпением ждал возвращения келейника от воеводы.

— Едет! — сообщил, вбежав ко владыке, монах.

Воевода вошел без доклада, хозяйским толчком распахнув дверь и резко откинув бархатный полог у входа. Макарий поднялся навстречу, чтобы благословить его. Воевода с подчеркнутой сухостью подставил голову для благословения, чмокнул воздух возле руки Макария и, внезапно повернувшись к владыке широкой спиной, оказался лицом к лицу с выборными, заслонив от них архиепископа, словно его здесь не было. Он взглянул в лицо Подрезу.

— Ты что, земский староста, гиль[194] затеваешь? — вскричал разгневанный воевода. — Толпу копишь! Куда ко владыке влез!

Подрез, не ждавший такой отповеди, робко сжался.

Воевода шагнул на Менщикова:

— И ты, Семка, тоже чина не знаешь, что влез ко владыке с мирскими делами? Хлебный торг — то не «Отче наш»! Владычное дело — богу молиться, а ты трудишь святого отца. Пшел вон отсюда, кликун!

— Осударь воевода, помилуй! Не кликуны мы — заступы молим… — начал было Менщиков.

— Послушай, Никифор Сергеич, сын мой… — сказал Макарий из-за спины воеводы.

— Сиди, сиди, владыко святой, напужали тебя. Не страшись, владыко, я с ними управлюсь, — небрежно перебил Собакин, даже не повернувшись к архиепископу.

В это время в келью вошел подьячий, вызванный воеводой из съезжей избы.

— Ну-ка, пиши имяны, кто тут есть посадских, — сказал подьячему воевода, — пиши кликунов!

Подьячий едва успел взять перо и открыть чернильницу, как в смятении посадские бросились вон из кельи.

— Пиши во дворе и на улице всех, кто есть! — выкрикнул вслед воевода.

Это был не прежний Собакин, впервые подучивший власть: два с лишним года на воеводстве его научили держаться уверенно и по-хозяйски. Он шагнул за порог на крыльцо владычного дома.

— Владыку стращать пришли, гиль заводить в святом Троицком доме? — грозно спросил воевода с крыльца. — Коли надо чего, приходите ко мне на съезжу…

— Берегись, воевода! — крикнули из толпы.

— Пиши всех, подьячий! — еще раз громко распорядился Собакин.

И толпа посадских, сбившихся во дворе, побежала на улицу, подальше от глаз подьячего.

Воевода возвратился к архиепископу.

— Отец святой, ты бы не лез не в свои дела, — прямо сказал он. — Добра от того не жди, и нечего ластиться к посадским да прелестные речи с ними шептать!

— Сын мой… — начал было Макарий.

— Сын, сын! Отец, отец! — грубо передразнил Собакин. — Хочешь, владыко, знать, чье дело хлебные скупки? Царское дело! Царь цену вздымает, а ты чего хошь? Мятеж на царя? Я тебе что — при народе про тайны указы, что ль, толковать буду!.. Знай свои «отчи наши» да тихо сиди, а то, вишь, на нем «перед богом ответ»!.. Я и сам найдусь отвечать, когда надо!

Собакин вышел.

Несколько дворян прискакали к Троицкому дому на случай, если понадобится выручать воеводу. Тут были Чиркин, Туров, Суровцев, Сумороцкий и Вельяминов — все то, кто продавал Емельянову хлеб по дорогой цене.

Окруженный дворянами, воевода ехал по улице к съезжей избе. Необычное оживление царило кругом. Разбежавшиеся от владыки посадские, не смея собраться толпой, толкались по улице тут и там, сходились по трое, по четверо, что-то шептали, размахивая руками и споря между собой.

— Пусть в съезжую избу придут, — усмехнулся воевода. — Ты скачи, Сумороцкий, к Степану Чалееву да скажи, мол, я сотню стрельцов велел выслать к съезжей. У ворот караулы удвоить да глядеть, кто в город и из города ходит, а к царским житницам полета стрельцов поставить, — распорядился он, входя в съезжую избу.

5

Посадские не расходились с улиц. После того как воевода кричал и грозился, да еще велел писать имена, каждому было спокойней в толпе на улице, чем у себя в лавке или дома, где могли перехватать поодиночке.

Мало-помалу толпа опять начала стекаться воедино. Хозяйки с кошелками, бегавшие по городу в поисках очередей, стоящих у хлебных лавок, тоже вливались в толпу. Они были возбужденнее других и призывали грабить лабазы Федора Емельянова.

По улицам громко перекликались знакомцы, шутливо осведомляясь, туго ль подтянуты опояски.

Кто-то крикнул, увидя кучку толкующих хлебников:

— Что не торгуете, братцы, где хлеб?

— По всем городам, окроме как в нашем во Пскове, — откликнулся кто-то из хлебников.

— Чего же, купцы, вам не съездить? Привезли б — и богаты бы стали. Гляди, калашница Дунька себе привезла из Порхова воз муки — пекчи не поспеет. Ныне сына опять посылает…

Так возникла мысль в складчину перебить емельяновский торг: городские хлебники тайно стали обдумывать, где купить хлеба — в Порхове или в Опочке. Но во всем городе не находилось смелого среди торговых людей, чтоб открыто взял на себя борьбу с Емельяновым.

Бывший старшина хлебников Гаврила Демидов первым решился ехать в Опочку, чтобы купить там хлеба на общие деньги, собранные посадскими. Ему уже нечего было терять — он был и так разорен дотла, месть Емельянова была ему не страшна.

Опытный в хлебном торге Гаврила, уже одетый в шубу, поцеловал жену и детей, взял на руки грудную светлоглазую дочурку, когда внезапно дверь со двора в горницу распахнулась и в клубах морозного пара, тяжело дыша, ворвалась огромная растрепанная девка.

— Гаврила Левонтьич, — крикнула девка, — Васька Собакин приехал!

Девка сорвала с себя платок, скинула кацавею и оказалась знакомым кудрявым парнем.

— Иванка! — воскликнул удивленный Гаврила. — Отколь ты взялся?

— Что Кузька, не приезжал? Кузьки нету? Не знаешь ты ничего? Я от Васьки убег! Извет у него… у Собакина… Он ныне грозится весь город пытать, а в первую голову-де тебя да Томилу… Всех, мол, схватит сего же дни, кто извет учинил, и станет пытать и жечь…

— Гавря! Тебя пытать?! Боже ты мой, Гаврюша!.. Мыто куда же, Гаврила Левонтьич, мы-то? — запричитала в отчаянии жена хлебника.

Двое средних ребят, вцепившись в ее подол, испуганно засопели, часто моргая, готовясь заплакать, старший же, девятилетний мальчишка, молча, насупив брови, повис у отца на руке…

— Ишь, дурак, что наплел! — проворчал Гаврила Иванке, укоризненно кивнув головой на всполошенную семью, и старший мальчик при этом обдал Иванку презрительным взглядом.

— Ступайте вон, — мягко сказал Гаврила своим, а Иванку ткнул на скамью в угол. — Чего стряслось? Кузьки не было. Толком сказывай: как извет к Ваське попал?

— Брат Первушка ему продал, — с болью признался Иванка. — Кто мог бы помыслить…

— Гаврила Левонтьич, езжай ты из города ради Христа, скорее езжай, благо в дорогу готов. Сам бог тебя бережет! — высунувшись из двери соседней горницы, робко и умоляюще подсказала жена Гаврилы.

— Параша, голубка, уйди, не суйся, не то побью, — ласково, но полусерьезно погрозился Гаврила. — Нельзя мне ехать: как мир брошу? Раз извет у него, всем нам горой встать, а по одному он всех передавит.

— Петруша, — сказал Гаврила старшему сыну, — беги живее в Земскую избу к Ивану Подрезу, призови ко мне, скажи — скорым бы делом, не мешкав, бежал. А ты, Параша, к Томиле Иванычу, а я тут дочку понянчу.

— Иди, дочка, — нежно сказал он, взяв грудную девчонку из рук жены.

Пока жена и сынишка Гаврилы бегали за его приятелями, хлебник, как был одетый, готовый в дорогу, в овчинном полушубке и валенках, с младшей девочкой на руках шагал по избе, рассуждая сам с собой вслух.

— В ладный день сия весть приспела, — сказал он, — нынче дружно в городе, весь народ заодно. И на воеводу злы.

Из слов хлебника Иванка узнал все, что сегодня с утра случилось.

— Народ злобится против Федора, — заключил Гаврила, — другого случая не дождемся, чтобы его вместе с воеводой свалить, а сейчас мочно… Так-то, дочка! — воскликнул хлебник, взглянув в пухленькое личико девочки, которую держал на руках. — Надо ныне же, чтобы все с ружьем встали. Станем народу сказывать, чтоб хлеб не давать увозить к немцам, с того и почнем, а не то все равно всем загинуть…

В словах хлебника была последняя решимость.

— Весь город с собой подымем, — уверенно заключил он, словно в каком-то упоенье. — Ладно приспел ты, Иван, что я не уехал… Народу много на улице?

— Тьма-тьмущая! — подтвердил Иванка.

— Да слышь-ка, Иван, — заметил хлебник сурово и сдержанно, — ты бы отца пожалел да всех своих: не сказывай на народе, что брат твой продал извет. Знаешь, народ какой, — скажут: «Оба яблочка с одной яблони…» И всему дому вашему пропадать, всю семейку каменьями закидают.

Почти год минул с той поры, когда Иванка пытался бежать от архиепископского холопства и был посажен на цепь. Год лишений, бродяжничества, борьбы за жизнь и свободу превратил Иванку из мальчика в крепкого, рослого юношу с темной пушистой тенью над верхней губой. Пришедший на зов Гаврилы Томила Слепой не сразу узнал его и засмеялся, узнав. Но было не до смеха: Гаврила, шагая по-прежнему с девочкой на руках, поведал ему и Ивану Подрезу, что стряслось и какая грозит беда.

— Мешкать не мочно, все пропадем, вставать надо! — заключил хлебник. — И время такое нынче, что город за нами встанет: с голоду все пойдут!..

— Всем пропадать, — согласился Иван Подрез, узнав, что извет псковитян в руках у Собакина. Подрез не склонен был бунтовать, но сегодня и он был напуган воеводой.

И Томила Слепой согласился с ними.

— Весь город! — в упоенье твердил хлебник.

— Город? — с сомнением переспросил Томила. — Не город, я чаю, — все города Московского государства! Всюду шитье такое, что только учни…

— Ну-ну, потише… Пошто же уж все государство! — остановил Подрез.

Иванка заволновался:

— Житье! Ух, житье! Насмотрелся я по дороге всюду — и в монастырщине, и в боярщине, и у помещиков, и в городах по базарам…

— Бывалый ты ныне у нас, Ваня, бывалый! — с добродушной усмешкой сказал Томила.

В это время вошел Михайла Мошницын.

— Гаврила Левонтьич, Томила Иваныч, беда! — воскликнул он. — Извет у Собакина. Хочет нас всех похватать!.. Надо бежать из города!

— Куды ж бежать-то, кузнец? — спросил Томила Слепой. — Пусть воевода бежит — не мы…

— Мятеж чинить хошь? — спросил удивленный кузнец.

— Мятеж не мятеж, а шкура одна на плечах — не овчинная шуба! — ответил хлебник…

6

Федор Емельянов сидел один, ожидая прихода Шемшакова. Филипп с утра уже раз пять забегал к хозяину и должен был теперь привести для беседы «верных людей».

Федор ждал. Выходить или выезжать сам он не решался, боясь обозленной толпы. Однако он был уверен в своей победе над псковичами, лишь бы Филька успел выполнить все поручения…

Подьячий вошел, когда уже начало смеркаться.

— Повсюду был, Федор Иваныч! — сказал он. — Да вот привел с собой двоих: Ульяна Фадеева, стрельца Чалеева приказа[195], — знаешь старика у сполошного колокола? — его сын; да подьячего Захарку Осипова. Вместе ли звать или порознь?

— Допрежь всего, Филя, скажи — что народ? — спросил Федор.

— Стоят у съезжей избы, выкликают: мол, пусть нас государь велит перевешать, а хлеба к немцам нам не давать! Сами, кричат, станем с ружьем у житницы! Федора, кричат, Омельянова затея во всем деле. Побить его!

— А что воевода?

— Сидит взаперти, вроде тебя, да мятный квас пьет, а ночью сбирается пыткой пытать посадских. Стрельцов послал имать кликунов по домам. Сына Василья на радостях для встречи при мне бранил всяким словом…

— За что?

— Опять за девок, — махнул рукой Шемшаков и осклабился.

Ухмылка его была противная: он показывал широкие розовые десны, и лишенные ресниц глазенки его словно покрывались каплями масла.

— С Васильем вышло чудно, — гыкнув, сказал Филька. — Схватил он пригоженькую девчонку на улице, а она как хрясь ему в рожу — он и с ног, а девка в бежки… Стали его холопья нагонять ее, а она их двоих побила, поваляла, да сама — в Завеличье по льду!.. Сказывают, парень был в девку одетый, а пошто одетый — кто знает! Так и ушла… А у Василья Никифорыча рожа синю-ющая…

— Замолчь! Попусту… Бя-бя-бя!.. — рассердился Федор, оборвав Шемшакова. — Хлеб из казенных житниц везут ли?

— Бросили. Мужики боятся: завелицкие их посулили в прорубь сажать, под лед.

— Сколь же свезли?

— С тысячу чети вчера, а ноне чети с два ста свезли да стали…

Когда Шемшаков говорил, тонкие губы его шевелились, как черви, и Федору стало противно.

— Кого, говоришь, привел? — нетерпеливо и резко спросил Емельянов.

— Осипова Захарку да стрельца старого приказа — Ульянку. Кого звать?

— Наперед стрельца, — приказал Федор, — да водкой его попотчуй.

Через минуту стрелец вошел и от порога закрестился в передний угол.

— Здоров, Ульян! — первый приветствовал Федор, чтобы оторвать его от молитвы.

— Здравствуй, Федор Иваныч, — поспешно поклонился стрелец, — пошто звал?

— По малину, — мрачно пошутил Федор и обратился к Шемшакову: — Дай-ка ему, Филя, заветного, малинового! — С этими словами Федор подал подьячему связку больших и малых ключей.

Подьячий открыл чуланчик в углу и достал янтарный кувшин и стакан. Тягучая струя малинового меда побежала в стакан и наполнила ароматом горницу. Стрелец поднял стакан.

— Чаша великого государя Алексея Михайловича, — сказал он, — чтоб он здрав был! — И стрелец выпил мед и утерся рукавом красного кафтана.

— Садись, — приказал Федор, — сказывай, как стрельцы думают.

— Думают они, Федор Иваныч, государь, по крестному целованию. Сказываю за старых стрельцов Чалеева приказу, а новоприборные — бог им судья: знать не знаю, да слышал худо…

— А старого приказу пойдете ль с ружьем за государево повеленье? — Федор спросил и впился глазами в стрельца, словно испытывая прямоту и правдивость ответа.

— Когда велит голова Степан Кузьмич, то и пойдем! — твердо ответил стрелец. — Мы люди служилые, царские. Нам что голова скажет, так по его слову и станется.

Федор наклонился к стрельцу.

— Слушай, Ульян, скажет ли голова, нет ли, а поутру накажи воротным караульным городских ворот не отпирать да в город никого не пущать… Денег не пожалею. По всем воротам по рублю раздай, чтобы не отпирали… Да с ружьем к дому моему, чтобы человек с десять с пищалями — тем по пять рублей подарю. С утра чтоб стояли… Да ходи по всему Полонищу, сказывай старым стрельцам — Федор-де Иваныч милостив, посулил соболей жаловать за верность государю, и владыка обещал и окольничий Никифор Сергеич… Да иди, не мешкав… час дорог… Да вот вашему голове Степан Кузьмичу Чалееву гостинец… да скажи ему все, что я тебе молвил. Ступай.

Шемшаков проводил стрельца.

Подьячий Захарка, кудрявый и стройный, с большими темно-синими глазами под пушистыми ресницами, вошел в горницу и поклонился.

— Садись, — указал Федор, — до тебя тайное дело.

— Слушаю, Федор Иваныч. Я постою…

— Слышал про гиль?

— Как не слыхать — гудит город! — Подьячий переминался с ноги на ногу.

— Хочешь у воевод и у государя в чести быть?

— Кто чести земной не хочет! — поклонился подьячий, метнув быстрый взгляд.

— Сядь, говорю. В ногах правды нет! — настоял Емельянов.

Захарка присел на краю скамьи.

— Коли хочешь в чести быть, Захар, вот тебе слово мое: кто гиль заводит, с тем водись. Хлеб-соль води, дружбу крепи…

— Помилуй, Федор Иваныч! — притворно вскочил подьячий, словно не поняв, о чем речь. — Я крест государю целовал!

— Дурак! — остановил Федор. — Ты сам разумей, чему я тебя научаю: для того и станешь с заводчиками, с кликунами дружбу водить, по сердцу заводчикам слово молвить, одну с ними чашу пить, чтобы быть государю верным, а станет к тебе ходить Филипп или иной кто, и ты тому будешь все сказывать, что у кликунов в мысли… За то вот тебе в честь и в посул, — заключил Федор, сунув ему кошель, — а после еще дам, как дни пройдут да когда хлеб вывезем… — Федор понизил голос: — Должен ты, как змея, в сердце вполозть пущим гилевщикам, целоваться с ними… Руки и ноги им языком, коли надо!.. Ликом ты ясен. Прикинься — поверят!

Захарка опустил глаза.

— Иди, — отпустил Федор.

Подьячий вышел.

— Твой черед, — сказал Шемшакову Федор, — сказывай, Филя, да про пустое не бормочи…

— Сулил воевода, что ночью возьмут из домов с постелей, кого приписи писаны в извете: земских старост Ивана Подреза, да Семена Менщикова, да еще Томилу Слепого, Гаврилку хлебника, Мишку Мошницына да стрельцов новых приказов — Прошку Козу да Максимку Ягу… Я сказывал: припишите, мол, попа Якова Заплеву, а Ивана Подреза и Семена Менщикова не надо брать, да еще мясника Микиту Леванисова приписали б…

— Верно сказывал, — одобрил Федор. — А ворота? Что про ворота воевода баил? — тревожно спросил он.

— В ночь как запрут, тут и конец, а поутру не отворят. Да от себя окольничий при мне послал сына боярского к старого приказа голове стрелецкому — наказал зелье раздать стрельцам и пушкарей по стенам к наряду поставить…

— Первое дело — заводчиков посадить, да только на съезжую бы не надо… Со съезжей отбить могут — надо в подвалы ко мне. Крепче!.. Первое дело — гиль в яйце задавить, не дать вылупляться!..

— Владыка сказывал — на владычный двор посадить мочно, да окольничий не велел. Указал, чтобы садить в съезжую. Да ладно — куда-никуда; первое дело — взять, а как схватят их, так Никифор Сергеич сказывал, что разом их на Москву пошлет…

— Ладно. Сходи еще нынче к стольнику Афанасию Лаврентьичу, скажи, мол, просил его Федор под тех заводчиков, коих ночью схватят, лучших своих коней дать. Я, мол, даю, да коли он даст — никакая погоня не настигнет: лучшие кони в городе его да мои. А моих, зайди на конюшню, вели на ночь овсом кормить…

Когда Шемшаков ушел, Федор налил себе заветного, самого любимого, малинового меда, не из того янтарного кувшина, из которого угощал стрельца, а еще лучшего — из немецкого хрустального бочонка в серебряных обручах, и сидел задумчиво, потягивая сладкий, густой напиток…

Он ощутил спокойствие и усталость от тревожного и хлопотливого дня. Сегодня весь город — лучшие посадские люди, дворяне и сам воевода почувствовали его, Федора, силу и подчинились его рассудительному, расчетливому уму.

Они были все смущены непокорностью горожан, и лишь Емельянов не растерялся: он составил список заводчиков шума и настоял, чтобы их этой же ночью схватить. Он уговорил воеводу не отпирать утром ворот, поставить на ноги стрельцов и пушкарей.

И вот, как по щучьему велению, воевода, дьяк, архиепископ, стрелецкие головы, дворяне и дети боярские — все выполняли его желания. Правда, за день пришлось отдать перстень-лал, нитку жемчуга и сорок соболей да рублей с полета денег. Да то и стоило!..

День был закончен. Федор вздохнул с облегчением. Не голытьбе посадской тягаться с ним силой!.. Завтра, не то послезавтра приедет немец, свезут хлеб из Пскова, и тогда все придет в мир и порядок…

Емельянов был даже доволен проявлением непокорности горожан. Оно дало воеводе повод схватить заводчиков тайного извета, а Емельянову — избавиться от старых непримиримых врагов, Томилы и Гаврилы. «Отчирикались воробьи!» — подумал о них Емельянов. Он задремал и резко качнулся вперед всем большим телом, быстро выпрямился, встал и хотел налить еще меду, когда вдруг небывало громко, тревожно, отчаянно кто-то застучал у ворот. По неведомой причине у Федора кровь прилила к голове и в глазах потемнело. Он сел, заставляя себя успокоиться.

В горницу, стукнувшись головой о низкий свод двери, вбежал Шемшаков.

— Федор Иваныч, беда! Гиль в городе! По улице ходят толпами человек по двадцать и по пятьдесят с ружьем — кто с топором, кто с кольями и, небывалое дело, с пищалями даже…

— А ты и спужался? — досадливо и с насмешкой сказал Емельянов. — Я наказал стрельцам с пищалями караулить…

— Да нет, Федор Иваныч, не то: лютуют, грозят на тебя!..

— Тс-с-с!.. — зашипел Федор. И все спокойствие, вся уверенность его вдруг исчезли. — Чего орешь?! Слуг на меня поднять хочешь? Изменщик!..

— Федор Иваныч, кричат по городу, чтоб тебя и с женой побить, — зашептал подьячий, и губы его шевелились, как черви. — Стрельцов не видать. Решетки в улицах не заперты, сказывают, что стрельцы воеводу не слушают. Народ пускают из слобод в город… Ты бы супругу свою взял да как-нибудь…

— Пошто ж я ее повезу? Кому баба нужна, кто ее тронет?! — со злобой прервал Емельянов.

— Кричат, чтоб ее, и сына твоего, и тебя самого — всех убить. И меня тоже, Федор Иваныч…

— Опять орешь! — хрипло остановил Федор, хотя Филипп теперь говорил шепотом. — Чего ты весь дом мутишь! Меня побить хотят, я не ору, а ты надрываешься! Я их в бараний рог скручу!.. Утре стрельцы придут… Иди спать…

Шемшаков удивленно взглянул на Емельянова, не понимая, почему он его так выпроваживает.

— Федор Иваныч, я спать не пойду. Новое что станется — дам уведом, — дрожащим голосом сказал он.

— Ладно, ладно! — тяжело и нетерпеливо сказал Емельянов.

И Шемшаков поспешно выскочил вон из горницы…

Глава девятнадцатая

1

Несмотря на мороз, Иванка вспотел, мчась по улицам от Петровских ворот к Рыбницкой площади.

— Припоздал, припоздал, скачи! — кричали ему вдогонку ребята.

— Скинь шубейку-то, жарко! — насмешливо бросила от ворот какая-то девушка.

— Подбери, зайду! — крикнул ей на ходу Иванка и, сорвав с плеч нагольный тулупчик, подарок Первушки, в одной рубахе помчался дальше.

Рыбницкая площадь гудела, полная всяким народом. Сюда собрался весь Псков. У всех на устах были ненавистные имена Федора Емельянова, воеводы Собакина и Филиппа.

Два больших опрокинутых селитряных чана стояли среди площади. С этих чанов в торговые дни объявлялись царские повеления и воеводские указы, а в дни всегородних сходов обсуждались земские дела.

Когда Иванка вбежал на площадь, на одном из чанов без шапки стоял высокий, сухой, чернобородый стрелец Юхим.

— Где то видано, братцы, свой хлеб отдать да под окнами побираться?! А мы из города хлеб вывозить не дадим. А похочет кто силой взять, и пусть на стрелецки пищали наскочит. Побьем! — кричал стрелец на всю площадь.

— Побьем! Всем городом встанем! — отозвались из толпы.

— То и лад. Всем городом крепче стоять. Омельянов всем в городе знамый изменщик, и воевода с ним. Немцев пущают в город? — спросил стрелец.

— Пущают. Повседни у них пиры! — закричали вокруг.

— Голодом город морят? — продолжал Юхим.

— Заморили, проклятые! Намедни без соли, а ныне без хлеба!

— Челобитий наших к царю не пущают. Очи застят царю на правду. Вот и спрошаю братцы, кто они есть — изменщики али нет?

— Изменщики! Хуже немцев проклятых!

Иванка проталкивался сквозь толпу, пробираясь к стрельцу, где ожидал найти и Гаврилу.

— Стой тут тихо, куды ты, пострел! — досадливо одергивали его.

— Гонец я, со скорою вестью, — отозвался Иванка.

— К кому гонец?

— А туды… — Иванка кивнул головой к чану.

— Что за весть?

— Про то ведаю сам. Пустите-ка, братцы.

Иванка толкался, рвался, продирался и наконец, добравшись до дощанов, растерянно огляделся, не видя знакомых в пестром множестве лиц… В это время чернобородый стрелец Юхим, окончив речь, спрыгнул вниз с дощана, а на место его уже забрался мясник Леванисов.

— Кричать, господа, кричим, чтобы немцам хлеба не дать. Всем городом глотки дерем, а придет к ответу, не стали бы отрекаться… а чтобы не было между нами измены, крест поцелуем стоять заедино… — начал мясник.

— Ты что, молодой? — спросил сочувственно только что соскочивший с дощана стрелец Юхим, видя растерянную нерешительность запыхавшегося парня, одетого по-летнему в яркую синюю рубаху, без шубы и без кафтана.

— Я от Петровских ворот… Немцы скачут с Москвы… — выпалил залпом Иванка…

— Чего же молчишь?! — воскликнул Юхим и весь, всем лицом, глазами, даже, кажется, длинной черной бородой клином сверкнул, словно молнией. Опершись о плечо Иванки, он снова мгновенно вскочил на чан.

— Псковичи! — перебив мясника, зычно выкрикнул он. — Немцы скачут за хлебом.

— Где немцы? Отколе проведал?! — крикнули из толпы.

— Иди сюда! — потащил стрелец Иванку на чан.

Иванка забрался на дно опрокинутого дощана. Отсюда было видно все бескрайнее море людей.

— Иванка! — окликнул Гаврила, вдруг вынырнув из толпы. Он легко вспрыгнул на чан. — Едут? — коротко и тихо спросил он.

— Едут!

— Господа дворяне! Посадский люд! — крикнул он и обвел взглядом толпу. — Стрельцы, пушкари, священники! Юхим правду молвил: ведомо нам стало вечор, что приедет немец хлеб увозить, и мы стрельцам наказали уведом дать. И вот верного человека послали к стрельцам, — хлопнул он по плечу Иванку, — и тот человек дает весть, что уж скачут…

— Далеко ли скачут? — крикнули из толпы.

— Теперь, чай… у ворот… — застенчиво улыбнувшись, ответил Иванка. Бойкий в обычной жизни, он вдруг оробел, поставленный на виду у такого множества людей.

— Гей, народ! — крикнул в это же время голос всадника в голубом кафтане, — это был один из караульных стрельцов, примчавшийся от ворот. — Немцы краем поехали, у ворот не стали!

И едва выкрикнул всадник эти слова, как двое других стрельцов, в желтых кафтанах, караульные от Великих ворот, прискакали на площадь.

— Немцы за хлебом приехали, Федора Омельянова спрошают, а сами мимо города в Завеличье…

— С ружьем! — грянул в ответ чернобородый стрелец Юхим, призывая народ к оружию.

— С ружьем! С ружьем! — подхватила площадь, и вдруг, заглушая крики толпы, от Рыбницкой башни загудел, надрываясь, колокол — били сполох…[196]

— С ружьем! — заревела толпа и качнулась, и словно река полилась с площади в улицы, к Власьевским воротам.

По дороге люди забегали в дома. Дубины, косы, топоры и пищали появились в толпе. Казалось, у всего Пскова было одно сердце и это оно кричало и звало набатом.

Народ уже подходил к Власьевским воротам, а колокол у Рыбницкой башни не умолкал, и теперь зов его подхватили колокола по церквам. Весь город гудел, как во время осады или больших пожаров…

2

Вечером, сидя в каземате при Всегородней избе[197], рижский купец Логин Нумменс с досадой вспоминал события этого дня. Он хотел бы возвратить сутки вспять и начать все сначала — тогда бы он вел себя совсем по-другому. Он про себя разыгрывал целые сцены и составлял разговоры, которых не было, но которые могли бы быть, если бы он был умнее…

Он наделал глупостей и ошибок: он считал теперь главной бедой то, что поверил шведскому королевскому резиденту… Он убедился, что русские не боятся шведов… Или господин резидент говорил о других русских; может быть, он говорил о боярах, канцлерах и полководцах… Нумменс теперь желал бы, чтобы господин Карл Поммерининг, московский резидент королевы, попробовал поговорить о могуществе королевы Христины с этим скопищем кузнецов, сапожников и стрельцов…

Вторая ошибка Нумменса была в том, что он поверил Федору Емельянову, с которым познакомился в Новгороде год назад. Год назад Емельянов говорил о себе как о владыке и повелителе Пскова:

«Что ты можешь в своей Рыге? Кто тебя боитца в твоей Рыге? А я хозяин городу — меня все боятца! Велю — и городские ключи поднесут. Меня назовешь — и всяк псковитин тебе в пояс поклонится!..» Так хвастал тогда Емельянов, и Нумменс вспомнил это сегодня на льду Великой: как заклятье выкрикнул он разъяренной толпе имя Федора, но Федор тоже не напугал никого…

Имена Морозова и Милославского, воеводы Собакина, Федора Емельянова и даже прославленное во всей Европе имя самой королевы — ничто не спасло его…

Нумменс хотел выкрутиться: он врал и путал, но его уличали, как вора. У него взяли ключи от его дорожных ларцов, его раздели донага и обыскали все вплоть до нательного платья. У него вынули все долговые расписки, контракты и деловые записи, отобрали железный сундук с государственными деньгами и взяли в Земскую избу королевские письма…

Когда раздели его для обыска, он разозлился от унижения и стыда, от того, что все видят его покрытое родинками жирное розовое тело, дрожащее мелкой дрожью. Вот почему он сделал последнюю глупость.

— Зачем дали тебе бояре казну? Что с той казной делать? — спросил вожак бунтовщиков.

«Не знаю, господин, я простой купец, как ты и твои товарищи. Мне приказано отвезти казну во Псков и купить здесь хлеба для нашей страны. Такова воля ее королевского величества». Так надобно было сказать, но Нумменс так не сказал. Он ответил иначе:

— Платить солдатам… Солдат нанимать, чтобы бить русских… Чтобы вас перебить, нужны королеве деньги! — выкрикнул он и погубил себя.

Теперь его посадили под стражу. Пять купцов и ремесленников, пять попов и монахов и двадцать стрельцов охраняют его… Он ждал, что теперь его будут пытать и спрашивать: зачем он сначала хотел утаить деньги, если они получены по закону? Зачем он не ждал у псковских ворот, когда останавливали его стрельцы? Зачем ссылался он на Морозова и Милославского? Сколько собрано у королевы войска? Когда она хочет послать войска и под какие города?..

Откуда ему все это знать!..

Нумменс припомнил еще одну страшную вещь: тульский кузнец, его подставной слуга, Иоганн Либхен, которого поймал он с таким трудом, — этот человек снова ушел из-под его власти… Нумменс видел, как тульский кузнец окликнул какого-то посадского парня, бывшего на морозе в одной рубашке, словно летом. Нумменс видел, как они обнялись, будто родные…

Если Иоганн Либхен расскажет русским, почему уезжают из Тулы иноземные кузнецы, то королева просто велит казнить Логина Нумменса. Казнить за длинный язык, за измену, за выдачу королевской тайны…

«Логин, Логин, — твердил купец самому себе, — жил бы ты тихо, торговал соболями, не льстился бы на королевские дела — не сгубил бы себя!..»

3

Подрез и Менщиков, земские старосты города, посадив на монастырское подворье под стражу Логина Нумменса, думали тем лишь уберечь его от свирепой расправы толпы, а там, когда разойдется народ по домам, найти иной выход. Но народ не хотел расходиться: огромной буйной толпой проводив до ворот подворья обезумевшего от страха иноземного купца, толпа направилась к Полонищенскому концу, где находились палаты Федора Емельянова.

— Федора перед народом поставить! — крикнул стрелец Юхим Щербаков.

— Под плети, к расспросу Федьку! — жадно подхватила толпа.

У железных ворот емельяновского двора плотно стеснились сотни людей, дерзкой рукой трясли створы ворот. Железо рявкало так, что было слышно в соседних улицах, но двор Емельянова словно вымер…

Замок разлетелся… Толпа ворвалась во двор.

— Федора на расправу! К расспросу!

— Куда ты к чертям схоронился? Эй, Федька, вылазь!

Еще никогда во дворе Емельянова не бывало грабежа или кражи: железные замки и решетки, сторожа и собаки охраняли покой его дома. Теперь посадские и стрельцы рвали скобы дверей, врывались в сени, в сторожки и всякие службы.

Испуганные слуги разбежались перед толпой. Им вдогонку свистали. Толпа вошла в дом. Жена Емельянова упала на колени, моля о пощаде, уверяя, что Федор уехал из Пскова.

— Ступай сюда в горенку, тут посиди. Не тронут тебя, — обещал ей Юхим Щербаков и, втолкнув в каморку, затворил за ней дверь.

Толпа лезла во все закоулки, шарила под столами и в сундуках, срывала скатерти, вышибала двери чуланов и кладовых, роняя посуду, с наслаждением сокрушая все на пути и топча дорогие одежды.

Федора не было.

Во дворе толпа дорвалась до хлебных клетей.

Горы зерна! Хлебный потоп! Невиданное богатство и сытость по самое горло — вот что таили клети…

— Вишь, нашего сколько!

— Кровь наша!

— Для немцев скопил, а нам голодать!

— Насыпай зерно, братцы!

— На татьбу не дерзайте! За правдой шли, не в разбой! — крикнул Томила.

— А то разве неправда, чтобы хлеба голодным от сытого ять?

— Хлеб-то наш! Федор нас грабит, а мы его не моги?!

Хлеб потек по мешкам, по кулям… Тут же в доме Емельянова хватали ведра, бадейки, расстилали свою одежду, сыпали в пазухи зерно, иные снимали с ног валенки и, насыпав доверху зерном, босиком убегали…

— Слышь, домой-то поспею сбегать? Поспею домой за кулем?! — спрашивал в толпе молодой рыжекудрый поп.

— Отдай! Чем коней поить стану! Отдай! — кричал старый конюх, гонясь из конюшни за крендельщицей Хавроньей, тащившей разом две пустые водопойные бадейки.

Он схватил ее за полу, она обернулась и с неожиданной силой ударила его по голове деревянной посудиной. Конюх свалился в сугроб.

— Ай да баба! — восторженно одобряли вокруг.

В этот же миг молодой рыжекудрый поп подскочил к старухе, схватил одну из бадеек и, подобрав полы шубы, в один прыжок перемахнул саженный сугроб.

— Батюшка! Сукин сын! Чистый козел, окаянный! — взвизгнула крендельщица, прыгнув за ним и увязнув в сугробе.

Толпа у ворот емельяновского дома запрудила улицу. В воротах шла давка. Кто успел захватить хлеба, не мог выбраться и уходил по задам, через крышу конюшни, через каменную стену, которой, как монастырь, был окружен емельяновский двор.

— В завелицкие житницы, братцы! — крикнул кто-то на улице у ворот, в толпе, которая уже не вмещалась во двор.

— По лавкам, робята! По житным лавкам!

И словно ветер понес толпу в разные стороны: люди мчались по улицам, торопясь обогнать друг друга, как шальные забегали в дома, под одежду совали кули, торопливо завязывали рукава рубах, хватали кошелки и снова бежали, сшибаясь, сталкиваясь, падая и вскакивая, мчались дальше.

Погром емельяновских хлебных лавок, ларей и лабазов начался по всему городу.

Сторожа завелицких клетей вышли против толпы с дубинами. На них налетели и смяли. Лет пять подряд стоявший на папертях Пскова немощный нищий Петяйка, дрожавший собачьей дрожью и ползавший раскорякой, в пылу схватки вырвал дубину у сторожа и богатырским ударом вдрызг размозжил ему голову…

Толпа бушевала. От Рыбницкой площади устремился поток в Кром, к последним хлебным клетям Емельянова. Стрельцы, посадские и холопы, нищие и крестьяне, приехавшие на базар, дьячки, пушкари и подьячие, тесно сплотившись в одно громадное тело, кричали одним невнятным и яростным криком, дышали одним дыханьем, повисшим, как туча, в морозном воздухе… Впереди толпы бежал табунок посадских ребят, в валенках, босиком и в лаптишках…

И вдруг со звонницы Троицкого собора поплыл колокольный благовест.

Толпа приумолкла и прислушалась. Сквозь гул донеслось по улице пенье молитв, и возле Троицкого собора заколыхались хоругви.

По улице с двух сторон стекались встречные толпы: два десятка попов и дьяконов в золотых и серебряных ризах в сопровождении черной толпы монахов и чинных богомольцев шли от Троицкого собора, из Крома. Синий дым ладана взлетал из кадил и казался крылатым облаком, в клубах которого, под сенью святых знамен, ведомый под руки, плыл сам владыка Макарий в золотом облачении и в митре, с крестом в одной руке, другой рукой опираясь на высокий пастырский посох, отчего его поступь была особенно торжественна и величава.

С другой стороны приближалась толпа разношерстного сброда, разбившего хлебные лавки и готового в ярости сокрушить все, что ему попадет на пути…

Толпа горожан подошла вплотную, сблизилась с крестным ходом и остановилась с обнаженными головами. Многие крестились.

— Пошто, владыко, ныне молебен? Какому святому? — непочтительно громко спросил Юхим, предводитель толпы.

Макарий поднял крест и трижды осенил им толпу.

— Во имя отца и сына и святаго духа! — внятно сказал он.

— А-ами-инь! — пропел хор за его спиной.

В ответ на благословение архиепископа вся толпа горожан закрестилась.

Владыка обвел глазами близстоящих людей и сочным голосом звонко воскликнул:

— Братья! — Голос его пролетел свободно и внятно. — Радуйтесь, братья мои во Христе! — сказал он, уже уверенный в том, что вся толпа слышит его голос и подчинится ему.

Он сказал это просто, словно родной отец сообщал своим детям счастливую весть:

— Слышали ль, братья, волею божьей какое добро совершится? Тому тридцать лет, как отпали от нашей земли некие земли ко свейскому государю. Из тех земель русские люди текли к матери нашей, святой православной церкви и к Русской державе. А ныне свейская государыня-королева, по слову мирного докончания и закону, от нашего государя любезного тех людей назад воротить восхотела… А их многи тысячи, братья!..

Макарий рассказывал, и толпа внимала.

— И сказал государь наш великий Алексей Михайлович, буди он здрав: «Легче богатства лишиться, нежели одного из российских людей воротить на чужбину!» И собрал государь велику казну по скарбницам и множество хлеба по житницам и тот хлеб и казну ту восхотел послати государыне свейской, дабы не быть кровопролитью и не отдать православные души в латинскую веру.

Макарий уже видел свою победу: народ внимал ему затаив дыхание. Владыке казалось, что слышно в грудях биение сотен сердец.

— А вы, вы, братья возлюбленные, за тот выкупной хлеб заводите гилевание и мятеж… Стыд, братья!..

— Да кто же нам сказывал, владыко, на что тот хлеб? — выкрикнул одинокий голос из толпы, и вслед в толпе прошел тихий ропот.

— Помолимся, братья, о здравии государя, и с радостью отдадим хлеб и злато за ближних наших, и не воспрепятствуем, братья, Федору, хлеботорговцу, вершити торг добрый…

— Вишь, вишь, куды клонит, Лиса Патрикевна! — воскликнул мясник Леванисов. — Об Федоре вся забота!

— Кончил, что ли, владыко? — громко спросил Юхим.

Макарий растерялся и не сумел ответить.

— Когда кончил — ступай отселе домой! — продолжал Юхим. — Срамно божий образ таскать в заступу врагу-живодаву. А не уйдешь, то мы сами от сраму святые хоругви снесем в собор…

— А тебе, шапку сняв, да по шее! — воскликнул зелейщик Харлашка, дерзко подскочив вплотную к архиепископу.

— А попам подолы заголим да по голым задам плетьми их отхлещем! — крикнула озорная старуха Хавронья.

— Добер бобер! Отдал хлеб, да и скок вприсядку! — зыкнул хлебник Гаврила. — Дай-ка мы троицких житниц пощупаем — весь ли ты отдал хлеб?

— Идем, браты, щупать троицких житниц! — воскликнули разом несколько голосов с разных сторон.

Юхим кивком головы указал архиепископу на толпу.

— Слышь, владыко святой, от греха ворочай-ка с дороги оглобли.

— Надругатели! — крикнул владыка сорвавшимся голосом, высоко взмахнул жезлом, словно собрался пронзить им, как копьем, сердце Юхима, но опустил конец и ударил в снег.

— Ладно, владыка, уж ладно! Ты плюнь на них! Ну их! Пойдем ко двору, — добродушно сказал Прохор Коза, только что прибывший во Псков и теперь находившийся тут же в толпе.

Взяв Макария за плечи, он поворотил его, как хмельного кума после вечерки.

Толпа горожан, смяв кучу попов и монахов и оставив позади золотые ризы и черные рясы, пустилась бегом по улице к последней из емельяновских житниц, стоявшей вблизи воеводского дома…

Попы и монахи сзади толпы плелись вразброд обратно к Троицкому собору…

Иванка вошел в сторожку при свечной лавке, где теперь жил отец.

Бабка Ариша, измученная, потная, с волосами, выбившимися из-под платка, тяжело дыша, сидела в сенях на мешке.

— Насилу доволокла. Аж вся взмокла! — сказала она, не оглянувшись и думая, что вслед за ней входит Истома.

— Ну и бабка! — воскликнул Иванка, затворяя дверь от мороза и скидывая с плеч на пол громадный куль.

Услышав возню и возгласы в сумерках, вышел к дверям Истома.

— С хлебушком, бачка! — весело крикнул Иванка и обнял одной рукой отца, а другой ошалевшую от неожиданной встречи бабку.

Несмотря на ударивший сильный мороз, Иванка вспотел под тяжестью принесенного хлеба. Глаза его посинели еще больше от радостного возбуждения и казались ярче васильковой рубашки, в которой он пробыл весь день на морозе.

Отец и бабка, Федюнька и Груня — все обнимали, ласкали его и не могли на него наглядеться. Вздули свечу.

— А что же ты в одной рубахе? — спросила бабка Ариша после объятий и поцелуев.

— Бег по улице, а девка какая-то крикнула: «Красный тулуп!» Я думал, «краденый тулуп» — взял да кинул…

— Помнит Иванушка бабкины сказки! — с удовольствием проворчала бабка. — А кто ж его взял?

— Красная девка…

— Ох, Иванка, — вздрогнула бабка, — пропала твоя девка, а была такая, что лучше ее все равно не сыщешь!

— Как пропала? — остолбенел Иванка, поняв, что намек бабки относится к дочери кузнеца.

— Просватана ноне, — пояснила старуха, — за дружка твоего Захара. Сам ты его к ним о святках привел! — ворчливо сказала бабка в обиде, что ей не придется хозяйничать в доме с такой пригожей и ласковой невесткой…

— Э, больно надо! Другую найду, еще краше! — с отчаянием и деланной удалью воскликнул Иванка и, хлопнув дверью, как был, в рубашке, выскочил вон из избы.

Отплатить Аленке! Отомстить ей самой жестокой местью…

Он пришел к тому дому, где поутру стояла у ворот девушка, крикнувшая ему: «Скинь шубейку». У ворот возле дома теперь играла девчурка лет девяти. Он узнал дом стольника Ордина-Нащекина, лучшего дворянина города.

Иванка уставился в окна.

— Кого тебе? — любопытно спросила его девчурка.

— Девку жду, — ответил Иванка. — Тут девка тулупчик да шапку нашла. Ты про то не слыхала?

— А пошто же ты кинул тулуп?

— Я не кинул, а потерял, — возразил Иванка.

— Потерял? — сочувственно протянула девчурка. — А тут все смеялись, что кинул… Иди ей скажи, что ты потерял.

— А ты ей скажи. Я в дом не пойду, пусть сюда принесет.

— Что же ты на улице будешь? Замерзнешь! Я вот в шубейке застыла, какой мороз! А шапку ты тоже, знать, потерял?

— Потерял, — подтвердил Иванка.

— Какой-то смешной! Такой растеряха! — с укором сказала девчурка. — Ну что ж тут-то ждать? Иди в дом.

— Боюсь — дом, чай, стольничий…

— Не бойся. Сам-то тише воды сидит в горнице и окна завесил, а матка той девки по хозяйству хлопочет, а девку зовут Аксюша… Не бойся. Иди, я тебя проведу, — покровительственно сказала девочка, провела Иванку и указала дверь в задней светелке, где жила Аксюша с матерью-вдовой, дальней родственницей стольника, выполнявшей обязанности ключницы.

— Выкуп за тулуп, — засмеялась Аксюша, сразу узнав кудрявого бегуна.

Иванка схватил ее и поцеловал.

— Вот тебе выкуп! — сказал он.

Девушка выскользнула из его рук.

— Ишь, вострый какой! А хошь — крикну? Тебя на конюшню сведут за такой-то выкуп да плетью!.. — сердито сказала Аксюша.

— Губы у тебя горячие, а сердце ледяное, — ответил Иванка. — Я сколь без шубы ходил, промерз, и вся моя вина, что погрелся, а ты плетьми за то хочешь?

Но девушка, увидя его испуг, уже не сердилась.

— Слова молвить еще не поспел, а целоваться полез! — с укором сказала она. — Парня никто не попрекнет, а девке-то срам! Что я тебе худо сделала, что меня осрамить хочешь?!

— Я тебя срамить не хочу. Сам не ведаю, как поцеловал. Губы твои такие — не хочешь, да поцелуешь!

— Знаю парней! Небось каждой девушке поешь! — недоверчиво сказала она. — Тулуп твой вонючий в горницу я не носила. Спросишь у конюхов. Отдадут — ладно, а пропили — их счастье! Смеялись дюже: прозвали тебя «дурачок — скинь кафтан»…

— Аксюша, — сказал Иванка, — что же, я возьму тулуп и уйду, а тебя неужто больше и не увижу?

— Пошто тебе меня видеть? — сурово сказала Аксюша. — За жениха я сговорена, — неожиданно выпалила она.

— За старого, чай! — поддразнил Иванка.

— Ан врешь! Врешь! — со смехом воскликнула девушка.

— Ан не вру, слыхал — за старого, за плешивого!

— Ан врешь! — хохотала она. — На тебя похож, покрасивше тебя, синеглазый да молодой, а ты не знаешь его, он не псковский.

— Ан знаю! — подзадорил Иванка. — Плешивый, беззубый, — и тихо добавил, сам не зная, зачем: — Не ходи за него…

В эту минуту послышались шаги на лестнице.

— Матка! — шепнула Аксюша и, быстро схватив Иванку за оба плеча, толкнула в соседнюю каморку, повернула к пологу, за которым стояла кровать, пригнула к полу и почти засунула под кровать.

Он едва успел подобрать ноги, когда мать Аксюши торопливо вошла в светелку.

— Все прибрано в горнице? — спросила она.

— Все, матушка.

— Полог у постели оправь, — заметила мать. — Время-то какое! Афанасий Лаврентьич гостей хочет примать в нашей светелке, — зашептала она дочери. — У тебя, говорит, в светелке лишних ушей нет. Аксюшу, говорит, уведи вниз, пряниками, орехами, говорит, угости. Пусть, говорит, с девушками позабавится, а мы у тебя посидим — думу подумать надо…

— Столько горниц в доме у стольника, а не нашел краше нашей конуры, — насмешливо сказала Аксюша.

— Сказывала! Не твое, баит, бабье дело указ давать! Старика Устина на лестнице велит посадить, а всю дворню собрать в людской, а ворота на запор, да собак спустить, да караульщиков выставить, а девушки бы с тобой игрались и ты бы смотрела за всеми, чтобы ни одна подслушивать отнюдь не пошла бы.

— Что я, собака, что ли! — огрызнулась Аксюша.

— Марья Андревна! — позвали внизу.

— Иди, иди, Афанасий Лаврентьич кличет, — поторопила Аксюша мать.

— Иду, — откликнулась та и поспешно вышла.

— Уходи скорей, покуда ворота не заперли, — зашептала Аксюша Иванке. — Тулупчик твой у деда возьмешь…

И Иванка едва успел выскочить из горенки прежде прихода гостей стольника.

Уже на лестнице, натянув свой тулупчик, Иванка услыхал внизу голоса и затаился.

— Осторожно, сударь, тут порожек, — сказал старик слуга стольника, присвечивая на лестницу фонарем, и Иванка, к своему изумлению, признал в «Госте» стольника земского старосту Подреза…

Иванка выскользнул во двор. Он повернул от крыльца не к воротам, а обратно, в глубину двора, чтобы уйти неприметно, «задами» стольничьей усадьбы. Оглянувшись, он увидел еще две смутные тени «гостей», вошедшие на крылечко, с которого он только что спустился.

«Не зря столь гостей у стольника. Сказать поскорее Гавриле Левонтьичу!» — подумал Иванка.

Рано утром пустился он к дому Томилы. На его тревожный и нетерпеливый стук калитка отворилась. Во дворе летописца стоял, улыбаясь, Захарка. При виде Иванки улыбка сбежала с его лица. Он растерялся, словно встретясь с выходцем из могилы.

— Захар… Ты тут отколь? — удивленно спросил Иванка.

— Здравствуй, Ваня! У нас на Руси здравствуются прежде! — первым придя в себя и дружески усмехнувшись, воскликнул Захар.

Он сделал движение, как бы желая обняться после долгой разлуки, но Иван отшатнулся.

— Здравствуй, коли не шутишь, — нехотя буркнул он. — Томила Иваныч дома? — И он по-хозяйски прошел мимо.

В доме Слепого встретил Иванка и хлебника, который так и провел ночь в беседах с другом. Иванка обратился к летописцу.

— Тайное слово есть до тебя, Томила Иваныч, — шепнул ему Иванка.

— От кого таить? Сказывай, — подбодрил Томила.

Но Иванка уперся. Когда Томила вышел с ним в сени, Иванка торопливо зашептал о том, что стольник Ордин-Нащекин изменщик города, что случай открыл ему тайное сходбище.

— Не бойся. Проведали еще раньше и даже поболе того, — успокоил летописец Иванку. — Был там свой человек…

— Подрез! — обрадовался Иванка.

— Да нет, не Подрез — иной, — возразил Томила. — Захар ночью прилез, — пояснил он, — да нам с Гаврилой все рассказал. Да сейчас он к Подрезу побежит, его упредить, а ты беги-ка стрельцов призови — Копытова да Ягу.

— Да Подрез же там был!.. — воскликнул Иванка. Он видел Ивана Подреза своими глазами.

— Бредишь, рыбак, — оборвал Томила. — Нам все ведомы, кто там был. Обознался ты.

Иванка не думал, чтобы его обмануло зрение, но уверенность Томилы заставила и его усомниться…

Захарка с Гаврилой спорили, что делать дальше.

Гаврила уговаривал тотчас схватить всех, кто был вчера в доме стольника, но Захар возразил, что так они его предадут, а сейчас ему верят заговорщики дворяне и большие посадские, и он сможет дальше быть еще полезнее городу.

Томила тоже смотрел на дело иначе, чем хлебник.

— Не время еще нам всю силу брать, — сказал он, — поздно — худо и рано — худо. Выждем. Еще города пристанут, тогда нашей силы во сто крат больше будет.

К полудню собрались несколько человек стрельцов, казаков и посадских, и в доме Томилы началось обсуждение городских дел.

Кузя не знал, удалось ли медведчику выручить друга. По дороге он упросил проезжего порховского знакомца подсадить его в сани и доехал не во Псков, а к отцу в Порхов… И в ту же ночь, как приехал, вместе с Прохором из Порхова они помчались во Псков, чтобы предупредить Гаврилу о том, что Василий Собакин привез в город посадский извет.

Прохор и Кузя въехали во Псков под гул сполошного колокола Рыбницкой башни, под вой набата со псковских церквей. Они были на площади при расспросе Логина Нумменса Томилой Слепым на дощане, и, когда толпа с Рыбницкой площади устремилась к дому Федора Емельянова, Прохор был там, Кузя же, измученный дорогой, усталый, завалился спать на печи у Гаврилы.

Поутру, когда он проснулся, тетка была осунувшаяся и тревожная. Она не сомкнула глаз, ожидая мужа, но хлебник так и не вернулся домой до утра.

— Кузьма, сбегай к Слепому, — сказала она. — Робенка страшусь по городу посылать. Народ-то толпами ходит, шумят… Узнай, чего с Гаврей.

И Кузя пустился к Томиле.

Он застал здесь Гаврилу, отца и много других знакомых и незнакомых людей, стрельцов и посадских. На голом столе площадного подьячего стояли пустые сулейки, кружки, валялись рыбные кости, луковая шелуха и посреди всего большое блюдо с остатками квашеной капусты. Было так, словно все они провели ночь за разгульной пирушкой, но все были трезвы. Сидели в шубах и шапках. В избе было холодно.

Среди других Кузя увидел Иванку, и в тот же миг он забыл о Гавриле, об отце и обо всех других. Друзья обменялись такими сияющими, радостными взглядами, что все остальные заметили это и улыбнулись их дружбе…

— Поспел казак-то?! — сказал Кузя.

— Гурка да не поспеет! — громко ответил Иванка.

— Ну, ну, Кузьма, ты пробирайся к нему поближе, да не мешайте нам, — сказал Прохор, пропуская сына в тот угол, где сидел Иванка…

И снова все сразу в избе заговорили. Голоса мешались в горячем споре о том, что делать дальше. Всем было ясно, что воеводская власть пала, но город не мог оставаться без всякой власти. Земские всегородние старосты должны были взять в руки город, однако после вчерашних погромов они отделились от всех остальных посадских, сидели в Земской избе и не шли ни к кому на совет, когда их позвали.

«Мы свое станем земское дело править, какое раньше вершили, иных дел не ведаем, да и ведать не нам!» — заявили они.

— Надобе, братцы, созвать всегородний сход да в нашем вчерашнем деле писать челобитье государю всем городом об изменном немце и об его расспросных речах. Да также писать на Емельянова челобитье. А для того челобитья собрать всегородний сход земским старостам, — предложил Михайла Мошницын.

— Они не схотят, Михайла Петрович. Трясутся. Семка Менщиков, тот аж зубами стучит от страху. Слезами плачет — баит: «Побьет нас всех государь, показнит!» — сказал Прохор.

— Государь не казнит за правду. Мы выборных верных пошлем! — уверенно воскликнул Гаврила.

— Пошли, братцы, в Земскую избу! Всем скопом пойдем! — решительно и настойчиво позвал стрелецкий пятидесятник Максим Яга.

И вдруг, словно всем надоело спорить, они дружно поднялись, шумно отодвигая скамьи, оправляя шапки и кушаки.

Иванка и Кузя вышли со всеми…

Земские старосты отказались ударить в сполошный колокол, и гости Томилы всей толпой направились к Рыбницкой башне. Старик Фаддей, сторож башни, не соглашался дать ключ от колокола без указа воеводы или Всегородней избы. Посадские спорили с ним. Наконец Максим Яга не стерпел, тряхнул старика за ворот и сам отобрал у него ключ.

— Силом взял — твое дело! Не мой ответ! — спокойно сказал старик. — И давно бы так-то!

Все вокруг засмеялись.

— Коли так, пусть ключ у меня останется, чтобы тебя не трясти, а то в сердцах в другой раз так и душу вытряхну! — усмехнулся Максим.

Иванка схватил веревку сполошного колокола, и город вновь ожил — начался всегородний сход…

4

На сходе разные люди стали кричать, чтобы, оставив гиль, составлять челобитную к государю. Томила с товарищами догадались, что это выдумка Ордина-Нащекина, но не отговаривали народ. И земский староста Иван Подрез радовался, что так легко ему удалось отвратить бунтовщиков от насилья и бунта и сговорить к мирному челобитью… «Может, помалу и вовсе утихнет мятеж!» — надеялся он.

Всегородний сход поручил составлять челобитную «выборным от всяких чинов». В числе их были и сам Иван Подрез, и Томила Слепой, и хлебник Гаврила, с ними были стрельцы и попы и даже — дворяне. Когда эти выборные сходились в Земскую избу, поднимались крик, споры, и все мешали друг другу и не могли сговориться.

Глава двадцатая

1

Бабка Ариша сразу всем сердцем поверила в великую правду восставшего города, и, когда во Всегородней земской избе выборные «ото всяких людей» приступили к составлению челобитья царю и толпа горожан собралась у дверей Всегородней избы, чтобы узнать новости, она первая поощрила Истому:

— Иди-ка, иди! Да послухай, как нашу сиротску правду к царю-то пишут. Вот клюшки твои, ступай! Что попусту дома сидишь! Весь город на площади…

Несмотря на метель, народ толпился у Земской избы. Изредка то один, то другой из выборных показывался в дверях. Разбившиеся на кучки посадские тотчас обступали крыльцо и расспрашивали, о чем говорят выборные. И под снежной метелью, сняв шапку перед народом, подставляя под свежий ветер голову, усталую от непривычных мудреных споров и духоты, с крыльца Всегородней или взобравшись на дощан, выборный рассказывал народу о составлении челобитья.

Истома в толпе встретился с Кузей.

— Дядя Истома, ты, чай, измаялся стоять тут! Давай на дощан подсажу! — предложил он.

С дощана было видно всю площадь, но ветер кружил охапки колючего снега, бросал их в лицо, сыпал за ворот, и Истома попросил одного из знакомцев помочь ему снова слезть вниз. Собравшиеся у самой избы дали ему местечко на крыльце Всегородней.

Прохор Коза вышел из Земской избы, отирая варежкой пот с лица. За ним столбом подымался пар из неплотно притворенной двери, за которой слышалось множество голосов.

— Что, Прохор, ай веничка ищешь? Какова банька топлена? — пошутили в толпе.

— Банно парево кости не ломит! — откликнулся Прохор на шутку.

— Будя попусту барабошить! — степенно остановил зубоскалов стрелецкий десятник Соснин, знакомец Козы, и спросил: — Сказывай, Прохор, ладом: чего там?

— Здоров, Тимоша! — поклонился Коза Соснину. — А что ладом скажешь, когда все неладом идет! Обрали нас двести, посадили вместе. Сидим-то мы вкупе, а смотрим врозь!

— Кто с кем сварится, Прохор?

— От веку свара одна: посадским с дворянами не поладить. Не хотят писать на Собакина. Сказывают — все обиды от Емельянова, а воевода, мол, государем посажен. На него-де писать челобитье — то государю будет обида…

— Своек-то свойку и лежа поможет! — крикнули из толпы. — А посадские что на отповедь?

— Мошницын-кузнец с дворянином Чиркиным в бороды уцепились, поп рознял…

Шум из-за двери послышался громче прежнего.

Прохор нырнул обратно в избу. Народ у крыльца оживленно загомонил, обсуждая разногласия выборных, как вдруг снова дверь распахнулась и, словно бомба из пушки, потный, встрепанный, в распахнутой лисьей шубе выскочил на крыльцо дворянин Сумороцкий.

— Хамье! Холопишки! Нечестивцы, гилевщики! Не сидеть нам, дворянам, в нечистом вашем соборе! Тьфу вам, окаянным! Тьфу! Тьфу!

Дворянин трижды плюнул на порог Всегородней и через ступеньку пустился с высокой лесенки вниз, на площадь.

— Эй, бороду оплевал себе, дворянин! — крикнули из толпы Сумороцкому.

Народ пропустил его.

Дворяне Чиркин и Вельяминов выскочили за ним.

— Иван Кузьмич! Иван Кузьмич! — звали они.

— А ну-ка, дворяне, за ним в бежки!

— А ну-ка, кто прытче! — насмешливо поддразнивали в народе.

…Истома пришел домой уже в сумерки.

— Заставили богу молиться, а он уж лоб весь вдребезги! — ворчала бабка, собирая Истоме еду. — Куды ж ты до вечара?

— Как люди, — отогреваясь у печи, ответил Истома. — Никто по домам не шел. Стоим в снегу по колено да ждем, а чего ждем, не ведаем…

Поставив миску со щами, старуха села напротив него на скамью и проникновенно слушала пересказ событий и споров.

— Гаврила Левонтьич, хлебник, сказывал — завтра на Федора Емельянова станут писать государю. Какие обиды кто ведает, все соберут к челобитью, — заключил Истома.

— Слава Иисусу Христу, пришло наше время! — воскликнула бабка.

— У попа пироги пекут, а ты духом печным не нарадуешься! — с насмешкой сказал Истома.

С утра отправилась бабка к обедне, по привычке в Пароменскую церковь, где был у нее любимый уголок, любимые иконы святых, с которыми говорила она по-свойски, попросту, не стесняясь.

Выйдя из церкви и встретившись с попадьей, бабка Ариша в том же восторге и ей поведала свою радостную уверенность в божьей заботе о бедняках.

— Не даст господь никому загинуть без правды, в душевном ропоте. Послал меньшим милость! — воскликнула она.

— Грех тебе! — строго прикрикнула попадья. — Стара ты для радости гилевской. Что тебе в нечестивом их ликовании! Воеводу от дела согнали, лучших людей разоряют, самого владыку Макария, боже спаси, из крестного хода со срамом прогнали. Кому же то ликование, окроме бесов!

— Ты б, попадья, не брехала! Гляди, перед городом на дощане бы не стать к ответу! — внезапно пригрозила ей бабка, словно сама она была властна поставить попадью на дощан. — Разоритель и враг человеков, сам Федор бежал от народа. Стало, есть божья правда на свете! — твердила старуха. — Слыхала ты, попадья, в Земской избе челобитьице пишут к царю, чтобы все по правде соделать. Всяких чинов люди держат совет, и всяк пишет правду свою к государю, кому об чем надобно!..

Не сообщив о своих намерениях никому, бабка приоделась, как только могла, и отправилась во Всегороднюю избу.

У крыльца Всегородней опять толпился народ.

Смело проталкивалась бабка через толпу, важно взошла она на крыльцо, решительно распахнула дверь и прошла в просторную «соборную» горницу.

— Тебе чего, бабка? Нельзя сюда, — остановил ее молодой подьячий у дверей, удержав за полу.

— Кому бабка, а тебе Арина Лукинишна! Постарше люди и те величают! — гордо оборвала бабка и, выдернув полу, прошла мимо подьячего в горницу.

Выборные оглянулись на нее, оставив свои дела.

— Тебе чего, Арина Лукинишна? — спросил хлебник Гаврила, как-то оказавшийся заводилой среди посадских выборных.

— Правду мою посадскую к царю написать, — громко сказала бабка. — Федька Омельянов, мужа моего разоритель, из города ускочил, а добро свое тут покинул. Вот вы, господа, и пишите к царю — кого неправдами разорил разбойник, тому бы сполна все добро воротить. А моего разоренья на семьдесят восемь рублев по Москве исхожено. А воротить, мол, мне мужнюю рыбну лавку… Так и пишите к царю.

— Напишем, Лукинишна. То мы безотменно напишем, — сказал Гаврила, скрывая улыбку.

— Смотри не забудь, Гаврила Левонтьич! На то вас тут миром обрали, чтобы сиротски обиды знали, — строго промолвила бабка.

— Никак не забуду, Лукинишна! — пообещал Гаврила, и сидевшие рядом невнятно пробормотали за ним: «Напишем!»

Бабка вышла торжествующая из Земской избы.

— Ну, как там, бабуся? — смеясь, спросил у крыльца какой-то посадский.

— Не смейся, внучек. Как есть всю сиротску правду к царю напишут. Кому чего надобно, то и скажут, пошли бог удачи! — ответила бабка, крестясь с таким радостным видом, словно все для нее уже было сделано.

2

После дня бестолковых и шумных споров хлебник Гаврила не выдержал:

— Томила Иваныч, мы так-то и год просидим, ничего не составим. Ты бы сам начернил челобитье к царю да прочитал бы во Всегородней, а кто чего хочет добавить, тот скажет.

Томила послушал совета и целую ночь просидел, стараясь не позабыть ничьих нужд и жалоб.

На второй день с утра он вышел на середину «соборной» горницы и, поклонившись выборным, начал читать.

Пока в челобитной шли жалобы на Емельянова, все было тихо, но как только коснулось воеводы, дворяне Вельяминов и Сумороцкий подали голос.

— Будет! Невместное пишешь! Замолчь, пустой лопотень! — закричали они.

— Не любо слушать, — не слушали б, господа, — вступился Прохор Коза, — а другим не мешали б!

— А любо тебе послушать — ступай к нему после обедни, да забавляйтесь. А нам то писанье и слушать зазорно! — выкрикнул стрелецкий пятидесятник Соснин, заставляя Томилу умолкнуть.

— Да что же тут творится, земские выборные! — возмутился Томила. — Меньшие посадские, и стрельцы, и середине говорили вчера, чтобы все нужды писать к государю, а нынче кричите, что слушать невместно. Читать ли далее?

В Земской избе снова поднялся шум.

Среди разгоревшихся споров Томиле еще раза три удавалось прочесть по куску своего челобитья, но каждый раз, как дело касалось воеводы, приказных или дворян, поднимался шум с новой силой.

— Да что ж, господа, писать государю?! — воскликнул Томила, потеряв наконец терпение. — Воеводских обид не писать, как стрелецкое жалованье половинят — молчать. Посулы да помины приказные не поминать. Васьки Собакина бесчинны дола тоже писать не ко времени. Федора-кровопийцы корыстное воровство и то писать вполовину! Пошто же мы тут сидим дураки дураками? Пошто промыслов и торговли своих отбываем, бездельно торчим? Аль богаты стали?!

— Писать надо в совете, на то столь народу обрали. А ты собой нацарапал невесть чего да от города приписей хочешь! — крикнул богач Устинов.

— А я мыслю так, господа: коли писать целым городом, то надо уж разом про все дела, — поддержал Томилу стрелецкий десятник Максим Яга. — Не каждый день государю писать челобитье!

— А куцое челобитье, как Вельяминов хочет, пусть сами дворяне с Устиновым пишут! — опять вмешался Томила. — А нам того челобитья не писать!

Тогда поднялся степенный и рассудительный Левонтий-бочар.

— А ты бы, Томила Иваныч, нас не стращал! Не хочешь писать со всем миром — взял да ушел! — сказал он. — Два дня ты мутишь людей. На дворян, с больной головы на здоровую валишь да долбишь свое. Нам, посадским, к тому челобитье надобно, чтобы житниц градских не пустошить, чтобы хлеба не продавать за рубеж и об том умолить государя. Для того тут вместе посадские и дворяне сидят. А ты сеешь смуту и шум. И ведомо всем, чего тебе надо: хочешь ты на градской беде в первые люди грамотой вылезти, книжную мудрость свою показать и государю советчиком учиниться дерзаешь… Почета ищешь, корыстник, стяжатель!..

Томилу задело:

— Много я настяжал себе! Не плоше дружка твоего Шемшакова Филипки! Не богатеям — меньшим я служу своей грамотой. И полтины не копил!

— Сколько кто накопил да сколько кто пропил, не нам считать в Земской избе! Не к тому сошлись! — закричал стрелецкий пятидесятник Соснин. — Ты бы, Томила, своей добротой в иных местах похвалялся, а нам недосуг…

— А Томилкино челобитье, кое он начертал сам с собой в совете, город и выборных презирая, то челобитье, господа, суесловье! — ввязался дворянин Вельяминов. — Томилка на весь уклад государства брешет, как бешеный пес. От сотворенья мира заведены в державе нашей чипы и уряд. Как мы, грешные, смеем его даже в мыслях порушить! А сей площадный мудрец по плечу себе все почитает… Да хитер: ответа за дерзость страшась, весь город хочет склонить на припись… Мыслит всех обдурить.

— Вознесся тщеславством своим выше лесу стоячего! Аж на бояр государевых распустил нелепый свой лепетун. Мыслишь — мудрец ты, ан ты языня пустой, честолюбец ты самомнивый! — кричали в пылу подголоски дворян и больших посадских.

— Купили вас большие аль запугали дворяне? — выкрикнул Прохор Коза.

— А ты не запуган? Иди пишись под Томилкино челобитье! Иди пишись, а кому после плакаться станешь, коль палач тебе руку отрубит, какою ты припись поставил? На нас возропщешь! Мол, глуп я был, а те умные вместе сидели, а разуму не научили…

И устрашенное такими угрозами собрание выборных мало-помалу оставило своего челобитчика без заступы.

…Обида и горькие мысли прогнали сон. Томила не спал всю ночь. Город, который считал его своим заступником и прославлял как искусного грамотея, теперь от него отшатнулся, позволил его оскорбить и унизить.

«Пошто и шум подымать, коли далее хлебных цен не дерзать! К царю во советчики, вишь, нас не звали! — думал Томила. — А доведись у кого из вас, тихоньких, над своей головой что стрясется, не то что к царю — он и господу богу в советчики влезет… Уж он бы творцу-вседержителю насоветовал целую кучу: не так, дескать, господи, нашей землишкой правишь. Я бы сел в твое место, я краше устроил бы в мире!»

Летописец услышал церковный звон — знак наступления утра.

Он вышел во двор. Метель поутихла. Синие сугробы намело у крыльца. Томила, взяв из сеней лопату, стал расчищать тропу к воротам. Большой кот выскочил откуда-то из сугроба, отряхивая лапки, сел на расчищенном и мяукнул.

— Ишь, ночь-то пробегал, то тебе ныне и голодно. Ан, слышь, обедня не отошла — рано жрать. Потерпи! — усмехнулся Томила.

Кот стал умываться.

— Вот то-то и дело. Люди добры всегда поутру перво рыльце моют! — сказал Томила.

Расчистив тропу до ворот, он скинул сукман и рубаху, схватил в обе пригоршни снегу и стал растирать лицо, руки, шею, грудь и бока, громко кряхтя от холода и стараний.

— Э-эх, благодать!

Он скомкал снежок и пустил им в кота. Кот, терпеливо ждавший на тропке хозяина, резво скакнул в открытую дверь сеней и, уже выгнув хвост, ожидал у двери.

Томила вошел, достал с полки хлеб, горшок с солеными огурцами и налил коту молока в черепушку. После еды он втащил из сеней тяжелый сундук, набитый старым тряпьем и давними черновыми листками никому не нужных чужих челобитных, два дня назад откопанный из земли. Среди бумаг были запрятаны и заветные листы «Правды искренней».

Разбросав по избе ворох разного хлама, он стряхнул пыль с пожелтевших листков своей летописи и при свете свечи начал их разбирать.

Кот привычным прыжком вскочил к нему на загорбок и замурлыкал.

— Сиди, сиди там, молчи! — проворчал Томила.

Он придвинул ближе к себе листок бумаги и углубился в чтение.

«…Иные плетут: не смеешь-де ты, человече, на новое устроение жизни собой посягать. Что есть добро и что зло, о том бог печется. Не человечьим умишком и силами новый уряд на земле ко правде чинить. От дедов, дескать, заведено, а внуки того и помыслить не смеют, чтобы древность порушить. Мол, так все и будет идти, как от сотворения мира, — перечитывал Томила. — А ну-ка, робенький разум, размысли получше: были ль от сотворения мира удельны князья и куды они ныне делись? Как народились, так и растаяли в течение времени. А Русь была ль христианской державой прежде святого князя Владимира[198]? А где Перун? Куды делся?[199] И анператоров славных, и царства великие, и ложных богов, и капища их времена пожрали».

Дверь избы распахнулась.

Томила вздрогнул и, оглянувшись, ревниво сунул под стол исписанный лист. Кот недовольно спрыгнул с его шеи на пол. На пороге стоял Гаврила. Узнав хлебника, Томила привычным движением отбросил с лица нависшие волосы и отложил бумагу.

— Ты чтой-то, Иваныч? — с усмешкой спросил от двери Гаврила. — День божий, а ты со свечой! Аль по ком панихиду служишь?

Томила только теперь заметил, что рассвело.

— В древности был философ Диоген[200] премудрый, — также с усмешкой сказал он. — Тот философ, зажегши светец, ходил днем. И спрашивают его: «Пошто светец носишь?» А он: «Человека ищу!»

— А ты чего шаришь с огнем?

Томила загасил свечу.

— И я — человека. Свечу зажег да сижу. Мыслю, что истинный человек и сам на свет приберется. Вишь, не ошибся! — полушутя отозвался Томила.

— Слышь-ка, Иваныч, дело не в шутку, — прервал его хлебник. — Пошто в такой день сидишь дома? Тебя народ обрал составлять челобитье, а ты отрекся и в Земскую избу нейдешь. Я за тобой. Одолели нас большие да дворяне…

— Шум один в Земской избе: голова болит. Не пойду я больше туды, Левонтьич, — просто сказал Томила. — И не к чему: што на Москву писать? Правды искать? Есть правда в Москве у царя, да не про нас! Боярскую силу писаньем не сломишь! Видишь, наши махонькие дворянишки, да и то как взъершились!

— А куды же писать?

— Ты ворочайся пока в Земску избу, Левонтьич. Ужо приходи. Мы с тобою вместе рассудим, куды писать.

— А как же, Иваныч, нам с челобитьем? — растерянно спросил хлебник.

— Беда-то! Аль без Томилы грамотных нету? Напишут! Ступай, Левонтьич. А спросят — скажи: я недужен… Простыл али что…

Хлебник вышел, а Томила, собрав листки своей «Правды», ссыпал обратно в сундук и вытащил в сени.

— Нет, ныне не летопись, не челобитье к боярам — надо иное писать! Слышь, котище, настало, знать, время на все государство дерзать, дедов и прадедов старый порядок порушить… Чего ты вертишь хвостом, спину гнешь? Разумеешь, куды твой хозяин метит? Скажут, безумием обуян и гордыня заела?.. Ништо!.. Давай-ка писать ко всему народу… Послушаем, что народ ответит…

3

В первые дни своего пребывания во Пскове Иванка еще страшился, что люди владыки могут его схватить. Свержение воеводской власти не освободило ни дворянских холопов, ни монастырских трудников. Спор шел словно только между посадскими и воеводой, и будто все было лишь из-за хлеба. Потому, опасаясь жить у отца во «владычном» доме, где помещалась свечная лавка и куда Истома теперь был переведен сторожем, Иванка скрывался от власти Макария в доме Гаврилы. Кузя тоже почти все время свое проводил здесь. Когда он приехал в Порхов, мать уже оправилась от болезни, и, хотя, отправляя мужа и сына во Псков, она просила их поспешить назад, — они не спешили.

Придя от отца, к которому забегал в сумерках повидаться, Иванка узнал, что заходил Томила Иваныч, взял с собой Кузю и наказал Иванке тотчас же прийти к нему. Иванка застал у Томилы, кроме Кузи, еще и Захарку Пана Трыка. Летописец читал им свое писание:

— «Земские люди малые и середние, стрельцы, пушкари, священники, трудники монастырские, крестьяне, не тошно ли вам житье от бояр, воевод и от больших гостей торговых?! Всех нас пожрут сии лютые звери, коли не встанем в силе по городам. Сбирайте по всем городам ополчение на изменных бояр. Как мы, псковские мужи, встали, так же вставайте!..» — читал Томила.

Захарка и Кузя слушали. Иванка, войдя, снял шапку и остался стоять у порога, чтобы не нарушать тишины…

— Эх, Томила Иваныч, каб ты послал, а то все в сундук да в сундук… Что и толку! — воскликнул Иванка, когда Слепой дочитал.

— Как в сундук?

— А про остров Буян написал царю — да в сундук… Я чай, крысы сожрали — видал у тебя в сенях, во какущие ходят.

— Ты мыслишь — и снова пишу в сундук? — хитро усмехнулся Томила.

— А куда?

— Минуло время в сундук запирать! Ко всем людям русским, во все города разошлем.

— Ой ли! Верно, Томила Иваныч?! — воскликнул Иванка, еще боясь вполне поверить подьячему.

— Садись да пиши, чтоб всем городам тех грамот хватило…

— Томила Иваныч… дак то ведь… взаправдашний остров Буян!..

— «Что умыслил, то вынь да положь!» — напомнил Томила. — Берись-ка, рыбак, за перо, — заключил он.

— Садись-ка, Ваня, станем вместе писать, чтобы всем городам хватило! — дружелюбно сказал Захарка, хлопнув Иванку по плечу.

Когда Захарка ушел домой, а Иванка и Кузя остались наедине с летописцем, Иванка спросил его:

— Пошто ты Захарку призвал и грамоту вслух читал?

— А что?

— Экую грамоту только своим и то в тайности надо!

— Тут, Ваня, земское дело. Свои жениховски дела ты в экое дело не суй! — одернул Томила.

И, встретившись с летописцем взглядом, Иванка вдруг мучительно покраснел.

— Во Всегородней пишут свое челобитье в Москву к царю и боярам, а мы по всем городам к народу! — сказал летописец Гавриле, который тоже пришел к нему.

— Да встанут ли города за нами, Иваныч? — высказал сомнение хлебник. — А коли встанут, что будет? Сколь животов загубим, сколь крови прольем, а что толку!

Томила уверенно тряхнул головой:

— Всюду, Левонтьич, не сладко житье. Житье хуже смерти. Ломать его надо!

Опасаясь, что тайные их дела может кто-нибудь проследить, что враги могут ворваться внезапно в одинокий домик Томилы Слепого, друзья решили, что будут переписывать списки с письма Томилы где-нибудь в ином месте, и, посоветовавшись, решили писать в сторожке Истомы, во владычных владениях, куда не посмеют лезть силой ни большие, ни дворяне.

— Кому что за дело, что ходят к Истоме Кузька с Захаркой! И в мысль никому не придет! — заключил Гаврила.

Захарка приходил вместе с Кузей к Иванке, приносил с собой чернильницу и перо и как ни в чем не бывало, сидя рядом с Иванкой, переписывал тайные послания Томилы. Сердце Иванки замирало тоской и ревностью, но, памятуя завет Томилы не путать своих «жениховских» дел в земское дело, Иванка крепился, редко выказывал неприязнь к Захарке. Истома пустил их в чулан, бывший прежде кладовкой для свеч, а теперь пустовавший.

Часто наведывался к ним Томила Слепой, просматривал письма, готовые списки уносил. Бодрил переписчиков:

— Великое дело, робята, творите для земли Русской!

Иванка писал, быть может, в десятый раз все одно и то же письмо «ко всех городов людем»:

«Гибнет матерь наша Российская земля от измены лютых врагов, бояр и богатых людей. Не жалеючи крови и животов, встанем, братие, земские люди, на недругов наших единой ратью. И кто меч держати не мочен, тот деньги даст, а кто беден и стар, сына пошлет, а кто не мочен воевати, и тот господу вознесет молитву о свершении правды по всей земле…»

4

Томила мечтал поднять посадских людей, середних и меньших, крестьян, стрельцов, казаков, звал всех, даже дворян, — звал вставать на бояр и больших торговых гостей…

Иванка, Кузя и Захар помогали Томиле переписывать эти письма.

Иванке было нелегко, встречаясь все время с Захаром, делать с ним общее дело и говорить, как с другом. Сознание того, что Захарка отнял его невесту, наполняло Иванку болезненной неприязнью. Иванка с трудом преодолевал желание как-нибудь высмеять и задеть Захара. Ему казались противными даже сами хвостатые щегольские буквы, написанные Захаркой…

С тех пор как к ребятам стали приходить Томила Слепой и Гаврила, Истома тоже чаще заглядывал по вечерам в чулан, покидая свою сторожку как бы для того, чтобы погреться.

Еще с того вечера, как странный старик монах вовлек его в роковую беседу за чаркой, в мысли Истомы запало мечтание о великом восстании против богатых и сильных. Богатырь Кудекуша, дерзавший топтать и жечь огнем дворян и богатых, представлялся ему не раз.

Но он никогда не думал о том, что такая расправа с обидчиками может быть снова. Истома и не мечтал, что может стать самовидцем и даже участником подобного возмущения народа.

Даже тогда, когда думал о восстании меньших на сильных, Истома не размышлял о возможности переделки жизни — восстание представлялось ему только как краткий час мести в расплату за тяжесть и скорбь жизни.

События, всколыхнувшие Псков, расшевелили его. Вместе с другими ждал он у Всегородней избы, когда бабка послала его по слухи, как по грибы. Толки посадских на площади разбудили в нем новые мысли о возможности переделки всего уклада. Дерзкие речи в толпе, охваченной пламенем мятежа, обожгли и его.

«Господи, да неужто так просто всю жизнь повернуть на иную дорогу? За что же отцы наши мучились, чего же и сам я, болван, недогадлив был — мыслил, что нерушимо то, что поставлено от отцов!..» — размышлял Истома.

Раза три встретив на улице Томилу Слепого и хлебника, он почтительно кланялся им, как вожакам всего города, и вдруг они сами вошли в его дом… Сначала это показалось бедняку невиданной честью. Он целый день после этого пилил бабку за то, что она попросту, как с ровней, говорила с посадскими главарями.

Но когда Томила стал приходить раз за разом, Истома был этим смущен: ведь Иванка — гуляка и озорник, бездельник, свистун. И вдруг Томила, ходивший к Иванке, представился Истоме не тем недоступным и мудрым мужем, каким казался в первые дни восстания.

Когда Истома зашел в чулан при Томиле Слепом, летописец не стал от него таиться и вслух продолжал читать при нем тайную грамоту, переписанную Иванкой.

— Стало, как же сказать, Томила Иваныч? Ты, что ли, с Иваном моим хотите во всей земли воеводы попасть? — с насмешкой спросил звонарь.

— Мыслю, Истома, что в ратном деле искуснее люди найдутся, чем мы с Ванюшей.

— А вас тогда в думные дьяки, что ли? — все так же насмешливо продолжал хромой.

— Я мыслю, что каждому человеку найдется дело: земля велика, и дьяков, и подьячих надобно будет, и воевод, и стрелецких десятников… Что сами заслужим, тем нас народ и пожалует. Так ли, Ваня? — мягко и добродушно ответил Томила.

Истома смутился.

— Да нет, ведь я так спрошаю, спроста, — пробормотал он и вышел.

Но когда ночью Иванка в чулане один переписывал листки, Истома зашел к нему.

— Окошко плотней бы завесил — огонь-то видно, — сказал Истома.

Иванка поправил рядно, висевшее на окне.

— Прочти-кось еще мне, чего ты там пишешь, — попросил отец.

Иванка прочел:

— «Гибнет наша земля от измены лютых врагов-бояр и богатых гостей. Не жалеючи крови и животов, встанем, братие, земские люди, на недругов наших единой ратью. И кто меч держати не мочен, тот деньги даст, а кто беден и стар, тот сына пошлет, а кто не мочен воевать, и тот господу вознесет молитву о свершении правды по всей земле».

Истома слушал и молча кивал головой.

Он стал заходить в чулан чаще и чаще. Дома он перестал говорить и только что-то шептал про себя, едва шевеля губами. Входя в чулан, он садился на лавке возле порога и молча следил за движением кончиков перьев.

Томила Слепой торопил ребят переписывать списки и сам проверял написанное.

Однажды вечером Томила сидел, перечитывая листы, писанные Иванкой. Захарка читал Кузе свое писанье, а Кузя следил по подлинному листку, когда Истома вошел и присел на обычном месте.

— «…За все посулы и поминки имут и от тех великих поборов скудость по всей Руси, разорение животов и шкота. Мочно ли то терпеть? — читал Захарка. — Час пришел, дабы всей землею поднятись, яко на иноземных отцы вставали с Кузьмою Мининым земскою ратью…»

— Не так ты пишешь! Какой тут Минин!.. — прервал Истома.

Захарка оторопел.

— А как же писать? Может, ты укажешь? — спросил он злобно.

— Не так! — подтвердил Истома. — Приказные тоже пишут, а народу не в разум. А ты куды пишешь? Кому? Ты вот как пиши: «Замучили нас воеводы, бояре да богатей. Шкуру с живых содрали, а как жить без шкуры? Побьем их по всем городам каменьем да кольями, да пожжем их дома огнем!»

— Что плетешь! — оборвал Захарка. — Томила Иваныч сам составлял… Чулан хоть и твой, а разума без тебя довольно!

Но Томила вдруг поднял глаза и светло поглядел на калеку.

— Голова у тебя золотая, Истома! — воскликнул он. — Мужикам и мужицки слова, не приказные надобны. В моих словах книжный навык, а тут дело живо, живые нужны и слова!..

И Томила взялся переделывать грамоту.

— А кто ж понесет твою грамоту по городам? — спросил Истома.

И Томила Слепой поведал Истоме свой замысел:

— Так посылать человека, то схватят его воеводы. А дадим сии письма тому, кого город пошлет в челобитчиках на Москву к самому государю. Его не посмеют схватить.

— Хитро надумал, Томила Иваныч! — одобрил Захарка.

Но Истома с сомнением покачал головой.

— Кремяного человека надо, Томила Иваныч! Вдруг не такого посадские оберут? Такое-то тайное дело не всякому в руки давай: листы пропадут и себя без дела загубишь. Надо тому дать, кто своей головы потерять не боится и муки примет, а слова не вымолвит.

5

В домовой церкви владыки Макария все поголовно вставали к полунощному бдению. Когда-то, еще молодым послушником, с двоими друзьями — Фомой и Никитой — после монастырского полунощного бдения до самого рассвета привык Макарий не спать, а вести беседы. Тогда это были мечты о возвеличении русской церкви, жаркие споры о мощи иезуитов, о силе церкви и о ее влиянии на судьбу государства…

Жизнь развела трех послушников в разные стороны. Желтоводский монастырь остался позади. Фома исчез вовсе, бежав от церкви, Никита, названный Никоном[201], в пострижении стал митрополитом Новгородским, а сам Макарий носил высокий священный сан… Но давняя привычка осталась: всю жизнь Макарий не пропускал полунощных бдений. После ночной молитвы он чувствовал себя обновленным и свежим. Ему казалось, что ночью сильной и острее работает разум. Многое из своих неотложных дел делал он по ночам: читал патриаршьи указы, писал отписки местным приходским попам и игуменам, а кончив дела, всегда читал хоть две-три странички из мудрых творений древних язычников или святых отцов, а иногда мирские иноземные книги. Платон, Аристотель, Овидий, Петрарка, Дант и Мильтон[202] стояли на полке в келье владыки для повседневного чтения.

Но последние дни опрокинули мудрый порядок. Макарий все ночи подряд отдавал размышлениям о мятеже. Он видел, что воевода «на крике сорвал голосок» и робко умолк перед лицом посадских «кликунов». Город подпал под влияние мятежников. Что это были за люди? Макарий не знал их… Он послал на разведку монаха. Тот побывал у самого умного в городе дворянина-стольника Ордина-Нащекина, выслушал заговорщиков и донес имена, а также назвал имена верных людей, на кого положиться можно во всем.

И вот по одному каждую ночь стал Макарий их приглашать к себе — «к полунощному бдению». После молитвы, затворившись в своей опочивальне, он тайно беседовал с каждым из них, и все больше охватывало его волнение. Псковский мятеж был не похож на иные: здесь нет разбоя, пожаров, самочинных расправ из мести, но мятеж живет и растет в сердце города.

Земские старосты Подрез и Менщиков приходили по одному «на ночную молитву» к владыке. Он увидел, что оба они только щепки в волне и от них ничего не зависит.

«Найти корень зла и выполоть вон!» — думал Макарий.

Мятеж мог для него оказаться дорогой чести и славы. Когда мирские власти трепещут и умолкают, то церковь берет бразды в свои крепкие руки — вот что он хотел доказать. Его мучила зависть к митрополиту новгородскому Никону, который его обогнал на ступень в лестнице иерархии.

«Утихомирить город, унять бунт и стать не хуже Никона митрополитом», — мечтал Макарий.

Проводя все ночи в беседах с различным людом, Макарий позвал к себе и Захарку.

Захар сразу понял, зачем призывают его на ночную молитву. Придя ко владыке, он захватил с собою копию с земских посланий Томилы и, прежде чем сам Макарий успел молвить слово, подал ему столбец…

— Кто же писал? — пробежав глазами послание, спросил Макарий.

— Я, владыко святый, писал, и другие пишут. Мне, владыко, сам стольник наш Афанасий Лаврентьич велел с ними в мыслях быть.

— Куды ж посылали? — перебил Захарку Макарий.

— Послать не поспели еще. А перво ладят в Новгород, Тверь и Москву, да по всем городам, нечестивцы, ладят…

И Захарка рассказал, что задумано выслать из Пскова к царю с челобитьем таких людей, кто возьмет с собой тайные письма.

— Челобитчиков градских имать по дороге никто не дерзнет — то и хитрость, владыко святый, — сказал Захарка.

— Кто же заправляет тем делом? — спросил Макарий.

— Площадной подьячий Томилка Слепой, владыко! Мыслью безумец он: сказывает в гордыне, что Мининым новым станет да сберет ополчение по всем городам. А на кого ополчение? Страшно помыслить, владыко!..

— Кузьма Минин, блаженныя памяти, не мятежом дерзал на предержащие власти, а иноземных изгнал из отечества. То и слава ему вовеки, а мятежник как с Мининым может равняться!.. Ну, иди, — отпустил Захарку владыка.

В эту ночь Макарий не ложился уже до самой заутрени. Он писал письмо другу и брату митрополиту Никону в Новгород, сообщая планы псковских бунтовщиков и упреждая, чтобы спасти от мятежа не один только Новгород, а все государство.

Никто не задержал поутру монаха, вышедшего из Пскова в сторону Пантелеймоновского монастыря с письмом от владыки к пантелеймоновскому игумну.

Никто не схватил седобородого старца, прошедшего из Пантелеймоновского монастыря в Любятинский.

Некому было держать на дороге лихого всадника, помчавшегося в Новгород из Любятинского монастыря.

6

Каждый раз, когда заходил в свечной чулан, Томила теперь разговаривал с Истомой, спрашивая его мнения о городских делах. Захарка, Кузя и даже Иванка с удивлением глядели на их дружбу. Сумрачный нелюдим, неграмотный Истома и грамотей Томила — что было общего между ними!

С тех пор как звонарь был посвящен Томилой в тайный замысел, в сердце его загорелся огонь. Не свойственные прежде его душе мечтания роились перед распаленным воображением наяву и во сне. Ему уже представлялось восстание городов и великая земская рать, как море разлившаяся по Руси за народную правду. Он слышал могучие, как медные трубы, голоса, поднимающие народ на восстание против бояр и богатых. А впереди народа всегда на белом коне представлялся ему то старичок монах, умерший за кружкой в кабаке, то молодой разудалый Кудекуша в красной рубахе с засученными рукавами, богатырь и красавец.

Наблюдая отца, Иванка видел в нем новое: отец стал прямее и словно выше, молодыми и горящими стали суровые глаза. Он был еще молчаливее, чем раньше, но теперь это была уже не угрюмость, а скорее, торжественность, которую он словно опасался нарушить. Бабке не приходилось уже посылать его к Земской избе на площадь. Он ходил туда сам каждый день, но ничего не рассказывал дома. Когда, возвратясь домой с площади, он в рассеянности садился к столу, забыв помолиться, бабка не решалась ему сказать, как бывало раньше: «Басурман, оксти лоб-то прежде!» Молча моргнув и сжав губы, клала она ему ложку и, пока он был дома, не болтала о рыночных слухах и домашних пустых новостишках.

Однажды после еды Истома в забывчивости не взял своих костылей и шагнул без них от стола.

— Бачка, ты ли то? — радостно закричал Иванка.

— Бачка без клюшек! Бачка без клюшек! — восторженно зашумел Федюшка.

Груня всплеснула руками, опустилась к столу на скамью и заплакала радостными слезами.

Бабка, умильно глядя в лицо Истомы, крестилась, как на икону.

— Чего вы, чего?.. — в смущении пробормотал звонарь. — Не все быть калекой.

Он возвратился и взял костыли, все еще не решаясь остаться сразу без них.

…Дней десять во Всегородней земской избе шли споры и перекоры меж выборными. Наконец челобитье к царю было все же составлено. Сполошный колокол снова созвал народ к Рыбницкой башне на площадь для избрания посланцев в Москву с челобитьем. Выбирали порознь «от всяких званий» — от дворян, от больших, середних, меньших посадских, от стрельцов, казаков, от попов и монахов.

Когда избрание челобитчиков было закончено и народ расходился с площади, стоявший в толпе Истома увидел Гаврилу-хлебника, Прохора Козу с приятелем — стрелецким десятником Максимом Ягой — и Томилу.

— Томила Иваныч! — не по-бывалому смело и громко позвал Истома.

— Здоров, звонарь! — отозвался Томила.

— Не скачи-ка! Мне так не угнаться, постой!

Томила отстал от спутников.

— Кого же обрали к царю-то, Томила Иваныч! — с горечью воскликнул Истома. — Невесть кого: конокрада-барышника Никифорку Снякина! Уж этот посол наворочает дела в Москве: до царя с челобитьем дойдет ли, а коней у московских людей покрадет — голову про заклад!

— Миром выбрали, — возразил летописец.

— Тьфу ты, миром! Да нешто так выбирают! По мирскому делу такие ли люди надобны! Ни единого человека доброго не обрали!..

— Идем-ка, что ль, с нами, Истома. Посидим, потолкуем, — позвал Томила. — Максим вина принесет, а в закуску груздочки.

…Гаврила и Прохор удивленно взглянули на нового гостя Томилы.

— К винцу и пьяница! — подмигнул Истоме Прохор.

— А мне его хоть не будь! Без вина, вишь, хмелен! — возразил Истома.

Максим Яга разливал по стаканам водку.

— Слышьте, братцы, пить пей, да дело разумей! Чего же ныне деять? Челобитчики выбраны никудышны людишки: глянь туды, глянь сюды — ни единого нет, чтобы тайное дело наше ему поверить, — сказал Томила. — Кому же теперь дать послания наши? Как мыслишь, Левонтьич?

Хлебник крякнул, поставил пустой стакан и черпнул из блюда грибов.

— Попадья успенская, что ли, тебя полюбила, Иваныч! Экие грузди! Окроме нее, нигде не едал таких, — сказал он.

— Груздочки на славу! — поддержал и Коза.

— Знать, грамота и в грибах тоже надобна, — вставил словечко Яга.

Истома смолчал. Поставив пустую кружку на стол, он забыл закусить и хмуро поглядывал на собутыльников.

— Истома, а ты что же груздей! — угощал хозяин.

— Грустей да печалей всю жизнь довольно. Радостей человеку мало, — сказал звонарь. — Как же земское дело теперь, Томила Иваныч?

— Сам видишь, люди не те.

— Устрашился, стало? Так что же ты, человек еси али рак, что задом попятился! — внезапно напал Истома.

Постучались в ворота.

— Кого-то бог дал!

Томила вышел. Возвратился в избу с одним из только что выбранных челобитчиков — Савелием-рыбником.

— Вот и Савося под чарку! — приветливо воскликнул Яга.

— Ох, братцы, без чарки мне жарко! — сказал с сокрушением рыбник, подсаживаясь к столу.

— Что так? Народ тебе честь оказал, а ты экой жаленушкой ходишь! — усмехнулся Гаврила. — Трахни-ка поставушку да расскажи, что стряслось.

Рыбник выпил, скользнул взглядом по столу, закусил.

— Назвался груздем — полезай в пузо! — с невеселой шуткой сказал он.

— Чего же у тебя стряслось? Аль опять из-за плеса с Устиновым тяжба? — спросил Томила.

— Хуже, Томила Иваныч! Уж ты пособи. Не раз выручал, научи опять, чего деять… Сам знаешь, время какое горячее в рыбном деле — весна, а меня самого как в сети загнали: прошлый год по градским делам задолжался я рыбникам, на Москве исходил деньжишек, а лишку не воротил. За то меня в челобитчики и обрали: мол, ты добром тех денег не воротил, а теперь сколь исходишь за челобитьем, то мы за долг твой зачтем. А я лучше долг ворочу втройне. Мне ныне от промысла отбывать негоже.

— А ты сейчас чарку пил, чего молвил? — с насмешкой спросил Коза.

— Чего молвил?

— Назвался груздем — полезай! Вот и ты полезай!

— Да нешто я сам назвался! Устинов проклятый кричал мое имя. Ему без меня раздольней ловить по Великой до самого устья! — воскликнул рыбник. Он с недоверием, словно взвешивая, взглянул на гостей Томилы. И, будто решившись, признался: — И то сказать-то, Томила Иваныч, страшусь я по экому воровскому делу. Пропадешь на Москве. А у меня, знаешь, пятеро малых да два старика на шее. Осиротить их страшусь. Кого бы в место мое принанять с челобитьем ехать. Уж я и деньжишек не пожалею и о здравии стану молиться. Хозяйка моя подорожничков напечет, и вином употчую вдосталь! Каб ты мне помог сыскать человека…

Истома встал со скамьи и шагнул на середину избы.

— Я еду! Меня посылай! — звучно и уверенно сказал он.

Он выпрямился во весь свой рост и почти касался головою невысокого потолка избы. Прозрачной синевы глаза его молодо засветились на испитом лице. Он отшвырнул костыли, словно почувствовал небывалый приток силы.

Все изумленно уставились на него.

Рыбник бросился подымать костыли.

— А клюшки-то, клюшки как же? — забормотал он, тыча костыль в руку Истомы.

Звонарь с удивлением взглянул на костыль, словно не он два года не расставался с подпоркой.

— Для такого великого дела я и без клюшек до самого гроба господня, не то что в Москву дойду! — торжественно заявил Истома. — А ты уйди отсель! Дух от тебя нехороший! — гневно сказал он рыбнику.

Рыбник попятился к порогу.

— Томила Иваныч… — словно прося защиты хозяина, пролепетал он от двери.

— Ладно, ладно, Савелий, ступай. Ужо приходи вечерком, и уладим, — пообещал Томила незадачливому челобитчику.

Рыбник вышел.

7

Тайные грамоты бабка зашила в шапку Истомы. Его приодели, обули. Томила позаботился придать благообразный вид его запущенной густой бороде, и из всех челобитчиков города он выглядел самым почтенным, внушающим доверие.

Истома твердо стоял на ногах, но после долгих месяцев, проведенных с костылями, он никак не знал, куда девать руки, и поп Яков отдал ему в дорогу свой посох.

Томила зашел за звонарем, чтобы проводить его к Земской избе, где челобитчики принимали от выборных составителей и от земских старост челобитную грамоту.

— Елисею Лисице в Новгороде поклон скажи от меня да перво листы покажи ему с глазу на глаз. Он знает новгородцев, кто не продаст, — говорил в последний раз летописец, напутствуя Истому в дорогу.

— Во всем положись, как на камень… Прощай, Томила Иваныч, — сказал на прощание Истома. — Спасибо. Открыл ты глаза мне на мир. Бог мне дал, как червю, только брюхо, чтоб ползать, а ты крылья вырастил… Люблю я тебя за то…

Толпа провожатых окружила Всегороднюю. Семьи челобитчиков тесно стояли вокруг саней и возков, приготовленных в путь.

Из растворенных дверей Земской избы, переполненной любопытным народом, доносился голос земского старосты, торжественно читавшего текст челобитья. Когда он умолк, во Всегородней поднялся гул, и толпа расступилась, давая дорогу посланцам Пскова к царю.

Важно сходя с крыльца, челобитчики выступали, красуясь перед народом. Возле саней они стали прощаться с семьями. Жены их суетливо крестили в дорогу, совали в руки забытые второпях подорожные гостинцы. Ребята бросались на шею отъезжающим отцам.

Возле крытых саней посадского выборного Сысоя Григорьева его хозяйка, со злыми глазами, сухая и угловатая баба, в богатой шубе, размазавши по лицу румяна, пилила мужа:

— Куды те нелегкая тащит! Смотрел бы, как люди-то деют! Савелия-рыбника шиш от семейки, от дома угонишь! Нанял вместо себя человека, и жив и здоров!.. А тебе-то, вишь, надо чести посадской!.. Дураков ищет честь-то!

— Не тяни ты жилы! Не в супостатские страны — к царю православному еду! — прорвался, не вытерпев, муж.

— А куды я с робятами денусь? Семь душ нарожал, да к царю! Бери их с собой!

— Что ты воешь, Устинья Самойловна! Люди в Литву да в Неметчину ездят — не гинут! — вмешался посадский из провожатых.

— Из Москвы белил да румян привезет! — засмеялся казак.

— Она, дура, страшится — муж из Москвы не воротится!

— Кому такой надобен! Мужичок с кувшин, борода с аршин, ножки кренделем! — подхватили две зубоскалки казачки.

Толпа возбужденно кипела вокруг отъезжающих.

— Боярам в руки нашего челобитья не давайте, одному государю! — кричали посадские.

— Скажите ему все градские обиды.

— Постойте за мир — правду режьте!..

Истома не входил в Земскую избу. Оттуда в гурьбе челобитчиков вместе с Томилой вышел Савелий-рыбник, но в широкие дорожные пошивни вместо него сел Истома. Когда рыбничиха сунула ему в руки тяжелый мешок со снедью, глаза его злобно сузились и сверкнули. Томила, чтобы его успокоить, принял мешок и отдал сидевшему рядом в санях выборному от черного духовенства — монастырскому конюшенному старцу Пахомию.

Пахомий весело подмигнул Иванке:

— Вот мы и сподобились с бачкой твоим к государю в гости! Не плоше бояр! То-то, малый!.. Воротимся — пирогов привезем.

— С добром воротитесь, то всем городом напечем пирогов! — весело отозвался кто-то в толпе.

Истома, сидя в санях, казалось, не видел и не слышал всей толпы, не замечал ни детей, ни бабки Ариши, несмело топтавшейся позади детей. Громкий голос рядом с санями пробудил его от задумчивости, глаза его потеплели. Он поманил к себе бабку. Она протискалась к самым саням.

— Прощай, мать, — сказал ей Истома, назвав ее так в первый раз за все годы. — Расти внучат… Спасибо тебе… Будет стрясется что, не покинь их одних…

Бабка всхлипнула. Торопливо, словно вспомнив забытое, полезла за пазуху под шубейку, трясущимися руками вытащила деревянный крестик, поспешно распутывая нитку.

— Из Киевской лавры[203]… кипарисовый, как и крест господень… Носи, Христос тебе в помощь, сынок мой… Истомушка… — тоже в первый раз прорвалась лаской бабка.

Истома надел крест на шею. Притянул к себе Федю и обнял за плечи. В обе щеки расцеловал прильнувшую к нему Груню. Иванка вскочил на задок, обнял отца со спины. Отец потрепал его по руке.

Пахомий взглянул на Иванку и усмехнулся.

— А ты, свет, смотри тут без нас — время горячее, головы не сверни! — сказал он.

— С бо-го-ом! — крикнул кто-то из передних саней.

Вся вереница повозок тронулась, забряцали дорожные бубенцы на тройках. Челобитчики, сняв шапки, крестились, кричали слова прощания.

Стая собак и толпа ребятишек кинулись в угон за поездом вдоль улицы к Петровским воротам.

8

В тот же день, как уехали челобитчики, Иванке пришлось расстаться с Кузей.

Кузя сразу вошел в мятеж, словно всю жизнь только того и ждал, словно о том мечтал, и затем покинул отца и мать и ушел бродяжить с Иванкой… Он вошел в мятеж не горячась, но положительно и спокойно. Он говорил как равный с Томилой Слепым о земском ополчении, и его слушали серьезно и внимательно, как рассудительного взрослого советчика.

Когда зашла речь о том, чтобы отправлять по городам письма, то дядя Гаврила вместе с Томилой Слепым послали Кузю в Остров, Воронач и Опочку. Ему дали земские письма. И Кузя, сложив котомку, простился с Иванкой и обнялся с дядей. Иванка просил также послать и его, но его не пустили. Иванка махнул Кузе рукой и опечалился. Ему казалось, что Томила не хочет его посылать, потому что он не уберег посадский извет от Собакина, и он не смел настаивать и оправдываться…

С уходом Кузи из города Иванка стал одинок. С Якуней он не встречался, избегая бывать в доме кузнеца, а к Захарке испытывал только вражду…

Иванку мучила обида и ревность. Не раз подходил он к дому Мошницына, стоял у ворот и, не решаясь войти, уходил… Он брел к Мирожскому монастырю или обратно в город, но издали снова ему начинало казаться, что встреться он на одну духовинку с Аленкой — и все разъяснится…

Один раз он совсем готов был войти в дом, когда навстречу ему из дома Мошницына вышел Захар, весело напевая… Иванка шмыгнул в чужие отворенные ворота… И вдруг здесь в сумерках неожиданно столкнулся с Якуней и отшатнулся.

— Чего тебе тут? — засмеялся Якуня. — Не совестно? Мимо ходишь, а к старым знакомцам и глаз не кажешь!..

— Не хочу с Захаркой встречаться.

— Боишься — бока наломает?!

Иванка молча сунул кулак под нос Якуни. Захарка прошел мимо ворот. Обледенелый снежок хрустел под его шагами.

— Теперь не боишься? Идем, — позвал Якуня.

— Куда?

— К нам идем. Алена-то рада будет!

— Недосуг, — отмахнулся Иванка.

— Ты что — на Аленку сердит за Захарку?

Иванка почувствовал, как загорелись у него щеки и уши, но он сказал, стараясь казаться равнодушным:

— Да нет, так, недосуг. Занят я…

— Напрасно серчаешь, — вступился Якуня за сестру. — Ты бы еще года три пропадал, — а девке что, плакать сидеть?!

— Я не помеха — хоть за рогатого пусть идет! — огрызнулся Иванка. — Что ты ко мне прилип!

— Ну и дурак! — оборвал Якуня. — Девка тебя ждет, лишь батьке не смеет сказать про тебя — боится, что силой выдадут. А Захар день за днем все ласковей. Ты воротился, Аленка про то не знала. Я в воскресенье помянул за пирогом про тебя. Аленка вскочила да вон из горницы… Вот уж ден пять с Захаром и слова не молвит…

Иванка обрадовался:

— Я мыслил, уж их обручили.

— Чаял я меду пить на Захаркиной свадьбе, — поддразнил Якуня, — а мне что — и на твоей поднесут!

— А твоя свадьба скоро ли? — спросил повеселевший Иванка. Весь мир для него вдруг посветлел.

— Посватаешь — и женюсь, — ясно улыбнулся Якуня.

— Кого ж тебе сватать?

— Есть одна девка, да то беда: с тобой в одночасье венчаться надобно, а то поп и венчать не станет.

— Пошто поп не станет?

— Скажет: родные — нельзя.

Иванка взглянул на Якуню и громко захохотал. Он понял: Якуня говорил о его сестре Груне. Для Иванки она была еще девочка — ей едва пошел шестнадцатый год, ан оказалось, что у нее уже нашелся жених!..

Придя домой, Иванка новыми глазами поглядел на сестру. И впрямь она стала не хуже Аленки. Экая чернавка была, а возросла какая! Острая лисья мордочка, синие глаза, а бровь черная, густая… И станом стройна…

Иванка начал невольно следить за сестрой и приметил в ней много такого, чего не видел раньше: была она тихая и потому незаметна в доме, ходила неслышно, как чудесница какая-то, умеющая угадывать помыслы людей.

Уже не бабкой Аришей, а Груней держался дом, только бабка ворчала и гремела ухватом, а Груня делала все неслышно: всех напоит, накормит, поштопает, затопит печь, занавесит окна — и все неслышно… Говорила она тихо, словно смущаясь, но глаз не опускала — темные синие глаза ее были всегда широко открыты… Ее бывало слышно только тогда, когда она пела, но сразу нельзя было сказать — поет она или нет: просто делалось хорошо на сердце и уже потом, если подумать, откуда идет тепло, можно было понять, что тепло от песни… Песни ее были все грустные, задушевные, и голосок негромкий и нежный…

«Так вот какая полюбилась Якуне, — подумал Иванка. — Веселый, а девушку полюбил тихую…» У Иванки явилось жаркое желание поженить Якуню и Груню. «Пусть радуются!»

— Жених тебе кланяется, — сказал Иванка сестре.

— Что за жених? — небрежно спросила она.

— Якунька.

— Крикун, — снисходительно, как взрослая, улыбнулась она.

— Крикун, — подтвердил с улыбкой Иванка. — Люблю я его! — добавил он не без хитрости, вызывая сестру на ответ.

— А я не люблю. Трещит без умолку, да без толку.

— Сватать хочет тебя.

Она покраснела.

— Бякаешь зря! — сказала она сердито, нахмуря бровки.

И Иванка прекратил разговор, не желая ее смущать.

Глава двадцать первая

1

Томила сидел за столом, загородив свет воскового огарка и поскрипывая пером. Изредка, глядя на пламя, он задумывался над словом, и тогда до слуха его долетало все множество звуков, слагавших ночную тишину: шуршание тараканов, лай собак по дворам, крики котов, сонное и редкое дыхание Иванки и шаги за окном. Вот, бряцая оружием, прошел стрелецкий дозор, вот какой-то случайный ночной прохожий… Томила прислушался. За окном послышались голоса: кто-то тихо заговорил. Томила наскоро сунул исписанные листки под стол и скинул дверной крюк. В сторожку вошел старичок нищий и с лукавым смехом обратился к нему:

— Не признал?!

— Отец Яков! — воскликнул подьячий, узнав в старике соседа, попа с Болота. — Чего-то ты? Маслена миновала.

— Маслена миновала, а я и ряжусь, — с усмешкой сказал старик. — Владыки страшусь — в одночасье в подвал засадит, коли проведает, а дело к тебе безотменное: завтра царские именины, голубчик, — сказал ряженый поп, приблизясь.

— Мне что?! Ко двору на пирог не звали! — усмехнулся Томила.

— А ты слушай: земские старосты Подрез да Менщиков после обедни пойдут ко владыке, станут его просить отслужить молебен о здравии царевом на площади.

— Что ж, в церкви крыша худая аль места мало?

— Чают весь город собрать к молебну, да хочет владыка усовестить горожан, чтоб повинное челобитье в Москву бы послали да тебя с Гаврилой схватили…

— Кто ж его станет слушать? — сказал Томила, уверенный в том, что разговор о повинной в городе не найдет поддержки.

— Стрельцы приказа Чалеева станут — сговорено… Большие посадские станут, а там и пойдет… Да ты слушай — за тем ведь ночью к тебе прилез: попов будет много, попы станут в одно с владыкой. Он ныне двоих попов засадил за то, что стояли у караула с посадскими для береженья немца… при моих глазах их в подвал потащили…

Поп придвинулся к самому уху Томилы и зашептал:

— Владыка стрельцов скоро ждет с Новагорода от воеводы. Митрополита просил с увещаньем приехать, и тот-де тоже к нам едет…

Томила растерялся. Заговор Макария с земскими старостами был неожиданным. Что можно сделать за ночь? Бежать на площадь сейчас же, ударить сполох? Напугаешь ночью народ — может статься и хуже: устрашатся прихода иногородних стрельцов и отступятся сами…

Только что из-под пера Томилы лились слова уверенности в победе: «Чаю, встают уже города. Сердцу бы крылья — птахой летел бы по городам зрети восстание их на неправды бояр. Может, в самый сей час и ударил медью сполох в Твери да Калуге, а может, огнем горят в Москве боярские дома в эту ночь…» И вдруг, вместо восстаний по городам, приходилось ждать нападения на себя…

— Чего ж теперь делать? — в растерянности вслух произнес Томила.

— Томила Иваныч, — раздался шепот с полатей, где спал Иванка, — хошь, я побегу к стрельцам новых приказов да их всех на владыку взбулгачу?!

— Не дерзнут на владыку, — ответил поп. — Божьим слугой его почитают. Тебе кто поверит, младеня?..

В ставень ударили с улицы тревожно и громко. Ряженый поп с неожиданной живостью выскочил за дверь во двор. Томила скользнул за печь.

— Кого надо? — спросил через ставень Иванка.

— Томилу Слепого, — откликнулся голос снаружи.

Свои так не должны звать: условлено было спрашивать по-иному. Значит — чужой.

— Дома нет. А пошто его? — отозвался Иванка.

— Владыка зовет у него побывать — вместе бы и помолиться в полунощном бдении, — сказал второй голос.

— Придет домой — и скажу, — пообещал Иванка.

— Неладно, что звали, — когда посланцы владыки ушли, прошептал Томила. — Сами не влезли б во двор. Схватят тут нас одних ночью… Не они ль у Гаврилы и пса уморили, чтоб легче с хозяином после справиться?..

Поп ушел.

Приперев для верности дверь кочергой, они еще долго шептались, и, несмотря на тревогу, Иванка был счастлив, что судьба доверяет ему защиту Томилы. Он вышел в сенцы и принес два топорка — на случай, для обороны. Решив поутру поднимать стрельцов новых приказов, они легли, когда раздалась полуночная петушиная перекличка и из Троицкого дома донесся одинокий удар колокола, зовущий к ночной молитве…

Едва они задремали, опять застучал кто-то в ставень. Иванка вскочил, заметался по темной избе с топором.

— Кто там? Кого?! — дрогнувшим голосом спросил он.

— От кума поклон! — ответил с улицы незнакомый голос.

Это был условный отзыв вестника от Истомы.

Иванка выскочил, распахнул ворота, всадник въехал во двор, спрянул с седла и, бросив Иванке поводья, шагнул к Слепому:

— Томила Иваныч — ты?

— Я.

— Новгородцы послали к тебе, Томила Иваныч. Новгород встал…[204]

Не в силах вымолвить слова от полноты счастья, Томила обнял гонца. Они целовались, будто на пасху. Никогда не видавшие раньше один другого, они сжали друг друга, словно братья после долгой разлуки, отшатнулись один от другого, не отпуская объятий, взглянули друг другу в глаза и снова поцеловались. Только тогда Томила обрел утерянный на мгновение дар речи.

— Господи, слава тебе! — торжественно произнес он и перекрестился широким крестом. — Встал Новгород! — повторил он слова гонца, словно силясь осмыслить эти слова во всей полноте, во всей силе.

— Иван, Ванюша, иди, и тебя поцелую! Весь мир целовал бы, как в светлое воскресенье!.. Знать, голос наш услыхали… Недаром писали мы, Ваня! — дрожащим от волнения голосом произнес Томила.

Иванка обнялся с летописцем.

— Вот когда, Ванюшка, остров Буян-то не в сказке!.. — И обернувшись к вестнику, Томила опять обнял его за плечи: — Спасибо тебе, человече, за добрые вести. Идем в избу.

— Иван, коня поводи. Замучил я его. Не сразу остыл бы, — сказал гонец, словно он давно был знаком с Иванкой.

— Постой-ка, Иван, чем время терять, ты коня не гони, а помалу трусцой съезди к Гавриле да Прохору с вестью. Зови их ко мне, да еще заверни к Леванисову да к Яге, — приказал Томила.

Пока Иванка поехал, Томила с вестником вошли в дом.

Летописец жадно расспрашивал обо всем, и гонец рассказывал ему, как новгородские стрельцы и посадские два дня ходили по избам друг к другу, читая письма Томилы и слушая вести, привезенные Истомой, и как наконец восстали так же, как во Пскове, схватили немца, приехавшего за хлебом, разгромили стояновские лавки и палаты, освободили колодников из острога и заперлись в городе.

— И стрельцы повстали?! — спросил Томила.

— Стрельцы со всем миром, — ответил гонец. — Караулы несут, службу правят, берегут ворота и стены. Во всем по уряду.

— Кто же в городе большим? Что Истома?

— Истома?! Да я нево[205] тебе не сказал, что поспел воевода его схватить, заковал в железы да разом послал в Москву. Накануне того дни поспел… Припоздали отбить его…

— В Москву?! — Томила весь помрачнел. — Запытают в Москве Истому… Как брат родной, стал мне звонарь… Отколе узнал про него воевода? Кто продал? Дознались?

— Дознались: владыка Макарий прислал письмо Никону-митрополиту, а тот довел воеводе…

— Знать, бешены не все перевешаны, жалит змея не для сытости, а от змеиной лихости!.. — сказал Томила. — Ну, и владыке будет закуска: что заварил, то и выхлебает!.. — погрозил он.

Гаврила, Прохор Коза, Леванисов, Максим Яга один за другим собирались к Томиле, словно на праздник.

По городу неслась весть о восстании Новгорода. Иванка не утерпел, поделился радостью со стрелецким дозором, сказал троим-четверым случайным поздним прохожим, а те по пути стучали в ставни спящих знакомцев. По улицам в ставенных щелях там и здесь засветились огни, разбуженные люди выбегали из домов, собирались в кучки, делясь новостью, в свою очередь стучали к соседям и знакомцам…

Ранние пешеходы потянулись по улицам к Рыбницкой башне, торопясь занять место поближе к дощанам, чтобы лучше слышать и видеть. Посланный Томилой Иванка примчался на площадь еще до полного рассвета, когда церковные колокола едва отзвонили к заутрене. Утренняя заря только что окрасила небо и розовый отсвет чуть озарил город, когда Иванка ударил в сполошный колокол.

Небольшая толпа, собравшаяся на площади, оживилась возгласами, на зов сполоха бежали из улиц новые толпы людей — одни бежали, вскочив ото сна, встрепанные, испуганные, другие — из церквей…

— Пошто звон?!

— Эй, малый, чего сполошишь?! — кричали вокруг, но Иванка, не отвечая, звонил…

В толпе он узнал крендельщицу Хавронью, Михайлу Мошницына, увидел Захарку… Поп Яков вбежал на площадь. Он, видно, бросил обедню, что выбежал вон из церкви, не сняв облачения, едва накинув шубейку, из-под короткого подола которой виднелся парчовый узор епитрахили… Гурьбой вошли с Троицкой улицы все заводилы сполоха. Впереди всех Томила Слепой. И в тот миг, как Иванка бросил веревку колокола, Томила юношеским движеньем взметнулся на чан.

— Слушай, Псков, город великий! — воскликнул Томила.

Он весь преобразился. Кто знал его раньше, тот нынче мог не узнать: задушевный и тихий, всегда словно задумавшийся о чем-то, немножко сутулый, неспешный, Томила Слепой явился сегодня в новом обличье. Властно он поднял руку, требуя тишины, и взволнованная сполохом, крикливая, шумная площадь вмиг замерла.

— Братья, мужи, псковичи, с радостью, с праздником, братцы! Не одни мы отныне — нас два города: с нами Новгород встал! — ясно сказал Томила.

Многоголосый народный клич ответил ему, и сотни шапок взлетели вверх. По церквам звонили колокола, но за криком народа их было не слышно.

Томила Слепой поднял руку, и все снова утихло.

— Есть вести, братцы, пристанут еще города, потрясут бояр и великую рать соберут на неправды… А ныне слушайте, братцы: новогородцы к вам человека прислали из Земской избы.

Ночной вестник вскочил на дощан рядом с Томилой и снял шапку.

— От новогородских всех званий людей псковитянам низкий поклон с любовью! — сказал гонец и поклонился на все четыре стороны. — Да на той любви братской стоять нам во всем заедино!

Толпа закричала тысячеголосо, невнятно, радостно. Каждый свое, но все об одном. Махали шапками, обнимались между собою.

— Стоять заедино! Стоять на бояр и на больших! До смерти стоять! — слышались выкрики.

— Сказывай, как там у вас, что стряслось и на чем стоите!

Томила опять поднял руку, призывая народ к спокойствию, и когда площадь стихла, вестник повел рассказ. Из толпы перебивали его вопросами, и он отвечал всему городу.

Когда все было вкратце рассказано о восстании, Томила снова сам обратился к народу:

— Вот радуетесь вы, господа, да не все ныне рады. А есть, братья, во Пскове святой угодник, о всех горожанах печется. Хочет отдать вас всех палачам на терзанье. Писал в Новгород грамотку к воеводе — на вас призывал стрельцов да дворян. И что, братцы, с ним ныне делать?!

— В прорубь вкинуть! — крикнули из толпы.

— Имя сказывай! Что за угодник?

— Святой угодник — владыка Макарий: войско на вас призывал, челобитчика вашего, звонаря Истому в Новгороде сосватал в каменный теремок, в железны сапожки, да нынче хотел склонять город к повинному челобитью, а земские старосты псковские в мыслях с ним — Подрез да Менщиков.

— Тащить их сюды, на дощан! — крикнули из толпы.

— К расспросу! Как немца спрошали!..

— Айда всем городом за владыкой! — кричали в толпе.

Толпа повалила к церкви Надолбина монастыря, где по случаю престольного праздника и царских именин Макарий служил обедню… Сполошный колокол заливался на Рыбницкой площади, и толпа росла с каждым мгновением.

Народ стоял тесной толпой в улице, на крышах домов, висел на заборах и на деревьях…

Архиепископ не появлялся.

— Небось крестный ход собирает с хоругвями да с крестами, как шел намедни…

— У бога заступы ищет в делах окаянских! — переговаривались в народе.

Наконец пронесся в толпе гул:

— Вышел из церкви. В возок садится. Поехал!.. — передавали из ближних к монастырю рядов.

И многоголосый говор стих, шеи вытянулись, и все поднялись на цыпочки…

Возок архиепископа, запряженный шестеркой вороных, еле двигался через толпу, и никто не решался первым остановить коней. Толпа медленно расступалась при приближении и снова смыкалась уже позади возка. Наиболее дерзкие только стучали в стенку да кидали вдогонку обледенелый навоз с дороги… Чтобы лучше видеть, Иванка вскочил на ближайший забор. Возок уже почти поравнялся с Иванкой, когда на дорогу выбежал невысокий стрелец и схватил коней под уздцы.

— Тпру! Тпру, стой! — крикнул он.

— Стой, приехал! Вылазь! — зашумели кругом голоса, словно все только ждали, чтобы нашелся зачинщик. — Вылазь, иди каяться, в чем согрешил!..

Толпа уже не расступалась перед мордами лошадей, а стояла, сомкнувшись плотной стеной.

Кто-то снаружи рванул за скобку дверцу возка, и владыка, не ждавший рывка, путаясь в длинных полах монашеской рясы, снизу подбитой соболем, вылетел на снег.

— Здоров, Фома с балалайкой! — крикнул стрелец, удержавший коней.

— Чаешь, чином свят, так тебя и не взять руками? — добавил второй.

— Чином свят, братие, а душою грешен, — смиренно и внятно сказал Макарий. — Человек аз есмь. Един бог без греха!

— И то верно, что грешен, так кланяйся ныне народу! — выкрикнул посадский мужичонка, подскочив к Макарию.

Мужичонка был замухрышка. По сравнению с ним владыка выглядел богатырем. «Даст раза ему в ухо, так тот и копытца вверх», — подумал Иванка. Но Макарий не смел противиться. Обведя глазами толпу, он увидел, что не найдет защиты.

— Кланяйся! — крикнул второй посадский. — Проси прощенья!

— Простите, коль чем обидел! Прости, православный люд! — тихо сказал Макарий, покорно кланяясь в пояс.

— Прощу уж тебя, — ответил ему замухрышка, — да все ли простят? Ты дале ступай, поклонись, не все слышат.

— Иди, не бойся, иди! — поддержал замухрышку стрелец и подтолкнул Макария в спину.

— Кланяйся! — крикнули сзади.

— Простите, братия, — тихо сказал он, и слезы бешенства и унижения покатились по его бороде…

Макарий мотался в толпе, как мешок с травой. Он был подавлен силой народной ярости и растерялся. Он сознавал всегда, что в народе вера в церковь, почет и страх перед нею были сильнее, чем страх и почтение перед мирскими властями. Он знал, что народ много раз восставал на дворян, воевод и бояр, но не на церковь, не на поставленных ею владык. Когда в городе разразился мятеж, он считал, что единого слова его к народу будет довольно, чтобы остановить толпу. Когда посадские прогнали его домой из крестного хода, он был озадачен, но объяснил себе дерзость толпы ее возбужденностью после погрома хлебных лабазов. Теперь же толпа поднялась на него самого… Макарий не мог осмыслить, что же такое стряслось с русским народным умом и сердцем, что его, владыку, волокут в толпе, как какого-нибудь конокрада.

Подталкиваемый со всех сторон, он не смел противиться. Страх сверлил его, и тошнота подступала к горлу. «Насмерть забьют!» — мелькнуло в его сознании. Но вдруг толчки и тычки прекратились, и люди вокруг него расступились, словно его привели и поставили перед каким-то судьей.

Томила Слепой вместе со всей толпой двигался к Надолбину монастырю. Когда задержали архиерейский возок и вытащили владыку для объяснений, Томила стоял поблизости от возка. Неожиданно подталкиваемый со всех сторон архиепископ оказался вплотную возле него.

Томила впервые увидел вблизи Макария, товарища юности, проведенной за монастырской стеной, участника юношеских мечтаний, почти что друга… Раньше Томила видел его, облеченного блеском священства, благословляющего толпу с высоты амвона[206], в золотой митре, с брильянтовой панагией, сверкающей под огнями свечей. Теперь в толпе, на снегу, в шубе, сбившейся с плеч, он выглядел жалко…

— Томила Иваныч, чего с ним укажешь делать? — спросил кто-то рядом.

— Он городу грешен. Народ пусть укажет, что делать, — услышал Макарий ответ.

Голос этот ему показался давно знакомым, издавна близким.

Макарий поднял глаза. Перед ним стоял старый знакомец. Узкоплечий, легкий и стройный, как юноша, лет пятнадцать назад писавший насмешливые и желчные вирши. Тот же тревожный взгляд пристальных серых глаз, глубоко сидящих на худощавом продолговатом лице, те же пышные золотистые волосы, лишь на высоком лбу глубоко залегла морщина, да сдержанная, скупая усмешка сжатых, слегка кривящихся губ была чуть побольше прикрыта усами и темноватой бородкой.

— Фомка! — невольно воскликнул Макарий.

Сколько раз прежде он дружески звал его так!..

Макарий слышал от многих имя Томилы Слепого, «заводчика мятежу», и вот перед ним в лице друга юности встал сам Томила, враг и мятежник.

— Фомка — беглый чернец! Ты народ на бесчинства смущаешь? — грозно спросил Макарий, и вся его злоба, скопившаяся на эту разнузданную толпу, обратилась теперь на Томилу.

— Узнал? — без смущения спросил Томила и даже чуть-чуть усмехнулся.

Макарий вскипел яростной ненавистью.

— Гришка Отрепьев! Расстрига бесстыжий! — выкрикнул он. — Червяк ты ничтожный! Темные силы на власти поднял! Отвергнися мятежу и покайся!

— А не в чем мне каяться, отче Макарий! Не я — ты с Федькой да с воеводой подняли город. Ты кайся: твои вины довели, что пастыря церкви толпою треплют, то твоя корысть, злоба твоя, твое угожденье боярам да всяческим людоядцам…

— Язычник нечистый! — вскричал Макарий, взбешенный тем, что, слушая речи мятежника, поддался его обаянию. — Кто дал тебе дерзость церковных властей поучать! Отколе гордыня взыграла? От сатаны!.. Смиренья моли у бога!..

— Мы-то смирны, владыко! Тебе бы смиренья где призанять — то была бы польза! — заметил Прохор Коза за его плечом.

Макарий узнал озорного стрельца, вожака толпы, и простер к нему указующую руку.

— Кликуна сего ты научаешь, Фомка! Продерзость его, а грех твой. Он мужик, а ты книжность вкусил, грамотей! Ты народ ко греху подвигаешь!

— Я правде народ поучаю, — твердо сказал Томила.

— В чем же правда твоя, коли ты убежал от правды? Бежал, аки тать в ночи, ажно клок от порток своих на ограде обительской оборвал, нечестивец! Где же ты правду постиг? В кабаках? — с презрением допрашивал архиепископ. — К чему ведет-то кабацкая правда? На богатство корыстников поднял, на власти мирские, а ныне на церковь господню… на бога!..

— Не на бога, а на тебя! Какой же ты бог! — оборвал Томила. — Теплы твои емельяновские соболя под шубой? А народ, глянь-ко, беден и наг. Ты устиновской стерлядью сыт, а народ голодный. Вы с воеводою барыши от хлеба считаете, а народ — тот без хлеба пухнет. Ты Мишку Турова, своего сына боярского, послал увезти из города Емельянова, от народа его спасал, — вон ты каков святой!

— Уж святой-то святой, да и жиром облитой! — со злой насмешкой выкрикнули в толпе.

— Святые власти и в пост едят сласти, а грешным и в мясоед вода на обед! — поддержал второй голос.

— Все ты, все ты научаешь! Лукавские вирши твои за пословицу стали! — воскликнул Макарий, услышав складную речь из народа. — В Патриарший приказ[207] тебя сдать!..

— Горячишься ты, отче! — внезапно вступился поп Яков. — Что тебе в Патриаршем приказе скажут? Видано ли дело, чтобы архиерея лупили на площади! Спросят тебя, чем довел ты народ, а ты, бедненький, что им на отповедь скажешь? В старое время церковь единству служила, — поучающе сказал поп. — Сколь было князей да княжеств, а церковь одна. Вокруг церкви Русь сколотилась. Тогда нас любил народ, когда мы народу по божьей правде служили. А ныне что? Не богу и не народу ты служишь, а богатым да сильным. Для них ты извет написал новгородскому воеводе, на нас войско звал, нашего челобитчика из-за тебя в колодки забили. С ними ты дружбу водишь народу на пагубу. Церковь срамишь! Свой чин архиерейский испакостил черной корыстью! Чего же ты хочешь? Как народу тебя почитать, когда ты кнута заработал на жирную спину! Ты един с воеводой и с Федькой. Коли на них город встал, так уж, стало, и на тебя. Чем ты лучше? Да бога зачем в свое поганое дело суешь? Али бог в воровстве и злобе тебе заступа?

— Молчи, поп недостойный! Дерзаешь ты на кого! Живого тебя на костре сожгут за такие речи! — распалился Макарий.

— Меня на земном огне, а ты будешь гореть у чертей вместе с Емельяновым Федькой! — не сдавался поп.

Макарий опять повернулся к Томиле.

— Ты и попов научаешь, гад ядовитый, ехидна! Завистник ты, червь ползучий! В рыночном прахе ползаешь брюхом и сильных за то ненавидишь, власти моей завистник!

— Власти твоей? — с дерзкой насмешкой спросил Томила. — А вот я стою. Укажи ты народу меня побивать, коли властен! Не можешь? А я укажу — и на чепь тебя, как бешена пса, посадят!..

— К соболям, да шубе, да к стерляди на столе злая зависть печенки тебе заела! — забывшись от злобы, шипел Макарий в лицо Томиле. — К богатству зависть; икру осетровую хочешь ты ложкой жрать… Ан не будешь! Дыба тебе! Плаха, костер тебе!.. За собой на дыбу весь город тянешь… Эй, люди! — вдруг неистово заголосил Макарий. — Люди, царь вас казнит за мятеж, а я прокляну и от церкви отрину вместе с Фомкой-расстригой! Эй, люди! Причастия святого не дам перед плахой! Отступитесь от мятежа, человеки! Богом живым молю — отступитесь! — Макарий сорвал с груди крест и высоко поднял его над толпой. — Отступитесь от нечестивца-расстриги! Анафеме всех предам, иже с ним будут в мысли!

Толпа оробела и в ужасе отшатнулась перед проклятиями архиепископа. Вокруг него и Томилы образовалось свободное пространство.

Макарий вдруг распрямился, как будто вырос, ощутив у себя за спиной силу церкви — вековую силу, ломавшую именем бога волю царей и народов.

Холеная борода Макария растрепалась, по раскрасневшемуся лицу лился пот, волосы липли ко лбу и щекам, а глаза его сузились в злобные щелки.

— Пади на колени и кайся, мятежный расстрига! — брызжа слюной, крикнул он и двинулся на Томилу. — Я пастырь, народ — мои овцы…

Архиепископ вознес к небу крест. Он увидел смятение в глазах окружающих и уже ощутил победу: вот-вот народ отступится от своего вожака, Томилы.

— Бешеный пес! Собака! Укусит! Ой, погрызет! — раздался возглас в толпе.

— Где бешеный? Где?! — отшатнулся народ в испуге.

— Да вот, окаянный! Аж пена на морде! Вишь, с цепи сорвался! Лови! — крикнул Иванка и ловко накинул веревочную петлю на шею Макария, который, как и другие, в страхе растерянно глядел себе под ноги, опасаясь укуса собаки, на миг забыв про свой крест и проклятия.

— Дядя Ерема, давай сюды цепь! — крикнул Прохор Коза. — Эй, собакарь!

— Ишь ты грех! Ведь и вправду — бешен! — внушительно произнес густой голос городского собакаря Еремы.

Он плечом раздвинул толпу, брякнул цепью и накинул собачий ошейник на шею Макария.

Кто-то ахнул. Макарий, хрипя, в неистовстве, схватился руками за цепь и рванул ее.

— Тише, удавишься так! — остановил собакарь. — Фью! — свистнул он. — Пойдем, пес!

И, не глядя, потащил на цепи упиравшегося Макария. Томила смотрел удивленно на все, что творится, шагнул вперед, словно что-то хотел сказать, но махнул рукою и отвернулся.

Макарий только хрипел и рычал и не мог больше вымолвить слова от исступления.

— Куда вы его, Еремка? — выкрикнул кто-то.

— Куды ж! В живодерню! Весна — вот и бесится, — пояснил собакарь. — Не покусал бы народ да скотину. На мне за весь город ответ! — добавил он, будто в самом деле тащил на цепи собаку.

— С такой собачки за шкуру, чай, выручишь! — пошутил молодой стрелец, пощупав соболью полу Макарьевой шубы.

— Не трожь, укусит! — выкрикнул Иванка, а собакарь тащил своего пленника дальше.

И вдруг смятение среди народа рассеялось. Толпа приняла игру. Все расступались перед Макарием, словно давали ему дорогу, потом внезапно задние наваливались на передних и мяли его в толпе. Его дергали, трепали, грозились. Многие напоминали ему о своих обидах: ему кричали, что он отбил покос на поемных лугах, что за ловлю рыбы на своем откупном плесе забил рыбака плетьми, что он морит стариков в нетопленной богадельне…

Часа два водили его по городу, пока колокол Рыбницкой башни ударил опять тревожным призывным звоном. Это случилось, когда Макария ввели на цепи в богадельню просить прощения у стариков, которых он заморил голодом и морозом. Он всем уже надоел, таскать его стало скучно.

Тут же его привязали на цепь, оставив среди нищих.

И хотя народ, покинув Макария, разошелся и никто его не караулил, архиепископ еще часа два не смел снять ошейника и молча, недвижно, глядя в одну точку и шевеля губами, сидел на нарах в вонючей избе, полутемной, сырой и грязной, где ютились нищие старики…

Псковичам уже было не до него. Псков, ниспровергнув владыку церкви, возвратился к своим делам — на площадь к Рыбницкой башне. Псков теперь требовал на дощан земских старост. Но Подрез и Менщиков — оба скрылись. За ними пошли ко дворам, но их не оказалось и дома… И тогда псковитяне выбрали в земские старосты хлебника Гаврилу Демидова[208] и кузнеца Мошницына.

С радостными криками народ проводил их в Земскую всегороднюю избу.

Зато съезжая изба в тот день пустовала. Воевода Собакин, узнав о том, как обошлась толпа с Макарием, побоялся поехать в съезжую избу, чтобы не встретиться о возбужденной толпой… Народ стучал в двери воеводского дома, но ставни были закрыты, двери заперты, ни одна живая душа не откликнулась. И толпа поняла, что воевода Собакин уже бессилен, и не стала разбивать дверей воеводского дома…

2

Афанасии Лаврентьич Ордин-Нащекин примчался в Москву с вестями о мятеже. Расспрошенный в Посольском приказе, он рассказал дьяку Алмазу Иванову обо всем, что стряслось. В тот же день он успел побывать в домах у многих старых знакомцев — дворян. Он рассказал повсюду, как целых семь дней провел под властью бунтовщиков и как прежде отъезда из города он оставил повсюду своих надежных людей. Он считал, что будет во всех дворянских домах принят как самый желанный гость, что повсюду наперебой москвичи захотят услышать из первых уст вести о мятеже.

Но на деле все было иначе. Москва больше спрашивала о ценах на хлеб и сало, несмотря на то что по площадям на московских торгах простой народ уже говорил о восстании Пскова. Нескольких болтунов схватили в Земский приказ, но тем не могли утишить народной молвы: всюду шел шепот о том, что во Пскове восстали меньшие люди и с ними стрельцы, что побили они воевод и дворян, всем порубили головы да выставили на кольях по городским стенам, а дворянские дома пожгли и все животы пограбили, поделили между себя, выбрали атаманов и ныне живут казацким обычаем…

Эти народные слухи, конечно, дошли и до бояр, дворян и больших торговых людей, но когда спрашивал их псковский стольник, что делать со псковской чернью, они, позевывая после обеда и заслоняя крестами рты, говорили о воле божьей и о том, что-де все успокоится.

Далекий Псков не трогал московских дворян и бояр. Каждый из них смотрел со своей колокольни, считая, что воевода во Пскове должен управиться сам.

Выезжая в Москву после совета с противниками мятежа, Ордин-Нащекин лелеял мечту о том, как приедет в Москву и расскажет царю о случившемся. Он хотел рассказать о том, что мятеж порожден нерадением и корыстностью воевод, что воевода, присланный в город со стороны, не может править столь мудро, как дворянин, возросший в этом же городе. Он рассчитывал книжностью и умом полонить царя и получить от него долгожданный чин думного дворянина вместе с назначением на воеводство во Псков.

Стольник знал, что сейчас без него его союзники трудятся во Пскове над тем, чтобы разъединить мятежников. Если государь будет милостив и даст ему войска, он войдет в город с распущенными знаменами, вместо казней окажет всем милость, срубив десяток голов и повесив самых главных мятежников. После того он рассчитывал, что покажет на всю великую Русь, как надо править, думая о государстве, а не о бездельной корысти, как делают все воеводы.

И когда бы Псков превратился в радостный город, где все восхваляют праведного воеводу, он бы приехал вновь ко двору и привез в дар царю Алексею Михайловичу «наказную грамоту справедливому воеводе», которую сочинял уже пять лет подряд, собирая в нее все мудрые мысли о благочестивом и бескорыстном правлении, какие встречал он в писаниях разных земель.

Иным из больших торговых людей города Пскова Ордин-Нащекин уже читал отдельные главы своей «наказной грамоты», и они, покачивая головами, причмокивая языками, дивились книжной мудрости стольника и говорили, что, если бы жизнь учинить по его писаниям, все были бы довольны и жили во Пскове, как в райском саду. Потому-то псковские дворяне и богатые купцы Устинов, Русинов, Левонтий Бочар, Подрез и Менщиков, в первый день восстания тайно собравшись в доме у Ордина-Нащекина, в один голос послали его же в Москву к царю хлопотать о воеводстве.

Но пока как стена перед ним стояла московская боярская крепость. Он ненавидел их, этих безграмотных, темных людей в высоченных бобровых шапках, правивших государством не по уму и заслугам, а по делам отцов.

«Подождите, придет на вас новый Иван Васильевич Грозный, грознее тех двух, и согнет же в бараний рог!» — думал стольник.

Но, кроме них, кто мог помочь?!

В одном из дворянских домов Ордин-Нащекин столкнулся с козловским воеводой Иваном Алферьевым, крепко запомнившим бунт, который случился в Козлове в позапрошлом году. Сам переживший мятеж и натерпевшийся страха от черни, Алферьев лучше других мог понять исповедь стольника. Даже теперь, в дни восстания во Пскове, козловский воевода, оказавшись в Москве, «от греха» отсиживался тут, не решаясь возвратиться в Козлов, понимая, что бунт во Пскове рожден не псковскими порядками, а общим укладом, царившим по всей Руси.

— Силен меж бояр Никита Иваныч Романов да патриарх святейший Иосиф[209]. Они не хотят посылать войска, страшатся в Москве и других городах мятежа. Слыхал ли ты вести, какие идут из заморских стран? — шептал козловский воевода, склонясь к самому уху Афанасия Лаврентьевича. — Аглицкие немцы своему королю голову отрубили, турки своего салтана ночью зарезали…[210] Сказывают, на небе знамения случились…

— Пустое бормочешь, Иван Сергеич, — отмахнулся Ордин-Нащекин. — Султана его же родня зарезала, англичанцы — иная статья: у них лютерская вера против латинцев дерется. А у нас на Руси, слава богу, вера одна!.. Скажи лучше — к кому бы из больших бояр затесаться, чтоб сговорити к делу.

— Я боярину Ивану Никитичу князь Хованскому[211] свойственник.

— Едем к нему! — потащил приятеля стольник.

И они поехали к Хованскому.

Но и этот боярин не хотел прямо говорить о псковских делах и вместо того водил Афанасия Лаврентьевича по своим обширным палатам, показывая ему всякие редкие вещи, свезенные еще отцами из посольств и походов: крымские медные кумганы[212] с длинными горлышками и желтыми выпяченными животами; глубокие, мохнатые, как звериные шкуры, бухарские ковры, изузоренные темным пурпуром и бирюзовой голубизной; татарские сафьяновые сапожки, зеленые с желтой, красные с черной, белые с синей отделкой… Все это было собрано, как в большой лавке, и в доме боярина, казалось, нет ничего простого — все редкое, все заморское, взятое с бою, вплоть до шелкового халата индийской ткани, накинутого на широкие плечи хозяина, до вышитых бисером подушек, положенных на лавки, до военных трофеев — секир и сабель, украсивших стены боярского дома, до каменных блюд, вывезенных из посольских поездок.

— В старое время боярам легко давалось: что год, то, глядишь, и война, а ныне нам нет ратной доли. Повоевал бы, да где?! И не с кем. Где славу добыть? В отцовской да дедней добыче вся слава. А мыслю — и я был бы удал в ратной доле, — сетовал Хованский.

Псковский стольник, однако, не сдался: пока гостеприимный и хитрый хозяин водил его по дому, показывая следы дедовской ратной славы, он старался все о своем, успевая изображать на лице любопытство и удивление по поводу разных редких предметов:

— Ты, боярин, силен в Москве — скажи государю: кабы мне дал государь войска, я б не сплошал во Пскове.

— Рать послать — крови не миновать, а государь чает добром все уладить, — прервал боярин.

— Да крови-то лить не придется, — заспорил Ордин-Нащекин. — Кто у них воеводы? Гаврилка-хлебник да Томилка-подьячишка. И на конь сесть не умеют, а саблю на смех возьмут!.. Что с мужиками-то воевать! Сказывал латинянин Цицерон: «На подлую рать Катилины[213] гляжу с омерзеньем, жалеючи. На них не то что строй ратный — доволе с них и указа преторского, и все разбегутся…» Кабы я воеводой во Псков пришел, во Пскове бы мне ворота отворили…

— Все хлебники да сапожники, вишь, — степенно и рассудительно возразил боярин. — А мы без Плутархов греческих и Саллустиев[214] римских слыхали в Москве от дедов: и Стефан Баторий[215], и свейские короли, и немецкие лыцари от псковских гаврилок едва уносили ноги.[216] А литовские паны — те шишкам псковским и счет потеряли.

Между тем за этой беседой боярин успел показать турецкие боевые топоры в виде полумесяца, исписанные замысловатыми крючками, бычьи рога в черненой серебряной оправе в виде кубков и пороховниц, дамасские сабли с рукоятями, отделанными рыбьим зубом…

— Не прав ты, боярин, — настаивал стольник, делая вид, что внимательно изучает кизилбашскую[217] курильницу для благовоний. — Чужие короли, коли приходили, они ко Пскову куда и подступиться не ведали, а я псковский дворянин, у меня деревеньки там. Я все от младенчества знаю. Поставлю я полк в Любятинском монастыре да полк на Снетной горе, тоже в обители, а третий полк в Мирожском монастыре…

— Три полка, глядишь, насчитал! А сам же еще на Цицерона слался! Не указ ли уж преторский твои три полка повезут?! — ввернул воевода Алферьев.

Хованский лишь усмехнулся словам свояка.

— Опахало индейское, пух каков нежен, — показывал он, обмахиваясь и обмахнув гостей. — Эко, как веет, а!.. А четки[218] сии турецкие. Нехристи тоже по четкам господа молят. Мухамед[219], обезьян такой, от христиан образец отобрал… только креста нет… А глянь-ка, янтарь каков чист, да в трех янтаринах букашки завязли. Сколь красно! Из самого Цареграда[220] четки!

— Все одно ведь, боярин, добром не смирить, коль холопья сбесились. Войско послать придется. И три полка — того мало. Между Любятинской и Снетогорской обительми я б на дороге поставил острожек новый, там бы сотню еще посадил, чтобы все дороги отнять, а в городе у меня свои люди остались, кои верны государю…

— Языческу чашу глянь белого камня. В хозяйстве она никуды не годна, а видом взяла, — хвалился боярин.

— Сколь баб на ней голых… срамно! — вмешался боярский свояк Алферьев.

— Древняя чаша. Греки до рождества Христова из мрамора чаши сии секли, — досадливо и поучающе объяснил Нащекин. — А женки те — нимфы… Да все же, боярин Иван Никитич, — опять возразил он Хованскому, — кабы меня государь выслал с войском на Псков…

— Будет про Псков, Афанасий Лаврентьич, в ушах свербит! Царь указал, и бояре приговорили войска не слать, а послали боярина да дьяка сыск и расправу чинить да нового воеводу князь Львова. На том и конец, — оборвал раздраженный Хованский.

Стольник смутился.

— Прости, боярин, — сказал он. — Сердце болит за родной город, вот и обмолвился: приехал в Москву войска просить, а бояре ходят, словно у них уши паклей забиты. За тем и к тебе приехал. Я думал, что ты, мол, Иван Никитич, боярин, силен в Думе. Сказал бы меня послать с войском…

— Утро вечера мудреней, Афанасий Лаврентьич, — прощаясь со стольником, заключил Хованский. — Увидим там…

Проводив Ордина-Нащекина, боярин Хованский долго ходил по просторному покою, размышляя о псковском мятеже и о том, что ратная удача может даться ему и на поприще умиротворенья мятежников. «Где это видано, чтобы какой-то стольник водил государевы рати, — раздумывал он, — а боярину и пристало во всем. Уж коля посылать кого с войском — пошлет государь не кого, а меня!»

А наутро Москва услыхала новые вести: Новгород Великий восстал вслед за Псковом…

Царский гонец прискакал звать Хованского в Боярскую думу. Кто-то из бояр рассказал, что три дня назад в Твери на торгу читали вслух «воровские» письма, и хотя потом выяснилось, что читали царский указ о соблюдении праздников, но первая волнующая весть о «воровских» письмах уже навела страх, и все почуяли, что Новгород ближе к Москве, чем Псков.

Тогда боярин Хованский выступил в Думе с воинственным словом. Водя псковского стольника по своему обширному дому, казалось не слушая его речей, боярин запомнил все:

— Коли государь меня с войском пошлет на воров, я бы то войско поставил бы у Любятинского монастыря и отнял бы на Москву и на Порхов дорогу, чтоб с новгородцами псковичам не ссылаться, а другой бы полк на Снетной горе, в обители Снетогорской, чтобы отнять дорогу на Гдов, а между тех обителей в полпути поставил бы острожек с двустами стрельцов. А новгородский мятеж новее, и чаю я, государь, что новгородцев легче смирить и в немного дней. Господь за правое дело и государя!

И хотя псковский стольник, доказывая, вполне убедил боярина, как будет легко разделаться с «подлой ратью Катилины», Хованский вслух не хотел признать, что поход будет легок: мало чести дается тому, кто идет на легкую и верную победу.

Потрясая тяжелым кулаком, Иван Никитич грозил мятежникам карой небесной и обещал положить свою голову за государя. Он указывал на опасную близость к Новгороду шведского и ко Пскову литовского рубежа и призывал поспешать.

И царь указал, а бояре приговорили: «Боярину Ивану Никитичу князь Хованскому быть воеводою над войском казацким и московскими стрельцами и идти всем полком в поход на новгородских и псковских воров, без мешкоты призвав на государеву службу псковских и новгородских дворян, чьи поместья и вотчины прежде других попадают под угрозу разорения от мятежников и воров, да над теми дворянами быть боярину князь Мещерскому со товарищи».

3

Личина мятежника, взятая на себя Захаркой по приказу Ордина-Нащекина и Емельянова, была удобна для борьбы с соперником Иванкой. Особенно удобной стала она, когда неожиданно для всего города и для себя самого Мошницын вместе с Гаврилой Демидовым выбран был в земские всегородние старосты на места отринутых городом Менщикова и Подреза.

Захарка пришел к кузнецу тотчас же после его избрания.

— Здрав буди, хозяин всего города! — полушутливо приветствовал он, желая испытать, как сам Михайла относится к новому званию.

— Здоров, Захар! Сказывай, радоваться мне или горевать от такой чести.

— Честь велика, да не сломать бы бока, — туманно ответил Захар. — А я тебе так скажу от малого своего умишка: каждый староста свое особое дело ведает, а ты ту часть обери, чтоб никто попрекнуть не мог: торговые дела, градскую казну бери, а в гиль не встревай. А градское добро по правде блюсти — в том нету вины, хоть к царскому ответу поставят. Давай во совете стоять друг со другом — ведь ты мне не чуж-чуженин! Батьки нет у меня, и в твоем дому я как бы в своем, — подольстился Захар.

Если до этого времени возле дома Мошницына его удерживала Аленка, то с этого часа не меньше ее и сам кузнец привлекал Захарку. Он понимал и рассчитывал, что если будет близок с Михайлой, то ему будет легче вызнать все мысли «заводчиков мятежу».

— Эх, Михайла Петрович, — вздохнул Захар. — Чаял я свою долю и счастье найти у тебя в дому, ан теперь и не мочно: бог знает чего с нами всеми содеют за наше мятежное гилевание!..

Михайла и сам не верил в победу Пскова, но вместе со многими посадскими он считал, что воевода, приказные и Емельянов слишком распустились в бесчинствах и надо всем городом задать им крепкого страху. Он был убежден в том, что город продержится несколько дней, а там отстанут стрельцы, приедут сыщики из Москвы, воеводу сменят и все пойдет чинно своим чередом… Михайла не принадлежал к числу больших посадских и не был доволен жизнью. Он даже подписывал оба раза челобитья, составленные Томилой Слепым и Гаврилой Демидовым. Он страшился мести Емельянова и воеводы Собакина за челобитья и потому радовался мятежу, защищающему посадских от короткой и самочинной расправы сильных, но он считал, что город зашел слишком уж далеко, и не сочувствовал вожакам восстания… И вдруг поневоле теперь он сам оказался в числе вожаков и заводчиков!..

Михайла не отказался от избрания потому, что оно было проведено по всем обычаям. Так же точно, а не иначе — всем городом избирали всегда земских старост, но всегда попадали на это место посадские богачи, на этот же раз народ выбирал старосту по любви, а не по корысти. Отказаться от признания любви и уважения к себе всего города Михайла не захотел и потому-то принял опасную земскую честь.

Услышав слова Захарки о «доле» и «счастье», Михайла и сам тяжело вздохнул.

— Да, Захарушка, натворили мы ныне! Ели хлеб с водой, захотели пирога с бедой… Пронесет бог и царь смилуется, тогда о своем счастье помыслим, а пока о городе нам помышлять, о посадском мире…

— Добрый ты человек, Михайла Петрович! Ты за мир стоишь, а мир за тебя заступится ли, когда надо будет?! — воскликнул Захар. — Слышал я слово твое на площади. Все его повторяют. Ладно сказал про дворян, да боярам придется оно не по сердцу…

Мошницын невесело усмехнулся. Он и сам уже досадовал на себя за слово, сорвавшееся с языка, когда говорил он с народом: увлеченный резкостью Томилы и Гаврилы, он не сдержался и сам сказал, что посадские должны сидеть у расправных дел с воеводами не хуже дворян: «Окольничие и дворяне нас за людей не чтут; видывали мы их в бане, и нет никакой отметины — ни хвоста, ни копыт, такие же человеки, как мы».

Вся площадь загоготала и зашумела. От того все и пошло: кузнецы закричали обрать его во всегородние старосты, и весь народ согласился.

— Черт дернул там меня за язык! — признал Мошницын Захаркину правду.

— Дальше не затащил бы тебя Томила Иваныч с Гаврилой! Гаврила Левонтьич нравом-то крут и горяч, словно конь норовистый: понесет с горы — и себя погубит и воз в прорубь! А Томила Иваныч и вовсе сновидец некий: мыслит всю Русь поднять, да в советники царские норовит, чудачина!

— Отпрукнем! — солидно сказал кузнец, невольно взглянув на свои богатырские почерневшие руки и как бы натягивая вожжи.

— К тому и веду! — одобрил его Захарка. — А вовремя тпрукнешь — и себя сохранишь и воз от погибели сбережешь!

— Эх, и вправду, Захар, ты, как свой, в дому: Якунька молод, Алена — девица, чего с нее спросишь, а с тобой побеседовал — и на сердце легче! — сказал Мошницын.

— Много чести, Михайла Петрович! Молодой я еще, умишком слаб, а коли ладно чего умыслю, так то по любви к тебе… и к семейке твоей, — словно бы несмело и со смущением добавил Захар.

4

Иванка стоял охотником от своей улицы в ночном карауле у Петровских ворот, когда к кострам, у которых грелись все караульные, с Московской дороги подъехало на рысях два легких возка и десяток вооруженных всадников.

Одетый в медвежью дорожную шубу дородный и важный седобородый всадник в высокой бобровой шапке, но сходя с седла, сунул старшине караула проезжую грамоту.

Толпа караульных стрельцов и посадских в нагольных бараньих тулупах с высокими лохматыми воротниками сбилась у фонаря, осветившего грамоту.

— «Едет во Псков на воеводство окольничий князь Василий Петрович княж Львов по указу великого государя царя Алексея Михайловича… а с ним диак…» — читал вслух Иванка по приказу стрелецкого пятидесятника Прохора Козы.

Многие из толпы постарались рассмотреть всадника. Какой-то посадский нахально поднес к самому лицу его вздетый на рогатину свой фонарь. Никто не снял шапки.

— Куды же нам два воеводы, один и то лишний! — выкрикнул кто-то из толпы караульных.

— Слыхал государь, что не ладите вы с воеводой, вот и послал меня в его место, — добродушно пояснил второй всадник, моложе возрастом и поскромнее одетый, выезжая вперед на белом коне и пристально разглядывая освещенную фонарями, необычную для караула разномастную толпу.

Он старался придать словам своим выражение простоты и дружелюбия. Видно было, что воевода он, а первый, седобородый, в медвежьей шубе, всего только дьяк.

— Ретив ты, князь, ночью скакать! Не боишься? — двусмысленно спросил Прохор Коза.

— Чего ж страшиться! Царских посланцев бог бережет! — бодро ответил воевода, стараясь не показать робости перед толпой. Шуба его распахнулась, из-под нее при свете огней сверкнули воинские доспехи.

— Неравно конь ногу сломит либо сам шею свернешь… не дай бог… того и страшиться! — дерзко пояснил стрелец.

Толпа караульных захохотала.

— Молчать, мужики! — приподнявшись на стременах, властно выкрикнул воевода.

Десяток оробевших провожатых окружили плотней своего господина, бряцая оружием.

— Проводите меня в воеводский дом, — приказал новый воевода караульному старшине.

Тогда, не затевая свалки и не вступая в споры, Прохор Коза дал ему провожатым Иванку, которому наказал после тотчас бежать сообщить Томиле Слепому и земским старостам, не тревожа города вестью и никому ничего не рассказывая, кроме Мошницына и Гаврилы.

Уже сообщив Томиле и Гавриле Демидову о приезде незваного гостя, Иванка пустился бегом к кузнецу в Завеличье.

У дома Михаилы он остановился и, прежде чем постучать, придержал рукой сердце…

На его стук откликнулась из сеней Аленка, и внезапно он позабыл, для чего был послан. Он слышал только ее голос и представлял себе, что вот она стоит тут же, рядом, отделенная от него лишь дверью, и голос его дрогнул, когда он тихо ответил:

— Аленушка, я тут, Иван.

Он услыхал, как щелкнул железный запор в дверях, и Аленка открыла ему. Она стояла одна.

— Спятил ты! Полуношник! Я чаяла — брат Якунька: тот тоже гоняет ночами, как ты… — прошептала она.

— Аленушка, горлинка! — тихо ответил Иванка.

Он хотел обнять ее, но она отшатнулась.

— Бачка услышит, — шепнула она, стыдливо запахивая шубку, накинутую прямо на холстяную сорочку, — и холодно… К бачке ты?

— Аленушка, радость моя! — шепнул он.

Она настойчиво повторила вопрос.

Иванка вспыхнул. Несмотря на мороз, он почувствовал, как загорелись щеки и уши.

— К кому же, как не к батьке! Я не Захарка — ночами ходить к тебе!..

В тот же миг, как с его языка соскочили эти слова, Иванка был бы уже готов бежать на край света за ними, чтоб их вернуть. Он хотел сказать, что любит ее, что ее никогда не уступит Захарке, что бякнул с обиды на то, что она холодна, но он не успел: она распахнула дверь из сеней в избу.

— Бачка, проснись! К тебе! — крикнула звонко Аленка.

Она тоже хотела сказать не то. Она поняла Иванку. Девичья стыдливость толкнула ее от него, от желанного, жданного столько времени. Если бы он остался таким, как был! Но он вырос и возмужал. Перед ней стоял уж не прежний мальчишка Иванка, а широкоплечий и рослый «жених»… и она смутилась.

— Захару что ночью ходить, как татю?! Жених — он и днем придет! — сказала Аленка в ответ на его слова и снова окликнула: — Бачка!

— Аленка, постой, не зови! — умоляюще прошептал Иванка.

— Кто там? — крикнул кузнец, в темноте скрипнув лавкой.

— Иван прибежал, — ответила Аленка.

— Сбирайся, идем скорей! Царь нового воеводу прислал! — неестественно громко, с каким-то надрывом крикнул Иванка.

— Ну?! Кого же? Где он? У ворот? — спокойно спросил Михайла.

— Пошто — у ворот! Пустили в город, а меня послали к тебе.

— Я вмиг. Постой, — ответил Михайла, шагнув назад в избу.

Аленка скользнула за ним. Иванка стоял один в темноте…

С кузнецом они быстро шагали по молчаливому Завеличью. Все еще спали, и только кое-где по дворам лаем заливались собаки на ранних прохожих… Иванка по пути торопливо рассказывал, как прискакал воевода и показал в воротах царскую грамоту, но, плохо соображая, что говорит, он путал. Михайла его переспрашивал, и Иванка о трудом отвечал…

Это было первое волнение любви. Он думал и раньше, что любит Аленку, что хочет на ней жениться, но даже тогда, в пасхальную ночь, когда повторял ей бессчетно: «Христос воскресе!» — даже тогда он не был так сильно охвачен волненьем, как в этот предутренний час, когда сам по-дурацки обидел ее и, быть может, совсем навсегда ее потерял…

— Иван, ворочайся в кузню, подручные нужны. Работы гора! — по дороге сказал Михайла.

«В кузне работать — стало, и в доме бывать и Аленку видеть!» — мелькнуло в уме Иванки.

— Сабли ковать? — спросил он, стараясь казаться совсем равнодушным.

— Ишь, воин тоже! Пошто тебе сабли?! Ковать — чего надо… Ныне мне самому недосуг, станешь с Уланкой работать.

— Чего ж не идти! — степенно ответил Иванка.

— Ин завтра с утра приходи, — указал Михайла. — Жить станешь дома, харчи мои…

Но Иванка не думал о том, чьи харчи. Ему казалось сейчас, что он может прожить и совсем без хлеба, лишь бы видеть Аленку, лишь бы найти часок, чтобы ей сказать, что обидное слово само сорвалось неволей, что она навеки ему мила и желанна, что он без нее умрет…

5

Одноглазый сторож приказной избы, иногда при нужде выступавший помощником палача, Пронька Хомут даже радовался мятежу: во-первых, ни воевода Собакин, ни приказные не ходили в съезжую, и он мог спокойно на воле чеботарить. Во-вторых, он знал, что за бунтом последует умиротворение и тогда будут многих пороть, а когда у палача много работы, то его зовут подсоблять. Это дает ему лишний доход. Чтобы увеличить в будущем заработок, он ходил к Рыбницкой башне на сходы «смечать», кто заодно с «кликунами». Когда же не было схода, Пронька Хомут починял сапоги и чеботы для своей семьи и по заказу.

Он ожесточенно приколачивал старый каблук, когда в сенцы сторожки вошел невысокий, седеющий, богато одетый человек.

— Жена есть? — строго спросил он Проньку.

— Есть, государь мой, — ответил сторож, кланяясь, хотя и не знал, с кем говорит.

— Дети?

— Пятеро, — поклонился сторож.

— Вот так кривой! — одобрительно усмехнулся вошедший. — Младшему сколь годов?

— Десять, государь.

— Всех разослать — и робят, и хозяйку, и сам беги созывать приказных, — властно сказал незнакомец, — духом были бы тут! Скажи — окольничий и воевода князь Василий Петрович Львов указал быть не мешкав…

— Слушаю, князь воевода! — обалдело поклонился Пронька, который ничего не слыхал о приезде нового воеводы. — А ты нешто тут ждать станешь? Я тебе съезжую отворю, государь.

Хомут хлопотливо снял с пробоя съезжей избы огромный тяжелый замок. Новый воевода по-хозяйски вошел и брезгливо осмотрел помещение.

— Хозяйку не посылай за приказными — сам беги да робята, а хозяйке вели полы вымыть. Срам развели! — строго сказал воевода.

— Слушаю, князь воевода!

Хомут убежал.

Воевода Собакин не успел распродать воеводского добра. Смена ему пришла из Москвы нежданно — царь прислал нового воеводу, ожидая, что он крепко возьмет в руки всех бунтовщиков и заставит их покориться.

Князь Василий Петрович хотел показать свое мужество и решительность: приняв от Собакина пороховые и городские ключи, он велел ему собираться в Москву, а сам один отправился в съезжую избу. Этим хотел он доказать, что никого не боится, про себя же рассчитывал, что в одиночку не очень приметно… Но на дверях съезжей избы он увидел замок. Только во дворе стояли стрельцы, охраняя каменную клеть, где были положены деньги Нумменса. Увидев замок, воевода спросил у стрельцов, где сторож, и вошел сразу к Проньке в сторожку…

Жена одноглазого уже мыла полы, когда явились первые двое подьячих.

— Бесстыдники! — заорал на них воевода, и оба бухнулись на колени. — Пошто по домам хоронитесь, тараканья порода?

— Смилуйся, князь воевода! Старших нет в приказе, а малым что по себе делать!

— Жалованье государево жрете, — продолжал воевода, — значит, сидеть надо. Не ваше дело больших судить. Приходи да болваном сиди, а сиди! Ишь ты!..

Приказные стояли на коленях. В это время вошли еще двое.

— Еще срамники! — заорал громче прежнего князь Василий Петрович.

Взглянув на двоих, стоявших на коленях, вновь пришедшая пара подьячих тоже бухнулась на колени.

— Запорю всех вас, бунтовщиков! — бушевал воевода. — Посулы да помины брать — вы! Жалованье государево жрать — вы! А в съезжей избе в урочное время быть — так не вы?!

Робко вползали один за другим подьячие и становились рядком на колени. Между тем сторожиха домыла избу до самых приказных, подтерла вымытый пол и поклонилась подьячим, стоявшим на коленях.

— Вы б на чистое перешли, государи мои, я б тут подмыла.

Один за другим подьячие перешли на чистый, еще сырой пол и снова рядком выстроились на коленках. А воевода сидел на краю стола, тыча в пол палкой, шумел:

— Лежебоки вы все, дар-мо-еды!.. Недаром у вас и в городе гиль… Дураки посадские, что всех вас дубьем не побили…

— Ба, чего тут творится! — звучно сказал, входя, Гаврила Демидов.

— Сказывали, что воевода новый, ан сам протопоп обедню тут служит! — воскликнул с деланным изумленьем Прохор Коза.

— Цыть! — выкрикнул князь Василий Петрович, соскочив со стола и палкой ударив о пол.

Он узнал стрелецкого десятника и вспомнил, как ночью смирил его окриком.

— Тише, отец протопоп, мы тебе не приказные на коленках валяться! — остановил воеводу Гаврила.

— А кто же вы таковы? — запальчиво спросил князь.

— Ты прежде с вежеством себя назови — кто сам ты есть, архиерей ли, поп ли какой? — спросил Томила Слепой, выступая вперед. — Обряд у тебя чудной… Мы чаяли, в цареву избу идем к воеводе, а куда попали — не ведаем: ни церковь тебе, ни застенок… Кто ж ты таков?

— Окольничий царский, а ваш воевода, князь Василий Петрович княж Львов, — отпечатал воевода.

— Долго молвлено! — ответил Прохор Коза. — Ну, здравствуй, князь воевода! А мы — миряне псковские, да вот с нами всегородние старосты — Гаврила Левонтьич Демидов да Михайла Петрович Мошницын, а пришли по градскому делу к твоей воеводской милости.

— Что там за дело? — сбавив тон, спросил воевода.

— Неловко: на съезжую избу-то не похоже, а кали тут церковь, то про мирское негоже сказывать. Вели прежде своим холуям с коленок подняться, — возразил Гаврила.

— Ты мне что за указ?

— Я не указ, да гляжу, не так ты, князь, починаешь. Воевода Собакин, дай бог ему поскорее царство небесное, эдак же починал, и ты по Собакину починаешь. Худо не стало б!

— Вставай вы все, дармоеды, — обратился воевода к подьячим, — да все по местам — и, не мешкав, за дело!

Подьячие кинулись занимать места у столов.

— Ну, что такое? — спросил воевода, обратившись к вошедшим. — Как тебя там… ты, староста, сказывай.

— Зовут меня Гаврила Левонтьев Демидов, а пришли мы к тебе от всего мира просить зелья, свинцу да ключей городских.

— Пошто вам? — спросил воевода, не ожидавший такой просьбы. — Против кого вам зелье?

— А против кого, то мы сами ведаем, — спокойно, с достоинством ответил Гаврила.

— Вы ведаете, да я не ведаю, а ключи у меня. Вот и спрашиваю — противу кого свинец? У великого государя нашего Алексея Михайловича и с Литвой и с немцами мирно — пошто вам пороху снадобилось?

— Покуда, князь воевода, ключи у тебя, да не станет их у тебя, — вмешался Коза. — Ты сказываешь — с немцами мирно, а нам и те — немцы, кто с Москвы по наши головы будет!

— Изменницкие слова молвил, царский стрелец! — возразил воевода. — Ты б допрежь стрелецкий кафтан скинул.

— Ты бы с нас рад поскидать и порты, воеводушка, — отозвался другой стрелец, Иван Колчин. — Да прежде, брат ты мой, князюшка, с тебя порты снимем, будет с тобой хороводиться! Не лясы точить пришли — сказывай, даешь зелье?

— Не дам!

— Ин сами возьмем, — твердо молвил Гаврила.

— Задавишь меня, тогда и возьмешь, — откликнулся воевода.

Гаврила равнодушно пожал плечами:

— Ну что ж, задавлю, коли хочешь, — не жалко, никто не заплачет!

— Сбирать? — спросил тихо Прохор Коза Томилу.

— Сбирай, — так же тихо кивнул Томила Слепой.

Один из посадских вышел из съезжей. Старосты продолжали препираться с воеводой. Он не сдавался.

— Не смеете вы меня задавить. За то государь спросит, — сказал он вдруг и поперхнулся словом: с Рыбницкой площади загудел сполох.

— Горит чего-то? — нерешительно и тихо сказал воевода с некоторой надеждой, что пожар отвлечет людей и прервет эту сцену…

— Воеводская спесь горит, — ответил ему Прохор Коза. — За зельем да за свинцом собирается мир на поклон к тебе, князь Василий Петрович.

— Что ж, насильством возьмете. Добром не дам, — сказал Львов растерянно, — а сила солому ломит.

Он едва успел сказать эти слова, когда толпа зашумела под окнами съезжей:

— Зелья давай! Зелья, свинцу!

— Где новый воевода, давай сюда!

— Что ж, князь воевода, может, к народу пойдешь толковать на крылечко? — с ехидцей сказал Прохор.

«Хоть удавись тут!» — подумал Львов про себя.

— Аль, может, с нами добром сговоришься? — спросил стрелец, хлопнув его по спине.

Воевода подернул плечом. Ему было не по себе.

Однако прежде отдачи ключей он потребовал стрелецких голов, казачьего голову и городового приказчика и поручил им контроль над ключами от пороха и свинца, сделав вид, будто он отдал ключи не мятежной толпе, а служилым людям. Народ толпой побежал к зелейным погребам получать пищали, свинец и порох, словно во время обороны города от подступивших врагов.

— Ну, князь воевода, как тебя величать, не упомнил, — сказал Гаврила. — Тесно у тебя всем, и сести негде. То перво пойдем к нам в гости, во Всегороднюю избу. Там еще об делах с тобой потолкуем.

— Непригоже царскому воеводе… — заикнулся было князь, но веселый стрелец Прохор его перебил:

— Идем, идем, там пригожей — под столами никто не сидит, на коленках не ерзают — все по-людски… — Он снова хлопнул воеводу по спине, словно шутя, но так, что тот покачнулся.

Воевода понял, что еще один такой шлепок — и все равно придется пойти. Он сдался.

В сопровождении десятка вожаков восставшего Пскова и окруженный сотнями горожан, воевода был отведен и посажен в подвал под стражу, а еще через час тот же веселый стрелец доставил к нему отца и сына Собакиных.

— В Москву собрались, вишь, уехать, ан дороги-то ныне грязны! Пускай тут с тобой посидят, князь Василий Петрович, уж ты им дозволь. Обсохнет, тогда и ехать. Да и тебе-то так веселей, — сказал Прохор. — Я бы сам с тобой побалакать остался, да вишь, недосуг!

И, громко смеясь своей шутке, Прохор ушел, стуча сапогами по лестнице…

Иванка возвратился в кузню к Мошницыну. В городе нарастало небывалое. Город готовился к обороне, и в кузницах начали ковать воинскую сбрую. Кузнецы порубежного Пскова всегда хранили предания о том, как их искусство во времена осады служило святому делу обороны. В этом была их гордость, их ремесленная честь. И когда Михайле Мошницыну в Земской избе сказали, что на кузню его возлагается изготовлять наконечники копий и сабли, он не посмел возразить.

После работы в кузне Иванка с Якуней, не заходя домой, направились в город.

На берегу Великой толпа посадских в пестрых тулупах, кафтанах и шубах строилась ратным строем с пищалями, рогатинами и бердышами. Стрелецкий десятник кричал им слова приказов. Это были «новоприборные» из посадского люда.

Гаврила Демидов по совету с Козой указал обучать их наскоро ратному делу, чтобы быть готовыми и встать на защиту города, когда приспеет пора.

Иванка и Якуня были возбуждены, громко смеялись, с озорством толкали друг друга и задевали прохожих, грозясь посадским девчонкам обнять их черными от копоти, угля и железа руками. Девчонки с хохотом разбегались, кидались снежками, взрослые люди ворчали на озорных юнцов…

У Всегородней избы оба парня, остепенившись, умылись снегом, поправили шапки и опояски и, отряхнув снег, налипший к ногам, взошли на крыльцо.

— В стрельцы? — приветливо воскликнул Захар, увидев друзей, и снова склонился к работе, выписывая ярлык для пожилого кожевника, пришедшего записаться вместе с двоими юными сыновьями.

— Ну, давай: «Яков Михайлов, сын кузнеца Мошницына, от роду лет — осьмнадцать…» — смеясь, произнес Захарка и взялся за чистый ярлык. — Саблю, чай, хочешь привесить? — весело спросил он.

— Чего ж не привесить?! Ты ведь привесил! — сказал Якуня.

— Тебе к лицу будет с саблей — лицом румян, пригож, как девица! — насмешливо поддержал Захарка.

«Посадский», — вписал он.

Якуня зарделся и стал еще больше обычного похож на Аленку.

— В конные, что ли, писать? — подмигнул Захарка и, не дождавшись ответа, в углу ярлыка поставил большое «С», что означало «стремянный». — Держи, стрелец, — сказал он, протянув ярлык.

— Ты тоже в стрельцы? — спросил он Иванку.

Захар пододвинул поближе чистый листок и писал, бормоча: «Иван Истомин, сын звонарев, от роду лет…» Вдруг он остановился.

— Постой-ка, Ваня. Ты ведь не вольный… Ты ж из владычных людей.

— Врешь! Макарка хотел в холопы меня, а я не холоп. Я — гулящий! Кой я владычный, коль в кузне посадской тружусь?

— Верно, — в задумчивости сказал Захар. — Ну, погоди. Смотри, ярлыков бы никто не касался. Я — мигом.

Захарка вышел в соседнюю горницу. Иванка ждал.

Вошел Захар с недописанным ярлыком.

— Нельзя, Иван, — сказал он. — Я дворянина спрошал, писать ли холопов и трудников монастырских, — он не велит.

— Ты б воеводу бежал спрошать! — вспыхнул Иванка. — Мне что дворянин! Мне старосты земски указ, не дворяне!..

— Ну-ну, не ори, не ори! Не в конюшне! Тот дворянин от старост посажен к прибору стрельцов да по ратным делам. Молвил «нельзя» — и нельзя! Эк все холопы сбегут во стрельцы. Кто же работать в холопстве станет?!

— Где старосты земски? — со злостью воскликнул Иванка.

— Нету во Всегородней. Утре придешь — и будут! — сказал Захар.

Он разорвал ярлык, на котором начал писать Иванку, и обратился к вошедшему парню.

— В стрельцы? — как обычно, спросил он.

Якуня ждал у крыльца.

— Пошли за ружьем! — весело крикнул он, махнув своим ярлыком.

— Иди к чертям! — оборвал Иванка, и, сорвав на Якуне обиду, с болью в горле он, не оглядываясь, бросился прочь от Земской избы.

На другой день Иванка, оставив работу в кузне, явился в Земскую избу к Гавриле.

— Дядя Гавря, вели Захарке меня приписать в стрельцы.

— Ишь, возрос воевода! — усмехнулся Гаврила. — Чего же тебя не писать! Под носом, глянь-ка, темнеет чего — не сажа! Пишись, пишись!..

— Он не пишет, — мрачно сказал Иванка.

— Пошто?

— Дворянин не велит какой-то. Сказывает — ты, мол, холоп и нельзя во стрельцы!

— Ишь ты, дело какое!.. Какой дворянин сказал?

— А я знаю?!

— Захар! — громко окликнул Гаврила.

Захарка вбежал.

— Пошто не пишешь Ивана в стрельцы? Кто не велит?

— Иван Чиркин. Ты сам наказал его слушать, а он не велит холопов писать… Посадских — писать, а холопов не мочно.

— Да я, Гаврила Левонтьич, ведь я не холоп. Макарий корыстью хотел меня ставить в трудники, а записи нет на меня. Я гулящий… Какой я холоп!.. — с обидой и горечью заторопился Иванка.

— Постой, воевода, постой, не спеши, — остановил его хлебник. — Ты, слышь-ка, иди да работай, а завтра во всем разберемся. Чай, хочешь не ты один!..

— Были еще у тебя холопы? — спросил Гаврила Захарку.

— С десятка два было, а станем писать — прознают и побегут отовсюду, — ответил Захарка.

— Ступай, Иван, разберемся. Завтра скажу, не горюй! — утешал Гаврила.

Но Иванку не успокоил его степенный и ласковый голос. Он уже не пошел в кузню, а возвратился домой.

Взглянув на него, бабка сердцем почуяла над любимцем невзгоду.

— Что стряслось, голубочек? — спросила она. — Что ты черен, как туча?

— То и черен — где б жернова взять, не знаю…

— К чему тебе жернов?

— Веревку на шею да с жерновом в воду!

— Ох, господи Сусе! Да что ты! Обидел кто?

— Все Захарка проклятый! Повсюду Захарка!

— А мы краше сосватаем, Ваня, — успокоила бабка.

— Да я не об том…

— Об чем же, Ванюша? Уж ты мне скажи. Кто лучше бабушки присоветует! Вместе рассудим.

И слово за словом бабка выпытала его обиду.

— Все минется, Ваня. Правда на свете всегда победна!

Захватив кошелку, словно идя на торг, бабка направилась во Всегороднюю избу.

Оба старосты были на месте.

— Чего же вы с малым творите, бессовестны люди! — воскликнула бабка входя.

— Что стряслось, Лукишна? — спросил кузнец, ничего не слыхавший о том, что случилось с Иванкой.

— Не тебе бы спрошать, не мне ответ держать, — отрезала бабка. — Пригрел ты змея за пазухой. Сказывают, и дочку ему же прочишь.

— Кому дочку прочу? К чему тут дочка в земских делах! — огрызнулся Мошницын.

— Все к одному: обижаешь Ивана, а того-то балуешь! Захарка твой, ненавистник Иванушкин, злобу держит на малого. А в чем тут Иванка винен, что девке люб!.. Ликом румян, волосами кудряв дался и умом взял, и силой, и вежеством, а что твой Захарка? Недаром робята с мальства прозвали Пан Трык: зипун-то нарядный, а разум, вишь, с пятнушком — с равными сварится и старших не почитает… Не-ет, Иван не таков!..

— Да ты что, свахой, что ли, пришла, кочерга? Не к месту! — со злостью сказал кузнец. — Нет иного дела, как Ваньку хвалить, так ступай отсюда.

— Ка-ак так «ступай», всегородний староста?! Да куды ж ты меня, горожанку псковскую, из Земской избы гонишь! Что же мне, на съезжую к воеводе за правдой ходить?! Неправду в Земской избе творишь, а за правдой на площадь? Не те времена: я на площадь пойду, своею рукой во сполох ударю. С дощана закричу народу, как ты с Захаркой измену копишь. Я те дам «кочерга»! В земском месте да старухе охальное молвишь!..

Все бывшие в Земской избе побросали дела, обратясь к бабке.

— Постой, Лукишна, не горячись, не надсаживай печень — сгодится, — вмешался хлебник. — Ты толком сказывай, чего ради пришла?

— Того ради и шла, чтобы правды добиться. Ты сам рассуди, Гаврила Левонтьич: али Иван кафтан посрамит стрелецкий? До смерти на правде стоять будет — в том и взрощен! Сызмала правду любить обучала. Али, мыслишь, он в чем оробеет? Ирода Ваську Собакина и огнем палил, и водой мочил, и за глотку давил. Ну-ка, кто другой на беспутника, на обидчика покусился? Немца кто поймал на Великой? А ныне ему и «спасибо» от мира: иди, мол, не надобен!

— Во-он ты про что! — наконец догадался хлебник.

— Во-он про что! А ты думал? И сказываю — измена!

— Какая же в том измена? — спросил Гаврила с едва заметной усмешкой.

— А такая! Владыка измену на город творил? Творил. Иванкина бачку в железы продал? Продал! А Захарка Ивана владычным холопом пишет! Где же правда? Пошто его во стрельцы не берут? Захарка у вас своеволит! Он, вишь, старостам земским указ. Своего-то умишка у старост не вдосталь?.. Аленка молоденька девка — и та разумеет лучше…

— Ты вот что, старуха: ты дочь мою не срами! — оборвал кузнец.

— Мне срамить?! Да кого, Алену? Срамить?! Да издохни я разом на месте!.. Такую жену бы Иванушке — и умерла бы спокойно! Не в бачку дочка далася: не девка — жемчуг бурмитский! — кипя негодованием на кузнеца, разливалась бабка. — Тьфу, да что я, старая! Не к тому сейчас слово, — спохватилась она. — Во стрельцы-то Ивана писать укажи Захарке, Гаврила Левонтьич!

— Указал уж, Лукишна, пусть приходит, — сказал Гаврила, — никто перечить не станет.

— Указа-ал? — удивилась бабка. — Чего ж ты молчишь, бесстыдник! Пошто ж я слова золотые на ветер пущаю! Так, стало, идти Ивану?

— Идти, Лукишна, идти, — подтвердил хлебник.

Воротясь с пустой кошелкой домой, бабка взъерошила кудри любимца.

— И все-то ты попусту плел, неразумный!.. Иди да пишись во стрельцы — никто тебе в том не перечит! — сказала она и радостно расцеловала питомца.

6

— Напрасно спорили во Всегородней над челобитьем — загинула грамота наша. Раз челобитчиков похватали да заковали в железы, то и грамоту нашу бояре хитростью изолживят, а государь ничего и ведать не будет о наших нуждах, — говорили во Пскове. — Надо нам новое челобитье писать государю, просить его правды.

И земские выборные снова сошлись для составления челобитной.

— Мы отсель пишем, лишнее слово сказать страшимся, а недруги наши в Москву коробами лжу возят, на город клеплют. Писать так писать уж сплеча обо всех нуждишках. Половинничать нам не стать! — уговаривал Прохор Коза собравшихся для составления новой грамоты.

Середние и меньшие люди стали теперь хозяевами всего города, и дворяне да большие посадские не смели уже шуметь, как в первые дни. Выборные обратились к Томиле.

— Пиши, Томила Иваныч, всю правду: пусть ведает государь, каково житьишко народу под воеводской силой. Пиши сам, как ты знаешь. Человек ты книжный и худо не сделаешь, а мы припись дадим! — говорили выборные меньших.

Но были и робкие, осторожные люди, которые удерживали составителя челобитной от излишней смелости, и Томила не спорил с ними, боясь нарушить единство, которое установилось в городе и казалось ему дороже всего.

— Есть слух, что бояре пошлют на нас войско, а буде придется сидеть осадой, то все спасенье наше в единстве, — сказал Томила Гавриле Демидову.

Каждый вечер Томила «чернил» дома новую статью, чтобы утром прочесть ее во Всегородней избе земским выборным.

«О воровском, государь, ни о каком заводе и мятеже ни у кого совету в твоем городе Пскове не было и ныне нет же, — писал Томила. — А воровской завод — от богатого гостя Федора Емельянова и воеводы Никиты Сергеевича, окольничего Собакина. Федор Емельянов со своим подручным Филипкой Шемшаковым хлеб дорожит, а воевода ему потакает. Федор с немцами пирует у себя в дому и советы держит, а воевода тому не перечит. А про что с торговыми немцами советуют, и того, государь, нам и всему граду неведомо, а немцы, государь, исстари обманщики — сколь раз подо Псков войной приходили… И многие, государь, бывали побоища около города Пскова в засадах и в пригороцких уездах, и ныне знать, где те побиенные почивают».

В Земской избе подымались с мест посадские люди, стрельцы, пушкари, попы — все говорили свои нужды, и Томила писал их жалобы.

Он писал о том, чтобы в городе впредь окольничим, и воеводам, и дьякам во всяких делах расправы чинить «с земскими старостами и с выборными людьми, да чинить по правде, а не по мзде, не по посулам». «А воеводам в лавках безденежно товаров не брать и работать на себя ремесленных людей безденежно не заставляти. А стрелецкого и пушкарского жалованья воеводам не половинить. А приезжих немцев в градские стены не пускати, дабы не могли они стен и снаряда вызнать».

Псковитяне также просили царя в своем челобитье, чтобы указал собирать с посадских людей подати не по старым писцовым, а по новым дозорным книгам[221], «в коих промыслы и торговли указаны подлинно».

Под конец просили они посадить в тюрьму за воровство Федьку Емельянова и его подручного — площадного подьячего Филипку Шемшакова, не продавать немцам хлеба из Пскова и прислать для сыска во Псков великого боярина Никиту Ивановича Романова, который «тебе, праведному государю, о всем радеет и о земли болит».

Челобитную подписывали всем городом, и мало было людей, которые отказались поставить свою подпись.

— Сила, сила в единстве, Левонтьич! — твердил Томила, радуясь сбору подписей. — Да надо нам еще между городами единство. Пошлем по всем городам список нашего челобитья: стоим-де в таких статьях, да и вам стоять на таких же, и по всем городам народу стоять на той правде — и недругам нашим той правды не сокрушить!.. А перво пошлем брату нашему Новгороду во Всегороднюю избу…

Когда выбрали новых челобитчиков, во главе которых ехал дворянин Воронцов-Вельяминов, Томила задумал перехитрить московских бояр: чтобы грамота дошла до царя, он написал ее точный список и, по совету Козы, отдал верному городу человеку — казаку Мокею.

— Скачи, Мокей, в день и в ночь. На Москве разыщи боярина Никиту Ивановича Романова. Добейся его увидеть. Никому иному, окроме его, не давай столбец, токмо боярину в руки. Моли на коленях, пусть примет. Другие бояре изменны. Борис Морозов с товарищи грамоту переймут — изолживят. А боярин Никита Иванович недаром в чести у московских людей. Он правду любит. Слышь, Мокей, никому иному не дай.

— Уж надейся, Томила Иваныч, — тряхнув упрямой рыжей головою, ответил казак. — Ни жены, ни детей у меня. Один человек на свете живет — он себе волен. Никого не страшусь и дойду, добьюсь видеть боярина.

— Поспеешь прежде челобитчиков?

— Я с Дона! Пусти на коне татарина и донского казака — татарин отстанет!..

Казак ускакал.

Второй список Томила писал для Новгорода.

— Вот ты пишешь, Иваныч, к новгородцам, — сказал Гаврила. — А как тебе ведать их беды? Может, у них нуждишки совсем иные, и они челобитье иное пошлют государю.

Томила качнул головой.

— Одни скорби, одни недуги по всей Руси, и целить их одним снадобьем, — сказал он. — Вишь, чего пишет Панкратий Шмара из Новгорода. Никто не научал новгородцев, а так же содеяли, как у нас: хлеба немцу не дали вывозить, и немца схватили, и листы у него выняли, и деньги под стражу поставили. Да пишет, что богатого гостя Стоянова двор подожгли и житниц его пограбили… Да помысли только: митрополита своего всем городом били за изменны дела, как у нас Макария.

— А чья же возьмет, Томила Иваныч? — спросил хлебник.

— Коли крепко стоять по всем городам, то наша возьмет. Пишут новгородцы, что будут стоять во всем до смерти. Боярин Хованский пришел на них из Москвы. Держатся против боярина, не устрашились…

Беседу их перебил ворвавшийся бомбой Прохор Коза:

— Томила Иваныч, Гаврила Левонтьич! Окольничий с дьяком прискакали из Москвы!

— Ой, много в Москве окольничих! Этак у нас их садить — и тюрьмы не хватит, — с усмешкой заметил Гаврила. — Куды его отвели?

— Спрашивал окольничий, какой лучший дом в городе. Указал ему Федора Емельянова дом. Туды они и поехали. А в проезжей грамоте писано, что едут по государеву указу для тайного дела, а припись у печати — боярина Бориса Ивановича Морозова.

— Чего же ты его в Омельянова дом пустил? Он, может, какую от Федора тайную грамоту в город привез! «Для тайного дела»! У нас все дела во Пскове не тайны, а явны, — укорил Томила.

— Куды же его девать, Иваныч? — спросил Коза.

— А, черт с ним, пусть там сидит! Да глаз с него не спускать, с кем будет водиться, — сказал Гаврила. — Захарка Осипов тут ли?.. Эй, Захар! — громко позвал он.

Захарка вошел.

— Тайное дело есть до тебя: у Омельянова палаты походишь вечером, с девицей с какой ни есть посмеешься, а глаз держи на воротах. Окольничий с дьяком из Москвы прискакали. Куды пойдут, кто к ним ли придет — гляди пуще! Спишешь всех, кто пойдет.

— Уж посмотрю, Гаврила Левонтьич!

— Иди.

Поздно вечером Прохор Коза проехал по улице мимо дома Емельянова. Захарка стоял с какой-то девушкой у самых ворот Федора. К ночи его сменили двое стрельцов, вооруженных саблями и пистолями. Им дан был наказ никого не пускать со двора, ни во двор.

Поутру большая толпа псковитян окружила дом Емельянова. Слышались выкрики, насмешки.

В выбитые и выдавленные в первый день восстания окна летели с улицы камни. В окнах не показалось ни души.

Наконец из ворот вышел дворянский слуга.

Его окружила толпа.

— Ты, малый, чей будешь?

— Окольничего князь Федора Федорыча Волконского человек.

— Куды идешь?

— Послал господин в съезжую избу.

— В съезжей нет никого. Мы тебя сведем к земским старостам во Всегороднюю.

— А мне что, куды ни сведете!

И толпа, окружив слугу, привела его в Земскую избу.

— Мой господин, князь Федор Федорыч, указал отвесть ему для постоя иной дом. В Емельянова доме стоять не можно: людишки псковские шумят, камнями в окна мечут, — сказал слуга.

— Скажи своему князю, парень, что мы его княжих дел в Земской избе не ведаем. Пришел бы чин чином в Земскую избу, поведал, зачем приехал, проезжую грамоту явил бы да иные грамоты, буде есть. Тогда и дом ему отведем по чину и званию. А может, он и не князь, а лазутчик какой иноземский — почем нам знать! — сказал Томила Слепой.

— Как не князь?! — возмутился парень.

— Да ты не шуми. Может, князь — нам как знать. А может, и ты с ним лазутчик и оба вы для изменных дел. Станем огнем пытать, и признаетесь сами, — вставил Гаврила.

Парень перекрестился.

— А ты не бойся. Иди скажи князю. Он сам рассудит, как быть, — успокоил Слепой.

Пока шла беседа в Земской избе, некоторые из провожатых псковитян вошли в избу и слушали весь разговор. Они любопытной гурьбой проводили малого от Земской избы обратно ко двору Емельянова.

Когда Волконский и бывший с ним дьяк Герасим Дохтуров выехали было из ворот, толпа горожан удержала их.

— Воротись, люди добрые, на конях не пустим скакать — не в Москве. Пеши ходите.

Волконский помнил, как был он бит во время соляного бунта такой же толпой, и покорился.

За князем шла сзади гурьба посадских. По дороге еще приставали люди, и шли все вместе. Когда же окольничий миновал Всегороднюю избу, народ заволновался:

— Эй, князь, не туда пошел!

— Тут она, Всегородняя! — крикнули за спиной.

Герасим Дохтуров хотел отвечать, но Волконский остановил его.

— Молчи, Герасим. Пускай себе каркают, а ты словно не слышишь, — шепнул он дьяку, и оба едва заметно прибавили шагу.

— Князь! — крикнули сзади.

— Упал в грязь! — поддержал второй голос.

Раздался сзади пронзительный свист в три пальца. Волконский держался, чтобы не оглянуться, но дьяк оглянулся и увидал, что впереди посадских за ними бежит толпа ребятишек и передний из них уже метит в него снежком. Дьяк вобрал голову в плечи, и снежный комок миновал его, но залепил ухо князю.

— А-а-а! — заорали ребята, и еще несколько снежков попало в голову, спину и плечи Волконскому и дьяку.

— Только донес бы господь до Троицкого дома, а там в соборе схоронимся, — сказал дьяк.

Они шагали теперь насколько возможно быстро, но Троицкий дом был еще далеко впереди.

Ребятишки настигли их и лупили в упор снежками и комками навоза.

— Не обернись, — хотел удержать Волконский, но дьяк уже повернулся и стал отбиваться палкой.

Обрадованные сопротивлением, ребята с визгом кинулись в свалку. Дьяк был обезоружен, и детвора дергала его теперь безнаказанно за полы и за длинные рукава.

— Стой, дьяче, — сказал мужской голос, — идем в Земскую избу.

Волконский оглянулся, и, увидев, что дьяка схватили, подобрал длинные полы, и помчался бегом.

— Братцы, ведите того, — раздались голоса за его спиной, — а мы длинного схватим.

Князь Федор Федорович бежал, тяжело дыша. За ним мчался румяный Федюнька, двенадцатилетний Иванкин брат. Он ловко гвоздил окольничего жесткими снежками по шапке, каждый раз попадая так, что снег сыпался за ворот. Они пробегали мимо свечной лавки, когда из сторожки вышел Иванка.

— Федька, ты куда? — окликнул он брата.

— Князя ловим! — радостно крикнул Федюнька и запустил новый снежок так ловко, что сбил с Волконского шапку. Федюнька подхватил ее и кинул хозяину в голову.

— Имай, имай! — кричала сзади ватага посадских.

Иванка тоже пустился в погоню.

Волконский пробежал мимо архиепископского дома, мимо воеводского двора и вбежал в Троицкий собор. Ребята отстали у паперти, не смея бежать в церковь.

Погоня с шумом ввалилась в собор. Непривычно громко отдавались под просторным куполом пустой церкви простые голоса с обыденными, немолитвенными словами:

— Куды ж он схоронился?

— Ишь заскочил, как мышь в нору!

— Тут он! — крикнул Иванка из алтаря, куда вбежал вслед за князем.

— Тащи его к нам! Всем-то в алтарь негоже! — отозвались из толпы.

— Веду! — крикнул Иванка.

В алтаре послышалась возня, что-то упало, и через миг Иванка вывел окольничего из боковых дверей алтаря за длинную рыжую бороду.

Оба они были встрепаны и тяжело дышали. Лицо Волконского перекосилось от боли и злобы. Нарядная сабля его торчала у Иванки под мышкой. Сходя с амвона, Волконский выронил шапку. Кто-то поднял ее.

— Там грамотка. Грамоту выронил, эй! — окликнули сзади.

Волконский рванулся за грамоткой, но Иванка дернул его покрепче за бороду.

— Тпру, балуй! — прикрикнул он, развеселив окружающих и заставив пленника смириться.

Посадский парнишка поднял бумагу и подал. Иванка, не глядя, сунул ее за кушак.

Большая толпа стрельцов и посадских с копьями, рогатинами и топорами ждала их у паперти.

С Рыбницкой площади уже разносился голос сполошного колокола, собирая народ ко всегороднему сходу.

Когда в Земской избе обыскали Дохтурова, при нем нашли царский указ о том, как следует «смирять псковское мятежное беснование».

— «Дву человек: Томилку Слепого и Гаврилку Демидова казнить смертью, — читал с дощана на всю площадь Томила Слепой, — да четверых воров и пущих заводчиков по дорогам повесить, и тех воров имяны Мишка Мошницын, Никитка Леванисов — мясник да стрельцы Прошка Коза да Максим Яга. А остальных воров по сыску, колько человек доведется, велети в торговые дни бити кнутом нещадно да посадить в тюрьму… А для вычитки того нашего указу собрать на Троицкий двор к архиепископу Макарию дворян и детей боярских, стрелецких и казачьих голов, и казаков, и стрельцов, и земских старост, и посадских лучших и середних».

— А меньших, нас, не звали? — насмешливо крикнули из толпы.

— Меньшие не надобны — одни богаты нужны во советах! — отозвался второй голос.

— Эй, рыжий, сколь человек в тюрьму вкинешь да кнутьем бить станешь? — кричали Волконскому.

Иванка вынул из-за кушака записку, оброненную князем в церкви. В ней не оказалось ничего, кроме имен тех из псковитян, кто стоял поближе к Земской избе.

Народ потребовал читать и эту записку. Ее прочитал вслух с дощана Иванка. Кроме имен, уже названных в царском наказе, был длинный список.

— «…Стрельцы Никита Сорокоум, Муха, Демидка Воинов, два брата-серебряники Макаровы, беглый человек боярина Бориса Ивановича Морозова, портной мастер Степанка, казак Васька Скрябин, звонарев сын Истомин беглый владычный трудник Иванка, Георгиевский с Болота поп Яков, стрелец Иовка Копытков…» — читал Иванка.

Толпа грозила оружием, кричала при каждом имени своих лучших заступников. И только стрельцы да земские выборные охраняли окольничего от яростного гнева толпы.

— Кто тебе дал грамоту с именами? — спросил Гаврила.

— Неведомый человек пришел, дал грамоту да убег, — ответил окольничий.

— Не вракай, сказывай правду! — крикнул ему Захарка. — Сказывай лучше, князь Федор Федорович, кто тебе грамотку дал? Смотри, велит народ под пытку тебя поставить.

Волконский разорвал ворот и вынул золотой крест с груди.

— Вот крест целую: не знал никогда того человека раньше! — воскликнул он. — Не бывал я в вашей городе прежде. Никто мне неведом.

— По письму угадать можно, чья рука, — предложил Иванка.

— Кажи, — сказал Захарка, — я знаю все руки! — и взял у Иванки грамоту. Он долго смотрел на бумажку и вслух заключил: — Пустая затея! Письмо и письмо — на все руки схоже… Хоть на мою — и то! — И как бы для того, чтобы все осмотрели и убедились, он передал грамотку стоявшему у дощана в толпе стрельцу Ульяну Фадееву.

— А что же, может, и ты писал, недаром весь вечер стоял у дома, — серьезно сказал Иванка и тут только сообразил, что почерк казался ему все время знакомым. — Ты писал! — внезапно выкрикнул он.

Но народ принял это за шутку, и все кругом засмеялись. Засмеялся и сам Захарка.

— Уж не ты ли писал? — спросил он Иванку и подмигнул.

Но Иванка был уверен теперь, что почерк не чей иной, а Захаркин. Это были те самые хвостатые буквы, которые Иванка так ненавидел.

— Где грамотка? — крикнул он, подскочив к Ульяну Фадееву.

— Ему, что ли, отдал, — равнодушно кивнул стрелец на соседа.

— А я — тому, — указал тот еще дальше.

Иванка бросился спрашивать дальше, но грамотки не было: она пошла по рукам и пропала в толпе.

— Братцы, грамоту скрали! Захар писал, братцы! Ей-богу, Захар! — закричал Иванка в растерянности и отчаянии.

— Он у тебя лошадь, что ли, с конюшни свел аль невесту отбил? — с насмешкой спросил Фадеев.

— Может, ты сам написал, чтоб за Аленку помститься! — крикнул стрелец Сорокаалтынов.

— Неладно, Ваня, — кротко сказал Захарка, — ино дело наш спор за девицу, ино земски дела. Не путай!

Хлебник поднял руку, прерывая шум и крики.

— Скажи сам, князь, не сей ли к тебе приходил? — спросил он Волконского, указав на Захарку.

— Тот не молод был, — возразил окольничий.

— Что зря-то слушать пустых брехунов! — оборвал Мошницын, раздраженный упоминанием Аленки на площади, перед толпой. — Кабы грамота не ровна была всем, то как бы читали? Зато один пишет, а все читают, что буквы одни. Как по ним угадать!..

— Иди, Иван, с дощана. Заработал от князя саблю — и баста! — с досадой и нетерпением указал Коза.

Сдерживая обиду, Иванка спустился в толпу. Допрос Волконского продолжался, но Иванка не слышал расспросных речей. Он думал лишь об одном: как доказать, что записку писал Захарка.

— Неладно, Ваня! Аленка тебя пуще прежнего любит, — сказал Якуня, увидев его в толпе. — Вечор про тебя спрошала, пошто не пришел обедать… Захарке бы в обиду лезть да клепать бы, а не тебе!

— Уйди, а не то вот и дам!.. — озлился Иванка.

Глава двадцать вторая

1

Свойственник Ордина-Нащекина, у которого остановился он в Москве, жил в небольшом достатке. Для приезжего стольника у себя в дому отвел он светелку, где Афанасий Лаврентьич сидел часами над чертежом города Пскова с окрестными монастырями, обдумывая до мелочей ход осады и всякие хитрости, какими способней бы одолеть мятеж, упорно готовясь к тому, что так или иначе, а все же добьется он увидать царские очи и говорить с царем и убедить его, что лучше, чем его, Афанасия, не сыскать ни советчика по псковскому делу, ни воеводы для приведения в покорность мятежного города.

Вдруг в светелку, где стольник сидел в одиноких и трудных думах, вошел молодой богато одетый красавец.

— Дозволь, Афанасий Лаврентьич, сударь, холопишку боярскому слово молвить, — вежливо обратился он от порога.

— Кто таков, молодец? От кого? — вскинув глаза, спросил стольник. — Что-то ты не холопска обличья!

— Ильи Данилыча Милославского стремянный, Первушка Псковитин, — скромно назвался гость.

— С чем пришел, Первой? Боярин прислал по меня?! — обрадованно спросил псковский стольник.

— Слыхал, Афанасий Лаврентьич, что ищешь ты ход к государю по псковскому делу. И я об том же болею. Прикажи, пожалуй, и завтра боярин пришлет меня за тобою.

— Что плетешь?! Как я боярину прикажу!

— Не боярину — мне прикажи. А уж боярин сам тебя видеть захочет. Опричь моего боярина кто к государю введет тебя без мешкоты! За покой державы душою болеет боярин Илья Данилыч… А когда говорить с ним станешь, примолви словечко, что ранее знал во Пскове Первушку и де ранее чуял, что из мальца взрастет муж разумный…

— А ты, холоп, я гляжу, волю взял на боярской службе! — одернул стольник. — Язык распустил!

— Возле умных людей набираюсь, сударь, — скромно сказал гость. — Пошлет меня боярин с тобою, сударь, мятеж покоряти, то я тебе пособлю, а сам от тебя черпну разума. Тебе ведь в город не влезти, а мне, холопишку, проскочить, что комаришке влететь! Письмо ли кому велишь отдать али так, на словах, — во всем буду исправен.

— А кого ты во Пскове знаешь?

— И заводчиков пущих ведал мальчонкой: Козу, да Гаврилу-хлебника, да Копыткова, Захара Осипова, подьячего, Шемшакова из площадных подьячих, а из великих людей Василия Собакина, воеводского сына, да и всех его слуг… А с Василием-стольником хотел я добро совершить: посадский извет для него расстарался, добыл, да, вишь, оплошал воеводский сын, в дороге пображничал и припоздал с изветом!

— Стало, твоих это рук?! — уже с живым интересом спросил стольник. — Ты извет послал воеводе?

— Оплошал Василий! — грустно сказал Первушка. — А то бы, бог дал, не быть бы и мятежу. Прихватили бы кликунов!..

— А ворам не продашься? — строго спросил стольник.

— Что ты, сударь! Я в милости у боярина. Не всяк дворянин от него ласку видит, как я. На той неделе мне молвил сам, что таков разумный холоп и дворянского званья не посрамил бы. Неужто же от воров мне ждать лучшего! Рыба ищет, где глубже!

— А башку потерять не страшишься, коли воры признают?

— Как бог будет милостив, сударь! А пошлет бог удачи, то и государь своей милостью не оставит! На том живем. Кто добра не желает державе своей да чуточку и себе добришка!

Афанасий весело рассмеялся:

— Ну добро, Первой. Проведи к боярину. Уж я тебя не забуду!

2

Афанасий Лаврентьич Ордин-Нащекин все же добился свиданья с царем через царского тестя, боярина Милославского. Он высказал государю все свои мысли по поводу восставшего Пскова и теперь скакал царским гонцом с посланием к боярину Хованскому. Вместе с ним, слегка приотстав, ехал посланный Милославским для тайной службы боярский холоп Первушка.

Ордин-Нащекин сумел убедить царя в том, что помощь его необходима Хованскому в борьбе против псковских мятежников. Царь посылал его как нужного и полезного советчика к боярину. Только что возведенный в чин окольничего, недавний стольник, кроме грамоты, вез изустный тайный наказ царя, что было великой честью и служило знаком доверия. Окольничий знал, что царская грамота требует от Хованского во избежание кровопролития в Новгород не входить, а, приблизясь к нему, послать к мятежникам с уговорами.

Но вести, мчавшиеся навстречу царскому гонцу, говорили о том, что он запоздал с царским наказом: народ по дорогам рассказывал, что, с барабанами и распустив знамена, боярин Хованский ринулся в бой и вломился в новгородские стены. Вначале Ордин-Нащекин не верил «дорожным вракам», как звал он слухи, но «враки» все более крепли, а войска Хованского не было видно.

Проскакав до глубокой ночи, пристав ночевать в деревушке и выехав с первым лучом рассвета, окольничий заметил в рассветном тумане на пригорке толпу людей при дороге. На всякий случай он ощупал пистоль за пазухой и разобрал поводья. Первушка при этом внезапно отстал.

— Эй, где ты там? — крикнул Ордин-Нащекин.

— Подпруга чего-то… — отозвался Первушка.

Окольничий сдержал коня.

— Вот чего, малый, я, слышь, тебя плетью подпружу! Царское письмо у меня. Ну-ка, живо скачи вперед ведать, что там за люд.

— А вдруг, осударь Афанас Лаврентьич, там шиши придорожны, тогда что? — сказал Первой.

— Да сабля на поясе у тебя к чему? — возмутился окольничий.

— Вишь, их сколь — что тут сабля! — отозвался Первой.

— Стой, кто едет?! — крикнули впереди.

— Дворянин в боярина Хованского стан! — откликнулся Ордин-Нащекин, держа наготове пистоль, и тронул коня.

Толпа оказалась стрелецким обходом, пущенным для береженья дорог.

— Где ныне боярин? — спросил Афанасий Лаврентьич.

— В Новгороде наш боярин, — сообщили стрельцы. — Был намедни пятидесятник с объездом, сказывал — в городе пир горой: молодухи новгородские пекут и жарят для нашего войска — в радость за избавление от воров…

— Много ль воров побито? — спросил Афанасий Лаврентьич.

— Сказывал пятидесятник — без крови пустили. Куда ж им деться — вон сколько войска! — ответил стрелец, и в голосе его послышалось как бы сочувствие сдавшимся мятежникам.

Ордин-Нащекин помчался дальше.

К полудню солнце пригрело. Военный доспех, подбитый овчиной, казался не в меру тяжелым. Из-под шлема по лицу и по шее струился пот. Дворянин обнажил голову, подставив ее встречному весеннему ветру. В лесу, по которому приходилось скакать, пахло весенней прелью и смолистыми почками деревьев. На косогорах под полуденным припеком выглядывали синенькие подснежники и ранние анютины глазки. С земли подымалась прозрачная дымка. Пахари кое-где мерными, словно задумчивыми движениями взрывали борозды яровых полей. Мелькнули первые бабочки.

«Вишь, как у бога все мирно, а род людской и жужжит, и жужжит, и мятется, как окаянный!» — подумал окольничий.

По вечерней заре доскакали к грозным новгородским стенам. Воротники[222] заставили их показать подорожный лист. Воротный старшина, прочтя грамоту, скинул шапку. Караул расступился. Из-под скромно опущенных век воротного старшины сверкнула злоба вчерашнего мятежника.

«Крови б ему дворянской, то-то упился бы!» — подумал Ордин-Нащекин.

Пущенный с места вскачь жеребец ударил обоими задними копытами в стоявшую у ворот вонючую лужу, и старшина воротников с руганью отшатнулся, вытирая шапкой забрызганное лицо… Первушка нагло усмехнулся ему в глаза…

Они поскакали по улицам Новгорода, еще вчера непокорного и буйного, а сегодня утихшего под тяжелой махиной стрелецкого войска, ввалившегося в его стены. Все было мирно, только кое-где побитые двери лавок да пожженный дом торгового гостя Стоянова говорили о минувшей грозе. На дороге стояли лужи, в них плавали гуси. Звонили колокола. Народ шел к вечерне.

«Вот так-то и Псков утихнет, — подумал Ордин-Нащекин. — Да все ли то, все ли?! — засомневался он. — Уймут мятеж, а за ним и опять новый зреть учнет, так и будет, покуда не переменится весь уряд в государстве. Государства и чести дворянской блюсти мы ленивы. Корысть заела. И большие бояре не лучше: хоть князь Хованский — моим умом в воеводы влез, а теперь государю угоден. Скажет — собою мятеж задавил!..»

У кремлевских ворот их опять задержал караул из стрельцов Хованского. Окольничий узнал стрелецкого сотника, дворянина Волошина.

— Государево письмо везу к боярину. Где его скорым делом сыскать?

— В митрополичьих палатах, — сотник указал на ворота Софийского дворца[223].

3

Боярин Хованский был раздражен. Победитель мятежного Новгорода — «умиротворитель земли Новгородской», как назвал его после молебна торговый гость, новгородец Стоянов, — Хованский был приглашен к митрополиту новгородскому Никону. Избитый мятежной толпой на улице, митрополит почти целый месяц болел и только сегодня, поддерживаемый под руки двумя иеромонахами, поднялся, чтобы служить молебен. После молебна он попросил к себе боярина, и, когда Хованский в простоте поздравил его с вызволением из мятежного плена, Никон надменно сказал, что Новгород покорился не ратному страху, а отступился от мятежа, убоясь греха.

— Смута была беснованием мимолетным, — сказал Никон. — Ветер безумия веял над градом попущением божьим, да и утих от креста господня. Кабы не пастырска сила, боярин, стоять бы тебе да стоять под стенами!

«Пастырска сила!» — теперь размышлял про себя боярин, сидя у печки перед огнем и глядя на мирное трескучее пламя. — «Пастырска сила!.. А сам доселе болячек избыть не поспел. Без войска бы много успел ты с той пастырской силой. Тебя по бокам колотили, доселе с обвязанной шеей, а подвиг лишь твой, что мятеж утих, а мы, бедненькие, сбоку припека!»

Когда боярин сказал, что развесит мятежников по березам на Псковской дороге, Никон опять вступился.

— Повесишь — и псковски заводчики ожесточатся, их тогда не уймешь. Мы царским именем обещали новгородцам милость за то, что ворота отворят. Тебе государь повелел быть со мною в совете, — напомнил митрополит.

«А что я — дите? — размышлял боярин. — Советчик мне надобен в рясе! Отколь у него, у монаха, ратная сметка!..»

В дверь покоя раздался стук.

— Входи, кто там! — крикнул боярин, не обернувшись.

— Здрав буди, боярин Иван Никитич! — произнес знакомый, недавно слышанный голос.

— Кто? — так же, не обернувшись, спросил Хованский.

— Окольничий Афанасий Ордин-Нащекин.

— Окольничий?! Вот те на! Здоров, Афанасий, по батюшке как, не упомню, — сказал Хованский, вставая с места. — Отколе принес бог?

— С царским письмом к тебе, боярин, из самой Москвы. Велел государь тебя спрошать о здоровье, — сказал дворянин, подавая письмо Хованскому.

— Стало, добился и царские очи видел. Что государь?

— Здоров, слава богу.

Боярин склонился к огню и читал царский лист.

— Вишь, Афанасий Лаврентьич, неволей я стал ослушником царским. Чаял государь, мне не войти без бою. Ан я и влез! — воскликнул боярин.

— Государь будет рад. Опасался он усобного кровопролитья, — сказал окольничий. — Честь и слава тебе, боярин!

— Ну, на честь да на славу охотников ныне много, — не выдержал, прорвался Хованский. — Я в Новгород войско привел, а Никон, митрополит, за то себе чести чает. Пастырской силой, мол, он ворота отворил!

— Чужим умом жить охотников много, боярин, — сказал Ордин-Нащекин, про себя разумея самого Хованского, — бог с ними. Впереди тебе труд велик — Псков одолеть. За то одоление пожалует государь. А я, боярин, рад тебе пособити. Тебе славы ратной надо, а мне не много — сесть воеводой во Пскове.

— Просился у государя во Псков на корма? — спросил прямо боярин.

— Сказал государь, как промысел будет над мятежом, по делам глядеть станет. А я чаю, боярин, князю Василию Петровичу Львову ныне сидеть воеводой во Пскове невместно — какой воевода, когда его горожане били да ныне в тюрьме держат!

— И то, — согласился Хованский. — А как ты мыслишь Псков унимать?

— Мыслю монастыри округ города войском занять, дороги отнять округ города, крестьян по добру сговорить на воров да в городе лучших людей поднять на заводчиков.

— А кто ж тебя в город пустит?! Князь Василия Львова держат в тюрьме, князь Федор Волконский в тюрьме же вместе с дьяком, Собакина-воеводу в тюрьму посадили, архиепископа так же, как Никона, волокли и колотили. А ты чаешь в город влезти да на заводчиков добрых людей сговорить.

— Со мной человек боярина Милославского, холоп Первушка Псковитин. Родичи у него во Пскове да многие знакомцы. И мне боярин Илья Данилыч дал того человека, чтобы во Псков послать и тебе дать помогу через псковских дворян.

— Что же тот холоп — сам заводчик, что пустят его во Псков?

— Он сколько лет и во Пскове не был. Да шлю я с ним письма ко всяких чинов людям, к стрелецкому голове, к дворянам, к подьячим. А те люди меня слушать станут, по моему письму учинят.

— Стало, так — войска не надобно, а на место боярина князь Хованского с войском один холоп Милославского будет силен?.. Так, что ли? — ядовито спросил Хованский. — Там — Никон, а тут — тьфу ты, просто холоп!..

— И так и не так, боярин, — объяснил окольничий. — Воры псковские злы. Осадой придешь — биться станут. А ты не ходи осадой. Сиди в Новегороде, жди. Станут они лазутчиков слать: что в Новегороде учинилось? Скажут лазутчики: учинилось добро — повинное челобитье писали, пришел боярин, нового воеводу в съезжую посадил для разных дел, а никого не обидел. Давай отворим ворота и боярина призовем во Псков.

— Никон, что ли, тебя научал? — спросил недоверчиво Хованский.

— Я, боярин, привычен своим умом жить! — вспыхнул Ордин-Нащекин. — Я тебе ранее сказывал, где войско держать подо Псковом, а ныне дворянам то же скажу, и она нам помешки чинить не станут, к стенам допустят…

— По плечу ли холопишке экое дело — сердцами заводчиков завладеть? — усумнился Хованский.

— Не он станет сердцами владать, боярин, мы станем. Он лишь письма свезет. Человек сей верен. Там у него отец. Заводчика Прошку Козу он знает. С моим человеком верным, подьячим Захаркой, знаком, — пояснил окольничий. — Боярин Илья Данилыч на промысел надо Псковом его обещал во дворяне возвесть — разорвется холоп ради чести.

— Из холопов дворян деять?! — воскликнул Хованский. — Много берет на себя кум Илья Данилыч! Эдакий дворянин, глядишь, на дворянской девице женится, а через два колена внуки станут себя от князя Рюрика почитать!.. С тобой холоп?

— Коней у двора бережет, — сказал Афанасий.

Первушку призвали в дом.

Войдя в покой, он помолился на образ, прежде чем отдал поклон боярину. Хованский разглядывал его, пока он крестился.

— Во дворяне лезешь, холоп? — резко спросил он.

— Государю служу по силе, боярин. Чего заслужу, тем пожалует, — отвечал Первой.

— Как же ты к ворам пойдешь? Головы не снесешь!

— Наше дело — куды укажут, туды идти. А башки что жалеть — не боярская голова: холопий кочан и срубят — иных много!

— Ты сметлив, — довольно сказал Хованский.

— Чем бог послал, — скромно отозвался Первушка.

— Иди. Как надобен будешь — скличу, — сказал Хованский.

— Сей в дворяне влезет! — признал он задумчиво, когда вышел Первушка, и добавил: — Что же, раз государь указал — оно и закон: будем сидеть в Новегороде, волховску семгу ясти да письма к ворам слать.

Глава двадцать третья

1

Конюхи и боярские слуги зубоскалили у дворцовых ворот, ожидая выхода бояр из Думы, которая нынче слишком засиделась.

Боярские холопы поддразнивали и подзадоривали друг друга, тихонько перебранивались, и по их перебранке было легко узнать о вражде или дружбе самих бояр.

Слуги Морозова и Милославского нападали на слуг Романова, слуги Черкасского не давали спуска холопам Милославского и Пронского. Шла грызня, в которую ввязывались люди Михаилы Волошенинова, Трубецкого и других бояр.

Драки между холопами случались не раз у дворцовых ворот, в то время как сами бояре сидели в Боярской думе с царем, хотя за тем, чтобы не было свары, и следила дворцовая стража и стремянные стрельцы, стоявшие у дворца в карауле.

Но в этот день не было шума среди холопов — они сами проголодались и распарились на припеке майского солнышка, ожидая окончания Думы и выхода из дворца господ. Заждавшиеся кони рыли копытами землю и тихо ржали. Их тоже замучил зной и раздражали мухи. Кто-нибудь из холопов то и дело, заслонив ладонью глаза от солнца, вглядывался в белизну дорожки, ведущей к воротам. И вдруг молодой холоп царского тестя крикнул:

— Идут!

С дворцового крыльца, шагая через ступеньку, быстро вышел во двор дядя царя, боярин Никита Иванович Романов, и направился к воротам.

— Воевода ярыжного приказа скачет! — бормотнул один из морозовских челядинцев, уверенный в том, что теперь не сможет никто огрызнуться, когда выходят бояре.

И все конюхи и боярские слуги вдруг встрепенулись, оправляя седла и богатые чепраки на конях, ожидая, что вслед за Романовым выйдут и все остальные.

— Татарин бежит! — озорно крикнул кто-то из толпы холопов.

Слуги боярина князя Черкасского взяли коней под уздцы.

Романов, высокий и коренастый, прямой, несмотря на старость, с широкой и длинной седой бородой, быстро шагал к воротам. Полы лиловой ферязи развевал ветер. Романов шел распаленный гневом.

Князь Яков Черкасский едва поспевал за ним, на ходу сняв шитую жемчугом тафью с потной маковки и вытирая платком блестящую лысину.

— Никита Иваныч, постой, постой! — окликнул Черкасский.

Романов, не останавливаясь, махнул рукой и выскочил за ворота.

— Воротись, государя гневишь! — догнав его, тихо сказал князь Яков.

— Правды не уступлю, хоть государь прогневится, — громко ответил Романов.

Конюхи подвели им коней. Старый слуга поддержал стремя Романову. Черкасский же ловким кошачьим прыжком опередил всякую помощь.

Пестрые однорядки боярских холопов взметнулись над спинами крепких коней. Застучали копыта по бревенчатой мостовой, и оба боярина, окруженные слугами, быстро поскакали от царского дворца.

Оба вельможи, Романов и Черкасский, скакали рядом друг с другом, а холопы их ехали впереди, далеко по сторонам и позади их, разгоняя народ и давая возможность им говорить свободно. Но Романов молчал. Широкие ноздри его раздувались.

Романов был распален недаром: в Боярской думе в тот день обсуждали, что делать с восставшим Псковом, который упорно держался два с половиной месяца и не хотел сдаваться. Боярин Борис Морозов с друзьями настаивал на том, чтобы послать против Пскова больших бояр со многими ратными людьми и взять город силой. Они предлагали отправить Михайлу Петровича Пронского и Алексея Никитича Трубецкого с войском в пять или шесть тысяч человек и задавить мятеж, не считаясь с кровью.

Первым же против пролития крови высказался боярин Никита Романов.

— Брать приступом свой же город будет зазорно от турков, от немцев и ляхов, — сказал он. — Миром надо решить. Не с немцами — воевать!

Князь Яков Черкасский вслед за ним уверял, что посылка войска поднимет всю Русь. Он считал, что надобно наказать воеводу, который довел город до мятежа.

— Купецкая кровь у того воеводы! — резко сказал Романов. — Сказывали, во Псков он приехал столь жаден да голоден, что на торговой площади старого кобеля заел.

Романов хотел этими словами задеть Бориса Морозова — заступника и покровителя Собакина, но тут нежданно обиделся царь.

— Прости, Никита Иваныч! — вдруг поклонился ему царь. — Глупы мы стали: тебя не спрошали, кого в воеводы садить. А что без тебя вершено, то всегда уж худо… Где нам, сиротам, с нашим умишком!

Романов смутился. Он не боялся племянника, но не хотел с ним ссориться, потому что всякая ссора причиняла много хлопот и лишала беззаботности.

— Не тебя корю, государь, а того, кто тебе подсунул Собакина в воеводы, — ответил Романов царю. — Не гневись, правду люблю!

— А кто Алексея Лыкова сунул во Псков воеводой?! — выкрикнул Милославский. — Лыков с купчишкой Федором в соляном воровстве попался!

— А как на князь Лыкова был извет от посадских, Никита Иваныч, небось вступался, — добавил Пронский.

— Истину государь молвил, истину! — подольстился к царю Морозов. — Что укажет государь без Никиты Иваныча — и все тому худо! Может, Никита Иваныч, велишь псковитян соболями жаловать за мятеж?! — насмешливо обратился он к Романову.

— Не пристало тебе, Борис Иваныч, — вспыхнул Романов, — государю лестью взор затуманивать! Сказываю верно: пошлем войско на Псков — и быть мятежу по другим городам.

— Кому знать, как не тебе! — ехидно прервал Милославский. — Весь бунтовщицкий скоп на твоих дворах!

Никита Иванович кинулся на него, но его удержали другие бояре. Все повскакали с мест.

— У вас тут, как в кабаке, бояре, — сказал царь. — Невместно и нелепо то видеть в Боярской думе, и я уйду. Судите все дело одни. Как присудите, так и будет.

— Останься, государь! — завопил Морозов и упал на колени.

— Смилуйся, государь праведный, останься! — подхватили другие бояре, так же валясь на колени, но царь вышел…

— Бегите! — крикнул Романов, указывая пальцем на дверь, за которой скрылся царь. — Коли я мешаю, скажите ему, что ушел из Думы. — И Романов стремительно направился к выходу, но вдруг, словно что-то забыл, остановился среди широкой палаты и грозно добавил: — А что правду я говорю, то правду увидите вы, бояре: мало своих мятежей! Коли войско пошлете на Псков, то немцы налезут, литва встанет, ляхи придут…

Никто не остановил Романова. Только один князь Яков пустился ему вдогонку, надеясь его возвратить, а если не сможет, то чтобы грех пополам. Якову Куденетовичу Черкасскому было не впервой переносить царский гнев и опалу, и он помнил, что Никита Иванович по дружбе всегда за него вступался.

Они доехали до Красной площади.

— Едем ко мне, — предложил Романов.

2

Никита Иванович подошел к столу и стал расставлять по доске тяжелые шахматные фигуры. Огромный лоб его бороздили морщины.

— Сыграем в шахмат, — сказал он.

— Тебе починать, — поклонился Черкасский.

Романов шагнул пешкой от короля.

— Смелый так ходит! — заметил Черкасский и двинул свою пешку от королевы.

— Молод Алешенька нас учить: троих царей да четвертого вора видали на троне. И все грозны быть хотели! Ишь, распалился за правду! — ворчал Романов, обдумывая свой ход.

— Есть такое черкесское слово: «Если правду сказываешь, люди не любят!» — ответил Черкасский. — Государь человек ведь! А ты, Никита Иваныч, горячий!

— Воля моя была бы, послал бы Бориса Морозова на конюшню, — не слушая друга, продолжал Романов. — Сколь бунтов из-за него да его дружков! В Москве — раз, в Устюге — два, в Курске — три, в Новгороде, во Пскове, во Гдове… Да жди, что кругом пойдет…

— Тише, Никита Иваныч, — остановил князь Яков.

— Чего тише? В моем доме, князь Яков, изветчиков нет, — возразил Романов. — Что есть, то и сказываю. Погубит Борис и царя и все государство. Во Пскове не просто бунт — небывалое дело ныне во Пскове: никого не давят, не бьют, не грабят, а сами собой в порядке живут без больших людей. Ратным людям жалованье платят, ворота берегут, с литвою торгуют… Не ярыжки гулящие встали — посадский народ поднялся: сапожники, кузнецы да торговый люд…

— Аглицкие парламенты! — насмешливо подсказал Черкасский, но сам испугался сравнения и вдруг прикусил язык.

— Верно, князь Яков! — воскликнул Романов. — Ты в шутку молвил, ан верно! Такого мятежа николи не бывало. Не нас одних разорил Морозов. Народ не напрасно мятется, и то будет не диво, что англичанским обычаем…

— Тише, Никита Иваныч, — снова остановил Черкасский. — Чего кричишь, словно рад мятежу!

— И рад! — возразил ему по-прежнему громко Романов. — Не станется так, чтобы после сего мятежу разоритель боярский Борис Морозов опять при царе остался. Вот я и рад!..

В этих словах боярина прозвучала ненависть к недругу всех самых больших бояр: не опричник, не однодворец какой-нибудь, сам такой же боярин, старинного рода, — он разорял боярство, лишая его родовых, прадедовских привилегий и прав. Никита Иванович был один из самых богатых людей государства, он вел торг и с иноземцами разным товаром. Его не страшило разорение и оскудение, но оскорбляло своевольство Морозова.

— Слетит Бориска! — крикнул Романов. — Вот я чему рад!..

Толстые стены, плотно закрытые окна дальней палаты, безлюдность всего дома предохраняли Романова от чужих ушей, и он с удовольствием делал вид, что кричит правду с лобного места на всю Красную площадь.

— Рад, сказываешь? — переспросил шепотом Черкасский — он только и ждал от Романова такого признания. — Не чаял я, Никита Иваныч! А когда ты рад, зачем кричишь? Сядь на конь да скачи во Псков.

— Тс-с! — остановил в свою очередь Романов, хотя Черкасский сказал эти слова почти беззвучно. — Пошто мне ехать туда? — спросил он, еще понизив голос.

— Народ тебе верит. Ты для народа не чуж-чуженин, ты как… — Черкасский поискал слова и улыбнулся, — …как дедушка… Ты придешь без ратных людей, тебе ворота отворят, в город пустят, обрадуются тебе…

— А дальше чего? — осторожно спросил Никита Иванович.

— Дальше? Грамоты станешь писать по городам…

— А дальше чего? — тем же тоном спросил Романов.

— Чего дальше!.. — красноречиво развел руками Черкасский…

— Тс-с! — зашипел Романов. — Чего говоришь?! Голова тебе не мила!

Романов встал с места, взволнованно прошелся по палате и, словно случайно, выглянул за дверь, в соседний покой. Там никого не было. Он покраснел. На высоком старческом лбу надулись синие жилы, глаза налились кровью. Ему стало жарко. Боярин скинул ферязь и остался в шелковой рубахе по колена длиной. Он распахнул окно в сад, и в затхлый покой палаты ворвался весенний ветер и заиграл в седине бороды и в складках желтоватого шелка сорочки.

Романов вернулся к шахматам, но не мог играть. У него кружилась голова… Ему было уже шестьдесят лет, но он чувствовал себя совсем молодым: он скакал в седле, как молодой, пил вино, как молодой, с молодым пылом он ненавидел Морозова и Милославского и, как молодой, любил свою дворовую девушку, румяную, пышную Дашу… В юности ему не дали власти. Тогда многие говорили о том, что бояре боятся его ума и силы и посадили на трон неразумного отрока, чтобы самим управлять государством. Никита Иванович стал тогда добиваться народной любви: он принимал беглецов, раздавал деньги, дарил дома, платил чужие долги, заступался за осужденных… Но когда москвичи его полюбили, он обленился, отяжелел, и с него хватало той власти, какая была у него в руках. Но нынче с ним что-то стряслось еще, что взбаламутило ум и чувства: он захотел власти, захотел царства, которого не дали ему в юности…

Честолюбивый Черкасский снова его встревожил.

— Никита Иваныч, ты слово скажи, одно слово — и все стрельцы в Москве встанут. Ты слово скажи — казаки встанут, слово скажи — Казань, Астрахань… — нашептывал князь Яков, передвигая зеленые каменные фигуры с пятна на пятно…

Романов не отвечал.

Смеркалось.

В дальнем покое где-то хлопнула дверь, заскрипели половицы и послышались старческие шаги дворецкого.

— Боярин, дозволь сказать, — поклонился старик.

Никита Иванович кивнул. Старик подошел поближе и таинственно произнес:

— Гонец к тебе прискакал… с грамотой… — дворецкий осекся.

— От кого? — Романов вдруг вспыхнул: гонец не предвещал добра.

Грамота могла быть только от царя. Царь любил обличать в письмах того, с кем бывал в ссоре.

— Не смею сказать от кого, боярин, — ответил дворецкий.

Романов удивленно взглянул на старика.

— Чего не смеешь сказать? От дьявола, что ли, гонец?!

— Что ты, боярин, Христос с тобой! — пробормотал дворецкий, крестясь.

— От кого же еще?

— Человечий гонец и грамота человечья, — сказал дворецкий.

— Давай хоть грамоту, что ты морочишь! — воскликнул Никита Иванович.

— Сказывает гонец — тебе одному в свои руки даст.

Никита Иванович рассердился:

— Чего ты, старик, разумничаешъ без меры? Князя Якова, что ли, страшишься? Так не страшись, сказывай, как бы я один в доме…

Дворецкий сделал шаг вперед и набрал воздуха, но вдруг выпустил его, словно кузнечный мех, и бессильно сказал:

— Не могу, не смею, боярин Никита Иваныч, хоть на куски режь!.. Никого не страшусь, а сам по себе молвить не смею.

Романов изловчился и крепко схватил старика за бороду.

— Сказывай! — прошипел он.

Князь Яков обдумывал шахматный ход и не поднимал от доски взгляда во все время.

— Города Пскова всяких людей гонец, — прошептал старик одними губами, без звука.

Боярин выпустил его бороду и опустился без сил назад на скамью, весь покрывшись холодным потом.

— Свечи зажег бы, — переведя дух, сказал он. — Вишь, свечеряло — игры не видать…

3

Рыжебородый казак Мокей осторожно, стараясь ничего не задеть, боком протиснулся в дверь, у порога упал на колени и поклонился в землю.

— Смилуйся, боярин Никита Иваныч! Молим тебя, смилуйся! — Он поднял лицо и снова ударил лбом об пол.

— Встань, — произнес боярин Никита.

— Не встану, боярин. Смилуйся, государь, возьми сиротинок псковских челобитье!

— Встань, говорю! — властно сказал боярин.

Казак поднялся с пола, но не встал с колен.

— Смилуйся, боярин, пожалей сирот, возьми челобитье, — опять повторил Мокей, протягивая свернутый столбец.

Узнав о прибытии гонца, боярин Черкасский оставил Романова. Он даже сделал вид, что не слышал сказанного дворецким.

Казак Мокей стоял на коленях, протянув запечатанный столбец, а боярин Романов думал. Ему было страшно взять в руки эту бумагу. Взять ее в руки — значило двинуть первую пешку… Два часа назад Никита Иванович не задумался бы об этом, но размышление наедине с собою самим охладило его пыл. После того как ушел князь Яков, Романов начал бояться даже его.

Он знал, что Черкасский прав, когда говорил, что народ встанет по одному слову Никиты Романова, что народ ему верит и чтит его. Он знал также ж то, что во всем государстве нет уголка, где бы народ не желал перемен. Середние и меньшие посадские, стрельцы, казаки, крестьяне, холопы, попы, монастырские служки по всем городам и уездам готовы подняться, и даже в самой Москве для мятежа довольно одной искры.

И боярин Романов представил себе разъяренное море людей, как два года назад, когда по просьбе царя он выходил к народу и народ требовал выдать Морозова, Плещеева и Траханиотова. Никита Иванович знал, что и сейчас народ прокричит: «Отдай нам Бориса Морозова да Илью Милославского…» И потом народ закричит: «Здрав буди, боярин Никита Иванович!» И он представил себе срубленные головы Морозова и Милославского и многих других из тех, что кричали ему обидные слова в Думе.

Но вместе с тем он представил себе пожары по всей Москве, убитых людей по улицам, кровь, разорение…

И что будет делать он дальше? Пронский и Трубецкой станут ему льстить, приедет из ссылки Раф Всеволожский, князь Яков сделается его правой рукою…

— Смилуйся, государь, возьми сиротинок псковских челобитье, — поклонился опять в землю Мокей.

А что, если кто-нибудь уже узнал, что этот казак в его доме? Эта внезапная мысль обожгла Романова.

Схватят, начнут пытать да спросят: «Хотел стать царем? Принимал челобитные псковских воров?»

У боярина прошел по спине холодок.

Но кто же его знал, этого рыжего казака, — таков ли он крепок…

— Смилуйся, боярин, прими!.. — повторил Мокей и снова ударил лбом об пол.

— Встань, давай сюда грамоту, — внятно сказал Никита Иванович.

Мокей обрадованно вскочил, подал ему столбец и, подавая, поцеловал красивую, еще крепкую руку боярина.

— Как ты, вор, от воров государеву боярину грамоты смеешь нести?! Чаете — боярин Никита государю изменщик? — грозно нахмурив седые брови, спросил Никита Иванович.

— Смилуйся, не испытывай сироту твоего, государь! — поклонился казак, снова падая на колени.

— Молчи, холоп! — неистово закричал Романов и замахнулся палкой. — Как смеешь меня государем звать? Изменщик! Ты государю крест целовал…

— Без умысла, великий боярин! Прости, боярин, коли неладно молвил со страху: вовек ни единого боярина доселе в глаза не видал…

— Встань, — приказал Романов. — Что в грамоте писано?

— Не ведаю, боярин. Грамоты составляли выборные, а мне отвезти велел подьячий Томила Слепой да тебе тайным обычаем в руки отдать, — не вставая с колен, отвечал казак.

— От кого втай?

— От бояр-изменщиков, кои немцам Русь продают.

— Каких вы бояр государевых нашли в изменном деле? — нахмурился Романов.

— Писано тут, боярин: Морозова да Илью Милославского. Доказчики есть на них. Во Всегородней избе к расспросу приведены разные лица, кои за рубежом были. И немцы тоже с расспроса сказывали…

Романов насторожился при этих словах казака. Слишком уверенно говорил казак об измене бояр, чтобы это могло быть пустыми словами. А если в самом деле… тогда можно спокойно сидеть в Москве и ждать, когда недруги свалятся сами с высоких мест…

— А пошто же ко мне челобитье? Надобе отдать государю! — мягче сказал он.

— Послано государю, боярин, — ответил Мокей, — да боязно: не допустят изменщики до него, а ты наша надежа, не выдашь народа. Тебе всяких чинов люди верят…

— Ну, ну, довольно! Государь — наша надежа!.. — добавил он, — спать ступай. Утре тебя кликну. Федосей! — громко позвал боярин.

Дворецкий вошел.

— Накорми казака да уложи его спать, чтобы никто не ведал.

Казак вышел вместе с дворецким.

Боярин остался один. Псковская грамота лежала возле него между шахматными фигурами. Не терпелось сломать печать, и он взял в руки столбец, но тотчас отбросил назад, словно печать обожгла ему пальцы.

«Аглицкие парламенты!» — повторил он про себя и усмехнулся.

Усталый боярин закрыл глаза, и ему представилась плаха. Никита Иванович в испуге заставил себя проснуться от мгновенного сна и широко перекрестился, взглянув на кивот.

— Господи!.. — громко, почти со стоном воскликнул он.

Он услыхал шорох и в страхе поднял глаза. Даша стояла в дверях босиком, румяная, с растрепавшимися косами. Встревоженными глазами глядела она на него.

— Поздняя ночь, Никита Иванович, а ты не спишь, — сказала она, певуче растягивая слова. — А я сон видела страшнющий про тебя да князь Якова…

— Про что ж тебе снилось? — нахмурился Никита Иванович. — Слушала, что ль?

Она опустила голову.

— Вышивала, боярин. А как ты окно распахнул, тут я уж осталась. Мыслю — иной бы кто не пришел.

— Ступай, ступай спать! — закричал он. — Не женского то ума…

— Постеля готова, боярин, — сказала она, не испугавшись крика.

— Иди, иди… — Он опустил голову, но она никуда не ушла. Она стояла по-прежнему в дверях. Чтобы дать знать о себе, глубоко вздохнула.

— Чего тебе, Даша? — нетерпеливо спросил Никита Иванович, не подняв головы.

— Никита Иванович, не слушай ты их… — сказала она с мольбой.

— Чего не слушай, чего?! — громко воскликнул он. — Чего тебе, девка, примстилось?! Сидела ты, шила, вот и уснула часок, во сне и привиделось…

— Казак привиделся рыжий… — шепнула она.

— Замолчь! — крикнул боярин, вскочив с места.

Даша пошла на него грудью.

— Бей! — сказала она. — Бей девку, что любит старого!

Она стояла совсем рядом, красивая и теплая.

— Старого да неразумного, — покорно сказал Романов.

— Ночь поздняя. Постеля готова, Никита Иванович, — ласково повторила Даша. — Не майся!..

Боярин устал, но не поддался.

— Иди, иди спать, — с ласковой строгостью сказал он. — Да постой. Взбуди Федосея, пошли ко мне, — и боярин взялся за перо.

«…И те, государь, воры прислали ко мне, холопишку твоему, воровского казачишку Мокейку, а с ним тайные грамоты, и я, праведный надежа-государь, тех воровских грамот не распечатывал и не читал, не хотя измены, а казак Мокейка в моем, холопа твоего, дому, а из челядинцев моих и людишек того вора Мокейку никто не ведает, и о том, государь, как ты укажешь. Не положи гнева на своего холопишку, что намедни боярам сказывал в Думе, а сказывал я правды ради да скорбя о междоусобице православных людей. А коли прогневил тебя, государь, и о том скорблю и уповаю на твою християнскую милость к верному твоему холопу. Смилуйся, государь…» — писал боярин.

Федосей, разбуженный Дашей, вошел в палату. Романов поднял голову и отложил перо.

— Казака Мокейку того не выпускай никуда из светелки, — строго сказал он. — Скажи — я велел дожидать. Да чтобы никто с ним никаким обычаем слова единого не молвил… Твоя голова в ответе.

Федосей вышел, а боярин, придвинув ближе свечу, снова взялся за перо.

4

К крылечку свечной лавки, взволнованный, беспокойный, без обычного ласкового привета, как-то смятенно и торопливо почти подбежал Томила Слепой. Бабка взглянула на него с удивлением, но не успела ни о чем задать вопроса.

— Иванка дома? — быстро спросил Томила, и в голосе его бабка уловила такую же тревогу, как на лице.

— Дома, Иванушка.

Томила шагнул в избу:

— Иван, беги в Земску избу. Гаврилу сюда, да Козу, да Ягу и Михайлу — зови всех скорее.

— Сюды? — удивился Иванка.

— Сюды, сюды! Да живей, не болтай!

— Что стряслось? — спросил Иванка, встревоженный странным видом Томилы.

— Сказал — поворачивайся, чурбан! — сорвалось у Слепого.

Иванка помчался…

Они собрались в сторожке. Томила Слепой объявил, что получена тайная весть о падении Новгорода Великого. Ошарашенные вожаки восстания приумолкли, задумались и поникли.

— Не чаете ль, братцы, навстречу боярину выйти, свои башки несть на блюдах наместо хлеб-соли? — спросил Гаврила с внезапной резкой насмешкой.

— Взялся за гуж — не говори, что не дюж! — поддержал его Коза. — Новгород пал — станем во Пскове держаться. Не с Новгородом вставали — одни, и дале одни простоим.

— Для того позвал, братцы-товарищи, чтобы совет держать, как мы к осаде готовы и что творити, — сказал Томила. — Чаю, боярин Хованский ныне на нас полезет. Смятенья не стало бы в Земской избе.

Они заговорили о всяких спешных делах. О восстаниях крестьян по уезду в дворянских поместьях рассказал казак Иов Копытков, выезжавший в уезд; о запасах в городе солонины и хлеба сообщил хозяйственный земский староста Михайла Мошницын; Прохор Коза рассказал о побеге пяти стрельцов старого приказа к Хованскому под Новгород, и, наконец, Гаврила Демидов потребовал освободить колодников из тюрьмы. Он сказал, что в тюрьме томится без дела много народу и тот народ надо выпустить да записать в стрельцы на случай осады.

Город зажил новой жизнью, полной особого напряжения и ожидания. Никого не впускали и не выпускали через городские ворота без тщательного расспроса. У всех городских ворот стояли усиленные караулы, и по дорогам сновали разъезды псковских стрельцов. Лазутчики Пскова засылались под самый Новгород…

Шел май — третий месяц с того дня, как тревожный сполох в первый раз созвал народ к Рыбницкой башне.

«Просыхают дороги — скоро московские гости прискочат», — говорили псковитяне, сами еще не совсем веря в возможность прихода московских войск.

Всегородние старосты с выборными, с уличанскими старостами и сотскими старшинами объехали все городские стены и осмотрели еще раз наряд, вслух поясняя, что готовятся к обороне от набегов с Литвы, но про себя разумея Хованского.

Кузни работали еще жарче, торопясь сготовить больше оружия. В город приезжали обозы, везя все нужное, чтобы сидеть в осаде.

Наконец через лазутчиков и дозоры долетел тайный слух, что воевода боярин князь Иван Никитич Хованский с большим войском вышел из Новгорода на Псков.

На башнях города Гаврила установил дозоры и выслал новых лазутчиков.

Вечера были долгие и светлые. Юноши Пскова чувствовали себя воинами, и надвигавшаяся боевая тревога родила в их горячих сердцах радостное возбуждение. Вечерами молодежь ходила гулять на берег Великой, собиралась под деревьями у церковных оград, в рощицах и на лавочках у ворот.

Каждый вечер парни и девушки заводили песни, вели хороводы и веселились.

Однако по всему городу сотские и уличанские старосты[224] по спискам созывали людей со своих сотен и улиц и посылали их в очередь починять стены, копать глубокие рвы, ставить надолбы и строить «тарасы»[225] перед городскими стенами.

5

После нескольких лет отсутствия возвращался Первушка во Псков. Не так хотел он приехать. Он думал въехать во Псков верхом на коне и всех удивить пригожеством, удалью и богатством, кинуть отцу на стол кошель: «Мол, покой свои кости, старый! Напрасно ты горевал по сыне: я долю свою нашел. Купи себе дом, и Грунька с приданым будет…»

Не привелось…

Он входил ободранным монастырским служкой, под видом посланца от архимандрита Пантелеймоновского монастыря ко владыке Макарию.

В монастыре, куда он зашел с письмом Ордина-Нащекина, он выспрашивал городские новости. Услышав от одного из монахов, что в числе челобитчиков Пскова был послан в Москву Истома-звонарь, которого в Новгороде заковали в железы, Первой не сморгнул, словно он никогда и не знал такого, хотя сердце его забилось тоской. «Вот, старый дурак, полез в гиль! — подумал он об отце. — Попадет на Москве к расспросу под пыткой, еще станет ума — и на сына пошлется… Дал бог мне родню: то брата с изветом, то бачку с воровской грамотой…»

Однако, пока добрался до города, Первушка уже успокоился: «Может, и лучше, что бачка с ворами в дружбе: попадусь ворам — на него стану слаться».

Грамотка архимандрита, где было написано лишь о присылке ладану и свечей для храма, помогла ему миновать стражу у Великих ворот перед самым их запором. Он не спеша шел по улицам города, стараясь добраться до свечной лавки не ранее полного наступления темноты.

Город жил, казалось, совсем по-старому: у ворот на лавочках сумерничали женщины и ребятишки, щелкая тыквенным и подсолнечным семенем для забавы; по площадям толпились торговки с холодным грушевым квасом, морковными пирогами, ватрушками, печеными яйцами и медовыми маковками; среди улиц ребята играли в салочки; вдоль берега под городской стеной хохлились над рекой рыбаки и откуда-то издалека доносилась девичья хороводная.

Возле Рыбницкой башни Первушка встретил гурьбу молодежи, шедшей с ломами, лопатами, топорами. Ему показалось, что среди молодых парней он увидел Иванку. Первушка обернулся на церковь и стал усердно креститься, стараясь укрыть от брата лицо. Он не ждал встретить Иванку во Пскове, думал, что он, как и хотел, убежал в казаки, на Дон. Но раз он пошел с лопатой, значит, отворит дверь бабка Ариша, а как разговаривать с легковерной бабкой, Первушка знал…

Низкое зарешеченное окошко возле самой свечной лавки, которую Первушка помнил еще с детства, когда пароменский поп его посылал сюда за свечами, было освещено. Он заглянул.

Месившая тесто бабка почувствовала на себе чей-то взгляд.

— Кто там? — тревожно спросила она.

Выпростав руки из теста и обирая остатки с пальцев, бабка присунулась к самой решетке окна и выглянула на улицу.

— Ктой-то?

— Тише, бабуся. Иди сюды, — таинственно прошептал Первушка.

— Господи Сусе! — отозвалась так же шепотом бабка и выбежала на улицу. — Отколе ты, господи!.. Да сказывали, в боярщине гинешь, в неволе, а ты в монастырь подался!.. Что ж ты тут-то? Пойдем-ка в избу.

— Иван где? — спросил Первушка.

— Городовые работы правит. Из кузни пришел, поснедал — да землю копать до утра… Да входи же, голубчик, входи! Что за место тебе у порога, чай, к бачке пришел, не куды-нибудь… Как бачка-то ждал тебя!.. Эх, Первуня, а матка как тосковала, ну ровно как лебедь!.. — в возбуждении говорила бабка, поглаживая Первушку по руке. — Да что же мы так-то стоим! — опять спохватилась она. — Идем накормлю. Напеку хоть лепешек, яичка да молочка у соседа достану.

— Спасибо, — замялся Первушка. — Ты меня не веди-кa в избу. Чуланчика али сараюшки нет ли какого?

— Пошто тебе, господи! Места хватит.

— Надо, бабка! — решительно оборвал Первушка. — Веди, там скажу обо всем.

Бабка ввела его в тот же свечной чулан, где Иванка, Захарка и Кузя писали послания Томилы.

— Про бачку слыхала? — спросил Первушка.

— И ты, стало, слышал? Стряслася беда. Схватили, проклятые. Сказывают, послали в Москву на расправу к боярам. — Бабка всхлипнула и вытерла подолом слезу.

— Небось будет цел! Видал я его на Москве, — тихонько сказал Первушка.

— Своими глазами?.. Чего же с ним будет?

— Молчи. Не хочешь детей сиротить — молчи, — таинственно прошептал Первушка. — Покуда вот дар от него тебе — рубль серебра. Да вот от меня полтина. Не спрашивай ничего, коли хочешь добра, а твори, как велю: окроме к кому пошлю, чтоб никто про меня не ведал.

— Окроме Томилы Иваныча, никому уж, Первуня! — кивнула бабка.

— Никакому Иванычу, старая! Таись от всех. Бачкина жизнь мне всего дороже. Иван языкат — и ему не сказывай ничего. Свечку мне принеси. Гость я недолгий. Лист напишу — снесешь, куды укажу.

— К Томиле Иванычу снесть? — нетерпеливо спросила бабка. — Может, его самого покликать?

— Не кличь никого, тебе говорю! Все дело загубишь! — строже прежнего повторил Первушка.

Бабка принесла Первушке огарок. Он обрадованно увидел в чулане старые перья, чернильницу и бумагу.

Суровость и таинственность Первушки сковали бабку. Она бы на радостях заменила ему покойную мать, напекла бы всего, наварила, наговорила бы ласковых слов, приласкала бы…

«Статен, красив, а в этакой гуньке — глядеть бедно! — думала бабка. — Да видно, удал. И грамоту, вишь, одолел! Томила Иваныч-то будет, чай, рад, что Истома прислал ему вестку… И рубль серебра… Отколь таки деньги? — усомнилась старуха. — Да бог его знает, отколь!» — отмахнулась она.

Первой посулил ей полтину за то, что она снесет грамотку сыну сторожа Рыбницкой башни — стрелецкому десятнику Ульяну Фадееву. Бабка послала Федюньку еще до ранней обедни снести грамотку и получила полтину, когда он принес ответ.

Первушка пообещал ей еще полтину, если она ночью впустит к нему знакомца, который придет тайным обычаем. Он знал, как бабка любит полтины.

Федюнька ходил теперь в кузню Мошницына на работу и возвращался вместе с Иванкой. На этот раз он пришел один и сказал, что Иванка сразу из кузни пошел в городской караул у Спасских ворот, где в очередь отоспится. Наряды посадских стояли у башни по суткам, и, значит, Иванка лишь через сутки мог возвратиться домой. Бабка ждала полуночи и впустила человека, так, что его никто не видел. Первушкин гость показался знакомым и бабке Арише, но в темноте она не могла его разглядеть. Бабка была довольна лишь тем, что собаки, словно с ней заодно, блюдут тишину и не лают на чужака, как будто к нему привыкли.

Через час Первушкин знакомец ушел так же тихо, как и пришел, и бабка за ним заперла.

Утром, когда Федюнька ушел в кузницу, а Груня — на торг, бабка подкралась к чулану, где ютился Первушка, и, не решившись сразу войти, постояла. Потом шагнула через порог.

В полумраке чуланчика Первушка резко вскочил, уронив какую-то сложенную бумажку.

— Чего-то ты? Аль не признал? — усмехнулась бабка.

Первушка заметил оброненную бумагу, схватил ее и сунул за пазуху.

— А ты что у двери стояла? Кто тебя подослал? Что смотрела! — накинулся он.

— Да глупый ты, что мне смотреть! Что я в грамотах смыслю!.. Я затем забежала — Томила Иваныч прошел. Хочешь — покличу. Сокрушается он по бачке. Рад будет…

— Коли надо было, послал бы к Томиле. Сказываю — молчи! Возьми вот еще полтину.

— Молчу, молчу!.. Экий суворый стал! — качнув головой, проворчала бабка.

Она сготовила для Первушки лепешек, принесла яиц, сала, рыбешку — все молча.

Но бабка задумалась: ее охватили сомнения.

Иванка, придя домой, повалился спать, Федюнька вместо него пошел на городовые работы. За Груней зашла подружка, и они ушли в завеличенский лес, по указу Земской избы, собирать целебные травы.

Смеркалось, когда бабка Ариша решительно отворила свечной чулан.

— Первунька, из Земской избы приходили спрошать, кто безъявочно к нам прибрался, — простодушно сказала она.

Первушка оторопело вскочил:

— А ты что?

— Я что? Никого, мол, нету. Кому тут бывать! А чего ты спужался? Не боярский лазутчик — под пытку, чай, не поставят, — сказала она. — Лазутчиком был бы, и я бы тебя не пустила: для боярской нужды мне охота была пропадать!

— А для нужды градских воров слаще пропасть? — с издевкой спросил Первой.

— Каких воров?

— Заводчиков мятежа, кои бачку испродали и тебя продадут…

— Продадут? Меня?! Вот товар-то дорог! Кому ж продадут? — усмехнулась бабка.

— Как задавят мятеж да сыск государев наедет, узнаешь — кому! — пригрозил Первушка. — Как потянут на дыбу…

— На дыбу? — бабка шагнула ближе к Первушке. — Угадчива я, Первой. Стара — шутить надо мной. Пол-ти-и-нами разжился, вишь, в холопстве! — сказала бабка вполголоса, но со всею страстью. — Чаешь, за полтину и душу живую со всей требухой укупишь? Беспрочень! Чаешь, мне, старой, уж неума угадать, что за пан из Москвы наехал? От бачки, мол, рупь серебра! От меня полтина, еще полтина да «молчи» — полтина! Отколь же полтин-то набраться? Да честному человеку за столько полтин года два трудиться! Где бачку видел? Не видал ты его! Набрехал!

— Ты, слышь-ка, каркуша, утихни, коль солнышко не прискучило видеть! — прикрикнул Первушка. — Продать меня хочешь ворам?

— Не продажна, Первой! Вот полтины твои июдски! Береги для бояр да приказных. Уж тех безотменно купишь!

Бабка кинула перед ним в узелке все его серебро.

— Уходи! — потребовала она. — Уходи добром. Не даю тебе воли у бачки в дому против города козни плесть, лазутчик боярский, лживец!

— Ну, зови! Ну, кричи, пусть схватят! — наступая на старуху, цедил сквозь зубы Первушка. — Кричи!

— Не крикну. В Земску избу я на тебя доводить не пойду, а Иван проснется — скажу ему. Пусть он братним судом рассудит, чего с тобой деять… Покуда сиди…

Бабка пошла из чулана.

— Бабка! — окликнул ее Первушка, и голос его слегка дрогнул.

Она обернулась.

— Пять рублев подарю серебром. Больше нету.

— Пойду-ка Ивана взбужу! — отрезала бабка, шагнув за порог.

Она слышала, как Первушка рванулся за ней. Тяжелый удар обрушился ей на темя. Она упала.

Перешагнув через бабку, Первушка выскочил из двери на темную улицу.

Бабка очнулась, в ушах ее стоял гул. Голова болела. Она лежала в темных сенях. Она слышала, как мимо прошла Груня, за ней Федюнька. Считая, что бабка спит на печи, они ее не окликнули. Она молчала. Ей казалось, что к рукам и ногам ее приковали гири и ей не под силу двинуть пальцем.

Шел час за часом. По улице уже никто не ходил. Город спал. Забыв, что она лежит в сенях на полу, бабка думала о Первушке: «Вот холопство к чему привело! Волю продал и душу продал. Жил бы в дому, был бы малый как малый. Отколь ему было лиху учиться дома? А там-то научат! С кем повелся, от того и набрался! Сгубили, ироды, человека… Ни за что сгубили!..»

У крыльца послышались приглушенные голоса. Бабка прислушалась…

После известия о сдаче Новгорода Хованскому всегородские старосты ходили в тюрьму и расспрашивали колодников, кто за что посажен. По настоянию Гаврилы, они отпустили всех, кто попал «по бедности да за раздоры с сильными», чтобы взять их на ратную службу, в стрельцы и в казаки на жалованье. Между соседками говорили, что из тюрьмы вышли лихие люди и ныне по городу не миновать начаться татьбе…

Услышав голоса у крыльца, бабка встала на четвереньки и поднялась с пола.

— Кто тут, добрые люди?

— Отворяй-ка, старуха, — узнала она голос уличанского старосты.

Бабка отодвинула щеколду.

— Ты, Серега? Я мыслила — воры!

— Молчи, стара грешница! Стрельцы с понятыми пришли. А вор у тебя схоронился. Где внук твой Первушка?

Бабка хотела было сказать, что Первушка сбежал, что он ее чуть не убил, хотела сказать по порядку, как было, но ее никто не послушал. Оттолкнув ее, старшина стрельцов направился прямо к чуланчику, толкнул дверь и вошел. Двое стрельцов обнажили сабли. Тусклый свет фонаря скользнул по бревенчатым стенам и земляному полу, осветил стол с чернилами и пером, с яичной скорлупой и горкой рыбных костей.

— Спорхнул птенец! — сказал стрелецкий старшина. — Куды ты его схоронила?

Бабка опять подумала все объяснить и сама не знала, как сорвалось у нее со строптивого языка не то, что хотела.

— А ты пошарь, поусердствуй — и сыщешь! — сказала она.

— Робята, не выпускай никого из избы да у ворот гляди зорче! — приказал старшина. — А ну, стара клуша, веди. Держи-ка светец!

— Я тебе не холопка — держи сам! — огрызнулась бабка.

— Ужо, хрычовка, расскажешь, кому ты холопка, — пригрозил ей уличанский староста.

— Пошли в избу! — позвал стрелецкий старшина, когда обыскали двор.

Заспанный и всклокоченный Иванка, Федюнька, Груня — все проснулись, не понимая, что за народ наполнил сторожку.

— Вставай, змеищи изменные! Кто тут у вас Первушка?

— Тут нет такого, — ответил Иванка. — А вы что за люди?

В темноте он не разглядел их лиц и одежды.

— Земский обыск. Шиша боярского ищем. Не ты ли? — отозвался понятой — сапожник Степан, их сосед.

Дрожащий свет озарял растерянные, недоуменные лица.

— Что брешешь? — вскипел Иванка. — Аль ты меня не знаешь! Отколе тут шиш боярский!

— Тебя-то весь город знает — ретив других с дощана клепать, а сам шиша боярского два дни держал в дому!

— Да я два дни дома не был!

— А ну, старая, сказывай ты, — вдруг обратился старшина к бабке Арише. — Сказывай без обману: впускала Первушку, шиша боярского?

— Приняла под кров сына Истомина, а того не ведала, детки, чей он лазутчик, — дрогнувшим голосом сказала бабка.

— А к нему кого ночью пускала?

— Неведомый мне приходил человек. Побыл — ушел, — ответила бабка.

— А деньги давал тебе шит?

— Давал два рубли, я назад ему кинула — сдагадалась, что деньги нечисты. Подаяньем, бывало, жила, а бесчестьем не приходилось.

— Молочка у соседа брала для гостечка?

— Брала.

— Сказывал он, что Истому в Москве видал?

— Сказывал.

— И рубль серебром тебе дал от Истомы?

— Брехал, окаянный! Купить хотел старую. Не от Истомы те деньги были. Клепал! — воскликнула бабка.

— Ин потом разберем — от кого. Ты, малец, теперь, сказывай, — обратился стрелец к Федюньке, — письмо в Рыбницку башню к Ульянке Фадееву нес?

— Нес, — насупясь и опустивши голову, буркнул Федюнька.

— И назад принес отписку?

— Приносил, — согласился мальчишка.

— Сидеть вам всею изменной семьей безотлучно, пока призовут в Земску избу к расспросу, — сказал старшина стрельцов. — Сказано при мирских понятых и при уличанском старосте, — подчеркнул он.

Стрельцы и понятые пошли к выходу. Вскоре шаги удалявшегося земского обыска стихли на улице. Дверь во двор осталась отворенной; из нее шел в избу ночной холод. Никто не запер дверь и не зажег светца. Все молчали. Только когда бабка громко вздохнула, Иванка, словно выйдя из забытья, тихонько промолвил:

— Эх, бабка, бабка!..

— Старая дура я! — громко воскликнула бабка. — Угадала ведь, Ваня, я, угадала, что он лазутчик, да сердце не повернулось. Мыслила так: Иванке скажу, и грех между братьями сотрясется. Горячая ты голова — погубил бы Первушку, а матке на том свете мука была бы какая! Опять же мыслила так: самой бежать в Земску избу? А что люди скажут? «Истома с Авдотьей не от достатка, не от богатства тебе кров и пищу дали — последним куском делились. Чем ты была? По папертям волочилась, давным бы давно без них смертью голодной загинула в богадельне. А чем же ты им отплатила? Сын без отца домой воротился, а ты на муку его послала!» Так-то, Ваня!

— Эх, бабка, бабка!.. — повторил Иванка.

— А чего он про бачку молол, что рупь от бачки, то набрехал. Прельстил он меня, лукавец, весточкой об Истоме…

Груня молча спустилась с полатей, притворила дверь, влезла обратно и улеглась без единого слова.

6

Груня в то утро зашла к соседке занять корыто — ей не дали. Бабка Ариша сунулась в лавку — ее прогнали из очереди за хлебом, и женщины ей кричали, чтоб она шла к Емельянову — он ей даст хлеба задаром…

Выйдя к воротам из сторожки, Иванка встретил Захара.

— Эх, Иван! — не здороваясь, произнес подьячий. — Кто бы ждал от тебя, Иван!.. — И он прошел мимо деловой поступью, направляясь в Кром.

Когда Иванка сказал об этом дома, передразнив походку и голос Захарки, бабка Ариша остановилась среди сторожки, поставила на пол горшок, который несла от печи к столу, села на лавку и прошептала:

— Детки, убей меня бог, Захарка был у Первушки!.. Господи!.. Самый Захар!..

— Что же ты молчала вчера? — вскочил Иванка.

— Стара стала, — всхлипнула бабка Ариша, — стара да глупа. Не признала вначале. Он не в своем приходил одетый да кособочился весь…

И, уже поставив горшок на стол, бабка села в сторонке, в общем молчании был слышен ее шепот:

— Он был, анафема, он… Захарка!..

— В Земской избе скажи, — сурово велел Иванка.

— Под пытку пускай поставят, под пыткой скажу! — воскликнула бабка. И, не по-старушечьи быстро собравшись, без обеда ушла из дому…

Но ее не стали пытать. Над ней посмеялись в Земской избе и прогнали вон, чтобы приходила, когда позовут, вместе со всеми.

— Неладно, старуха, затеяла, — сказал ей дворянин Иван Чиркин, сидевший в Земской избе. — Скажи своему Иванке — неладно тебя научил! Ступай, а заповедь божью помни: «Не послушествуй свидетельства ложна!»

— Крест целовать готова! — вскричала бабка.

— То горший грех, — поддержал дворянина старый поп Яков Заплева.

После обеда вся семья сидела дома без дела, дожидаясь возвращения бабки из Земской избы. Наконец пришла бабка в горьком сознании бессилья. Сморщенное темно-коричневое ее лицо было мокро от слез… Она без слов опустилась на лавку, и никто ни о чем ее не спросил, только Груня поставила перед ней миску со щами и положила ломоть хлеба. Но, не тронув еды, бабка сидела целый час у стола, и никто не сказал ей ни слова…

Вечерело. По улице с песней прошла молодежь… Железные лопаты, ломы и топоры были у всех на плечах — это после дневной работы собрались уличанские отряды на вечернюю работу по укреплению города.

Проходя мимо домов, каждый вечер выборный позывщик стучал в окошки, и из каждого дома выбегал уже готовый к работе парень. Так каждый день выходил и Иванка, едва успев возвратиться из кузни.

В тяжелой мрачности и унынии проведенный день сбил его с толку. Он потерял ощущение времени. Услышав песню парней, он быстро выскочил, подхватил рукавицы, надвинул шапку и, захватив лопату, шагнул в сенцы.

— Иванку Истомина кликнуть?! — услышал он возглас с улицы.

— А ну их, изменщиков! Брось, не зови! — отозвался второй голос.

И Иванка услышал, как пустился бегом от дома позывщик…

«Пойти самому? Не пойти?!» — подумал он.

Громкая песня парней раздавалась уже в отдалении.

Иванка швырнул на пол лопату и молча прислонился к стене головой… Чувство обреченности и одиночества больно сдавило ему грудь и горло…

Иванка был не в силах сидеть дома, несмотря на предупреждение земских людей. Он давно не встречал Гаврилы. Пойти к нему, рассказать ему все… потребовать от него защиты… В другое время Иванка зашел бы к Кузе, но Кузя был послан Томилой в Опочку и Остров в Земские избы, да так пока и не возвратился…

Идя к дому хлебника, Иванка готовил заранее все упреки, какие обрушит он на Гаврилу. «Ты сам не велел говорить про Первушку. Я бы сказал про все — кто бы меня попрекнул! И бабка знала бы, что Первушка корыстник, и в дом его не впустила б. Ты один виноват во всем — ты и скажи земским выборным, что не изменная наша семья…»

Иванка стукнул в дверь, вышла жена Гаврилы.

— Дядя Гавря… — начал было Иванка…

— Какой он тебе дядя! — оборвала его женщина. — Уехал Гаврила Левонтьич по земским делам. В городе нету…

«Когда вернется?» — хотел спросить Иванка.

— А коль что надо — ступай к нему в Земскую избу. А в дом пошто лезешь!.. — добавила женщина.

У Иванки перехватило дыхание, горло сдавило. Он сам не помнил, как повернулся от дверей, как не шел, а бежал по улице, сталкиваясь с прохожими, натыкаясь на тумбы и вызывая смех ребятишек, поздно заигравшихся в один из первых теплых майских вечеров…

Он не смел пойти в дом кузнеца, думая, что вместе со всеми другими и Аленка считает его предателем.

«Повидаться бы с ней на часок, рассказать бы ей все — неужто она не поверит!» — думал Иванка. Но как повидаться, как прийти в дом кузнеца, который вместе с другими в Земской избе уж, верно, корил их семью за измену городу и предательство… И Иванка поздно бродил один по темным пустеющим улицам, пока не начали запирать решетки. В последний миг он все же решился зайти к Аленке…

В этот вечер Мошницын, рано придя домой, завалился спать, чтобы выспаться разом за много дней и ночей. Иванка стукнул в окно, когда Якуня гулял с товарищами, бабка Матрена давно уснула и Аленка уже собралась ложиться.

Она встретила друга укором за то, что весь день он ее заставил дожидаться.

— Я чаял, и ты — как все, — ответил Иванка.

— А кто ж тебя любит? — шепнула Аленка ласково, как когда-то на берегу Великой, заглянув снизу в его глаза.

— Не знаю…

Она оттолкнула его:

— Ступай, поищи… Как найдешь, приди мне скажи.

— Нашел! — громко воскликнул Иванка, забыв, что через открытое окно его голос может услышать Михайла.

Он схватил и прижал Аленку.

— Ой, пусти!.. — прошептала она. — То-то, нашел!..

— Стало, веришь, Аленка, что я не видал Первушку в чулане? Бабка сказывает, что Захар приходил к Первушке тайком ночью.

— Пошто?

— Кто же их знает — пошто! Первушка — лазутчик боярский. Знать, и Захар…

— И ты, знать, таков же, как и Захар, и ты поклепать неправдой на друга готов для своей корысти…

— Когда так ты мыслишь, то и не быть между нами ладу! — резко сказал Иванка. — Либо ты мне поверь, что ни макова зернышка не соврал, либо прощай!

Аленка взглянула ему близко в лицо. В сумерках ее глаза казались огромными.

— Хочешь уходить? — спросила она.

— Не веришь — уйду.

— Я завтра ж тогда с Захаркой пойду к венцу…

— Нужна ты ему! У него есть невеста…

— Брешешь опять! — засмеялась Аленка, и она обхватила его крепче за шею.

Уверенная в том, что грамотку, отнятую у князя, Иванка из ревности приписал Захарке, она была уверена и в любви Иванки. Его ревность была для нее доказательством любви, и она сама позабыла девичью застенчивость.

— Ивушка мой, соколик, месяц мой ясный, люблю тебя, ни за кого не пойду, знаю, что ты с кручины ко мне не ходил, а Захарка наплел на тебя… Верю тебе одному…

— Во всем веришь? — опять перебил Иванка.

— Во всешеньком-развовсем!..

В саду пахло черемухой. Белые грозди ее свисали над самой скамейкой. Ее вяжущий вкус, казалось, был на губах. Сквозь ветви падал узорчатый лунный свет на щеки милой…

— Видишь теперь, что верю тебе во всем, как себе самой? — шепнула Аленка.

— Вижу, вижу, — ответно шептал Иванка, целуя ее вслед за каждым словом. — Вижу, вижу, вижу…

— А любишь?

— Горлинку мою нежную люблю, так люблю, что сказать не мочно.

После долгого одиночества и тоски он согрелся доверием и лаской, и ему казалось, что нет больше счастья, как сидеть под черемухой рядом с Аленкой…

Часы шли, и лунные тени кивали уже с другой стороны, и замолкли песни и смех молодежи.

Они не слыхали, как загудел тонким голосом в городе сполох, как вскочил Михайла и как распахнул он дверь в сад, где под навесом летом спала Аленка.

— Сполох! — крикнул он. — Я иду, Аленка, запри ворота…

Кузнец запнулся на слове, наткнувшись на Аленку с Иванкой, и вдруг изменившимся голосом тихо спросил:

— Что ж, Иван, и сполоха не слышал?

— Не слышал… — признался Иванка.

Аленка закрыла лицо рукавом.

— У-ух, ты! — Михайла с угрозой шагнул на дочь, но сдержался.

— Пошли, — сурово позвал он Ивана.

Иванка покорно пошел вслед за ним из сада.

Сполох звонил в городе.

Кузнец и Иванка молча запрягли лошадь. Иванка взялся за вожжи, и они покатили по встревоженному и шумному, несмотря на ночь, Завеличью.

Кузнец молчал. Добрая лошадь его несла их быстро к плавучему мосту.

Мост был запружен вооруженным народом и от скопления народа почти погрузился в воду.

— Дорогу! — крикнул Иванка. — Всегороднему старосте дорогу!

Во Власьевских воротах горели факелы. Стрельцы не пропускали никого в ворота.

— Случай вышел, — объяснил народу стрелецкий старшина, — думали, что войско пришло подо Псков, ан то послы…

— Что за послы? — спросил Михайла.

— Дворяне из Новгорода. Прискакали вестники от Егорьевских ворот, сказывали, чтобы не пускать народ, и сполох, слышь, уняли. Сказывают, утром станут спрошать послов…

— Меня-то пустишь? — усмехнулся Михайла.

— Тебя-то завсе, хоть без сполоха, и то! — поклонился стрелецкий старшина.

Они въехали в город.

У первого перекрестка кузнец велел остановиться.

— Слышь, Иван, иной бы рожу тебе побил, а я добром сказываю: больше не лезь в мой дом, да и в кузне народ без тебя найдется… В зятья не годишься. Аленка не кой-чья дочь!.. — сказал кузнец. — Слезай.

Он взял у Иванки из руки вожжи.

— Всегороднему старосте зятя из больших надобно аль из приказных?! — с насмешкой воскликнул Иванка.

— Не из холопов. Тебя уж не стану спрошать! — разозлясь, оборвал Михайла. — Да слышь, Иван, вся черная хитрость ваша теперь на виду — не укроешь!..

— Какая хитрость?..

— Семейства вашего хитрость! Весь род ваш таков: удачи, вишь, только нету!.. Вишь, прилез девку смущать, — мол, падет на нее позор, и некуда будет деваться, отдаст отец за меня, за холопа… Как голого вижу тебя — в чем мать родила!..

Иванка слушал, остолбенев. Слова не шли с его языка.

— Бабка кусошничать ходила — я посылал Аленку: «Срамно, мол, Иванка все ж в кузне работает, снеси им поесть» — носила! — со злостью резал Михайла. — За то ее бабка к лапам прибрать надумала — замуж за внучка… А сам ты что? Куда лезешь? Захара хотел поклепать с дощана, с Волконским путал; утре бабка опять на Захарку… Я тебя приютил, пригрел, за то ты мне же недоброе ладишь, а у себя дома брата-лазутчика укрываешь. Тебя бы в тюрьму за все разом…

Кузнец хлестнул лошадь вожжами и быстро помчался, оставив Иванку на перекрестке…

Град обвинений, обрушившихся на Иванку, кружил ему голову, мутил разум. Спазма сжимала грудь. Хотелось кричать во все горло, чтоб было легче…

Иванка пришел к себе, не сказав ни слова старухе. В темноте избы он направился прямо к лавке и лег.

Из всех обвинений, высказанных кузнецом, его не задело так сильно ни одно, направленное лично против него, как заявление Мошницына, что Истома в Москве продается боярам.

«Бачку, бачку, они за что же, проклятые, клеплют! Чем он Захарке стал на пути? И Томила Иваныч молчит, будто его не касаемо!..» — размышлял про себя Иванка.

Разыскать самого Первушку, отплатить ему за извет, проданный Ваське Собакину, за то, что он боярский лазутчик, за бабкину голову, которую он чуть не разбил, за клевету на отца, за позор, несправедливо покрывший теперь всю их семью… Да где найдешь его! Небось напакостил и ускочил к боярам в Новгород или куда…

Иванку вдруг озарило: Ульянка Фадеев знает, зачем прилезал Первушка.

— Федюнька, ты сам отдавал Ульянке письмо? — разбудив братишку, спросил Иванка.

— Сам отдал… Ды, Вань, ды я вечером бегал узнать. Там земский обыск был. Хотели Ульянку к расспросу взять во Всегороднюю избу, а он убежал! По городу всюду искали — и нет. Будто в воду канул… Должно, к боярам убег, окаянный! — шептал Федюнька.

Иванка не спал. Мысль о том, что все, сказанное Мошницыным, со стороны покажется людям правдой, мучила его невозможностью оправдаться. Вокруг не было ни единого друга. Иванка больше не верил ни в дружбу Гаврилы, ни в правду Томилы Слепого, которого чтил и уважал до сих пор, как мудреца, ни в верность Кузи, ни в товарищество Якуни.

Иванка слышал, как пропели петухи… Забрезжил рассвет… С улицы звякнула железная щеколда калитки…

Старуха вошла из сеней в сторожку.

— Захарка был ночью тогда у Первушки! — воскликнула она. — Кабы не он — откуда бы Захарка ведал, что Первой говорил, будто рубль Истома послал? Мы ведь двое с Первушкой были!

— Брось, бабка, полно! — остановил Иванка. — Хоть ты обкричись, что Захар, — и никто не поверит. Нет правды во Пскове!.. Михайла, Гаврила, Томила Слепой — все смотрят, чтоб для себя. Все лжа!.. И у Томилы нет правды, чтоб сдох он, подьячья крыса!

С печи, где спали вместе с бабкой Федюнька и Груня, послышался сдержанный девичий плач.

— Груньк, ты что?! — воскликнул разбуженный Федя.

— Ништо! Отвяжись! — огрызнулась она и умолкла.

7

Усталость взяла свое, и под утро Иванка уснул. Он проснулся, когда сполох собирал горожан снова к Рыбницкой башне.

Иванка решил, что больше ему нет дела до города. Остановясь на углу, купил у торговки пяток раскисших соленых огурцов, с независимым видом поплевывая вокруг кожуру и обливаясь рассолом, он подошел к площади.

— Господа дворяне, посадские, стрельцы, пушкари и вы, всяких званий меньшой люд, — сказал с дощана выборный дворянин Иван Чиркин. — Новгородцы послов к нам прислали — дворян и посадских, а с ними посол с царским словом к вам, псковитяне. Хотите ли слушать?

— Пусть говорят!

— Говорите, послы! — закричали вокруг дощана.

Десяток чужих людей — дворян и посадских — вырос на дощанах. Глава посланцев — дворянин Сонин вышел вперед.

— Господа псковитяне! — сказал он. — Добро ли творите? Крест целовали великому государю, а ныне что?! Ныне на русских братьев готовы с ружьем, как татаре… Где же крест на вас?! Вам бы в город впустить добром воеводу Хованского, как мы, новгородцы, впустили. Вам бы от дурна отстать, и вас государь пожалует по вашему челобитью… А коль вы в мятеже, то не пристало ему челобитья вашего слушать… Войско большое на вас идет. Чего доброго — город ваш пушками разобьют, пожгут!.. Чьей ради корысти?! Ради бездельных людей, кои шкуры свои от праведна гнева спасают…

Дворянин говорил, а народ молча слушал. Слова боярского посланца о войске многих смутили.

— Вам вины бы свои принести государю! — кричал с дощана дворянин на всю площадь.

— Мы бы рады — заводчики, вишь, не велят!.. — крикнул рядом с Иванкой старик посадский.

— Все бы рады! Заводчики не дают! — поддержали сзади.

— А вы бы заводчиков повязали! — выкрикнул дворянин с дощана. — Вон сколько народу троих крикунов устрашилась?! Связали бы да выдали их государю!.. Гаврилку Демидова да Козу.

— Не смеем! — крикнули из толпы.

— Вы нам пособите!..

— Спасибо скажем!..

Это были отдельные выкрики, может быть не более десятка человек, но, раздавшиеся с разных сторон, они посеяли в толпе смятение. Город не видел главных своих вождей, не слышал их голоса, и какая-то странная робость объяла сердца.

— Начните вязать — пособим! — откликнулся дворянин.

Иванка протолкался поближе и стоял у самого дощана. Он не видел в толпе земских выборных, ни Гаврилы, ни Прохора Козы, ни Томилы Слепого. Захарка, Мошницын, Чиркин, Устинов, Михайла Леванисов, Копытков стояли у дощана, вполголоса споря о чем-то между собой.

«Сдались сами изменники! — подумал Иванка. — Чего же Гаврила с Томилой глядят?! Где Коза?!» Он забыл, что дела городские — уже не его дела.

— Заткнись ты, собака! — не выдержав, крикнул Иванка, и мягкий большой огурец, пущенный меткой рукой, разлетелся вдрызг, ударясь в лицо дворянина…

— Слазь с дощана! — вдруг закричала словно тут только очнувшаяся толпа.

И в тот же миг позади посольства явился Гаврила Демидов с толпою конных стрельцов. Подскакав верхом, он прямо с седла перелез на дощан. Короткий удар кулака опрокинул посла в толпу.

— Саблю взять у него, — обратился Гаврила к стоявшим ближе других. — Брысь под печку! — крикнул он остальным посланцам.

Те посыпались кубарем вниз, как ребята, забравшиеся в чужой огород и напуганные окриком сторожа.

— Стрельцы, стерегите изменщиков новгородских, — сказал Гаврила.

Спокойный и властный голос его, медный, как голос сполошного колокола Рыбницкой башни, всех отрезвил. Псковские кликуны словно вдруг провалились сквозь землю.

Толпа загудела ропотом одобрения.

К дощану подъехали на взмыленных лошадях Томила Слепой и Прохор Коза. Оба взошли на дощан.

— Псковитяне! Повстали Изборск да Порхов! Два города ныне с нами! — крикнул Коза.

Площадь закричала и заревела, полетели вверх шапки, над толпой поднялись дубины и топоры.

— Убить новгородцев!

— Убить изменников!

— Братцы, пошто убивать! — прокричал Гаврила. — Не страшен беззубый зверь. Десятерых в тюрьму, а двоих назад пошлем к боярам. Пусть правду про город расскажут да скажут Хованскому — не трудился бы, мол, слати послов!

Стрельцы окружили послов и повели их в тюрьму. Толпа раздалась.

— Каков огурец?! — злорадно спросил дворянина Иванка.

— Паршивый щенок, найдет тебя сыск государев! — воскликнул Сонин, грозя кулаком Иванке. — На всех на вас сыск и управа найдется! — крикнул он окружавшей толпе.

Иванка повернулся к нему спиной, поднял полу кафтана и хлопнул себя по мягкому месту. И вдруг сотни людей — старики и молодые, сапожники, хлебники, каменщики, стрельцы и всякий посадский люд — стали повертываться так же по пути, по которому вели дворян, и так же хлопали себя и смеялись друг другу, а когда вышли дворяне с площади, то собралась толпа малых посадских ребятишек, и ребятишки забегали вперед по дороге к тюрьме, оттопыривали худенькие и толстенькие бесштанные задки и хлопали себя ладошками. Дворяне кричали на них, бранили их грязными, нехорошими словами и грозили, что воевода Хованский не пощадит с отцами и их детей…

Наконец двоих дворян вывели к Варламским воротам и дали им «киселя» коленом…

И когда предводительствовавший толпой Иванка свистал в три пальца вдогонку убегавшим дворянам, словно обухом по затылку хватили его слова: «Тебя бы туда же с ними!»

Иванка взглянул назад: это сказала старая торговка бубликами Хавронья. Иванка знал ее с самого раннего детства. Она торговала невдалеке от дома кузнеца в Завеличье, и в морозные дни от лотка ее поднимался вкусный густой пар. Когда бывали деньги, Иванка покупал у нее бублики, и она называла его «внучек-кузнечик».

— Пошто же меня с ними? — спросил Иванка, еще не уверенный в том, что она говорит не в шутку.

— Чтоб извета не продавал да с лазутчиками не знался! — громко сказала старуха, и многие кругом оглянулись на ее слова.

Иванка больше уже не свистал, не улюлюкал и тихо побрел один в город…

8

— Где пропадал, Левонтьич? — спросил Томила у хлебника, вошедшего в Земскую избу поздней ночью вместе с Козой и Ягой.

— Дела, Иваныч, замучили… все недосуг, — избегая прямого ответа, сказал Гаврила.

— Не по обычаю деешь, все знаю: Сонина-дворянина с товарищи ставил к расспросу. Пошто не на площади, а в застенке? — спросил Томила.

— А знаешь — чего же допытываешься?! — огрызнулся хлебник. — То и в застенке, что надо было без жалости огоньком пожечь.

— И на дыбу тянули?! — с упреком спросил летописец.

— Тянули, — мрачно и кратко ответил хлебник. — По ратным делам расспрашивал, для того и тайно… — пояснил он. — Неладно во Пскове, Иваныч. Какие-то кобели Хованскому письма шлют изо Пскова, изменное пишут. Много дворян он призвал из наших уездов. Вот и помысли: станут они осадой вокруг наших стен, да каждый в свою деревеньку пошлет за бараниной — им так и год стоять мочно. Немцы и литва приходили, тем мужики ничего не давали, бывало… А ныне хозяева всех уездов налезут… Помысли!..

— Чего же ты надумал, Левонтьич? — спросил Томила.

— Того и надумал: баранины, ни говядины не давать.

— Они ж по своим деревенькам возьмут.

— Из деревенек не дам! — упорно сказал хлебник. — Стрельцов по уездам пошлю. Прохор, найдешь удальцов?

— Найдутся. Пятидесятник Копытков поедет, — сказал Коза, — да мало ль найдется!

— Пиши-ка наказ, Иваныч, — обратился Гаврила к Томиле Слепому. — Пиши: дворянских людей по вотчинам и деревенькам сговаривать на дворян, дворянские дома жечь огнем, а хлеб меж крестьян поделить… чего бишь еще? — хлебник задумался.

— Крестьянски ватажки сбирать, обучать их ратному делу псковским стрельцам и десятникам. По дорогам и в лесах засеки сечь и острожки ставить да держать ватажками караулы, — сказал Коза.

— Верно, Прохор, — одобрил хлебник.

— А тем караулам проезжих людей держать по дорогам и грамоты вынимать, а буде станут сильны, и тех насмерть бить, — подхватил Яга.

Томила Слепой, обмакнув перо, начал писать.

— А боярскому войску ни овса, ни хлеба отнюдь не давать, ни скота пригонять из уездов, а которые стрельцы и дворяне будут посыланы для припасу кормов, и тех людей побивать, — продолжал Яга.

— Так я писать не поспею, годите, други, — остановил Томила.

— А которые дворяне к войску боярскому едут, и тех побивать насмерть, — добавил Гаврила.

— Кругом побивать! — упрекнул Томила. — «Побивать, побивать, побивать…» Чисто, как палачи!..

— А что же нам деять-то с ними, Иваныч?! Впрок, что ли, солить али квасить? Они на нас лезут с ружьем ведь!

— Еще, Иваныч, пиши: Всегородняя земска изба велит, кои крестьяне с городом в мысли, и тем крестьянам травы дворянски косить, яровые на землях дворянских сеять, озимые убирать, во дворянских угодьях рыбу ловити…

— Не мочно писать, Левонтьич. Земска изба того не указывала, — перебил Томила.

— А пиши, коли так, не «Земска изба», а «велит земский староста Гаврила Демидов» травы дворянски косить, хлеб убирать и рыбу ловить, а кои помещичьи приказчики сильны учинятся крестьянам, и тех земский староста Гаврила велит слать к нему на расправу…

— Да что же ты, царь, что ль, али князь удельной?! — воскликнул Томила. — Как так писать «Гаврила велит»? Кто знает Гаврилу?!

— А кто не знал, тот узнает! Спросят — какой Гаврила, а другой скажет: «Кто никого не боится и правду любит, то и Гаврила!»

Яга и Прохор захохотали.

— Верно, Левонтьич!

— Пиши, не бойся, пиши, Иваныч, а припись я сам поставлю. Моя рука, мой и ответ! — разошелся Гаврила.

— А сколь же стрельцов посылать? — спросил Прохор.

— По пять человек с десяток ватажек, а вместе десятков пять. А в каждом пятке один за десятника старшиной, — подсчитывал хлебник. — Да еще, Томила Иваныч, ты им в наказе пиши, чтобы мужиков не грабили, не обижали, а на коих стрельцов крестьяне жалиться станут, и тем быть в городе в наказанье жестоком кнутами, — спохватился Гаврила.

Томила в общем молчанье писал наказ. Закончив, он тряхнул песку из песочницы.

— Припись ставь да печатай, — сказал он, подавая готовую наказную грамоту.

Гаврила поставил подпись и взялся за воск для печати. Томила закрыл чернильницу и хотел ее спрятать привычным движением на пояс, но хлебник остановил его:

— Постой, погоди, еще наказные грамоты станешь писать.

— Кому?

— Стрелецким пятидесятникам — Сорокаалтынову да Соснину: сидеть им, Сорокаалтынову с дворянином Тюльневым, с полсотней стрельцов, в Снетогорском монастыре, а Соснину с дворянином Сумороцким — в Любятинском. Да коли придет осада, то крепко в осаде сидеть, гонцов боярских и войска дорогами не пускать на вылазки лазать, корма у Хованского отбивать да чинить непокой во стане боярском, а буде станут на приступ лезть — отбивать, а станут дерзати на псковские стены бояре, то бить по их рати из пушечного снаряду и из пищалей. А трудников монастырских ратному делу наскоро обучать да прибирать во стрельцы, а из стен монастырских никого бы отнюдь в боярский стан не выпускивать, а кто побежит — побивать насмерть.

— Левонтьич, полсотни стрельцов на кажду обитель мало. По сотне надобе посылать, — подсказал Яга.

— Где ж столько сотен кидать напасешься?! — вмешался Прохор. — Полсотни будет! А надо более, то из трудников себе приберут. А далее так написал бы, Иваныч: кто из стрельцов и дворян похочет бежать в стан боярский, и того тут во Пскове дом разорим и семейку побьем.

Караульный стрелец, стоявший у Земской избы, стукнул в окошко.

— Гаврила Левонтьич, тут малый тебя спрошает, — окликнул он.

— Что за малый? Впусти.

— Дядя Гавря, выдь на одну духовинку! — послышался знакомый голос с улицы.

Хлебник узнал Иванку.

— Входи, Иван, — громко позвал он.

Иванка вошел весь какой-то взъерошенный, бледный, весь сам не свой и стал у порога…

— Иди, садись с нами, — позвал Гаврила. — Что-то с тобою стряслось?

— Дядя Гавря, ведь я не таил, как прибег… ты велел потаиться… — сказал Иванка дрогнувшим голосом и умолк, не в силах говорить дальше.

— О чем потаиться, Ваня? Чего ты плетешь? — не понял Гаврила.

— Про извет, про Первушку… — выдавил с болью Иванка.

— Ну, что еще сотряслось? — нетерпеливо спросил хлебник.

— В измене меня… — продолжал Иванка и снова запнулся. — Первушка в город влез от бояр, и они на меня… и на бачку поклепом…

— Эк он до завтра не кончит, Левонтьич, — вмешался Прохор, — я ведаю все: изменного дела Иванкина не было в Москве никакого, да то один я от Кузьки знаю, а город не ведает. На Иванку извет написан: вот он и сам не свой… Ему бы ныне из города вон покуда. Я мыслю его с Копытковым отпустить к мужикам…

— Поедешь, Иван, побивать дворян по уездам? — спросил Гаврила.

— Где их ни бить, все одно, дядя Гавря! Велишь во Пскове всех перебить, и сейчас учну с Чиркина в Земской избе.

— Ну-ну, ты потише! — остановил Томила.

— Не всякое слово в строку, Томила Иваныч, — отшутился Иванка. Он увидел, что старые друзья ему верят, и ожил.

— Беги за Копытковым, призови его скорым делом. Мы станем тут ждать, — сказал Иванке Коза.

В ту же ночь Иванка, в числе полусотни стрельцов, под началом Копыткова, выехал поднимать на дворян уезды, а две стрелецкие полсотни тою же ночью тайно выбрались в монастыри — Любятинский, на Новгородской дороге, и Снетогорский, стоявший при дороге на Гдов.

Глава двадцать четвертая

1

Иванка выехал с Копытковым ночью из Завеличья в числе полусотни стрельцов и казаков, направленных Гаврилой к крестьянам. Они миновали городские заставы и переправились вплавь через Великую, не доезжая Пантелеймоновского монастыря.

За Пантелеймоновским монастырем в лесу они разделились. Часть стрельцов и казаков отправилась в сторону Опочки, другая часть должна была обойти главные силы Хованского и позади них выйти лесами в крестьянские селения возле Московской дороги.

Собиралась гроза. Во мраке ветви хлестали по лицам.

— Подмокнем, как куропаточки, Иов Терентьич, — сказал Иванка десятнику.

— В Печорах[226] переночуем, — спокойно ответил Копытков.

— Как в Печорах? Мы не на той дороге. Печоры назад, к литовскому рубежу.

— Тут Печоры свои, — загадочно отозвался десятник. — Печоры свои и монахи свои, а игумен мне знамый малый.

Они ехали глубже и глубже в лес. Вековые стволы обступали теснее заросшую и давно уже не езженную дорогу. Выбрались на поляну.

Копытков тпрукнул. Весь отряд сгрудился возле начальника.

— Робята, садись на полянке без шуму. Что слышать будете с той стороны, знаку не подавайте. Три раза свистну — молчите. А как в другой раз три раза свистну, то разом по коням и все ко мне, — приказал Копытков. — Иванка, едем со мной.

Во мраке тронули они дальше своих коней, с трудом пробираясь меж частых стволов.

— Глаза от сучков береги. Мой дед так-то по лесу ночью навеки без глаза остался, — сказал Копытков.

Сидя в седле, он вложил в рот пальцы и свистнул. Иванка при этом вспомнил бабкину сказку про Соловья-разбойника, от свиста которого сыпался с дерева лист. Копытков свистнул второй раз и третий…

— Иов Терентьич, ты сколько пальцев кладешь в рот? — завистливо и восхищенно спросил Иванка.

Но в этот миг откуда-то из-под конских ног раздался ответный свист.

— Иов Терентьич! Здорово! — послышался неожиданно тонкий, почти девичий голос. — Давно у нас не бывали.

— Павел дома, Илюша? — спросил стрелец.

— Только что воротился с Московской дороги. Стрельцы московские увязались, — ответил Илюша из темноты.

— Веди нас к Павлу.

— Слазьте с коней. Тут талые воды тропинку размыли, пешим придется, — сказал Илюша. — Коней тут покиньте, никто их не тронет.

— А волки?

— Волк у Печор не ходит, — похвалился Илюша. — Павел Микитич велел их живьем ловить и хвосты топором сечь, а там и спускать на волю. Четырем порубили хвосты. Более ни один не лезет. Овец и то без собак пасем.

Держась за кусты, они спустились в овраг. Скрытый меж кустов, под корнями громадного дуба был вырыт ход под землю.

В темном проходе Илюша толкнул ногой дверь, и они очутились в просторной избе, освещенной лучиной. Рубленые бревенчатые стены и бревенчатый потолок засмолились от дыма и копоти. Большая черная печь, струганый стол под иконами, лавки вокруг стола — все было как в самой простой избе. Не хватало только окошек.

— Павел, здоров! — сказал стрелецкий десятник от порога.

Чернобородый мужик лет тридцати, доброго роста, поднялся из большого угла, шагнул навстречу Копыткову и обнялся с ним.

— Давно не бывал, брат, — сказал он.

— Слыхал про наши городские дела?

— Как не слышать! Ныне и мы наскочили на ваших недругов. На Московской дороге робята нарвались на сотню московских стрельцов, насилу ушли. Сеню Хромого, однако, насмерть побили, проклятые. Матка-старуха осталась, плачет… Что за малец с тобой?

— Казачок из Пскова, — сказал десятник, кивнув на Иванку.

— Здоров, казак, будешь знакомый с Павлом. Чай, слыхом слыхал обо мне? — спросил с достоинством Павел.

Иванка тут только понял, куда он попал.

— Слыхал про тебя, — сказал он. — Ты, сказывали, в красной рубахе.

Павел захохотал:

— У меня и синяя есть!

Павел Печеренин был из крестьян Ордина-Нащекина. Разоренный недоимками после трех засушливых лет, он сбежал из деревни в лес, вырыл пещерку и стал промышлять разбоем. Он жег дворянские дома, грабил проезжих торговых людей, нападал на обозы и гонцов. Один за другим к нему приставали беглые крестьяне от разных дворян, были даже других уездов.

Опасаясь его, купцы нанимали большую охрану к торговым обозам, а воевода не раз высылал для поимки его стрельцов. Но стрельцы не могли уловить крестьянского атамана. Среди народа во Пскове шел слух, что Павел Печеренин как-то связал в лесу высланных против него стрельцов, угостил их на славу в своих Печорах и отпустил.

Так и было оно в самом деле: стрелецкий десятник, попавшийся к Павлу в плен, был Иов Копытков.

«Вам что за дворян стараться! — сказал ему Павел. — Ратные люди должны свою землю от недругов оборонять, а не нас, крестьянишек бедных, брать на извод. Вы меня, братцы, не троньте, и я вас не трону».

2

Павел пустил Копыткова с товарищами на волю, и они остались друзьями.

Крестьяне всего уезда знали по имени Павла и жаловались ему на своих господ. Павел не трогал по дорогам проезжих крестьян и бедных прохожих. Говорили, что земский староста Менщиков, опасаясь ватаги Павла, из посада Сольцы как-то тащился во Псков пешком, одетый в худой зипунишко, неся сто рублей серебром в заплечном мешке, и будто разбойники Павла, встретив его на дороге, дали ему на бедность четыре алтына.

Рассказывали, что Павел поймал в лесу литовских лазутчиков, тайно пролезших через рубеж, и повесил их на сосне, а грамоты их отослал к воеводе, чтоб ведал хитрые замыслы иноземцев.

Иванка глядел с восхищением на этого молодца, который годился в сказку и статью и славой.

Поверх белой рубахи на нем была длинная чешуйчатая кольчуга. В отличие от других разбойников, наполнявших избу, он носил не лапти, а сапоги. На лавке возле него лежали сабля, медвежий нож и пистоль.

Рогатины, копья, рожны были везде по стенам и в углах. Тут же висели полные стрел колчаны, гнутые луки, навязни, палицы, кистени.

Человек десять разбойников спали вповалку на полу на подстилке из веток и моха. Другие сидели кружком в беседе возле стола. У печи сушились онучи[227].

— Садись, Иов, гости. И ты с ним… как звать-то, казак?

— Иваном.

— Садись, Иван, вечерять, — позвал Павел.

— Ждут меня, Павел, стрельцы да казаки, десятков пять человек. Пустишь ли ночевать в Печоры? — спросил Копытков.

Разбойничий атаман пытливо взглянул на десятника.

— Хитрость таишь какую?

— Ты, Павел, бога побойся. Или я с тобой крестом не менялся! Какую измену страшную ты на меня помыслил! — обиделся Иов.

— Ты не серчай, Иов Терентьич, брат. Потому спрошаю, что был у нас уговор: дорогу ко мне в Печоры людям незнаемым не казать.

— То было, Павел, время иное, — сказал Копытков. — Тогда я служил воеводе, а ныне городу. Тогда стрельцов на тебя посылали боем, а ныне я к тебе для того приехал, чтобы в ратную службу звать.

— Кого звать в ратную службу?! — удивленно воскликнул Павел.

— Тебя. Дворян побивать да беречи дороги, боярских гонцов ловить с грамотами в пути. Привез я тебе пищалей, свинцу да зелья… и грамоту от всегороднего старосты, от Гаврилы Демидова. Хошь идти в ратную службу ко Всегородней избе?

— Дворян побивать? Да такую-то службу я целых пять лет правлю! Мне что Всегородняя изба! Я сам себе староста всеуездный!.. Землю съешь, что без хитрости лезешь в Печоры?

— Земля без вреда человеку, чего же не съесть! Поп сказывал — грех, да ладно! — махнул рукою Копытков. Он ковырнул ножом земляной пол жилища и, подняв кусочек земли, кинул в рот. — Чтоб сыра земля мне колом в глотке встала, коли недобро умыслил! — сказал он и проглотил комок.

— Ну, веди же свою ватагу. Для добрых людей теснота не обида! — сказал Печеренин.

Получив пищали, свинец и порох, присланные из Пскова Гаврилой Демидовым, Павел Печеренин кликнул клич среди мужиков уезда, и за несколько дней в ватагу лесного атамана сошлось еще более полусотни новых крестьян.

Несколько дней Копытков с другими стрельцами учили их, как надо строить засеки и острожки, как стрелять из пищалей и биться саблей, как сесть в засаду на конников и как нападать на пеших.

Они раскинули стан в лесу невдалеке от Московской дороги, построили в чаще землянки и шалаши из ветвей, поставили возле стана острожек, выставили повсюду заставы.

Павел Печеренин думал заняться разорением всех окрестных дворянских домов, но Копытков поспорил с ним.

— Прежде, Павел, ты был один. А теперь дворян без тебя разорят и пожгут, а ты береги дорогу, имай послов да побивай дворян по дорогам, кои на службу к боярину едут под псковские стены, — сказал Копытков.

— А что мне за указ ваши земские старосты! — возражал Павел. — Я вольный лесной атаман. Где хочу, там и бью дворян. Прежде бил без указки и ныне так стану.

— В ратном деле лад нужен, Павел. Ныне уж не разбоем, а ратью народ на них поднялся, и творить нам не по-разбойному, а по-ратному надо.

— О чем у нас спор? «Не бей по башке, колоти по маковке»! — засмеялся Павел.

Гулкий голос, могучие плечи, дородный рост, отвага, повелительная сила всего существа Павла покорили Иванку. Со своей стороны подкупил и Иванка Павла прямым выражением дружбы, веселым нравом и дивным искусством грамоты.

— Иов Терентьич, оставь казака Ивана со мной, — сам обратился к Копыткову Павел, когда стрельцы собрались покинуть ватагу.

— Не мой человек — Земска изба казака послала, она и спросит, куды я его девал! — отшутился Копытков.

— В наказной грамоте писано у Гаврилы, чтобы нам грамот глядеть подорожных? — спросил Павел.

— Писано, — согласился Копытков.

— Ан я не книжен. Как стану я глядеть? Оставь мне Ивана для грамот.

— А сам он схочет?

Но Иванку ни к чему было и спрашивать. Он привязался не только к Павлу — ко всей ватаге, в которой было несколько парней из ближних к городу деревенек, знакомых Иванке еще с тех пор, когда они рядом, бывало, рыбачили на Великой. Жить с ними на лесном приволье, казаковать по дорогам, страшить дворян и быть надеждой и радостью слабых — что мог Иванка представить себе лучше этого!

Глава двадцать пятая

1

Было послеобеденное время — час покоя и сна. Лавки закрылись, базар разъехался. Во многих домах от яркого майского солнца позанавесили окна.

По пустынной Рыбницкой площади из открытых окон Земской избы разносились голоса Гаврилы, Томилы, Козы, Леванисова и немногих других, за городскими делами забывших время обеда.

У коновязи лениво обмахивались хвостами привязанные лошади.

Вдруг, подымая пыль, промчался по улице всадник и осадил коня у приказа Всегородней земской избы. Задремавший было на ступеньках караульный стрелец от громкого кудахтанья вспугнутых с дороги кур встрепенулся, вскочил.

— Ты к кому?

— К земским старостам, — спрянув с коня, обронил гонец и мимо стрельца, отирая с круглого красного лица смешанный с пылью пот, вбежал в помещение…

Из окон послышались громкие возбужденные восклицания, все зашумели, заспорили, и через несколько мгновений, тревожно и коротко переговариваясь, на площадь высыпали Гаврила и Томила с товарищами. Торопливо отвязывали они от коновязи своих лошадей, повскакали в седла и нестройной гурьбой пустились к Петровским воротам…

Только Гаврила задержался у Рыбницкой башни и, крикнув сторожу несколько слов, пустился вдогонку прочим… Старик сторож выбежал вон из башни, кинулся к колоколу, и короткие воющие удары набата разбили и взбудоражили тишину…

Улицы наполнялись народом, бегущим по своим сотням на сборные места. Люди расспрашивали о причине сполоха сотских и уличанских старост, но никто еще ничего не мог объяснить. Вдруг весь город вздрогнул от грома осадных пушек.

— Литовское войско на нас! — закричали повсюду. — Братцы, война! Вестовые пушки палят! Осада!

И тотчас церковные звонари начали откликаться земскому колоколу один за другим по всем церквам города и Завеличья.

В руках бегущих людей засверкало под солнцем оружие. На расписанных сборных местах развернулись под майским ветром знамена, ударили барабаны.

Стрельцы и пушкари торопились к своим местам, к засекам, рогаткам, на стены и на башни. Напуганные женщины цеплялись на улицах у ворот за уходивших воинов, обнимали их, увлажняя слезами их бороды и одежду, ребятишки хватались за полы отцовских кафтанов с расширенными глазенками и наивно искривленными ртами. Уличные собаки, мечась под ноги скачущих лошадей, подняли сумасшедший лай…

Снова ударил зов вестовых пушек, раскатистый и грозный, как грохот грома.

Женщины, с криками бегая по улицам, кинулись загонять во дворы ребятишек. Во многих домах от растерянности начали запирать ставни.

В Завеличье встревоженные жители, помня предания, связывали в узлы свою рухлядь и торопливо запрягали лошадей в телеги, спеша уйти в городские стены.

— Отколе войско?! — расспрашивали друг друга.

— С Литвы аль от свейского рубежа?

— По сю сторону от Литвы ничего не слыхать. Дозоры с заставы не прибегали. Чай, с Гдовской дороги от свейских немцев, — догадывались воротники Власьевских ворот.

Городской народ собрался под стенами, перекликался со стрельцами и с горожанами, прорвавшимися на стены, но в массе криков голоса сливались в сплошной галдеж, и не было слышно отдельных возгласов…

Со стены у Петровских ворот, куда прискакали земские выборные, не видно было еще никаких войск. Но, услышав залпы осадных пушек, стрельцы из слободы и ближайшие крестьяне гнали телеги со скарбом к городу, чтобы укрыться от неприятеля. Над дорогой всюду вздымалась пыль.

— Отколе войско, с какой стороны? — крикнул с переднего воза мужик, обогнавший других по дороге. На возу у него сидели женщина и трое детей.

— С Москвы идет рать! — отозвались с Петровской воротной башни.

— Тьфу, типун тебе, старый брехун! Что жартуешь[228], коль делом спрошаю! — выбранился мужик с телеги.

Ворота растворились, впуская беженцев.

С пушечного раската Томила Слепой обратился к толпе, сняв колпак и тряхнув каштановыми волосами.

— Горожане псковские! Бояре на нас шлют войско воеводы Хованского, кой Новгород взял изменой. Постоим за свой город, братцы, мужи псковитяне! Не дадимся измене!

— Станем в осаде сидеть, запирай, воротные! — крикнули из толпы.

— А ну вас, анафемы! Испужали. Ажно скотину покинул, в город пустился! — воскликнул передний мужик и повернул телегу назад в ворота.

— Куда ж ты? — спросил удивленный воротник.

— Пусти! С вами тут в бобки[229] играться! Я чаял, литва поналезла аль немцы!.. — досадливо проворчал мужик, чуть не сцепившись осью со встречной телегой, сердито хлестнул он свою лошадь и, выехав вон из ворот, помчался назад в деревню.

Навстречу ему стремился поток беженцев. Верхами и на телегах, въезжали они в городские ворота непрерывной вереницей, запруживая улицу.

— Проезжай! Проезжай дале в город, не стой тут помехой! — кричали на них воротники и стража.

Гаврила, глядя на дорогу, обернулся к Козе.

— Прохор, чего-то творится, гляди-ко: стрельцы-то наши назад прискакали!..

— Какие стрельцы?

Коза взглянул в направлении взгляда хлебника.

— Вот дети собачьи!.. Обительски стены покинули, да и сюды! — подтвердил он.

— Сенька Вдовкин! — крикнул Коза, приставив ладони трубою ко рту.

Молодой стрелец, въехавший в ворота на крестьянской телеге, услышал зов и направился на стену.

— Ты что же убег? Ты ведь в Любятинской обители был?

— Там сидели. А как осадные пушки стали палить, и мы побегли… Глянь — все бегут. Сказывают мужики, валит сила боярская с тысяч пятнадцать, куды ж нам полсотней сидеть?! Со всеми и смерть красна — сюды прибегли…

— А где ваши начальные люди?

— Тоже сюды поскакали с другими. Куды ж им деваться! Как монахи стали стращать…

— Продали, бешены псы! — вскрикнул хлебник.

— Беги, веди сюда живо обоих — Сумороцкого и Соснина, — приказал Коза.

Из города к воротам прискакал стрелец, который привез из дома Собакина заморскую зрительную трубу. Отдав ее в башню, он громко рассказывал, как мать воеводы не хотела ее давать. Кругом смеялись, когда стрелец, выпятив брюхо, представил тучную воеводшу…

В трубу тоже не обнаружили никого на подступах к городу. Впрочем, и не могли обнаружить, потому что дорогу скрывал лес.

Народ уже начал томиться нетерпением в ожидании под стенами. Посадские и стрельцы, чтобы скрыть тревогу и облегчить томление, молодецки зубоскалили о том, что войско завязло где-нибудь в болоте или зацепилось в лесах за пень…

Как вдруг со стены закричал Прохор Коза, глядевший в трубу.

— Вершник скачет! Гонец на коне!

— Прытко скачет!.. Со Гдовской дороги! — подхватили другие, стоявшие на стене, успевшие разглядеть конника.

— Шапку снял, машет…

— Грамоту вынял, грамотой машет… — сообщали наперебой со стены.

Под стеною, как и на стенах, вдруг все ожило говором, все загомонили, заспорили, обсуждая загодя, что это там за всадник: одни догадывались, что это, должно быть, еще посланец Хованского или вестник от самого государя, который узнал о воеводских неправдах и шлет свою милость; иные гадали, что, может быть, это гонец из Новгорода, который опять восстал, как только ушел Хованский с войсками; и, наконец, даже говорили, что это нарочный с вестями о том, что Хованский идет не на Псков, а на шведов, потому что царь решил не давать им ни хлеба, ни перебежчиков… Галдя, все что-то объясняли друг другу. Пятидесятник крикнул отворить ворота. Заскрипели засовы, и всадник влетел в город. Толпа окружила его.

Запыленный, покрытый потом гонец снял шапку и красной ширинкой отер пот со лба и шеи. Он дружелюбно и радостно улыбнулся окружавшим его горожанам.

— Чаял, что не поспею да попаду во полон к боярам, — сказал он. — Где тут земски старосты?

— Тут староста, я, — отозвался Гаврила.

— Гдовской земской избы выборные, и все посадские, и стрельцы, и пушкари, и весь народ велели сказать, что всем городом Гдовом с вами стоим заодно, — гаркнул гонец и подал грамоту.

Пока Гаврила читал, толпа, громко крича, передавала слова гонца тем, кто стоял дальше и не слыхал.

— Читай громко! Читай, чтобы всем ведомо! — закричали Гавриле из толпы.

— Чего читать, братцы, сам вестник молвил. Город Гдов, младший брат наш, повстал с нами. Один город бояре смирят, а десять снова подымутся! Ныне нам ведомы три города с нами. А сколь неведомы, братцы! — крикнул Томила.

Народ загудел с одушевлением и радостью.

— Братцы, вся Русь повстанет в земское ополчение против боярской неволи!

В воздух летели шапки.

Оглядывая в трубу окрестности города, хлебник меж тем увидал со стены, что от Снетогорского монастыря по Гдовской дороге движется немалый отряд стрельцов.

— Прохор, братец, гляди-ка, гляди! — с дрожью в голосе сказал он, сунув Козе трубу. — Гляди вон туды, на Гдовску дорогу. Гляди! Продают! Ведь Тюльнев с Сорокаалтыновым на тележке едут, а дальше за ними все стрельцы бегут в город. Покинули монастырь… Едем туды, да скорей поворотим назад их, изменщиков, в Снетогорье…

Прохор взглянул в трубу, растерянно отдал ее обратно хлебнику. Хлебник сунул ее в руки Томиле и начал вместе с Козой спускаться, как вдруг закричали со стен и с башни:

— Войско! Войско идет!

Народ бросился с неистовой стремительностью карабкаться на стены. Через несколько мгновений новые призывы сполоха с городских колоколен, откуда тоже глядели во все глаза на дорогу, слились с грозным грохотом вестовых пушек.

Гаврила и Коза возвратились на стену.

Из лесу в кустарников выходили войска, сверкая шлемами, поблескивая под солнцем кольчугами, копьями и стволами пищалей… Рядами выезжали одномастные — то вороные, то серые, то буланые — дворянские кони, на пиках колыхались по ветру пестрые флажки и знамена, и тучей вздымалась дальше по дороге желто-красная пыль из-под стройных тяжелых рядов пеших стрельцов, из-под грузных пушек, везомых лохматыми сильными лошадьми, запряженными цугом в каждую пушку.

Выходящим из лесу воинам не было, казалось, числа… Неумолимость движения их увеличивалась гулом литавр, барабанов и тулумбасов[230], слышавшимся в перерывах осадной пальбы.

Вот оно, началось!..

На городской стене обнажились головы. Народ крестился. Посадские и стрельцы молились в торжественном и грозном молчании, не шепча привычных молитв, каждый думая о своем, каждый по-своему переживая грядущее.

— Да что ж это, братцы?! Русские-то бояре литовским, что ли, богам поклонились?! Лупи их из пушки! — раздался внезапный выкрик в толпе стрельцов…

Все вдруг ожило и встрепенулось. Шапки и шлемы взлетели на головы. Стрельцы крикливо начали отгонять народ вниз со стены и занимать места у бойниц. Забряцали огнива пушкарей, и в жарком воздухе, распространяя запах паленой пакли, закурчавились синие дымки фитилей на раскатах у пушек.

Под стенами уличанские старосты крикнули свои улицы, сотские закричали своим сотням, и народ, нестройно толпясь и толкаясь, бросился таскать камни к стенам и на кострах топить смолу в котлах для отбития приступа.

Гаврила с Томилой Слепым и Прохором вскочили на лошадей и пустились в объезд всех стен, башен и городских ворот…

Доскакав до Гремячей башни, Гаврила вместе с товарищами снова поднялись на стену.

— Ну что ж, честно величать, так на пороге встречать, — сказал хлебник пушкарям. — Как подойдут на выстрел — опамятоваться бы не успели — бей разом из большого снаряда.

— Может, Левонтьич, того… от них почину дождаться? — несмело сказал Томила.

— Бой отвагу любит, Иваныч! — ответил хлебник. — Влез по горло — лезь по уши! Али они не с ружьем идут?!

Гаврила казался спокойным. Только блеск в его серых глазах да более жаркий румянец щек, выступавший из-под курчавой русой бороды, говорили о возбуждении и о досаде на то, что оба монастыря при дорогах остались без обороны.

Томила, напротив, всем существом выражал волнение. Он поминутно снимал и надевал шапку, ероша свои и без того пышные кудреватые волосы, подергивал бородку и со лба и с лица вытирал набегавший пот.

Со стены были видны щеголеватые дворянские сотни на бодрых конях, стрелецкие отряды в кафтанах голубого, коричневого и зеленого цветов, медные блестящие пушки, окруженные кучками пушкарей…

— Ой, сколь же их, сколь, Левонтьич! Целу орду собрали на нас. Как на ляхов. Слышь, барабаны да тулумбасы гудят, словно гром с неба! — сказал Яга.

Войско остановилось, расположась в виду города, только скакали перед строем отдельные всадники от отряда к отряду, что-то крича и размахивая руками. Барабаны умолкли…

2

— Неволя, — позвал хлебник пятидесятника.

— Чего изволишь, Гаврила Левонтьич? — отозвался Неволя Сидоров, поспешно и угодливо подскочив к старосте.

— Сдается мне, что посадят они засаду в Любятинском да пойдут к Снетогорскому монастырю, хотят дороги у нас отнять. Скачи к Варламским воротам да пошли по городу десяток стрельцов, чтобы собирать дворян и детей боярских к Варламским.

Земские выборные снова вскочили в седла и помчались дальше вдоль городской стены. На стенах у бойниц повсюду затаились стрельцы. Посадские подносили на стены камни. Несколько конных стрельцов обогнали выборных, промчавшись к Варламским воротам. Гаврила узнал одного из них и окликнул:

— Якуня!

Стрелец придержал коня и обернулся веселым румяным и безусым лицом. Это был сын Мошницына. Они поехали рядом.

— Для почина, может, вылазить придется, — сказал Гаврила.

— Ну что ж, и полезем! — лихо ответил Якуня.

Они подъехали к Варламским воротам. Здесь почти никого не было под стенами. Все силы были сосредоточены у Петровских, на подходе с Новгорода.

Хлебник с товарищами забрались на стену.

— Глядите, братцы, ведь он помаленьку сюда идет, не иначе как на Снетную гору, — сказал Гаврила.

Пришедшие с Новгорода Великого войска теперь занимали Новгородскую дорогу и понемногу развертывались вправо от нее по опушке леса, обходя город, продвигаясь к северу, — явно для того, чтобы занять Снетогорский монастырь, покинутый Тюльневым и Сорокаалтыновым. Хованский рассчитывал этим маневром отрезать Псков от восточных и северных пригородов и погостов.

— Пушкари! — крикнул Гаврила. — Досягнет ли снаряд до опушки?

— Попытаем, Гаврила Левонтьич. Попытка не пытка! Вот еще подойдут — и пустим, — сказал пушкарь, не хотевший даром тратить снаряда, и приказал помощнику заряжать пушку.

В это время подъехало несколько дворян. Они соскочили с коней и поднялись на стену.

— Где пропадали, господа дворяне? — строго спросил Гаврила. — Ты пошто, Сумороцкий, обитель покинул?

Сумороцкий покраснел. Отвечать на такой вопрос простому посадскому мужику он считал для себя бесчестьем, но хлебник глядел сурово, и хлебник был сейчас главой и хозяином города. Кроме того, кругом слушала недружелюбная толпа меньших людей.

— Чаяли — у Петровских надобней, — ответил за всех Сумороцкий.

— Эх вы, воеводы! — сказал хлебник. — Сбились в кучу, словно бараны, а город открыли! Гляди, он куды идет, — указал он.

Между тем Хованский перестроил войска и теперь уж открыто послал отряд в обход города.

— Обходит, — сказал дворянин Всеславин. — А мы и не чаяли!

— «Не чаяли»? — передразнил Гаврила Демидов. — «Не чаяли»! Христопродавцы! Мир продаете! — выкрикнул он. — Я не ведал, не чаял, Михайла не ведал, не чаял, Микула, Яков… Так я же хлебник, мужик, Михайла — кузнец, Микула — мясник, Яков — поп, а вы, господа, сукины дети, вы — ратные начальники, вам надо ведать, где ставить защиту! Надо было до конца в Любятинском да в Снетном свое войско держать… Вам надо ведать, где чего оборона стоит!..

— Помилуй, Гаврила Левонтьич, какая уж там оборона от эдакой рати?! Ведь силища лезет! — воскликнул Тюльнев. — Неужто нам было сидеть в осаде в Любятинском — и во Пскове-то не усидишь!

— Степан Баторий был с большим войском, да наши отцы усидели! — прервал Гаврила.

— Да тут ведь не ляхи — свои: все тайности ведают. Они нас, как крыс, поморят… Не драться же с ними взаправду! Боярин и миром поладит! — вмешался дворянин Вельяминов.

— Продаешь! — оборвал его хлебник. — В подвал укажу засадить и голодом поморю. Все вижу: затем вы, дворяне, бежали сами и стрельцов увели, что дороги задумали выдать боярам. Увижу — станете еще продавать, и головы порублю вам к собачьей матери!..

Дворяне смятенно умолкли.

— Ну, ладно, чего уж сейчас горячиться, было б мне раньше смотреть, — махнул рукой хлебник. — А теперь ты, Сумороцкий, пойдешь на вылазку лезти, дорогу не дать, — резко сказал он, — а вы, дворяне, в засаду сядете эвон в той луже, а ты, Всеславин, начальство тут у стены возьмешь. Да посмотрим, дворяне, как вы станете биться, и только станете биться худо, и всех вас побьем до смерти. А побежите к боярам — и семьям смерть!

Сумороцкий хотел что-то ответить, но Гаврила его перебил:

— Языком трепать часу нет! Вылезать станешь с молодыми стрельцами да с посадскими охотниками, беги к воротам.

И дворянин Сумороцкий пустился бегом со стены. За ним последовали другие дворяне.

3

Якуня Мошницын вышел на вылазку из городских ворот. Мелкая дрожь пробегала по всему его телу, а глаза смеялись, и румяное лицо раскраснелось еще больше. Его дрожь была не от страха. Битва была просто новый ощущением. Вероятно, с таким же замиранием сердца Якуня венчался бы в церкви или откапывал бы клад. Якуня чаял поскакать на коне наперерез врагу и врубиться саблей в гущу дворян, но ему велели прежде всего слезть с лошади, дали в руки тяжелую пищаль и повели пешком… Потом велели ползти на четвереньках. С пищалью в руках это было неловко и трудно, всякая дрожь прошла, только глаза продолжали смеяться.

Якуня услышал гулкий удар пушки где-то рядом над самой головой. Еще удар и еще… Потом затрещала пальба из пищалей.

— Палить, что ли? — спросил Якуня соседа и поднял голову.

— Ложись! — цыкнули на него сзади. — Ползи, щенок, не вылазь наверх!

Якуня опять полз по траве, через тропинки, через мелкий можжевеловый поросняк, между каких-то избушек, возле плетней, слушая пищальную и пушечную пальбу и только следя за пятками стрельца, ползшего впереди.

У конца плетня, в долу между несколькими деревьями, собралась в мочагу вода. Под солнцем в мочаге нежились слободские свиньи, и Якуня с удивлением увидел, как стрелец, приподняв пищаль, полез прямо к свиньям в воду. С тяжелым хрюканьем полдюжины жирных свиней оставили свое мягкое ложе в воде и выскочили на бережок, а стрельцы и посадские охотники полегли в воду во всю длину мочажины и лежали, как свиньи… Якуня в первый раз в жизни забрался одетый в воду. Вода оказалась тепловатой, стало смешно и приятно. Теперь между трав было видно все, что творилось.

Люди Хованского частью проехали мимо Петровских ворот и скакали к Снетогорскому монастырю, другие отстали от них против Гремячей башни на самой опушке. С городской стены по войску били снаряды. Ядра выли со всех сторон — от Петровских ворот и из детинца. Часть из них со свистом и воем проносилась над мочагой, где лежала засада. Конные и пешие люди, вышедшие из Варламских ворот с Афанасием Вельяминовым, стали за деревьями, присели за кустами, за плетнями, легли за пнями и палили из пищалей, но из войска Хованского не отвечали на их пальбу. Люди Хованского бежали вперед, словно боясь отвлечься от главного дела, спешили к Снетной горе.

Мочага лежала невдалеке от тележной дороги, соединявшей Любятинский монастырь со Снетной горой. По дороге под охраной немногих ратных людей двигались коши — тележанки с походным добром ратных людей и с харчем. Охрана телег не ждала засады. Она следила за полетом ядер, бивших из Пскова в сторону Любятинского монастыря, и все поворачивали головы за каждым ударом. По кошам не стреляли ни из пищалей, ни из пушек, и обозные были спокойны за свою участь. Вдруг кто-то крикнул в мочаге, и все вскочили, вспугнув свиней, залегших рядом в траве. Все выстрелили по разу из пищалей и побежали на дорогу. Якуня тоже выстрелил в сторону кошей, ни в кого не целясь, и побежал. В сапогах хлюпала вода. Пищаль была тяжела, но он поспевал за другими и так же, как все, что-то кричал. Мужики у кошей стали хлестать лошадей и помчались рысью, но засада уже выскочила на дорогу, им наперерез. Выстрелы из пищалей ударили рядом, и Якуня вдруг увидал московского стрельца, который направил на него ствол. Только теперь Якуня понял, что он уже в ратном деле, что надо драться, и вдруг, метнувшись к стрельцу, он ткнул его в нос дулом своей тяжелой пищали. Стрелец отшатнулся, выронил оружие и упал. Тогда Якуня наскочил на другого стрельца, сидевшего на телеге, и ударил его в грудь стволом пищали. Возчик схватился за грудь и свалился поверх поклажи. Это было похоже на уличную драку с мальчишками. Якуня разошелся: он подбежал к третьему стрельцу, но тот бросился бежать.

— Го-го! — крикнул ему Якуня вдогонку и хотел уже пуститься за ним, когда один из псковских стрельцов, голубоглазый и ярко-рыжий, схватил его за руку.

— Садись на телегу, садись, сукин сын, побьют! — крикнул он.

Якуня вскочил рядом с ним на телегу. Еще двое стрельцов ввалились к ним же. Рыжий схватил вожжи и подхлестнул лошадей.

Они поскакали к городу. Впереди них также мчались отбитые телеги. Пушки, бывшие позади телег, повернули обратно и на рысях катили к своему войску…

С жужжанием несколько «шмелей» пролетело возле телеги.

— Слышь, как гудят! — прокричал один из стрельцов, весело погоняя лошадь.

— Кто?

— Пули, чудак! — пояснил стрелец.

Якуня рассмеялся тому, что все было взаправдашнее и вовсе не было страшно. Он поглядел назад. Вдогонку телегам скакали всадники. Возле одной из отставших тележанок шла драка псковичей с московскими стрельцами.

Рыжий стрелец остановил коней.

— Пособим! — крикнул кто-то.

Все стали заряжать пищали и нацелились в скачущих всадников. Якуня выстрелил вместе со всеми. Один дворянин упал с лошади, и Якуня подумал, что это попала его пуля. Дворяне рассыпались с дороги, и тогда стало видно, что ранены две лошади — они бьются по земле и возле них возятся еще двое ратников… И вдруг с криком от Пскова пробежали люди Сумороцкого; стреляя из пищалей, они наступали на дорогу. Тогда рыжий стрелец сунул Якуне вожжи.

— Скачи в город живей! — крикнул он.

Якуня забрался на телегу и дернул вожжи, а стрельцы побежали назад к дороге помогать в драке людям Сумороцкого.

Впереди Якуни катились отбитые телеги, но теперь на каждой было не по три-четыре, а по одному человеку. На возу у Якуни лежал стрелец, которого ушиб он пищалью; лежал и стонал…

Якуня вместе с другими влетел в открытые городские ворота, и почти в то же время вбежали несколько стрельцов и посадских охотников. Все о чем-то кричали, а Якуня улыбался, сидя в телеге, не выпуская вожжей… Вбежали последние псковитяне, и ворота захлопнулись, а со стен раздалась пальба из пищалей — это отгоняли от ворот преследователей из войска Хованского. Якуня увидел рыжего стрельца. Лицо у него побелело. Он скинул кафтан и зажимал рукой бок, а через пальцы из-под рубахи сильно текла кровь. Вокруг рыжего сомкнулась толпа, его подхватили на руки и, суетясь, толкаясь, мешая друг другу, понесли в один из соседних домишек…

Стрельба из пищалей прекратилась теперь, только редко и нестройно ударяли пушки. Якуня все еще сидел с раскрытым ртом на телеге и глядел на ворота, куда унесли рыжего, когда его хлопнул по плечу Михайла, только что прискакавший от Великих ворот, взволнованный вестью о том, что Якуня участвовал в вылазке.

— Здоров, сын! — воскликнул он. — В полон взял стрельца?

Якуня вмиг позабыл о рыжем, соскочил с телеги и обнял отца. Их окружила толпа, и какие-то люди, спустившись со стены, громко и услужливо рассказывали всегороднему старосте, как смело дрался его сын.

— Тот кык нацелился, а он его кык в морду тык. Тот брык!.. — рассказывал кто-то с веселым восторгом.

Пленный, бородатый стрелец, все еще охая и держась за грудь, тоже рассказывал…

Якуне очень хотелось самому рассказать отцу о сражении, но слушать, как рассказывают другие, было также приятно, и, разрумяненный и смеющийся, он молча, раскрыв в удивлении рот, слушал других вместе с довольным отцом…

4

Хотя псковитяне с первых часов осады показали, что не боятся московского войска и могут стоять за себя, хотя они отбили шесть обозных телег из кошей Хованского и увели в плен шестерых московских стрельцов, но удержать и отбить дорогу они не смогли.

Хлебник видел в этом свое поражение, но признать его вслух — значило бы ослабить дух осажденных, а надо было во что бы то ни стало его укреплять, и Гаврила, не сказав ни слова дворянам, которые ждали грозы и страшились кары, направился к молодежи, к возу, на котором сидел Якуня.

— Вот так добыча! Вот молодцы! Едва-едва пушек не отняли у боярина. Ну, смотри, робята, в другой раз отнять! — восклицал он, бодря молодежь. — С полем, робята, с крещением огненным! С богатой добычей!

Толпа тесно сбилась вокруг возов.

— Пищалей новых небось тут!

— И сабли, чай, добрые!.. — говорили в толпе.

Толпа посадских требовала раскрыть отбитые воза и раздать оружие по рукам. Земские старосты указали воза развязать.

Одни ждали самопалов, другие пищалей, третьи сабель. После первой удачной вылазки воинственный дух охватил всех. К телегам тянулись руки, нетерпеливо прощупывая оружие под рогожами и в мешках. Стрелец скинул веревку, запустил под рогожу руку и потянул первый попавшийся предмет. Это оказалась старинная варяжская секира, блеснувшая самоцветными камнями у обушка.

— Вот так топор! — воскликнули в толпе.

За топором попался такой же старинный меч в чеканной оправе, потом — самострел из турьих рогов. И толпа встречала богатое оружие удивлением. Дивились богатству, дивились и тому, что оружие было старинное.

— То княжьи доспехи, а ты для нас, для простых мужиков, добывай скорей! — кричали стрельцы.

Стрелец вытащил серебряный позолоченный подсвечник, другой, третий, потом несколько кубков, соболью женскую шубу…

Толпа закричала возмущенно, чтобы распутывали другие воза. Нетерпеливые люди вскочили на телеги и стали резать веревки, и вот из возов, вместо пищалей, посыпались шелк, бархат, сукна, меха, женские опашни, телогреи, кокошники, несколько бочонков вина, серебряные блюда, посохи с роговыми набалдашниками, ковры, чаши, сундучки с женскими уборами, с зеркалами, жемчуг, ларчики перламутровой отделки, золоченые крохотные башмачки, песочные часы, богатая сбруя на шестерную упряжь, три ящика с шахматной игрой разной выделки, собачьи ошейники, плети с рукоятками рыбьего зуба, камчатные скатерти, кизилбашские шали, курильницы для благовоний и даже — стол и два кресла заморской резьбы с перламутром.

Пленные московские стрельцы сказали, что на шести передних возах везли добро самого воеводы Хованского.

— Кто в поход с собой возит на шести телегах?! — возмущались псковичи. — В Новегороде грабил воевода добро, а во Пскове отняли от него.

— Краденое впрок не идет!

— Боярин не тать! — шутили другие.

— Тать не тать, да на ту же стать!

И псковитяне смеялись, что после первого малого боя боярину в походе не осталось даже на смену исподников…

Они были уверены в своей силе.

5

За несколько дней собралось в отряде Иванки и Павла с полсотни крестьян. Они стали в лесу, невдалеке от Московской дороги, построили себе в чаще шалаши из ветвей для обороны от разорения людьми Хованского, поставили возле стана острожек и высылали дозоры к дороге.

Пораненный в схватке с дворянами, Иванка третий день оставался лежать в шалаше, пока Печеренин выезжал со своими людьми для дозора дорог и в деревни.

Для тех, кто оставался в лесном стане, когда часть людей выезжала в набеги, жизнь была тиха. У шалашей и землянок дымились костры от мошкары. Оставшиеся в лесу повстанцы были уверены, что если случится опасность, дозорные им дадут знать. Босиком бродили они в лесу, собирая землянику. Иные из них ладили себе луки и стрелы, стругали длинные ратовища для копий[231], к которым прилаживали в наконечники косы, тесали длинные топорища для топоров, которым было теперь суждено служить ратную службу, делали деревянные латы, обивали бычьей кожей щиты, на кострах обжигали тяжелые набалдашники палиц, сделанных из молодых деревцев, вырубленных вместе с корнем.

Однажды в такой тихий час Иванка в своем шалаше проснулся от шума.

— Туды еще и дубиной дерется. Тебе б не в монахи, а медведей давить! — кричал старшина дозора.

— И кто тебя знает, что ты монах! Может, десятник стрелецкий в монахи оделся! — галдели дозорные. — Вот в волчьей яме теперь насидишься. Лезь в яму!.. Кидай его в яму, робята!

— Чего там стряслось, робята, что за чернец? — окликнул Иванка.

Один из дозорных к нему подошел.

— Одет чернецом, на коне, как татарин, скачет и лезет на нас с дубьем, ничего не страшится. Кабы ручищи его окаянные не скрутили, он всему дозору башки посорвал бы! — сказал дозорный. — Покуда мы в яму его посадим, пускай там смирится да богу помолится.

— А где вы его схватили?

— Мы грамоту у него спрошали. Сказывает — нету с ним грамот. Мы, мол, сами в суме поглядим. А он за дуб да дубцом по башкам… Нас пятеро, а он один, старый черт, и на всех!

Иванка вскочил с подстилки и вышел из шалаша.

Возле глубокой ямы с круглыми краями, в которой держали пленников, толпились ватажные молодцы, перебраниваясь с только что спущенным пленником.

— Вот ужо на углях тебе пятки поджарим — расскажешь, зачем тебя посылал владыка к боярам! — кричали в яму.

— Дурачье вы мякинное, светы-голуби! — услышал Иванка знакомый голос из ямы. — Меня не владыка слал, а народ. А слали меня к царю, не к боярам, да я нагостился скоро, домой поспешил: простому брюху, светы, царские пироги нездоровы.

— Отче Пахомий! — обрадовался Иванка и кинулся к яме.

— Здоров, сыне! Ты, что ли, у дураков ватаманом ходишь?

Старцу спустили жердь. Он легко вскарабкался наверх, еще продолжая браниться.

— Нево я для того тебя вызволял из владычня подвала, чтобы ты разбойничьим ватаманом стал! — отозвался монах. — Опять коней по дорогам хватать?!

Иванка засмеялся:

— Я не разбойник, батя, я — человек ратный города Пскова, а коня твоего нам не надо.

— А чего же ты тутенька деешь, коль ратный ты человек? Пошто подорожничаешь да людей хватаешь? Пошто твои ратные люди с дубьем на прохожих скачут, да руки вяжут, да коня отымают?

— Не слухай, Иван, он сам на нас наскочил с дубьем! — воскликнул один из дозорных.

— Невиновны робята, отче Пахомий, — сказал Иванка. — У нас наказ земского старосты грамоты глядеть у проезжих, чтобы боярам с Москвой не ссылаться.

— Я на Москве с боярами не прощался и грамот не брал, а голову наскоре уносил.

— Что с бачкой, отче Пахомий? — спросил Иванка, усадив монаха на куче хвороста в шалаше.

— Худо, свет, худо. Таить не стану, как худо! Видал я его в Посольском приказе. Кремяный твой бачка. Пытали его, отколь письма к заводу мятежному, — слова не молвит. Велел тебе завет его снесть. «Чует сердце, — сказал, — не отпустят бояре меня живым из-под пыток. Вели Ивану Кудекушу помнить, а коли придет его час, то помстился бы за меня над дворянами вдосталь и больших посадских людей не забыл бы».

— Уж я не забуду, отче… Спасибо тебе за бачкино слово, — сказал помрачневший Иванка. — Огнем бачку жгли?

— При мне, свет, не жгли — кнутьем секли. Опосле, может, — не знаю.

— А прочие где челобитчики псковские, батя? — спросил Иванка.

— Прочие, светик, воры-изменщики: на бачку на твоего, на Томилу Иваныча, на Гаврилу и на Ягу боярам сказывали, что от них весь завод во Пскове. Они меня обогнали тут недалече. Боярских застав они не страшатся, поехали прямо в Хованского стан с боярскою грамотой из Москвы, что в ответ на псковское челобитье. Страшусь, придут они раньше во Псков — и люди верить им станут. Отпустил бы ты меня поскорее в город.

— Днем не пролезешь, батя, — сказал Иванка. — Днем схватят тебя и к боярину поведут. А как стемнеет, то мы тебя сами проводим…

— А мне с теми не по пути, — сказал старец, — на курью нашесть кречета не садят. Изменщицки мыслят те воры, и я от них розно иду.

— Пошто же не прямой дорогой, а лесом? — вмешался старик крестьянин, вооруженный рогатиной и одетый в кольчугу поверх холщовой рубахи.

— Не тебе бы, старый, спрошать: прямо сорока летает, а сокол кругами ходит! На прямой дороге бояре стоят, а я до боярской ласки не падок. Грамоты проходной, вишь, взять позабыл, уходить от боярской ласки поторопился. И вы меня, голуби, чем на дороге держать, пустили бы в город скоря — в Земскую избу.

— Ладно, — сказал Иванка, — посиди тут до вечера. Днем заставы боярской не минешь. Что там у царя? Видал ты его в глаза?

— Молодой он, не плоше тебя, свет, и умом живет не своим — изо рта у бояр смотрит, то и беда! — сказал старец.

В лесу послышались голоса, перекоры, топот коней. Столпившиеся вокруг старца крестьяне вмиг рассыпались, похватали оружие и завалились в кусты, выглядывая в сторону приближавшихся голосов. Иванка тоже насторожился. Сквозь шум леса он узнал скоро голос Печеренина.

— Товарищ мой ворочается из гостей — ко дворянам ездил обедать, — сказал он шутливо.

Но Павел приехал не от дворян: пересекая большую Новгородскую дорогу, он встретил трех всадников, которые назвались псковскими челобитчиками, ездившими в Москву.

— Я челобитчиков псковских не знаю, да коли вам не в боярский стан, то едем со мной, а вечор мы вас в город проводим, — сказал Печеренин.

Встречные заспорили, но их было всего трое, а с Павлом был целый десяток не хуже вооруженных людей. Павел их окружил и повел к себе силой. Едучи поневоле в лес, всадники перекорялись с мужицким атаманом:

— У нас царская грамота. Никто нас держать не мочен!

— И держать не стану, да как вас пущу на беду — вдруг боярские люди вас схватят да грамоту изолживят продажно, — убеждал их Печеренин.

— Не смеют того бояре: до псковских градских ворот подорожный лист у нас писан от государя — смотри.

— Я в грамоте чего смыслю — не дворянин! — ответил им Павел. — А есть у меня человек книжный в товарищах — тот доглядит.

Они подъехали к стану.

Взглянув на них, Пахомий, присевший было возле Иванки, вскочил.

— Во-от они, светы-голуби, хари продажные! Радетели сиротские! — громко воскликнул старец. — От их злобы бежал из Москвы, — указал он на всадников. — В Новегороде Истому-звонаря испродали митрополиту да воеводе.

— Пес бешеный, мутосвет, пошто брешешь! Трепал на Москве нелепы слова про государя да про властей духовных, за то и на нас опалу навлек. Сам убег, окаянный, а нас на дороге погоня схватила, — мол, кой тут из вас Пахомий? Чуть палачам не кинули! — громко обращаясь ко всем, сказал казак Федор Снякин.

— То бы вам по заслуге, лагодам боярским! Не то-то упословали вы у царя! Чай, милостей царских в гостинец везете всяких чинов псковским людям! За то вас весь город любити да жаловать станет!

— А ты не шпыняй напрасно. Городу рассудить нас, — вмешался товарищ Снякина, стрелец Рузувай.

— Не тот-то городу служит, кто языком торговую площадь метет. Нас город к царю посылал с челобитьем, а ты, беспрочный каркун, полетел середь площади по всему народу звонить. Напусти бог смелости, а ума у соседа взаймы спрошу!.. Дура старая! — разошелся Снякин.

— Ну, буде лаять, не дома! — прервал его Павел. — У нас на деревне люди темные — стариков почитаем и в обиду другим не даем… Сказали бы лучше, гости любезные, чего на Москве у царя слыхали. И нам, крестьянишкам, ведать бы.

— Нам царской грамоты не распечатывать до мирского схода! — ответил третий челобитчик, стрелец Коновал, слезая с седла.

— А подлинно ль царская грамота с вами? Может, бояре лжою писали? — вмешался старик в кольчуге. — Сказывают, государь от боярской лихости в Литву съехал и там войско собирает против бояр.

— Грамоту от государя из рук приняли, — ответил казак. — На Москве государь во своем дворце.

— Каков же собой государь? — спросил кто-то из окружающих.

И все тесно сдвинулись вокруг челобитчиков, усевшихся у костра.

— Ну-ка, братцы, «призвал в гости, так сади за стол». Подавайте-ка чего бог послал закусить да поболее выпить! — весело крикнул Павел Печеренин, обращаясь к своим.

— Да не всем, смотри, ухи развешивать, а которы в дозоре, стоять накрепко и вина не касаться! — напомнил Иванка.

Казак Снякин взглянул на него и только теперь узнал.

— Ты тут, малый, отколе? Сын звонарев? — спросил он.

— По наказу от земских старост, — важно сказал Иванка.

— Ну, гости, гости, не даром вас угощать: сказывай, чего на Москве видали, каков собой государь! — обратился к челобитчикам старик в кольчуге. — Коли подлинно он на Москве да сами видали его, то сказывайте.

— А государь, он, братцы, собою молод, ликом он, братцы мои, пресветел, голосом кроток, обычаем ласков… — начал слащаво Снякин.

— Стелет мягко, да жестко спать! — перебил Пахомий.

— А ты уймись, старче! — остановил его Павел. — Сказывай, мил человек, — вежливо пригласил он Снякина.

— А дворец, братцы мои, пресветел, и корма у царя индейки да гуси, да свежа телятина, да икра… А платье царское как попова риза и все в камнях самоцветных… А ездит царь в золоченом возке. А икон в палатах и не сочтешь, и повсюду лампады горят да свечи, и ладаном всюду благоухает…

— Да ты нам скажи — что велел государь псковитянам молвить на их челобитье? — спросил Иван.

— То нам неведомо, — возразил казак. — Нам запечатану грамоту дали. Как будем на площади, то узнаем.

— Мы люди малые. Нам государь зачем сказывать будет! Грамоту дал — и то милость. Нам не в послы лезть! — воскликнул стрелец Рузувай.

Челобитчики пили и ели в лесу с крестьянами, но даже хмель не развязал их языков. Они ничего не сказали о своем свидании с царем, ссылаясь на самую грамоту.

К вечеру крестьяне решили послать своих людей в город, чтобы слышать царскую грамоту на всегороднем сходе; Павел остался в своем отряде. Иванка же с десятком крестьян пустился во Псков.

Миновав без шума в вечернем сумраке лесные заставы Хованского, они добрались до Великих ворот. Их впустили. Снякин с товарищами поехали по своим домам, а Иванка с Пахомием и крестьянами сразу двинулись в Земскую избу.

Пахомий обнялся с Томилой.

— Здоров, свет Томилушка! Насилу я воротился с Москвы, — сказал старец. — Государь молоденек, бояре ласковы. Московский люд гинет от ласки боярской. Стал я на площади говорить про наши дела, письма твои туды-сюды сунул, ну и пошла заваруха! Учали хватать людей. Смятение, господи!.. Незнаемый человек гусли ткнул мне в руки — глаза, мол, закрой, я тебя как слепца поведу. И повел. Я иду да пою Лазаря, ан у самого все мышечки живчиком ходят… — рассказывал старец. — Так и убег. Днем сижу у дороги, слепеньким представляюсь, белки заведу под веки, индо в глазах ломота, а ночью бегом на коне бежу… Успел все же… Изменщики нынче поспели в город — и я поспел.

— Что за изменщики? — удивился Томила, еще не успевший узнать о челобитчиках.

— А челобитчики наши градские — продажные головы. Истомка-звонарь — тот добрый был человек, да ныне, чаю, ему на свете не жить — загноят в темнице, а Снякин, да Коновал, да Рузувай — те продажники…

— Где же они?

— По домам пошли. Чаю, станут они весь город мутить. Их бы ныне схватить к расспросу. Истомку они продавали…

— Проша! — окликнул Томила Козу. — Пошли стрельцов по домам схватить Коновала, да Снякина, да Рузувая. Скорым бы делом вели их сюды.

— Разом, Иваныч! — отозвался Коза, уже выходя из избы…

Но в этот самый миг, без указа земских старост, с площади вскрикнул сполошный колокол и залился тревожным зовущим воем.

— Не приступ ли на стенах?! — воскликнул Томила, выскакивая из избы.

Пахомий, Иванка, гурьба крестьян — все выбежали на крыльцо Всегородней…

6

На площадь мчались люди со всех сторон. Решетники успели запереть на ночь уличные решетки. Народ, сбегавшийся с улиц, требовал отпереть их… В руках горожан мерцали зажженные фонари, смоляные факелы…

— Кто сполошить велел?! — закричал Якуня Мошницын, подбежав от Земской избы и подскочив к Фаддею, сторожу башни.

— Я велел. А ты что за спросчик? — громко воскликнул казак Снякин.

— А-а! С Москвы воротились?! — приветливо воскликнул Якуня, узнав челобитчиков. — А наши не знают!

— И ваши узнают! — ответил казак с непонятной усмешкой.

Площадь уже кишела людьми. Гаврила прискакал на площадь.

— Копытков, вмиг на коня! Скачи к Петровским да Лужским воротам скорей повестить стрельцов, чтобы стен не кидали ради сполоха! Уланка с Якуней — живо к Варламским, Иванка — к Великим. Скакать во весь дух!.. — крикнул Гаврила.

Гонцы пустились в объезд городских укреплений. Встречая по улицам, они останавливали в темноте бежавших в город стрельцов и возвращали их на стены, по местам.

Между тем на площади начался всегородний сход.

Весть о возвращении челобитчиков взбудоражила город. Всем не терпелось узнать, что ответил царь на их челобитье.

При свете факелов и фонарей, вздетых на пики и копья, толпа горожан казалась воинственной и зловещей. Лица были напряжены. Говор замер, когда Снякин распечатал столбец.

— «…И то затевает заводчик Томилко Слепой с товарищи воровски, а вам, псковичам, о том было б челом бить, не заводя мятежу…» — читал Снякин внятно и четко.

Голос его был довольно громок, чтобы быть слышным во всех концах площади… Федор Коновал держал за его спиной фонарь, освещая царскую грамоту.

— «…Николи не бывало, что мужикам с боярами и с окольничими и воеводами у расправных дел быть, и впредь тому не бывать…» — продолжал читать Снякин.

Народ молчал. Это не было просто внимание. Собравшихся охватило задумчивое оцепенение: до сих пор народ думал всегда, что народные челобитья не доходят к царю. Царь милостив, а бояре злы и к нему челобитий не допускают… Теперь челобитчики ясно сказали, что видели самого царя и от него из рук приняли ответную грамоту. Народ угрюмо молчал, слушая несправедливые и озлобленные слова царского ответного послания.

Царская грамота с торжеством рассказывала о предательстве Никиты Романова и о судьбе казака Мокея.

Называя псковитян «изменщиками» и «ворами», царь требовал выдать «заводчиков» мятежа и грозился посылкой на Псков «больших воевод».

— «…И мы, великий государь, тем вашим челобитчикам велели наши царские очи видеть…» — читал дальше Снякин.

— Плевать в твои царские очи! — громко воскликнул Гаврила.

— Как в царские очи плевать?! Ты что молвил?! — ощерившись, крикнул Снякин. — Господа, что же вор плетет?! — обратился Снякин к народу, ища сочувствия.

— Бей Гаврилку! — выкрикнул второй челобитчик, Тимошка Рузувай. — Связать всех заводчиков да послать в Москву!

Со всех сторон в темной гуще ночной толпы забряцало оружие…

Прохор Коза понял первый, что среди челобитчиков заговор с казаками и стрельцами старого приказа.

— Продают, изменщики! — гаркнул он на всю площадь и выдернул саблю. — Стоим за правду!.. За Псков постоим!

Сабля его встретила саблю Снякина…

Над площадью закачались факелы.

— Бей воров и заводчиков! — заорал во всю глотку Снякин. — За государя стой, братцы!

Стрельцы приказа Чалеева и товарищи Снякина, казаки, через толпу пробивались с разных сторон к дощанам, стараясь наделать как можно более шума, чтобы казалось, что весь народ против «заводчиков». Поняв, что они хотят в ночной сумятице перебить старост, новые стрельцы и меньшие посадские стискивали заговорщиков в толпе и не пропускали… На площади уже завязалась драка. Какой-то посадский в сумятице ударил по голове обушком казака. Казаки кинулись заступаться за своего, посадские — за своего…

— За государя, братцы! — надсадно кричал Рузувай с дощана на всю площадь.

Прохор Коза ловким ударом ноги сбил его вниз с дощана. Тот упал, вскочил на ноги, разъяренно выхватил из-за пазухи пистоль, но чья-то дубина снова свалила его с ног, и толпа посадских набросилась на него…

Крики свалки раздавались с площади. Факелы раскачивались, словно дикие огненные птицы. Тени домов метались, как во время большого пожара. Люди боролись врукопашную, крепко схватившись, катаясь по земле и колотя друг друга головами о бревенчатый настил мостовой.

Разбрасывая людей, как щенят, Уланка пробрался к самой Рыбницкой башне, внезапно оттолкнул от сполошного колокола старика Фаддея и дважды рванул колокольную веревку. Это был знак, что старосты призывают к порядку.

При свете факелов на дощане появился рядом с Томилой человек в странном, коротком, немецкого склада платье.

— Братцы, други, товарищи! — крикнул Томила, силясь перекричать толпу. — Слушайте, горожане! Други мои, драться отстаньте!

Толпа приутихла, заметив на дощане городского любимца и узнав его голос.

— Из Сумерского погоста прибег к нам, ко всему городу, человек с большими вестями! — воскликнул Томила. — Велите тому человеку вам слово молвить!

В толпе раздались возгласы одобрения. Схватка утихла.

Стоявший рядом с Томилой человек поклонился народу.

— Горожане, братцы, здоровы ли? — бойко выкрикнул он. — Я, братцы, солдат — по-русски сказать, по-нашему — ратник. Наше, братцы, солдатское житье в Сумерском погосте — хошь живи, хошь сдохни! Начальники, братцы, над нами немцы ратные. Во псы так псы! Чистые собаки! — продолжал солдат. — А услышав, братцы, что вы на бояр и на немцев, и мы с вами станем стоять до последнего, насмерть! А письмо ваше мы не по разу чли. А ружье у нас, братцы, во всем исправно. С тем и шел к вам… Ан тут осада! Насилу пробрался. День в овраге лежал. Стрельцы московские ладят острожек, у самой дороги лес рубят. Береза упала, чуть меня не зашибла. Ан все же, братцы…

— А чего на тебе кафтан короток? Ты, часом, не немец? — перебил его кто-то.

— Да что вы! Какой же я, братцы, немец! — даже в каком-то испуге воскликнул солдат.

— Сам сказываешь, немцы у вас головами ходят.

— Да какой же я, прости господи, голова!

— А тебя не немец ли к нам подослал? — раздался второй голос.

— Буде брехать, псковитяне! — остановил Коза. — Слышь, человече… как ты зовешься — запамятовал!

— Солдат.

— Ну, солдат, а много ль вас будет?

— Два ста фузей[232] нас в Сумерском погосте.

— А в каждой фузее сколь? — не поняв нового слова, спросил Прохор.

— Фузея, братцы, ружье, сказать по-нашему, будет пищаль, только полегче, чем у стрельцов. Два ста солдат — два ста и фузей, и палят исправно. На том меня и послали.

— Слышали, господа? — обратился к толпе Томила. — День за днем пристают города и ратные силы. Наш город силен и в измену не дастся. Сомутителям срам! Свести их в тюрьму за измену городу. Да прочие, братцы, идите все по домам. А что до острожка, про кой говорил солдат, и об том острожке ратные люди рассудят, как быть, и бог не допустит худа. А уличанские да сотские старосты скорым делом в Земскую избу, не мешкав, к совету спешите.

И народ подчинился призыву Томилы. Толпа полилась с площади в улицы. Стрельцы новых приказов повели в тюрьму смутьянов-челобитчиков и для бережения земских старост заняли караул у Всегородней избы, где собрались на совет выборные.

— Господа горожане псковские! — крикнул Томила. — Изменщики Никифорка Снякин, Тимошка Ефимов и Федька Коновал скручены.

Сон города в эту ночь был недолог: часа через два после схода позывщики прошли под окнами без барабанов и колокольного звона, будя горожан и сзывая на сборные площади по местам.

К рассвету толпы стрельцов и посадских стояли под стенами и у Петровских ворот, готовясь к вылазке. Отдаленный стук топоров и скрипенье пил доносились до стен из поля.

Лазутчики, высланные Максимом Ягой, узнали, что возле Гдовской дороги Хованский строит острожек.

В Земской избе Устинов, Русинов, осторожный Мошницын и призванные к совету дворяне были против того, чтобы идти на вылазку и первыми вступать в бой. На них восстали меньшие с хлебником во главе.

— Своей головы блюдете, заводчики, и в неравную битву ведете людей… Сколь душ напрасно загубишь, Гаврила! Не грех ли? — говорил Устинов, когда обсуждали дело в Земской избе.

— А кто тебя за попа поставил грехи указывать! — огрызнулся Максим Яга.

— Я души людские губить жалею. Легче мне к боярину нынче выйти с веревкой на шее да и сказать: «Казни, боярин, меня. Я в Земской избе был выборным». Пусть меня город пошлет к нему — я пойду, а народ на вылазку посылать не стану, — шумел дворянин Чиркин.

— Пущай нас показнят, своей башки не хочу блюсти, — сказал Устинов. — Крови русской жалею. Усобицу бог не простит нам. Надо с боярином миром…

— Ты что молчишь? — спросил Яга кузнеца.

— И я жалею людей. Серчай не серчай, брат Гаврила, а я не повел бы людей из стен.

— Идите из Земской избы домой под перины! — воскликнул Гаврила. — На то ли пороховые ключи всем городом народ отымал, на то ли снаряд и стены чинили, чтобы воевод хлебом-солью стречать?! Хотите полгорода на терзание палачам выдать?! — Хлебник гордо выпрямился и отчеканил: — Меня не вы, а народ обрал земским старостой, чтобы за город свой кровью, и головой, и спасеньем души стоял. То и стану. А кто, посадские люди, страшитесь — идите домой!.. Идите домой… — повторил он.

Робкие умолкли.

Земские выборные решились на вылазку, чтобы разрушить и сжечь новый острожек Хованского, не допустив окончательно отрезать дороги из города.

Тою же ночью в поздний час позывщики прошли под окнами, без шума будя горожан и созывая улицами сойтись на сборные площади по местам, захватив оружие.

В мутных сумерках пасмурного рассвета толпа стрельцов и посадских стояла у Варламских ворот, готовясь к вылазке. По-прежнему со стороны боярского войска стучали топоры. Хованский спешил возвести свое укрепление.

Их собралось человек пятьсот у Варламских ворот — конных и пеших.

Первой должна была идти сотня молодых стрельцов с Прохором Козой. Они несли с собой сухой хворост, пропитанную смолой паклю, огнива и труты. Их дело было подкрасться под стены и запалить острожек.

Сзади них приготовился отряд в три сотни пеших стрельцов Максима Яги, которые должны были подобраться поближе, залечь и стрелять из пищалей, не давая московским людям гасить подожженный острожек.

Из рассветного тумана верхом выехал хлебник Гаврила. С ним рядом в кольчуге и с саблей в руках прискакал и Томила Слепой.

— С богом, пошли! — сказал хлебник. — Воротные, отпирай.

С толпой молодых стрельцов псковитяне рванулись вперед, за распахнутые ворота. Пригибаясь к земле, хоронясь за кусты и в бурьян, они подвигались на стук топоров. Якуня услышал, как за спиной клацнул запор городских ворот, город замкнулся от них, и робкому не было больше возврата — путь открыт был только вперед, на врага. На мгновение замерло сердце, но Иванка над ухом шепнул:

— Бежим!..

Они побежали вперед. Оглядываясь по сторонам, Якуня видел, как в тумане мелькают люди, припадают к земле и снова бегут… У каждого за спиной была ноша: вязанка хвороста, смоленая пакля, солома, а в кармане — огниво и трут. Бежать было трудно и жарко. Все тело покрылось потом, а во рту пересохло…

Стук топоров раздавался теперь совсем близко… Вот насыпь земли, за насыпью ров, а за рвом деревянный сруб, как большая изба… Наступающие остановились, припали за свежую, влажную глину, выброшенную лопатами изо рва, и несколько мгновений никто не решался первым ступить на насыпь. Иванка взглянул на Якуню. Сняв шапку и сунув ее за пазуху, Якуня крестился… Иванка последовал его примеру и сунул шапку за пазуху, но не успел перекреститься, как Якуня скакнул на насыпь и спрыгнул в ров… Иванка — за ним. В этот же миг подоспели и другие псковитяне.

— Кто тут?! Кто там?! — испуганно заорал от острожка задремавший было караульщик.

Он поднял пищаль, но псковский десятник прыгнул к нему и ударил прикладом по голове…

Топоры и пилы внезапно замолкли: строители острожка прислушивались. В наступившей тишине псковитяне, отчаянно торопясь, карабкались изо рва к бревенчатому срубу острожка.

Иванка взобрался первым и подал руку Якуне. Они подскочили к срубу из толстых бревен. Вокруг затрещали выстрелы, раздались крики и стоны…

— Зажигай!

Московские стрельцы, засевшие за недостроенными стенами, старательно били из пищалей, но пальба их почти никому не вредила, и псковичи заняли уже часть деревянных стен, накладывали хворост, стружку, смоленую паклю и зажигали костры под стенами постройки…

Якуня, снискавший себе боевую славу еще в первый день осады, стал неугомонным воякой: он подбегал ближе других к врагу, просовывал ствол пищали через бойницы и бил внутрь острожка. И, как в первый раз, он все время сам себе улыбался.

Псковитяне увлеклись. За дымом от смолы и пакли они не заметили, как со стороны Снетогорского монастыря на них неслась конница, а хворост, казалось, не разжигал, а только коптил толстые свежие бревна.

Якуня схватил у кого-то из рук охапку хвороста и кинулся снова под стену. Он разжег хворост и следил за разгорающимся огнем, пока не увидал, что его товарищи бегут, преследуемые дворянами Хованского. Вот один упал, двое, еще, еще… Тогда, бросив все, он подхватил пищаль и помчался вдогонку своим…

Иванка, убегая, оглянулся… Он увидел, как сквозь кусты мчится Якуня, как, выскочив из-за стен острожка, уже не боясь никого, москвичи палят вдогонку ему из пищалей… Страх за друга, за брата Аленки, остановил Иванку.

— Назад! Якушка отстал! — крикнул он своим и сам повернул навстречу дворянам.

Весь псковский отряд задержался.

— Назад! — крикнул кто-то еще, и десятка два храбрецов побежали вслед за Иванкой обратно.

Не ожидавшие отпора дворяне сдержали коней и столпились в кучку…

Иванка бежал к Якуне. Он понял, что пули московских стрельцов уже не настигнут друга… Якуня уже близко… Как вдруг с поднятой саблей сам голова дворян пустил коня на Якуню.

— Якунька, держись! — крикнул Иванка.

Он видел, как Якуня, спасаясь от всадника, скользнул в овражек и выстрелил. Князь, пораженный пулей, выронил саблю и повалился с седла. Дворяне кинулись мстить за начальника и окружали Якуню, как зверя в норе. «Убьют, растерзают!» — подумал Иванка. С громким криком он припустился на помощь… И вместе с товарищами уже добрался до овражка. Из кустов скатились они к Якуне в овражек и щетиною выставили копья и дула пищалей. Дворяне не смогли ворваться в овраг, боясь, что между кустарником и деревьями будет труднее биться…

Но внезапно от Любятинского монастыря, где стоял князь Мещерский, к овражку примчалось еще два десятка всадников. Бородатые, в странной и допотопной какой-то сбруе, с палицами и дедовскими мечами, в деревянных и кожаных панцирях, они спешились и ворвались в овражек… Дворяне Путятина, опасаясь задеть их пулями, прекратили пальбу. Как вдруг весь отряд примчавшихся богатырей выскочил из кустарника. Посажав псковских стрельцов на своих коней, они сами вскочили в седла и по двое на каждом коне с другой стороны оврага выскочили ко псковским стенам… Дворяне Путятина опомнились поздно…

Начальником странных воинов, въехавшим в Варламские ворота с молодым раненым псковским стрельцом впереди, оказался Кузя. Остальные были крестьяне новгородских погостов и деревень, разодетые в самодельные доспехи. Кузя, высланный, как и Иванка, из города для возмущения крестьян, спасся от рук Хованского, набрал по уезду крестьян и теперь с ними, вырвавшись из тылов Хованского, отважно вмешался в битву…

Иванка спрыгнул с седла и бережно снял с коня Кузи раненого Якуню. Со псковских стен в это время шла перестрелка с зарвавшейся и подскакавшей к самым воротам дворянской сотней.

Когда Иванка понес на руках Якуню, тот приоткрыл глаза и улыбнулся.

— Горит острожек-то… А Кузька, Кузька-то! Дворя-ни-ин! — сказал он и, скривясь от боли, снова закрыл глаза.

Иванка с Кузей перевязали рану на животе Якуни и бережно перенесли его в сторожку Истомы — нести домой в Завеличье было бы тяжело для раненого…

Груня и бабка с радостью бросились навстречу живому и здоровому Иванке, но, увидев бесчувственного Якуню, они с испугом захлопотали, готовя постель… Якуня не приходил в сознание, и Иванка послал Федю разыскивать кузнеца…

7

Якуня лежал без сознания на скамье. Михайла стоял против него и долго глядел, как бы силясь угадать по лицу, будет ли он в живых. Наконец, оставив его с Аленкой и бабкой Аришей, кузнец вышел на крыльцо, где Иванка шепотом разговаривал с Кузей.

— Спасибо, Кузьма, и тебе, Иван, — тихо сказал кузнец, — за Якуньку спасибо. Сказывают стрельцы — кабы не ты, не видали б, что он отстал, — сказал он Иванке.

— Кузя со своими мужиками выручил нас, — ответил Иванка. — Кабы не они — мы бы все пропали…

И, пользуясь тем, что кузнец обратился с каким-то вопросом к Кузе, Иванка ушел от них… Он не мог забыть, как Михайла его обвинил в том, что он ищет близости с земским старостой.

«Еще и сейчас помыслит, что я Якуньку к себе принес ради него!» — подумал Иванка и решил, раз Якуня лежит здесь, и кузнец и Аленка будут сидеть в сторожке, а ему надо тотчас же возвращаться в лесной стан к Павлу Печеренину.

Иванка побрел вдоль улицы к Петровским воротам. Навстречу попалась телега. Сидя над мертвым телом стрельца, причитала стрельчиха. С телеги в дорожную пыль капала кровь… Пес подбежал, понюхал кровавый след и, взъерошив шерсть, неожиданно зарычал… Двое стрельцов, товарищей мертвого, без шапок шли обок дороги.

— На вылазке, что ли, убили стрельца? — спросил Иванка.

— На стене его пулей достали. Подкрались, с десяток людей побили. Томилу Слепого тоже…

— Томилу?! — воскликнул Иванка, всплеснув руками.

— Ты что, не сынок ему будешь?! Не бойся, не насмерть, поранили только, — утешил стрелец, увидав его горе…

Забыв о раненом Якуне, о возвращении Кузи и о своем намерении возвратиться к Павлу, Иванка пустился бегом к Земской избе.

— Томила Иваныч поранен! — воскликнул он, увидав Прохора.

— С неба свалился! — ответил Коза. — Час уже как дома лежит.

Иванка помчался к дому Томилы…

Подьячий лежал один на скамье. При входе Иванки Томила открыл глаза…

— Рыбак… Воды… — прошептал он. — Как там с Якуней?

— В живот, — ответил Иванка.

— Помрет молодой. А я в левую грудь… выше сердца…

На губах Томилы появился кровавый пузырь.

— Молчи! — с испугом воскликнул Иванка.

Томила слабо махнул рукой и замолк…

8

Якуня перестал метаться и спал спокойно, без жара, бледный и тихий. Волосы на лбу у него прилипли от пота. Кузнец, Аленка и Федя сидели во дворе, в ожидании, когда он проснется. Возле больного, спавшего первый раз за трое суток, была лишь бабка Ариша.

Бабка приотворила дверь и молча пальцем поманила Михайлу. Аленка вошла в избу вместе с ним.

Якуня очнулся. Он оглядел всех спокойными глазами, ставшими от боли чернее и шире.

— Батя, — сказал он, — я… — и запнулся.

Все молчали, боясь помешать ему говорить.

— Я не помру… погоди, поправлюсь… — сказал Якуня с трудом.

— И что ты? Кто ж помирает в твои года!.. Что ты, что ты!.. — забормотала бабка Ариша. — Да не болтай, болтун!.. Экий бедовый! Молчи…

Якуня улыбнулся.

— Молчу, молчу! — прошептал он и закрыл глаза.

И все тихо стояли вокруг него, и все в этот миг почувствовали, что Якуня в самом деле умрет.

— А Груня где? — спросил Якуня, обведя всех взглядом и не найдя ее в избе.

— Сейчас придет, Якуша, — глухо сказал кузнец, шагнул к сыну и вдруг круто повернулся и отошел к окну…

Все молчали.

— Ну… ладно… пускай придет… — с закрытыми глазами едва слышно сказал Якуня…

С первого дня, как Томила был ранен, Груня вместе с Иванкой переселилась к нему. Войдя в избу, она вытерла пыль, привела все в порядок и теперь сидела у изголовья спящего летописца на смену с Иванкой.

Вдруг в избу Томилы вбежала Аленка.

— Груня, тебя он зовет, тебя!.. — заикаясь, прокричала она, словно в испуге.

— Тише, шальная! — со злостью прошептала Груня. — Кто там меня? Чего надо?!

— Якуня очнулся, кличет тебя.

— Как я кину?! — кивнула Груня на спящего Томилу.

— Ступай, ступай, — не открывая глаз, тихо сказал летописец. — Я тут с Иванкой… Малому там-то нужнее, иди… Слыхала — ведь любит тебя!..

— Я живо вернусь, Томила Иванович, — пообещала Груня.

Но она не возвратилась ни в этот день, ни назавтра…

Кузнец сидел день и ночь во Всегородней избе. Дела не позволяли ему отдавать время раненому сыну.

Якуня, очнувшись, мучился раной, все время пил. Груня сидела днями возле его изголовья и напевала.

В первый раз она запела ему, когда ее оставили вдвоем о ним в избе, как только Аленка ее привела от Томилы. Запела, тихонько положив на лоб ему руку.

Якуня тогда мучился болью и лежал молча, а под ее песню вдруг боль его успокоилась, и он снова тихо заснул. Но едва захотела она уйти, он сразу проснулся… С этой поры в ее песнях он словно искал умиротворения, покоя и уверенности в том, что она не ушла от него.

Подав ему пить, однажды Груня сказала:

— Тише, сынок, не облейся…

Якуня улыбнулся и, откинувшись к изголовью, ответил:

— Спасибо… маманя…

И Груня, которой он был до сих пор чужим, вдруг почему-то заплакала, а Якуня погладил ее по руке.

Аленка и бабка Ариша все выполняли так, как велела знахарка, но рана чернела, гноилась и дурно пахла.

— Знаешь, — шепнул Якуня, когда считал, что, кроме Груни, никто не слышит, — только не сказывай, плакать станут… Я ведь помру…

Груня не смела сказать ему «нет» — она, как и все, чувствовала, что он умирает, и неподвижно глядела ему в глаза, боясь, чтобы он не прочел в ее взгляде правды, а он добавил:

— Ох как не хочу! Я жениться хотел… на тебе…

Груня молчала.

— А ты бы пошла?

— Пошла бы, сынок, пошла… Ты помолчи, нельзя тебе говорить, — сказала она.

— А что не говорить? Все одно помру. Говорить — помру, молчать — помру…

В эти дни забыла она о Томиле. Материнская нежность к Якуне заняла ее сердце, и она ревниво перехватывала на пути к нему каждую чужую ласку, каждое движение и слово. Она часами сидела без сна, глядя на его лицо, казалось, считая его дыхание. И вот он впал в забытье и забормотал пустые слова.

— Кончается, царство небесно, — сказала бабка. — Позвать попа.

И, чтобы не звать чужого попа, который вменит Якуне во грех его участие в бою против Хованского, бабка послала Федюньку за попом Яковом, выборным от попов во Всегороднюю избу.

«Земский» поп прикатил в дом Истомы вместе с кузнецом. Когда они вошли, Якуня снова пришел в сознание, посмотрел на попа и заплакал.

— Батюшка, не хочу помирать… — пролепетал он, всхлипывая. — Помолись ты, што ль, богу, чтобы я не помер. Может ведь чудо такое!..

— Помолимся вместе, Якуша, — сказал поп.

И все в избе молились, упав на колени.

Молитва не принесла облегчения. Якуня плакал от боли и от сознания конца, много пил, и голос его стал вовсе неслышным. Он попросил отворить окно, и в окно налетели сотни мух, которые мучили и тревожили его еще больше. Под окном стояли чужие женщины и вздыхали…

Так он и умер.

9

В городе знали наперечет те дома, где лежали раненные в бою с Хованским, где были убитые, и все проявляли заботу к защитникам, не пожалевшим ни крови, ни жизни. Им несли от достатков все, что могли: хлеб, сало, сметану, яйца; рыбаки приносили свежую рыбу, соседки тащили кур, молока, приносили домашних снадобий для исцеленья. Одних просвирок, «вынутых» в церкви за упокой убитого, в первые дни хватало на корм осиротелой семье…

Иванка едва успевал подбегать к воротам на стук справлявшихся о здоровье Томилы. А к вечеру второго дня уже не стал принимать приносимых ему кувшинов с молоком и сала.

— Вишь, любят тебя, Иваныч! Гляди, сколь несут да все про здоровье спрашивают, — говорил Иванка, стараясь порадовать летописца.

— Не мне приносят, Ванюша… То правду любят… Правде несут те дары… И в том пущая радость, — прерывисто, через силу, шептал Томила.

Но больше всего удивила Иванку лисичка Аксюша, дочь ключницы стольника Ордина-Нащекина.

— Деда велел отнести… — невнятно пробормотала она и сунула узелок, завязанный в пестрый платочек. — Да как здоровье узнать… — И, словно в оправдание себе, она пояснила: — Твой батька ему челобитье писал на купца…

— Мне Томила Иваныч не батька, — сказал Иванка.

— А мне что за дело!.. — оборвала Аксюша и вдруг, словно желая смягчить свою резкость, с лисьей лукавой улыбкой шепнула: — У-у, Скинь-кафтан!.. Ну, прощай! — Она повернулась и быстро пошла.

— Постой! Платочек возьми! — окликнул ее Иванка.

— Дорогу, чай, помнишь — сам занесешь! — отозвалась на ходу Аксюша и скрылась за поворотом в проулке.

Иванка не приходил домой, пока раненый Якуня лежал в сторожке. Его влекло желание поговорить со своей милой, но мысль, что кузнец посмеет сказать, будто он пользуется несчастьем семьи для сближения с Аленкой, остановила Иванку.

Каждый день он подходил к окну сторожки, взглядывал на Якуню, шепотом спрашивал о его здоровье, Груне шептал поклон от Томилы, молча кивал Аленке и бабке Арише и убегал… Когда он заглянул в окно и увидел Якуню, который лежал со свечой в руках, с темными кружками медных монет на мертвых глазах, Иванка вскрикнул и, прислонясь к косяку, по-детски заплакал. Он вошел в избу поклониться праху Якуни, но, встретившись взглядом с заплаканными, опухшими глазами Аленки, в горе ставшей еще как-то ближе, еще дороже ему, — отвернулся и выбежал вон из избы…

На кладбище нес он гроб с телом Якуни, и смешанные с потом слезы обильно текли по его щекам и капали в пыль дороги. Кузнец шагал рядом, убитый и почерневший от горя, неотрывно глядя в лицо мертвого сына. Иванке казался он в этот час близким, словно родной отец. Когда опускали гроб, громко закричав на все кладбище, вдруг зарыдала Аленка. Иванка чувствовал, что подойди он к ней в этот миг — и судьба решится, но он не двинулся даже тогда, когда, стоя у самого края могилы, Аленка шатнулась и чуть не упала… Захарка бросился к ней и отвел от края, и Иванка видел, как в его кафтан уткнулась она лицом, оставляя мокрые пятна на синем рукаве…

Когда расходились с кладбища, кузнец положил тяжелую руку Иванке на плечо.

— Не стало дружка твоего Якуни… — сказал он и вздрогнул, вдруг тяжело опершись на него всем телом.

Иванке сдавило горло, он чуть не обнял Мошницына, просто, тепло, как сын… Но, взглянув на Аленку и утешавшего ее Захара, вдруг торопливо брякнул пустые слова.

— Божья воля… Не он один… Вон Вася Бочарников тоже, да мало ль… — сказал он, стараясь придать строгость голосу. — А у меня там Томила Иваныч лежит… Прощай! — чуть не выкрикнул он и, оставив Мошницына, выскочил первым из ветхих ворот кладбища…

10

Томила все еще не поправлялся.

Он то впадал в забытье и метался в жару, то неподвижно лежал, бессильный, покрытый холодным потом и бледный, словно покойник.

После смерти и похорон Якуни Иванка опять-таки не возвратился домой. Он остался возле Томилы. Ежедневно сюда заходила Груня сготовить обоим поесть. В часы, когда она приходила, Слепой посылал Иванку.

— Сбегай лазутчиком в город, проведай, что там. Забыли меня, не заглянут… Шучу, шучу — разумею, что им недосуг, — спешил сказать он, но в голосе его все же была обида…

Придя от Томилы в Земскую избу, на крыльце ее Иванка встретился с Кузей. Кузя с беглыми крестьянами, разбившими поместья своих господ, пытался поднимать и других крепостных, но мужики повсюду ссылались на то, что у них нет ни пищалей, ни пушек, ни ратных начальных людей. Кузя привел с собой крестьян для сговора с городом. Несколько дней после вылазки жили они во Пскове, пока наконец их не позвали в Земскую избу.

Иванка пришел во Всегороднюю как раз в тот самый час, когда земские выборные сошлись для беседы с крестьянами.

В деревянных долбленых панцирях, словно надевшие по корыту на грудь и на спину, похожие на бородатых черепах, обутые в лапти, с древними широкими и прямыми дедовскими мечами, с крестьянскими топорами за опоясками, в руках с вилами да с копьями, сделанными из кос, пришли они в собрание Земской избы и столпились особняком у входа, недоверчиво глядя на выборных горожан…

Когда Иванка вошел, Гаврила, обращаясь к выборным, говорил о том, какую помощь даст городу восстание крестьян.

Иванка подошел было к Гавриле, чтобы шепнуть ему, что Томила в обиде на забывчивость старост, но, боясь помешать, молчал и ждал за спиною хлебника, когда он закончит речь.

— И мыслю я, господа земские выборные, дать им пороху и свинца, одну пушку с ядрами, сабель, пищалей да с ними же отпустить стрельцов и стрелецких десятников человек с пятьдесят в начальные люди для обучения ратному делу крестьян, — заключил Гаврила. — Сказывайте, господа, по делу.

Вдруг вскочил с места выборный от дворян Иван Чиркин.

— Кому сказывать? С кем говорить? — выкрикнул он. — Глядите, выборные земские люди: мой беглый мужик Агапка пришел в Земскую избу со мной толковать да рядиться. Видана ли экая наглость! А мы его, чем в колодки забить, поклоном встречай да на наших дворянских именьишек разорение сабли ему подай да пищали. Разбойников разводить по дорогам…

— Молчи, дворянин! Не одно твое дело — дела всей земли решаем, — грозно цыкнул Гаврила. — Сказывайте, крестьяне, свои мысли выборным земским. Бог даст, во всем поладим, — сказал он.

Но крестьяне стояли, сбившись тесной кучкой, не отвечая ему, и о чем-то вполголоса переговаривались.

— Сказывайте, земские люди! — поощрил их хлебник.

Тогда от толпы крестьян отделился высокий костлявый старик с длинной седой бородой, одетый в кольчугу и крылатый шлем, видно сбитый каким-нибудь дедом с лихого тевтонца. Опершись на медвежью рогатину, он шагнул вперед:

— Нече и слушать нам. Ты нас обманул, земский староста. Сказывал ты, что живете во Пскове по воле, бояр и дворян прогнали, ан — вракал: в самой Всегородней избе сидит у расправных дел дворянин Иван Чиркин… А я, слышь, с Болотниковым ходил в тысяцких. Ляпунова измену изведал.[233] Я стар и то знаю, что нам не пристало с дворянами в дружбу. Коли у вас во Пскове помещикам честь, то, стало, крестьянину гибель… То и слово!

— То и слово! — сказали за ним остальные и всею толпой неожиданно и согласно пошли вон.

За ними выскочил Прохор Коза, чтобы их удержать.

— Земские выборные, сказывайте по делу сему! — отчаянно настаивал хлебник.

— Гаврила Левонтьич, дозволь мне сказать! — крикнул Чиркин.

— Сиди уж, молчи! — со злостью ответил Гаврила.

— Мне дозволь, Гаврила Левонтьич! — звонко выкрикнул Иванка.

— Ну что, Иван? — отозвался хлебник, от неожиданности забыв, что Иванке совсем не пристало быть в собрании Земской избы.

— Пошли меня к воеводе Хованскому. И он из дворян, да родовитей, чем Чиркин. Спросим его, помогать ли крестьянам. Голову заложу, что он так рассудит, как Чиркин…

— Пошел вон из Земской избы, холоп! — окриком перебил Чиркин Иванку.

— И о том бы спросил Хованского, кого в Земской избе держать — дворян аль холопей! — не унялся Иванка.

— Скоморошишь, Иван! — строго ответил Гаврила.

— Ой, врешь! Ты скоморошишь, Гаврила Левонтьич! С волками совета держишь, как овец от медведя беречь!..

— Ступай из избы! — строго крикнул Мошницын Иванке.

— Пошто его гнать: правду молвил! — отозвался Прохор Коза, один, без крестьян возвратившийся в избу.

— Не выборный ты, уходи-ка, Ваня! — с ласковой строгостью сказал Гаврила. — Лезешь, куда не зовут.

— Томила Иваныч к тебе послал сказать, что забыли его у вас в Земской.

— Две ночи я дома не был. Горячи деньки минуют — и сам забегу…

Иванка вышел из Земской избы и пошел к Томиле.

Он вкратце передал все, что было, смолчав лишь о том, как сам он непрошенно ввязался в спор земских выборных.

— Кабы я там был — пособил бы; трудно ему без меня! — со вздохом сказал Томила, когда Иванка передал последние слова хлебника.

Но внезапно Гаврила Демидов той же ночью сам явился к Томиле и разбудил летописца.

— Как хочешь, Томила Иваныч, хоть помри, а скажи мне, как быть… Ты меня научал за правду. Дело у нас единое… Вот и давай совет…

— В чем же совет? Ты садись, ты садись, Левонтьич, — оживился подьячий, поджав ноги и давая возможность Гавриле сесть ближе к нему. Истомленный оторванностью от города, он вдруг весь ободрился и ожил.

Хлебник опустился на лавку с ним рядом.

— С Земской избой я не лажу, — приглушенно сказал он.

— С Земской избой? — повторил Томила. — Со всей?

— Со всей, — подтвердил хлебник. — Один подымаюсь на всех, раздоры чиню… Черт знает — гордыня меня одолела, что ли, а мыслю — один я и прав…

Подьячий укоризненно качнул головой…

— Неладно! Сам видишь — неладно… И ждал я, что ты не поладишь кой с кем, а чтобы со всеми — не мыслил. Сказывай, в чем твой мятеж?

— Прямой дорогой хочу идти к правде твоей, как апостол Фома научал…

— Чему научал? — не понял Томила.

— Про житье-то на острове на блаженном, — ты сам читал, помнишь? — сказал с увлечением хлебник. — Твой «Остров блаженный». Как там говорил Фома?..

— Путаник ты! — усмехнулся Томила. — Фома, да не тот — не апостол, а аглицкий немец… Не плачься, Левонтьич. Тот «остров» и будет, и путь к нему непреложен в душах людских!..

Среди земских выборных Гаврила всегда был уверен в поддержке лишь одного попа Якова. Гаврила любил говорить с попом, считавшим апостола Фому самым первым из всех апостолов. «Бог правду любит, а Фома не боялся и господа самого: в глаза ему правду резал и рану ощупал перстом, — говорил поп, восхваляя апостола-сумнивца[234]. — Иной бы на месте его — бултых на коленки: мол, прости, государь мой Исусе Христе! Я, мол, верую, бякнул зря! А Фома ему все напрямик! Петру-Павлу — двоим в году один день, Иоанну — день, Матвею, Луке — всем по дню, а Фомина, брат, неделя цела! Не зря и господь так устроил!» — доказывал поп первенство своего любимого апостола.

И в тяжелых, неповоротливых мыслях Гаврилы образ Фомы окреп, и, когда случалось задуматься о чем-нибудь трудном, по наученью попа Гаврила шептал про себя молитву Фоме…

Когда Томила Слепой впервые сказал ему о справедливом царстве Фомы Мора, Гаврила был твердо уверен в том, что весь строй справедливой державы надумал апостол Фома…

Раздвоение Фомы раздражало Гаврилу, и он перебил рассуждения летописца:

— В душах, в душах! — воскликнул он, вскочив со скамьи. — В душах есть, а на деле-то шишка плешива!.. — Хлебник выставил кукиш. — Не сбылся твой «остров блаженный», и сбыться ему не дают господа земски выборные!.. Я — к нему, а они — от него… Оттого и не лажу с ними… Не дают они помыслу нашему сбыться!..

— Мочи не хватит у них не давать! — уверенно и спокойно сказал Томила. — Помысл людской есть сила правды. Кто одолеть ее может?.. Помысл — слово, а слово — от бога: «В начале бе слово, а бог бе слово». Несотворенно и вечно! — Томила Слепой поднял палец, словно ссылаясь на высший авторитет своих утверждений. — От слова вселенная сталась… — Торжественно заключил он.

— Вселенная сталась — то старина! Говорят, в старину колдуны бывали — словом кровь унимали, солнцу словом велели на месте стоять… А ныне словом и лаптя не сплесть, — ответил Гаврила, не понимая и сам, откуда взялась у него прыть для такого спора. — По-твоему, слово — бог, а по-моему, слово — ветер из уст человека: подул — и нету! Ты плюнь — хоть плевок остался, а слово сказал — и нету! Не того ты Фому читал, Томила Иваныч! Твой Фома мудреный — для грамотеев, для немцев, а наш, православный, российский Фома такой: «Веришь, Фома?» — «Верю, господи! Дай-ка пощупать, я тогда тебе крепче поверю!..» Вот ты молвил, что станется праведный остров. А мне дай пощупать! Где он? Где правда твоя во Пскове? Где?! Где?! — громко кричал Гаврила, разгоряченно мечась по тесной избе.

Ему стало жарко. Толчком ладони он распахнул окно, затянутое пузырем, и в комнату ворвалась прохлада короткой июньской ночи.

— В купности души и сердец сейчас правда наша! Да не моя, Гаврила Левонтьич, наша! — прошептал Томила, разделяя слово от слова решительно и упорно.

Он, приподнявшись, облокотился на подушку.

— А ты, слышь, Гаврила, — еще жарче сказал он. — Ты первый на правду дерзаешь, когда против всех мятешься… Когда за Русскую землю Кузьма Минин вставал, он единством народным всех поднял, помысл единый в народ поселил — прогнать иноземцев… И Дмитрий Донской, когда на татар подымал, и ранее князь Александр[235], на немцев сбирая полки, — все издревле сильны единачеством были… И мы в единстве должны подымать народ против бесовской боярской корысти за божью правду…

Гаврила привык летописцу верить. Ведь первые смелые мысли услышал он от Томилы! Не раз Томила читал ему самые заветные листы «Правды искренней», и они убеждали, будили мысль о равенстве посадских с дворянами и боярами, заставляя смеяться над дворянской кичливостью, выслугой дедов и древним родом. Когда началось восстание, хлебник вместе с Томилой обдумывал план поднятия городов, и вместе они отправляли земских послов в Новгород, Гдов, в Печоры, и в Порхов, и на Олонец, и в Рязань, и в Тверь, и в Москву, и в Смоленск…

Вместе замыслили они земскую рать и ополчение всех городов, подобное ополчению Минина и Пожарского. И тогда говорил Томила о полном единстве всех тех, кто встанет за правду, о единстве всех городов, всей земли… А сейчас Гаврила не видел единства даже здесь, в вольном Пскове. Он начал писать в стрельцы монастырских служек. Его расчет был простой: кто лучше знает неволю, тот будет крепче стоять за свободу… Монастырские толпами стали идти в стрельцы, но в Земскую избу примчался игумен Мирожского монастыря, крича, что его разорили земские выборные: «Лето. Работы по горло — полоть огороды, сено косить… Обитель всю голодом поморите! Что есть трудник обительский? Тот же холоп!»

И вдруг с мест повскакали большие посадские, монахи, дворяне.

— Отпусти назад служек!

— Пошли по домам монастырских людей! — кричали они.

«Где же единство тут?!» — думал хлебник.

— Монастырских людей и дворянских холопов не велят брать в стрельцы и с крестьянами дружбы боятся… Где же единство?! — воскликнул Гаврила, шагнув от окна к изголовью Томилы.

— У них есть, в тебе его нет, — возразил летописец.

— Так что же — и мне по их мыслить?! — спросил с возмущением хлебник.

— Не все сразу, Левонтьич! Капля и камень точит! Покуда помыслим мы с ними, а там и они помаленьку пойдут за нами, — прошептал Томила. — Правда, в душу, как вор, потихоньку лезет, не враз! Стало, только всего и раздоров у тебя — писать ли в стрельцы монастырских да дать ли ружье мужикам? — с облегчением спросил он.

Хлебник понял: Томила искал пути к примирению его с остальными выборными и во что бы то ни стало хотел найти этот путь — хоть ценою любых отступлений от собственной правды — во имя призрачного единства городских сил.

Торопливый стук в ворота оборвал их беседу.

Иванка выскочил отпирать. Томила и хлебник с тревогой и нетерпением вслушивались в голоса, доносившиеся со двора… В избу вошли Михайла Мошницын с Иванкой.

— Гаврила Левонтьич, слава богу, тебя нашел. Изменное дело! — воскликнул кузнец. — Здравствуй, Томила Иванович, — обернулся он к летописцу. — Слышь, сейчас прибежал ко мне старшина решетный с Мирожской улицы, сказывает — беда: полсотни стрельцов изменой ушли из города, да с ними две пушки, да пороху бочек пять, да цела телега пищалей, да ядер воз к пушкам…

— Чего ж их пустили? — с насмешкой спросил Гаврила.

— Решетники их не пустить хотели, так им по шеям наклали… Я побежал к тебе — тебя дома нет. Я — в Земскую избу, сказали — ушел сюда… Я к стрельцам: «Догоните изменщиков!» Они говорят: «Ты не ратный начальник. Гаврила велит — догоним»…

— А пусть себе скочут, — сказал Гаврила. — Пошто догонять?

— Изменщиков?! — удивился кузнец.

— Кой черт изменщики! — со злостью воскликнул Гаврила. — Я их на подмогу пустил мужикам, и ядра, и порох, и пушки им дал, — объяснил он с каким-то упорным вызовом.

Иванка весело поглядел на него, но не увидел лица.

— Нашел чем хвалиться! — холодно одернул кузнец. — А буде случится город от шведов в осаде: пороху, пушек, пищалей — всего нехватка, а ты мужикам посылаешь такие дары! Вот будет тогда нам обоим буча! В Земской избе ты спрошал нынче выборных — что сказали?! Не дать им ни пушек, ни зелья! Эх, любишь ты, братец Гаврила, собой все вершить, не слушая выборных земских!

— Устинова, Чиркина да тебя?! Вас послушать — и завтра к боярам беги мириться да разом ложись на плаху…

— На город беду накликаешь, изменщик! — выкрикнул Мошницын. — Твои дела довели, что повинное челобитье идет по рукам во Пскове…

— Сам ты изменщик! — гаркнул Гаврила, надвинувшись на Мошницына.

Они готовы были схватиться врукопашную. Иванка вскочил с лавки. Томила внезапно и резко сел на постели.

— Земские старосты! Старосты!!! Что же вы усобицу… — крикнул он хрипло, вдруг поперхнулся словом: изо рта у него прямо на середину стола вылетел с кашлем черный, зловещий сгусток.

«Кровь!» — догадался Гаврила и вдруг замолчал.

— Томила Иванович, ложись, ложись! — в испуге за друга крикнул Иванка.

Томила медленно и без слов опустился на лавку.

— Вишь, до чего довел человека, — сказал с укоризной кузнец Гавриле.

Тот хотел возразить, что довел не он, а сам же кузнец, но, взглянув на Томилу, смолчал.

Летописец без сил лежал на спине. Иванка ему давал какой-то настой «для затвора крови».

Земские старосты оба молчали: Гаврила — стоя возле окна и глядя на белые пятна ромашки, запутавшиеся в траве, которой порос весь бобыльский двор летописца, Михайла — потупясь в узкие погнутые половицы.

— Слышь, Гаврила Левонтьич, — слабо и хрипло заговорил Томила, — от раздоров погибель всему. Ты душой-то за правду, да правде во вред… По-своему станешь гнуть — из Земской избы распугаешь дворян и больших посадских… А без них…

— Вот бы плакали зайцы, что волки ушли из лесу: «Не будет у нас единства с волками!» — плаксиво воскликнул Иванка, изображая огорченного зайца.

— Ты, Ваня, молод. Молчи покуда, — сказал Томила, улыбнувшись наивной прямоте его восклицания.

— Не разумеешь, то не бреши! — резко вмешался и Мошницын.

Иванка смущенно отвел глаза и встретился взглядом с Гаврилой. Хлебник в тот же миг опустил веки, но по лицу его, освещенному первым лучом зари, скользнула усмешка и быстро скрылась в усах и в густой бороде…

— Ну, лежи, поправляйся, Томила Иваныч, — внезапно сказал он, шагнув от окна. — Ты не тревожься — я розни чинить не стану… А нынче пора мне стены да башни объехать. Вишь, рассвело — петухи горланят и птахи проснулись… Пойду… — Гаврила подал руку подьячему.

— Ты какое, сказал, челобитье пишут к кому? — спросил он кузнеца.

— Почем я знаю… к боярам, царю… неведомо у кого челобитье, а есть: меня и тебя хотят выдать Хованскому на расправу и войско в город впустить…

— Найду! Доберусь и под пытку поставлю! — с уверенностью обещал Гаврила, взявшись уже за скобу…

— Постой, постой! — удержал Томила, опять с поспешностью порываясь вскочить…

— Ну-ну, лежи, болящий, лежи! Что тебе? — задержавшись, спросил хлебник, и впервые в голосе его послышалась новая сила — сила сознания своей правоты и превосходства над летописцем.

— Страшно ты слово сказал — «под пытку»!.. — с волнением прохрипел Томила. — Тем город стоит, что крови не льем меж себя… и держись… а отворим ее — не унять!.. Ныне хватит врагов за стенами, а ты в корне дерева гной заведешь… Наш город белый, в пример всем людским городам, стоит на великой правде. В нем людям новым быть!..

Хлебник взглянул на Томилу, на кровь, запятнавшую холст его рубахи, на свалявшиеся волосы, прилипшие к потному лбу, на белую вощаную руку, вцепившуюся с бессильным напряжением в край одеяла, также залитого кровью. Жалость к летописцу охватила его.

— Ты скорей поправляйся, Томила Иваныч, — сказал он. — Поправишься — вместе рассудим…

Шаги его по утоптанной дорожке двора мерно прозвучали до ворот, потом быстрый цокот копыт отдался с улицы и утих. И все трое оставшихся в горнице поняли, что хлебник не станет ждать выздоровления Томилы, что он не хочет искать примирения с противниками, а будет ломить напролом, пока не свернет своей головы или — покуда не одолеет…

Глава двадцать шестая

1

Думный дьяк Посольского приказа Алмаз Иванов расхлебывал брагу, заваренную во Пскове на пиру у Федора Емельянова: бес дернул тогда его за язык-то про шведский хлеб!.. Теперь с датским посланником Грабом вышла беда в Новгороде, а во Пскове сидит в тюрьме Логин Нумменс. Датчане и шведы требуют возмещения убытков и казни виновных. Голова Федора Волка, напавшего на Граба, в Новгороде уже отскочила под топором палача. А псковских воров поди ухвати!..

Для расправы со Псковом, не решаясь взять все на себя одного, царь указал созвать в Москве Земский собор[236], а готовить дела к Собору повелел боярину Морозову.

Морозов вызвал к себе думного дьяка.

— Государев указ сочинити нам с тобой надо, Алмаз Иваныч, о созвании всех чинов людей на Земский собор, — сказал он и, зная в Алмазе Иванове верного друга, добавил по-свойски: — Романов с Черкасским и с ними святейший отец патриарх Иосиф в бобки играют: хотят во народны печальники вылезть и попущенье ворам чинят. Вишь, войско к стенам поставили, а воевать не моги! Хованский от сраму горит: «Мне, пишет, царское дозволенье — и я бы в три дня был в стенах, а ноне кормам да и людям расход, а мятеж все множится что ни час…»

— Шиши везде по уездам. Иноземным купцам нет проезда, и торг скудеет, — согласился Алмаз.

— Вот то-то! — сказал боярин. — А я мыслю так: коли не хотят добром, то указать Хованскому приступом город взять, задавить их кровью и стены в песок рассыпать.

— Стены себе дороже, боярин, город-то — порубежный! — качнув головой, возразил Алмаз. — Не стены виновны — люди.

— Новые стены поставить на новом месте, а тут бы и память стереть о мятежном граде — всем ворам мятежным в науку… — сказал Морозов. — Я б к тому сговорил государя, да пусть не на нем будет кровь — пусть всей земли Земский собор присудит Хованскому приступом лезти. Покуда пиши указ: быть на Соборе святейшему патриарху Иосифу, властям, боярам, окольничим, ближним и думным людям, стольникам, стряпчим и дворянам московским, быть дворянам из городов и детям боярским, московским гостям, гостиных, суконных и черных сотен торговым людям[237], стрельцам…

— По скольку, боярин? — перебил Морозова дьяк.

— Мыслю так: из гостиных и из суконных сотен со старостами по пяти человек, из черных сотен по соцкому… да из стрельцов, я чаю, по одному пятидесятнику, ото всякого приказа будет доволе. Как мыслишь?

— Мыслю — доволе будет, — согласился Алмаз Иванов.

— Так и в позывных грамотах станем писать. Да, слышь, думный, прибери-ка дела обо всем. Какие там есть расспросные речи, сказки, что ведаешь к делу, — и все прибери. Послезавтра ко мне привезешь, посидим с тобой купно, посмотрим, как обернуть… Собор — собором, а нам прежде надобно видеть.

— Слушаю, боярин Борис Иваныч. Да мало мне двое сутки. Многих людей в дело мешать неладно, а с малыми понадобится с неделю.

— Нельзя промедлять, — возразил боярин, — дни три тебе дам на все. Бог в помочь, — пожелал на прощанье Морозов.

Алмаз Иванов трудился три дня и три ночи почти без сна, собирая нужные сведения и связывая все воедино: псковские челобитные, письмо Собакина, извет Ордина-Нащекина и расспросные речи людей, схваченных с возмутительными грамотами.

За это время два раза дьяка вызывал Морозов да раз звал к себе царь, расспрашивал о ходе работы и будет ли все готово к началу Собора.

Широкий рабочий стол Алмаза Иванова был завален свитками, книгами и листами, готовыми к докладу царю отписками Хованского о побитых людях, о вылазках псковитян, о нехватке кормов для людей и о разорении дворянских поместий и вотчин.

Морила июльская жара. Алмаз Иванов работал, не выходя из приказа. Жена его прислала обед с запиской: «Мужа не вижу сто лет, сто зим, скучилась без тебя, друг Алмаз Иваныч, кушай во здравье. Не забудь молодую жену, приезжай скоряе».

Дьяк улыбнулся, прочтя записку, но обедать не стал, только выпил прямо из кувшина квасу со льдом и опять принялся за работу, сидя по-домашнему в одной полотняной сорочке с расстегнутым воротом и беспорядочно всклокоченными волосами.

Псковский мятеж стал уже на виду не только у Русского государства — все державы следят за тем, как псковские мужики затворились в стенах от своего государя.

У них самих мятежи не в диковину, а радуются, окаянные, прости господи, что у нас тоже смута, размышлял за работой Алмаз. Голландский купец пишет к себе домой, что у нас всей земли потрясенье: цеховые-де люди готовы подняться по всей Руси. Промысел божий отдал его письмо в руки Посольского приказа. Читать досадно, а все же пришлось дослать дальше. Датский посланник прислал письмо, что ждет себе жалованья за убытки от грабежу новгородских воров и на леченье: вишь — нос проломили, теперь, проклятый, по всем государствам расславит, что в «азиятской» Москве послов почитать не могут… На глаза не покажешься без стыда иноземным дворам!.. Шведский посланник намедни сказывал, что опасается мятежу в Москве; просил иноземных солдат поставить для охранения его персоны. Алмаз Иванов его успокоил, что на Москве мятежу быть никак не возможно. Но тот покачал головой, говорит — английский лорд-канцлер-де тоже не ждал в прошлом, сорок девятом, году, что в Лондоне сотрясется… Поди с ним поспорь!.. Грехи, грехи!.. Королева Христина серчает: сидела в Париже в гостях у Лудовика-короля[238], ан получила отписку, что Нумменса во Пскове схватили. Пишет, надобны деньги… Подождет, не к свадьбе! А все же неладно — и до Парижа, вишь, вести дошли, что в Московии смута… Да хуже всех ляхи: сидят, проклятые, под боком, как все равно вороны над мусорной ямой, — нельзя ли чем поживиться?!

Алмаз Иванов взял свежий столбец — тайный список с расспросных речей литовского выходца Марчка, присланный с пытки:

«И тот Марчко сказал, что-де в Полоцке у литовских панов тайные съезды, наймуют рати для помочи псковичам и объявился-де на Литве человек, зовется царевичем, сыном царя Василия Шуйского[239], и тот-де воровской царевич сбирается вотчины своей на Москве воевати…»

С литвой и с турками уже не в первый раз поднималась речь об этом «царевиче». В прошлом посольстве тягались выдать его Москве. Паны говорят — человек он-де смирный и худа не затевает, живет на своих харчах, в церковь ходит, вино пьет, как благородный пан… «Пан»!.. Подьячишко беглый Тимошка. Хоронился перво в Туретчине. Доходишков мало стало — бежал к панам. Чаял — нужнее тут. Ну и впрямь — эти всегда готовы любую смуту в России раздуть: только искру увидят, а им уже пожар на уме, латинцам безбожным!.. В Москву засылают шишей — отколе еще быть таким случаям: ордынской черной сотни староста пишет сказку: «У нас-де объездные имали окольничего Семена Ртищева беглого человека Ивана Чугая, и тот беглый Ивашко человек, в кабаке сидя, питухам сказывал, что государя-де на Москве нет, съехал в Литву от бояр, а в царском-де дворце намест государя бояре держат вощаное чучело…»

В дверь постучали. Думный дьяк поднял голову от бумаги.

— Псковский торговый гость Федор Омельянов просится для очной беседы с тобой, Алмаз Иваныч, — сказал подьячий в дверях.

— Что ему?

— Алмаз Иванович, я к тебе, осударь! — сказал за спиной подьячего Федор.

— Недосуг мне ныне…

— Сам ведаю — недосуг, да скорое дело, — настаивал Федор.

— Ну, чего? — нетерпеливо спросил Алмаз.

— Алмаз Иванович, только в Москву я приехал, слышу — Собор. Я позывной грамоты получить на Собор к тебе приволокся.

— Коли бы надо было, Федор, и ты получил бы, — ответил Алмаз Иванов. — Пошто тебе на Собор?

— Как пошто?! Кровное дело мое. Сколь моих животов от мятежников разорено!

— Так что же, Собор для челобитья об разорении, что ли?! Не место Земский собор об своих животишках плакать. Дела державы решатися будут, — внушительно пояснил думный дьяк, словно Емельянов не понимал и сам, для чего собирается Земский собор.

— Помилуй, Алмаз Иванович, — взмолился Федор, — ведь всякому ведомо — дело тут всей земли. Ну а я-то что же — пустая балбешка, что ли! Государь будет, всей земли большие люди…

— Перед царские очи влезть хочешь? — с насмешкой спросил Алмаз. — Без тебя будет много такого народу, что на Собор прилезут не ради царского дела, а краснобайством покрасоватись да государевы очи трудить.

— Да что ты, Алмаз Иванович, за что меня так-то страмишь? Я ли о государевом деле не пекся! — с обидой воскликнул Федор. — Ты сам натолкнул на хлеб надорожь подымать.

— Ты «пекся»! — обрушился думный дьяк. — Ты «пекся», «пекся»! Ты славно все сделал, как я указал, как государь повелел. Одно только худо: для всей земли делая, ты себя и мошну свою не забыл — пуще всего об своей бездельной корысти ты помнил, об разоренье людей заботился, тать и грабитель! Города испустошил, отнял хлеб у вдов и сирот, до крови довел и до смуты. Псковитяне ли винны? Ты винен! Гаврилку-хлебника да Томилку Слепого на плаху, а тебя-то куды же?! Куды?!

— Алмаз Иванович!.. — умоляюще сказал Федор, но дьяк перебил:

— В соляном воровстве у расспроса ты слался тогда на подьячишку Шемшакова, а после кнутов опять не отстал с ним знаться. «Я, мол, свят — я об деле державы пекусь, а Филипка к корысти склоняет». А ты что ж — младеня?! Корабли мореходны, вишь, грезишь под стягом державы Российской? Умножение славы русской?! Корыстник алтынный! Не такими держава славна станет! Государево дело тебе доверили, а ты из корысти напакостил эку гору, что вывезть на свалку во сто крат дороже!.. Всем державам на срам и бесчестие выставил нас да еще и теперь тщишься в Соборе дела решати!.. Уйди, говорю, с тобой недосуг… Уходи, бога ради!..

Алмаз Иванов, облокотясь о стол, прикрыл глаза левой ладонью, как козырьком, и, обмакнув перо, что-то быстро и сосредоточенно стал строчить по бумаге.

Емельянов задом ступил за дверь и, обливаясь потом, вышел вон из приказа.

Думный дьяк в раздраженье не сразу мог возвратиться к работе…

Патриарх Иосиф прислал к Алмазу андроньевского архимандрита Сильвестра.

— Святейший отец патриарх всея Русской земли Иосиф просил тебя для него списати список со сказок и всяких дел, что к Собору готовишь, — сказал Сильвестр. — Мыслит святейший, что едино лишь церковь божия господней десницей мятеж уймет.

Алмаз Иванов посадил двух подьячих списывать для патриарха дела, но сам знал хорошо, что и в «церкви святой» не все-то спокойно: среди других была у него сказка рыночного старшины, что псковский выборный черного духовенства, старец Пахомий, «приехав в Москву с челобитьем псковских людей, на торгу в Москве говорил нелепо, будто по всей Руси по монастырям трудники скоро встанут и что-де монахам рабами владеть — то дело антихристово. И псковские-де заводчики за то встали, чтобы ни дворянам, ни обителям крестьянами и деревеньками не владеть, а всем жить по воле…»

Посланный с указом о Соборе стрелецкий пятидесятник, когда отдавал ему Алмаз бумаги, бесстыже сказал:

— И у нас на Москве гость Шорин того же добьется своим воровством…

— Тебя бы в Земский приказ к расспросу поставить за экие речи! — ответил строго Алмаз. Но сам он знал, что пятидесятник прав я в Москве неспокойно… Да по всем городам неспокойно, — вот они, вот листы, и листы, и столбцы:

«В Перьяславле Рязанском посадский мужик Прокофей Гуня схвачен, собирался ударить сполох да, ходя по дворам, чел грамоту Псковския Земской избы о заводе мятежу по всем городам против бояр и, окольничих…»

«В Калуге расстрига поп Федорка с сыном Егорием на торгу грамоту чли, чтобы всем городом за Псковом в мятеж идти…»

Алмаз Иванов пытался расспрашивать средних посадских — молчат, а смотрят что волки, только сказать не смеют.

«Нет, надо кончать с этой язвой, — заключил про себя думный дьяк. — Не кыргизска орда Российское государство!.. Боярин Борис Иваныч прав: так ли, эдак ли — надо кончать».

Завершив работу рассылкой позывных грамот к Собору, закончив выписки и подборку всех дел, Алмаз Иванов с подьячим повез бумаги на дом к Морозову.

— Долго, долго, Алмаз Иванович! — встретил его боярин. — Ныне еще забота: чтоб не сумнились бояре и дворяне на Земском соборе, — сказал он, — мы нынче под пытку поставим псковского вора, звонаря Истомку. Указал государь боярам, окольничим и думным людям безотказно быть там — пыточны речи слушать. Запорист вор и предерзок. Послушают — приговорят боярину Хованскому не бавиться[240] боле с ворами… Давай свои записи, едем-ка вместе…

И вместо того чтобы ехать домой, Алмаз Иванов отправился в Земский приказ.

2

Как, бывало, в праздничный день у дворца, так в этот вечер перед крыльцом Земского приказа столпилось боярских коней со стремянными холопьями. Общее тревожное настроение в Москве заставило каждого, глядя на ночь, брать с собою в охрану двоих и троих и более вооруженных людей. Все это скопище вместе со стрельцами, стоявшими в охране, выглядело как войско, собранное к походу, но, несмотря на обилие людей, не было того пестрого шума, какой обычно родится в большой толпе. Собравшиеся стояли кучками, переговариваясь вполголоса, или сидели, лениво развалясь на земле и в молчании расплевывая подсолнечную либо тыквенную шелуху да вишневые косточки.

Несмотря на июльский зной, зарешеченные железом окна приказа были плотно затворены, и ни один звук, произнесенный там, не доносился до окружавшей зловещее здание толпы, хотя все знали, конечно, какие дела творятся за этой кирпичной стеной.

В глубокие сумерки въехали Морозов с Алмазом Ивановым на Красную площадь и подскакали к каменному зданию Земского приказа. Сошли с коней. Лениво поднялись с мест развалившиеся слуги других бояр и дворян, давая им проход на крыльцо. Стрельцы пропустили их, брякнув в сенях бердышами. Из распахнувшейся двери ударила в лицо потная духота с запахом топленого сала и дегтя. Просторная пыточная палата была набита людьми. При входе Морозова и думного дьяка все зашептались, оглядываясь на дверь. Борис Иванович знаком показал, что останется тут, где стоит, не желая проталкиваться вперед и прерывать столь важное дело. С задней скамьи, уступая место, угодливо вскочили дворяне, вытесненные с передних мест необычно тесно усевшейся знатью. Морозов с величественной досадой отмахнулся от их услуг. Юркий подьячишка, вынырнув сзади, ухитрился подставить все же коротенькую скамейку обоим — Морозову и думному дьяку… Брезгливо обмахнув ее полой ферязи, Морозов сел. Алмаз Иванов остался стоять у двери.

В чадном сумраке тускло, потрескивая, горели свечи перед иконами в переднем углу и у стола, где двое подьячих и дьяк писали расспросные речи. Только лица сидевших впереди были видны — бояр Романова, Черкасского, царского тестя Ильи Даниловича да боярина Пронского, — все сидели в задумчивости, уставясь взорами в колени, опершись на тяжелые набалдашники посохов. Остальных бояр можно было распознать в толпе прочих людей лишь по десятку вздымавшихся над собраньем высоких, как башни, шапок.

По кислому воздуху от испарений и свечного чада и по усталым лицам собравшихся можно было судить, что расспрос затянулся. «Слава богу, никак, уж к концу поспели!» — с облегчением подумал Алмаз Иванов. Он положил руку на плечо какого-то дворянина, сидевшего впереди на скамье.

— Что сказывал вор с расспросу? Давно пытают? — спросил он шепотом.

— Пытали уже в три накона — и все молчит. На виске трясли, огнем палили, и ногти щипцами драли, и ребра ломали, и кнутом… Все молчит. Кремяный попался!.. А глянешь — мусорный мужичонка! — словоохотливо отвечал также шепотом дворянин.

— Сухой, — вмешался его сосед, — сухие всегда жиловатей да крепче. Кой вор подобрев собой, тот на пытке слабже…

Алмаз Иванов сам, прежде других приказных, расспрашивал всех псковских челобитчиков по прибытии их в Москву. Его дело было «отговорить от худа» казака Никифора Снякина и его товарищей, отпущенных с царской грамотой обратно в мятежный Псков. Он первый расспрашивал также и не пожелавшего дожидаться царского приказа монаха Пахомия, убежавшего из-под стражи, и этого бородатого дерзкого звонаря Истому, который сказал, что он послан не с челобитьем к царю, а с челобитьем к простому народу всех городов…

— Очнулся? — громко спросил дьяк, сидевший у стола.

Палач с помощником склонились к лавке в углу.

— Очухался, что ли? — спросил палач в свою очередь.

Полувздох, полустон раздался оттуда. Палач и его помощник, скинув на пол лохмотья, подняли под руки пыточного. Истома запомнился Алмазу Иванову: смелый и страстный, сухой, чернявый, он отличался особым блеском в глазах, резкостью всех движений и прямотою речи. Узнать его теперь было нельзя: богатая борода была спалена и спеклась от крови, на пораненном лбу была кровь, волосы на темени нагладко выбриты, все тело, черное от побоев, безвольно обвисло в руках палачей. Это был уже не человек, а кровавый мешок с поломанными костями, среди обломков которых, кое-как зацепившись, застряла еще не покоренная пыткой душа. Ее огонек светился в отекших черных глазах, со страданием взглянувших на всех собравшихся.

Алмаз Иванов увидел знакомое в этих искрах страдания.

«Постой, дай бог памяти, где же видал? — посилился он припомнить и вспомнил: — На иконе дедовского письма, слева от царских врат Троицкой церкви — Иисус Христос в терновом венце!..» Алмаз Иванов мысленно отшатнулся от этого греховного сравнения и под полою тайно перекрестился…

— Сказывай, вор, кто воровские письма писал ко всем городам и кто сей мстивец великий, кой в твоих воровских листах писан?

И в первый раз за весь вечер псковский звонарь произнес какое-то слово. Все напряглось. Голос пыточного прозвучал неясно, едва слышно от муки и слабости.

— Внятно сказывай! — поощрительно произнес дьяк. Подьячие торопливо макнули перья в чернила, готовясь писать.

Все затаили дыхание, чтобы лучше слышать слабый предсмертный лепет запекшихся губ.

— Пить просит, — сказал палач.

— Дай ему пить, — приказал дьяк.

В тишине послышалось бульканье наливаемой воды. Многие из сидевших облизнули сухие губы и завистливо вздохнули, пока помощник палача поднес ко рту Истомы кружку с водой.

— Ну, сказывай, — приказал дьяк.

— И скажу… Все скажу… — произнес Истома.

Голос его после воды окреп, но был не громче сонного бессвязного бормотанья больного ребенка.

— Ребра вот поломали… щипцами… — прерывисто и тяжело дыша, не произносил, а надсадно выдыхал каждое слово псковский звонарь, — ногти сорвали с мякоти… Шкуру содрали кнутьем… сыромятным… Руки из мыщелок повырывали… Мыслите, внове мне муки такие?.. Ан мы обыкли… Мы, простой народ, веки так-то живем… и ногти повырываны, и кости поломаны, и огнем нас палите вы, и на дыбу вздынаете… с колыбели…

— К делу сказывай, вор! Снова на дыбу хошь?! — пригрозил, прервав его, дьяк.

— Не стращай… нельзя больше… на дыбу… сдохну… шиш ты тогда узнаешь! — сказал Истома. — Я все к делу веду… Ты слухай… и вы там, большие шапки, слухайте тоже… Я всю жизнь волочился без шкуры, аж жилы все кровяные сквозят наружу… По всем городам и уездам так-то… И весь народ — хоть жги, хоть мучай, а хуже не мочно сделать… За то и встаем!.. — Голос Истомы стал громче, слова ясней.

— Ну-ну, сказывай к делу! — снова прервал его дьяк.

— К делу? Ладно. Кого великого мстивца знаю? — с неожиданной кротостью согласился звонарь. — Аль сединою разума не скопил, дурак ты приказной?! Весь народ его знает, окроме вас… Вон холопья стоят у крыльца… Потягните… на дыбу покрепче — спросите… И того не надобе… сами скажут… Постой день, два, три, а много — неделю… Придет он… в Москву… С большой ратью придет… Воевать… вас!..

— Имя как его? Где рати наймует? Отколе придет? — спросил дьяк.

— А рати наймует по всем городам… да придет из дворов боярских, с городов и уездов — со всей Руси. А письма я нес от него… — прерывисто говорил замученный звонарь. — Придет и ударит в сполох, и вздынет он и Москву и все города, и с уездами вздынет… А звать его Тимофеем… Кудекушей… звать…

Взгляд умирающего горел, он с усилием поднял искалеченную голову, озирая выпученными от удушья глазами собрание бояр.

— Что врешь, какой пес Кудекуша! — воскликнул дьяк. — Одурел ты от пыток!

— Кудекуша Тимофей трепец… аль, может, сапожник… али мясник… — снова слабея, сказал Истома, — вас воевать придет… воевода с драною шкурой… В опочивальнях вас резать и жечь… Как ударит сполох… в приказах не упасетесь… В самом дворце… у царя вам… спасенья не станет… от меньших людей… от крестьян да от ваших холопьев…

Истома умолк, задыхаясь, и в напряженной тишине все явственно услышали звон сполоха, доносившийся с улицы тонким, возвещающим бедствие воем.

— Сполох! — крикнул вдруг кто-то.

Все затаились слушая.

Непонятный звук, похожий на смех и кашель, вырвался из груди пыточного…

Все разом вскочили с мест и смятенно кинулись к выходу. Морозов гневно поднялся со скамьи, заслонив собою дверь.

— Срам, господа! Лето ныне, и каждую ночь где-нигде загорится. Сухо!..

— Дьяче, давай спрошать дале, — обратился Морозов к дьяку.

В смущенье опускались собравшиеся по своим местам…

— Сказывай к делу, вор, отколе ты взял… — дрожащим от стыда, волненья и гнева голосом начал дьяк, но, увидев, что голова Истомы повисла над лужею крови вниз, сурово и нарочито грубо спросил палача: — Помер, что ли?

— И то крепок был, дьяче! — ответил палач, взглянув снизу в лицо пыточного.

Мертвого звонаря положили на лавку.

Алмаз Иванов первый шагнул за дверь. Из Замоскворечья доносились звуки набата. После душной избы июльская ночь показалась прохладной и свежей. Над приказом небо было глубокое, синее, с яркими звездами. На фоне звездного неба рисовалась Спасская башня Кремля, а за Москвой-рекой поднималось желтое зарево загоревшегося пожара…

— Где горит? — спросил у стрельца, выходя вслед за думным дьяком, Морозов.

— С башни кричали воротники — лавки горят на Болоте, — ответил стрелец.

Толпой выходили из духоты приказа бояре, окольничие, дворяне.

Среди холопов, вскочивших с земли, поднялась суматоха. Отпрукивали коней, побрякивала сбруя, выкрикивали имена и звания. В темноте на зов отзывались люди, заржали заждавшиеся и встревоженные кони… Ночь ожила голосами людей, торопившихся выкриком, окриком и грубой шуткой рассеять гнет пережитых часов и вдохнуть всей грудью непыльный прохладный воздух ночной и пустынной площади.

Алмаз Иванов заметил, что Морозов хочет поехать с ним вместе, и в нем шевельнулась какая-то ему самому непонятная неприязнь к боярину.

— Домой ко двору, Алмаз? — окликнул Морозов.

— Недосуг домой. С соборными-то делами свои посольские позапустил, — возразил думный дьяк, — надо в приказ ворочаться.

— Ин завтра с утра ко мне заезжай, Иваныч, кой-что рассудим.

— Заеду, боярин. Спокойно тебе почивать!

Морозов коснулся шапки и, окруженный свитой, скрылся в ночной мгле.

«Размыслить раз да размыслить два, прежде чем лезти на приступ, — думал Алмаз Иванов, возвратясь неожиданно для себя в Посольский приказ, — спешит боярин Борис Иваныч. Пожар-то пожар, ан как все от сполоха вскочили!.. Не зря! Семь раз примерь, один раз отрежь…»

Думный дьяк отворил опечатанный сундук и вынул расспросные речи псковских челобитчиков, писанные ранее в Посольском приказе. Он разыскал расспросный лист звонаря Истомы. К нему пришита была взятая у покойника воровская мятежная грамота.

«А вставати купно всем городам, чтобы порознь бояре не задавили. А вместе встанем — и силы нет против нас — мы силой бояр задавим. А стояти крепко, до смерти. И страшнее смерти не буде. Да и так от неправды боярской смерть», — прочел думный дьяк.

— Спешит боярин Борис Иваныч! — убежденно сказал он сам себе вслух.

3

Козловский воевода, окольничий Иван Алферьев, прискакал в стан Хованского, вошел в просторную «гостевую» келью, занятую Хованским. Боярин поцеловался с богоданным племянником.

— С чем бог прислал, сказывай без чинов. Что ново в Москве? — сразу нетерпеливо спросил Хованский.

— Жара в Москве. Мух развелось… По ночам все пожары, боле в Замоскворечье, — дразня боярина, усмехнулся Алферьев.

— И ты, вижу, с жары одурел, али муха вредная укусила, что ум пропал, — раздраженно сказал Хованский.

— Не серчай, боярин. Велика новость: Земский собор царь в Москве собрал.

— Слышал, что созывают. Ты был на Соборе?

— Сподобился чести.

— Чего там?

— Выборных всей земли шлют ко Пскову, лучших людей: епископа Рафаила коломенского — едет, а позади песок сгребают; андроньевского архимандрита Селивестра, черниговского протопопа отца Михаила, посадских, стрельцов, и я тоже с ними, да медлить, вишь, не могу — обогнал.

— Какой же наказ от Собора?

— На приступ тебе, боярин, не лезти, крови не лить, а сговариваться по добру…

— Чего-о-о?.. — покраснев, с налившимися на лбу жилами грозно переспросил Хованский. — Ты жарт[241] мне брось!..

— Кой там жарт! Что ты, право, Иван Никитич! За тем и к тебе прискакал, торопился: был на Соборе. В Москве непокой, по городам, вишь, слухи худые, из Смоленска намедни вести да, слышь, от Литвы… Сказывают, Литва самозванца готовит, — прошептал Алферьев, склонясь к уху Хованского. — Мол, псковичи на рожон не полезут, а тебе бы заставы поставить, дороги отнять, не пускать псковитян по иным городам с вестями, а выборные приедут и сговорят их к добру.

— А коли псковитяне да сами полезут?!

— Патриарх Иосиф да князь Черкасский сказывали Собору: мол, не полезут воры сами на драку, а крови прольем, то и сами полезут и худо будет — прослышат паны, что смута крепка, и придут на подмогу ворам…

Хованский вскочил со скамьи и ходил по келье.

— А коль все же полезут на драку да не схотят уговоров слушать?! — спросил он.

— Знать, надо будет снова в Москву писать к государю, — сказал Алферьев, — а ныне крепок наказ — на приступ не лезти.

— С дороги ты, чаю, устал, тезка. Иди, там монахи найдут тебе келейку. Скажешь, мол, свойственник мне. Утре придешь мне еще расскажешь.

Отпустив Алферьева, боярин вызвал к себе Ордина-Нащекина, бывшего в стане.

— Я сам к тебе шел, боярин, — сказал окольничий, — вести изо Пскова: прибег ко мне верный мой человек, псковский стрелец. Сказывает — шатость между воров. В Земской избе раздоры. Пущий заводчик Гаврилка с иными вздорит. Гаврилка-вор мнит крестьян подымать да поместья жечь. Стрельцов с полета из города выслать мутить мужиков на дворян да дороги у нас отымать… Первушка, боярина Милославского человек, вести шлет, что большие посадские и дворяне к повинному челобитью приписи в Земской избе тайно собирают и там-де заводчикам невдомек искать. А приписей набралось с пятьдесят разных чинов людей. А старого приказу стрельцы и дворяне, коль ты, боярин, на стены полезешь, сильно стоять не станут и на стены пустят…

— Молчал бы лучше уж мне!.. — досадливо оборвал боярин.

Ордин-Нащекин удивленно умолк.

— Чего же я неладно сказал? — спросил он.

— Все ладно… Да на стены не велит лезть Москва. Вишь, перины устрашились загадить, коли мы тут из пушек пальнем… Литовского рубежа страшатся да позапрошлого года в Москве никак не забудут — Траханиотова да Назарья Чистого…

— А коли сами на нас псковитяне полезут? — спросил Афанасий Лаврентьич.

— Сами полезут, то нам не стоять без дела. В три дня гиль задавили бы, а там с мужиками короткое дело, покуда они из деревенек в большой скоп не сошлись, — горячо ответил Ордин-Нащекин. — Не то пойдут, как с Богданом Хмельницким против польской-то шляхты[242]… Экое море, гляди, разбушуется, и в год не уймешь!

— По ухватке видать — Гаврилка и метит в Богданы: города и уезды чает поднять на дворян. Тут такое пойдет, что Болотникова Ивашку припомним. Тогда и в Москве бояре натерпятся страху.

— Им из Москвы далече: на Ивана Великого влезут, глядят — не видать. Стало, мыслят, и нет ничего, дескать, уладим! Ты, мол, боярин, под стены пришел, стой болваном. Попы приедут — уймут!.. — возмущался Хованский. — То холопья боярские, то попы бунтовщиков унимают, а боярин Хованский с целою ратью невесть для чего пришел!.. Срамно мне, Афанасий Лаврентьич! А все ты, все ты меня зазывал! Мол, Гаврилки-Томилки сидеть на коне не могут и саблю, вишь, на смех берут. Ан на деле-то их бояре страшатся. Нам бы их, как клопов на стене, пальцем мять, а к ним Земский собор архиереев в послах посылает… Ты, мол, боярин, им шапку скинь, поклонись! Такой срамотищи во веки веков не бывало…

— Да я, боярин… — начал Ордин-Нащекин.

— Бя-бя-бя!.. — перебил со злостью Хованский. — «Туды в монастырь войска, сюды в монастырь войска, посередке дорожки поставим острожки…» Эх ты!.. Вот тебе и в три дня задавили!.. Хвастун! Кабы не ты, я бы сраму такого не знал, сидел бы в Москве, честный род не порочил…

— Слышь, боярин, я на медведя ходить горазд. Страсть каков я охоч до медвежьей забавы. В берлогу не лазил, а в жизни своей двадцать двух медведей заколол. Что зима, то медведь либо два! — сказал вдруг окольничий.

— Ты к чему?

— Он сам из берлоги вылазит да на рогатину брюхом… Пропорется и без хлопот — из берлоги тащить не надо…

— Мыслишь, сами полезут? — с надеждой спросил боярин.

— Есть у меня человек надежен. Во Псков пошлю его назад воротиться. В стенах и еще есть люди: в Земской избе у заводчиков свой человек — дворянин Иван Чиркин; дворяне, из больших посадских верные люди, владыка Макарий…

— Постой, — перебил боярин, — а когда бы нам стало ведомо, что псковитяне ладят с Литвой сговориться, как ты мыслишь, нам лезти б тогда на стены?

— Такому, боярин, и быть невозможно! — воскликнул Ордин-Нащекин. — Сколь ни мутятся, а ныне случись, что литва или шведы нагрянут, то Псков их не впустит: старух и детей на стены поставят. Покуда всех не побьют, станут биться…

— Ну-ну, не в обиду тебе слово молвил про город ваш… — спохватился боярин. — А заводчики мятежу, те в Литву могут письма писать? Хоть Гаврила Демидов, да Мишка, да… как его там…

— Мыслю, боярин, и те не могут, — возразил дворянин.

— А коли нынче нам скажет лазутчик, что Гаврила Демидов письмо писал за рубеж об приходе литовского войска, как мыслишь — тогда добывати нам стен? — выпытывал у дворянина Хованский.

— Тогда добывать, боярин, и нечего ждать из Москвы указа, — сдался Ордин-Нащекин. — Надо тогда поспешать, пока изменщики не поспели в стены литовское войско впустить.

— И я так-то мыслю. Зови своего лазутчика, — с живостью заключил Хованский.

4

Рано утром, объехав все городские ворота и разузнав, что творилось ночью и на рассвете вокруг города, Гаврила возвращался домой, чтобы хоть ненадолго остаться наедине с собою самим. Он знал, что дела Всегородней избы опять не дадут ему ни минуты покоя: с утра пойдут крики и споры, укоры за самочинную посылку стрельцов и оружья на помощь крестьянам, допрос двоих перебежчиков, пойманных ночью, когда хотели они спуститься за городскую стену, слезы стрельчих, овдовевших за эту ночь, когда трое стрельцов погибли в разведке…

У ворот своего дома он кинул сынишке повод коня и взошел на крыльцо. В дверях столкнулся с женой, обнял ее, взял на руки дочку, провел рукой по льняным волосенкам двух средних детей, заметил, что на столе против места, где он постоянно сидел, лежит ложка, подумал: «Все ждут каждый раз, что приду, чай, голодом терпят, а есть не садятся». Он снова молча обнял жену. Вошел сынишка. Жена, смутясь, отстранилась от ласки мужа…

— Блины горячи даю, садитесь, — засуетившись, сказала она.

— Умыться бы! — попросил Гаврила.

Уже начиналась жара. Медвяный запах золотых одуванчиков дышал во дворе. Скинув рубаху, хлебник вышел к колодцу. Сын качнул коромысло, повиснув на нем всей тяжестью тельца, подпрыгнув, снова повис, еще и еще, и вдруг ледяная струя окатила разом всю спину хлебника, голову, руки, шею… Фыркая и покрякивая, наслаждался Гаврила прохладной водой, блеском росинок в траве, мирным хрюканьем поросят у корытца и веселым кудахтаньем кур…

Жена стояла уже с полотенцем среди двора. Он с удовольствием растер жесткой холстиной шею и грудь…

— Извелся! Погляди на себя — и щеки ввалились, и бел, как мертвец… Да кушай-ка, кушай горячих! — проговорила жена за столом, словно желая ему возместить в это утро все силы, потраченные за много недель.

Ему не хотелось есть, но, чтобы доставить ей малую радость, он, густо полив сметаной, усердно откусывал свернутый трубкой блин за блином…

— Поспишь? Чай, ночь ведь не спал? — заботливо спросила она.

— Посплю, — согласился хлебник.

Он знал, что сон не придет, но молчание и тишина — было все, за чем он приехал.

Он лег. С улицы брякнул ставень, и полумрак опустился в комнате…

Гаврила закрыл глаза. Мирная жизнь царила кругом.

Он слышал шелест ножа по рыбьей чешуе, плеск воды в лохани, скрип колодезного коромысла, крик петуха, смех дочурки и гуденье пчелы, залетевшей случайно в горницу…

— Спит он, батюшка, спит, — вполголоса торопливо сказала жена во дворе.

Хлебник понял — она испугалась, что он не успел заснуть и услышит ее слова.

— Ну, Христос с ним. Я тут погожу, — скромно ответил поп Яков.

— Батя! Войди, войди! — крикнул хлебник.

Священник вошел в горницу.

— Сокрылся еси! — шутливо сказал он. — Слышь, Левонтьич, беда на тебя: Устинов бушует — кричит, чтоб отставить из старост за то, что намедни стрельцов послал за стены, пушку, пищали из города отдал…

— Врет, не отставит! — с уверенностью ответил Гаврила. — Я ныне для них защита: чают — расправа придет от бояр, так было б с кого искать! Вор Гаврилка, скажут, во всем повинен — он староста всегородний!.. Зови-ка Устинова в старосты — сядет?!

Поп усмехнулся.

— Хитро рассудил, Левонтьич! — одобрил он.

— Я нынче пуще начну своеволить, — сказал Гаврила. — Слышал ты, батя, повинное челобитье по городу ходит?

— Слыхал.

— Дознаюсь, отколе идет, и повинщиков к пытке поставлю…

Поп качнул головой.

— Не велика хитрость! Страхом и воеводы мир держат, — сказал он, — ты б иное придумал. Моя бы мочь — я б дознаваться не стал, кто повинщик…

— А что же ты делал бы?

Поп выразительно тряхнул головой:

— Народ не камень, Левонтьич: на месте не может лежать. Народ — он жив, как вода — течет… Вперед ли, назад ли, абы не стоять!..

— Стало, мыслишь, самим на Хованского лезти? — спросил хлебник.

— За стеной сидеть тошно народу. Не ты с ружьем поведешь, то дворяне с хлеб-солью туда же поведут. Да ладно — хлеб-соль, а не то — и с твоей головой на блюде…

— Не стращай! Хоть поп, а старый дурак: жена, дети рядом! — шепотом остановил Гаврила. — Я мыслил и сам, что надо народ подымать, да чаял, что лучше б не мы на бояр починали, а боярин — на нас, то дружней бы мы стали…

— Бояре веками народом правят — все тайности знают, — ответил поп Яков. — Хованский вперед не полезет. Он станет стоять да тебя ждать…

— Тебе бы, поп, в воеводы! — с усмешкой сказал Гаврила.

— И в попах умны головы надобны, — возразил священник.

Внезапно раздался стук в ставень.

— Гаврила Левонтьич! Гонец от стрельцов! — крикнул Захарка с улицы.

— Входи, Захар, — позвал хлебник.

Подьячий вошел.

— Гаврила Левонтьич, гонец от стрельцов, что намедни ушли с мужиками! — воскликнул Захар.

— Где гонец?

— Ждет в Земской избе. Боярская грамота с ним. Окроме тебя, не хочет давать никому.

Гаврила живо вскочил…

Устинов и с ним несколько человек из больших и средних разом умолкли при входе во Всегороднюю избу Гаврилы Демидова. Они расступились почтительно и враждебно…

Чернявый, угрюмого вида стрелец встал навстречу хлебнику. Из-за пазухи он вынул запечатанный свиток, испачканный кровью и грязью.

— Вот… У гонца вынял… на… — прохрипел он, подавая свиток Гавриле, и снова тяжело сел на скамью.

Он был покрыт потом и пылью. Стрельцы — Коза и Неволя — расспрашивали его, как было дело, и он рассказал, как караулили они у дороги, как напали на дворянина и как товарищи послали его во Псков, а его заметили из московского дозора и стали ловить…

Земские выборные слушали его, обступив тесной гурьбой.

Гаврила читал письмо от боярина Хованского к государю… Хованский писал, что нет у него ни пороха, ни снарядов, он жаловался, что люди разбегаются от него, что если псковские воры захотят взять Снетогорский монастырь, то ему не с чем держаться, и что он монастырь поневоле отдаст, а если псковитяне захватят Гдовскую дорогу — то с той дороги придут к ним стрельцы из Гдова и солдаты Сумерского погоста, и мужики привезут хлеб.

«Только тем и держусь, что заводчики воровские Гаврилка Демидов с товарищи не смеют напасти, а когда бы у них были воеводы, то войско мое, государь, было бы побито, — заканчивал Хованский. — И ты бы, праведный надежа-государь, смиловался да прислал бы, не мешкав, еще людей холопу своему Ивашке, и тем, государь, от смерти избавишь холопа твоего с людишками и воровство порешишь».

Дочитав письмо, Гаврила стукнул по столу кулаком.

— Чти грамоту… на! — обратился он к Чиркину.

Дворянин взял грамоту и читал с недоверием, покачивая головой.

— Не было бы тут воровства какого, Гаврила Левонтъич, — сказал он.

— Какое же тут воровство! Черным по белому писано. Царю бояре не вракают. Раз царю пишет, то надобно верить…

— Семь раз примерь, один раз поверь! — ответил Чиркин. — Может, лучше все-таки земских выборных спросишь аль сход городской позовешь сполохом?..

— Иван! — строго предостерег Гаврила. — Мы прежде вас слухали, вы нынче нас слухайте: не тебе учить меня, старосту. Ратное дело всем городом доверено мне. Никого и спрошатъ не стану, и ты заткнись!

— Аминь, — заключил поп Яков. — Сказано: «Последние да будут первыми!»

Чиркин больше не возражал. Устинов с товарищами тоже смолчали.

В ту же ночь весь город готовился к бою. Дворян не вызывали во Всегороднюю избу, не звали и выборных из посадских — все обсуждали меж выборными от стрельцов и теми из уличанских старост, кого захотел позвать Гаврила.

Рано утром к Варламским воротам без шума стянули войско, готовое в бой…

5

Гаврила стоял на Варламских воротах рядом с Неволей Сидоровым и Прохором Козой — вожаками стрельцов.

Толпа молодых стрельцов с Максимом Ягой во главе рванулась за городские ворота. Пригибаясь к земле, хоронясь за кусты и бурьян, они двинулись в сторону Снетогорского монастыря. Сотни глаз наблюдали за тем, как в тумане пасмурного рассвета они скрылись, слившись с кочками, кустами и пнями.

Вслед за ними вышел отряд Прохора Козы.

Быстро светало. От Петровских ворот прибыл гонец с вестью о том, что конные сотни вышли за ворота в обход войска Хованского, как им было указано.

Внутри города, за стенами, у самых Варламских ворот, стояло несколько сотен посадских, наскоро обученных в последние недели, разбитых на конные и пешие сотни, самых воинственных и жаждущих боя, хотя и вооруженных чем попало да как попало. Гаврила рассчитывал выпустить их в бой только в том случае, если битва подкатится к самым стенам Пскова.

Псковитяне нетерпеливо ждали знака к выходу за ворота.

Они затаились и слушали. Если в толпе поднимался говор, окружающие тотчас одергивали болтунов, чтобы не мешали прислушиваться… Со стороны Гдовской дороги раздались выстрелы, крики, но еще нельзя было видеть всего, что происходит.

Хлебник стоял на Варламских воротах рядом с Мошницыным. Звуки нарастающей битвы все явственнее и громче доносились с поля от опушки леса. Далеко впереди пронеслась вихрем конница. Чья? Московская или своя, от Петровских ворот?

Вдруг туча в небе раздвинулась, словно завеса, и из разрыва ярко сверкнуло солнце… Все стоявшие на стенах жадно всматривались в открывшуюся картину боя. Три подсобные сотни Прохора Козы, которые должны были отвлечь на себя внимание, делали свое дело — они нападали на новый острожек, пока Яга со своим отрядом обходил его через лесок.

Но Коза увлекся своим делом и не заметил, как на левое крыло его мчалась дворянская конница с тыла из Снетогорского монастыря. У стоявших на стенах псковитян защемило сердце при виде грозной и стройной силы дворянской конницы в пятьсот сабель, мчавшейся на отряд Козы. Вот-вот стрельцы Прохора не успеют спастись от сверкающих сабель, которые сбоку внезапно рухнут на их головы, искры посыплются у них из глаз, кровь хлынет из-под рассеченных шапок и шлемов, и многие полягут костьми.

— Пушкари! А ну, братцы! — воскликнул Гаврила, кинувшись к пушкам и торопясь, пока пространство еще разделяло псковитян от стремительной лавины дворянской конницы и псковские пушки могли разить по врагу, не вредя своим.

Пушкари уже сами сообразили, что делать, и возились у пушек, поворачивая их жерла.

— Вот сюды, на кусты наводи! — указывал пушкарский старшина.

Голос его был спокоен, не суетлив. Он уверенно приник глазом к пушке, выждал, когда дворяне достигнут кустов…

— Трави! — крикнул он…

Пороховой дым на несколько мгновений застелил от них поле битвы.

Когда дым рассеялся, хлебник с товарищами увидали, что дворянский отряд смешался, несколько коней бились, упав на дороге, другие неслись в сторону от дороги, а люди Прохора, заметив опасность, начали отступать под прикрытие стен…

Пушкари заново заряжали орудия.

— На развилисту сосну цель, братцы! — выкрикнул старшина пушкарей, разгоряченный удачей.

Дворяне тем временем оправились от удара, и лавина их, описав полукруг, повернула вслед отступающему отряду Козы.

— Трави! — выкрикнул старшина пушкарей.

Пушки рявкнули, а когда рассеялся дым, все увидали, что псковитяне успели приблизиться к стенам и теперь их можно было защищать со стен даже пищальными выстрелами.

В это время послышались крики справа: псковская конница от Петровских ворот вылетела наперерез конным дворянам. Ее увидали вовремя, но это смешало расчеты пушкарей, готовивших третий залп… Пушки вышли из строя и замолчали, чтобы не губить своих.

И вдруг грянули пушки со стороны Хованского, от Любятинского монастыря. Конные сотни псковитян, смятенные и рассеянные, в свою очередь, понеслись в сторону…

— Гаврила Левонтьич, а как же Ягу-то оставили без помоги?! — воскликнул Мошницын.

И все устремили взоры на лощину, где боярское войско возле самого острожка стиснуло с двух сторон Максима Ягу с отрядом… По смешавшейся коннице псковитян еще раз ударили пушки Хованского, и она понеслась через хлебное поле, прямо туда, на лощину, где Яга отбивался от наседающих москвичей… Конники не увидели в высокой ржи затаившихся пеших московских стрельцов. Припасенная загодя, словно бояре знали о вылазке, засада Хованского ударила на них, внезапностью переполошила коней, постреляла нескольких всадников и распорола конские животы воткнутыми в землю копьями. Напуганные гиканьем и выстрелами, псковские кони ринулись по бурьянам и некошеным травам и, проскочив лощину, налетели на сотню Козы, топча своих же копытами.

Все смешалось и потекло к Варламским воротам; конные и пешие псковитяне бежали к стенам спасаться, а боярские отряды со всех сторон наседали, громя и преследуя их, разбивая на части и каждую часть избивая отдельно. Все широкое поле перед глазами было покрыто людьми. Бесчисленные отряды Хованского, словно связанные одной нитью, подчиненные опытному и спокойному руководству ратных начальников, будто заранее расписавших весь ход сегодняшней битвы, выходили из-за кустов, из-за деревьев, с дорог, поднимались из засад с хлебных полей, из-за кочек и со всех сторон теснили и окружали растерявшихся, подавленных псковитян.

Стрельцы и дворяне Хованского отделили и погнали человек пятьдесят псковитян в гдовскую сторону. Те бежали, даже не отбиваясь…

«Как овцы!» — с досадой подумал хлебник… Ему было видно, как тут и там падают псковитяне убитыми, конные и пешие…

— Что ж творится, Левонтьич?! — воскликнул Михайла. — Измена какая-то. Знал заране Хованский, что мы выйдем биться!..

Хлебник не выдержал, он рванулся вниз, сбежал со стены и крикнул: «Коня!»

Толпа посадских охотников, собравшихся с оружием под стеной, не видала хода сражения. Но, возбужденная звуками битвы и воодушевленная решительным и порывистым движением хлебника, своего всегороднего старосты, она вся сжалась, словно каждый псковитин приготовился к решительному прыжку…

— Отворяй! — крикнул хлебник, взмахнув саблей.

Ворота распахнулись, и несколько сотен псковитян, с хлебником во главе, ринулись в поле с воинственным кличем и потрясая оружием…

И толпа эта, бессвязная, неумелая, но спаянная единой волей к победе, горящая вдохновением, бурным натиском смяла и растоптала обнаглевших дворян Хованского, осмелившихся слишком приблизиться к городским стенам…

Хлебник скакал впереди, яростно размахивая саблей и что-то громко крича, — и войско Хованского побежало. В числе других бежал от толпы земляков и Ордин-Нащекин, забыв всю мудрость Саллюстия и Цицероновы рассуждения о преторском указе, от которого было должно разбежаться войско псковского Катилины…

Но вдруг заметив и догадавшись, что предводитель толпы псковитян не воин, не ратный начальник, дворяне оправились. Они поворотили коней, несколько мгновений яростно защищались, сдерживая напор и ловко рубя руки и головы отважных охотников, потом рванулись вперед. Псковитяне шатнулись и отступили, тогда дворяне ринулись вслед за ними, круша их направо и налево и беспощадно рубя им головы… Из дворянских рядов ударили выстрелы… Гаврила выронил саблю и, покачнувшись, ухватился за гриву своей лошади. Подоспевший Прохор Коза схватил под уздцы его лошадь и поспешно повлек к городским воротам, пока Максим Яга выводил из боя всех остальных псковитян…

В тот же миг по дворянскому войску ударили пушки со псковских стен: пушкари улучили минутку, когда их ядра не могли попасть по своим… Ошарашенные внезапностью удара дворяне отступили, и городские ворота распахнулись навстречу возвращавшимся с поля битвы…

Дворяне несколько раз пытались ворваться в город, но пушкари и стрельцы пальбой отгоняли их прочь.

В этом бою Псков потерял двести человек порубленными насмерть и ранеными и десятков пять оставшихся в плену своих сыновей.

Женщины голосили у стен, кидаясь к раненым и узнавая о гибели близких…

— Эх, Иван, не верил тебе я: думал — врет дворянин! — горько признался Гаврила, увидев Чиркина в толпе возвратившихся с поля людей.

Чиркин скромно потупил глаза.

— Ратный я человек, Гаврила Левонтьич, смекаю малость! — со вздохом укора сказал он. — Что-то ты бледен, Левонтьич, не ранен? — спросил он сочувственно.

— Тело — пустое, Иван. В душе моей рана — вот то-то и больно! — ответил хлебник.

Во Всегородней избе ожидал Гаврилу Михайла Мошницын.

— Ну, князь воевода, чего натворил самосудом! — крикнул он злобно.

— Уйди, Михайла, убью, коли слово скажешь, — тихо ответил хлебник, идя на него.

Мошницын невольно посторонился… Мимо Мошницына Гаврила тяжело прошел в комнатушку под крышей Земской избы и заперся изнутри. Лежа на лавке ничком, уткнувшись лицом в ладони, он не слышал, как под окном светелки, один за другим съезжаясь и сходясь, земские выборные у крыльца громко говорили о битве и о самочинстве Гаврилы, как толковали об убитых и раненых… Ближний церковный колокол звонил похоронным звоном… Издалека, от Варламских ворот, еще слышалась редкая пищальная пальба… Все это шло мимо слуха Гаврилы. Он думал о боевой неудаче.

Будь эта битва не тотчас после ночного совета в Земской избе, он считал бы, что кто-то выдал Хованскому сговор псковских начальных людей. Но ведь и времени не было для изменной вести, да и кого винить! Все были только свои.

Вдруг прозвенел над городом знакомый призывный удар сполошного колокола. Гаврила очнулся и поднял голову. Колокол дрогнул, ударил еще и еще и залился призывным воем.

Хлебник сел на скамье. В окно светелки он видел ожившую площадь. К Рыбницкой башне сбегался народ. От Земской избы к дощанам шагали Максим Гречин, Устинов, поп Яков, мясник Леванисов, Левонтий-бочар и Неволя Сидоров. Они шли, рассуждая о чем-то между собой.

«Чего ж меня не позвали? К чему бьет сполох?» — подумал Гаврила, удивленно следя за толпой земских выборных.

Поп Яков понемногу отстал от других, постоял и вдруг, подобрав полы рясы в обе руки, пустился бегом назад к Земской избе.

«Не ко мне ли?» — подумал Гаврила, с невольной усмешкой следя за бегущим старым попом.

Он слышал, как поп взбежал на крыльцо, как поднимался по ступеням к светелке. Гаврила скинул крючок.

— Левонтьич! Сполох на тебя… Изменой чернят твое имя… В тюрьму посадят…

Гаврила не дал попу закончить.

— Идем! — оборвал он.

— Куда ты! На площадь не суйся — убьют. Народ на тебя напустят!

— Идем! — настойчиво повторил Гаврила, уже спускаясь по лестнице.

— Гаврила Левонтьич, опомнись! Бежим в Запсковье, укрою до время, пока поутихнет народ! — молил поп, хватая Гаврилу за полу зипуна. — В печали и гневе от битвы… весь город…

— Что я — вор?! — резко крикнул Гаврила. — Не хошь — не иди, хоронись к попадье под подол!

— Ты сбесился, Левонтьич! Два года, как матушка, царство небесно, скончалась… — жалобно бормотал поп, едва поспевая за быстрым шагом рослого хлебника.

Лошадь Гаврилы стояла взнузданная возле крыльца Всегородней. Мимо ехал какой-то пушкарь.

— Эй, пушкарь, дай-ка бате коня. У башни отдам! — окликнул Гаврила.

— Лезь, поп! — с усмешкой сказал хлебник, подсаживая его под тощий старческий зад в седло.

Они доскакали мигом.

Толпа стояла, тесно сбившись вокруг дощана, на который первым вскочил тонкоголосый и грузный Устинов и говорил с толпой. Гаврила услышал его слова:

— Как князек басурманский, правит Гаврилка! Не дело то, господа! К ответу злодея! Спрятался ныне. Заперся в Земской избе, в светелке, страшась народа. Мы кровь проливали, а он… — И вдруг на последнем слове Устинов осекся — он увидел хлебника. Вся площадь оглянулась по направлению взгляда Устинова, и все увидели, что тот, кого обвиняли в страхе, явился на суд народу.

— Дорогу Гавриле! Дорогу! — послышались восклицания вокруг.

При словах Устинова у Гаврилы перехватило дыхание волнением.

— Не надо, братцы! — махнув рукой расступившимся горожанам, тихо сказал хлебник, стараясь казаться спокойным.

Он осмотрел окружающих и, не заметив ни в ком вражды к себе, вдруг успокоился в самом деле.

— Братцы мои! Горожане! — выкрикнул он с седла.

И толпа повернулась в его сторону, явно предпочитая его Устинову.

— Я вас не страшусь! Вам правдой служу. Вы сами меня обрали, поставили к ратному делу, и я служу… — крикнул хлебник. — Никого не страшусь!.. — повторил он. — А крови Устинов не лил — все брешет, а вот моя кровь, коль хотят ее большие люди!..

Гаврила рванул застежки зипуна и показал свой бок, залитый кровью.

— Пуля задела, — сказал он. — Жалеешь, Устинов, что сердце она не достала? Не ты заметил!.. А воля твоя — ты бы не дал уж маху!..

Народ отозвался гулом, но хлебник остановил всех движением руки…

— И мне бы не жалко того, господа псковитяне, когда б от того не Устиновы нас одолели, а мы их… — сказал Гаврила. — А в том и беда, что устиновска сила взяла — дворяне, бояре да большие люди изменой какого-то пса в поле нас одолели, вот в чем беда! Да мыслят они, что и тут, на Рыбницкой площади, нас одолеют: раздор между нас учинят…

При слове «измена» грозный ропот прошел в толпе.

— Братцы, за что ж на меня поклеп! — растерянно крикнул Устинов с другой стороны площади. Он увидал, что побит противником. — Не за бояр, за город болею!.. — оправдывался он.

— Ты первый полез на поклеп! — возразили в толпе.

— Братцы, горожане! То был не последний бой! Опять поведу. Только, братцы, глядите измену лучше, — звал хлебник. — Кто кого на измене изловит, того не мешкав тащите во Всегороднюю избу, ко мне. Я под пытку поставлю.

— А как их узнать?! — выкрикнул голос.

— Нешто нам скажутся! — громко воскликнул второй.

— Скажу, как узнать, — ответил Гаврила. — Изменщики и боярские люди повинное челобитье составили. Приписи к челобитью сбирают. Кто припись с кого попросит, того и хватайте, уж знать — то боярский подсыльщик. Кто припись дал — тоже изменщик. Кто ропот сеет в народе — изменщик, кто розни в городе будит, тот боярский подсыльщик, кто уныние поселяет в сердцах, и тот сотворяет измену!..

Опять прошел гул в толпе.

Гаврила видел, что победил. Толпа окружила его. Жалкая кучка выборных из больших посадских и старых стрельцов одиноко стояла по ту сторону площади, оставленная и забытая толпой у двух селитряных дощанов.

— Гаврила Левонтьич, веди нас сейчас! Бояре побитых и раненых собирать не дают, из пищалей палят, — крикнули из толпы.

— Ночи дождемся, — возразил хлебник.

— Нельзя дожидаться, — ответил шапошник Яша. — Покойники терпят, конечно, а раненым каково под солнцем! Иные помрут!

— И то! — качнув головой, согласился Гаврила. — Попы поедут с крестом, и женщин пошлем. В попов да в женщин дворяне не станут, я чаю, палить… Посылайте-ка женок к Варламским, и я буду там…

— Едем, поп! — позвал он.

Он повернул коня с площади, и толпа устремилась за ним, оставив кучку выборных у дощанов.

— Ну чего, поп, страшился? — спросил Гаврила. — Мы с тобой правдой городу служим — народ правду видит! Вот тем бы бояться надо… Теперь не житье им… — добавил с усмешкою он, кивнув к Рыбницкой башне.

Гаврила вызвал к Варламским воротам архимандрита Мирожского монастыря, того самого, который поднял в Земской избе споры о монастырских служках, вызвал еще попов из Троицкого собора и из других церквей.

— Отцы святые! — сказал им Гаврила. — Мы кровь проливали за вас, а ныне вы послужите: убитых и раненых в стены собрать посылает вас город.

Толпа горожан стояла кругом. Среди них было немало таких, у кого в битве пропали родные, и попы не посмели перечить.

— А коли станут палить в нас? — несмело спросил мирожский архимандрит.

— Господь спасет праведных! — отозвался Гаврила. — Только назад в ворота не бегите — не впустим. Молитвы святые пойте да раненых собирайте. Бог милосердие наградит! А с пустыми руками входа в город не будет…

Гаврила заметил, как в глазах мирожского архимандрита скользнул и спрятался вороватый огонек.

— А кто побежит к боярам — на того все пушки заряжены и фитили дымятся, того мы сами побьем, — предупредил хлебник, прямо глядя в лицо монаха.

Не поднимая глаз, тот покраснел.

— Ну, с богом, идите. А ты, отец Яков, останься тут: ведь ты лекарь — врачуй, кого принесут…

Выслав за стены попов и женщин, Гаврила полез на башню, чтобы видеть все поле битвы, усеянное павшими, но вдруг пошатнулся и, бледный, бессильный, сел на ступеньку…

Пока подбежал на крики стрельцов поп Яков, Гаврила откинулся навзничь и потерял сознание…

6

Горожане были в смятении. Столько убитых и раненых сразу!..

Хованский им так и не дал собрать ни раненых, ни убитых. Когда попы вышли с отрядом женщин — их обстреляли. Поздно ночью подбирали псковитяне своих раненых. Во тьме к шапошнику Яше, с потайным фонарем ползавшему среди мертвецов, подобрался человек из московского войска и сунул ему письмо.

— Гавриле Демидову, — тихо сказал он.

Шапошник сунул письмо за пазуху. Он был уверен, что это какой-то доброжелатель сообщает всегороднему старосте планы Хованского, и, не найдя своих двух сыновей, пропавших в бою, он поспешил во Всегороднюю избу…

Несмотря на позднюю ночь, здесь горели свечи. Гаврила, давно уже оправившийся от дурноты, сидел вдвоем с Захаркой. Томила был ранен, дворянину Ивану Чиркину хлебник не доверял, а Захарка из близких людей к земским старостам был самый грамотный, и его-то хлебник решил задержать на весь вечер для неотменных дел.

Шапошник подал Гавриле запечатанный свиток и сообщил, как странно он был получен. Гаврила отпустил шапошника и подал письмо Захарке:

— Читай.

— «От воеводы боярина Ивана Никитича князя Хованского псковскому всегороднему старосте Гавриле Демидову, — начал Захарка и остановился, искоса взглянув в лицо хлебника, но, ничего не прочтя на нем, продолжал: — Ведомо тебе, что государь указал учинить над ворами сыск и расправу по вашим изменным делам. И то тебе ведомо, что из главных заводчиков набольших четверо: Томилка Слепой, да Мишка Мошницын, да Прошка Коза, да четвертый, Гаврилка, ты. И было бы тебе о своем прощении помыслить: покуда лежит поражен Томилка Слепой, ты бы нам градские ключи выдал и в город без крови пустил. — Захарка опять взглянул испытующе на Гаврилу и читал дальше: — Как ныне побили вас, так и вперед быть вам побитыми, а кровь христианская на вас, на заводчиках мятежу, и ты бы крови той и греха избыл и государю вины принес, и за то государь пожалует тебя, не велит казнить…»

— Много ли еще? — перебил Гаврила.

— Чего? — не понял Захарка.

Он был доволен, что остался с Гаврилой. В последнее время он понял, что Михайла Мошницын уже не имеет такого значения и веса в Земской избе, как хлебник. Чтобы выполнить свою задачу — знать и уметь сообщать за стены, чего хотят заводчики восстания, надо было найти дорогу к сердцу Гаврилы, и Захарка несколько дней подряд вертелся возле него. Именно потому он попал на ночной совет ратных людей и успел отправить Первушку к Хованскому с вестью о предстоящей вылазке.

— Чего ты спрошаешь, много ль? — повторил он вопрос.

— Я, мол, много ль еще там написано?

— Надо быть, дважды столько.

— Дай-ка сюда.

Захарка удивленно подал хлебнику лист. Гаврила спокойно поднес его к свечке. Лист вспыхнул. Хлебник дал ему догореть и помолчал, что-то обдумывая.

— Пищали многие за стеной побросали, — задумчиво сказал он. — Надо, чтобы шли чуть свет собирать. Запиши, — приказал он. — «Послать семьдесят стрельцов до рассвету сбирать пищали: двадцать человек собирать да пятьдесят с изготовленными пищалями для обороны тех сборщиков».

Захар записал. Хлебник опять подумал.

— Стрельца, что принес отписку Хованского к царю, взять в Земскую избу с утра для расспроса, а покуда в тюрьму до утра…

— Пошто его взять? — удивился Захар. Он испугался расспроса стрельца, принесшего в город якобы перехваченное письмо Хованского к царю: Захарка через него сам переслал за стены города сообщение Ордину-Нащекину о действиях в городе и разногласиях среди главарей Земской избы. Теперь он боялся, как бы стрелец не попал под пытку и не назвал своих сообщников… Если Гаврила велел его взять для расспроса — это значило, что он заподозрил стрельца в измене. И Захар невольно обмолвился робким вопросом, но, занятый своими мыслями, хлебник не обратил внимания на то, что голос Захарки дрогнул…

— Не твоего ума. Стало, надобен, коли велю. Ты знай пиши, — сказал он.

— Написал, Гаврила Левонтьич.

— Написал — помолчи, — приказал Гаврила и снова задумался.

— С утра спиши в книгу, сколь есть раненых и убитых, да имяны, да у кого из убитых малые дети да старики. Надо им на прокорм давать из Земской избы… Нынче столько уж их, что соседской жалостью не прокормишь!.. Что ты там пишешь?

— Себе пишу, Гаврила Левонтьич, чтоб не забыть.

— Ну и дурак! Как можно забыть! Камнем каменным надо быть, тогда позабудешь… Покойников сколь!.. Ступай спать: голова у тебя стала худая с устатку…

— А ты идешь ли, Гаврила Левонтьич?

— Тут лягу, на лавке сосну, неровен час, пойду иль поеду — и снова откроется рана… А ты по пути отдай наказ про пищали да про стрельца…

Гаврила достал из-за пазухи небольшую сулейку водки и опрокинул в рот прямо из горлышка, пошарив в кармане, нашел головку чесноку, нетерпеливо сорвал шелестящую пленку и захрустел долькой.

— Будь здоров, — произнес Захар.

Он повернулся к двери и вдруг нерешительно задержался, помялся и, запинаясь, спросил:

— Гаврила Левонтьич, дозволишь сказать?..

— Ну, чего?

— Земское дело.

— Земское дело всегда сказать можно. Сказывай. Сядь, — указал хлебник и приготовился слушать.

— Боюсь, побьют нас, Гаврила Левонтьич, — сказал Захар.

— Божья воля, как знать.

— Бог-то бог, да сам не будь плох! — возразил Захар.

— Верно, Захар. А в чем бы не сплоховать?

— Помощи себе добыть, — прошептал Захар.

— Отколе?

— Из Литовской земли… Только ты слушай, Гаврила Левонтьич, дай все сказать, коли начал, — заторопился Захар, зная, что часто Гаврила просто прерывает разговор, если считает его ненужным.

— Ну-ну, — поощрил хлебник, — послушаю. — Он допил водку из горлышка сулеи и продолжал шелестеть, очищая чеснок.

— Вот нас побили. Он сказывает, что, мол, опять побьет…

— Кто сказывает?.. — грозно спросил Гаврила, отбросив чеснок.

— Боярин Хованский в письме тебе написал…

— А-а, да… Зря хвастает, — возразил Гаврила и снова взялся обдирать шелуху с последней чесночной дольки.

— Не хвастает он, Гаврила Левонтьич, побьет! У него ратные люди обучены ратному делу, а у нас шапошники Яшки, подьячие Захарки да сапожники Еремки. Побьет, не хвастает. А надобно нам в Литву посылать, с тысячу человек ратных людей наймовать. Город наш крепок. Тысячу человек добыть, нас тогда не возьмешь руками! Станет Псков вольным, по старине…

— Ты сбесился! Как нам от Руси отложиться, — одернул Гаврила, — какие же мы русские будем, когда литовскому королю сдадим город!

— Да не литовцам! Сказывают — в Литве наш государь ныне; бежал и живет у литовского короля. Намедни сказывали печорские мужики с расспроса. Я сам писал. А сказывают, и он сам на изменных бояр станет рать наймовать. Кабы нам снарядити к нему на Литву послов. Без помоги с Литвы ведь побьет нас боярин…

— А ты не стращай-ка, ладно!.. — остановил Гаврила.

— Сказываю тебе не для страха. Смел ты, своей головы не жалеешь, да то твое дело, а ты бы чужие головы пожалел — пропадем: сначала Хованский побьет народу еще сот пять, а там приедут сыщики расправу чинить — еще сколь казнят, сколь кнутом посекут, сколь запытают!.. — разошелся Захар.

— Сказано, спать пошел! — крикнул хлебник.

Захарка выскочил вон…

Глава двадцать седьмая

1

Лежа раненным, Томила подолгу думал о судьбах Пскова и о своей затее поднять ополчение на бояр. Он понял, что в замысле земской войны ему оставалось продумать, что будет после того, как восстанет Москва да свалит бояр… Томила читал кое-что из истории греков и римлян, читал о республиках, знал рассуждения Платона, но никогда не додумывал до конца об управлении всей Российской землей. Сущее было порочно, все кругом нужно было ломать; единственный путь для ломки, какой он нашел, был великий бунт и земское ополчение всех городов. А что же после этого? Неясные очертания «Блаженных островов», Иванкина «Острова Буяна» и собственного «Белого города» маячили в каком-то тумане, но это было похоже на сказку.

Мечты о «праведном Белом царстве» давно уже маячили в мыслях Томилы, и не раз начинал он писать «Уложение Белого царства». Среди листков «Правды искренней» было написано с десяток набросков — то в виде описания путешествия в неведомую страну, то в виде рассказа о минувшем «золотом веке», то как беседа мужей, размышляющих о лучшем устройстве державы.

Листы «Правды искренней» Иванка сложил так, чтобы раненый летописец лежа мог сам доставать их с полки. Томила свалил весь ворох на стол и, выискивая, прочитывал лучшее из того, что было составлено им в течение жизни.

«А в том Белом царстве у того царя Правдолюба наместо боярской — Земская дума, а жалуют в думу от горожан, и крестьян, и от приказных — сами кого похотят, всем народом, большие и меньшие, — обирают от всяких званий мудрейших людей да кто совестью чист. Да Земская дума купно с царем городам и уездам воевод поставляет и во всем государством правит…

А случилось, был воевода Иван Неправый в городе Любомире, и тот воевода стал судить корыстью да хотел боярскую старину воротить, и того воеводу Земская дума приговорила казнити смертию, и голову отрубили… А по иным делам у них в Белом царстве смертельного наказания не бывало…

А воров наказуют позором. Сам раз видел в городе Бескорыстнове — татя, дегтем обмазав, да в пух валяли, а на спину доску весили, написав слово „вор“, да по городу на чепи водили, и в том ему было пущее наказание…»

Томила усмехнулся, вспомнив, как за неделю перед осадой во Пскове привели к нему самому во Всегороднюю купца, обмерявшего на холсте людей. Томила его указал позорить таким способом, и вор, валяясь в ногах, умолял дать лучше пятьдесят или сто плетей. Но горожане не захотели плетей, а потребовали водить по городу, и водили. И вор всю дорогу от Полонищенского конца до Троицкого собора от стыда плакал слезами.

«А кого срам не имет, того в Белом царстве сдавать в холопы, покуда исправен станет. Да иным обычаем, окроме суда, тому собачьему делу — холопству — в Белом царстве не быть никогда…»

Псков еще не сумел у себя избавиться от холопства. Не так-то сразу!.. Но в «Уложении Белого царства» должно сказать. И Томила взялся за перо:

«А кому деньги надобны, тот берет за рост из земской казны на полгода и на год, а коли в срок не воротит, то брать того заемщика к городским работам на год и на два, а что заработает, то воротить в казну, а коли не захочет работать, то брать животы его и продавать на торгу, а продажные деньги отдать за долг земскому заемному старшине.

А кто горожанин, или крестьянин, или иного звания деньги даст боярским обычаем, кабалой и холопство заводит, и того бить плетьми, а кто на себя кабалу дал, того бить плетьми же да срамить, водя на веревке, как татя, ибо нет татьбы пуще, чем себя, человека разумна, лишить божьей воли…»

«Белое царство» становилось уже не выдумкой книжного ума. С каждой написанной строкой для Томилы делались отчетливее его очертания.

День за днем Томила мысленно бродил по городам и погостам «Белого царства», знал его улицы и дома, знал лучших царских советников, судей и воевод, торговых людей, порядки, обычаи, случаи, споры, обиды и радости подданных. И когда он читал Иванке свои писания, оба они увлекались и спорили.

— А ремесленным людям подручных парней, обучая, не бить, а учить показом. А который жезлом подручного бьет, на том пеня, и ему подручных держать не велеть, — настаивал Иванка.

— Нельзя того в «Уложение» писать, Иван, — возражал Томила.

— А сам ты писал «Беседу посадских мужей о подручных учениках» аль забыл?

— Не забыл, Иван, не забыл. То «Беседа», а то «Уложение». Как подручных учить, о том в «Уложении» не пишут.

— Томила Иваныч, а в Белом царстве бывать скоморохам? — спросил Иванка.

— Чего ж не бывать?

— А ты пиши в «Уложении», что в том греха нет.

— Я не поп. Грех — поповское дело.

— Ну, пиши, что в гусли играть невозбранно, — настаивал Иванка, уверенный в том, что «Уложение Белого царства», как напишет его Томила, тотчас станет непреложным законом Пскова, а там — и всего государства. — Томила Иваныч, помнишь, давно мы с тобой говорили, чтобы остров Буян умыслить. А ты говорил, что помысел — сила. Гляди, сбывается ныне! — восторженно воскликнул Иванка.

— И сбудется, Ваня: великая сила — правда. Кто правду осилит! — уверенно говорил Томила. — Да надо бы так написать, чтобы самый неправый разум силой слова осилить и черствое сердце смягчить. О том ныне тщуся.

— Ты напишешь, Томила Иваныч! Кому уж с тобой успорить! Небось вон про соль написал — на что воевода князь Лыков был знатен, и то согнали! Ты хлеще пиши. Я мешать не стану.

И день за днем терпеливо Иванка ждал, когда Томила закончит свое «Уложение».

«Как же в самом-то деле, как быть, когда земское ополчение придет на Москву и окружит Кремль? — думал Томила. — Довериться целиком тому, кто станет главою рати? А кто же им станет? Мясник, как Минин? Один из дворян, как Пожарский, или хлебник Гаврила, или кузнец, как Мошницын? Царь вышлет послов из Кремля, что же скажут им земские люди? „Мы царя головы не хотим, а хотим боярских голов да больших торговых гостей“. А дальше? „Хотим собрать Земский великий собор всей земли, чтобы он воевод городам поставил и тебе б, государь, выбрал думных людей в подмогу от всех городов: от дворян, от больших и меньших людей, и Дума была б не только боярская, а Земская дума, и ты бы вершил в ней в совете со всеми!“»

И Томила представил себе ответ царя: «А вы, мужики, сбесились, что царством хотите править! Бояре свычны к расправным делам, а того николи не бывало, чтобы воевод мужики обирали… И я укажу патриарху заводчиков ваших от церкви христовой отринуть и клятве предать, как Гришку Отрепьева!..»

Мнимые переговоры и споры с царем бесконечно затягивались. Томила то говорил, как глава земской рати, то — как посланец царя, и воображаемые послы все ходили в Кремль да из Кремля возвращались назад, как в сказке о журавле и цапле…

Мысль летописца не находила точки для соглашения царя с земскими людьми. То соглашался царь, чтобы вместо одних бояр посадить других, то заменял бояр дворянами и духовенством, то допускал выборных от больших и средних, но ни за что не хотел допускать меньших в думные люди…

И вот однажды, когда Томила в таких размышлениях лежал один, к нему заглянул Захарка.

— Лежишь, Иваныч? Как здрав? Поправляйся скорее. Неладно у нас в медвежатне.

— В какой «медвежатне»? — спросил Томила.

— Да в Земской избе: медведь медведем Гаврила Левонтьич сидит — «Всех Давишь» — и пикнуть никто не моги, а время такое по всей Руси… — Захарка осекся.

— Какое же время? — спросил Томила.

— Писали намедни расспросные тайные речи, — понизив голос, сказал Захарка. — Трофимка, крестьянин с литовского рубежа, встрел литвинов с вяленой рыбой, а те литвины ему говорят: мол, вашего государя в Московии нынче нету, а выехал-де он в Польшу сам-шост с царицей и ближними, уже не перву неделю. И сами-де те литвины его видали, и литовский король-де нашего государя во всем жалует, и смотрят-де на него, что на красное солнце. Гаврила Левонтьич прочел да в разум не взял — мол, литовские враки. Не велел говорить народу. А тут другой мужичишка — Ониска попал из Печор и тоже…

— Что «тоже»? — нетерпеливо спросил Томила, привстав на локоть.

— Сказывает — видел литвина и тот-де баял, что государь с запорожскими и с донскими казаками подо Псков на выручку вскоре будет, чтоб крепче стояли противу бояр. Гаврила Левонтьич опять посмехнулся — мол, чую, Сапегой пахнет от тех казачишек! Мол, Польской державы хитрость…

— Как знать! — возразил Томила.

— Вот то-то — как знать… А ныне поутру третий попал человек, из беглых боярских людей, за рубеж уходить собрался, да литовцы его не приняли, послали назад: говорят, король с государем в дружбе и противу государя не волен русских людей принимать, а скоро-де король войско велит наймовать по нашего государя прошению и то войско пошлет подо Псков, и тогда-де беглые люди в то войско вольны пойти на бояр за русского государя… Вот вести какие, Иваныч!..

— Ты мне те расспросные листы принеси, — попросил Томила. — Большое дело, Захар! Гаврила Левонтьич близко глядит. Хороший он человек, да в грамоте мало сведом.

— Я, что ж, принесу, — обещал Захар.

Посидев недолго возле больного, Захарка ушел с обещанием зайти на неделе. Томила остался один. Мысль его заработала жарко. Он чувствовал давно не испытанное волнение — желание писать: государь, законный российский царь, покинувший отчий престол, возвращается с земскою ратью, чтобы казнить бояр. Царь Иван Васильевич Грозный тоже было оставил престол и Москву[243] и от злобы бояр удалился в Троицкую обитель… Грозный оттуда вернулся с опричной ратью и сел на престол грозой… А там снова бояре посадили себе царя, послушного боярским нуждишкам… Алексей Михайлович, попав на престол, был молод, да ныне, знать, крепко возрос, вошел в разум, и он от бояр ушел…

Написать ему лист от Земской избы?..

Смерклось. Томила придвинул к себе свечу, обмакнул перо и задумался: как начать? Почему царь ушел не во Псков, а в Литву?

«Ведомо нам учинилось во Пскову во Всегородней земской избе, что ты, государь, от боярской лихости престол свой покинул да сошел на Литву, — начал писать Томила. — И то, государь, нам, псковитянам, всяких чинов русским людям, прямая обида. Мы, государь, на тебя мятежу не чинили и лиха не замышляли, а встали на изменников твоих, на бояр, от коих и ты ушел. И ты б, государь, нашего слова послушал да на Русь ворочался. Непригоже русскому государю в чужой земле крова искать, и то нам от всех иноземцев зазорно. И ты, государь, литовских людей к ратному делу не наймовал бы. У нас и своих будет доволе стрельцов и казаков, и посадских оружных людей, да крестьянишек из уездов. И мы боярам в обиду тебя не дадим — свои головы сложим. А умыслили мы, государь, сбирати по всем городам великую земскую рать на недругов твоих, на изменных бояр, и с ними престол тебе добывать.

А бояре живут, государь, неправдой и чести своей не имеют — отецкую проживают. Да ты б, государь, указал по правде жить и жаловать не по родам, а по верности да по разуму. И было бы, государь, твое царство из всех времен праведным царством.

А многие, государь, тяготы в нашей земле от темноты людской, и ты б, государь, указал в обителях обучати детей цифирной науке, грамматике и философии, как в иных землях. А того б, государь, в службу не брать, ни торговать не дозволять, кто аза-буки не знает и счету не обучился, да ему и промыслов не держать, ни в стрельцы, ни в воротники, ни в пушкари его наймовать.

И тогда, государь, Российской державе славу стяжаем между державами. И окаянные немцы спеси своей убавят на русских людей глядети, как на бессловный скот. Ныне же велика держава, да тьма в ней. А сердцем народ наш российский светел есть, душой горяч, разум в народе ясный, ан нуждишка заела. А того, государь, не ведаешь, как люди живут, а когда б, государь, доглядел, то бы ясны очи твои слеза замутила. А злодеев твоих и наших, изменных бояр, инако нельзя унять, как извести под корень, вместе со всей изменой. И к тому, государь, встанут с тобой все люди по всей державе… Смилуйся, государь, пожалуй, приди к нам, тебя, свет, заждались».

Томила перечитал письмо, но оно не смогло унять жара в его распаленном мозгу. Уже несколько дней обдумывал он и замечал для себя кое-что, чтобы начать заново составлять «Великое Уложение Белого царства». Дрожащими от нетерпенья пальцами перебирал он теперь эти листки.

К ночи пришла с узелком бабка Ариша, поставила перед Томилой еду, но он не взглянул на нее.

Окно уже забелело рассветом. Издалека доносился собачий лай, крик петуха, бой часов, да порой — одинокий удар из пищали. Бабка, скрючившись, крепко спала на лавке с открытым ртом. Тараканы шумели, зудели мухи, ночные бабочки несколько раз налетали на пламя свечи, едва не гася его крыльями, а летописец с проснувшейся неустанностью, не отрываясь, писал:

«…А когда где случится — помрет воевода, и тогда Белый царь указует Земской думе обрать туды нового воеводу из дворян, из малых, середних или больших посадских, из ратных людей, а не то — из приказных и послать на то воеводы на убылое место, да так же, когда помрет думный советник, всем людям в том городе, откуда он родом, сойдясь на сход меж себя, из какого звания хотят обрать нового человека в царскую Земскую думу и на градские деньги велеть отъехать в Москву к управлению царством.

А когда где во граде случится — воевода станет судить не по правде, корыстью и самовольством, не спросясь земских выборных Всегородней избы, и того воеводу имать за стрелецкие караулы и на градские деньги гнать с ямщиком к Москве на расправу в царскую Земскую думу, а в Всегородней земской избе того града спрошать истцов и, доправив сыск, слать к тому розыскному делу в Москву же, розыскному старосте Земской думы.

А когда Земской думе случится судить воеводу за самовольство, что править хотел боярским обычаем, воровски нарушая уклад Белого царства, и когда земской сыск утвердит, что хотел воевода завзято нарушить обычай да боярскую старину воротить, и того воеводу казнить смертью».

Вдохновение охватило летописца. «Белое царство» стало для него великой явью. С каждой минутой оно рисовалось отчетливей и ясней. Подьячий перечитывал и снова писал. Свеча оплыла и угасла, но он не заметил ее конца, потому что уже взошло солнце. Томила спешил: когда государь въедет во Псков, все «Уложение Белого царства» должно быть готово, и царь Алексей Михайлович должен узнать его раньше, чем вступит обратно в Москву на отчий престол, если же он не захочет править по правде, то земская рать ему не помощник…

«…И сам Белый царь того Уложения обычаев нарушить не мочен, а коли нарушит, то будет, анафема, проклят из рода в род и будет престола отвержен и отвергнут от церкви, как бесовский слуга, и вкинут на вечное покаяние в каменной башне в монастыре, и вход в ту башню закласть кирпичом и замуровать навек, а пищу и воду давать в окошко до самой смерти, и слова живого ему не молвить, ни даже стражам его, а кто слово едино молвит, того отринуть от церкви господней и все животы его взять за казну, а детям его, и жене, и матери, и отцу за него не вступаться…

…А нового государя венчати на царство…»

На этих словах Томила заснул, уронив из рук лист и перо…

Проснувшись, бабка взглянула на спящего и улыбнулась — с лица Томилы исчезла бледность, дыхание стало ровнее, и покой царил на его лице…

2

После раздоров на площади хлебник, боясь измены, уже не покидал Всегороднюю избу. Оставив совсем свой дом, он поселился в Земской избе, в светелке, откуда была видна вся Рыбницкая площадь до самой башни. Сюда к нему приходили стрельцы, сюда поднимались подьячие и земские выборные по всяким делам, если нужна была подпись земского старосты или печать Всегородней… Внизу, в большой общей горнице Земской избы, уже насмешливо звали его воеводою Всех Давишь, большие ненавидели, но не смели ему перечить… По просьбе жены Гаврилы при нем неотступно был Кузя, который не звал его больше дядей Гаврей, а так же почтительно, как и другие, — Гаврилой Левонтьичем.

Хлебник приказал ему привести взятого ночью под стражу стрельца, заподозренного в измене.

— Сбежал стрелец, — сказал Кузя, поднявшись наверх. — Хотел схватить, ан его дома не стало — пропал…

Столкновение Гаврилы с Устиновым на Рыбницкой площади придало сил Гавриле. Народ стал его признавать своим, отделяя от остальных заправил Всегородней. В городе рассказывали о том, как он заставил писать в стрельцы монастырских трудников, как выслал пушки и порох крестьянам, как указал выдать хлеба вдовам и сиротам павших в бою стрельцов и горожан. Даже насмешливые слова Иванки о том, не спросить ли Хованского о помощи восставшим крестьянам, народ приписал Гавриле.

В эти дни Иванка затосковал.

— Томила Иваныч, — как-то сказал он, — ты на поправку пошел. Мне тут доле сидеть ни к чему. Я пойду к дяде Гавре проситься назад в лесную ватагу.

Томила не возражал, и наутро Иванка отправился во Всегороднюю избу.

Первый, кого увидал он, был Кузя, сходивший с крыльца Всегородней избы. Иванка его не видал с похорон Якуни…

— Кузьма! — крикнул он на всю площадь, стремительно выбежав из сторожки.

— Здоров, Иван! Недосуг мне. Скачу к Петровским воротам, дядя послал, — с непривычной озабоченностью сказал Кузя.

— Он тут сейчас?

— Тут он, тут. Подымись во светелку! — ответил Кузя, уже как-то особо привычно, тяжко, но ловко взвалившись на спину коня и отъезжая.

Иванка стоял на крыльце Всегородней избы, глядя ему вслед… В первый раз в жизни Кузя не нашел для него времени. Кузя был занят, у него было дело, он был серьезен… А Иванка по-прежнему оставался бездельником, болтуном, шалопаем…

Иванка вошел в Земскую избу, направляясь по лестнице в светелку. Он хотел уже распахнуть дверь и войти, когда услыхал спор в светелке. Он узнал двух старост — хлебника и кузнеца.

— Опять раздоры чинишь! — воскликнул Михайла. — Знал бы Томила Иваныч…

— Томила, Томила… Плевать я хотел на него! — разозлившись, вскричал хлебник. — Что мне твой Томила Иваныч. Лежит да мечту мечтает, а тут дела… и не стану я старых стрельцов страшиться: мужики нам подмога, и я их впущу во Псков и спрошать никого не стану…

— Раздор пойдет! — громко воскликнул кузнец. — Всяк в городе врозь потянет… больших от меньших отделишь! Помни, Томила сказал намедни — нет житья без единства…

— И ты хочешь единства? — спросил Гаврила. — А знаешь, оно в чем?

— Ну?

— А в том, что сказал не Томила — Иванка.

— Чего ж он брехнул? Не помню.

— А то: про зайцев да про волков…

— Невнятно мне: дурень сказал, а разумный вторит! — раздражился кузнец. — Иванка твой скоморох и дурак!..

Иванка, ободренный словами Гаврилы, хотел уже толкнуть дверь и войти, но злобное восклицание кузнеца его удержало, и он потихоньку, стараясь ступать неслышно, спустился по лестнице и вышел опять на крыльцо…

Слова Гаврилы его взволновали и ободрили. Для самого Иванки слова о волках и зайцах были одной из тысячи шуток, сказанных в последние дни, были простым проявлением его балагурской породы, и он о них позабыл. Но сейчас Иванка сам вдруг нашел в них глубокий смысл… Он понял, что все значение его слов скрыто не в них самих, а в том, что их повторил Гаврила. Иванка понял, что слово не бог, как учил Томила, что слово становится силой только тогда, когда сказано сильным… Люди делают так, что из слова становится дело.

Он сравнил Гаврилу с Томилой Слепым, и вдруг Томила еще больше съежился и поблек…

«Нет, не то слово народ подымет! — думал теперь Иванка. — Голос не тот у Томилы и слово жидко… А вот у Гаврилы Левонтьича голос!»

«А тот лежит себе!» — внезапно подумал Иванка, забыв о том, что Томила лежит не по лености или нераденью…

У крыльца Всегородней соскочил с седла старик монах, опоясанный саблей. Иванка взглянул на непривычный облик чернеца-воина и узнал в нем Пахомия.

— Ваня! — вырвалось у старца. — Здоров, свет Ваня, здоров! Что ж ты не в стремянных? — спросил Пахомий.

— Не взяли меня во стремянны, — пояснил Иванка. — Коня, вишь, нет у меня.

— То было давно. Тогда Левонтьичу не было воли. Теперь мы коней из обителей взяли — трудников посажали на них. Идем-ка, идем к Гавриле!.. — И старец увлек Иванку в светелку Земской избы.

— Отдай мне Ивана, Левонтьич. С утра у меня ныне пятеро убылых, — сказал старец.

— Побили? — с заботой спросил Гаврила.

— Ночью опять кустами подкрались, напали на сонных, порезали пятерых, — пояснил старец.

— Спать твои чернецы горазды! — раздраженно сказал хлебник.

Иванке хотелось сказать Гавриле, что он к Павлу выехать собрался, чтобы сразиться с дворянами в Завеличье, но он постеснялся прервать разговор со старцем.

— Ты реши-ка, Левонтьич, мой спор с дворянином, со Струковым, — обратился Пахомий. — Я баю, что надо у нас в завелицких острожках сто ратных людей посадить, а Алешка Струков…

Пахомий случайно взглянул в окошко и замер с открытым ртом: в Завеличье пылал пожар. Столб черно-багрового дыма с пламенем подымался вдали. И вдруг гулко дрогнуло небо от взрыва.

— Острожки! Пожег без меня! Пожег!.. — вскрикнул Пахомий и выскочил вон.

3

Два завелицких острожка, стоявшие против Снетной горы, бурно горели. Собственно, догорали уже остатки острожков. Запасы пороха, бывшие в одном из них, взорвались и разнесли постройку…

Поджог острожков был страшным предательством. Острожки были единственной охраной города со стороны Завеличья. Монастырская стремянная сотня под началом Пахомия и завелицкая посадская сотня под началом дворянина Алексея Струкова охраняли Завеличье.

Борьба с Хованским за переправу у Снетогорского монастыря шла с первого дня осады. Река Великая лежала меж Хованским и Завеличьем, как высокая крепостная стена. Пока осаждающие не проникли за реку, город не ощутил всей тяжести боярской осады: правда, запсковские, петровские и полонищенские коровы и овцы уже не гуляли теперь на привычных выгонах у Петровских и Варламских ворот, им приходилось брести через улицы города и через все Завеличье, но завелицкие поемные луга были не менее богаты травой, и скот возвращался с пастбищ, неся вымена, полные тяжким душистым бременем… Городские старухи с ребятами по завелицким лугам и лесам собирали ягоды и грибы — богатое подспорье в летние месяцы… Правда, лесок за Любятинским монастырем, полный грибов и богатый малиной, был отрезан от города, правда, снетогорский бугор, покрытый кустами земляники, тоже был недоступен, но широкий простор Завеличья прикармливал город. Со дня начала осады в городе вздорожала рыба, потому что Хованский остановился как раз при слиянии Псковы с Великой, где был самый лов, но зато оставались озера, и все верховья реки, и живое чешуйчатое серебро ежеутренне билось на рыбных ларях по псковским базарам.

Переправиться в Завеличье для Хованского означало отнять у осажденного города последние пастбища, отнять и грибы, и ягоды, и рыбную ловлю. Это значило перерезать дорогу на Остров, на Изборск, на Воронач и Печоры и посадить мятежников в городе, как в мышеловке, прервав их связь с деревнями, отрезав от них сенокос и запасы дров.

Во что бы то ни стало пройти на левый берег Великой — было задачей Хованского. Хованский пытался построить мост у Снетной горы. Пахомий, неожиданно ставший стрелецким сотником, послал людей нападать на мост и бить из пищалей плотников-мостовщиков Хованского.

Боярин не ждал набега со стороны осажденных. Когда появилась толпа из Завеличья, Хованский велел наблюдать, что собираются делать пришедшие псковитяне.

— Рыбки хотите? — спрашивал московский пятидесятник, приложив руку раструбом ко рту, чтобы слышно было через Великую. — Не будет вам рыбки, остатнюю отберем!

— Не хвались, а богу молись! — крикнули ему через реку.

Вперед выбежал один из монастырских служек и поднял пищаль.

— Брось работать — убью! — крикнул он.

Мужики, покидав топоры, бежали от моста, но московский пятидесятник храбро пошел к берегу.

— Куды, мужики? Назад! — крикнул он.

Служка выпалил. Пятидесятник упал ничком. К нему подбежали товарищи. Многие из полка Хованского схватились за оружие и стали метиться из пищалей в толпу псковитян. Тогда псковитяне побежали за деревья.

Беспорядочно захлопали выстрелы с той и с другой стороны…

С тех пор повелось каждый день, что псковитяне обстреливали постройку моста, но Хованский упорно строил. Когда мост был наведен до середины Великой, посадские и монахи темною ночью, подплыв на лодках, срубили причалы и пустили несколько плавучих звеньев моста по течению. Псковитян заметили с берега и обстреляли.

В другую ночь псковитяне поставили пушку в острожке, и едва вышли плотники на работу — их стали бить ядрами.

Сгубив три-четыре десятка людей на мосту, Хованский пытался проникнуть на левый берег на лодках и просто вплавь. Но стремянная сотня Пахомия зорко следила за берегом, высылая разъезды. С десяток московских стрельцов были схвачены в плен, едва они успели ступить на берег.

И вдруг случилась беда: молодые монастырские трудники, выехав в дальний ночной разъезд, развели костер и пустили коней кормиться. Один вынул сулейку водки, все отведали по глотку и едва задремали возле костра, как были побиты…

Враг перешел рубеж…

Разъезды Пахомия кинулись в лес — ни следа!

Но с этой ночи стал пропадать на пастбищах скот; вспыхивали, словно сами собой, стога сена в завелицких лугах; едва зазеваются, начали гибнуть в разъездах люди… Хозяйки уже боялись выгнать скотину в луга, и поросшие травой улицы города ж церковные площади превратились в пастбища. Грибы и ягоды пропали с базара, и даже за хворостом ездили все в одну сторону — только за Мирожский монастырь…

Между Пахомием и начальником завелицкой посадской сотни, дворянином Струковым, поднялся спор: Пахомий хотел посадить в один из острожков полсотни монахов, в другой — полсотни посадских. Струков спорил, что, если Хованский захватит острожки — он будет сильней в Завеличье, и, чтобы не дать ему крепкой опоры на левобережье, надо острожки пожечь…

Поспорив со Струковым, старец помчался искать поддержки во Всегородней избе, у Гаврилы, но, как только Пахомий выехал в город, Струков послал людей жечь острожки…

Острожки сгорели.

Изменник Струков успел убежать к Хованскому…

Возвращаясь с пожара острожков, хлебник соскочил с седла возле Земской избы. От быстрой скачки по городу рана его снова открылась. С досадой и злостью почувствовал он под платьем клейкость сочащейся крови. Стояла жара, в воздухе висела пыль. Хотелось скинуть зипун и остаться в одной рубахе, но, не желая обнаружить перед окружающими слабость и сочащуюся рану, Гаврила лишь вытер ширинкой потную шею и не спеша тяжело взошел на крыльцо.

— Кузьма, тут побудь у крыльца с Иванкой. Чужих никого ко мне не впускать. Подымемся наверх, в светелку, — обратился хлебник к Козе и Мошницыну. — Ты, батюшка, с нами, — позвал он и попа Якова…

В дверях светелки их встретил Томила Слепой.

— Беда, беда сотряслась, Иваныч, — сказал хлебник.

Возбужденный событием, он позабыл даже спросить о здоровье подьячего, который в первый раз после ранения вышел из дому…

Волнение охватило всех в городе. Народ стекался без зова к Земской избе, ожидая всегороднего схода.

Усадив Томилу Слепого, хлебник кивнул садиться попу, Мошницыну и Козе.

Неволя Сидоров приотворил дверь в светелку.

— Ты бы там обождал нас, Неволя! — резко сказал ему хлебник.

— Пошто ты его обидел? — спросил Михайло, когда, грохоча подковами на каблуках, пятидесятник спустился по лестнице и громкая брань его послышалась с площади из-под окон Земской избы.

— Без него обойдется, — заметил Гаврила. — В старом приказе стрельцы все изменщики. Дверь притвори-ка лучше…

— Гибель на город идет, земски люди, — сказал он, когда дверь была заперта. — Мыслю я, время пришло на иной поворачивать лад все дела городские.

— Каким же ладом повернуть? — отозвался вопросом Слепой.

— Перво — дворян без изъятия в тюрьму. Больших посадских — в тюрьму. Холопов писать во стрельцы и, кто бьется за город, на том холопство простить. Для помоги в ратных делах две тысячи крестьян из уезда впустить в стены, а кои в лесах, тем дать начальников ратных из наших стрельцов, да припасов — свинцу и пороху, чтобы бились с боярами с тылу…

— Все молвил? — спросил Томила.

Гаврила кивнул.

— Перво — дворян в тюрьму, то без ратных начальников будешь, и воеводы тебя побьют. Потом — больших посадишь в тюрьму, то половину середних подымешь против себя. Какой из середних не хочет быть в больших! Пойдет меж середних раздор. Третье — холопство прощать за чужую мошну не дано тебе власти; иное дело, когда государь поставит всюду новый уклад. Кабы город за службу кабальным людям дал денег на выкуп… На то надо всех выборных земских согласие… Покуда рано еще, того не добьешься от наших посадских…

— И денег не хватит! Где столько-то денег взять! — поддержал Слепого кузнец.

— Вишь, говорят — и денег не хватит в градской казне! — продолжал Томила, с неприязнью взглянув на кузнеца. Мысль Гаврилы была ему ближе, роднее. В Михайле он видел врага своих мыслей о «Белом царстве», но вынужден был в союзе с врагом подняться на друга ради единства сил.

— А крестьян пускать в стены разумно ли? К ратному делу они непривычны, хлеба на них изведешь целу гору, и то им соблазн — дворянски дворы да лавки по городу, — продолжал рассуждения Томила. — Посадский люд крепок, чужого добра не хочет, скопом не нападает, а крестьяне придут не в свой город — чисто татары начнут громить. Тот скажет: «Я своего дворянина пограбил», тот скажет: «Я — своего», и дворяне от нас отойдут, побегут к боярам. А там не спасешься и сам: две тысячи впустишь в город — и город станет не твой. Пойдет у крестьян со стрельцами рознь…

— И припасов из города дать не можно: порох, свинец для осады нам в городе надобны. Мужикам раздашь — сам без зелья сядешь! — сказал по-хозяйски Мошницын.

Хлебник выслушал возражения.

— Ты что скажешь, Проша? Али и ты устрашился дворян? Али и ты за измену? — спросил он свояка.

Коза замялся. Спокойная речь Томилы, поддержанного кузнецом, его убедила.

— Горячишься, Левонтьич, — сказал он. — Из Завеличья, конечно, ныне опасно. Ну, надо стрельцов в Завеличье прибавить, начальников ратных поставить дюжих.

— Дворян не остатных в тюрьму садить, а которые сидят, и тех пустить из тюрьмы, чтоб начальники ратные были… — подхватил Мошницын, уверенный в поддержке летописца.

Но Томила взглянул на него с досадой, и он осекся.

Гаврила сидел растерянный. В отсутствие Томилы Слепого он не чувствовал себя связанным обязанностью с кем-то заранее делиться своими мыслями. Он делал в ратных делах все, что хотел, предоставляя Михайле вести городское хозяйство. Он знал, что Михайла свято блюдет обычай спрашивать выборных обо всем самом важном, но сам он советовался даже с Михайлой только в том, что касалось одновременно хозяйства и ратного дела… Присутствие Томилы Слепого, который был как бы общим советником их обоих, заставляло хлебника все свои замыслы высказать лишь как вопросы, и спокойные тихие возражения Томилы оказывались куда сильнее, чем жаркие вздорные выкрики кузнеца. Гаврила всем сердцем чувствовал свою правоту, но не мог доказать так спокойно и просто.

«Вон как Иван ловко тогда рассудил, — подумал Гаврила, — даст же бог легкого языка человеку! А у иного колода во рту: знаю, что верно, а слова и нету!»

Хлебник во всю свою жизнь не был искателем большой мирской правды, подобно Томиле Слепому. С детства пекарь в чужой калачне, он выбился в люди трудной работой, завел свой калачный ларь, там понемногу стал торговать и мукой и зерном, ларь сменил на пол-лавки, потом покинул пекарное дело и перешел на торговлю зерном. В торговле мысли его не шли дальше двух хлебных лавок, дававших достаток ему с семьей. Грамоту он постиг, когда уже стал торговать, по совету лавочника-соседа, сказавшего, что, торгуя без грамоты, приходится вдвое платить за всякое дело приказным… Научившись читать и писать, обзаведясь двумя лавками — в городе и в Завеличье, Гаврила женился. Дела его шли хорошо, он не гнался за лихим барышом, изредка, кроме нужных в торговле дел, читал Часослов и Псалтырь, почитывал сонник да забавлялся загадками. Он посоветовал и сестре обучать сына Кузю грамоте — не ради высокой мудрости, а для житейских дел… Все его мысли о правде сводились всегда к тому, с чем сегодня столкнула судьба, да и здесь размышления не терзали его: он узнавал свою правду не исканиями ума, а сердцем. Простое честное чувство говорило ему едва ли меньше, чем могла подсказать неповоротливая мысль. Зато чувствам своим он верил, и, как только чуял, где правда, он тотчас готов был засучивать рукава и лезть за нее на кулачки.

Рослый, широкоплечий и сильный, именно этот испытанный дедовский способ борьбы за правду, подсказанную неравнодушным сердцем, Гаврила считал самым лучшим и верным. Так и случилось, что в серое дождливое утро в очереди у соляных весов он выступил ярым врагом Емельянова… За прямой нрав полюбили его псковские хлебники и выбрали старшиной, хотя он не был богат, как другие, как иные — речист или очень умен…

За горячее сердце полюбил Гаврилу и Томила Слепой.

Столкнувшись с Томилой, хлебник в удивлении увидел иную, прежде неведомую сторону грамоты. Он услышал писанья Томилы, узнал, что на свете множество книг, кроме «Рафлей», Евангелья и Псалтыри. Он полюбил даже слушать написанное, когда Томила читал ему вслух, но сам приняться за чтение не находил охоты… Беседы с Томилой не разбудили в нем мысли. Тихие рассуждения попа Якова тоже не волновали Гаврилу. С наивностью он принимал их на веру и верил в бога и в его апостолов лишь по привычке. Привычно крестился, когда начинал повседневный труд, привычно молился на ночь Иисусу Христу и Фоме…

Только тогда, когда сама жизнь, не спросив у Гаврилы, поставила его главою целого города, он с удивлением спросил себя, что же он должен делать… Томила Слепой поделился с ним замыслом великого ополчения земской рати против бояр… И внезапно в дремлющем мозгу Гаврилы Демидова пробудилась мысль. Она была прямым порождением его сердца и так же, как чувства Гаврилы, шла прямо, без поворотов. Путь к «Белому царству», указанный, как он подумал, все тем же апостолом Фомой, казался ему открытым.

Споры в Земской избе стали ему помехой на этом пути; не чувствуя себя в них сильным, чтобы их миновать, он старался ни с кем не спорить, хитро доводя все дела до последней минуты, когда спорить было уже поздно…

Возвращаясь с пожара острожков, хлебник уже все решил про себя. Вызвать Козу, собрать надежных стрельцов и послать по дворянским домам для захвата дворян, кинуть в тюрьму Ивана Устинова, Максима Гречина и Левонтия Бочара; Иванку и Кузю послать немедля посланцами к восставшим крестьянам, лучших стрельцов поставить в начальные люди вместо дворян, у Михаилы отнять ключи от царского хлеба и дать хлеб народу, от имени Земской избы объявить прощенье кабального холопства — и только после всего ударить в сполошный колокол, чтобы сказать народу о новых порядках…

Хлебник видел, что именно присутствие Томилы поставило неожиданное препятствие перед его решительными намерениями. Единство Томилы, Михаилы Мошницына и Прохора Козы стояло перед ним враждебной стеной.

— Ты, батя, что же молчишь? Али тоже не видишь правды? — спросил Гаврила. — Скажи им…

— Прав ты, Левонтьич, — сказал поп Яков, — ты сердцем прав, а Томила Иваныч — умом. Каб люди по сердцу на свете жили, то б царство христово на землю давно снизошло… А людям без мысли нельзя… Ты умом пораскинь — восхочет ли город идти за тобой? Дворян похватаешь, то стары стрельцы взбеленятся — они своих сотников не дадут в тюрьму… Больших посадских посадишь в тюрьму, то в середних тревогу посеешь: середние все возле больших жмутся, от них и живут. Больших посадишь и в городе лавки закроешь — середние сами-то все без денег, как торгу быть? А холопство… — поп запнулся. — Сказать по-христову, холопство — бесовское дело, да в людях корысть велика… Монахи и те не хотели отдать своих трудников…

Поп говорил размеренно, рассудительно. Тихий, ласковый голос его, привычный к увещаниям тон — все, казалось, было должно привести к спокойствию и единству мыслей, но Гаврила чувствовал наибольшее раздражение именно против попа, в поддержку которого верил всегда…

— Опять же крестьянам нельзя отворить городские врата… Не я страшусь — посадские их устрашатся. Горожане лад держат, привычны к земскому ладу. Все урядом своим живут. А крестьяне уряду градского не знают. Каждый двор своим обиходом живет… Впустишь их — и у нас весь обычай порушишь, а тем и сильны мы, что держим порядок да лад… Вот так-то, сынок Гаврюша! — заключил поп Яков.

Гаврила сидел, угрюмо потупив глаза, и молча нетерпеливо слушал попа. Теперь он взглянул сразу на всех. Он встретился с ясным взглядом Томилы и, раздражившись его добротой, отвернулся. Коза, не смея взглянуть на Гаврилу, уперся глазами в угол. Поп Яков ласково улыбнулся хлебнику, как ребенку, которому объяснил без того простое и ясное дело.

Михайла Мошницын смотрел на хлебника с любопытством и вызовом. За время отсутствия Томилы Слепого Мошницын не раз был вынужден уступить в том, что сам он считал неправильным. Гаврила всегда ухитрялся его обойти и поставить перед совершенным. Эти действия хлебника восстановили Мошницына против него. Чувство соперничества и зависти к решительной независимости Гаврилы заставляло его противоречить хлебнику даже в том, с чем в душе соглашался кузнец и сам… Сейчас Михайла доволен был тем, что не он, а другие сломили натиск Гаврилы, что он лишь слегка поддержал их, оставшись почти в стороне от спора. Хлебник лишился последней верной поддержки — попа. Это должно было смирить его нрав и заставить считаться с тем, что не он один избран народом во всегородние земские старосты.

Все это хлебник почувствовал в вызывающем взгляде Мошницына. Он встал со скамьи.

— Вот те «Остров Блаженный» и «Белое царство»! — воскликнул Гаврила. — Кривые пути не ведут ко правде, — продолжал он, тяжело ворочая языком. — Народ вам верит, а вы устрашились в беде… Да в страхе спасенья нет — страх прибежище зайцам! Совестно мне за вас, воеводы земские. От народа стыд ест глаза, ажно слезы… — голос хлебника в самом деле дрогнул, казалось, слезами. — Как, батя, Июде сказал Иисус Христос? «Чего творишь, то твори скорее!» И вам так скажу: творите!

— Ну-ну, потише! — возмущенно воскликнул кузнец.

Гаврила не взглянул на него. Он боялся упустить внезапно найденный дар речи.

— С дворянами вам по пути, а крестьян страшитесь! Бог помочь! Прямая дорожка в Москву на плаху… Сами идите, других ведите, а я ухожу!.. Не хочу быть в измене!

— Постой, Левонтьич! — воскликнул Томила.

Но хлебник, не оглянувшись, уже спускался по лестнице, отшвырнув со злостью Захарку, подслушивавшего у дверей, и расталкивая земских выборных, толпившихся в нетерпеливом ожидании.

Глава двадцать восьмая

1

Внезапно разразились неуемные ливни. Короткие проблески жаркого июльского солнца заставляли как бы дымиться всю землю, но ненадолго — снова голубые разрывы на небе заволакивались плотной желто-серой завесой, и снова лил дождь. Стояли непроглядные, словно осенние, ночи. Псковские разъезды пробирались осторожно вдоль ночных берегов Великой, не столько стремясь напасть на врага, сколько опасаясь встречи с ним…

Пользуясь непроглядным мраком ненастья, Хованский переправлял ночь за ночью подкрепление своим смельчакам, сидевшим в лесах в Завеличье. Завелицкий отряд его вырос, окреп и начал наглеть: пастухи прибежали во Псков среди дня, крича, что полсотня московских стрельцов окружила стадо, перебила собак, отогнала коров, захватила двоих подпасков и скрылась в лес… Два рыбака не вернулись с рыбалки, и разъезд, высланный по берегу Пахомием, нашел только порванные сети на берегу и опрокинутый котелок да ложки возле костра рядом с челном, запрятанным в кустарниках. Следы копыт и свежий конский помет говорили о том, что напавшие были конники… Город взял меры предосторожности: в улицах Завеличья усилили караул у решеток, к жителям крайних домов поселили стрельцов, по огородам и на задворках всюду садили засады, боясь нападения на слободу. И вдруг ночью вспыхнул пожар невдалеке от Немецкого двора — сразу в двух рядом стоявших избах… Когда же толпа горожан набежала тушить пожар, из ближних кустов раздались внезапные выстрелы.

Завеличье, бывшее все время более спокойным, чем самый город, вдруг растревожилось. Люди стали искать родственников и друзей в застенье. Целыми днями из Завеличья возили на лошадях и носили на руках взрослые и дети различную рухлядь в город. Коровы уныло бродили по улицам, ощипывая подзаборные заросли лебеды, подорожника и ромашки. Стадо больше не выгонялось на луга. Вся жизнь Завеличья была нарушена… Народ требовал от Всегородней избы устроить облаву в лесах Завеличья. Но земские выборные опасались, что время уже упущено, что в Завеличье уже сидит крупный отряд москвичей и вылазка непременно должна превратиться в жестокую битву…

Томила Слепой и Мошницын послали к Гавриле попа Якова, чтобы позвать его в Земскую избу. Хлебник прежде всего спросил о согласии выборных на его условия.

— Все не унялся? — воскликнул поп. — Рознь учиняешь в Земской избе! Укроти гордыню!

— Ступай, поп, ступай, — возразил Гаврила. — Я тогда приду, когда головы сечь дворянам станем, в том будет розни посадской конец, а покуда мне нечего делать.

— Последнее слово, Левонтьич? — спросил поп.

— Последнее, батя!

Поп ушел.

Томила Слепой и Михайла уговорились между собой ни словом не выдать народу размолвки в Земской избе. Они говорили всем, что Гаврила не ездит во Всегороднюю из-за раны.

Не решаясь взять на себя руководство в ратных делах и стремясь к единению всех сил, кузнец и Томила созвали всех выборных на широкий совет. Первое слово на этом совете было дано стрельцам.

— Мы, стрельцы, к бою привычны под ратным началом. Дайте в начальные люди сотников наших, дворян, и не будет такого сраму, какого наделал Гаврила Демидов. Московские с нами не совладают: хоть они и ратные люди, да вроде как кречета домашние, а мы, псковитяне, — соколы вольные: у рубежа живем, ратный дух в грудях наших пуще горит! — твердо сказал пятидесятник Неволя Сидоров.

— Верно молвил! — поддержали его другие старые стрельцы.

И совет Всегородней избы порешил призвать всех дворян на земскую службу…

2

Шурин дворянина Сумороцкого, Захарка, сказал ему о том, что земские старосты призывают на службу ратных начальников.

— А кто даст отказ, и того в тюрьму вкинут, — шепнул Захар.

Одевшись в ратную сбрую, прицепив саблю, сунув за пояс пистолет, Сумороцкий приехал во Всегороднюю сам.

Войдя в горницу и держа в руке железный шлем с кольчужным забралом, он истово помолился на образ и поклонился Томиле.

— Слышал, земские люди, зовете на службу дворян? — сказал он.

— Надо городу начальных людей. Без начальных людей как биться? — ответил Слепой.

— Была не была, Томила Иваныч, — сказал Сумороцкий, — деды мои псковитяне, и сам я псковитин — куда деться?! Свой город в окошко не кинешь!

С этого дня Сумороцкий первый из всех дворян стал обучать посадских ратному делу.

Некоторые другие дворяне тоже согласились обучать посадских, но желающих стать воинами было так много, что сотников не хватало. Пятидесятники, десятники и старые стрельцы обучали «новоприборных».

К бою готовились в городе все. Целыми улицами собирался ремесленный и торговый люд. Монастырские служки Елизарова, Троицкого, Спасского и Мирожского монастырей составили отряды конных ратников…

Это было торжеством Томилы Слепого: единство желаний и дружбы связали весь город — даже дворян… «Белый город», единый в своих желаниях, готовый встать грудью за великое «Белое царство», за земскую правду, из вымысла делался явью…

Но вдруг, за одну дождливую темную ночь, москвичи возвели в Завеличье небольшой деревянный острожек, навалив вокруг деревьев, камней, насыпав земли. Этот острожек теперь прикрывал постройку моста от Снетной горы через Великую. Это значило, что пройдет еще несколько дней — и Хованский сможет перевезти в Завеличье пушки и переправить конницу.

Медлить было нельзя. Нужно было уничтожить острожек разом, как только он появился. Мошницын с Томилой созвали совет в Земской избе. Хлебник опять не пришел на совет… Но выборные решили и без него, что медлить нельзя. Сумороцкому было указано изготовиться к бою в три дня.

Завелицкие сотни раскинули стан за Немецким двором. Среди них стояла и монастырская сотня Пахомия, в которой теперь оказался Иванка, так и не выехавший из Пскова к Печеренину.

И вот неожиданно Иванка увидел Копыткова на улице Завеличья.

— Иов Терентьич! — радостно закричал он через улицу.

— Что ж, Иван, к нам не едешь? Под дворянским началом бояр побивать собрался? — с насмешкой спросил Копытков.

— Сам видишь, тут, в Завеличье, беда: того и гляди, нагрянут. Надо беречь! — оправдывался Иванка.

Копытков ему рассказал, что они с Печерениным скопили в лесах Завеличья крестьянскую ватагу сот в пять человек — целый полк.

— Как станут московские дворяне лезть в Завеличье, а мы им в спину ударим — побьем к чертям. Да вот в чем, Ванюша, беда: зелья мало. Пушки, пищали, свинец — все есть, а зелья нехватка, — сказал Копытков. — Я слышал, Гаврила Левонтьич просил у Земской избы — не дают.

— Да я тебе целый мешок притащу, и просить никого не надо! У нас в Завеличье зелейна казна в сарае без двери лежит за Немецким двором. Там восемь бочонков!

— Да когда ты сумеешь: мне завтра назад нужно ехать в лес!

— До света нынче поспею. Давай мешок! — схватился с места Иванка.

Поздно вечером вдвоем с Кузей подошел Иванка к сараю, в котором хранился порох, и толстяк простодушно начал болтать со знакомым стрельцом, стоявшим на карауле возле сарая. Под их разговор Иванка незаметно скользнул в сарай и в темноте с поспешностью шарил бочонки. Неожиданно он наткнулся между бочонков на готовый, насыпанный доверху большой мешок пороху.

«Отколе? Зачем, кто его тут припас?» — удивился Иванка, однако быстро взвалил его на спину. Но прежде чем он успел выйти, Иванка услышал с улицы чужие голоса.

— А тебе чего? Ты тут пошто? — кричал дворянин Тюльнев.

— Да вот со знакомцем я тут, — оправдывался Кузя.

— Трепать языком не закон, когда в карауле, — вмешался Сумороцкий. — Пограбят порох, тогда чей ответ? Твой ответ? Пошел вон отсюда!

Иванка затаился, слушая их голоса, но вдруг в темноте он услышал рядом чье-то дыхание, кто-то ощупал его, испугался, отдернул руку и вдруг закричал:

— Человек! Эй, тут человек!

Иванка рванулся бежать.

— Держи, убежал! — закричали сзади.

Иванка выскочил из сарая, но тут же несколько рук ухватили его.

— Стой, ты кто? Кто таков? — допрашивали его, закручивая назад локти.

Дворяне Тюльнев, Сумороцкий, стрелецкий пятидесятник Соснин и молодой дворянин Хотынцев, ровесник Иванки, наткнувшийся на него в сарае, окружили Иванку.

— Пошто влез в сарай? Чего тебе нужно?

— Он зелье хотел украсть. Полный мешок из бочонков насыпал, — сказал Хотынцев.

— Не я насыпал… Он был… — возражал Иванка.

— Отколе ж он был? — с насмешкой спросил Тюльнев. — Ты зелье московским хотел продать!.. Снимай с него саблю, — приказал он Соснину.

Иванку свели поблизости на Немецкий двор и засадили под стражу в глухой каземат.

Ошарашенный происшедшим, он размышлял в темноте, кто насыпал из бочки порох в мешок, почему появились там ночью дворяне, зачем Хотынцев вошел в сарай, чего он там шарил. И Иванку вдруг осенило: он понял, что сами дворяне пришли за тем же, за чем и он; пока они у двери говорили с караульным стрельцом, Хотынцев должен был вынести порох в мешке. Куда? Для кого? Они хотят город оставить без зелья! Может быть, просто в реку кидают в мешках! Может, там и еще мешки?!

«Поставят меня к расспросу — и все с дощана расскажу. Они моего-то пустого мешка не нашли; он и правду мою докажет!» — думал Иванка.

На двери каземата брякнул замок.

— Выходи, вор! — позвал Тимофей Соснин.

Иванку вывели. Он надеялся, что оправдается в Земской избе, но его указали вести в стрелецкий приказ. Руки его были связаны за спиной. Двое стрельцов шагали по сторонам.

— Повесят тебя! — с сочувствием произнес один из его провожатых. — Эх, молодой!..

У Иванки по спине прошел холодок — так просто были сказаны эти слова.

— Как… повесят? — с запинкой вымолвил он.

— А как же, брат!.. В ратную пору зелейну казну расхищать — за то петля на шею… Там, в каземате стрелецком, железный столб с релей. На ней-то и вешают…

— Земские старосты не дадут! — возразил Иванка.

— Тут старосты ни к чему. Ты ратный человек, тебе хозяин — стрелецкий голова! — пояснил второй провожатый.

— Тимофей Соснин указал все сготовить, чтоб разом веревку на шею — и баста!

— Братцы мои! — взмолился Иванка.

— Да, то-то, что братцы! — сказал стрелец. — Сам знаешь указы…

Уже подымались сумерки, словно вырастая из мрачных красноватых отблесков в тяжелом течении реки. Иванка со стрельцами шагал через плавучий мост.

«Скакнуть, что ли, в воду? Тут и конец!» — мелькнуло в уме Иванки. Он подумал, что утонуть все же легче, чем быть удавленным, и взглянул на то место, где утонула мать.

— Не балуй, — угадав его мысль, сказал провожатый и крепко взялся за ворот его кафтана.

Они перешли мост.

Во Власьевских воротах караульные стрельцы и толпа посадских преградили им путь. Слышался хохот. Звон бубна и выкрики: «Миша! Миша!» — сказали, что толпа потешается скоморошьей забавой. После падения воеводской власти никто не гнал скоморохов, и старый знакомец Иванки Гурка Кострома свободно бродил в Завеличье и в городе со своим медведем.

Иванкины провожатые, расталкивая толпу, пробирались в середину круга.

— Куды? Погодишь! — с досадой остановил их караульный стрелецкий десятник, и поневоле они остались зрителями потехи…

— Куды ж тебя взять гусей сторожити? Коли возьму, то им головы будет сложити! — убеждал скоморох медведя.

Мишка поклонился и заревел, качая головой.

— Не жрешь ни гусятины, ни поросятины? — спросил Гурка.

Медведь яростно затряс головой и махнул лапой, всем существом выражая, что он никогда не касался такой пищи.

Толпа хохотала.

— Любишь гусей? — лукаво спросил скоморох.

Мишка нежно погладил себя лапой по лапе и ласково заворчал.

— Холить, беречь их станешь? — продолжал скоморох.

Мишка еще усерднее закивал.

— Впрямь псковской дворянин Сумороцкий! Тот эдак же любит посадских! — сказал скоморох.

В толпе засмеялись.

— Ин стану и я земским старостой. Держи, дворянин, посадского гуся: береги, не поела бы московска лиса! — воскликнул Гурка, вынув из мешка живого гуся.

Медведь протянул обе лапы, принял гуся и, разинув пасть, клацнул зубами… Птица вскрикнула и забила крыльями. Полетел пух, брызнула кровь. Медведь заревел, пожирая добычу… Пух кружился по ветру, как снег, над толпой.

Гурка ударил в бубен и неожиданно с приплясом запел:

Плесковские мужики

Набитые гусаки…

Тега-тега-тега-тега!

Во дворянские мешки!

— Вязать скомороха! Пошто смуту сеешь! — крикнул стрелец, провожавший Иванку.

— Вязать скомороха! — подхватил еще чей-то голос.

— Вязать! — заголосил рядом третий…

— Самих вас вязать! — закричал рядом Кузя.

Со всех сторон загалдели люди, яростно двинулись навстречу друг другу. Связанного Иванку сдавили со всех сторон в крикливой, готовой подраться толпе. В тот же миг на руках у него ослабла веревка и, перерезанная кем-то, спала сама собой. Кто-то легонько толкнул его в спину.

Взревел медведь, испуганный за свою добычу.

Толпа шарахнулась от медведя и сжалась еще сильней. Иванка рванулся вперед, расталкивая стоящих локтями.

— Тащи скомороха во Всегороднюю! — требовал за спиной стрелец. — Пошто на стрелецкого голову клеплешь!

— Да ты что за дворянин? Ты какой дворянин? — кричали в ответ. — Чего тебе жалко дворян?

Иванка мчался по сумеречным улицам Пскова. Мимо Земской избы и Рыбницкой башни он пробежал стремглав, чтобы никто не заметил, в какую сторону он уходит.

Едва переводя дух, он постучал у ворот Гаврилы.

— Дядя Гавря, повесят меня! — выпалил он, вбежав в горницу.

— Ступай запри ворота покрепче, — сказал Гаврила. — Я те колодезь качну — умойся, приди в спокой, а там скажешь.

Они вместе вышли во двор, и вдруг раздался нетерпеливый, поспешный стук в ворота. Гаврила толкнул Иванку в сторону сеновала и сам пошел отпереть.

— Кто там? — громко спросил он.

— Я, Кузя, — послышался голос. — С Иванкой беда, — в волнении сказал Кузя, входя во двор.

Иванка выскочил из сена и обнял его.

— Ты веревку разрезал? — спросил Иванка.

— Веревку — что! Гляди, свару какую затеял. Небось и сейчас в воротах дерутся! — воскликнул Кузя, обрадованный спасением друга.

3

Гурка Кострома стоял со своим медведем среди горницы. Михайла Мошницын, Чиркин, Захарка, Неволя Сидоров, Устинов, Левонтий Бочар, Максим Гречин — все были в сборе, срочно вызванные Мошницыным. Толпа горожан возбужденно гудела на площади, у крыльца Всегородней, на котором держали караул двое стрельцов, упустивших в свалке Иванку и теперь старавшихся отыграться на скоморохе.

Петр Сумороцкий стучал кулаком по столу.

— Глум над ратным начальством чинить да дворян же в начальные люди ставить! Тут всякий бродяга в глаза плюнет, а там будет царь казнить! На черта сдалась мне такая доля! Садите в тюрьму, коли так, не стану в начальниках ратных! — кричал Сумороцкий в глаза земским выборным.

— Постой, погоди, уймись, Петр Андреич, пошто распалился! — уговаривал Левонтий Бочар.

— Того распалился — я городу правдой служу! Не сгодился, не надо! А то сами измену чинят, да меня же еще попрекают изменой!..

— А сам скоморох в городу отколе явился? Не Хованским ли заслан, чтобы смуту сеять, чтоб рознь между нас учинить? — осторожно сказал Захарка.

— Не грех бы под дыбой спрошать! — отозвался Устинов. — В городе голод, а он, вишь, гусями скотину кормит. Не московский ли гусь?

— Отколе пришел? — строго спросил скомороха Мошницын.

— Из стольной Москвы, — прямо сказал Гурка.

— Пошто лез? — продолжал кузнец.

— В земскую рать на бояр, как письмами звали из Земской избы. Я в ту пору был в Новеграде.

— Врешь, глумивец! Хованский тебя послал! — крикнул Неволя в лицо Гурке.

— Мы с Мишей боярам не служим. Так, Миша? — спросил скоморох.

Медведь затряс головой и воинственно заворчал.

— Не на рынке стоишь — в ответе! — крикнул Чиркин. — Потеху брось!

— Вот вам, земские люди, мой сказ. Хотите добра? Тогда быть поклепщику скомороху за караулом, а зверю насмерть побиту. В том мир и лад! — внятно и требовательно сказал Сумороцкий. — А нет, так ищите иных начальных людей.

— Нам что же стоять за глумца — не кум и не сват! — ответил Устинов за всех. — Пусть знает боярин Хованский, что нас не возьмешь раздором.

— В тюрьме раздорщику место! — поддакнул Максим Гречин.

— Захар, пиши на подворье памятку, — согласно сказал Мощницын.

Перо Захарки забегало по бумаге, выводя приказ о заключении скомороха.

Мошницын коптил на свече печать. Захар подал готовый листок, Михайла черкнул свою подпись и припечатал.

— Стрельцы! — крикнул Чиркин, приотворив дверь.

Оба стрельца вошли в горницу.

— На подворье свести скомороха, — сказал Мошницын. Захар подхватил из его рук бумажку и подал стрельцу.

— Обманщики! — выкрикнул Гурка. — По городам писали, что нету дворянской власти во Пскове. Ан всем володеют дворяне!

Медведь беспокойно смотрел на хозяина. Выкрики скомороха что-то всегда говорили ему. Когда скоморох кричал, Мишка должен был кланяться или рычать, подыматься на задние лапы, скулить, обниматься, падать или плясать. Но то, что кричал скоморох сейчас, не давало сигналов зверю. Чего он хочет? Гремя железом, медведь подошел к нему ближе и ласково сунулся мордой в живот.

— Пойдем, — произнес стрелец, положив на плечо скомороха руку.

— Не пойду: я правду хочу сказать…

— Там скажешь! — насмешливо возразил второй из стрельцов, схватив Гурку под локоть.

Гурка толкнул стрельца так, что тот отлетел к стене.

Максим Гречин шагнул на Гурку, сильной рукой схватил его сзади за шею, желая пригнуть к земле.

— На ратных людей в драку лезешь! — проворчал он, встряхнув скомороха.

И вдруг страшный удар свалил с ног Максима и отшвырнул под скамью. Среди горницы, плечо к плечу рядом с Гуркой, на задних лапах, во весь богатырский рост стоял разъяренный зверь. Стрельцы и земские выборные попятились.

Гурка весело засмеялся.

— Покажи им, Миша, как Минин-Пожарский панов колотил, — сказал он.

Медведь заревел и пошел на Неволю. Пятидесятник выхватил саблю.

— Миша, назад! — испуганно крикнул Гурка, изо всех сил дергая к себе цепь.

Но было уже поздно: Петр Сумороцкий поднял пистоль и выстрелил зверю в спину.

Медведь упал.

— Миша! Мишутка! — воскликнул Гурка. — Убили! Мишутка! Родимый! — он кинулся к лохматому другу.

— Уйди! Он жив! Разорвет! — предостерегающе крикнул скомороху Левонтий Бочар.

Не слыша его, Гурка обнял друга за шею. Медведь оглянулся, лизнул ему руку, оставив на ней яркий кровавый след, вдруг застонал и доверчиво и бессильно поник головой к нему на колени. Изо рта зверя стекала кровь, глаза стекленели…

— Сколь ветчины! — громко сказал Устинов.

— На подворье свести скомороха, — повторил Мошницын приказ стрельцам тем же тоном, каким произносил его несколькими минутами раньше.

Осмелевший стрелец толкнул ногой Гурку.

— Простился с покойником — и пойдем, — сказал он, — а поминки завтра!

В этот миг медведь вздрогнул всем телом. Стрелец отшатнулся, но тут же поняв, что это была последняя предсмертная дрожь убитого зверя, схватил скомороха за шиворот.

Гурка встал.

— Ну, смотри, дворянин, вспомнишь Мишу! — пригрозил он, обратясь к Сумороцкому.

— Пойдем, гусаки! — сказал Гурка стрельцам и сам, распахнув дверь на площадь, вышел вон из избы…

— Сколь ветчины! — повторил Устинов и шевельнул йогой мертвую голову зверя.

— Теперь, Петр Андреич, довольна душа твоя? Больше обиды нет? — спросил Мошницын.

— Не кафтан обида, не скинешь с плеч! — возразил Сумороцкий.

— Не на город обида — на пришлого человека! Тут Земска изба ни при чем, — продолжал кузнец. — Как биться станешь? Все ли к делу готово? Раз сошлись мы тут вместе — ты все говори, что на сердце лежит. Мы тебе пособим, чем сумеем.

В этот миг вошел во Всегороднюю избу Томила Слепой. Не видя как следует в сумраке, освещенном двумя свечами, он наклонился низко к медведю, едва разглядел его и с безмолвным удивлением присел в стороне на скамью, не желая мешать беседе.

Сумороцкий мялся. Приготовленные заранее слова потерялись. Идя в Земскую избу, он обдумал все, но сейчас смутился множеством собравшихся выборных. Он еще не совсем разбирался, кто из них на его стороне и кто против.

Сумороцкий понимал, как важно Хованскому сохранить и отстоять острожек на левобережье. Сохранить этот острожек значило выстроить после второй и третий, это значило навести мост через Великую, это значило перевезти в Завеличье пушки, отнять у Пскова корма для скота и отрезать Изборск и Печоры, откуда во Псков привозили хлеб…

— Мыслю, что одолеем острог, — сказал наконец Сумороцкий.

Он видел — Михайла Мошницын с товарищами не хуже дворян понимают, что Завелицкая битва — это битва за дороги, за корма, за реку, за выгоны и за хлеб. И Сумороцкий представился озабоченным.

— Начальных людей маловато, — сказал он.

— Что же, я их рожу? — возразил кузнец. — Сами себя сколь в тюрьму посажали. Знатные есть дворяне, не хуже тебя, а с городом не хотят: изменные листы боярину посылают…

— Может, одумались бы, — сказал Сумороцкий. — Кабы еще с два десятка дворян да бой повести с умом — разом бы мы москвичей побили.

— Нешто дворяне лучше посадских стоять будут? — спросил Томила Слепой.

— Науку знают, как биться. Начальствовать могут, — пояснил Сумороцкий.

4

Томила Слепой и Михайла Мошницын с Неволей, Козой и Максимом поехали на монастырское подворье, где находились дворяне, посаженные сюда за сношения с Хованским, здесь же сидели воеводы — Собакин и Львов, три дьяка, князь Федор Волконский, стрелецкие головы, несколько попов и архимандритов и с десяток богатых посадских…

Земские выборные вошли в заплеванную грязную палату со сводчатым потолком и узкими окнами за решеткой, где помещались дворяне. Дворяне невольно поднялись с мест, сразу даже не сообразив, перед кем встают. Потом иные из них нарочито легли или сели, другие же сделали вид, что встали совсем не по поводу прихода старосты, а так, по каким-то своим нуждам.

Тогда Томила сказал:

— Господа дворяне, служба ваша нужна миру. Лучше с честью на поле пасть, нежели в тюрьме сгнить. С нами поп пришел. Целуйте крест, что худа не сотворите, никакие хитрости городу чинить не станете, да идите с честью по дворам, и от мира почет вам будет.

Дворянин Петр Козин, посаженный на подворье за письмо к Хованскому, не вставая с охапки соломы, на которой лежал, отозвался:

— Вы — воры, изменщики. Нечего вам на дворян надеяться, а нам крестного целования забывать да бесчестием милости воровской добывать. Идите к ворам умолять: вы разбойников да конокрадов из тюрьмы выняли, то вам и товарищи!

— Не только гостей у праздника, что Фома с женой, — заключил Коза, — что ты за всех кричишь? И кроме тебя у иных есть свои языки, — кивнул он на три десятка людей, заключенных в палате.

В ответ вышел из темного угла другой дворянин, Тимофей Астахов, и вывел на середину палаты сына, безусого паренька. Этот мальчик под видом босоногого посадского бежал из Пскова с письмом отца, но его схватили…

— Ей, кузнец, покарал тебя бог, сына отнял, опомнись! — сказал Астахов. — К чему город склоняешь? Мы крест целовали государю. Ежели топерво воровским мужикам крест поцелуем, кто веру нам имет! Пусть моего сына нынче на плаху положат — не быть ни мне, ни ему против государя.

— Старое целование поп разрешит и отпустит, — сказал Михайла.

— Воровской поп! — вмешался третий дворянин, Афанасий Вельяминов. — Слушайте вы, мужики: нечего нам толковать. Дворянам с мужиками не быть николи, как огню с водой. Наше дело за бояр и государя стоять да вас в дугу гнуть. Что мы против себя пойдем?! Ступайте, воры, откуда пришли!

— Спрос не грех, отказ не беда, — заключил Мошницын. — Кто схочет, дворяне, с нами идти под началом Петра Сумороцкого, те заутра отписку пришлите во Всегороднюю избу…

Староста вышел с товарищами из дворянской палаты, не спрашивая прочих заключенных.

— Собрать надо дворян, которые с нами встали, да все обсудить, как ударить, — предложил Томила Слепой, возвращаясь в Земскую избу.

К вечеру во Всегородней собрали дворян, согласившихся служить городу, и обсудили бой.

5

Иванка поднял мешок с овсом и в темноте двора прошел под навес. Шелест пересыпающегося в мешке овса привлек внимание пары лошадей, щипавших влажную от росы траву во дворе. Из мрака выплыли рядом их темные крупы, раздалось нетерпеливое фырканье, и теплое дыхание коснулось руки Иванки, который развязывал мешок.

— Балуй, балуй! Гляди — не дождешься! — дружески проворчал он, лаская мягкие, словно теплый бархат, губы коня и подставляя ему горсть овса.

Смачное хруптение зерна на крепких зубах и сдержанное жадное ржание второго коня рассмешили Иванку.

— На, на, завидчик! — весело сказал он, всыпав весь овес в короб…

Встревоженные шумом, рядом в курятнике во сне закокали куры, и тотчас, проснувшись, петух послал горластый воинственный вызов неведомому врагу. Где-то невдалеке отозвался второй, третий…

Когда вдали умолкла петушиная перекличка, Иванка все еще стоял, облокотясь о телегу и глядя на звезды. Только лай по задворкам улиц да стрекот кузнечиков нарушали теперь тишину. Теплый запах навоза смешался с медвяным и душным дыханьем цветущей липы… Какой-то шальной жук с ревом промчался мимо, шлепнулся в стену и, тихо жужжа, свалился невдалеке в траву…

Иванка вспомнил цветенье черемухи и пение майских жуков в саду в ту последнюю ночь, когда их с Аленкой застал кузнец… На мгновение лицо Аленки представилось рядом, но в тот же миг сменилось вытянувшимся и пожелтевшим мертвым лицом Якуни.

Пищальный выстрел ударил вдали, прокатился эхом и отдался где-то ближе повторным ударом… Завыли и забрехали собаки…

Иванка бросился через двор в избу.

— Началось! — крикнул он с порога.

— Пустое, Ваня! Робят разбудишь, — остановил его хлебник. — Сам ведаешь — на рассвете учнется.

— Палят! — возразил Иванка.

— Попалят да устанут…

Они прислушались оба. Сквозь голосистый лай, теперь раздававшийся всюду по городу, доносилась пальба со стороны Завеличья.

— На случай распутай коней да взнуздай, — сказал шепотом хлебник.

Иванка вышел. Желая дать коням съесть по лишней горсти овса, он начал с того, что их растреножил. Потом насильно оторвал их от еды, неловко натягивал на морды упругие ременные уздечки, дрожащими от волнения руками, путаясь в стременах, прилаживал на спины седла и, только уже затянув подпруги, заметил, что выстрелы смолкли…

Стук копыт раздался по улице через мостик невдалеке от двора Гаврилы. По возгласу «тпру!» Иванка узнал голос Кузи и с поспешностью отпер ворота.

— Иван, зови сюда дядю, — шепнул Кузя, зная, как хлебник всегда бережет семью от всякого беспокойства.

— Чего там палили? — спросил Гаврила, в одной рубахе сойдя во двор и почесывая бороду.

— Перво — наш дворянин послал нападать, чтоб покой у них ночью отнять. Не поспят, мол, — слабее станут… а там наши заметили — кони плывут по реке от Снетной горы на наш берег. Ну — стали пуще палить…

— Что же — конных отбили? — спросил Иванка.

— Поди разгляди! Зги не видно.

— Чего же ты примчался? — спросил Гаврила.

— Сумненье в стрельцах, дядя Гавря, — сказал Кузя. — Я неволей примчался — стрельцы прислали к тебе: слышь — Хованский своих конных на наш берег гонит, а наш дворянин велит наших конных держать у Петровских ворот. Он сказывает, биться в кустах на конях несподручно… Чего же тогда боярин шлет конных? Он дурей Сумороцкого, что ли?

— Сказали ему? — спросил хлебник.

— Сказали. Он баит, что хитрости ждет: как-де мы на острожек ударим, тогда разом боярин на приступ пойдет у Петровских, — так было б чем биться…

— И то, — согласился Гаврила, — ты поезжай к Петровским воротам, скажи Максиму Яге, чтобы конных к вам выслал, а я прискачу — рассудим со дворянином.

Кузя влез на седло и поехал.

Иванка вздохнул.

— До света есть время, покуда посплю, — уходя в избу, сказал хлебник.

Иванка сидел у колодца. «И что за дурацкая доля! — досадовал Иванка. — То с Томилой в „припарщиках“, то сижу тут и едва от петли упасся!»

Уже два дня он сидел здесь, в доме всегороднего старосты, куды сыск не смел заглянуть. Он не показывался даже друзьям. Для одного лишь Томилы покинул он свое убежище на сеновале.

Томила пришел поздно вечером. Заговорил тихо и душевно:

— Левонтьич, в единстве все в городе — посадские люди, обительски трудники… Даже дворян двадцать пять человек из тюрьмы отпустили — все в дружбе… Один ты мятешься… Чего тебе надо? Иди со всеми.

Хлебник невесело усмехнулся:

— Я что вам дался один! Коли все вы в дружбе — чего вам меня не хватает? Аль я Добрыня Никитич могучий да всех московитов побью? Аль семеро ждут одного?

— И не ждут! — согласился Слепой. — Да срам на тебя падет, что бояр устрашился. По городу слух, что шапошник Яша письмо от боярина приносил тебе…

— Цыть, плешивый! — окрикнул возмущенный Гаврила. — Что же, Захарка твой баит, что я отписки слушал? Аль я страшуся?! Хованский с отпиской лез — я боярско письмо пожег… Я Москве не поддамся. И письмами ты мне не тычь!.. Аль угодно большим посадским меня задавить? Пусть полезут! Посмотрим тогда, кто кого! Устинову все расскажи — может, станет умнее. А ты б не совался служить им…

— Я?! — воскликнул оскорбленный Томила.

— Ты, ты! Ты от них пришел. Они за себя страшатся: ответа бегут… Сами сгубят весь город да скажут: Томилка с Гаврилкой винны в беде. Ан я под поклеп не дамся!

Томилка растерялся. Он привык к послушанию хлебника, к его согласию со всеми своими суждениями, а теперь вот уже около двух недель Гаврила стал вовсе иным, словно нарочно искал разлада и спорил во всех делах.

— Так что же, не воротишься в Земскую избу? — спросил летописец даже с какой-то угрозой, чувствуя, что растерял способность доказывать перед лицом человека, который упорно не верил в единство города и как бы назло разделял всех на «мы» и «они».

— Не пойду, не пойду, так и скажи там своим хозяевам… И уходи от меня. Коль приду — я все ваше единство нарушу, всю купность сломаю…

— Ну, не ходи, коли так… Авось прилезет Хованский, тебе польготит за то…

Томила не успел договорить, как очутился на пороге, подхваченный сильными руками Демидова и поставленный лицом к выходу.

— По старой дружбе тебя не бью. Уходи подобру, — в волнении сказал хлебник, слегка подтолкнув подьячего, и шумно захлопнул за ним дверь…

— То и есть слепой! — сказал он Иванке, когда за Томилой брякнула железная щеколда калитки. — Не долгое время пройдет, как спадет слепота и с иными речами вернется…

Иванка знал то, чего не знали в Земской избе, — что Гаврила не оставляет ни на один миг без своего внимания город: к нему приезжают стрельцы, приходят меньшие и говорят обо всем, что творится. Гаврила знал, что в Завеличье находится уже около тысячи человек из войска Хованского. Он припасал на них конницу. Между стрельцами шептались о том, что, как только начнется бой в Завеличье, Гаврила поскачет туда и сам поведет в битву стремянных стрельцов.

Уже начинали бледнеть звезды… Иванку одолела дремота, но вскрикнул петух… Иванка очнулся, качнул колодезное коромысло, свежая струя с шумом плеснула и полилась в колоду… Сытые кони пили, фыркая и подрагивая всем телом.

Иванка спохватился, что, просидев всю ночь на дворе, позабыл про сабли… Он повернул точило, стоявшее во дворе. С шипеньем и звоном точилась сталь, разбрызгивая искры. Скрипнула дверь избы. Хлебник стоял на пороге, готовый в битву.

— Хватит, хватит, давай… пора, — просто сказал он.

И от этого слова, которого ждал Иванка всю ночь, вдруг страхом и радостью сжалось сердце. Хлебник умылся и, разломив пополам лепешку, подал Иванке.

— Пожуй, молодой, — сказал он. — Ну-ну, не хочешь, а жуй.

Озябшие от студеной воды кони нетерпеливо рыли копытами влажную землю возле колодца. Иванка и хлебник взяли их под уздцы и тихо вывели за калитку. Сняв шапки, оба привычно перекрестились. Из мрака уже выступали дома с закрытыми ставнями. У забора белела дремлющая коза. Во дворе через дорогу монотонно побрякивал коровий «глухарь». На темной траве, покрывшей всю улицу, уже было видно серую ленту езжей колеи… Оба вскинулись в седла. Иванка еще подбирал поводья и одной ногой шарил стремя, когда из проулка послышался резкий топот.

— Постой, может, к нам, — сказал хлебник.

Он не ошибся. Стрелецкий пятидесятник Максим Яга подъехал к воротам.

— Левонтьич, ты слышь, что творится: я конных по слову Кузи послал в Завеличье, а Сумороцкий сызнова назад их к Петровским воротам пригнал, сказывает — не надобны. В кустах, мол, им биться нельзя… А мне к чему конные? Стены беречь?! На вылазку мы у Петровских не лезем, а им в поле надо… Измена, я чаю!..

— Где конные стали? — спросил Гаврила.

— Стоят у Петровских…

Хлебник молча стегнул коня и вместо того, чтобы скакать в Завеличье, во всю прыть пустился к Петровским воротам…

Они едва проскакали два перекрестка, как пальба из пищалей возвестила, что бой в Завеличье уже начался… Через миг ударили пушки со Снетогорья… Теперь всадники не скакали — летели по улицам.

Под самой стеной у Петровских ворот в ожиданье стояли конные сотни. Люди спешились возле коней, но не смешали строя и возбужденно слушали Завелицкую битву, не выпуская поводьев из рук.

— На кони! — крикнул Гаврила.

В матовой белизне рассвета он был уже ясно виден. Конники радостно закричали, узнав его. В несколько мгновений с оживленным и бодрым говором вскочили они по коням, которые почуяли общее возбуждение и с бряцанием уздечек трясли гривами.

— В Завеличье, братцы! — крикнул Гаврила и помчался сам впереди отряда стремянных; Иванка держался с ним рядом.

По улицам из-под копыт подымалось облако пыли. Разбегались собаки, поджав хвосты. Воробьи разлетались живой ископытью. На грохот пушек из дворов выбегали на улицу женщины и ребята… Город проснулся и ожил.

Пушки и пищали грохотали ближе и ближе. При приближении к Власьевским воротам всадники услышали уже сквозь пальбу крики битвы…

Промчавшись через Власьевские ворота, они ринулись к плавучему мосту. Далеко обогнав всех прочих, Иванка за хлебником скакал впереди отряда.

Грохот подков по мосту заглушил доносившиеся звуки сражения. Иванка глядел вдоль Великой по направлению боя, силясь увидеть хоть что-нибудь, и вдруг его конь как вкопанный остановился. Иванка, едва удержавшись в седле, взглянул прямо перед собой. Звено плавучего моста было отведено, как для прохода стругов. Он едва успел повернуться к отряду.

— Назад! Мост разведен! Стой! Стой! — крикнул он.

— Стой! Стой! — крикнул Гаврила в один голос с Иванкой.

Но их крик запоздал: поток конских тел ворвался в узкое русло плавучего моста. Передние хотели сдержать бег, но сзади валила страшная сила. Отряд смешался и сгрудился перед обрывом моста. Плавучие «быки» тяжело сели в воду. Под Иванкой вздыбился конь, испуганный тем, что течение коснулось брюха, и, не удержав равновесия, свалился…

Вода покрыла Иванку. Когда он всплыл, с десяток коней и всадников барахтались рядом в воде. Иные запутались в стременах и тонули, а на мосту все тесней клокотала давка: тесно сжались бока коней, сдавливая ноги всадников. Взбудораженные животные кусались, раздраженно ржали. Всадники с диким отчаянием тпрукали и рвали поводья, стремясь растащить в разные стороны ощеренные конские морды. Несколько коней взвились на дыбы. Затрещали перила моста.

— Иванка, живей сюда! Ко мне, братцы, скорей сводить мост! — крикнул хлебник, уже карабкаясь из воды на отведенную часть моста.

Через несколько сильных взмахов Иванка был там же.

— Братцы! Левонтьич! Скорее! — закричали с моста стрельцы, которым был виден ход битвы. — Скорей, наших бьют! Наши бегут!

Иванка вскарабкался на доски моста, взялся за лебедку. Двое стрельцов из воды с бранью торопливо выбирались за ним.

— Наших московские бьют!!! У Немецка двора уж дерутся! — кричали стрельцы, с моста наблюдавшие битву в невольном бездействии.

Лебедка с пронзительным лязгом медленно подвигала на место разведенное звено, и еще не сошлись мостовины, как всадники нетерпеливым потоком рванулись вперед, тяжестью погружая в течение Великой плавучий мост.

— Стой! Стой! — закричал Гаврила. — Куда вы, к черту, без лада? Побьют, как собак! Стой!

Иванка вскочил за седло незнакомого всадника. Он увидел в воде своего коня. Борясь с течением, конь уже подплывал к завелицкому берегу.

Грохот моста пропал позади. Иванка спрыгнул с чужого седла и вскочил на свою переплывшую реку лошадь. Они мчались по пыльной широкой улице Завеличья. Крики битвы слышались теперь где-то почти рядом. Впереди через улицу с визгом перебегали бабы, нагруженные охапками рухляди, плачущие дети спотыкались и падали в пыль, промчался, задрав хвост, пегий бычок… И вдруг пролетело и грянулось в ветхую избушку ядро… Из окна избы, как из пушки, дико скакнула с отчаянным ревом кошка. Все кругом засмеялись…

Хлебник выкрикнул что-то. Иванка видел его. Он скакал впереди всех конников, но голос Гаврилы звучал издалека, и в криках и гвалте Иванка не мог разобрать его слов. Вокруг лязгнули и засверкали на солнце сабли. Только тут Иванка заметил, что солнце давно взошло. Он выдернул свой клинок и пустил по воле коня, летевшего в общей толпе. Они повернули в проулок, промчались мимо беленых каменных стен Немецкого двора и вылетели на площадь. Пальба раздавалась со всех сторон. Рядом с Иванкой стрелец высоко взмахнул саблей и сполз с седла. В стороне под другим стрельцом упал конь.

— Бей, лупи, колоти их дворянское отродье! — орал во всю глотку Иванка, поняв, что отряд Гаврилы уже ворвался в гущу битвы, но все не видя еще, кого «колотить-лупить». Вдруг ряды поредели, всадники по какому-то знаку начальных рассыпались в стороны. Тогда Иванка увидел все поле битвы меж двух деревенек: увидел, как от Гаврилы бегут стрельцы в московских кафтанах, как мчатся московские конники, а за ними летят на конях Сумороцкий и псковские дворяне и сзади на помощь им, обогнав Гаврилу, мчится старец Пахомий со своей монастырской сотней и что-то громко кричит.

Иванка хлестнул коня и пустил его наперерез убегавшим, на помощь Сумороцкому и Пахомию. Навстречу Иванке из кустов шиповника и можжевеля замелькали чужие лица пеших людей. Один из них набежал на Иванку с копьем, но умный конь отскочил, а враг упал наземь, рассеченный наискось от плеча, — это был первый сабельный удар Иванки, и он сам удивился тому, как вся сабля до рукоятки вдруг окрасилась чужой кровью.

Пахомий, оставив сзади свою монастырскую сотню, всех обогнав, мчался вослед Сумороцкому и дворянам, подняв свой боевой топор.

«Как монах Пересвет!»[244] — подумал Иванка, вспомнив рассказ Томилы о Куликовской битве.

Московские стрельцы, прикрываясь кустами, пешие, сражались с конницей. Иванка уже поднимал и обрушивал саблю несколько раз. Он пробивался к Пахомию, чтобы рубиться с ним рядом. Он увидел старца в схватке с двумя врагами. Один из них выстрелил из пистоля. Пахомий взмахнул секирой, но пищальный ствол стрельца из кустов встретил его удар и выбил топор из рук. Иванка рубнул подвернувшегося московского ратника, пробиваясь на помощь к старому другу. В руках старца вместо топора была уже сабля, но трое конных дворян окружили седого начальника монастырской сотни. И вдруг Иванка узнал в них псковских дворян… Петр Сумороцкий бился против Пахомия.

— Изменник проклятый! Собака! — вскрикнул Иванка.

Он рванулся вперед, но опоздал: обезглавленный старец упал с седла и повис одной ногой в стремени, волочась по траве перерубленной шеей и кровью пятная траву.

Иванка мчался, не видя уже ничего, кроме красного кафтана Петра Сумороцкого. Догнать красный кафтан! Срубить ту башку в железном с кольчугою шлеме!..

— Постой, дворянин, погоди! Искрою твою шкуру в лоскутья, проклятая стерва! — орал Иванка. — Чертов сын, ты ведь крест целовал! Старика убил, гадина, падаль, собачье дерьмо, изменщик!

Сотня товарищей мчалась рядом с Иванкой, но он их не видел, считая, что он один по полю гонит дворян.

Острожек Хованского остался далеко позади, Иванка позабыл о нем.

В пылу скачки мелькнуло лицо Кузи.

В туче пыли выплыл и скрылся Уланка, лицо его было покрыто кровью, казалось — с него сорвана вся кожа. Он гнался за одним из дворян, потрясая саблей, невнятно и дико крича и, словно пот за работой в кузне, привычным движением стирая рукавом с лица кровь.

Мясник Леванисов промчался, обгоняя Уланку, с поднятой палицей и обрушил ее на железный шлем московского дворянина. Курносый стрелец Костя Волосяник весело крикнул:

— Иванка, держись! — и несколько мгновений скакал с ним рядом… Потом, объезжая куст, Иванка его потерял из виду. Конь перескакивал через тела упавших людей. Изменники-дворяне спасались бегством. Вот они повернули к Великой, надеясь уйти вплавь, но полсотни посадских перехватили им путь к отступлению.

Когда Иванка примчался к берегу, здесь псковитяне, прижав к воде, окружили пяток оставшихся в живых псковских изменников и, обезоружив, уже вязали их к седлам.

Далеко позади, возле города, еще грохотали пушки, между кустарниками вдали мелькали всадники, еще продолжалась битва, палили пищали, стелился дым от сожженного острожка, а тут у реки все стихло. Дворян крутили деловито, без криков, с сознаньем победы и справедливого возмездия за измену.

Двое стрельцов вязали к седлу Сумороцкого. Уланка с лицом и бородой, залитыми кровью, подскакал к нему и ткнул кулаком в скулу.

— Эй, не балуй! Расправа им впереди! — сурово крикнул один из стрельцов.

Тогда Уланка, словно впервые почуяв боль, зажал обеими руками лицо и, забежав по колено в воду, стал мыться. Вода рядом с ним покраснела. Иванка снял шапку и рукавом, как Уланка, вытер лицо. Речная прохлада коснулась темени и шевельнула мокрые от пота волосы…

Когда конный отряд, пленивший изменников, возвращался в Завеличье, последние разбитые остатки москвичей, отстреливаясь, отходили в лес, в сторону литовского рубежа.

Иванка объехал убитую лошадь, из брюха которой расползлась на траву сизо-красная масса кишок. Сзади Иванки, прижав к лицу шапку, ехал Уланка. Повод его коня был зацеплен за левую ногу Иванки.

Убитые псковитяне и москвичи валялись в кустах и в траве, обезглавленные, искалеченные, покрытые кровью. Некоторые из казавшихся мертвыми приподнимались и начинали кричать вслед отряду. Тотчас кто-нибудь возвращался и подбирал страдальца.

Выстрелы слышались реже.

Псковитяне возвращались с поля победителями, но эта победа была для города тяжелее, чем прошлое поражение: в бою пал стрелецкий начальник Максим Яга, пал Пахомий, с триста человек псковитян было побито и около трех десятков раненых насильно утащено в плен отходящими в лес дворянами и стрельцами Хованского…

6

Во Всегородней избе собрались немногие выборные: кое-кто из середних, несколько меньших и стрельцов. Дом был окружен стрельцами, и в него никого не пускали. Заседланные кони стояли у крыльца. Покрытые пылью и кровью, они трясли головами, взмахивали хвостами, сгоняя надоедливых мух. Палило июльское солнце, но вокруг избы, несмотря на зной, без сполошного зова собрался народ. Это был не обычный всегородний сход. В этот раз ни больших посадских, ни служилых дворян не было видно. Меньшие посадские, молодые стрельцы и казаки собрались огромной толпою у Всегородней и залезали на соседние стены и кровли, чтобы заглянуть в ее окна…

С руками, скрученными назад, сидели на длинных лавках десять человек уцелевших в бою изменников и тех из дворян, кто был ранее уличен в переписке с Хованским. Они слышали крики и гул на площади и со страхом ждали суда и возмездия.

— Мерзко глядеть на вас, — произнес Коза, — крест целовали, свои головы спасая, а сами измену деяли, змеи-змеищи!

— Не лайся, стрелец, — остановил Сумороцкий, — крест целовали государю прежде. А для того мочно ворам крест целовать, чтобы старую клятву блюсти. То бог простит.

— Латинец ты! — тонким старческим голосом крикнул поп Яков. — Еретик! Латинцы поганые так-то судят!

Поп вскочил с лавки и восклицал, яростно указуя в пол пальцем.

— А ты вор. Кой ты поп! Как ты мочен был крестное целование разрешить! — возразил Сумороцкий.

— Ладно, батя, судачить с ними, — остановил попа Прохор Коза.

— Сказывай, дворянин, — обратился он к Сумороцкому, — в табор к Хованскому изменные письма слал ли и письма те были про что?

Хлебник во время допроса сидел у стола, опустив на руки голову, и молчал, словно его не было в горнице. Он был удручен дворянской изменой больше других. Мошницын занимался делами ямскими, судебными, хлебными, только изредка вмешиваясь в ратные. Гаврила же сам руководил всеми ратными замыслами. Ненадолго отступился, и вот…

«Если бы не покинул я Земской избы, то б не сгубили столько людей», — думал он.

Перед глазами его была гора мертвецов, порубленных саблями, поколотых копьями, пострелянных и измятых конями…

Занятый своими мыслями, хлебник не слушал допроса, который вели кузнец и Прохор Коза.

— Ты ли других дворян подбивал к измене? — услыхал он вопрос Мошницына.

— Я что тебе за ответчик! У каждого свой язык! — нагло сказал Сумороцкий.

— Отвечай ты, падаль! — внезапно вскочив, гаркнул Гаврила. — Со всегородним старостой говоришь, собака: поклоны бей!..

Он подскочил к дворянину.

Сумороцкий вздрогнул от неожиданности, но тотчас же усмехнулся.

— Ты што, воевода, в обиде, что ль, на меня? — спросил он.

Тогда Гаврила сгреб со стола кувшин с квасом и с размаху хватил им по голове дворянина.

Глиняный кувшин раскололся. Дворянин отшатнулся к стене и бессильно сидел с искаженным болью, побелевшим и мокрым от кваса лицом. Все кругом замолчали.

— Квасу не пожалел! — сдавленным голосом, через силу сказал в тишине Сумороцкий.

— Опять жартуешь!.. — крикнул Гаврила в злобе. — Жартуешь, мертвец! — Он схватил изменника за ворот и, встряхнув, треснул его головой о стену. Голова безвольно мотнулась и упала на грудь. Хлебник, не помня себя, ткнул кулаком в лицо и швырнул Сумороцкого на пол. Стоя среди горницы, он оглядел остальных дворян. Все сидели, притихнув и опустив глаза, и только Всеславин встретился взглядом с Гаврилой… Хлебник шагнул к нему и ударил его ногой в грудь… Тот со стоном обвис, как мертвый. Тогда Коза взял сзади Гаврилу за плечи.

— Буде, — сказал он, — угомонись, окаянный! Какой то расспрос?!

— Дворянское дело — расспрос!.. Вешать их всех! — тяжело дыша, проворчал хлебник. Он дрожал; глаза его напились кровью, и под усами губы казались синими.

— Сядь, Гаврила, — взволнованно сказал летописец. — Все надо рядом вершить. Как без расспроса! Надо ж измену вызнать!..

— Ладно, спрошайте. Больше не стану… — пообещал хлебник, но вдруг повернулся к дворянам: — А вы, дерьмо, смотрите — без жарту!.. Не то я…

Он не закончил фразы и вдруг вышел вон из горницы, хлопнув дверью…

Двое стрельцов подняли с пола Сумороцкого, полой его же одежды стерев ему кровь с лица.

Томила хотел продолжать расспрос по обычаю и велел приготовить бумагу для расспросных листов, но раздался в окна стук с площади. Захарка выглянул.

— Подьячий, скажи там старостам — чего волков держать в избе? — крикнули с площади. — Пусть ведут на дощан да при всем народе расспросят.

— На дощан!

— При народе! — согласным кличем отозвалась площадь.

— Захар, покличь-ка стрельцов, — приказал Мошницын. Стрельцы толпой вошли с крыльца в горницу.

— На каждого дворянина по два стрельца. Беречь изменников — не разодрали бы их, пока к дощанам доберутся, — указал Прохор Коза.

Связанных дворян подняли с лавок. Столкнувшись под низким потолком, брякнули два лезвия стрелецких протазанов, лязгнули обнажаемые сабли десятников, и длинное шествие потянулось из дверей Земской избы на залитую солнцем площадь.

Народ стоял сплошным морем от Рыбницкой башни до самых ворот Всегородней избы.

— Дорогу! — крикнул стрелецкий пятидесятник, и любопытные расступились, образуя по каждую сторону живую плотную стену, пышущую жарким дыханием и обильным потом.

— Ведут, ведут! — пронеслось по площади.

Вся толпа колыхнулась приливом к Земской избе.

— Не смеют и в очи народу глянуть — ишь, в землю уткнулись! — заметил кто-то в толпе, указав на дворян.

— Эй, стрельцы, покололи бы их тут.

— Каб не стрельцы, я б им сам вырвал зерки!

— Таких на огне палить, мучить надобно, чтобы легче народу стало!..

— Ей, старосты, слышьте — расспрос под пыткой чинить! — раздались кругом голоса.

— Пытать дворян! Слышь, Михайла Петрович!

Земские выборные гурьбою шли позади длинно растянувшейся вереницы стрельцов и охраняемых ими дворян.

— Пытать, Михайла Петров! — крикнул Уланка, стоявший тут же.

Все лицо его было обмотано, только один глаз и рот оставались открытыми. Белое полотно повязки покрылось бурой корой запекшейся крови, но он все же пришел на площадь.

— Суд укажет расправу! — ответил Мошницын.

Впереди в толпе вышла заминка: старик Терентий Безруков, площадный чеботарь, внезапно оттолкнув стрельца, подскочил к дворянину Всеславину и в мгновение ока воткнул ему в горло сапожное шило…

Раздался отчаянный визг дворянина. Стрельцы в смятении от неожиданности схватили Терентия за обе руки.

— Вяжи его! — крикнул стрелецкий десятник.

Но тут зашумели стоявшие вокруг горожане:

— Всеславин сына его из пистоля убил! Пусти старика! Пусти старика! Вы что — за дворян?! — закричали в народе.

— Пусти, говорю, — по-хозяйски вмешался силач, соборный звонарь Агафоша, сжав руку стрельца так, что тот искривился.

— У тебя бы, антихрист, сына побили! — воскликнул Сергей-стригун, обратясь к стрелецкому десятнику.

— Отдай мое шило! Отдай мое шило! — хрипел, вырываясь, старик, по лицу его из гноящихся красных глаз обильно струились слезы на жидкую бороденку…

— Уйди-ка, Терентий Егорыч. Покуда довольно. Пусть их подпалят огоньком у расспроса, — уговаривали старика.

Услышав обещание пытки, чеботарь унялся. Раненый дворянин, хрипло дыша, пошатнулся. Стрельцы ухватили его под обе руки и потащили вперед.

— Дорогу шире! — надрываясь, орал стрелецкий пятидесятник, опасаясь нового нападения из толпы.

Но больше на них никто не напал. Они подошли к дощанам. Со связанными руками дворяне сами не могли влезть на днища посудин, и их пришлось подсадить.

— Рожон им под задницы — разом и вскочут! — воскликнул в толпе белесый замухрышка, зелейный варщик Харлаша.

— Ты б утре мне подвернулся под саблю, Харлашка, так я б тебе языка полсажени урезал, — спокойно сказал ему Петр Сумороцкий.

Все десятеро дворян, из которых часть была в бранных доспехах, но без сабель и все со связанными руками, разместились на широком днище дощана. На второй дощан взобрались оба земские старосты, Томила Слепой, Коза и мясник Леванисов. Мясник подал руку, чтобы помочь подняться попу Якову, но тут, протискавшись сквозь толпу, подбежал босоногий подросток.

— Батюшка, батюшка, стой! Батька мой помирает от раны. Послал за тобой, — прокричал мальчишка.

— Не один Яков поп, — сказал Леванисов.

— Иного не хочет мой бачка, велел его…

— Я пойду, — сказал поп.

— А буде придется с расспроса дворян приводить по кресту? — возразил Леванисов.

— Напутствую, разом и ворочусь.

Поп ушел.

На одном дощане неслышно совещались земские выборные, на другом молча, не говоря меж собой, стояли дворяне. Стрельцы, приведшие для расправы дворян, разместились вокруг дощанов, оттесняя толпу, чтобы оставить хоть небольшой свободный круг.

— Старосты, ждете чего?! — крикнул Иванка.

— Станем спрошать изменников, горожане, — громко сказал Коза, став на край дощана. — Вина их ведома всем?

— Всем ведома! Дело спрошай! Окольничать брось — не подьячи сошлись у расспроса! — отозвались разноголосые выкрики из толпы.

— Иван Тюльнев, иди ближе ко краю, — позвал Коза.

Дворянин Тюльнев, в кольчуге под вишневым бархатным кафтаном, вышел вперед, поклонился народу. Перешагнув с дощана на дощан, Коза снял с него железный шлем и положил у его же ног. Тюльнев встряхнул головой, оправляя светло-желтые потные волосы, и поклонился еще раз.

— Сказывай про измену: с кем был в совете? — спросил Томила Слепой.

— А нету измены моей. Нет, ей-богу, нету!.. От робости бег — не в измену… — забормотал Тюльнев.

— С чего ж ты робел? Ратным людям робеть не пристало, — внятно сказал Прохор Коза, — и робость в бою — измена!

— И то — не пристало, да вишь — оробел: увидал, что посадски побиты, — ну, мыслю, беда нам, дворянам, будет, — сказал хриповато Тюльнев. — Я и побег. А ныне срамно мне того, что побег… Коль на воле оставите, не в тюрьме, — клятвой господней клянусь — вдругорядь не сробею, кровью и животом заслужу вину!..

Дворянин поклонился народу поясным поклоном и, тряхнув головой, откинул волосы, упавшие на лицо.

— А людей псковских в битве рубил! — крикнул Иванка. — Коль со страху бежал, то чего ж с нами бился?

— Ты, сопляк, что за спросчик! Не стану тебе отвечать, — отмахнулся Тюльнев.

Гаврила грозно взглянул на него, и глаза дворянина быстро забегали.

— А когда побежал, пошто второго коня увел? Конь-то был мой! — звонко крикнул в толпе монастырский служка.

Тюльнев, опасаясь Гаврилы, хотел ответить, но в это время народ у самого дощана загудел и расступился, давая дорогу троим молодым мясникам в кожаных запонах, тащившим из ближней мясной лавки тяжелый дубовый обрубок, на котором лет сто подряд разрубали мясо.

— Расступись! Дорогу! — покрикивали мясники.

Они подошли к месту расспроса и скинули ношу с плеч на дощан. Гулкий отзвук в пустой посудине прозвучал над площадью.

Один из мясников вспрыгнул на край дощана, вытащил из-за пояса широкий блестящий топор и привычным ударом воткнул его в чурбан.

— Господа, люди добрые! — скинув шапку, выкрикнул он. — Плаха на дощане, топор вострый… Чего их расспрашивать!..

Вся площадь на миг умолкла: как от глотка крепкой водки, заняло дух у всей многотысячной толпы от этих простых и неожиданных слов, от внезапного сознания власти своей над жизнью и смертью дворян… Изменники вдруг как-то сжались тесней в кучку. Смятение, изобразившееся на их лицах, страх, дрогнувший на мгновение в опущенных веках Тюльнева, и странный собачий кашель раненного в горло Всеславина пробудили толпу.

— На плаху изменников!

— Рубить им башки! — закричали вокруг дощана, и выкрики эти покрыл сплошной рев… Вдруг стало ясно всем, что дворяне должны заплатить головами за неудачу в битвах с Хованским, за убитых и покалеченных братьев, мужей, сыновей и отцов, за кровавое горе, пролезшее в каждый двор, за неомытых покойников, сваленных в общую яму…

Сами земские выборные, стоявшие на втором дощане, растерялись перед народной яростью. В этот час сошедшимся здесь казалось, что для полного осуществления народной воли не хватает только последней расправы с дворянами. Казнить их — и жизнь посветлеет…

В волнении наблюдал Томила Слепой, как ширится и возрастает народная буря.

В пестром гвалте нельзя было слышать отдельных слов, только бороды прыгали, только вздымались руки, сжимавшие пики и сабли, да тысячи кулаков потрясались над головами…

Расталкивая локтями соседей, рвался к дощану чеботарь Терентий, что-то крича, широко разевая беззубый рот, как пустое дупло, и размахивая своим шилом.

Еще минута — и станет поздно: неистовая стихия кровавой мести овладеет душами, и с дощана брызнет кровь…

Людские сердца все сильней распалялись жаром. Люди дразнили друг друга гневными криками. Летописцу представилось, что молчание всех образумит… Он поднял руку, призывая народ ко вниманию. Крики разом умолкли. Все ждали последнего смелого, ясного слова Томилы.

— Ей, верно тебе говорю, господине Псков, город вольный! — воскликнул Томила, и голос его в тишине прокатился свободно и широко.

Слепящее солнце скрылось на миг за облачком. Летописец увидел лица людей, стоявших вблизи. Они выражали полную веру в него, решимость и поощрение. Народ ему верил… Тысячи глаз впились в него в тишине…

Томила ждал, что вслед за торжественными вступительными словами, за первыми сильными звуками его голоса он почувствует вдохновение, ждал пробужденья в себе того чудесного ощущения вождя, какое впервые родилось в нем здесь же, на дощане. Но вместо подъема вдруг почувствовал он смущение и испуг: он понял, что нет у него тех слов, которых все ожидают, что между ним и народом натянута нить, готовая вот-вот порваться…

«Нелепо чинить самосудну расправу!» — хотел крикнуть он, но что-то его удержало от этих прямых слов, и вместо них он не столько сказал, как услышал из своих уст чужой неуверенный торопливый лепет:

— Вершити все надо по правде… По божьей правде судить, не по мести людской… Не мочно так просто рубить… Так просто…

Он сам не узнал своего голоса. Горло его пересохло, слова растерялись. Он чувствовал сам, что еще мгновенье — и слушать его не станут…

— А станем судить их по правде!.. — выкрикнул он и схватил полную грудь воздуха, но какое-то слово застряло…

Над площадью висело недоуменное нудное ожидание.

— Земская правда… — воскликнул Томила. Слово дрогнуло и сорвалось…

И вдруг в тишине раздался густой, мощный голос:

— А, хватит с нас правды!

И Томила увидел у самого дощана звонаря Агафошу в холщовой рубахе с широко открытым воротом, за которым на волосатой потной груди болтался медный нательный крестик. Высокая баранья шапка его готова была свалиться с задранной вверх головы. Растрепанная огненно-рыжая борода дерзко и уверенно торчала вперед, и под густыми рыжими бровями глаза горели волчьим зеленым огнем. Он стоял в толпе, но огромный рост подымал его над всеми. И, обернувшись назад, уже не Томиле, не выборным, а народу он крикнул со злостью:

— Век жили по правде — и буде… Казнить!..

Томила открыл было рот и снова поспешно и жадно вздохнул всей грудью, но жалкое торопливое слово его затерялось в требовательных и настойчивых криках народа:

— Секи-и-и их! — тонко, по-бабьи заголосил белесый зелейный мастер.

— Верши-и!.. — прокричал чеботарь Терентий, взмахнув кривым шилом.

И рев всей ожившей толпы, оглушительный и беспощадный, пронесся над площадью…

Земские выборные коротко переглянулись между собой, и Томила Слепой увидел, как мрачно потупил глаза кузнец и как на довольном и смелом лице Гаврилы кипят и играют краски возбуждения.

Поняв, что больше его самого уже не станут слушать, Томила бросился к кузнецу.

— Петрович! Скажи, образумь их, покуда не поздно. На том ведь стоим, что усобицей крови не льем!.. — бормотал летописец, сам едва слыша свои слова в общем гвалте.

Мошницын поглядел на него удивленно, словно не понимая, чего он хочет, и, не сказав ни слова, отвел взгляд…

Летописец взглянул на хлебника. Гаврила стоял впереди земских выборных, слушая крики и глядя на толпу, и вдруг, словно забыв, что он сам всегородний староста, что стоит он над площадью на дощане, а не там, в толпе, приставил ладони трубою ко рту и, от натуги даже слегка присев, покрывая прочие голоса, заорал на всю площадь:

— Какого нечистого нам дожидаться! Вершить изме-ену-у!

Один из мясников, словно только и ждал его возгласа, подтолкнул Тюльнева поближе к плахе. Крики мгновенно смолкли.

— Секи! — потребовал зелейщик Харлаша, обратясь к удалому молодцу, так лихо воткнувшему в плаху топор… Белесые блеклые глаза замухрышки загорелись в жажде увидеть казнь дворянина.

— Не искусен я — сроду не сек, — со смущеньем и даже с испугом сказал молодой мясник, вдруг покраснев.

— А ты попытай! — мрачно усмехнувшись, предложил Сумороцкий.

— Эй, посадский люд! Чья рука на изменных дворян не дрогнет?! — громко вызвал Прохор Коза.

— Чего ж ей дрожать! — воскликнул рядом уверенный голос.

Легкий и сильный, на дощан вскочил скоморох и медведчик Гурка, отпущенный из тюрьмы полчаса назад, когда брали оттуда к расспросу дворян. Поклонясь народу, тряхнув кудрями, красавец малый скинул зеленый кафтан в блестках, подсучил рукава, взял топор и деловито опробовал, проведя ладонью по острию.

— Ложись, дворянин! — просто сказал он, указав своим пристальным взглядом на плаху.

Он сильно и ловко под коленки толкнул ногою Тюльнева. Тот повалился. Топор взлетел, и светловолосая дворянская голова, брызнув кровью и мелькнув в воздухе торчащей бородою, неожиданно просто отскочила к ногам толпы. Задние в толпе жадно вытянули шеи, а стоявшие впереди в каком-то невольном смятении отшатнулись. Скоморох легко и спокойно, словно мешок брюквы, сбросил мертвое тело ногою вниз и подсучил повыше рукав…

— Дай бог добрый почин да всему бы боярскому роду!.. — воскликнул он при молчании всей толпы.

— Неладно так-то, без отпущения грехов! — испуганно крикнул тонкий голос в толпе. — Кто же так сечет!..

— Не плачь. Иди становись за попа! — с угрюмой насмешкой позвал Гурка.

— Не глумись, скоморох, не на свадьбе! — строго одернул его Прохор Коза.

— Богдан Всеславин! — вызвал он стоявшего ближе других дворянина, и тот, звякнув чешуйками кольчуги, как-то слишком размашисто и поспешно шагнул к плахе.

— Кто знает его измену? — спросил Коза.

Вперед придвинулся стрелец из сотни Всеславина.

— Я знаю! — громко сказал он.

Бывший сотник с испугом взглянул на него.

— Сказывай, — поощрил хлебник стрельца.

— Запрошлый год, господа, Богдан тех имал по дорогам, кто из Москвы после мятежу бежал от бояр, — сказал стрелец, обращаясь ко всем. — А ныне он сам изменил, да еще и коня увел, чтобы московским стрельцам коня лишнего дать, а потом, господа, наших людей он саблей сек да из пистоля стрелил.

— Да он же крестьян и холопей всегда сек кнутом саморучно и насмерть иных засекал! — крикнул у самого дощана молодой казак.

— Сына! Сына Филипку!.. — воскликнул сапожник Тереша.

— Куды больше спрашивать! Сечь башку! — закричали на площади.

— Ложись, — указал скоморох.

Всеславин упал на колени и зашептал молитву.

— Попа! Попа! — прохрипел дворянин. Жилы на его шее вздулись. Он рванул на себе ворот, так что пуговицы полетели в толпу.

— Все попы в разгоне, по раненым ходят, — отозвался Коза. — Братцы, нет ли попа тут на площади? — вызвал он.

— И тут ему сахар, и на небе рай, не жирно ли станет?! — крикнул зелейщик Харлаша.

Всеславин крестился долго и часто, вынул из-за пазухи нательный крест, поцеловал и опять закрестился.

— Ладно, прежде бы не грешил! — понукнул скоморох и, рванув за волосы, нагнул тучного дворянина к плахе. Блеснул топор. Голова тяжело скатилась к ногам толпы. Кто-то воткнул ее на копье и поднял над площадью.

Черномазый, со сросшимися бровями, угрюмый Сумороцкий шагнул к плахе сам.

— Чего спрошать! — сказал он твердо и громко. — Побег я к боярину и листы писал. Не мочно быть царскому дворянину в ваших затеях. Была бы моя мочь, и я бы вас вешал по всем дорогам. Милости вашей не жду и в глаза вам плюю… Секи, ты, глумивец! — заключил он и, крестясь, лег на плаху.

— Эх, силен дворянин! — похвалил его Гурка. — А помнишь Мишу? — спросил он, склонившись и заглянув в лицо Сумороцкого.

Тот, уже приготовясь к удару, закрыл глаза. Голос Гурки заставил его приподнять веки.

— Помнишь Мишу, медведя мово? — спросил его шепотом Гурка. — Бог тебе за него на том свете…

— Конча-а-ай! — страшным голосом закричал Сумороцкий, привстав и с силой ударившись головой о плаху.

— Знать, страх-то есть и в тебе… — снисходительно пробормотал скоморох. — Ну держись…

И топор еще раз сверкнул под солнцем…

7

Томиле Слепому казалось трудно дышать от того, что в знойном воздухе расплылся душный запах крови…

У плахи стоял в атласном голубом зипуне молодой дворянин Хотынцев. Пример бесстрашного Сумороцкого заразил его. Он хотел усмехнуться, но юное безусое лицо его вдруг скривилось, он всхлипнул и тихо заплакал.

— Посадский люд, пошто казнить мальчонку! — крикнул с жалостью старый стрелец.

— Пошто волков, по то и волчонка! — негромко, словно про себя, проворчал Гурка, схватив Хотынцева за плечи.

Летописец взглянул на жадные лица людей, захваченных зрелищем казни, махнул рукой, не слыша расспросных речей, слез с дощана и, никем не замеченный, проскользнул в ворота под Рыбницкой башней… В тишине и зное за его спиной прозвучал еще раз хряск топора — и раздался истошный, отчаянный женский визг…

Томила пошел, сам не зная и не глядя куда.

Он шел по пустынной улице. Весь город стекся на площадь судить изменников, и он не встречал людей. Единство города, как думал он, невозвратимо распалось у него на глазах, а только на днях в посланье к царю он писал своею рукой золотые слова о «согласии и купности душ всех чинов людей».

В конце пустой улицы слышал он детские голоса:

— Васятка-a! Бежим на Рыбницку площадь — там дворян топором секу-ут!..

— Вре-ешь! — ответил другой издалека.

— Ей-богу!

Томила взглянул на голос. Десятилетний мальчишка припрыгивал навстречу ему, таща за собой на веревке кургузую собачонку.

«Вот тебе купность и Белое царство!» — подумал Томила.

Весть о казни псковских дворян разнесется молвою по государству, и Псков — зачинатель великого земского дела — поднимет против себя дворян и больших посадских… Томила знал, что мелкие дворяне, а их большинство, находятся под боярской пятой и бояр ненавидят… Он знал однодворцев — крестьян во дворянском званье, равно владеющих саблею и сохой: сколько из них в засушливый год пошло бы с охотой в холопы. Да и те из дворян, кто владел одной деревенькой в пяток дворов, — эти тоже готовы восстать на бояр вместе со своими крестьянами… Не таких ли набрал в свое время в Рязанской земле Ляпунов!

«Лысый мерин, не мог по-людски слова молвить народу! Заика проклятый — бормочет: бур-бур-бур-бур-бур! Кто и хочет, не слышит!» — бранил сам себя Томила.

Он шел, говоря сам с собой вслух и размахивая руками.

— Иваныч, куда ж ты? Чего там творится? — спросил над ухом Томилы поп Яков, словно внезапно выросший из-под земли.

— Сколь крови, батя, и все занапрасно! — воскликнул Томила. — Пошто было биться, столь люда губить, когда сами все рушим! — с обидой воскликнул подьячий.

— Что же рушим? Кто рушит? Ты молви мне толком — чего там творится?! — настаивал поп.

— К чему было «Земскую Правду» мою составляти? Барану под хвост?! Боров я пегий: чаял — мудрец на всю Русскую землю, чаял по правде всю жизнь сотворить, а кому она надобна — правда! «Город Белый» и царство, мол, «Бело»… Вишь, «Остров Блаженный» надумал!.. — в исступлении восклицал Томила.

— Иваныч, да что ты? Что стряслось?! Какая беда на город?! Уймись-ка. Ты философ, книжный муж — а стенаешь!..

— Платона, и Мора Фому, и блаженного Августина[245] читал, прикладал к русской жизни… Помысли ты, батя: я всякую малость обдумал, про все написал. Царям стать наставником мыслил — правительми править дерзал!.. А мне по плешивой башке колотушкой!..

— Да кто тебя, кто?! — в нетерпенье воскликнул священник.

— Казнят их! Башки топорами секут да на колья сажают… А я-то, дурак, — «Житье в Белом городе без крови и казни смертельной, ибо правду познали и всех чинов люди в единстве!» А их и казнят!.. — прерывисто бормотал летописец.

— Изменщиков, что ли, сказнили? — просто спросил поп, наконец-то поняв, о чем речь.

— Ты мыслишь — от жалости я? Не такое видал. И в пыточной башне бывал, видал, как невинных щипцами терзают…

— Вот то и страшно, Иваныч: невинных когда! — прервал поп. — Постой, помолчи — я скажу… Поповское дело такое: поп ведает столько грехов, что кабы люди то знали все брат про брата, то и в правду б господню никто не верил и бога бы не боялись… И церковь наша христова недаром велит те грехи таить… И я, Иваныч, смиренный поп, тайну людскую свято хранил, а ныне завет нарушу…

— Как можно! Господь упаси! — возразил летописец.

— А слушай, сынок: вот тут сейчас помер колесник Микола… — поп указал на ворота, над которыми вместо вывески были прилажены два тележных колеса. — Помер от раны во чрево… И исповедуясь, шепчет, что просили, мол, у него под повинное челобитье припись. Он приписи не дал, да и на то земским старостам не донес, кто сговаривал дать, а что грешнее — не знает… Ну, мне-то про все он сказал, а сам помер… Я дать ему отпущенье поспел кое-как, а теперь в Земску избу пойду, объявлю про измену: повинщик-то главный — Ивашка Чиркин! Сам — выборным в Земской избе, да и сам же — с изменой!..

— Ух, кобель проклятущий! А я ему «Правду» читал, он поддакивал, падаль! Вот кому сечь башку!.. — воскликнул Томила. — Сам в Земской избе…

— Вот вишь, сам ты молвил — башку сечь, и я так-то мыслю! — прервал священник. — Пускай меня сана лишит владыка Макарий, а правда дороже! Идем-ка на площадь, Иваныч… Неладно тебе уходить в такой час: народу сумленье…

Когда поп и Томила подходили к Рыбницким воротам, им навстречу хлынул шумный, крикливый поток людей.

У дощанов на рогатинах, кольях и копьях торчали десять дворянских голов…

Вечером, сидя дома, летописец хотел заняться делами, захваченными из Земской избы домой. Он взял верхнюю из вороха приготовленных бумаг. Это был извет земским старостам от какой-то посадской вдовы на соседа-мясника, который «намедни Подрезовой Ивана женке Серафимке послал говядины добрую заднюю ногу да Менщикову в дом посылал, а в своей лавке одну вонючую требуху на ларь выложил и меньшим толковал на торгу: скоро говядиной, мол, объедитесь, как станет скотина по улицам с голоду дохнуть, а кормов-де вам негде взять будет, когда город в осаде. И тот вор Степанка большим во всем норовит: дары по дворам посылает, а меньшим и за деньги доброго не продаст, да его б указали старосты на дощане расспросить при народе, кто ему лучше — изменщики или весь город».

Целыми днями Томила сидел, разбирая жалобы и мелкие склочные тяжбы. Шел третий месяц осады. В городе глохла торговля, скудели промыслы. На рынке с рыбных ларей исчезала рыба, без привоза из сел не хватало ни редьки, ни лука, ни огурцов, и во всех недостачах горожане искали виновников в городских стенах.

«Да, надо скорее в городе „Уложение“ ввести, да и жить народу по „Уложению“. Тогда сила будет и беззаконной неправды не станет», — подумал Томила.

Он придвинул к себе другую стопку бумаги — «Уложение Белого царства».

Тяжелое размышление охватило его. Образ «Белого царства» был омрачен расправой с дворянами. Он понимал, что нельзя было поступить иначе с изменниками, но ясная легкая мысль уже не могла парить — кровавые пятна отяжеляли ее крылья…

Клямка калитки загремела. Томила непривычно отягощенным шагом вышел во двор.

— Кто там? — спросил он, уже отпирая ворота и ожидая увидеть Иванку или попа.

— Вечер добрый, пане! — неожиданно приветствовал его пан Юрка, домашний переводчик Ордина-Нащекина.

— Здравствуй, папе! — отозвался Томила. Он был даже обрадован этим неожиданным посещением. — Заходи в избу. Сумерничаю, один сижу. Заходи! — приветливо позвал он поляка.

С паном Юркой Томила был знаком несколько лет. В первые годы жизни во Пскове он тосковал по латыни, греческому и польскому языкам: Томила был отравлен любовью к книжному чтению и, познакомившись с переводчиком Приказной избы, как-то зашел за книгой к нему и встретил у него пана Юрку. С тех пор, без ведома стольника, по разу в неделю и в две заходил он во двор Ордина-Нащекина, чтобы взять у его переводчика новую книжку… Изредка, если сам дворянин случался в отъезде, Томила захаживал к пану Юрке и вел с ним длинные книжные споры о греках и римлянах, о разных известиях из зарубежных стран, о древних философах и святых отцах церкви…

С первых дней восстания во Пскове, когда стольник оказался врагом горожан, Томила Слепой по неприязни к дому не заходил к пану Юрке, а там и просто о нем забыл за массою новых, кипучих дел…

— Давно не бывал, пан Томила, — сказал поляк.

— Ранен был, а потом недосуг. Сам знаешь: в Земской избе сижу и дела заели.

— Кто же не ведает, пане Томила, что ты голова всей республики Псковской!

— Голова в нашем городе все горожане — вот то и сила! — сказал Томила. — Народ — голова!

— Народ-то народ, — возразил пан Юрка, — а мыслю, что в Земской избе один пан Томила постиг науки. Гляжу и дивлюсь, сколь все в городе складно. Вот список книжицы новой тебе принес — Фомы Кампанеллы «Civitas Solis».[246] Мудрая книжка. Сама невелика, а философии сколь в ней — диву даешься! Ты сказывал, Томаса Моруса книга тебе любезна. Сия не плоше «Утопии» Моруса. Хочешь?

— Вот то мне и кстати, братец! — оживился Томила. — Ты словно чуял: я тут, покуда ранен лежал, написал «Уложение Белого царства»…

— То есть, я так разумею, трактат о державстве?

— Трактат, — подтвердил Томила. — Хошь послушать?

— Слухам, пане. То бендзе велька честь! — суетливо воскликнул пан Юрка, разжигая лестью авторское желание поделиться написанным.

Томила зажег свечу. Прочесть свое «Уложение» о Белом царстве пану Юрке — это значило взвесить свой труд на беспристрастных весах разума, искушенного книжностью. Этого не хватало Томиле.

Он с увлечением стал читать свое «Уложение».

Поляк слушал, кивая головой, поддакивая, щелкая языком от удовольствия.

— Ты, пане, великий философ! Як пана бога кохам, то есть бардзо мудро! А ты, пане, мувил — «народ»! Народ не составит такого трактата. Я много сказал бы, пане, о вашем трактате, да прежде, пшепрашам, поведай: ты мыслишь, в едином городе Пскове будет все Бяло царство? — спросил поляк.

— По всей Руси, мыслю.

— Пшепрашам, ты что же, в Боярскую думу поедешь читать в поучение Борису Морозову экую грамоту? — с насмешкою продолжал пан Юрка. — Такой ли державец на сем столпе мудрости царство поставит! Альбо пан мысли — бояре сто правду примут?

— А ты, пан, считаешь — не мочно и жить без бояр! — усмехнулся Томила. — Полгода уж скоро живем — не скучаем!

— То так, пане милый. Я страшусь — пан боярин Хованский ждет нового войска в подмогу.

— Войска ждет? Ну, и мы тоже ждем. К кому раньше приспеет, увидим! — сказал Томила.

— То дело иное, пане! — с одобрением воскликнул Юрка. — Я слышал, конное войско царевич наймует на помощь Пскову, — тихо добавил он.

— Чего-то ты бредишь! Какой царевич? — не понял и удивился Томила.

— Пшепрашам, царевич Иван, я мыслю…

— Что за Иван? Что за войско? — опять не понял Томила.

— Сын царя Василия Шуйского, мыслил я так, пане Томила. Я слышал, он книжный муж, разумом ясен, риторику, диалектику и философию много читал…

— Тьфу ты, бес! Да отколь он взялся? Где твой царевич? — нетерпеливо спросил летописец.

— Не ведаю, пане, ты лучше знаешь — в Варшаве иль в Полоцке ныне…

— Поляк? — с недоверием переспросил Томила.

— Царь Василий был русский. Отколе же сын — поляк?

— Коль в Полоцке рати наймует, так, стало быть, лях! На черта он сдался… Ну, вы и народ! — покачал головой летописец. — То Дмитрия сляпали, ныне Ивана…

— Я сам, пане, русский, я двадцать пять лет уже живу в государстве Российском! Я сам есть холоп государя, каков же и ты! — обиделся Юрка.

— Эх ты, пан! Ну что нам в Иване Шуйском! Да будь он хоть вправду царевич… Как наши письма дойдут изо Пскова во все города, да все российские города и уезды заедино повстанут, да земское ополчение сложат, да как придут на бояр, тогда и боярин Борис Морозов не будет мочен правду мою отринуть… Вот в чем, пане, народная сила! Философ един, без народа — мудрец, а с народом он богатырь…

— Пан, стало, ждет всей земли повстанья? — спросил с любопытством поляк.

— В том и сила! — сказал летописец. — А ляхов из Полоцка в город впускати не стать. Коль город изменным станет, то все города от него отшатнутся. Русскую правду и русским мечом добывать, а не панским!

— Слухай, пане, — сказал поляк, — я смею мыслить, что пан царевич згодися[247] с таким трактатем. Нех пан Томила пишет лист до царевича шибко. Царевич пошле свое войско до Пскова. Боярин Хованский ускаче от стяны, як пайка бялый.

— Все врешь! Не наш то царевич, а панский, как Гришка Отрепьев… И все воровство! — возмутился Томила.

После разговора с Захаркой о вестях из Литвы Томила успел поверить в пребывание царя в Литве. Слова поляка о каком-то неведомом миру царевиче привели его в смущение: если в Литве был не царь Алексей, а пустой самозванец, кому же и куда посылать «Уложение»?

— Воровство! — повторил подьячий. — Никакого Ивана-царевича нету… Вор лезет на Русь, чтобы снова отдать нас панам… Шиш возьмут!..

— Пане милый, пшепрашам, никто не пшимуси![248] — воскликнул поляк. — Пан чел мне трактата. То есть велика честь — слухать такую мудрость. Пан Томила читал Платона, Овидия и Плутарха. Пан ве, что царь повинен быть разумом ясен и книжен… Я вем, пане милый, Иван-царевич есть монж[249], искусный в риторике и диалектике, мудрый…

— А ты, пане, польский лазутчик! — внезапно сказал Томила. — Ты есть… вор!

— То есть политичность руссийска! — вскочив, с возмущением и злобой выкрикнул Юрка. — То вежество русское, пане Томила! Я есть гость в вашем доме, вельможный пане! — ядовито напомнил он.

— Гость-то ты гость. Да иди подобру покуда, а боле не лезь со своим воровством. Не то попадешь в Земску избу к расспросу… Иди! — раздраженно сказал Томила.

И пан Юрка вышел с надутым достоинством и обидой.

Глава двадцать девятая

1

Весь город с утра говорил о том, что Гаврила покинул Всегороднюю избу и заперся с кучкой людей в Гремячей башне. Кто-то сказал, что пушкарь Антропка с Гремячей башни направил пушку жерлом на Всегороднюю избу.

Красный луч закатного солнца еще светил в высокое окно Гремячей башни, но на столе перед Гаврилой уже горела свеча.

Кузя сидел против хлебника, низко склонясь над листом бумаги и выводя имена.

— Пиши Уланку, кузнеца, сына Неволина, — продиктовал Гаврила.

— Поранен он. Глаз, никак, выбит, — сказал Кузя.

— Знаю. Лицо рассекли, обвязан, да ходит. Пиши его… Еще пиши соборного троицкого звонаря Агафошу…

Кузя писал, скрипя пером и разбрызгивая чернила вокруг неказистых букв…

Громыхнув железной дверью, Гурка Кострома вошел в каземат.

— К тебе, хозяин, — сказал он, кланяясь в пояс, отчего золотистые кудри его упали, закрыв лицо.

— Чего?

— Деньги плати!

— Какие деньги? За что? — удивился Гаврила.

— Вот те на! А дворянски башки кто рубил? — дерзко сказал Гурка. — Ты мыслишь, я так об дворянах «любя» забочусь?.. Ты тоже их любишь, ан сам-то не сек!..

— Почем же тебе платить? Я за экое дело не плачивал сроду, — ответил Гаврила.

— И я в палачах не служил. Пес их знает! Плати хоть почем — жамкать надо! — пояснил скоморох.

— Недорог товар. По алтыну хошь? Только деньги-то не у меня. Вся градская казна у Михаилы.

— Не беда — ты велишь, и Михайла заплатит, да ты сильно скуп. Сумороцкий один стоит гривны!.. Ин ладно, уж для почину на круг плати — пятак с головы! — выкрикнул Гурка, торгуясь, как на базаре.

— Для почину? — переспросил Гаврила с мрачной усмешкой. — Ну что же, заплатит Мошницын…

— Пиши и его, — указал он Кузе на Гурку. — Как те звать-то?

— Поп крестил давно, не упомню… Люди Гуркой зовут…

— Пиши Гурку, — сказал Гаврила.

— Хозяин, возьми-ка. Может, сгодится. Не больно я грамоту знаю… — хитро подмигнув, сказал скоморох.

Он вынул из пазухи свернутый лист.

Хлебник поднес бумагу к свече, поглядел на нее, быстро взглянул на Гурку и снова впился в бумагу глазами.

— Отколе ты взял? — спросил он, не глядя на скомороха.

— Чаял, дворяне мне сами заплатят, тогда бы к тебе не пошел. Пошарил в пазухах, за опоясками — всюду. У Сумороцкого за сапогом нашел… Лихо?!

— Лихо, — кивнув головой, согласился Гаврила и продолжал читать лист. Дочитав, он хлопнул по нему широкой ладонью.

— Вот те владыка, святой отче Макарий!.. — воскликнул он.

— Чего? — спросил Кузя.

— Отписка к Хованскому от владыки. Стало, так… Стало, так… Стало, та-ак!.. — нараспев сказал хлебник.

Он задумался…

— Сколь человек-то писал? — спросил он у Кузи.

Кузя считал кончиком пера по строчкам.

— Двенадцать, — сказал он.

— Пиши еще: стрелецкий сотник Прохор Коза, чеботарь Артемий Безруков, шапошник Яша.

Кузя усердно скрипел по бумаге пером и свирепо сопел от старанья.

— Можно идти к Михайле? — спросил скоморох.

— Сядь, помолчи пока, — приказал Гаврила.

Он опустил голову и что-то соображал.

— Ну, давай пиши далее: Харлампий-зелейщик, стригун Серега, колесник Микола, — перечислял Гаврила.

— Микола поранен лежит, — сказал Кузя.

— Жалко! Мужик-то хорош.

— Из кустов пырнули… И всех-то так — все в черева да в сердце, а то кого — в глотку… Им снизу сподручно стремянных копьем поддевать…

Гаврила вздохнул.

В башню вошел, громыхнув железной дверью, стрелецкий десятник Яков-шапошник, ставший вместо Максима земским стрелецким сотником.

— Чего звал, Левонтьич? — спросил он.

— Своей сотни пришли ко мне самых надежных стрельцов два десятка с пищальми…

— Сюды прислать али в Земскую избу?..

— Я тут сидеть стану: для ратного дела — к стенам и к снаряду тут ближе, а в Земской избе пусть иные… — сказал Гаврила.

Яша понимающе усмехнулся и качнул головой.

— Стало, две всегородних избы во Пскове, — сказал он. — Ну ладно. Нам с теми идти не попутно: с тобой пойдем, Левонтьич. Стрельцов-то сейчас слать?

— Самых верных, смотри! — крикнул вслед ему хлебник.

2

Ночью, с дружиною в три десятка стрельцов и меньших, Гаврила ворвался в Троицкий дом, схватил самого Макария и несколько человек скрывавшихся у него дворян, попов и больших торговых людей и всех проводил на подворье, где сидели дворяне.

В хлебной очереди, с вечера скопившейся возле лавки невдалеке от Троицкого двора, горожане видели, как проскакал на конях отряд хлебника к архиепископу, и потом на рассвете видели, как тот же отряд возвращался назад, окружив архиепископскую колымагу и еще две телеги с какими-то связанными людьми…

— Выводит измену! — одобряли одни.

— Как схватят тебя самого, то узнаешь, какую «измену»! Слыхать — сам Хованский к Гавриле шлет письма… — шептали другие.

Все ждали сполошного звона от Рыбницкой башни.

Земские выборные спешили с утра во Всегороднюю избу, косясь на дворянские головы, выставленные в ряд у дощанов. Дворянин Иван Чиркин вошел, когда уж многие были в сборе.

— Кого земских выборных не схватил еще наш «воевода»? Все целы? — развязно спросил он, обращаясь к Мошницыну. — И ты цел?

Кузнец переглянулся с попом Яковом и Томилой и подошел к дворянину:

— Деваться некуда: покуда Гаврила тебя не схватил, от греха, дворянин Иван, давай-ка скорее сюда повинное челобитье.

Кузнец стоял возле него, протянув руку и ожидая. Чиркин растерянно вынул из-за пазухи лист. Михайла взял его.

— Что же ты народ мутишь, Чиркин? — с укором сказал он.

— А то, что измену затеяли в Земской избе. Втай от мира пишете к литовскому королю! — сказал запальчиво Чиркин. — Я правду сказываю народу: лучше свой государь, чем ляхи наскочут. Видали уж прежде ляхов!..

— Да кто же писал им? — удивленно спросил кузнец.

— Гаврила Левонтьич да ты, я чаю.

— Когда ж то было? — спросил кузнец.

— Спроси людей. Весь город бает, что ляхов конных наймуют в Полоцке именем Пскова. Да что замыкаться?!

— Врешь, дворянин, — возразил кузнец. — Статочно ли лист за рубеж посылать, чтобы мир не ведал? Вот, Чиркин, и бякнул ты зря! — дружески укорил кузнец. — Не чужой человек — прежде меня спрошал бы!..

Кузнец протянул челобитье Захарке.

— Читай, Захар, — велел он.

Захарка бойко читал повинное челобитье, в котором клялись повинщики, что они, «люди всяких чинов большие и малые в гиль и мятеж попали насильством заводчиков Гаврилки Демидова, Мишки Мошницына, Томилки Слепого да Прошки Козы да с ними георгиевского с Болота попа Якова Заплевы». Челобитье молило о пощаде и обещало помочь боярину выловить главных воров, требуя полного окружения города войском… Пока Захарка читал, подьячий Земской избы Варнавка подсунул Михайле листок для отпуска хлеба. Михайла зажег свечу, закоптил печать и, забыв притиснуть ее к листу, молча слушал слова челобитья.

— «К сему челобитью приписи дали…» — прочел Захарка. И вдруг, повернувшись к столу Гаврилы, Захарка быстро поднес бумагу к огню свечи. — Вот повинная — на! — воскликнул он. — Совратить на повинство чаял, нечистый! Дворянское отродье, изменщик!

Захарка сунул кулак в рожу Чиркина.

Чиркин кинулся на него. Захарка бросился вокруг стола с горящей бумагой в руках.

— Стой! Стой! — закричал кузнец. — Стой! Подай! — повелительно зыкнул он и хотел схватить лист, но обжегся и выронил к Захарке на стол…

Словно в испуге за свои бумаги, Захарка поспешно смахнул со стола челобитье и стал на полу тереть и топтать сапогом…

— Захарка! Захар! Что творишь! — зарычал кузнец и кинулся подбирать остатки.

— Чего тут теперь разберешь! — крикнул он, сунув Захарке в лицо горсть пепла.

— А я и с первого раза упомнил все — хошь, спишу наизусть! — успокоил его Захар. — Ух, я помнить горазд — слово в слово!

— Да приписи, приписи! Рукоприкладство чье было?! Ты сам ведь не чел!

— Ох, приписи?! Нет, я само челобитье… — с наивной растерянностью словно спохватился Захар.

Кузнец отмахнулся со злостью:

— А ну тебя, олух подьячий! Разума, что ли, тебе не хватает?.. Да ладно уж… помолчи!..

Дворянин опасливо покосился на земского старосту.

— Ладно, Чиркин, что ты не вчера попался: попал бы одиннадцатым на плаху… — сказал кузнец.

— Я выборный земский, как ты! — возразил дворянин.

— Вчера бы не разбирались: народ распалился. Ты с площади убежал, не видел, чего там творилось…

— Не место мне было там. Я сам дворянин, а тут… — оправдывался Чиркин.

— Да я разумею… — успокоил его Мошницын. — Тут вот письмо от дворян, что сидят заперты на подворье, — сказал он, выбрав одну из кипы бумажек, — плачутся, что корма им худы. Пойду проведать, да брюхо мое не дворянское: мужику хорошо, а дворянину и в глотку не лезет! Пойдем-ка вместе, Чиркин, отведай, ладны ль корма для дворян.

Чиркин вышел вместе с Михайлой из Земской избы. Михайла пошел с ним на подворье, зашел в палату к дворянам.

— Сказывали, пища худа? — спросил он.

— Голодно, — ответил один из дворян.

— Ну, ин Чиркин отведает, как она, — пообещал Михайла и шагнул за порог. Чиркин — за ним.

— Ты куда?! — остановил кузнец.

У Чиркина замерло сердце, он не мог сказать слова от неожиданности.

— Отведай кормов дворянских, — усмехнулся кузнец, загородив ему выход. — Ден через пять я зайду, скажи каковы.

— Хитер ты, кузнец, — сказал Чиркин.

— Не хитрее тебя. Ишь ты, сколь народу собрал к челобитью. Боюсь, еще жиже харчи у вас станут, — отозвался кузнец.

— Ну, смотри — хитри, да хвост береги! — произнес дворянин с угрозой.

— Была бы голова цела, а на хвост нам не наступишь! — огрызнулся кузнец. — Ну, сиди покуда. Прощай. — И Мошницын вышел.

3

Во Всегородней избе все вскочили и бросились к окнам, когда загудел сполох.

На дощане у Рыбницкой башни среди кучки народа стоял Гаврила. Люди уже бежали на площадь из разных улиц…

Площадь наполнялась народом. Из Земской избы подошли выборные. Взбирались на дощан, витались за руку с хлебником.

— Ну, Михайла, взялись мы с тобой за дела: я — Макария, ты — дворянина… Так-то дружно пойдет — всю измену прикончим, — дружелюбно сказал Гаврила.

Мошницын что-то пробормотал невнятно и неуверенно…

— Пошто звонить велел?! — громче нужного спросил Томила Слепой, стараясь держаться так, словно меж ним и хлебником все оставалось по-старому.

Но хлебник, словно не слыша его, шагнул вперед, на край дощана, и обратился к толпе, наполнившей площадь:

— Господа псковитяне! Меньшие и большие, попы и стрельцы и всех званий!

Шиканье и шепот промчались по площади от передних рядов до самых лавок. Все стихло, и в полной тиши хлебник внятно сказал:

— Господа, у нас нова измена!

— Выводи, Левонтьич! — крикнули снизу.

— И то, мы с Мошницыным двое ее выводим! — ответил Гаврила. — Во Всегородней избе сидел в выборных главный повинщик, Чиркин. Его Мошницын за караул посадил. Да еще измена была в Троицком доме: владыка Макарий к боярам писал отписку да чаял ее с Сумороцким послать. Владыку мы взяли за караул…

— На чепь его, Левонтьич!

— На чепь Макарку! — закричали в толпе.

— Сидит, — успокоил Гаврила и продолжал: — А в Троицком доме нашли мы от земского сыска сокрытых изменных и воровских людей — подьячего Шемшакова да отставного всегороднего старосту Подреза, стрелецкого голову Степана Чалеева да четверых дворян: Тучкова, Бутова, Сицкого и Балдина, а кой-то еще человек убег по задам, и неведомо, кто был.

— Всем городом станем ловить — поймаем! — выкрикнул рыбник Егорушка из толпы.

Народ зашумел, но Гаврила остановил шум.

— И в-третьих, измена, господа, наипущая! — крикнул Гаврила. — Владыка боярам писал и повинщик Чиркин тоже сказывал во Всегородней избе, что именем вашим, господа псковитяне, в Полоцке, граде литовском, наймуют конных литовцев на Русское государство, а деньги-де к найму от Всегородней избы и от вас…

— Когда ж мы те деньги давали?!

— Кто деньги слал?! Не статочно дело!..

— К ответу измену!

— Сыскивай корень, Гаврила Левонтьич! — разноголосо и возмущенно кричали вокруг.

— И я, господа, при вас, при народе, выборных ваших спрашиваю, — заглушая говор и шум, сказал хлебник. — Коли мы станем искать да найдутся литовщики в городе пашем — и что с ними делать?

Хлебник полуобернулся на дощане и стоял выжидательно, обратясь к земским выборным.

— Смертью казнить за измену! — крикнул первым поп Яков.

— В Москву на расправу послать в государевом деле, — сказал Мошницын. — Литву поднимать — не на Псков, а на все государство измена, и мы в той измене с Москвой не розним…

— Чего там — в Москву?! И тут найдем сук да веревку! — сплюнув, воскликнул Прохор Коза.

— А вы как мыслите, господа земские выборные? — спросил хлебник, обращаясь к Томиле и Леванисову.

— Ишь как — с почтением спрошает! — подмигнув Слепому и весело тряхнув головой, отозвался Леванисов и заключил: — По мне, один бес — тут ли повесить, к царю ли послать с веревкой!

Томила молчал. Язык не поворачивался у него произнести приговор.

— Как, Иваныч? — спросил Гаврила в упор, словно знал, что Томила что-то слыхал про литовское дело…

Летописец молчал.

И Томила услышал, как, не дождавшись его ответа, обратился хлебник ко всей толпе:

— А вы, господа горожане?

Площадь вся вдруг всколыхнулась криками:

— Не устрашимся, Левонтьич! Казнить по людским и по божьим законам!

— Казнить!

— Повесить!

— А мало повесить — рубить на куски!

— Побить, как собак, камнями! Всем городом бить! — кричали со всех сторон.

Летописец стоял, опустив глаза.

— Сердцем ты нежен, Иваныч, — дружелюбно и тихо сказал Гаврила.

Он поднял руку, и сполошник по этому знаку дважды ударил в колокол, призывая площадь к молчанию.

— Еще, господа, — сказал хлебник, обращаясь к народу, — людей у нас много побито и кровь вопиет… Нам в осаде сидеть тяжко, ан надо боярам дать баню, да с мятным квасом, чтобы жарко стало… А для того, господа, две тысячи крестьян, обученных ратному делу, стоят готовы за Пантелеевским монастырем… — Гаврила замялся, испытующе, взвешивая, оглядел всех вокруг и решительно заключил: — И вы, господа, укажите крестьян тех в стены пустить, чтобы с боярами биться…

— Впустить-то ладно, да чем кормить? — крикнул пятидесятник Неволя Сидоров, перебив хлебника.

— И так хлеба мало, — поддержал его какой-то стрелец из толпы.

— Сами голодом пухнем, а тут и гостей принимать! — закричали с другой стороны.

— В две тысячи глоток сколь хлеба влезет!

— Размыслим получше, где б хлебца добыть, и найдем, — возразил Гаврила.

— Ты б, Левонтьич, раньше размыслил, чем нас, горожан, накормить.

— Где бы нам, горожанам, хлебушка взять! — кричали стрельцы и посадские.

Гаврила не ждал такого отпора… Он понимал, что городу без крестьян не вынести долгой осады, чувствовал, что крестьяне могут удесятерить силы города, но убеждать и доказывать он не умел… Он растерялся и молча слушал…

И вдруг ему под ноги плюхнулся снизу тяжелый и мягкий куль, а за ним ловко вспрыгнул Гурка. Это был не суровый земский палач, который казнил дворян, а веселый базарный шут в ярком платье с гремящими бубенцами. В руках его было полено, на заду болталась волынка.

— Ты чего? — спросил хлебник.

— А дело есть, отойди! — отмахнулся Гурка.

Он сел на мешок, повернувшись к Гавриле спиной, отодрал от полена коры и, сунув ее за скулу, стал жевать.

Скоморох отвлекал внимание народа. Все вокруг засмеялись.

Хлебник не мог говорить и досадливо, с силой пнул скомороха под зад ногой; он попал по пузырю волынки, которая дико взревела. Хохот толпы усилился. Гурка оглянулся, словно удивленный, на хлебника, молча пожал плечами и продолжал равнодушно и деловито жевать.

Гаврила нахмурился. Вступать в пререканья со скоморохом — значило унижать себя и становиться участником глума… Он оглянулся, ища у народа поддержки, но скоморох уже овладел толпой. Он сидел на мешке, словно был один на всей площади, и жевал кору.

— Эй, Гурка, что деешь?! — громко спросил из толпы Иванка.

— Сам видишь — хлеб стерегу! — хлопнув по кулю, откликнулся скоморох.

— Чего же ты березу грызешь? — спросил Иванка, вскочив к нему на дощан.

— Ись хочу, то и грызу! На, пожуй, — предложил скоморох, отодрав от полена кусок коры и подавая ему.

— Ты бы хлебушком лучше меня угостил, — сказал Иванка, ткнув ногою в мешок.

— Вон хозяин-то. Он тебе даст! — указал скоморох на Мошницына. — Нече ржать, дураки, хоть и сами спрошайте — даст? — обратился он ко всему народу.

— Спрошали, брат, не дает! — откликнулись из толпы.

— И то — корье в муку-то мешаем!

Кузнец раздраженно шагнул к скомороху.

— Пшел вон с дощана! — крикнул он.

— Ты хозяин. На то и обрали. Велишь голодать — голодуем. Велишь уходить — уйду! — сказал Гурка и под общий смех скакнул вниз.

Мошницын со злостью, сжав кулаки, подступил к Иванке, но тот стоял, вызывающе глядя в глаза всегороднего старосты… Несколько мгновений они оба почти касались грудями и лицами, ощущая дыханье друг друга… Вдруг кузнец отвернулся, ударом ноги сбросил вслед скомороху его мешок, снял шапку и внятно сказал, обратясь к замолчавшей толпе:

— На мне ответ, господа! Царских житниц не отворю и царского хлеба не дам. Ведется еще в городе хлеб. Сколь ведется, отоль ешьте! Я сам не боярским столом живу: по два дни не бывает хлеба — не плачу…

— У бояр, что ли, милости хошь заслужить? — выкрикнул пуговочник Агапка.

— Дайте, братцы, дорожку голодному скоморошку! — взревел на всю площадь Гурка, проталкиваясь через толпу.

Вокруг смеялись, хлопали его по шапке с бубенцами, притискивали волынку, и она издавала протяжный нескладный рев, заглушая слова кузнеца.

— Так что же, господа, мне ль говорить, аль скомороху глумиться? Кого слушать станете? — нетерпеливо спросил Мошницын.

— А тебе разумнее Гурки не молвить! — дерзко крикнул Иванка, уже оказавшийся рядом со скоморохом.

Гурка пронзительно свистнул в три пальца, притопнул так, что звякнули бубенцы на шапке и на загнутых вверх носках ярких козьих сапожков.

Толпа расступилась, и Гурка пустился в пляс…

Я на хлебушке сижу,

Хлеб боярский сторожу.

Ой, дид-ладо, ой, дид-ладо,

Хлеб боярский сторожу…

Иванка приплясывал рядом со скоморохом, и толпа легко увлеклась пестротой скоморошьей пляски, ловкостью насмешливых «коленец» и песней.

— Еще! Еще! — поощряли в толпе, забыв, что староста всегородний стоит в ожиданье на дощане.

Иванка огляделся кругом, звонко хлопнул над головой в ладони и запел:

— Помир-ра-айте, женки, дети,

Не отдам ключей от клети…

Гурка выхватил из-за пазухи связку больших, тяжелых ключей и призванивал ими в такт пляске. Народ расступился, давая дорогу, все подпевали, притоптывали, прихлопывали в ладоши и повторяли вслед за Иванкой и скоморохом озорной глумливый припев:

Тега-тега, тега-тега,

Не отдам ключей от клети…

4

Из рыбной лавки с дальнего края площади Аленка видела и слышала все, что происходит. Когда Гаврила умолк, уступив свое место на дощане Гурке, она со стыдом увидела Иванку в паре со скоморохом, но тотчас же стыд уступил в ней место гордости при виде отца, который решительно оборвал недостойный глум и сказал всему городу твердое веское слово. С радостным самодовольством обернулась она на стоявших вокруг псковитянок, ища их сочувствия и желая в их взглядах прочесть восхищение своим отцом.

— Глянь-ка, глянь — кузнечиха! — услыхала она женский шепот.

Внимание польстило ей. Она опустила глаза, и к ее щекам теплой волной прихлынула кровь.

— Подумаешь — старосты дочка, велика птица! — послышался голос рядом.

— А мнит! Столь мнит о себе, что сурьмы на бровях, ни белил, ни румян знать не хочет!

— И так красна-то, что свекла!..

Аленка забыла отца, всегородний сход и дощан. Уши ее загорелись. Она слушала женские голоса и твердо решила не оглянуться, но непослушный и любопытный глаз исподтишка покосился сам. Она увидела, что взоры стоявших поблизости женщин и девушек обращены на нее. Стройная нарумяненная темно-русая щеголиха, в зеленом шелковом летнике с собольей опушкой, с жемчужной повязкой на волосах, насмешливо смерила взглядом Аленку.

— Словно не чует, что про нее речь, — не стесняясь, сказала она и щелкнула орехом…

Аленка и прежде знала о таких перепалках, случавшихся среди женщин и девушек, но ей самой никогда не приходилось даже слышать их, не только что быть участницей.

В городе с первых же дней восстания повелось, что во все те дни, когда сполох созывал горожан на сходы, молодые женщины и девицы, стыдившиеся толкаться в толпе, с кошелками набивались в лавки на Рыбницкой площади, словно бы что-то купить, и от лавочных дверей слушали и смотрели все, что происходит.

Из сумятицы схода сюда пробирались переглянуться с зазнобами молодые парни. Другие, разодетые в богатые атласные зипуны, сходились сюда же похвалиться козырями, позубоскалить, поприставать к незнакомым девушкам, которые целым пернатым хором давали отпор слишком смелым и самоуверенным из парней…

Строгость нравов в доме Мошницына не позволяла Аленке толкаться на площади. После того как Собакин схватил ее с улицы, она никогда не ходила одна. Но в последнее время, после смерти Якуни, единственным отвлечением от горя ей стало хозяйство: она хлопотала с утра до ночи, чтобы угодить отцу, помрачневшему, озабоченному, ставшему еще суровее прежнего… В рыбной лавке застряла она и сегодня лишь потому, что созванная сполохом толпа запрудила площадь…

От внезапного нападения скорая на язык Аленка только смутилась и растерялась. Она не знала этой красивой, щеголеватой, задорной девчонки, которая так на нее нападала, и не понимала причины ее вражды…

Отец стоял на дощане, комкая шапку, потупив глаза, всем существом порываясь сказать народу какое-то нужное слово, но на площади шла потеха — визжала волынка, гремели скоморошьи бубенчики, и голос Иванки сквозь плеск ладоней под шумный говор и общий смех выкрикивал озорную побаску…

Аленка видела, как Михайла в гневе с размаху ударил о доски шапкой, как он вскочил в седло и мелькнул в воротах… И вдруг из толпы прямо к рыбной лавке вырвался бойкий кудрявый плясун Иванка и с ним — скоморох.

Песня победила, и всегородний староста исчез с дощана. Скоморохам оставалось нырнуть меж ларей и убраться, но здесь, у ларей и в дверях мясных лавок, сбилась толпа псковитянок. Они, весело скалясь, глядели на скоморошью потеху и тоже хлопали в такт плясунам. Гурка им подмигнул и, широко распахнув объятия, в которых, кажется, поместились бы разом все псковские девушки, лихо запел:

Девки скачут на сполох.

Ан у Земской — скоморох.

Тега, тега, вот так малый!

Расцелуй нас, скоморох!

Женщины и девушки громко закричали, грозя ему кулаками, какая-то озорница запустила в Гурку рыбешкой.

— Не замай девиц — пригодится воды напиться! — крикнула другая.

А третья, самая смелая и задорная, в зеленом летнике, спрыгнула со ступеньки крыльца, взмахнула платком и, не смущаясь, пропела:

Во сполох аль без сполоха —

Не целуем скомороха,

Тега-тега, тега-тега,

Не целуем скомороха!

Девушки и женщины звонко, визгливо захохотали, защебетали. Тогда Гурка, подскочив к озорнице, тем же движением, как оскорбленный Мошницын, сорвал с головы шапку, обнажив кудреватую копну темно-русых волос, и хлопнул шапкой оземь.

Крикливые голоса девиц заверещали сильней. Гурка наклонился за своей шапкой, но девица в зеленом летнике на нее наступила ногой, и в то же время в обоих плясунов полетели раскисшие огурцы, рыбьи головы, луковицы, зеленые мелкие яблочки. Под хохот окружающих, отбиваясь от девичьей толпы, плясуны ускользнули меж лавок.

Аленка негодовала на Иванку: уличный шут, глумец! Он никогда не станет степенным посадским, не заведется ни домом, ни кузней… Позорить кого же?! Ее отца!

В первый миг, когда увидала Иванку на дощане, — у нее сжалось радостью сердце: она тосковала по нем. Разрыв между ним и отцом не давал ей покоя, и она ждала, что судьба им пошлет внезапную примиряющую встречу…

После казни дворян кузнец возвратился домой озабоченней, чем всегда, и вдруг схватил ее голову в обе ладони.

— Сиротка моя! — сказал он.

— Пошто ж я сиротка?

— Завяз коготок — и всей птичке пропасть!.. Казнили дворян — ныне нет уже спасенья… Каб ты мне была не дочь, то счастлива была бы, а ныне — мне плаха, а что тебе?..

Он помолчал, задумавшись, и вдруг, словно надумав, сказал:

— Куды ни кинь — не минуешь Захара! Пойдешь за него — и от батьки отречься мочно… Меня на плаху сведут, а тебя оставят…

— Я, бачка, с тобой куды хошь. Не пойду за Захарку!..

— Куды ж ты со мной — под топор? — с грустной усмешкой сказал кузнец.

И тогда Аленке подумалось, что Иванка сумеет устроить что-нибудь такое, что сразу всех выручит из беды…

«Мало ли? Можно бежать в далекие земли, чтоб сыск не нашел… А там наладить кузню да жить… Хотел ведь Иванка в казачьи края…» — размышляла Аленка тогда.

Теперь она не могла простить себе простодушной радости и доверия, с которыми думала об Иванке. Гнев охватил ее.

Дерзко кричать всегороднему старосте, что он не скажет умней скомороха, которого никто из посадских никогда не почел бы наравне с хорошей собакой!.. Плясать перед всей толпой для бесстыдной девки, глядеть на нее и не видеть, что рядом стоит оскорбленная этой же девкой Аленка!.. «Пусть только встретится! Пусть попадет на глаза — отвернусь и отплюнусь… Пойду за Захарку…» — думала в гневе Аленка.

По следам плясунов в толпе пробирался Кузя.

— Куды скоморохи ушли? — спросил он у стоявших в задних рядах толпы.

Ему указали. Кузя скользнул по толпе безразличным взглядом, встретился глазами с Аленкой и вежливо приподнял шапку.

— Ей, козленок! — раздался в тот же миг повелительный и насмешливый возглас девчонки в зеленом летнике.

Кузя взглянул на нее и расплылся смущенно-блаженной улыбкой. Забыв надеть шапку, уже не видя Аленки, стоял он, глядя на щеголиху и глупо открыв рот.

«Как есть дурак!» — подумала про него Аленка и презрительно отвернулась.

— Поди догони скоморошка да скажи, чтоб ужотко повинную голову нес за шапку. — И, обернувшись к Аленке, не стыдясь всех стоявших, она добавила: — Придет за шапкой ужо ко мне — скажу, чтоб велел Иванке тебя пожалеть…

— Пусть уж тебя пожалеет — тебе нужней: а я парней не маню на шапки и чести своей не теряю! — оборвала Аленка.

— Да что тебе терять? Чего Васька Собакин остатки покинул?.. Вот страшна потеря!..

Подружки обидчицы фыркнули, закрывшись широкими рукавами.

Обида сдавила Аленке горло.

— Ату! Ату! — разжигая ссору, шутливо покрикивали двое веселых рыбников. — Возьми ее! Ешь живьем!..

Глаза Аленки заблестели слезами, но ни одна не скатилась. Полная достоинства, собрав все спокойствие, она заключила:

— Мне скоморохи не надобны: для потехи есть пес ученый да птица скворка. А надо тебе, ты обоих бери скоморохов — один сбежит, так, может, другого удержишь!

Она вышла из лавки, не слушая никого.

Площадь дрожала от криков и споров. Стрелецкий пятидесятник Неволька, стараясь перекричать народ, спорил на дощане с Гаврилой.

Аленка протолкалась по краю площади, вырвалась из толпы и направилась в Завеличье. Только тут она дала волю слезам.

Слезы туманили ей глаза. Она не видела встречных. Уж за плавучим мостом окликнул ее знакомый вкрадчивый голос:

— Алена Михайловна!

Она вздрогнула, оглянулась. Ее обгонял Захарка верхом на лошади.

— Я к бачке твоему. Разобидел его скоморох, и весь город его обидел, — сказал Захарка, удерживая свою лошадь.

Он махнул ей шапкой и, ловко сидя в седле, скрылся за поворотом улицы…

«Вот и сам он ко мне… Уж Захар в обиде не кинет, в беде не оставит… Мало ли замуж выходят — не любят, а там, глядишь — и полюбится…» — раздумывала Аленка.

5

Странный сброд собирался в Гремячую башню к Гавриле. Какое-то чувство особого доверия влекло сюда отверженных, презираемых всеми, голодных и босых людей: скоморох Гурка, выпущенный из тюрьмы разбойник Серега Пяст, Сережа-стригун, зелейный варщик пропойца Харлаша. Каждый из них приходил к Гавриле, чтобы дать совет и служить ему, как он укажет.

Стрельцы, охранявшие стены возле Петровских ворот, прислали выборным от себя челновщика и корытника, по прозвищу Иван Нехорошка. Яша-шапошник сидел с Гаврилой, от имени стрельцов уговаривая его решиться на новую вылазку.

— Ты разумей, Левонтьич, народ говорит — заонежски солдаты идут к боярам в подмогу. Нам бы до них Хованского расколотить.

— Не мочно, Яков, на вылазку лезти. Страх будет в людях, коли побьют нас дворяне, город, страшась, новому войску сдастся, — сказал Гаврила. — Старого приказа стрельцы бьются оплошно. Я сказывать стал им. Они кричат: «Хлебом не кормишь, а биться велишь!» А Мошницын ключей не дает… Али взять у него ключи от царского хлеба? — подумал Гаврила вслух.

— Пошли нас, и мы возьмем! — оживленно воскликнул Гурка.

— Да то еще, Гурка, беда, — заметил Прохор Коза, — в открытый бой со дворянами конную силу надо. Они-то все конны. А наших коней в Завеличье поболее ста побито. Да раненых сколько коней по дворам!

— Гаврила Левонтьич, меньшие толпой притащились, спрашивают тебя, — приоткрыв дверь башни, сказал Кузя.

— Зови их сюда.

— Да все не войдут, дядя Гавря, их много, — ответил Кузя.

— С десяток впусти. Кто там заводчик у них?

— А у них заводчик крендельщица Хавронья, да с ней цела тьма мужиков и баб…

— Впускай с десяток, — сказал Гаврила.

И в башню первой вошла крендельщица.

— Здоров, земский староста! — громко сказала она, крестясь на образ.

После того как Мошницын сказал, что не даст хлеба из царских житниц, в первый же вечер голодные горожане, собравшись отрядом десятка в два, попытались выйти в уезд для покупки хлеба. Их похватали люди Хованского. Из двух десятков спаслось только двое. Разузнав, для чего они вышли из города, Хованский обрадовался: раньше ему доносили, что в городе хватит запасов лет на пять. Оказывалось, что слух этот ложен и город скоро будет вынужден сдаться от голода.

Хованский с утра послал дворян под стены с уговором о сдаче.

— У боярина есть указ государев: как в город войдет — житницы государевы отворить и хлеб раздать! Пустите боярина в город — и сыты будете! — кричал псковский перебежчик дворянин Алексей Струков, изменой спаливший завеличенские острожки.

Но на стенах не сдавались:

— А мы ныне сыты: твой, Алешка, хлеб со двора свезли да и съели, а назавтра других изменщиков хлеб повезем со дворов! — задорно кричали в ответ молодые стрельцы.

Эта мысль, рожденная насмешливой перекличкой с дворянами, брошенная как-то случайно и безымянная, была подхвачена по стенам и передавалась из уст в уста вокруг города, как хорошая шутка, но, повторенная сотнями уст, она уже к вечеру второго дня перестала быть шуткой, окрепла и выросла…

Минуя Земскую избу, толпа меньших — женщины и мужчины, швецы, чеботари, торговки, брадобреи, просвирни, кузнецы и плотники — пришла в Гремячую башню к Гавриле.

Первая крендельщица стала всех звать за собой, придя от хлебных ларей, в которых в тот день не было продано ни зерна ржи, ни щепотки муки.

— К тебе привела, Левонтьич, — сказала Хавронья. — От хлебной скудости мы к тебе. — Она поклонилась ему. Гаврила встал с лавки и отвесил старухе ответный низкий поклон.

— Здорово, Титовна! Мы чем богаты, тем и рады. А что ж ты не в Земску избу повела народ?

— А ну их! — ответила старуха. — Там знаешь кто у хлебных ключей?! Хоть сам не богат, а против пузатых не смеет. А ты слушай меня. Не гляди, что стара, — не балуй! — строго сказала она.

Все вокруг улыбнулись, но, словно не замечая насмешки, Хавронья сказала, как прочла по писанному, заранее по пути сложенные слова:

— Просили пожаловать хлеба из царских житниц. Михайла нам не дал. А просим топерво нам дать изменницкий хлеб. На изменных дворах сколь добра! И к чему беречь! — Старуха помолчала, словно выжидая. — Мы за город стоим — нам голодом пропадать, а дворяне воротятся — им добра полны клети. То дело? Чего же ты молчишь? — заключила крендельщица.

И вся толпа меньших загудела:

— Отдай нам изменницкий хлеб, Левонтьич!

Гаврила хлопнул ладонью о стол.

— Вот так Хавронья! — воскликнул он и, внезапно обняв, поцеловал старуху.

— Не козли ты, козел! Молодых цалуй, а мне дело молви.

— Возьмем, Титовна, изменницкий хлеб! В Земску избу не мешкав скачу! — воскликнул Гаврила.

В Земской избе был один Мошницын. Он послал позывщиков к выборным, и через час уже все сошлись во Всегородней избе. Среди выборных царило смятенье: такого еще никогда не бывало…

— Не статочно то, — заявил прежде всех Устинов, — опричь государя, кто над чужим добром волен?

— За свое страшишься! — прервал Устинова Томила.

Он был обрадован тем, что хлебник сам пришел снова в Земскую избу, и надеялся, что восстановится единство властей в городе.

— Твоего не возьмут, — сказал Томила Устинову. — Ты с нами сидишь с начала, и быть тебе с нами в конце. Что я, что ты, что Левонтьич — одна семья! Мы земскому делу верны…

— Я не об своем, — перебил Устинов, — что мое! Я чаю, неправду так расплодим. Заповедь божью припомни: «Не пожелай жены ближнего твоего, ни вола его, ни осла его…» Ныне скажут про нас — «воры», а мы скажем, — «воров нет», а возьмем чужой хлеб, скажут — «тати», а мы чем ответим?

— Не тебе быть в ответе. Заткнись! — не выдержав, оборвал Гаврила. — Дети без хлеба сидят у меньших! И ты тоже нюнишь, Иваныч: «одна семья»! Вовек не бывать Устинову в экой семье…

Хлебник вскочил со скамьи, распахнул окно, не советуясь больше ни с кем, и крикнул на площадь, где ожидала толпа меньших, пришедшая вслед за ним от Гремячей башни:

— Выборны люди приговорили хлеб по записи взять на изменных дворах и раздать по нужде! Земских понятых по хлеб посылаем…

И никто из выборных не посмел возразить Гавриле перед грозной толпой народа.

6

В дворянском доме Ордина-Нащекина творился переполох: на огороде, в конюшне, в амбаре и в подполье дома верная дворня копала глубокие и широкие ямы.

Часа за два до того их сосед, земский выборный Левонтий Бочар, прислал сына. По задам через сад пробрался мальчишка сказать, что ночью придут за хлебом стрельцы.

Уже по городу в ворота казненных за измену, бежавших к Хованскому и сидящих в тюрьме дворян и больших посадских стучались стрельцы с понятыми и вывозили хлеб для раздачи народу.

Простоволосая ключница, мать Аксюши, наблюдала за тем, как в полных хлебом клетях ссыпали в кули зерно.

— Овес — в конюшне, жито — на огороде, пшеничку — тут, гречу — в подполье… А чечевичку да просо оставь, — распоряжалась она, — градских ребятишек жалко: пущай похлебают…

В ворота раздался тревожный стук.

— Ахти мне, бабе нещастной! Царица небесна! Тащите пшеницу живей. Я покуда в воротах расспрашивать стану, не вдруг отопру, — мечась, бормотала ключница.

— Кто та-ам? Кто та-ам? — послышался во мраке ее неузнаваемо спокойный и сонный голос.

— Марьюшка, бесы уже к Вельяминовым влезли во двор — скоро к вам будут! — предупредил через щель в воротах угодливый голос знакомки…

Срезанный вместе с пластом земли дерн, кусты репейника и крапива снова искусно укрыли яму с кулями жита. Конский навоз поверх схороненного овса и просыпанная чечевица с просом прикрыли в клети место, куда зарыли горы дворянской пшеницы. Только тогда снова раздался стук в ворота Ордина-Нащекина…

— Земской сыск! — сказал Кузя Коза в ответ на заспанный голос ключницы, едва успевшей после тревожных и торопливых трудов подняться в светелку.

Мелькнули свечи и фонари. Стрельцы зажгли факелы, и красно-желтые отсветы их сверкнули на лезвиях бердышей…

Дворня стольника, оставшаяся верной хозяину, сбилась кучкой робких овец во дворе.

— Господи боже мой, днем бы пришли! И вам бы искать видней, да без огней бы, а то, боже избави, заронишь еще — и сгорим! — бормотала ключница.

Взяв зажженный фонарь, Кузя пошел в клеть.

— Чего в кулях! Развязывай. Просо! Пиши да клади в телегу! — распоряжался он, стараясь казаться опытным и суровым.

— Что в закромах? Чечевичка? Вали, перемерь да шиши, сколь чети. В кули да в телегу!..

— Родимый, я ведаю — земская воля, да нам-то как? Люди у нас не изменны. Дворянски невольные люди, и нам кушать надо! — причитала ключница, пока стрельцы погружали для вывоза просо.

— Овес где? — спросил, внезапно вмешиваясь, Гурка.

— А нету, родимый, овса.

— А сколь же коней на конюшне? — хитро спросил он.

— Двадцать три с жеребятами только осталось.

— Беда вам! Коней поморите… — сказал скоморох.

— И то — тощают! — с жалобой молвила ключница.

Гурка скользнул в ближайшее стойло, неприметно сунул по локоть руку под сено, нащупал в яслях несъеденное зерно.

— Беда-а! — сочувственно протянул он. — Давно у вас нет овса-то?

— Недели уж две. На новое только надежда, да бают, и ныне-то бог не родил…

— У дворянских коней от сена бывает запор. Передохнут, — серьезно заметил Гурка. — А кони, вишь, городу надобны. Придется коней взять на земску конюшню.

— Родимый, да кто те сказал, что запор?! — вскликнула ключница с явным испугом.

— А вот, — указал скоморох, спокойно нагнувшись и подняв из-под ног коня еще теплый помет. — Две недели овса нет, а тут глянь — зерно! Говорю ведь — запор от сена!

— Кузьма Прохорыч, нуздать изменных коней да вязать к телегам… Пошто пропадать добру!.. — сказал Нехорошка.

— Нуздай! — подхватили стрельцы.

Еще вчера никому из них не пришла бы дерзкая мысль взять на город дворянский хлеб или коней. По первое было сказано: всегородские власти послали их свезти хлеб. Была нарушена древняя заповедь собственности, старая правда пала, и вставала ясная, смелая и скорая правда восставшего города.

Кузя понял, что шутка уже не может остаться шуткой.

— Нуздай! — согласился он. — Коли нет овса, сдохнут кони…

— Родимый!.. Родимый!.. Постой ты, родимый!.. — забормотала ключница.

— Куды, жирна ведьма, девала овес?! — неожиданно грозно насел Кузя. — Плетьми застегаю, проклятая баба-яга…

Ключница с визгом бухнулась ему в ноги, уже готовая выдать припрятанное добро, когда послышался девичий крик и в одной сорочке, босая, в конюшню вбежала Аксюша.

При свете трескучих огней разглядела она у ног Кузи толстую стонущую ключницу и налетела, как вихрь, на Кузю.

— Ты что, козий сын, на маманю?! — воскликнула девушка, не смущаясь, что кругом стояли мужчины. — Ты что, на старуху? Попробуй со мной совладай, окаянный!.. Я те зенки повыдеру! Что тебе надо?!

Кузя растерялся. Он видел ее не раз на торгу. Она проходила мимо, когда он сидел в хлебной лавке… С той далекой поры ему нравилась девушка. Она, встречаясь, исподтишка дразнила его, и он постоянно смущался. Встреча с ней здесь для Кузи была неожиданной.

— Ты тут отколь?.. — спросил он, стараясь из скромности не глядеть на нее.

— А ты тут отколе, как тать ночной! Аль днем недосуг?! Иди, иди, да маманю не трогай… Ишь настращал, аж сама не своя!..

Просто взяв его за плечи, она поворотила и вытолкала стрелецкого десятника из конюшни во двор.

— Эх, жену бы такую — и тещи не надо! Ты что своеволишь, девчонка! — видя беспомощность Кузи, вмешался Гурка.

Аксюша лишь тут увидала и узнала его. Громкий вскрик удивления и девического стыда вырвался у нее. Она закрыла лицо рукавом сорочки и бросилась прочь в глубину двора.

Только в этот миг и узнав ее, как охотник за убегающей дичью, Гурка рванулся за ней…

Встревоженный озорной коноводкой базарной девичьей гурьбы, с которой они с Иванкой столкнулись, Гурка не раз о ней вспоминал в эти два дня. Смелый взгляд раскосо поставленных глаз, долгие темные косы, падавшие вдоль ее стана, усмешливый рот — все вдруг вспомнилось на бегу, когда он мчался за ней по саду, едва освещенному со двора дымными смоляными огнями…

Ветки во тьме хлестали обоих по лицам, под ногами трещало сучье и цепко рвалась трава. Они налетели на зыбкий плетень. Мягко толкнувшись в него руками, обессилев и тяжело дыша, Аксюша прильнула к плетню всем станом. Гурка настиг ее и схватил, как в игре в горелки. Она рванулась, и он обхватил ее крепче и вдруг поднял на руки.

— Ой, бесстыжий, пусти! — шепнула она. — Пусти… слышь, не надо!

— Куды ж я теперь пущу-то? Всю жизнь мне такая ты снилась! — как и она, задохнувшись от бега, ответил Гурка.

— Пусти! — собрав силы, рванулась она.

— Не пущу, не брыкайся!

Она, гибким движеньем схватив его крепко за шею, впилась в кончик уха зубами.

— Ах, ведьма такая, кусаться! Вот я тебя укушу, — проворчал он.

И под его поцелуем Аксюша почувствовала сладостное томление от своего бессилья. Так небывало-тревожно и хорошо было ей в этих лапах.

— Аксютка! Куда ты, Аксютка? — послышался голос ключницы между кустами. — Аксюша!

— Маманя! — в испуге шепнула она, оторвавшись от поцелуя.

Крепкие руки Гурки покорно разжались, и она, со всех сил толкнув его в грудь, исчезла во мраке меж яблонь.

— Куды ты загнал ее? Где она? — крикнула ключница, налетев, словно ястреб, на Гурку.

— А пес ее знает, куды ускочила! — отозвался он, стараясь дышать спокойней, но еще не владея собой.

— Аксюша! Аксюша! — опять завопила старуха, пустившись к дому.

— Бесстыжи глаза твои, скоморох окаянный, срамник, чертов сын! — кричала издалека Аксюша…

— Давай, Кузьма, выводить коней, — решительно и угрюмо сказал скоморох, возвратясь к конюшне.

— Указа нет на коней, — отозвался Кузя.

— А кто нам указ? Я да ты — мы и есть указ! — возразил скоморох, направляясь в стойла.

— Мы и есть указ! — подтвердил стрелец Нехорошка, привязывая к телеге с дворянским хлебом концы поводьев гнедого жеребчика.

Двое других стрельцов уже выводили еще по коню.

— Что-то кровь у тебя? — спросил Кузя Гурку, заметив пятно на щеке и на шее.

— Девка-то пол-уха мне откусила, — словно с досадой ответил тот. — А все почему? За тебя вступился.

— Да ты, друг, уж вижу, в беде не покинешь! — ревниво и грустно вздохнул Кузя.

7

С посланием к епископу коломенскому Рафаилу на задах завеличенских огородов был пойман стрелецкой засадой Васька, сын человека Подреза.

Битый в Гремячей башне плетьми, Васька признался хлебнику, что носил в тюрьму своему господину харчи и тот дал ему из тюрьмы письмо да велел бежать изо Пскова к коломенскому епископу, который уже приближается от Москвы.

— «…И мы, владыко преосвященный, тебе в том пособим, чтобы войско в город впустить и заводчиков мятежу выдать…» — вслух читал Иванка перехваченное посланье.

— Войско в город?! — воскликнул хлебник. Он схватил за длинные волосы Подреза и ударил его головой о стол. — Войско в город?! — хрипло повторил он. — Заводчиков выдать боярам?!

Связанный Подрез сидел на скамье напротив хлебника. Лоб его посинел от многократных ударов, волосы были встрепаны, щеки, усы, борода были мокры от слез.

— «…Да поспеши, владыко, не то пущая сотрясется беда: замыслили воры заводчики на русского государя войско призвать окаянных литовцев, то и наймуют тысячу конных в Полоцке-граде литовском…» — продолжал читать Иванка.

— Кто замыслил литовцев пустить? — перебил чтение хлебник.

— Кабы знал, уж то не молчал бы! — ответил Подрез. — Что мне беречь их!

— Отколе же знаешь, что есть таковы! Пошто клеплешь на город?

— Ты в башне сидишь, не слышишь. А ты послушай, сходи по торгам!..

— Мало что бабы наврут по торгам! — возразил Гаврила. — Дале читай! — приказал он Иванке.

— «…А мы, чающие твоего прихода, тебе письмо, владыко, писали с два ста человек дворян и попов и посадских, а кто имяны — не пишем от сыска…»

Гаврила взглянул на Подреза. Тот словно одеревенел, ожидая новых побоев…

— «…А буде придешь, и мы на сретенье выйдем. Ино есть среди нас и выборны земские, и стрельцы, и меньшие, и всяких чинов…» — взволнованно и напряженно читал Иванка.

— Кто?! — опять перебив Иванку, глухо спросил Гаврила.

Подрез молчал, опустив глаза в стол.

— Имяны? — сказал хлебник громче.

— Крови чужой на себя не возьму, — медленно выдавил Подрез, — два ста человек на муки не дам.

— Кто в Земской избе? — заорал Гаврила, схватив за виски и снова ударив о стол Подреза. — Кто в Земской избе? Кто в Земской избе?

Иванка глядел на обоих с искривленным лицом.

— Гаврила Левонтьич, не скажет он, буде! — воскликнул Иванка.

— Уйди ты, дерьмо цыплячье! — проворчал со злостью Гаврила. — Кто в Земской избе?! — крикнул он громче прежнего, схватил у Иванки из рук перо, откинул за волосы назад голову Подреза и приставил перо ко глазу бывшего земского старосты.

Иванка зажмурился в ужасе.

— Левонтий… Бочар… — бессильно прошептал устрашенный Подрез.

Гаврила бросил Иванке перо.

— Пиши, — приказал он.

Он шагнул к двери, резко откинул засов и крикнул на лестницу:

— Серега!

— Ай! — отозвался Пяст.

— Палок давай!

— Слышь, Гаврила, — откликнулся Подрез, — с пытки не будет правды. Боярский обычай… Я от муки Левонтия назвал… Бить станешь — иных поклеплю, а грех на тебе…

— Левонтий сам скажет, брехал ты аль нет, — возразил Гаврила, — а бить стану — иных назовешь…

Пяст вошел с охапкой зеленой лозы и скинул ее на каменный пол.

— Вяжи поповщика ко скамье да дери с него все, — указал Гаврила.

— Иван, пособи! — крикнул он.

Иванка, растерянный, встал, не зная, что делать…

Гул бубна внезапно ворвался с лестницы, дверь распахнулась. Гурка с медведем на цепи вошел в башню.

— Здоровы, хозяева! — выкрикнул он. — Ваня, здоров! Левонтьич, вели-ка чужого увесть. Тайное дело.

— Серега, запри его в темную, — сказал хлебник, кивнув на Подреза.

— Сядь, Мишка, на лавку, — велел скоморох, подтолкнув ногою медведя, когда захлопнулась дверь.

Медведь легко встал на задние лапы, передними, взявшись за морду, откинул шкуру с лица и сел на скамью. Зверь оказался тульским кузнецом Иваном Липкиным.

— Что за тайность! Пошто обрядился и кто ты таков? — спросил Гаврила.

— Ух, жара! — сказал тульский кузнец, взопревший под шкурой. — Иван, здравствуй! — приветствовал он Иванку и обратился к Гавриле: — Слышь, свеец я. Стрельцы в ворота иноземных людей не впускают, а мне к тебе надобно. Гурка идет, шкуру медвежью тащит. Я и умыслил.

— Ладно умыслил! — с усмешкой сказал Гаврила. — Чего сказать знаешь?

— Литовски дела, — прошептал кузнец.

— Вон чего! — протянул Гаврила, подвинувшись ближе. — Сказывай, немец, отколь чего вызнал?

— Живу на Немецком дворе, то и вызнал. Литовски купцы меж собой толковали, что на их, на литовские деньги в Полоцке конных наймуют во Псков…

— А ты, немец, пошто же доводишь? Чего тебе, жалко литовских денег? — перебил Гаврила.

— Не денег мне жалко, а Русской земли! — сказал Иван Липкин. — Глумится купец: дал, мол, сотню червонцев, а как его конные люди во Псков придут, тогда он из царских-де житниц червонцы те хлебом воротит…

— Как звать купца? — перебил Гаврила.

— Есель Маркус.

— А ты что ж — в раздоре с ним, что ли? Какие твои дела с Еськой-литовцем?

— Дела? — удивился Липкин. — А что за дела? Он — купец, я — коваль. Что мне в нем?

— Так чего ж ты в доводчики лезешь?! — в недоумении повторил Гаврила.

— А пес его знает!.. Не ведаю сам, — в не меньшем недоумении ответил Липкин. — Да вишь, как он стал глумиться, мне словно сердце дерут… Злоба такая взяла меня. Я и сказал ему: брешешь, крамарь! Не едать тебе русского хлеба! Голодом люди сидят, ключи в руках держат, а хлеба того не берут, а тебе его взять?! Шишку выкуси!

— Так и сказал? — спросил хлебник.

— И сказал, — подтвердил кузнец.

— А он?

— Посулил пять червонцев.

Иван Липкин и в самом деле не мог понять чувства, которое так зажгло его против литовских купцов, не мог понять сам, почему закипела в нем кровь и рука потянулась схватить литовцев за глотку…

— Посулил пять червонцев, а в руки и не дал?! — воскликнул хлебник, силясь все же понять, что толкнуло Липкина донести.

— В руки два совал, рыжая падаль! — воскликнул Липкин.

— А ты сколь хотел?..

Липкин пристально взглянул на Гаврилу.

— Хоть староста ты всегородний, — сказал он, — а все же ты болван дубовый! Ей-богу — болван! Да я тебе что, Июда-предатель?! Я что же, литовцам, что ль, продался?! Али я переметчик! Я?! Я, тульский кузнец! Ах ты, всегородний! Мудрец без башки!

— Постой ты, не лайся! — остановил Гаврила.

— Хочешь, поди да спроси у литовцев, велики ли бычьи бодалки вскочили на их литовских башках, как я их один об другого тряхнул!.. И навек запомнят свои червонцы!.. — не унимался Липкин. — А ты бы сколь взял за молчок, каб тебе посулили червонцы? На чем бы сошелся ладом?! Почем продаешься?!

— Да постой, окаянная прорва!.. Как кляча с горы, право слово! — воскликнул хлебник. — Ты слушай меня: кабы я за червонцы им продался, то был бы анафема проклят, слуга бесовский, Июда… Да ты — не псковитин, не русский!.. А немцу какой грех?

И «немец» вдруг понял сам:

— Дед мой немец был свейский и батька был немец из самой Стекольны. А я, слышь ты, тульский кузнец. Ведом тебе Тула-город немецкий?! — хитро подмигнув, спросил он.

— Тула наша, — сказал Гаврила.

— Вот то-то оно! Тула наша, и я, стало, наш! — заключил Иван Липкин.

8

— Левонтьич, к тебе старик Калиник, с Немецкого двора караульщик, — сказал Прохор Коза.

Хлебник живо припомнил Глухую Калину с Рыжей Рябиной — с калиниковым дурачком Петяйкой, любителем иноземных денежек, которого Кузя с Иванкой в детстве дразнили, чем огорчалась мать Кузи, которая почитала за грех обижать дурачка.

— Пошто он ко мне? — удивился Гаврила.

— Мне не сказывается, а просился свести к тебе, да, лопочет, «по тайному делу».

— Что за тайность, папаша? — крикнул Гаврила на ухо старику, оставшись с ним наедине.

— А ты не шуми. Про тайности крику не надо, я и так все услышу, — сказал дед Калина неожиданно тихо. — Только перво тебя упрежу — ты в мятеж не путай меня. Человек я царский, и мне ваш мятеж ни к чему. А чего я тебе открою, то пусть с тобой и помрет: государева служба моя за немцами дозирать. Я все их языки разумею. Мыслят люди, что глух, ан глухота моя — царская служба. Надобно мне по субботам во всенощной час ходить к воеводе с теми делами, да воеводу ты ныне держишь в тюрьме. К кому же?.. А дело мое безотложно. Вот и пришел.

— С чем же? — спросил удивленный Гаврила.

— А ты лучше слушай. — Старик зашептал: — Есель Маркус, гданьский купец, литовец, на неделе поедет домой за рубеж. А с ним изменная тайная грамота, чтобы в Полоцком граде наймовать тысячу конных литовцев, а чья та грамота, я не дознал. Ты дознавай. Разумеешь?

— Прохора со стрельцами тотчас же пошлю на Немецкий двор за литовцем! — загорелся Гаврила.

Старик покачал головой:

— А ты не спеши — не блоху ловить! Как они ехать сберутся, то велят Петяйке коней посытнее кормить в дорогу овсом. Он тогда прибежит к тебе, скажет. Тогда и хватай по пути, а в Немецкий двор чтобы стрельцы ни ногой… Такого обычая нету, — строго сказал старик. — Разумеешь?

9

— Левонтьич, чего ж ты творишь! — воскликнул Томила, входя в Гремячую башню и оглядевшись.

В углу стоял горн с углями, с потолка свисали дыбные кольца. Разбойник Серега Пяст чинил одно из колец. Куча зеленой лозы лежала в углу…

— Палачом ты стал, что ли? — сказал Томила. — В своем ты уме?! Хватаешь кого попало, да палишь огнем, да хлещешь, да мучишь…

Хлебник поглядел на него безразличным, пустым взглядом, отвел глаза и сказал Пясту:

— Вели Уланке огонь раздувать да щипцы изготовить… Да скажи Агафоше литовска купца волочить.

— Левонтьич! Ты что, как во сне?! Пьян ты, что ли?!

— Пьян, пьян, — небрежно ответил хлебник.

— Левонтьич, да что ты, оглох, что ли? Сядь! — требовательно вцепившись в рукав, почти закричал Томила.

— Ну, чего тебе надо, подсыльщик? — спросил хлебник.

Он стоял среди башни, сгорбленный, потяжелевший, вдруг ставший старым. Открытая волосатая грудь его провалилась между плечами, рубаха висела на них посконным мешком. Лицо его пожелтело, волосы слиплись, закрывая высокий лоб, под глазами нависли мешки, и щеки запали.

— Вишь, тебя скрючило как! — сказал летописец.

— Как скрючило?

— А душой ты не прям, а скрючен: сумненья в тебе на всех. Знать, тяжко?

— Палачом не бывал доселе, — ответил хлебник со вздохом. Он опустился, вдруг присмирев, на скамью.

— Серега! — окликнул он Пяста. — Погоди. Дай мы тут потолкуем. Потом…

Он провел ладонью по потному лбу.

— На тебя нет сомненья, Иваныч, я так зарычал, по злобе. Верю тебе… У тебя — сердце чисто… Ты не от Земской избы — от горячего сердца подсыльщик.

— А ты и палач от сердца, Левонтьич! Да слышь ты, уйми его жар, искры летят от него, и пожар натворишь…

— Пожар? — задумчиво переспросил Гаврила. Он прислонился к стене головой и вдруг весь обмяк и всхрапнул.

В первый миг Томила подумал, что хлебник внезапно скончался. Он даже вскочил было с места, но мерный храп раздавался в башне… Летописец глядел на лицо Гаврилы.

«Тяжел ему груз — экий город тащить на спине, — думал он. — Надорвался Гаврила, вот то и к пыткам пристал. Сил не хватило, чтоб мудростью править, он — страхом, а тут-то и ждет погибель!»

Шли минуты…

— Пожар? — как будто не спал, тем же тоном, внезапно проснувшись, спросил Гаврила. — Он горит уж, Иваныч, пожар-то… Слышь, Иваныч, не так ты, как надо, мыслил. И я тебя перво-то слушал. Теперь слушай ты: нынче ко мне из Земской избы присылали Устинов да Мишка Мошницын: мол, как я посмел хватать земских выборных… Я им сказал: вас в измене найду, то и вас под пытку. Мошницына — под батожье, а Устинова разом на дыбу!.. Испужались!

Гаврила внезапно захохотал…

— Сколь измены, Иваныч! — сказал, вдруг утихнув, Гаврила. — Ты и не ведаешь, братец, чего творится! Повинщики живы и новое челобитье повинное пишут. Каб хлеба было довольно, тогда бы держались, а тут народ голодает, они и пишут!.. Поповщики есть — попов хотят в город пустить, что от Земска собора скочут, а там за попами — и войско… А ныне литовщики завелись. Я чаял — брехня: мыслил — большие зря поклепали, чтоб рознь учинить… Ан дознался — литовщики есть! Поймал на Немецком дворе… Ныне стану пытать… А в Земской избе отыщу измену — то разом долой и башку!..

— Чего же ты хочешь? — спросил Томила.

— Единства хочу! — воскликнул хлебник.

Он снова захохотал неожиданно, нескладно и громко.

— Хочу единства, Иваныч. А ведаешь — что есть единство? Я есмь един — то единство! Вот оно где! Кто против — долой башку! Вот единство! Рознь извести. Повинщик? — казнить! Поповщик? — клади под топор! Литовщик? — замучу насмерть!.. Дворян изведу. У Мишки Мошницына царские житницы отниму, хлеб раздам народу, всю Земскую избу — в тюрьму! Крестьян впущу в город. Послал уж Иванку к ним с Кузей… Напишу в Печоры монахам, чтоб крестьянам дать пушки и порох!.. Кудекуша, слышал ты, был?.. — спросил хлебник, забыв, что он сам впервые услышал имя Кудекуши от летописца.

— Слыхал, — ответил Томила.

— Вот так-то и стану, как он, управляться… Ты Белый город писал?.. Ан в Белый-то город дороги красны от крови… По белой дороге пойдешь — и век не дойти, а кровяна-то дорожка прямая… Прямая душа-то по прямой дороге идет. Не страшись замараться!..

Хлебник умолк. Несколько секунд лицо его расползалось опять в безвольный, лишенный выражения блин, веки дрожали, борясь с новым приливом мгновенного сна. Он тряхнул головой, отгоняя дремоту, и резко закончил:

— Дворян показню, учиню все новым урядом, а там призову и тебя, и Мошницына, Прошку Козу, попа, да еще… Убили дворяне Ягу… Ну, еще кого… Не пойдете — силой велю привести! Вас посажу у расправных дел вместе со мной.

— Добром придем, сядем, — сказал Томила.

— А кто не придет добром — приволоку! — повторил Гаврила. — Ну, покуда ступай, ступай… В заплечных делах свояков не бывает. Уходи, еще дело есть ныне… — решительно заключил Гаврила.

— Серега, давай! — крикнул он, распахнув дверь и подталкивая к выходу летописца.

Томила шел через город. Разговор с хлебником его взволновал. Он видел, что Белый город растаял, как дым, что Белое царство осталось бредом, пустой, несбыточной сказкой, что все мечты о единстве и мире сами собой пошатнулись, и вовсе не главным виновником в этом был хлебник…

Но хлебник верил еще в справедливость, в новую, но боярскую, не дворянскую правду. Хлебник боролся со всеми, кто смел на нее восстать, боролся нещадно, и бог знает что лежало еще впереди!..

Глава тридцатая

1

Угли в костре едва тлели. Казаки ели похлебку, сидя вокруг огня. Лесные тени сгущались. Наступала сырая, прохладная ночь.

— Степан, клади ложку! — сказал один из казаков. — Как в прошлую ночь, пузо набьешь — и заснешь в карауле…

— Сколь ден уже идем, а шишей не видать, — возразил второй казак, — и похлебка-то не густа, с нее не уснешь!

— Братцы, ради Христа, — раздался голос из ближних кустов.

Все пятеро казаков разом вскочили, схватившись за сабли и за пистоли.

— Кто тут? — крикнул один из них, выступая вперед.

— Православный, братцы! Спал тут в кустах, а проснулся — гляжу, вечеряют люди. Я мыслил — шиши, лежу и дыхнуть не смею… А как услыхал, что сами шишей опасаетесь, то и душой осмелел…

— Выходи! — приказал казак.

Молоденький малый в цветном кафтане, в собольей шапке вышел к костру.

— Кто вы, оружные люди, не казаки ли?

— Сам видишь.

— Братцы мои! Пособите мне господа ради! Я сын боярский, на царскую службу взят подо Псков, а шиши теми днями крестьян всех моих увели и на дом грозятся. Приехал в деревню, гляжу — в дому моем люду чужого полно… Хотел я к полку воротиться — шиши по дорогам.

В голосе сына боярского слышались слезы.

— А ну, где твой дом? — спросил старший казак. — На кони, братцы! — позвал он всех остальных.

Залив костер и вскочив по коням, пробирались они через лес.

Когда под копытами одного из коней громко хрустел сук, сын боярский пугался, хватал за рукав казака.

— Сторожа у них. Зашумим — то и схватят! — шептал он.

— Робок ты, робок, боярский сын! — подсмеивался казак. Впереди мелькнули огни деревеньки.

— То мой и домок, — прошептал сын боярский. — Пойду вперед, догляжу. Коня береги, казак. А петух закричит — то ко мне поспешайте, — стало, время напасть на шишей!..

Он пошел вперед. Казаки стояли, не сходя с коней, ожидая знака. Кони чего-то страшились, дергались, переступали… Одному из казаков показалось, что рядом в кустах захрустел сучок. Но тьма окутала все, даже самих кустов не было видно.

— Кто тут? — дрогнувшим голосом робко спросил казак.

— Я, — отозвался голос. — Чего стряслось-то, робята: кругом шиши по кустам — никуда не уйти! Да, кажись, я и сам-то не сын боярский, а псковский подсыльщик… Чего и делать — не знаю!.. Сдаваться вам, что ли?..

— Не балуй! — крикнул казак, и во тьме лязгнула его сабля.

— Дурак ты, слушай, — ответил голос из мрака. — Все ли тут, братцы? — громко спросил он.

— Все-е! — хором крикнули по сторонам сотни голосов.

Кругом по лесу уже разгорались факелы.

— Слазь, казаки, с коней, — приказал Иванка. — Знать, не сын я боярский, проклятый такой, обманул вас!..

В свете факелов по лесу и в кустах виднелись воины. Медленно, словно раздумывая и колеблясь, казаки слезли с коней.

— Вяжи их! — сказал дюжий мужик в железных кованых латах и выехал из кустов.

Двое подчиненных его, одетых в деревянные панцири, но в поярковых треухах и лаптях, вышли вперед с вожжами. Казаки, видя огромную толпу вокруг, уже не смели и думать о сопротивлении.

— Куды скакали? — спросил крестьянский вожак Павел Печеренин.

— Тебя искали, — ответил казак.

— На ловца и зверь бежит! — ответил с насмешкой Павел. — Пошто ж вы искали меня?

— Дороги вызнать ко Пскову.

— Отколе вы, из каких казаков?

— Лужские.

— Вон куды залетели! Мы нешто в Лугу к вам лезем? Пошто вы на нас?

— Не мы хозяева. Нас посылают — мы едем.

— Сколь же вас шлют?

— Не спрошай напрасно, шишовский боярин! Мы крест целовали: нам службы не мочно выдать, — ответил старший казак.

— Ин с пытки скажешь! — спокойно возразил он. — А ну, братцы, клади костер.

В кустах затрещало ломаемое сучье, и охапки хвороста одна за другой повалились в кучу.

Казаки стояли, плотно столпившись, и сурово молчали. Когда же один из факелов склонился к костру и огонь побежал по широким сухим веткам, — молодой светло-русый казак упал на колени.

— Православные! Братцы мои! Не губите огнем! Что мне боярская служба! Всю правду открою!

— Молчи, Сенька! Душу погубишь, дурак молодой! — крикнул старший казак.

— А ну, заткни ему глотку, Агап! — указал Печеренин.

Двое лапотников в латах схватили за голову старшего казака и сосновой чуркой заткнули рот.

— Мы не бояре, Семен. Без дела людей не жарим, люди не гуси! Сказывай все подобру, — обратился Печеренин к молодому.

— Не так их спрошаешь, Павел, — подсказал Иванка, узнавший обычаи расспроса, — может, казак соврет — как узнать! А спрошати их всех одиночно да после их правду сличать, то и знатко будет.

Печеренин согласился, и молодого казака, отделив от товарищей, увели в глубину леса. Так и расспрашивали их порознь одного за другим.

От казаков узнали, что высланный из Луги отряд должен отнять дороги на полдень от Пскова, перерезав последний путь на Остров, Изборск и Печоры.

Когда Гаврила отправил Иванку из города к Копыткову и Павлу Печеренину, во Пскове тогда шли лишь невнятные слухи о приближении нового войска, и хлебник решил, что биться с врагами легче поодиночке, чем сразу с обоими.

Он все готовил к большой решительной битве с Хованским, в то же время приготовляясь к тому, чтобы разбить подкрепление, не допустив его до самого Пскова.

Иванка привез восставшим крестьянам обещание хлебника истребить в самом городе всех помещиков и бояр. Еще три бочки пороху и свинец, привезенные крестьянам, должны были служить залогом союза. Какой-то кузнец сладил в лесу кузню, вдалеке от проезжих дорог, где никто не мог вызнать, и в ней плавил и сваривал железные обноски и куски, годные для поковки.

И вот из лесной кузни пошли выходить копья и сабли…

Им приносили изломанные пищали, старые самострелы — и они все быстро починяли…

Работали так несколько дней, а за это время крестьяне для них пригоняли дворянский скот и грузили обоз хлебом. И вот из-под Порхова потянулся обоз.

Хованский послал сюда же стрельцов и дворян отрядами человек по пятьдесят — промыслить кормов у крестьян.

Стрельцы Хованского наезжали на крестьянские дворы и отбирали последних коров и последний хлеб у крестьян, не трогая дворянских поместий. Ограбленные крестьяне злобились еще больше и уходили в леса…

Иванка ждал, что можно столкнуться с засадой, и потому он или Кузя выезжали в дозор. Их охраняли крестьяне, вооруженные пиками и самострелами… Обоз шел медленно: крестьяне вели его по плохо проезжим лесным дорогам, чтобы не встретиться с врагом… Они шли уже трое суток. Еще сутки — и дома. Тут-то как раз и поймали они казаков… Теперь надо было предупредить Гаврилу о приближении лужского войска. Одним крестьянам, без помощи из Пскова, без опытных ратных людей, было не совладать с ними.

Занять Пантелеймоновский монастырь псковитянами, поставить на его башнях городские пушки и дать отпор приближающимся войскам — вот что было нужно сделать немедленно. А во время боя крестьяне напали бы на казаков с тылу и прорвались бы в город, где им распахнут Великие ворота.

Печеренин расставил сторожей караулить крестьянский стан, и вдруг караульные поздно ночью привели еще монаха. Услыхав голоса, вскочил и Иванка.

Караульный держал свою ночную добычу за шиворот крепкой рукой. Монах вертел шеей, стараясь освободиться.

— Веди сюда, — приказал Печеренин от костра.

— Какого монастыря? — спросил он монаха.

— Святого Пантелеймона-целителя.

— Пошто ночью шатаешься?

— Архимандрит послал, — ответил ионах, и Иванка увидел, как незаметно, за спиной, он бросил что-то в костер.

— Куда ты — в огонь?! Сгорит! — крикнул Иванка, выхватив из огня письмо. — Руку пожег из-за тебя! — укорил он монаха.

— Раздень его да пошарь — нет ли еще писем, — велел Павел крестьянам.

Монах завизжал. Один из крестьян рассердился и стукнул его по шее.

— Не вой! — крикнул он.

Иванка прочел письмо. Оно было от архимандрита Пантелеймоновского монастыря заонежскому голове Степану Елагину. Архимандрит сообщал, что воров в монастыре нет, и если солдаты обойдут Псков, свернув по левой дороге, не доходя Любятинского монастыря, то в Пантелеймоновском смогут остаться и без помехи держать переправу через Великую, чтобы охватить Псков кольцом.

— Со всех сторон прут напасти! Мало — с Луги, теперь заонежские! — воскликнул Печеренин. — Выходит — нам от Пскова подале надо, а мы сами волку в пасть лезем!

— Псков — ваша крестьянска опора, — возразил Иванка. — Задавят Псков, то и вас задавят. Помогайте, браты, горожанам…

И Иванка не был уверен в том, что важнее — скакать ли во Псков со скорой вестью к Гавриле или остаться здесь, у крестьян. Он боялся, что без него Павел Печеренин уведет крестьян ото Пскова. Но все же надо было поехать. Он обещал Гавриле дать вести и знал, что каждую ночь ожидают его на стене с веревкой, чтобы втащить наверх.

Иванка накинул монашеский подрясник и тронулся в путь.

— Иван! Эй, Иван, погоди! — окликнул его Илюша, «сынок» Печеренина, который за это время стал другом Иванки. — Куда ты?! Павел Никитич ведь без тебя ждать не станет — уйдет.

— Хуже будет, Илюша, коли войско боярское ждать нас не станет — возьмет монастырь и дороги отнимет, — ответил другу Иванка.

— Ин я пойду вместо тебя. Ты пиши письмо. Я в город снесу.

2

У Гаврилы было сговорено с Иванкой, что на псковской стене, в стороне от Гремячей башни, они каждую ночь станут дожидаться вестей. Иванка снизу бросит три раза камнем в стену, и ему спустят веревку, чтобы втащить его в город без шума, не отпирая ворот, чтобы никто не знал.

Уланка ждал. Была глухая, темная ночь, не было видно за тучами ни единой звезды. И ветер не дул. Над городом замерло предгрозье. Уже несколько ночей подряд Уланка сидел тут с вечерней зари до рассвета, а диен было некогда спать в Гремячей башне: вокруг хлебника не хватало людей… Измена сгущалась в городе. Нехватка хлеба и мяса, невозможность ловить рыбу, отсутствие пастбищ и голодный рев отощалого скота по ощипанным улицам и дворам — все обессиливало народ и грозило изменой. Гаврила не спал уже несколько ночей. Он посылал своих людей по базарам и в церкви, велел им расспрашивать и выслушивать мнение народа. «Повинщики», «поповщики», «литовщики» были притащены в Гремячую башню.

Когда стали пытать литовца Еселя Маркуса, указанного Иваном Липкиным, он назвал пана Юрку. Дворянского переводчика схватили, и он указал в этом деле Томилу Слепого…

Хлебник выхватил из рук Пяста каленые щипцы и сам кинулся на литовщика.

— Брешешь, лях! — закричал он. — Хочешь нас друг на друга поднять, проклятый!

— Гаврила Левонтьич! Взялся не обычаем! Так, не узнавши, замучаешь ляха… Меня два раза в разбойном пытали — я ведаю, как… Пусти, — сказал Пяст.

Хлебник с размаху ударил щипцами по голове пыточного так, что литовщик свалился без слов, и, не глядя, сел на скамью, обессиленный и разбитый, словно не он пытал человека, а кто-то другой только что рвал и палил железом его самого… Юрку снесли в подвал.

На другой день били плетьми двух попов, добиваясь от них, кто принес в город уговорную грамоту боярина Хованского.

Попы не могли назвать по имени этого человека.

Его не могли назвать ни Подрез, ни Менщиков; кое-кто успел скрыться от сыска.

Дознаться, найти корни измены и перед всем народом казнить ее вожаков — стало страстью Гаврилы. Все ратное дело он поручил Прохору Козе, а сам, испитой, красноглазый, с разлившейся желчью, не выходя из башни, не видя дневного света, сидел «дознавался».

Был пытан Чиркин. Чиркин назвал десяток повинщиков из старых стрельцов и посадских, но не сумел назвать имени человека, которого видел у Сумороцкого в доме и от которого пошло челобитье. Он сказал, что лучше всех его знает Захарка.

— Спешили мы головы посекчи-то дворянам. А надобе было нам муками вызнать от них всю измену, — сказал Уланка.

В тот вечер звонарь Агафоша, который стоял в карауле у казематов башни, сказал, что пан Юрка очнулся.

Когда Уланка собрался уходить в караул на стену, Гаврила велел вести пана Юрку к повторной пытке…

Тайность сношения с восставшими крестьянами не позволяла Иванке возвратиться во Псков через Великие ворота, которые в числе других охранялись старыми стрельцами, а пробираться к другим воротам было опасно: можно было попасть на засаду московских стрельцов. Потому приходилось ожидать его самого или посланца от него здесь, на условленном месте стены каждую ночь…

Предгрозье душило Уланку зевотой… Где-то вдали глухо роптали раскаты грома…

«Не уснуть бы!» — подумал Уланка. Он подложил моток веревки под голову и тут же смежил глаза… Он не слышал, как со щебетом соскользнули по откосу стены несколько мелких камешков, не видел, как в сгустившемся мраке мелькнули рядом с ним черные тени. Обух топора ударил его по затылку…

Недвижное тело Уланки лежало на гребне стены.

Захар и Первушка молча замерли, сидя на месте убитого. В тихой ночи не лаяли даже собаки, не крикнул петух, не слышалось выстрелов. По временам со стены было слышно, как в реке Пскове всплескивала крупная рыба… И вдруг снизу в камень стены ударился камень… второй… третий… И все умолкло.

Захарка понял условный знак. Распутав дрожащими руками конец, торопливо сбросил веревку. Тяжелый моток, развернувшись, прополз в темноте за стеной… Они насторожились. Конец веревки зашевелился и натянулся снизу.

— Тяни! — прошептал Первушка.

Оба взялись тянуть. Человек цеплялся за выступы камня в стене и сам помогал им. Вот показалась его голова в монашеской скуфейке. Он оперся руками, вскарабкался, встал…

Первушка рванул веревку. Монах упал на стену…

Захар взмахнул топором над его головой, и — ни стона…

Оба с поспешностью шарили в пазухе и сапогах убитого, шарили молча и торопливо. Капнули первые капли дождя…

— Нашел!.. — прошептал Захар, пряча бумагу в пазуху…

— Скинуть вниз от греха, — дрожащим голосом произнес Первушка.

И, тяжело подняв, они сбросили за городскую стену тела обоих убитых…

3

Левонтий Бочар вошел в лавку Устинова и протолкался меж кулей в узкую дверцу отгороженной от лавки хозяйской каморки.

— Здорово, хозяин! — приветствовал он.

Устинов кинул костяшки счетов, исподлобья взглянул на гостя, словно читая на его лице еще какие-то недостающие числа, и снова перебросил костяшки.

— Здорово! — наконец откликнулся он.

— Прибытки считаешь? — с насмешкой спросил Левонтий.

— Гляди, ныне много прибытков — мошна разорвется! — ворчливо ответил Устинов. — На прошлой неделе на просо чуть поднял цены, меньшие тотчас к Гаврилке: Устинов, мол, просом стал дорожиться. А тот присылает ко мне стрельчишку Прошку Козу: мол, цены вздымать нет от земских старост указа… И гдей-то таков закон услыхали, чтоб земским старостам до купеческих цен было дело!.. Я ему — цены, дескать, не староста указует, я сам просо куплял не дешевой ценой. Что ж ты думаешь? Прошка взъелся: «Молчи! Как указано, так и торгуй!..» И торгую…

— А Русинов вон замок повесил на лавку да шасть к себе в дом: мол, товаров не стало, все продал, — сказал Левонтий. — Так Прошка к нему прибежал: «Замки, мол, народ собьет, все товары твои расторгует без денег». А что же — и станется от воров. Отворил!..

Устинов вздохнул:

— И я отворил… Говорю я Прошке Козе: мол, я жалобу напишу ко всем земским выборным в Земскую избу. А Прошка мне: Гаврила, мол, говорит, что в Земской избе сидят воры и половине в застенке место… Помысли ты — выборных земских в застенок!..

Тимофей Соснин в это время взволнованно ворвался в каморку Устинова.

— Иван, Левонтий, слыхали?! Захарку Гаврила схватил, добрался!..

— Захарку?! — в страхе переспросил Устинов.

— Вот то-то — Захарку! Не крепок малый-то: нежен да и не смел… Проврется со страху, а завтра нас всех…

— Ладно, молчи уж! — глухо прервал Устинов. Он побледнел, отложил свои счеты, поправил шапку на голове. — Что же, знать, наше время приспело… Неужто же погибать от руки бесноватого! Коль не голову срубит, так пустит калеками вековать… Значит, время!..

Второй пятидесятник старого приказа, Неволя Сидоров, поспешно вошел к Устинову.

— Захарку схватил Всех Давишь! — прохрипел он.

— Слыхали! — отозвался Устинов. — Тут нам скопом сидеть невместно. Сейчас и еще кто-нибудь прибежит. Нас всех в одном месте задавят…

— К нам, в старый стрелецкий приказ, надо ехать живей. Там только и будет прибежище нынче, — сказал Неволя. — Заставы по улицам выставим. Оборонимся.

— Ленька! Лошадь вели запрягать! — крикнул Устинов в лавку.

— Лавку не запирай. Торговали бы как ни в чем не бывало, — хрипло выговорил вначале примолкший от страха Левонтий Бочар.

Он старался держаться спокойно, но голос его задрожал.

— Слышь, Левонтий, нам всем бы поврозь до стрелецкого приказа добраться, — сказал Устинов, обеспокоенный его страхом. — Ты приходи-ка попозже туда. Вместе нам ехать негоже…

Устинов вышел из лавки, уселся на одноколку и быстро помчался по направлению к Великим воротам, где был расположен приказ Степана Чалеева.

4

Свечи и раскаленные угли горна освещали Гремячую башню сумрачным красным блеском.

На полу валялась покрытая черными пятнами рогожа, под которой явственно обозначалось очертание неподвижного человеческого тела.

Стол покрывали исписанные листки «расспросных речей». Гаврила глядел на них горящим взглядом, исступленно вчитываясь в каждую букву и перечитывая еще и еще раз за разом, хотя ему все уже было известно в этих бумагах.

Кроме него, на башне был подручный Пяста Иван Нехорошка, который, готовя кому-то новую пытку, калил на углях в горне длинный железный прут, когда на каменной лестнице башни послышалась шаги нескольких ног и стук в дверь.

— Кто? — крикнул Гаврила, вскинувшись вдруг всем телом.

— Я, Левонтьич! — откликнулся голос Пяста.

Громыхнул засов, и через высокий порог вошли несколько человек, вооруженных пищалями и бердышами. Среди них один был связан и безоружен. Нижняя часть его лица была обмотана полотенцем.

— Выдьте все… Караул держать крепко у башни… — сказал Гаврила.

— Ты, Серега, разжился вином? — спросил хлебник.

Пяст молча подал сулейку с водкой. Гаврила встряхнул ее и приник прямо к горлышку пересохшим ртом, свободной рукой шаря в карманах закуски.

Рыжий звонарь Агафоша вынул из-за пазухи репу и протянул ему.

— Спасибо. Ступайте, робята, — еще раз сказал хлебник.

Все вышли гурьбой, оставив связанного.

Гаврила сам размотал с лица его полотенце и вынул изо рта кляп. Связанный оказался Томилой Слепым…

— Вишь, что стряслось, Иваныч! — сказал хлебник.

— Чего стряслось? Что ты деешь, бесстыдник? — воскликнул Томила. — Аль ты спятил? Аль кровью не сыт?!

— Во как сыт! — указал ладонью по горло Гаврила. — Уж так-то сыт, что уж, видно, и вправду спячу!.. — Он стукнул по груди кулаком, так что гул отдался под сводом. — А покуда не спятил… нет! Покуда во здравом уме в тверезый… — сказал он хриплым шепотом…

— Когда так, то зачем указал меня связана весть? Кабы честью позвал — я бы сам пришел, — возразил Томила, помня последний их разговор.

— Хитер ты! Нет, брат, того я не хотел, чтобы сам ты шел. Я как вора и татя хотел привести тебя в башню. Так и привел! И милости нет в моем сердце к тебе. И не будет ее, Иваныч. Замучу!.. — Последнее слово хлебник прошипел каким-то змеиным шипом.

— Я мук не страшусь, — растерянно пролепетал Томила, еще не зная, зачем хлебник велел его привести.

— Слышь, он мук не боится. Июда подьячий, ин ныне потягнем на дыбу! — сказал Гаврила с какой-то особенной злостью.

Он подошел к кровавой рогоже и резким движением сорвал ее с мертвого тела.

— Признаешь?! Признаешь, изменщик?! Литовщик! Сеятель смуты в людских сердцах! Тварь продажна… Собака!.. — хрипел Гаврила. Он схватил летописца за ворот и с силой гнул его ближе и ближе к кровавому обезображенному телу замученного пытками пана Юрки. Томила понял, в чем дело, но язык его не находил нужных слов. Он словно бы окаменел.

— Признаешь! То твой дружок? От вас двоих смута на город… За невинные души дворян казненных мне бога молить! — исступленно шептал Гаврила. Он, внезапно встряхнув, повернул к себе летописца и глядел ему близко в глаза.

Водочный смрад от его дыханья душил Томилу. От смрада и страха летописца мутило. Он старался не дышать.

А Гаврила шептал:

— Каб не ты, подсыльщик латинский, то не было б смуты в сердцах народа: дворяне бы да попы мутили, а народ бы им в хари харкал!.. А ты им дал укрепленье — то твоя и вина… За что я казнил их?! За твою вину, окаянный! Грамотой славишься и кичишься, мечту плетешь! Да вот куды завели тебя пустые мечтанья! На дыбу вздерну!..

Гаврила неожиданно резким движением кинул перед Томилой пачку клочьев разорванного письма.

— Читай! Читай-ка, изменщик! Литовщик! Сеятель смуты в людских сердцах! Тварь продажная!.. — хрипел Гаврила. — Дружок твой пан Юрка признал под плетьми, какие ты вести сказал посылать за рубеж литовский!

Томила в растерянности не находил слов, без смысла глядя в бумагу. Наконец разобрал он латинские буквы, наконец-то они перестали прыгать и слились в польские слова: «…В Земской избе книжный муж Томила Слепой… Уложение Белого царства… Письма по всем городам писали и ждут восстания всей Руси на царя Алексея… Вы бы, ясновельможный царевич, поспешали бы с войском под псковские стены…»

— Признаешь, язычник?! Читай! От тебя весь корень измены, — исступленно шептал Гаврила.

Томила все понял. Пан Юрка в своей измене его запутал. Как оправдаешься?!

— За что ж мы казнили дворян?! За то, что они Руси не хотели отдать полякам?! Я вину свою искуплю, — продолжал Гаврила, — завтра на дощане укажу тебе топором снесть башку!.. Пыточны речи твои стану читать ко всему народу — пусть ведают все, от кого продажа и кто самозванцу литовскому письма писал…

Томила слушал, застыв, и по-прежнему все еще от неожиданности и обиды не мог ничего сказать в свою защиту. Горло его стеснилось щемящей болью. Пан Юрка лежал мертвый. Разве Гаврила, а с ним и весь город поверят теперь, что он, Томила, прогнал от себя пана, что он не дался в измену?!

Гаврила глядел в глаза летописца, зрачки в зрачки. Тот слушал, застыв и по-прежнему все еще не зная, что сказать в свою защиту… Схватив его за плечи, хлебник вдруг плюнул ему в лицо и швырнул его прочь так, что он, отскочив, ударился затылком о стену…

У Томилы пожелтело в глазах от удара, но он устоял на ногах…

— А нет! Не велю топором тебя сечь: чести много!.. — громко воскликнул Гаврила и раздельно шепотом отчеканил: — На свалку сведу на веревке, где дохлых собак кидают. Да крикну к народу камнями тебя забивать… Сам первый камень швырну… Дохлый труп твой оставлю сопреть на свалке в дерьме!..

— Левонтьич… Гаврила Левонтьич!.. — наконец умоляюще вымолвил летописец.

— Молчи, сатана! — прохрипел Гаврила.

Горло хлебника перехватило от сухости и возбуждения. Голос иссяк. Он жадно, со свистом вобрал в себя воздух, допил вино, схватил со стола сулейку и с размаху швырнул ее в угол. Осколки прыснули из угла по всей башне… Гаврила бессильно сел на сканью. Пяст отворил дверь с лестницы.

— Серега, дери с него все да тяни нагишом на виску, — упавшим голосом сказал хлебник.

5

Прохор Коза пришел во Всегороднюю избу к Мошницыну.

— Слышь, Михайла, стрельцы голодуют. Как с голоду биться? — увещевал Коза. — Отступится город от Земской избы. Боярин сулит хлеб раздать, как в стены придет, а мы голодом держим. Ты повергаешь стрельцов и посадских в отступность…

Михайла угрюмо молчал.

— Сам руку не смеешь поднять, то отдай Гавриле ключи. На нем и вина и грех… — продолжал Коза.

— Николи не валил на иного своих грехов и не стану! — возмущенно воскликнул Михайла.

— Чего же ты сумнишься?! Али не правое дело?!

— Правду бог один видит, а скажет не скоро! — ответил кузнец. — И сам я не знаю, где правда… Прежде мыслил я так: отдать ключи — хлеб расхитят, то пущая вина на всех ляжет… Не на меня — не того страшусь, на город царь станет гневен, на всех горожан его пеня ляжет… А я, мол, блюсти горожан своих должен, на правду наставить — на то и обрали меня… Да ныне и сам я вижу, что нужно хлеб дать народу, сам и житницы отопру, за чужую спину не стану…

Внезапно распахнулась дверь из соседней горницы. На пороге стояли несколько человек земских выборных: Устинов, Неволя Сидоров, Левонтий Бочар, ухитрившийся скрыться от сыска Гаврилы, стрелецкие пятидесятники Абрам Гречин и Тимофей Соснин.

Неволя Сидоров первый смело шагнул в комнату.

— К чему подбиваешь старосту, вор! — сказал он, обращаясь к Козе.

— Я не вор. Я голова стрелецкий, — ответил тот.

— Не стрелецкая голова, а Гаврилкина задница ты! На какие дела ты сбиваешь! К тому делу без нашего приговора не волен Мошницын, а мы, земски выборные, воли ему на то не даем. А ты, гилевщик, подавай свою саблю.

— Саблю?! — воскликнул Коза, поняв, что попался.

Он вскочил и с силой выдернул саблю, но крепкий удар кулаком в подбородок в тот же миг сбил его с ног…

— Стрельцы! — крикнул Неволя.

Красные кафтаны стрельцов старого приказа наполнили комнату. Кузнец вскочил и схватил в обе руки тяжелую дубовую скамью. Он мог бы ею сокрушить не один десяток противников.

— Михайла Петров, ты чего устрашился? — миролюбиво воскликнул Устинов.

— Не на тебя мы пришли, — поддержал Неволя. — Ты староста всегородний. Мы сами обрали тебя!..

— Тебя оберечь пришли от напасти, — вмешался Левонтий Бочар.

— Гаврилка грозился, что ныне ключи от житниц возьмет у тебя не добром, так силой, да тебя самого под пытку, — подсказал Абрам Гречин.

Связанного, не приходящего в сознание Козу оттащили в светелку.

Михайла взялся за шапку. Он был в смятении. Недоверие к старым стрельцам и к большим посадским в нем жило с первых же дней восстания. Не раз, рассуждая с Гаврилой и с летописцем, они говорили о том, что старый стрелецкий приказ может предать весь город. Теперь же Соснин, Неволя и Гречин — трое пятидесятников старого приказа — объявили его своим другом! Появление их здесь во главе с Устиновым и Левонтием Бочаром говорило кузнецу об измене.

«К Гавриле бежать!» — мелькнуло в его уме.

Он уже понял, что только решительный, смелый хлебник сумеет смирить их.

— Куды ты, Михайло Петров? — спросил Устинов.

— Дома сутки уже не был. Сон клонит, — сказал кузнец. Он хотел притвориться, но голос его задрожал от волнения.

— Ныне не время тебе уходить из Земской избы, всегородний староста! Тут стрельцы тебя охранят от напасти. Чужих в избу никого не пустят, а хочешь поспать, тут ложись да поспи, — предложил Неволя.

— Стрельцы! Караулить старосту. Из избы, ни в избу не пускать никого до утра, — приказал Максим Гречин.

— Василий Остроженин, ты в начальных останешься тут, а с тобой два десятка. Держать караулы в избе… Народу не стало б сумленья, коли снаружи держать… — указал Неволя одному из своих десятников.

— Что ж я — невольник? Колодник я, что ли?! — воскликнул Мошницын в растерянности и негодовании.

— Не мало дите ты, Михайла! — сказал дружелюбно Устинов. — Тебя от напасти блюдут, ан ты же в обиде!.. Прощай покуда!

— Пошли! — отозвался Неволя.

И вся толпа вышла из Земской избы, кроме двух десятков стрельцов, разместившихся в горницах с саблями и бердышами…

По темной улице, без шума, в молчании небольшой отряд направился к Гремячей башне. Невдалеке от башни стрельцы рассеялись, прижимаясь к заборам домов…

От молчаливой башни послышалась одинокая, то ли озорная, то ли тоскливая песня троицкого звонаря Агафоши:

Как ударюсь во доску,

Разобью печаль-тоску,

Горе горькое порушу

Да с тоскою выбью душу…

— А на кой тебе душа,

Коль ты с рожи хороша!..

Вверху в окне башни метался огонь…

С соседней улицы послышался в мертвенной тишине топот бегущего человека. Вот слышно, как тяжело, со стоном рвется дыхание из его груди…

Подбежав к двери башни и не видя крадущихся стрельцов, поп Яков выкрикнул:

— Агафоша, открой! Отвори!..

— Ты, батюшка? — осторожно спросил звонарь.

— Я, я… живее!..

Брякнул засов. Поп скользнул в башню и торопливо промчался мимо Агафоши вверх по узкой каменной лестнице…

В тот же миг в двери башни снаружи вцепился десяток стрелецких рук… Агафоша с ножом в сердце свалился у двери. Через него шагнули Абрам и Неволя…

Поп еще поднимался во мраке по каменным узким ступеням. Вот он взялся за кольцо. Ему послышалось за спиной осторожное шарканье многих ног…

— Кто там?! — тревожно воскликнул он. — Ты, Агафошка?

— Я, — громко ответил Неволя.

— Левонтьич! — воскликнул поп в безотчетном испуге.

«Не отмыкай!» — хотел выкрикнуть он, но горло перехватило и сжало. Ноги его подкосились, он схватился рукой за дверное кольцо и, чувствуя в темноте, что кто-то стоит в двух шагах от него, снова в ужасе крикнул не то, что хотел:

— Левонтьич!

Железная несокрушимая дверь сама тяжело распахнулась… Сбив с ног попа, топча его сапогами, в башню рванулась ватага стрельцов с обнаженными саблями. Удар головой в живот опрокинул хлебника. Не дав ему встать, на него навалился десяток красных кафтанов.

— Харлашка! Серега-а! — крикнул Гаврила.

Сергей Пяст с каленым железным прутом кинулся на толпу стрельцов. Звериный рев вырвался разом из нескольких глоток. Стрельцы, обожженные орудием пытки, бросились на Серегу. Пяст бил их по головам, защищаясь длинной тяжелой железной цепью. С лестницы тоже слышались звуки схватки: там в темноте бились с неравною силой приверженцы хлебника…

Иван Нехорошка, во мраке хватая стрельцов за ворот, бил их о стену головой и сбрасывал с лестницы вниз, где они увлекали других своими телами…

В башне ударил выстрел. Тогда один за другим в ответ грянули два пистолетных выстрела с лестницы… Из башенной двери фонарь осветил ступени. Нехорошка корчился у двери, схватясь за живот… Стрельцы, теснясь, лезли наверх.

— Стой тут, робята! — скомандовал им Неволя и снова скрылся за дверью.

Убитый Серега Пяст попал головою в угли, и волосы с треском вспыхнули на его голове, распространяя смрад. Очнувшийся от забытья после пытки Иван Чиркин безумно водил глазами, не умея понять, что творится.

Томила Слепой, освобожденный стрельцами, в поспешности и смятении натягивал вытертый кафтанишко прямо на голое тело…

— Слава богу, до пытки поспели, Томила Иваныч? — покровительственно спросил Устинов, похлопав его по спине.

— Попа-то спрысни водой — затоптали беднягу! — с сочувствием произнес Левонтий Бочар.

Один из стрельцов взял ведро и облил холодной водой неподвижно лежавшего на полу священника.

— Отворяй казематы, иди, там люди томятся, — послал Чиркин Неволю, уже поняв, что случилось. — А мне дай кафтан. Так негоже…

Рассвет уже пробивался в башенное окно. Поп Яков очнулся на скамье у стола, куда сунул его один из стрельцов… Мутным взглядом обвел он башню. Увидел связанного Гаврилу с кляпом во рту, Ивана Чиркина, которому двое стрельцов осторожно напяливали стрелецкий кафтан, мертвого пана Юрку, Сергея Пяста, лежавшего головой в горящих углях, съеженного и ошарашенного Томилу в темном углу, бледного, но нагло ухмыляющегося Захарку, освобожденного из каземата прежде, чем хлебник успел его пытать.

Взгляд попа скользнул по беспорядочной куче расспросных листов на столе… Что в них?! Поп схватил их и кинул на горячие угли. Огонь осветил лицо мертвого Пяста…

— Не лезь, поп, в мирские дела! — крикнул Гречин и ткнул его кулаком в шею.

— Пора заутреню, батюшка, петь. Шел бы в церковь! — сказал Устинов и, взяв попа за руку, свел по лестнице вниз…

— Гаврилку куды? — спросил Гречин.

— На подворье в особую келью, — коротко приказал Неволя. — Кляп изо рта не вынать… Поспешайте до света…

После всех, перешагнув через труп звонаря Агафоши, вышел из башни Томила Слепой. На лестнице в странных, нелепых положениях лежали тела чеботаря Артемия и зелейщика Харлашки.

Рассветная белизна покрывала город. Утренний ветерок разносил черные тучи, так и не разразившиеся грозой…

Томила долго стоял у двери, запятнанной кровью Агафоши… Какая-то пустота была у него в груди…

«Куда идти?.. Для чего идти?.. Что дальше делать?..»

Соборный колокол прогудел первым тяжелым ударом.

Боком, боком промчалась по серому небу без крика необычайно молчаливая галочья стая…

Томила снял шапку, чтобы перекреститься, но вместо того вдруг крепко прижал ее к лицу и, не глядя, спотыкаясь, побрел вдоль улицы, сам не зная куда, без цели и смысла. На пути его попалась бревенчатая стена какого-то домишка. Томила прильнул к ней и так молча остался стоять, не решаясь взглянуть в лицо наступавшего дня…

6

Город был окружен кольцом.

От Московской дороги на север до самой Великой стояли стрельцы и дворянские сотни Мещерского и Хованского. Они отрезали Новгород, Порхов и Гдов. От Московской дороги на юг, перерезав Смоленскую, стали лужские Казаки, и, наконец, перейдя Великую, замкнули кольцо заонежские солдаты, отняв дорогу на Изборск и на Остров.

В последние дни по городу шел слух о том, что крестьяне пригонят скот на убой и большой обоз хлеба. Теперь все надежды пропали…

Народ бранил за оплошность всегородних старост. В толпах, сбиравшихся по перекресткам, ворчали, что старостам вместо усобицы надобно было подумать о ратных делах.

Бранили Гаврилу за то, что не занял раньше Пантелеймоновский монастырь…

Народ ждал новых лишений.

Когда ударил сполох, все были заранее в сборе на Рыбницкой площади.

Перед смятенной толпой выступил прежде других пятидесятник Неволя. Он был выборным от стрельцов и сидел во Всегородней избе все время с начала восстания, как Томила Слепой, как Михайла Мошницын, как выборные стрельцы Прохор Коза, Максим Яга и другие.

Народ знал Неволю как одного из вожаков восстания.

— Братцы! — воскликнул Неволя. — Пропадаем, братцы. Нечем дыхнуть. Повсюду стрельцы да пушки… Пришло с государем мириться!..

Поп Яков и Мошницын в смятении переглянулись. Стрелец Копыто схватился за саблю, но в народе раздался ответный клич:

— Пропадаем, Ефим. Дыхнуть нечем!

И Неволя, ободренный народным кличем, осмелел:

— Величался Гаврилка Демидов, лез в старосты, а зачем лез Гаврилка? Для бездельной корысти, — сказал Неволя. — Пришла на город беда, прилезли солдаты. Где же наши старосты, господа? Где воевода народный?! Пьяный лежит Гаврила! До чего допился — Томилу Слепого за боярина принял, хотел пытать! Куда его деть? В тюрьму его, братцы! Город он пропил!..

— Брешешь ты! — крикнул Михайла, поняв, что случилось во Всегородней избе.

— Молчи, кликун! — заорал Захарка на кузнеца. — Загубили мир, да и беситесь, как собаки!

Михайла сжал кулаки, услышав слова Захарки.

— Помолчи, Михайла, — успокоил поп Яков, — не распаляй народ: после скажешь…

А Неволя Сидоров продолжал:

— Как началась гиль, уговаривал я вас, братцы, не делать насильства и всякого худа. Гнали меня, не слушали. Вижу — народ велит встать с ружьем, и я встал. Измены кто от меня видел? И я за народ стоял по стенам и в бой не по разу вылазил, с дворянами бился, грех приимал… Во всем был в думе с заводчиками, а ныне, братцы, что делать нам, городу?

— Сказывай, как ты мыслишь! — крикнули из толпы старых стрельцов.

Народ слушал Неволю не потому, что был он умен, не потому, что его любили и знали, а потому, что Неволя сегодня читал в сердце народном и говорил то, что думал смятенный, напуганный окружением города и усталый от осады народ.

Неволя сказал, что мыслит «обрать новых старост», которые спасут город от царского гнева и помирят с царем.

— Как Мишке Мошницыну к мировой гнуть, коли царь его смертью казнить велел! Как ему добром порешить, коли все спасение его в мятеже: не станет гили — и Мишки не станет, а Мишка из страха вас всех за собой поведет под топор… А надобно, господа, обрать таких новых старост, коих весь город знает да коих и царь казнить не велел. И те старосты для своей корысти от мира город не станут клонить…

Если бы вздумал Неволя молвить такие слова три дня назад, его бы стащили с дощана и разорвали в клочья, но сегодня слушали его со вниманием, и отдельные крики протеста заглохли в одобрительном гуле голосов.

Когда же Прохор Коза влез на дощан, чтобы сказать свое слово после Неволи, старые стрельцы из толпы закричали:

— Слазь, не то из пищалей побьем! Слазь, гилевской голова! Ты с Гаврилкой в совете был! Спьяну друг дружку пыхали, бражники!

Прохор махнул рукой и соскочил с дощана.

Тогда вышел Левонтий Бочар и рассказал о том, как ночью в Гремячей башне пьяный Гаврила буянил вдвоем с пьяным разбойником Пястом, пытая невинных людей…

Бочар обозвал Гаврилу изменщиком, и тогда внезапно народ закричал:

— Сам ты изменщик! Ступай к сатане! Брехун!

Мошницын увидел, что народ все же любит хлебника и верит ему.

Он решил, что теперь, когда Бочар просчитался, пора вступить в спор. Стоявший рядом поп Яков подтолкнул его локтем. Михайла шагнул к дощану, но его опередил стрелецкий пятидесятник Абрам Гречин.

Гречин заговорил о том, что хотя Гаврила и не изменник, но в самый опасный час напился и проспал городскую беду…

— Бывает, господа, что сын родной напаскудит, — сказал Абрам, — не убить насмерть батьке того сына, а возьму я добрый дубец да сына гораздо жахну, чтобы не клецкался, бельмы не наливал…

В народе послышался одобрительный смех.

— А плакать станет, скажу: сам, Савостенька, виноват!

И народ засмеялся, потому что Савостенька Гречин, гуляка, сын пятидесятника, стоял тут же у дощана и смутился словами отца.

— Так и с хлебником нашим Гаврилой: наш староста, нашу руку во всем держал, да нажрался винища и стал не свой… На мой бы ндрав, так палкой такого, а миру неладно старосту палкой. Ну, ин в тюрьму его на неделю, а то на три дни, а там и пустить на волю, да только не в старосты!.. — Кругом одобрительно загудели.

— Тебя, что ли, старостой?! — крикнул Михайла.

— Пошто меня? — отозвался Абрам. — Получше меня есть люди: Михайла Русинов али Неволя чем вам не старосты?!

— Больших руку тянешь! — крикнул Агапка-пуговичник.

— Под воеводу хошь! — поддержал Агапку Прохор Коза. — Я скажу, как меня нынче ночью за правду…

— А ну вас! Не даете сказать, то не надо! — Абрам Гречин махнул рукой и спрыгнул в толпу.

Тогда зашумел народ:

— Говори, Абрам, говори!

Гречин снова залез на дощан.

— Не дают сказать. За саблю хватается Прошка! Мне за мир головы не жалко, да без дела помирать не хочу, — слащаво сказал Абрам.

— Сказывай дело, Абрам, не дадим в обиду! — крикнул стрелецкий пятидесятник Тимофей Соснин.

— Про што сказывать?

— Кого старостой обирать, — прокричал Захарка.

— Да мало ль народу! Не хотите из больших — меньшие есть честные люди — Левонтий Бочар, Федор-сапожник…

И с этого мгновения никто не говорил уже о том, чтобы оставить прежних старост. Шел спор только о том, кого выбрать.

Поздно вечером кончили сход и решили на сходе Гаврилу Демидова за пьянство на три дня посадить в тюрьму, а в Земскую избу выбрать новых людей.

И выбрали всегородним старостой богатого гостя Михайлу Русинова, с ним во Всегородней избе посадили Ивана Устинова — от больших; Анкиндина Гдовленина — от середних посадских; от меньших — Левонтия Бочара и Федора-сапожника, да от стрельцов — троих пятидесятников: Неволю Сидорова, Абрама Гречина и Тимофея Соснина.

А когда народ расходился с площади, то все шли вразброд, поодиночке, в молчании и думали, что неладно сделали, и не глядели друг другу в глаза.

Прежде каждый раз после схода горожане стояли толпами у ворот и гомонили часами по улицам, обсуждая и договаривая, что было еще не досказано. Теперь же вдруг опустела площадь, вдруг опустели, затихли улицы, и по домам быстро угасли огни… Лишь в окне Всегородней избы горела свеча…

7

С рассветом Михайла сидел у стола, положив голову на руки, угрюмый и молчаливый.

Аленка не смела входить в горницу.

Михайла обдумывал все происшедшее за время восстания. Десяти дней не хватило до полугода с тех пор, как город восстал, а люди за это время узнали столько, что даже и за сто лет не узнать.

Михайла обвел взглядом горницу. Здесь все было по-прежнему: горшки да лапешки на полках, на столе каравай, обернутый шитой ширинкой, на кутнике тоже шитый полавник, темные образа с трепещущим огоньком лампадки в прокопченном углу. На гвозде у полатей Якунина шапка… А вот… Якуни уже нет!..

Как все изменилось!.. Сколько пропало людей!..

В самом доме Михаилы не стало за это время сына, болтливого, жизнерадостного Якуни. Не стало Уланки, теперь пропал Иванка… И Аленка жмется, не смея спросить ни о чем… Гаврила в тюрьме… «за пьянство»…

«За пьянство?!» — сказал про себя кузнец.

«Захарка изменщик!» — подумал он.

Он понял теперь, зачем каждый день приходил Захар, вспомнил, как каждый вечер Захарка с ним говорил обо всех городских делах, стараясь его разделить с Гаврилой, посеять меж ними рознь, внушить, что Гаврила стремится забрать под себя все дела Всегородней избы…

Не кто иной, как Захар, ежедневно вбивал в него мысль, что он должен блюсти горожан от неправды, от каждого ослушания законов…

Как только начался голод, Мошницын и сам хотел снять печать с царских житниц, тогда еще даже Гаврила не мыслил об этом деле… Захар удержал…

«Жених!» — подумал кузнец. Ему стало жаль Аленку, которая вот уже несколько дней как совсем изменилась к Захару: теперь она встречала Захара приветом и тихой радостью, как когда-то встречала его самого покойная мать Аленки.

«Захар изменил, а Иванка, тот, видно, загинул», — думал кузнец, не заметив и сам, как в мыслях его Иванка стал рядом с Захаркой…

Даже не мысль, а какое-то тайное от самого себя желание, чтобы Аленка увидалась с Иванкой, толкнуло Михайлу на хитрость.

В последнее время, после того как Якуня лежал в сторожке Истомы, Федюнька повадился в кузню работать в подручных Уланки и Липкина. Кузнец заставал его тут не однажды. Аленка к нему привязалась и после работы кормила его до отвала, чем только могла. Кудрявый, глазастый, веселый, он живо напоминал ей того Иванку, который впервые явился в их дом…

«Сам я, сам виноват, что отвадил от дома Иванку! А ныне что с девкой мне деять?! Ужли полюбила Захара?! Два года об том сам старался, а ныне страшусь… Да старое меньше ржавеет: пришел бы Иванка — забыла б она Захара», — раздумывал Михайла.

Он кликнул Аленку и велел ей снести чего-нибудь из еды Гавриле в тюрьму. Сам он надел прокопченную рубаху, кожаный запон, не надеванный много дней, и, захватив большой ключ от кузни, вышел из дому.

Он поспешил застать Аленку еще во дворе, чтобы сказать ей как будто лишь кстати:

— Слышь, Аленка, зашла бы к бабке Арише, Федюньку пошли ко мне в кузню.

«Вдруг Иванка домой воротился!» — с надеждой подумал Михайла.

Он направился к кузне.

— Кончились празднички, за работку?! — ехидно спросила его на углу крендельщица Хавронья.

— Кончились, кончились, мать, — спокойно ответил Мошницын.

В последнее время его узнал весь город, и ему бывало нельзя пройти двух домов, чтобы не отвечать на поклоны. Он и четверти этих людей не знал. Но в этот день было иначе: Михайла заметил, что многие из прохожих стараются не увидать его, переходят дорогу, чтобы не встретиться, а кто кланяется, те смущены и спешат проскочить скорее…

Он подошел к кузне, с грохотом отодвинул тяжелый засов и, шаря огниво в закопченном углу, наткнулся на рукавицы с красной отделкой — рукавицы Якуни. В кузнице не было никого, но Мошницын оглянулся, надел рукавицы и обхватил ими свое лицо. Это была как бы ласка сына. Кузнец без звука заплакал…

Он добыл огня, разжег горн, несколько раз качнул мех. Огонь разгорелся. Мошницын разыскал завалявшийся кусок железа и бросил его на угли. Пока железо калилось, он неподвижно стоял, глядя в огонь, и вдруг как бы вышел из столбняка, выхватил из огня болванку и начал гвоздить кувалдой, оттягивая широкую лопасть. Он не думал, зачем, для кого, для чего делает эту работу, но не мог оставаться без дела и потому ковал…

За спиной у него лязгнул обрезок железа…

— Здоров, молодец! — бодро сказал Михайла и оглянулся, ожидая увидеть Федюньку, но сзади стоял какой-то малыш лет семи.

— Здравствуй, дядя Михайла, — сказал он. — Куда такой топорина? Головы им секчи?

Михайла взглянул на свою работу и увидел, что на самом деле топор был не дровосечный, не плотничный, не мужичий. Огромный, с широким лезом[250], он был скорее для мясника или палача.

— Кому секчи? — усмехнулся Михайла.

— Бо-ольшим!.. Кому же еще! — ответил мальчишка. — Батька сказал: «Почал Михайла ковать, скует топор на их головы». Мамка спрашивает: «На чьи?», а батька ей: «Больших!»

— А батьке твоему их не жалко? — спросил Михайла.

— Чего жалеть! Они нашего брата меньших николи не жалели! — ответил малыш.

Михайла захохотал.

— Вчера бы тебя на сход, вместо батьки! — сказал он.

— Батьке-то ногу срубили. Он бает: я бы сам был — я бы народ в топоры поднял на больших.

— Да чей ты? — спросил Михайла.

— А плотника Клобучкова. Эво та изба…

В это время вошел Федюнька, запыхавшийся и потный.

— Дядь Михайла, там прискакали гонцы на площадь! — выкрикнул он.

— Отколь?

— Сказывают, от Рафаила с попами. Во Всегородней держали совет, а топерво к Макарию в Троицкий дом поскакали. Народу за ними бежит!

— А ты чего же?

— Ты в кузню кликал, — отозвался Федюнька.

— Справный работник, — одобрил Михайла. — Ну-ка, поддунь.

Федюнька налег на мех.

Угли пылали, железо калилось.

Михайла снова выхватил из огня топор и начал ковать. Гулко звенела кузня. По тени, упавшей из двери и заслонившей свет, Михайла увидел, что кто-то еще вошел, но не оглянулся.

— Здоров, Михайла Петров! — произнес вошедший.

— Здоров! — Михайла узнал по голосу квасника Сидорку.

— Чего ж теперь будет? — спросил квасник.

— Повинную принесете, да войско пустите в город, — сказал Михайла, не оставляя работы. — Томиле Слепому, Гавриле, да мне, да Козе, да Копыткову, да мяснику Миките, да батюшке Якову — нам головы посекут, а тебе что страшиться! Батогов накладут, да и только…

— Костопыжишься ты, Михайла! С боярами, что ль, породнился? К тебе добром, а ты — и собакой! — рассердился квасник.

Кузнец повернулся к гостю.

— Бедно мне за город, — сказал он, — до конца постоять не сумели… За что я вам сына отдал?! Ты мне сына верни, квасная рожа! Якунька пошел за тебя биться, а ты его продал, больших накликал на город.

— Да нешто я?! — оправдывался Сидорка.

— А ты где был? Где был вчера? — наступал на него Михайла с молотом в руках.

Квасник отступил и оказался прижатым в угол.

— Где был?! — крикнул кузнец.

— На Рыбницкой.

— Кого обирал?

— Молчал, — потупясь, признался Сидорка.

Кузнец размахнулся молотом. Сидорка в страхе присел и зажмурил глаза.

— Чего страшишься? Все вы молчали, не ты один, — присмирев, успокоил Михайла.

— Не ждали, что так трапится! Самим бедно! — произнес из дверей новый голос.

В дверях стояли шапошник Яша и Шерстобит Максим.

— Чего вам?! — резко спросил Михайла. — Чего вы ко мне прилезли?! К Русинову ступайте. Его в мое место сами обрали!

Мелкорослый шапошник неожиданно подскочил к Михайле и крикнул:

— Дурак! Что ты орешь на мир?! За делом к тебе пришли. Думаешь — староста, так тебе всех беднее?!

Яша наступал на кузнеца, и теперь Михайла попятился от него.

— Бог-отец какой! Сына, вишь, истерял!.. — наступая, кричал шапошник, и жидкая бороденка его прыгала и горячилась как бы сама по себе. — А я кого истерял?! У тебя-то был сын, а мои что же двое — собаки?! А соседа нашего Васьки трое побиты — не дети были?! Клуша беспутная: «Кра! Кра!» К тебе пришли, чтобы думу думать, а ты на народ хайло распахнул. Раззепай ты пустой, брехун!.. — Яша умолк и тяжело дышал.

Михайла поднял глаза и увидел, что в кузне и около кузни полно народу. Он увидел несколько человек, у которых в боях были побиты братья, сыновья и отцы. Кузнецу стало стыдно за свой крик.

— Простите меня, братцы, — сказал он. — Отец ведь я. Староста — тоже человек. Закручинился…

— В кручине кто судит! — ответил квасник. — Думу думать к тебе сошлись. Большие крестный ход собирают — царского архирея встречать. От боярина укрепленье, что войско не тронется с места, покуда войдут попы. А нам идти ли в тот крестный ход?

— А когда идти — не с ружьем ли? — раздался вдруг женский знакомый голос.

Кузнец удивленно взглянул и узнал крендельщицу, которая поутру с издевкой сказала про праздник.

— Ты, что ль, с ружьем поскачешь? — спросил кузнец.

— Старика-то дворяне побили. Хоть я поскачу. Когтями вцеплюсь, да и то с хари бельмы повыдеру, а дай мне такой топор — палачом стану, лютее Малюты Скуратова[251].

— Чего же ты, Хавроньица, утре брехала? — спросил кузнец.

— А тошно глядеть стало: за-апон надел, ключом помахиват идет, как богатый в церковь, а город гинет!.. А ты, как поп: обедню отпел, да и скок вприсядку. «И дело, мол, не мое! Пропадайте вы пропадом!..» Нет, кузнец, не уйти тебе никуда от мира! В кузню не хоронись… Я и баб взбулгачу, коли верша напала… Бабы ружье возьмут, а ты передом, за сотника нас поведешь…

— Поведу баб с архиреями воевать! — усмехнулся кузнец. — К ратному делу я не обык. Гаврилу не посадили б в тюрьму — он бы повел… Да и то мыслю: пошто на Рафаила с ружьем? С войском его не пущать, а без войска придет — не беда. Брехать станет, и на чепь посадим, к Макарию в богадельню.

— Да сам и Макарий-то в Троицком доме уже. И велели новые старосты, чтоб Рафаилу скорее прийти. Боятся, что мы назад на свое повернем да из старост прогоним.

— Ну?! — удивился Михайла.

— Вот то-то, что «ну»!

— Мыслю я так, братцы: пусть придет архирей. В том беды нет, — сказал, размышляя, Мошницын. — Гнали дворян новогородских коленом из города, сажали архиепископа на чепь, воеводу и князя за бороду водили, дворянам головы секли, а того Рафаила, будет надо, и тоже выгоним. Только ружье по домам держите, зелье да свинец припасайте: ударим сполох — и все бы с ружьем были…

И хоть было тут всего человек с полсотни, но кузнец чувствовал, что не все еще потеряно, что еще может снова подняться народ, что народ пойдет на больших и не сдастся без боя…

8

По совету Илюши, отдав ему монашеское платье и отправив «сынка» Печеренина в город с письмом к Гавриле, Иванка остался в отряде Павла.

Они свернули ближе к берегу Великой.

Иванка уверен был в том, что Илюша в монашеской ряске благополучно добрался с письмом до хлебника, потому они ехали спокойно на Пантелеймоновский монастырь, ожидая здесь встретить уже своих…

И вдруг перед самым монастырем Кузя встал на дыбы.

— Как хошь, Иванка, я коровам голова и коров не пущу без дозора. Хотите, гоните овец, хлеб везите, сами скачите — то ваше дело, а чтоб мои коровы попали боярам, тому не бывать. Лучше их в лес загоню — пусть медведи их всех задерут — вот разбытеют!..

Иванка сказал товарищам:

— Кузя, коровья голова, не пускает коров без дозора.

— А Иванка, баранья башка, хочет вас всех отдать с головой боярину, — перебил Кузя.

— Кузино дело вернее, — рассудил Павел Печеренин. — Ты, Иван, хоть и смел, а глупее, а Кузя и трусоват с умом.

И оба друга после таких слов не знали, кому из двоих обижаться.

Все же послали дозор и тогда убедились, что Кузя был прав: монастырь оказался занят лужскими казаками.

Это было провалом всех планов совместных действий крестьян и псковитян: враги повстанцев успели соединиться и плотным кольцом облегали город.

— Назад поворачивать, видно, приходит, — сказал Печеренин.

Но Иванка знал, что в городе голод, что все равно нужно прогнать стадо в город, и в этом залог того, что Псков еще сможет держаться. Пантелеймоновский монастырь замыкал подход к городу, и миновать его было нельзя, чтобы попасть в стены. Тогда друзья рассудили так: Иванка со стадом и с двадцатью крестьянами, обряженными в стрелецкие кафтаны, останутся поближе к монастырю, а все остальные пойдут стороной, скрываясь в лесу, и будут наблюдать. Если казаки пропустят Иванку с обозом — ладно, а коли не пустят, быть бою. И может быть, в этом бою им удастся выбить казаков из монастыря, если Псков догадается выслать подмогу.

Условившись с Печерениным, где тот будет ждать со своими отрядами, пока подадут весть из Пскова, Иванка стал за стрелецкого пятидесятника и повел обоз.

Они миновали монастырь, и никто их не тронул. Ни одного человека из войска Хованского не было видно в поле. Они проехали более половины пути за монастырь. В это время со псковских церквей раздался праздничный звон во все колокола, с пригорка путники увидели, как распахнулись Петровские ворота и заколыхались хоругви. Иванка и Кузя сразу поняли, почему идет крестный ход: псковские попы, стрельцы и посадские встречали Рафаила с посланцами Земского собора. «Поповщики» в городе победили!

— Самое время! — воскликнул Иванка, и весь отряд со стадом вышел с опушки на открытую дорогу.

— Стой! Куда?! — окликнули притаившиеся невдалеке от города сторожевые казаки, подъехав навстречу.

— Харч гоним, — развязно сказал Иванка. — Чай, наш боярин Иван Никитич проголодался.

— Четвертый месяц стоят — и города взять не могут! Мясожоры вы с вашим боярином, — выругался казацкий есаул, — только и знаете, что говядину жрать!

— Сам ты, казак, обжора, а мы государевы слуги! — ответил Иванка в притворном гневе.

— Царские слуги вы, как мужиков грабить, а в бой пойти на стены не смеете, мягкошерсты!

— А вы на стены полезете? — спросил Иванка.

— Мы не дворяне. Чего нам православную кровь лить! — ответил казак. — Псковитяне на бояр встали — нам что за беда! Постоим тут… А то и псковским поможем на вас!..

— Бякаешь! — крикнул Иванка, хватаясь за саблю. — Я тебя посеку!

— А ты во дворяне лезешь, я вижу, — сказал казак, — молодой петух, а глотку дерешь. До того драл, что в пятидесятниках ходишь.

— Некогда с тобой, бестолочем, прохлаждаться! — воскликнул Иванка. — Гони, робята, скотину! — приказал он своим «стрельцам».

— Стрельцы, оставь нам бычка: вон сколь у вас! — попросил казак. — Боярин не сдохнет, коль не сожрет одного.

— Кузя, дай ему бычка какого поплоше, — крикнул Иванка и подмигнул Кузе.

Кузя отогнал казакам жирного бычка, и обоз тронулся дальше. Казаки остались позади, а псковские ворота были гостеприимно отворены.

В это время крестный ход, встретив Рафаила, возвращался к Петровским воротам, и до обоза доносилось уже громкое церковное пение.

Иванка поторопил Кузю:

— Гони поживее скотину.

— Пошто спешить? — спросил Кузя.

— Пока попы идут, не станут казаки стрелять, — шепнул Иванка.

Но казаки увидели, что Иванка повел обоз и погнал стадо ко псковским стенам, а не в обход города.

— Стойте, стрельцы! — окликнул их есаул.

Иванка остановился и подождал, когда он подъедет. Обоз же и стадо продолжали тем временем двигаться к городу.

— Куда ты ведешь? Побьют псковитяне! — предостерег казак.

— Не побьют: они сейчас богу молятся, — ответил Иванка. — Пока молятся, я бочком, бочком и пройду с обозом возле самой стены городской.

— А что тебе стороной не пройти?

— Видишь ты, — пояснил Иванка, — мы стрельцы боярина князя Хованского, а в Любятинском монастыре князь Мещерский сидит. Коли я пойду через Любятинский монастырь, дворяне Мещерского всю скотину и хлеб расхватают. А тут я прямо к своим попаду!

— Поря-ядки, — сказал казак, покачав головой. — Воевода с воеводой говядины не поделят. Тьфу, пропасть! Ну, ин скачи скорее, покуда они богу молятся.

Казак повернул к себе, а Иванка крикнул своим:

— Во всю мочь, робята!

И хлебный обоз покатил к городу, коровы понеслись вскачь, с криком помчались овцы, поднимая густую тучу пыли над дорогой.

Глава тридцать первая

1

Епископ коломенский Рафаил, встреченный Макарием, приближался к городу. Целое полчище попов двигалось в их свите. Над поповской толпой на длинных древках качались хоругви.

Рафаил шел, гордый сознанием великого дела, лежащего на его плечах. Вся держава — царь, и бояре, и весь Всероссийский земский собор, послав его во Псков, признали тем самым великую силу церкви превыше всех воинских сил…

Поднять мощь церковную выше всех светских властей было мечтой Рафаила. Много лет он с завистью ловил каждую редкую весть о деяниях иезуитов. Мысль о создании подобного братства в православии давно уже мучила его, и каждый раз он радовался, когда кому-нибудь из собратьев удавалось доказать мирянам свою силу.

Угадав друг в друге единомышленников, Рафаил и Макарий обменивались письмами.

Когда Макарий стал псковским архиепископом и завладел целым княжеством, с первого дня своей власти он стал расширять ее за обычные рубежи. Рафаил получил от него много писем о том, как, вмешиваясь владычной рукой в мирские дела, он помогал в их решенье мирянам и воеводе… Макарий писал, что и купцы, и дворяне, и воевода — все ездят к нему за советом. В последнее время письма прервались…

Так же без слов угаданный единомышленник, новгородский митрополит Никон тоже писал Рафаилу, но последние письма его были полны смятения и растерянности. Он вступил на путь больших дел и споткнулся: воевода Хованский, который не смог бы никак покорить восставших без Никона, презрел его обещания, данные городу, и подорвал веру народа в силу церковной власти, схватив в тюрьму заводчиков новгородского мятежа.

На Земском соборе, который созвал царь в Москве по поводу Пскова, Рафаил говорил, бичуя вероломство бояр и вступаясь за Никона. Когда предложили ему самому поехать во Псков, он отринул избранье:

— Пастырь духовный в своем слове власти не имет! Я тогда бы поехал, когда б самого государя и присных его укрепление было, что слово господней церкви будет нерушимей камня.

Его поддержал патриарх Иосиф, и Собор выбрал его послом всей Российской державы ко блудному сыну России — восставшему Пскову…

С презреньем и высокомерием говорил Рафаил с боярином Хованским, приехав к нему в стан.

— Не воинской силой людские сердца одолеть! Правда церкви святой православной единая может очистить заблудшие души… Государь и весь Земский собор велели тебе, боярин, творить по словам моим, как укажу…

С поднятой головой направился он к стенам Пскова, но с приближением к городским воротам какая-то неясная робость закралась в его сердце. Облобызавшись с Макарием, он шел с ним рядом. Волнение возрастало.

Вот, вот он, град Иерихон[252]! Падут ли стены его от трубного звука? Славу ли восприять суждено здесь или же претерпеть стыд?..

В городских воротах, крестясь, стоят караульные стрельцы, опустив к земле лезвия протазанов пред знаменами господа бога. Гулким отзывом отдается церковное пенье под сводом воротной башни… Вот улица, запруженная народом. Рафаил с любопытством и опасением искоса взглядывал на горожан, полгода державшихся в городе, гордо стоявшем против всего государства, как гранитный утес.

Сверкали веселые озорные глазенки дружной гурьбы ребятишек, чинно молились стрельцы, низко кланялись женщины, толпа посадских лавочников и ремесленников стояла по сторонам, наивно пряча простоватое любопытство за привычным степенством и важностью осанки… Все это была обычная мирская «паства», простая толпа, жадная к зрелищам и святыням… Церковное пение гремело на весь город, ликуя звонили колокола…

Как вдруг откуда-то из задних рядов донесся испуганный вскрик, пение смолкло, послышались страшный топот, неясные дикие вопли. Рафаил увидел, как живые краски сбежали с лица Макария и как внезапно побелели его полнокровные губы. Рафаил оглянулся: толпа горожан бежала по улице, смешивая ряды духовенства, прижимаясь к стенам домов и заборам… «Хованский напал! Измена!» — мелькнуло в уме Рафаила… Испуганно оглядываясь, попы тоже шарахались прочь с дороги, и вот меж толпой в туче пыли Рафаил разглядел несущееся прямо вдоль улицы стадо быков и коров…

Не желая терять достоинства, с посохом стал он лицом к бегущему стаду и ждал, когда минуют его быки, коровы и овцы. Он увидел Макария, трусливо сбежавшего с дороги, и гневно поглядел на него… Макарий в стыде опустил глаза.

— Ух, владыко, ты смелый — коров не боишься! — задорно воскликнул Иванка, проскакав на лошади мимо Рафаила.

Народ, оправившись от смятенья, смеялся.

— Еще постоит теперь под стенами боярин: с говядиной мочно еще сидеть! — услышал архиерей голос в толпе.

— Кабы раньше коровы пришли, то попов не пустили б! — ответил один из посадских, и лицо его было совсем не такое, как десять минут назад в воротах.

— Попы — не бояре: на порожек поставил да дал киселя — и поскочут, откуда прилезли.

— Ис-полла-эти де-еспо-та![253] — возгласил протодьякон, и снова сошлись ряды духовенства, опять зазвучало пенье, мешаясь с трезвоном колоколов, и шествие потянулось через весь город к Троицкому собору…

2

В покоях Макария собрались на совет с московскими посланцами новые хозяева Всегородней избы и псковское духовенство. Устинов и Русинов, перебивая друг друга, рассказывали Рафаилу о событиях последних дней. Когда рассказ дошел до литовцев, пытанных Гаврилой Демидовым, коломенский владыка насторожился. «Иезуиты!» — мелькнуло в его мыслях. И вся псковская смута ему показалась вызванной происками этих сильных и хитрых врагов православной церкви и Русской державы.

Рафаилу представилась еще серьезней и важней взятая им на себя забота. Сотни мятежников, вооруженных пищалями и топорами, казались ему менее страшными, чем десяток папских смутьянов, проникших в Русскую землю.

Вступить в борьбу с ними не огнем и мечом, а пламенным словом с амвона церкви он считал для себя почетной и трудной битвой, а победить их в таком бою — подвигом, покрывающим славой пастыря русской святой церкви…

Такая «тревога», правда, больше была похожа на осуществившуюся мечту. Чувствуя в иезуитах врагов русской церковной державы, Рафаил, как и Макарий, завидовал их уменью стоять над мирскими делами и утверждать верховенство церкви над светской властью вельмож, королей и купцов… Столкновенье лицом к лицу с этим сильным и хитрым врагом манило его.

Рафаил для выяснения этого дела потребовал привести Гаврилу, и двое стремянных стрельцов поскакали за ним на Снетогорское подворье. Спустя полчаса келейник Макария торопливо вошел в покой.

— Стрельцы воротились, владыко, — сказал он, кланяясь так, чтобы было непонятно, обращается ли он к Рафаилу, посланному Всероссийским собором, или к старшему чином Макарию.

— Где ж Гаврилка? Вели привести сюда.

— В тюрьме его нет. Народ пришел скопом, велел отпустить — и пустили Гаврилку…

— Кто велел отпустить?! — закричал Макарий, вскочив.

— Народ, владыко святый! С ружьем на тюрьму наскочили. Холопишко твой Иванка народу скоплял…

Тревожный вздох вырвался разом из грудей всех собравшихся.

— А где же тот скоп? — спросил Русинов.

В этот миг дверь отворилась, и запыхавшийся Левонтий Бочар вбежал в горницу, позабыв все обычаи.

— Лупят Невольку! — выпалил он.

— Где?! Кто?! — раздались восклицания.

— В Завеличье поймали великим скопом, с коня стащили да лупят на берегу… Гречин Абрам поскакал к стрельцам стара приказа — ворота занять.

Рафаил живо поднялся с места.

— С нами бог и святая сила его. Идемте в собор. Укажи, владыко, благовест учинить, как бы к службе церковной.

Рафаил осенился крестом. Бывшие в келье стали подходить под его благословение. Сам он принял благословение Макария, и все вышли.

Власьевские ворота были тотчас же заняты караулом старых стрельцов. Подошедшую из Завеличья толпу горожан не впустили в город.

— Владыка Рафаил обещал, что боярин с войском уйдет от стен, коли кончим мятеж, а вы сызнова начинать! Никого не впущу оружных, — сказал Тимофей Соснин, сам ставший в начальниках воротного караула.

После спора с толпой он, едва отворив ворота, стал впускать завеличенцев поодиночке, учиняя в воротах осмотр — не несут ли оружия…

Площадь у Троицкого собора наполнилась людьми. Церковные власти решили между собой, что Рыбницкая площадь, место мятежных скоплений и зарождения мятежа, не может служить для мирного божьего дела. За собором для охраны «властей» от толпы на случай стоял отряд старых стрельцов. Старые стрельцы и казаки разместились и в первых рядах толпы.

Стоя на паперти, Рафаил, обращаясь к народу, говорил о грехе нарушения присяги. Негодуя, он гневно кричал против измены Русской державе, клял латинцев и римского папу и грозился анафемой тем, кто зовет литовцев.

Черниговский протопоп Михаил, приехавший с Рафаилом в посольстве Собора, читал соборное послание ко Пскову.

Когда дошел он до слов о письмах к литовскому королю, посланных Земской избой и будто бы читанных даже у Рыбницкой башни, — народ взволновался…

— Враки! — крикнули из задних рядов.

— Собачья брехня!

— Заткнись, протопоп, не то сами заткнем!

— Все поклеп! Не писали такого листа! — раздавались в народе громкие возгласы.

— Пойдем, братцы, на Рыбницку площадь да там все рассудим! — крикнул старик посадский.

— Не станем креста целовать, коли враки в московской бумаге! — поддержал второй.

— Братцы, Осип Лисицын, новогородец, правду расскажет, как Новгород от мятежа унимали.

— Архимандрит новогородский Никон сговаривал там — так же вракал, как ныне у нас Рафаилка!

Выкрики, шум, споры заглушали чтение. Протопоп умолк.

— Пошли, братцы, на Рыбницку площадь! — крикнули в толпе еще раз.

— На Рыбницку пло-оща-адь! — подхватили вокруг, и толпа, повернувшись спинами к Рафаилу с Макарием и ко всему духовенству, потекла из Крома на привычное место собраний и сходов.

Народ отказался целовать крест на верность царю, потому что не хотел за собой признать вину, которой не было.

И на другой день и на третий день сходился народ толпами по площадям и улицам, и земские старосты вместе с московскими посланцами не могли никого уговорить к крестному целованию.

Гаврила, обиженный городом, не шел к народу. Михайла Мошницын теперь стоял во главе посадской бедноты я стрельцов новых приказов.

В город пробрался с попами Осип Лисицын, новгородец. Он рассказывал всем о том, как целовали крест новгородцы и как после крестного целования у них похватали всех вожаков, заковали и бросили их в тюрьму, хотя тот же боярин Иван Никитич Хованский божился и клялся, что «никакой жесточи над ними не учинит».

— И с нами так будет, коль мы им поверим да крест поцелуем, — говорил народу Мошницын. — Дадим укрепление между себя тогда царю крест целовать, когда боярин уйдет вместе с войском от стен городских…

На Рыбницкой площади не смел появиться никто из новых хозяев Всегородней избы. Они боялись большого скопления народа.

3

Михайла Мошницын рано с утра пошел к хлебнику. В белой холщовой рубахе, гладко причесанный, благообразный, хотя усталый и бледный, Гаврила сидел в горнице, рассказывая сказку сыну. Жена обняла его за плечи и умильно глядела ему в лицо, в то же время прижав к груди и качая девчурку. Двое средних возились тихонько на полу у стола. В доме Гаврилы было похоже на то, что он уезжал куда-то по торговым делам и вот возвратился… Он словно старался вознаградить любимых и близких за долгое время разлуки.

— Здоров, Левонтъич! — воскликнул, входя, Михайла.

— Здоров. Садись, гостем будешь, — ответил Гаврила небрежно.

Жена Гаврилы с испугом посмотрела на гостя, но хлебник спокойно заканчивал сказку, глядя в блестящие глазенки сына:

— «Пойду-ка по свету бродити. Коли глупей вас найду, то домой ворочусь, а глупей не найду, то не ждите!» Так и ушел Афоня искать, кто глупей, и доселе все ходит да ищет… — закончил хлебник.

— Все? — спросил сын.

— Так и ходит, — опять повторил Гаврила.

— Завиральна та басня! — воскликнул кузнец.

— А что не по нраву? — спокойно спросил его хлебник.

— Ушел Афоня глупей народу искать — то не хитрое дело. А так повернуть, чтобы глупые умны стали, — то дело!..

— Учи-ил! Не умнеют! — ответил хлебник.

— Не дело, Левонтьич, сложить-то ручки! — прямо сказал Михайла. — Город не сдался покуда. Народ креста не целует, стрельцы стены держат, — чего же ты сидишь тут побасенки баешь?!

Жена и сын хлебника — оба глядели с тревогой на кузнеца, ожидая, что вот он возьмет и уведет с собой снова душу их дома, кормильца, отца и мужа, без которого дом сиротлив и пуст.

— А что же мне деять?! Прогнали меня, в тюрьму садили, старост новых обрали… А ну вас!..

— Бедно, Левонтьич, бедно! — неожиданно просто, тепло и дружески согласился Михайла. — И мне бедно тоже! — сказал он со вздохом. — Да вишь, совесть-то у нас с тобой спросит. Устинову что! Он загубит полгорода, то и рад будет, а мы с тобой правдой за город стояли, осаду держали, дворян секли… Что вздорили между собой, то от сердца, чтобы лучше все было… И ныне у нас забота одна, — зашептал кузнец, — не дать людям креста целовати, покуда боярин от города не уйдет!.. Ведь крест поцелуют — и нас и себя, дураки, загубят… Войдет войско в город — сколь крови боярин прольет! Сколь народу казнит! Я не смерти страшусь — перед богом страшусь ответа. Помирать хочу с легкой душой… Кровь людскую сберечь…

Гаврила взглянул на Мошницына.

— Ты б раньше, Михайла, со мной дружил! — ответил хлебник. — Ныне-то поздно! «Слуги господни» налезли. Теперь конец…

— Ты был на Рыбницкой? Нет? То и толкуешь! Народ отказ дал креста целовать! Ударим сполох, Левонтьич! Чаю, сейчас попы станут звать на Соборную площадь, а мы во сполох на Рыбницкой грянем!.. — задорно, молодо и горячо звал Михайла.

— Кто с тобой в мысли?

— Сколь было на Рыбницкой — все.

— А Томилка? — угрюмо спросил Гаврила.

— Не ведаю, где схоронился.

— Обидел я друга. Насмерть обидел поклепом, и чем искупить — не знаю… Ну, а поп Яков, Прохор Коза?

— Я чаю, прибегут на сполох. Найдутся.

Гаврила обнял жену:

— Прощай-ка, Параша! Слышь, надо, голубка!.. Прощай, сынок!..

Сын и жена оба молча, не смея вымолвить слова, подставили губы для поцелуя.

Хлебник натянул на широкие плечи кафтан, повернулся в угол и помолился. Жена и сын испуганно закрестились, уставившись в тот же угол ожидающим взглядом.

Младшие всхлипнули и заморгали, готовые заплакать, испуганные внезапной сменой общего настроения.

Все присели в молчании, как перед дальней дорогой.

— Пошли! — произнес Гаврила, вставая.

— Прасковья Ильинишна, меня не кори, что увел его из дому, — надо! — сказал напоследок кузнец.

Она перекрестила Гаврилу, еще раз прощаясь с ним на крыльце. Кузнец скинул шапку и подошел к ней.

— Благослови-ка меня уж… хозяйки-то нет у меня, — сказал он.

Дрожащей рукой жена хлебника перекрестила и кузнеца, поцеловала его, по обычаю, в лоб и долго глядела по улице от ворот, как уходили они по направлению к Рыбницкой площади…

Вдоль всей улицы горожане высовывались из окон и, шепчась, глядели им вслед. Рознь между земскими старостами давно уже перестала быть тайной, и теперь с любопытством и удивлением видели все, как дружески, вполголоса обсуждая какое-то важное дело, идут они к Земской избе.

Гулкий колокол Троицкого собора бухнул над городом и стал посылать удар за ударом, сзывая народ для новой беседы. Приказный, посадский торговый и ремесленный люд, служилые люди и духовенство — все потянулись на медный зов. Сильный звук его, чинный, спокойный, делал мерной, торжественной поступь идущих, как вдруг, перебивая его, резким, прерывистым, лающим криком ворвался в размеренные тяжелые удары знакомый тревожный голос сполоха… Он рявкнул раз, два и три и вдруг залился сплошным завыванием. Тогда вдруг все сотни народа на миг задержались на улицах, словно не веря себе, прислушались, переглянулись, и вся степенность пропала: пустились, размахивая руками, локтями, побежали, толкаясь и обгоняя друг друга…

А на Троицкой площади у собора, с которого мерно гудел гулкий благовест, растерянно собралась небольшая кучка попов и приказных, и Рафаил исступленно кричал в лицо земским старостам Русинову и Устинову:

— Вор гилевщик Гаврилка вас гнул в турий рог, на пытку таскал да палил огнем, а вы устрашились заводчиков пущих унять! Сполох в городу допустили!.. Новый мятеж учинится, и вам быть в ответе, и вас государь не помилует, воры!..

Русинов и Устинов стояли молча, потупясь.

4

Народ послал Гаврилу Демидова, Михайлу и Прохора Козу во Всегороднюю избу сказать, что меньшие посадские и стрельцы новых приказов тогда поцелуют крест, когда Хованский уйдет от города вместе со всем войском и когда из крестоприводной записи будут исключены места о письмах к литовскому королю.

Русинов, Устинов и Неволя Сидоров поскакали тогда к Рафаилу.

— Владыко, — сказал Устинов, — лучше уговорить боярина. Страшимся, хуже не сталось бы над тобой и над нами, страдниками государевыми. Опять гиль заводят худые людишки с Гаврилкой.

— Пиши, владыко, боярину, чтобы ушел недалече от города, скрылся бы с глаз, а крест поцелуют, тогда б воротился, — сказал Русинов.

— Не мочно так, — возразил Рафаил, — купец и тот слово держит, а то и торгу не быть. И я слово дам, но уж не нарушу. Слово церкви святой — камень… Я письмо напишу, а ты повези.

Но Русинов боялся, что если Хованский ответит отказом, то псковичи обвинят новых старост в нежелании уговорить боярина, и потому он согласился поехать только с выборными молодших посадских.

Михайла Мошницын, Прохор Коза и мясник Леванисов собрались с Русиновым в Снетогорский монастырь.

— А что, коли нас там схватят? — сказал Мошницын, прощаясь с хлебником.

— Схватят вас, и не рады будут, — ответил Иванка, — побьем всех больших в городе. Рафаила в тюрьму посадим, а воевод и дворян убьем до смерти.

— Я сам расправу над ними возьму! — твердо сказал Гаврила.

И выборные поехали.

5

В гостевую келью Снетогорского монастыря вошел молодой монах, поклонился боярину.

— От владыки, боярин, — сказал он.

— Хвалился владыка ваш три дни назад все уладить, ан что же тут трапилось? Попал, знать, и сам во полон?! Нынче слышали снова бесовский трезвон по городу! — с насмешкой сказал Хованский. — Черны рясы надели, так, чаете, больно сильны!

— Не признал ты меня, боярин Иван Никитич, ан я не чернец! — сказал посланец владыки и ухмыльнулся.

— А кто ж ты гаков? — вглядевшись, спросил Хованский.

— Боярин мой Милославский меня посылал к тебе, а ты и во Псков меня слал. Я твой лазутчик Первушка, боярин и воевода.

— Первушка! — воскликнул Хованский. — Отписки исправно слал! Что в городу?

— Гиль и смута, боярин.

— Вот те владыка святой! — про себя проворчал Хованский.

— Боярин стоял, не сладил, — куды им унять! Там Гаврилка опять верховодит… — хотел подольститься Первушка.

— Молчи! Не холопу о том судить! Боярин как волен, так мыслит. Я попов похулю, они — меня, а холоп должен чтить обоих!..

— Разумею, боярин, — сказал Первушка.

— Что врешь! Разумеет, кто разум имеет. Разумеют бояре да думные люди, а у холопа и разума нет: у холопа — сметка. И молвить так должен: «смекаю»…

— Смекнул, боярин, — ответил Первушка. — Да слышь ты, боярин, ныне к тебе приедут посланцы от Земской избы — Гаврилка, да Мишка Мошницын, да кой-то еще из стрельцов и с письмом от владыки. Велел мне владыка сказать-де, мол, ты бы, боярин, размыслил, что деять. Гаврилка опять ныне силу взял, и народ не хочет креста целовать.

— На что ж попы в город с крестами влезли! Я так-то и сам тут стою. Мне креста не целуют и им не целуют… Чего ж было лезть?!

— Владыка сказал…

— «Владыка, владыка»!.. Чего ты с владыками лезешь! Ты лучше скажи, с какой стороны город приступом брать. То и дело!..

— С Великих ворот. Там наши стрельцы по стенам, сами лестницы скинут, — шепнул Первушка.

— Тебе отколь знать?!

— Я спрошал их о том…

— Чего-о-о?! — удивленно спросил Хованский.

— Спрошал их вечор. Мол, попы совладать не сумеют. Придется боярину лезти на приступ. С какой стороны ему лезти?..

— А быть тебе во дворянах! — сказал боярин.

6

Хованскому пришла пора либо тотчас же лезть на приступ, либо бросать осаду: войско его голодало, дворяне бежали в свои поместья, чтобы защищать их от мятежных крестьян; лужские казаки, присланные на помощь, были ненадежны; восставшие крестьяне не пропускали к нему гонцов из Москвы и обозов с хлебом, и был слух, что из уездов подбираются многие сотни крестьян, чтобы напасть на Снетогорский монастырь. Хованский вовсе не был уверен, что при таком нападении московские стрельцы сохранят ему верность.

Посольство восставшего Пскова было Хованскому на руку, чтобы избавить его от позора.

В дверях кельи стукнули. Первушка выскочил в смежную горницу.

— Кто там?

— Во имя отца, и сына, и святого духа, — послышался привычный ответ.

— Аминь, аминь, — нетерпеливо крикнул боярин. — Лезь, что ли, кто там.

Вошел монастырский служка.

— Боярин, из Пскова послы, — сказал он.

— Давай их сюды…

Псковских послов ввели в келью.

Хованский, взглянув, усмехнулся:

— Ишь, сколь вас наехало — целое войско! С чем пришли?

— С письмом епископа Рафаила, боярин, — ответил с низким поклоном Устинов и подал столбец.

Хованский сломал печать и в общем молчании прочел письмо.

— А кой из вас Гаврилка? — с любопытством спросил он у выборных.

— Гаврила Левонтьич, коли о нем спрашиваешь, — поправил Прохор, — во Пскове дома остался, боярин.

— Ну-ну, молчи! — воскликнул боярин. — Молчи! «Дома остался», — проворчал он, — «дома остался»… забоялся приехать ко мне.

— Не он страшится: мир страшится его пускать! — возразил Прохор.

— Молчи! — закричал боярин. — Тебя кто спрошает! Знаю тебя, Максимка Яга! — крикнул боярин, но, увидев по всем лицам, что он ошибся, добавил: — Коли не Яга — все одно… изменщик государев такой же!

— Изменщики государевы бояре, а мы не изменщики, — степенно ответил за всех Мошницын.

Боярин побагровел.

— Молчи! — закричал он. — В Писании сказано: уха два, а язык один бог сотворил, чтобы слушать больше, а вракать менее.

— Прости, боярин, мужицкое невежество, — поклонился Русинов. — Дозволь спрошать.

— Спрошай, — разрешил Хованский.

— На владычную грамоту что скажешь? Не хочет народ креста целовать, покуда войска не уведешь от города. Разорения животов боятся.

— Не татаре — царские стрельцы! Чего их страшиться! Не с грабежом пришли! — возразил Хованский.

— Телеги твои новогородские попали во Псков, боярин, — едва заметно усмехнулся Михайла, — с той поры страху прибыло.

Коза и Леванисов сдержали улыбки, вспомнив, какое добро было в телегах Хованского…

— Чего ж тут страшиться! Куплял кое-чего в Новегороде. У вас есть товары добрые, тоже куплять мочно, — сказал Хованский. — С ворами грех торговать, а как замиритесь, и добрый торг будет…

— Нам бы купцов посмирнее на наши товары, — дерзко прервал Коза, — а ты, боярин, шел бы домой, истощал небось в наших краях…

— Молчи! — остановил боярин. — Молчи, холоп!

— Не холоп, а стрелец государев, — поправил с достоинством Коза.

— Молчи!

— Что ж, боярин, «молчи» да «молчи», — громко вмешался Михайла, — не затем пришли, чтобы молчать, а пришли совет держать.

— Врешь! — прервал Хованский. — Николи не бывало так! Боярин к боярину ходит совет держать, мужик к мужику — толковать, а мужик к боярину — челом бить.

— Челом бить, — покорно ответил Русинов.

— Когда боярин слово сказывает, тогда внимать!

— Внимать, — повторил Русинов, как отголосок.

— Вот вам и сказка вся, мужики: тому быть не довелось, чтобы вы боярам указывали, а указывает боярам государь, и стану я тут стоять, покуда мне надобно!..

— Стало, боярин, велишь сказать псковитянам, что не быть крестному целованию? — спросил Коза. — Похвалит тебя государь за службишку!.. — добавил он с мрачной усмешкой.

Хованский оторопел от такой наглости и сразу не мог даже вымолвить слова, он только по-рыбьему жадно хватал воздух…

— Молчи! — взвизгнул он вдруг тонко и злобно. — Советчик ты государев — кого чем пожаловать?! Велю вам всем батоги всыпать!..

— Не мочно, — отрезал кузнец, — всем дворянам во Пскове за то снимут головы, Рафаила на чепь посадят и воевод каменьем побьют. И опять будет тебе за то государева милость…

— Челом бьем, боярин, уйди от города, и Псков государю крест поцелует! — сказал Русинов, и в голосе и глазах его была мольба.

Русинов сказал бы иначе — он бы объяснил Хованскому, что воры гилевщики во Пскове сильны, что большие люди ждут замирения с Москвой и только о том пекутся, что сам он не спит ночами, ожидая разорения дома своего от мятежников… Но он боялся остальных послов — и лишь повторил:

— Челом бьем! — Русинов низко поклонился при этих словах. — Дай укрепление!

— То-то, мужик! — взглянув на него и вдруг все поняв и снизив голос, ворчливо сказал Хованский. — «Челом, челом»! Так вот и надобно! Я бы челобитья вашего слушал, да государева гнева страшусь… Вы бы псковитян сговорили крест целовать, а я бы тотчас и ушел, как крест поцелуете. Вот вам мое укрепление!..

— Не мочно, боярин, — мягко сказал Русинов. — Люди твои псковитян обижают. Некуда стадо выгнать. Корма отняли… По реке из пищалей бьют. Народ без рыбы, без молока… Злобится народ. За водой третьева дни дева пошла на реку, а ту девку казак из пищали убил. Как креста целовать! Народ и слышать не хочет записи целовальной…

— Молчи! — перебил Хованский. — Быть так: людям своим с сего часу не велю над городом жестковать, а держать войско у города покуда еще не отстану. А как поцелуете крест, и тут я от города отступлюсь и дворян пущу по домам, а в город лезти с войском не стану. И то я творю, гнев государев на себя навлекая, чтоб крови избыть…

— Пошто ж государю христианская кровь! И он, чай, возрадуется миру в государстве! — слащаво сказал Русинов.

— Так, стало, боярин, не отойдешь от города? — решительно и резко спросил Михайла, берясь за дверную скобу.

Хованский гневно нахмурил брови, покраснел, но на этот раз удержался.

— Уразуметь надобно, господа земские выборные! — сказал он, с усилием произнося эти слова, противные его нраву. — Уразумейте вы, — с расстановкой добавил он, — и набольший боярин мочен не все творить! Я вам два укрепления даю: первое — что люди мои псковитян трогать не станут с сего же часу, другое — что тем же часом, как крест поцелуете, так и войско свое уведу. Чего хотите еще? — обратился боярин к Михайле. — Скажите миру, и он, господа, вам спасибо скажет, что этак упословали. И того прежде не слыхано, чтобы бояре государевы с мужиками посольские дела вершили!.. — Голос боярина дрогнул. — Я с вами держу речь, а от того отцам моим посрамление! Николи Хованские с мужиками не говорили, а делаю то для христианского закону!

— Спасибо, боярин! — воскликнул Русинов, пока никто не успел возразить…

Если бы не послы меньших — он бы поцеловал боярскую руку от умиления. Он не ждал и такого исхода от своего посольства и радовался тому, что сможет похвастаться псковитянам успехом. Он уже знал, что скажет народу: «С боярином честью надо было, а молодших людей посланцы обидно сказывали боярину, вот и не так добро вышло».

— Прощай, боярин, — сказал Русинов, торопливо вставая, пока никто не успел опомниться и потребовать больших уступок.

— Прощайте, — ответил боярин.

— Даст бог, в последний раз свиделись, не поминай лихом! — напоследок сказал Прохор.

А когда послы вышли, Хованский встал перед образом и перекрестился.

Когда Михайла Мошницын и Прохор стали наседать, он колебался — не сдаться ли, не уступить ли, не отойти ли от города. Если бы согласился уйти, он покрыл бы себя бесчестьем… Но спас всегородний староста Русинов, намекнув, что уступка может быть меньшей.

И, крестясь, Хованский промолвил:

— Слава святей, единосущней и нераздельней троице!

И он подумал при этом о том, что, кроме небесной троицы, есть еще троица земная: власть церковная, бояре и богатые торговые гости. И боярин еще раз истово перекрестился.

7

Лихорадка свалила летописца. Бред путался с явью: то наполняли его избу голуби с белыми бумажными крыльями, сложенными из листов «Правды искренней», то пан Юрка, избитый, искалеченный, лежал перед ним на столе между трех горящих свечей, то выходил из угла из-за печки Гаврила и молча с укором глядел на него, заставляя его содрогаться от взгляда. Поп Яков, сидя на печке, кричал петухом, и огромные, как медведи, ползали по полу тараканы…

И вдруг все окончилось. Томила проснулся глубокой ночью, выпил воды, поискал в черепушках, нашел корки хлеба, чеснок и кусок обветрившейся, покрывшейся нежным пушком солонины.

Он зажег свечу и взялся за лист «Правды». Слова на этот раз не лились с пера, как бывало прежде. Летописец принес из сеней всю груду листков, сложил на столе и читал, но слова казались ему холодными и пустыми. Он взялся за перо. «Лист последний», — пометил он сверху.

«Видно, конец пришел городу Пскову. Окружен войском боярским и воротится ныне в лоно неправедной жизни…» — начал Томила.

«А в праведной был ли? — перебил он себя вопросом. — А кто виною тому, что, стряхнувши ярмо боярское, правдой не зажил город?»

«Никто, как я! — с сокрушением и болью признался себе летописец. — Возгордился собой. Я-де чел философию и риторику — мне поучать, а не слушать! Хлебник, мол, человек не книжный — чему научит!.. Эх, пес ты, пес! Не постиг ты, что есть мудрость сердца! И плюнул бы, да не на кого: себе-то в глаза как плюнешь!.. А куда теперь деть все писанья? Кому они! Чего под конец напишешь? Как городом отступили все от Гаврилы да в тюрьму его дали вкинуть? Кого попрекнешь? Как сам горожанам-то в очи глянешь? Аль совесть-то не свирепа — не съест!

Ох, ох, безумия! Писал, блудя разумом, Белое царство; началивал суемудренно и что сотворил!

Заплутаец несчастный, лбом о землю великому мужу тому, кой дыбой тебя унимал! А ты, поганец, дал вкинуть его в тюрьму, клыками не вгрызся в злодеев. Аль зубки, бедненький мой, изломать боялся?! А как теперь в очи соседям глянешь?! Знать, совесть в тебе не свирепа!

Не бежал разведывать, куда засадили Гаврилу, голову ль тайно ссекли, огнем ли замучили насмерть… Домой притащился, сидишь в тиши, от бури укрыт, да сызнова лжеписанием труждаешься, яко бы свет человекам от него воссияет… А что имеешь? Ум мрачен, душу темну, сердце блудно да очи слепы.

С чем прожил житие земное? Полный сундук наложил дерьма, не в отхожее место, а прибрал, как узорочье многоценно! Суторщину смердячью оберегал, словно надобна внукам! Суемудрую риторику да беспутную диалектику нянчил, как мамка, и сердце и ум тому отдал… Суета!.. И ни к чему след суеты хранить — яко тень от облака пыли…

Ох, лицемерие и злосмрадная лжа! Сызнова воровство сердечно: благо, задницу бог даровал, сижу и пишу прежним блудом.

Ан пора настала пожечь мой умет нечистый и пепел развеять. Горько в безвестии сдохнуть и страшно: что жил, что нет! Брехал, как пес бестолковый, ветру на радость. А дело пришло — ни шила, ни мыла!..

Ну те к черту, не надобен ты никому, и писанья твои негодны!..»

Томила упал головой на последний лист своей «Правды». Отречься от всего, что писал и о чем радел, уничтожить все — было страшнее, чем наложить на себя руки…

Ударил сполох.

Томила вскочил от стола, но, вместо того чтобы выбежать из избы, в ожесточении и ярости схватывал он со стола охапки бумажных листов и кидал их в печь…

Последний лист он зажег от огня свечи и засунул в бумажную кучу…

В тот же миг охватило его желанье плеснуть водой и, пока не сгорело, залить, что успеет… С листами «Правды» сгорала вся жизнь, все мысли, мечты… Он бросился к бадейке, медным ковшом зачерпнул воды и… залпом выпил до дна…

Огонь разгорался. На красном бумажном пепле, пока он не остыл еще, выступали белые буквы…

Томила загасил свечу и лег на скамью, следя за игрой огня на бревенчатых стенах избы…

Оставив свой дом, Томила вышел к берегу Псковы и медленно брел вдоль реки, прислушиваясь к ее течению, к тихим всплескам рыбешек. Направился к мельнице: там у запруды был темный омут с водоворотом. Мрачный омут под сенью склоненной столетней вербы казался Томиле прибежищем покоя.

«Что был, что не был. Помрешь и развеешься дымом!» — подумал подьячий, глядя в тихое водное зеркало у плотины, и в первый раз в жизни смерть представилась ему не «тем светом», не раем, не адом, а пустотою небытия.

«Боязливец, бедненький, хоронишься от людей и от бога, и от себя бежишь. Ишь, совесть-то нечиста! — сказал он себе. — Люди на плаху лягут, а ты себе бучило уготовил от страха. А дерзни-ка со всеми держать ответ! Не дерзаешь? Писаньями заниматься, то дело твое. А ты город вздыми! А ты не дай городу целовать креста. А ты изгони архиреев… Ведь кругом измена творится. Ты пойди в собор, обличи Макария…»

И Томиле вдруг показалось, что слово его по-прежнему тронет сердца горожан, и если он призовет, то за ним восстанет весь город…

Томила не заметил, как настал день и вода посветлела, отразив голубое небо.

Услыхав звуки соборного колокола, созывавшего народ в Кром, он вскочил и поспешно пустился в город.

Идти было легко и почему-то весело и спокойно. Улицы казались просторными, небо стало выше и светлее, грудь дышала легко прохладным утренним воздухом.

Томила вошел в собор.

В духоте сбилась тесная, сдавленная толпа и раздавался глухой шепот.

Вчера, когда народ не пошел на благовест, новые земские старосты со всеми выборными Всегородней избы и с ними поместные и кормовые казаки все-таки принесли крестное целование. Потому сегодня, чтобы не дать целовать крест вразбивку, народ повалил к собору всем городом. Прохора Козу, Русинова и Мошницына упрекали в измене за то, что они согласились дать крестное целование прежде отвода от города царского войска.

Передвижение осадных войск от Петровских к Великим воротам заставляло «пущих бунтовщиков» и стрельцов не покидать стены и не идти к собору. Духовенство рассчитывало, что оторванный от стрельцов посадский Псков наконец удастся сломить.

Томила прошел на самый перед к алтарю и стал слушать. Он смотрел на огни свечей, не видя ни Макария, ни Рафаила, ни их многочисленной свиты, и слышал лишь тонкий, пронзительный голос, который читал слова крестоприводной записи:

— «…И в том перед господом богом и животворящим крестом его винимся, что нарушили мы крестное целование, данное тебе, великому государю нашему, и во граде мятеж воровством учинили, и Логинка-немчина били и пытали, и домы во граде пограбили. И в том со слезами и скорбию вины свои приносим, что в уездах разоряли твоих, государь, дворян и детей боярских…»

Томила взглянул на Макария, стоявшего рядом с Рафаилом, и в нем закипела такая ненависть к этим людям, которые разрушают крестом и молитвой великую правду «Белого царства» и возвращают город к извечным неправдам.

— Продажа! — крикнул Томила.

Отгулом отдалось это слово под куполом и прокатилось над алтарем, заглушив чтение.

— Продажа! Продажники! — подхватили в толпе.

Возглас Томилы, разрастаясь, неистовым гулом заполнил церковь.

— Новые всегородние старосты в изменных статьях целовали крест!

— Побить новых старост!

— Выбить из города Рафаилку! — раздавались голоса.

Рафаил присел, сжался и стал совсем маленьким, а Макарий зачем-то метнулся в ризницу.

— Безумные, опомнитесь, бога ради! — воскликнул черниговский протопоп. — Государя великого прогневите!

— А что государь! И государю голову посечем! — крикнул в ответ поп Яков.

— Пусть сам приезжает нас ко кресту приводить! — подхватили в толпе.

— Со всем его семенем всех передавим!

— Пошли из собору, братцы! — заорал во всю глотку Кузя.

Иванка вложил в рот три пальца и свистнул.

Рафаил и Макарий были уверены, что «святость» церкви сдержит народные страсти и не позволит бесчинствовать. Столетиями вбивалась в народные головы мысль о том, что бог поражает громом дерзкого оскорбителя святыни. Тысячи церковных преданий рассказывали о том, как болезни, дикие звери, подземный огонь и молнии разили кощунцев.

Но вот резкий свист разорвал воздух собора, мятежные слова раздались из толпы, и все-таки не обрушился купол и не разверзлись каменные плиты пола, и свечи теплились бледными желтыми пламешками, едва колышась в духоте.

Топоча сотнями ног, толкаясь в дверях у паперти, толпа потекла из церкви на площадь.

— С ружьем! — крикнул Иванка.

— С ружьем! — подхватили поп Яков, Кузя, крендельщица Хавронья и несколько человек посадских.

8

Но Макарий оправился от испуга. Когда собор почти опустел и оставалось уже немного народу, дрожащим голосом он обратился к тем, кто остался.

— Братья! — сказал архиерей. — Целуйте крест, добрые люди, которые государева приказа и нас, богомольцев государевых, слушают. Пошто по записи сотнями целовать! Господь и в сердцах видит. Что ему запись!..

Тогда кабацкий целовальник Совка и двое пушкарей подошли первыми; за ними, не толпясь, чинно двинулись один по одному тихие люди, стоявшие у притворов. Тут были и лавочники, и дворники, и ярыжные…

А в городе кипело смятение. Народ шел снова плотной толпой, как в первые дни мятежа. Впереди всех без шапки, легко и уверенно шагал Томила. Ветер трепал его пышные волосы, а глаза его светились огнем.

— Томила Иваныч, куда мы теперь? На Рыбницку, что ли? — добивался Иванка, поспевая за ним.

Томила, словно не слыша его, шагал впереди толпы.

— Слепой зрячих ведет! — крикнул Соснин, шедший навстречу.

— Робята, куда за Слепым пошли! — подхватил его крик подьячий Сидор Никитин.

Томила по-прежнему не слыхал их, но люди в толпе спохватились.

— И то, куда мы? — спросил соседа Костенька Огурец, приказчик Федора Емельянова.

— С народом, куда народ, — отозвался тот.

— А коли народ в омут?

— И мы в омут! — засмеялся второй.

— Пойдем, ворочайся к Троице.

И толпа почти неприметно стала редеть. Навстречу той же толпе попали десятеро пушкарей. Это были выборные, которые шли в собор с повинным челобитьем. Заметив в толпе других пушкарей, они увлекли их с собой.

Но все еще большая толпа шла за Томилой. Вот вышли они через Рыбницкие ворота в Середний город. Томила свернул к сполошному колоколу, и тут все увидели, что колокола уже нет.

Когда и кто его снял, никто не знал, и вдруг всех обуяла растерянность. Рыбницкий колокол стал в эти месяцы олицетворением единства народной воли. Не стало колокола, и сраженная воля пала.

— С ружьем! — крикнул Кузя, но крик его прозвучал в толпе жалобно и смешна.

— С ружьем! — подхватили вразброд несколько голосов, и люди побежали к домам не размашистым и стремительным бегом, как бывало, а мелкой, растерянной, неровной трусцой.

Поп Яков глядел вслед бегущим.

— Никто не воротится, — тихо сказал он и, сняв с головы своей шапку, со вздохом перекрестился. — Буди, господи, воля твоя! — шепнул он еще тише.

Федюнька стремглав побежал за башню, где под большим, может быть сотни лет пролежавшим на месте, камнем была у него припрятана настоящая сабля. Час настал! Он мог наконец, как взрослый, выбежать с саблей на площадь. Непослушными от волнения пальцами он пристегнул ее к опояске, вырвал из ножен и, думая, что опоздал, побежал на площадь.

— Куды ты, разбойник, куды! — закричала какая-то старуха. — Держите пострела!.. Ловите!..

Прохожий посадский схватил Федюньку сзади за обе руки. Кучкой собрался вокруг любопытный люд.

— Покрал чего, что ли? — спросил старуху посадский, за локти держа Федюньку.

— Не дай бог, не покрал… Петуха посекчи хотел саблей… Ишь малых-то разбаловали! — кричала старуха.

И тут только понял Федюнька, что в самом деле бежал впереди него гребнястый петух.

На площади не было больше оружных людей, и сам Федюнька уже постыдился сказать, что саблю готовил совсем не затем, чтобы сечь петухов.

— Чья сабля? — строго спросил посадский.

— Нашел.

— Поди снеси батьке да боле не балуй! — сказал посадский.

Троицкий колокол больше не звал народ, но через Рыбницкие ворота уже без звона тянулась вереница людей по Троицкой улице на Соборную площадь.

— Петь-петь-петь-петь-петь!.. — тонким голосом на всю площадь манила старуха напуганного петуха.

9

Отряды стрельцов в красных кафтанах входили в дома смутьянов. Целую ночь по городу шли тайные обыски. Такой отряд ворвался в дом Гаврилы Демидова. Хлебник успел задами бежать со двора… В Рыбницкой башне стрельцы искали Иванку и Кузю, но не нашли, однако похватали многих из тех, кто в последний раз выходил на дощан с речами на Рыбницкой площади. В доме Михаилы Мошницына сидели двое стрельцов. Кузнеца не вели никуда, но зато и не выпускали из дома…

— Слышь, Иван, Томила Иваныч, и дядя Гавря, и выборны всяки, а с ними мой бачка пошли в сей час целовать креста, — сообщил Кузя Иванке, найдя его под мостом на Пскове.

— И Гаврила Левонтьич тоже?! Да врешь!.. — с негодованием воскликнул Иванка.

— Чего мне врать!.. И они человеки — куды против ветру дуться! — сказал Кузя.

— Ин что же, иди и ты поцелуй воеводу в ж…! — крикнул Иванка и зашагал прочь.

— Иван, стой! Стой, Иванка! Иванка, годи духовинку! — настойчиво кричал Кузя, стараясь его нагнать.

Иванка остановился…

Они пошли на Болото к церкви Георгия, где за поповским домом раскинулся густой сад, и просидели там до заката в беседе.

Их одиночество было нарушено треском сучьев. С удивлением увидели они, что поп Яков, подобрав полы рясы, ползет на карачках в кусты смороды.

— Батюшка, ты от кого? — осторожно спросил Кузя.

Старик вздрогнул и оглянулся, стоя на четвереньках. Он не знал, что в его саду кто-то есть.

— От владыки пришли! — таинственно сообщил он. — Силой тащат креста целовать…

— А ты и не хочешь?! — радостно и удивленно воскликнул Иванка. — Гаврила, Томила, Коза — все, слышь, все целовали…

— Бог им простит… А я целовать не стану! Владыка утре меня указал привесть. Я сказал — после кладбища сам приду… А теперь опять притащились… Бают — во всем городу один я поп остался не приведенный ко целованью…

— Куды же тебе деться?!

— А я убегу, робята! Ранее слеп был, а ныне с древа Познанья добра и зла вкусил, как Адам… и в кусты, как Адам, окарачь пополз! — с неожиданным смехом закончил поп.

— Батюшка, благослови-ка нас с Кузей, — попросил Иванка, — умыслили мы одно дело…

— От чистого ль сердца умыслили? — спросил поп.

— От чистого, бачка! — с уверенностью воскликнул Иванка.

Поп Яков благословил их…

Ночью в трех разных концах вспыхнули лавки Ивана Устинова и Левонтия Бочара да дом дворянина Чиркина…

На рассвете Иванка с братом Федюнькой, Кузя, а с ним поп Яков вышли из Завеличья.

Они добрались до ватаги Павла Печеренина.

— А кто нас вставать на дворян звал? — разбушевался Павел. — Мы, дураки мужики, поверили, встали. Небось за говядиной — к нам! За помогой — к нам! Вишь, и стрельцов нам прислали, и пищалей, и зелья, и кузнецов — ковать копья!.. А как креста целовать, так совета нашего не спрошали!.. Чего мне теперь с вами деять?! Вешать всех на березы, изменщиков псковских!..

— Спятил ты, Павел! — воскликнул Гурка, который бежал из города и стал уже своим в ватаге Печеренина. — Им горше тебя: пришлось дома кинуть, Кузе — бачку и матку, попу — свою церковь… А ты на них же!..

— Да я не на них, Гурий! — сказал Павел с досадой и тоской.

Они остались все вместе у Павла.

Взбушевавшийся крестьянский мир не хотел уняться, как море не унимается после бури, когда уже не шелохнется лист на деревьях…

Глава тридцать вторая

1

На просторах крестьянских земель враждебными крепостями стояли помещичьи дворы. Их жгли и громили. Где их не стало, там, как казалось повстанцам, навеки установилась своя крестьянская власть. Крестьяне на дворянских конях вспахивали помещичьи нивы, бороновали и засевали озимую рожь. Они доили дворянских коров, вырубали лес, и никто не мешал им. Если являлся неосторожный помещик, на него устраивали облаву и убивали…

В глуши уездов безраздельно властвовали повстанческие ватаги, расстилалось крестьянское своевольное царство.

Иногда против них воеводы высылали стрельцов, которые подкарауливали шишей, сцеплялись с ними в свалках и разъезжались. Преследовать их в лесах и болотах стрельцы не могли решиться.

Наступила зима. Нельзя было спать под кустом: приходилось ходить и ездить лишь по дорогам.

Пользуясь зимним временем, псковский воевода решил пресечь свирепое своевольство шишей и разослал против них целый приказ стрельцов. Многие из крестьянских отрядов были ими перебиты, переловлены или разбежались. Многих крестьянских атаманов и вожаков стрельцы похватали и перевешали по дорогам — для устрашения.

Попался на ночлеге в деревне с пятью удальцами и Павел Печеренин. Его повесили в поле у Псковских ворот.

Иванка собрал людей из ватаги Павла и повел их мстить за казненного атамана. В три дня он разорил пять дворянских поместий и повесил троих дворян. За отвагу и удаль его признали главарем, хотя большинство ватаги составляли крестьяне и лишь с десяток людей были беглые посадские и стрельцы, высланные во время восстания Гаврилой для возмущения крестьян.

В отряде Иванки было всего с полсотни людей. Другие ватаги были и много больше, но не было ни одной отважней и неуловимей…

Здесь можно было мстить — мстить за побитых под стенами Пскова стрельцов и посадских, за повешенных «уездных шишей» из крестьянских ватаг, за нищее горе бесправной бродяжной Руси и за несбывшуюся сказку об острове Буяне. Но сказка уже не казалась от этого ни возможней, ни ближе… И Иванка всю силу выдумки и живого юного воображения употребил на то, чтобы изобретать повседневно новые дерзостные проделки, бесившие воеводу, который скорее хотел похвалиться царю, что мудрым правлением успокоил и города и уезды…

2

Ватага Иванки стояла становищем в небольшой деревеньке Афанасия Ордина-Нащекина. Деревня, затерянная среди лесов, не была приметна.

Выезжавшие на базар с товарами крестьяне всегда узнавали новости: где сколько видали стрельцов, какие проходят обозы и что творится во Пскове.

Около святок к ватаге Иванки пристал чернобородый немолодой мужик, с глазами, светившимися, как угли, Максим Рогоза. Иванка приметил его среди крестьян еще в тот день, когда в Земской избе хлебник пытался связать посадский Псков единством с крестьянами. Рогоза был тогда атаманом одной из больших ватаг. Его окружили в деревне стрельцы и перебили ватагу. Сам он вырвался на коне и спасся…

После его прихода, хотя атаманами оставались Иванка и Гурка, Максима вскоре узнали все и чтили его, как отца…

Когда стрелецкая пуля в бою раздробила ему ногу, он не остался лежать в избе, а ездил с ватагой в санях и, лежа, с саней стрелял из пищали. Он был всегда трезв и спокоен, действовал рассчитанно и умно.

Иванка и Гурка из удали играли своими, а иногда и чужими головами, но Максим их сдерживал:

— Голова одна, корня не пустит. Тыкву срежешь — и та преет!

И молодые повстанцы-крестьяне хотя полюбили Иванку и шли с ним охотно в бой, но нередко спрашивали про какую-нибудь выдумку:

— А Максим про то как мыслит?

Иванке с Гуркой часто хотелось сшутить шутку: украсть у стрельцов горячую похлебку вместе с котлом, выскочить с кладбища в саванах и напугать отряд ратных людей или палить из пищалей в ознаменование победы.

Иванке война была удалой потехой, а Максиму — мирским трудом. Он хотел сеять пули, как сеял зерно в землю: из каждого зерна повинен вырасти колос, из каждой пули должна взрасти смерть. Озорная удаль Иванки его раздражала.

— Петушок ты, Иванка, — ворчал он. — Жартливый разум тебе дал господь, а до дела ты не дорос. Оба с Гурием вы скоморохи, ажно обличием как братья. Вот помру, и в ватаге пойдет разброд…

Максим, уйдя в толпе крестьян из Земской избы Пскова, унес с собой обиду на всех горожан, не сумевших понять крестьянства, которое одно только и могло, по его убежденью, уничтожить боярский уклад. «В городах у дворян только сучья да ветки, а корень в деревне. Покуда жив корень — и ветки опять отрастут, а корень вырвешь — и сучья тогда посохнут», — рассуждал Максим. Потому он не выпускал живым ни одного дворянина, и нередко бывало, что запирал целые дворянские семьи в постройках, которые жгли повстанцы.

Узнав о разладе, сгубившем город, Максим еще более утвердился в мысли о том, что крестьяне «всем силам сила».

— Бояре пять тысяч рати прислали, а тут поискать по болотам да по лесам, мы и двадцать пять тысяч сыщем! — говорил он.

— Город в единстве был — то и сила, а тут — что ватага, то ватаман! — возразил Иванка.

— Ин беги отсель! Что же ты тут ватаманишь? — с обидой за крестьян воскликнул Максим. — За сохой не ходил и хлеба не сеял. Как тебе крестьянина разуметь?! А ты сам рассуди, Иван: в городу и стрельцы, и попы, и дворяне, и посадские, и большие, и меньшие, а тут у нас все крестьяне и мысли у всех об одном — вот то и единство. Крестьяне царству венец: без крестьян бы и Минина рать не осилила ляхов…

Частые беседы с Максимом внушали Иванке веру в силу крестьянства; однако, видевший город в его единодушии и слаженности во время подъема восстания, Иванка не мог не понять также того, что хотя крестьян несравнимо больше, но они рассыпаны, как горох, по погостам и деревенькам и потому не сумеют держаться долго.

Случайные слова Максима о рати Минина возвратили Иванку к мысли о «справедливом острове». Об ополчении, подобно великому ополчению Минина, говорил и Томила Слепой в своих письмах, разосланных по городам.

И слившийся еще ранее с образом Минина образ Гаврилы все чаще тревожил воображенье Иванки: кто, как не хлебник, мог бы держать в купности великую силу крестьян?!

Когда Иванке пришла эта мысль, он бросился к Кузе. Но старый друг сидел удрученный и мрачный.

— Ты что, Кузьма?

— Бачку схватили в съезжую избу. Приехали мужики изо Пскова, сказали.

— Вот те и крест целовал! — перебил восклицаньем Иванка.

— Дядю Гаврилу тоже, — угрюмо добавил Кузя.

3

Дом Михаилы Мошницына был мрачен и пуст. Кузнец выходил по утрам, отпирал свою кузню, но к нему не несли никакой работы, и он проводил свои дни один, в невольном досуге.

После того как восставший город был сломлен, люди жили замкнуто, поодиночке. Никто ни к кому не ходил с нуждой и печалью, и каждый берег про себя свои горести…

Полгода, истраченных на городские дела, сказались на всем хозяйстве Мошницына. Огород возле дома был не засажен, сено для скота не куплено, и самому Михайле с Аленой было почти нечего есть. Мошницын продал корову и лошадь.

Гаврила зашел к нему незадолго до рождества с вестью о том, что Прохор Коза схвачен в Порхове и под стражей привезен во Псков.

— По иску дворян. В Земской избе, вишь, грамоту отыскали. Сказано в ней, что Прохор велел с дворянских дворов имать лошадей для стрелецкой службы. Ищут дворяне с него лошадей…

Мошницын и Гаврила задумчиво помолчали.

Михайла томился мыслью о том, что Гаврила зашел к нему и его обвинят в новом мятежном замысле.

— Вот так-то, Михайла Петров! Царь, говорят, простил нас, да большие не простят и дворяне… В чем ни в чем, а зацепку найдут, чем-ничем изведут… Я сказал бы по дружбе тебе: продавай свою кузню, домок — да в бега, покуда не поздно… Я и сам бы ушел, кабы в двух, а то четверо малых, куда тут!..

Собираясь домой, Гаврила, неловко и долго топчась у порога, словно с трудом ворочая языком, попросил взаймы денег.

Михайла понял, что хлебник только за этим к нему и пришел. Он сразу заторопился, достал остатки денег за проданную скотину, поделил пополам и половину отдал Гавриле.

— Повек не забуду дружбы твоей, Михайло, — сказал растроганный хлебник.

И Мошницын отвел глаза в угол, стыдясь перед самим собой сознаться в том, что он отдал деньги, чтобы Гаврила только скорее покинул его дом.

Гаврила Демидов через несколько дней после того, как приходил к Михайле, был сведен в тюрьму.

Посадский Псков закипел. На улицах собирались толпами, кричали:

— Где же царская правда? Так нас и всех похватают!

Всегородний староста Устинов вышел к народу.

— Пошто, горожане, мятетесь? Аль крестное целованье забыли?! — воскликнул он. — Не за то Гаврилку схватили, что заводил мятеж, а за то, что пороху много истратил из царской казны, пороховое зелье крестьянишкам продавал в уезды для своей корысти. В том его и вина…

Народ разошелся, утих.

Мошницын ждал в те дни, что его тоже схватят.

— Не себя — тебя, сироту, мне жалко: за что коротать век одной! — говорил он Аленке.

Но время шло, а его никто не хватал. Кузнец Тимофей Лихов пришел как-то раз к Мошницыну:

— Михайла Петров, не возьми во гнев: заказ у меня воеводский. Шел бы ты ко мне в кузню работать.

Михайла побагровел от обиды. Такого обычая не бывало: Тимофей мог отдать ему часть заказа, чтобы Михайла работал в собственной кузне…

— Не серчай. Кабы воля моя, я б тебя не обидел. Тебе не велел воевода давать.

И Михайла пошел к Тимофею в кузню ковать кандалы для колодников.

— Куды столь! Весь город, что ли, хотят заковать в железы?! — сказал Мошницын.

— Слышь, Мошницын, ты в кузне моей мятежных речей не веди! — одернул хозяин. — Воеводский заказ — стало, царский. А на что государю таков товар, про то умным людям ведать, не нам…

Мошницын смолчал.

На другую неделю он сам получил заказ на подковы для сотни стрелецких коней.

Он взял подручного в кузню. Взор его пояснел. Он велел Аленке в воскресенье печь пироги. Уже пожалел о том, что поспешил продать лошадь с коровой.

Однажды его призвали в Земскую избу. Там сидел Захарка.

— Михайла Петров! Сто лет не видал! — приветствовал он. — Слышь, дело к тебе. Тут в Земской избе железо лежало в клети — куды оно делось?

— На ратные нужды пошло. Кузнецам раздавал для ратного дела от Земской избы.

— А роспись есть?

— Как же! Твоей рукой все писано. Вот. — Михайла полез к себе в пазуху и вынул тетрадку.

— Вот и слава богу! А я за тебя уж страшился, — сказал Захарка. — Давай мне ее, мы докажем всю правду…

Михайла спокойно ушел домой.

— Загордился Захарка. Одет чисто. Сидит за столом, что твой дьяк, двое при нем подручных подьячих, — рассказывал дома кузнец Аленке. — То лез, бывало, ко мне, а ныне с большими дружит… Ох уж ловок!

— Ну и пес с ним! — огрызнулась она.

— Он нынче у больших в чести, а где честь, там богатство. Я за себя на него не серчаю… Богат, то и горд, — продолжал кузнец. — А все же ему спасибо, что нас с тобой худшая доля минула. Его все советы были…

Аленка вспыхнула стыдом при этих речах. Она не могла простить себе того часа, когда, поддавшись обиде на Иванку, подумала пойти за Захарку замуж.

Но отец понимал ее смущение иначе. Он считал, что Аленка горюет о том, что Захарка не ходит к ним в дом…

Вдруг как-то утром стряслась беда: за Михайлой пришли стрелецкий десятник и двое стрельцов с понятыми и повели в тюрьму.

Над городом гудели церковные колокола. Было ясное зимнее утро. Яркое солнце белило сверкающий снег. Аленка почти бежала по улице, не узнавая встречных, не замечая того, что вместо зимней шубейки накинула на плечи кацавею, хотя стоял сильный мороз…

И вдруг, повернув у Пароменской церкви ко Власьевским воротам, она за спиной услыхала знакомый смех. Словно опомнившись, она оглянулась и увидала Захарку. Сдерживая пару лошадей, он на санях спускался под горку на лед Великой с двумя товарищами.

«Вдруг выручит бачку!» — мелькнуло в ее уме.

— Захар Спиридоныч, постой! — отчаянно выкрикнула она.

Он ловко сдержал лошадей.

— Что, красотка?

— Захар Спиридоныч, поди, надо молвить словечко!

— Недосуг нынче, девушка, мне забавляться! — ответил Захарка и тронул вожжи.

— Захар Спиридоныч, беда у меня! Ты постой… Хоть ты научи, куды деться!.. — в отчаянии закричала Аленка.

— Куды ж тебе деться! К себе тебя, что ли, возьму? — усмехнулся он. — Эй, смотри, берегись! — крикнул он, подстегнув лошадей. — Ужо как-нибудь вечерком забегу, ты пеки пироги!..

Санки его раскатились на спуске и, чуть не сбив ее обочиной, понеслись через лед Великой.

Аленка услышала обидный хохот Захаркиных спутников. Снежная пыль из-под копыт их сытеньких лошадей брызнула ей в лицо…

Отчаяние охватило все ее существо. Она, растерянная, остановилась над краем проруби в стороне от дороги. «И поделом, поделом, поделом! — твердила она себе. — Знать, то заслужила, что получила!..»

Темная вода проруби ей показалась прибежищем от стыда и обиды.

— Не место тут, дева, стоять! Пойдем-ка ко мне, — вдруг строго сказала над ухом ее крендельщица Хавронья. — Пойдем-ка, пойдем! — настойчиво повторила старуха и, крепко схватив ее за руку, повела прочь от темной, холодной воды назад, в Завеличье, в низенький темный столетний домишко, пропахший горячими кренделями.

4

Томила Слепой сидел в углу дощатой лавчонки сбитенщика, среди торговой площади Пскова. Два десятка наезжих крестьян, торговцев, базарного люда за длинным столом и на скамьях вдоль стен прихлебывали кислые щи, закусывали студнем с хреном и пирогами да пили сбитень.

С горечью прислушивался Томила к будничной болтовне толпы. Стоявший перед ним в глиняной кружке сбитень давно простыл. Томила устремил глаза на желтое пятно затянутого пузырем оконца, пропускавшего мутный свет в дымный сумрак лавчонки, не глядя ни на кого, никого не узнавая. Тяжелая задумчивость, охватившая летописца с первых дней падения города, вот уже несколько месяцев не оставляла его.

Заветные думы были развеяны в пепел. Мечты о Белом царстве сгинули вместе с угасшим восстанием… Воевода, большие посадские ж дворяне властвовали в городе, вылавливая недавних его вожаков, и город тупо молчал…

С месяц назад был посажен Коза по извету Ордина-Нащекина, якобы за увод со дворов дворянских коней и увоз хлеба. Взяли в Земскую избу мясника Леванисова за то, что резал дворянский скот, наконец, лишь на днях власти решились схватить хлебника и Михайлу Мошницына будто за то, что он продал кому-то городское железо. Томила изнывал, ожидая своей очереди…

Чернорожий деревенский угольщик протолкался через толпу с дымящейся кружкой сбитня и опустился за стол напротив Томилы. Из глаз его брызнул ласковый и озорной смешок…

Томила вздрогнул, узнав Иванку.

— Ванюшка! Ваня… Рыбак! Иди сюды, рядом садись, я подвинусь… Господи!.. Поглядеть — у тебя ведь и взор иной!.. — бормотал Томила, схватив его за локоть.

Он увидел в Иванке друга, которому можно выплакать всю обиду и горечь:

— Совсем ведь один я остался… Слышь, Ваня, брожу по базару, мотаюсь, как бес, в тоске. В глаза заглядаю людям, и очей-то нет человеческих: во всем городу гляделки пустые зыркают по углам, как в стыде…

— То и стыд, что креста целовали изменой! — прервал Иванка.

— Кори, кори нас, окаянных! — согласился Томила. — Поверили мы боярам, ан всех похватали. Один я еще маюсь да своего часа жду…

— Пошто ждать! Беги к воеводе, просись. Авось и посадит!..

— Глумишься!

— Ты сам над собой глумишься, Томила Иваныч! Прежде Мининым стать посягал, а ныне колоду на шею в радость себе почитаешь!..

— С кручины, Ваня. Когда Гаврилу стрельцы повели во съезжую избу, народ зашумел на торгу. Я чаял — вот-вот весь город взмятется… Ан земский староста выскочил, пес Устинов: мол, так и так — не за то Гаврилу схватили, что заводил мятеж, а за то, что пороху много истратил из царской казны… Ну, все и утихли…

— Сказывали приезжие мужики, — махнув рукою, вставил Иванка.

— Мошницына взяли, и тоже все закипело: пол-Завеличья сбежалось к плавучему мосту. Стрельцы у Власьевских бердышами трясут… Думал я — во сполох бы ударить, и сызнова все учнется… Ан снова утихло!.. Единства нет, нет и силы…

Томила умолк.

В лавчонку поминутно входили новые люди, покрякивая, бранили мороз, похлопывали рука об руку и приплясывали, толпясь вокруг дымной и жаркой каменной печи, громко требовали сбитня и жадно пили, обжигая рты и шумно втягивая воздух. В разноголосом шуме можно было слышать друг друга лишь сидя рядом, и, потому не опасаясь, Иванка заговорил:

— Я затем и к тебе, Томила Иваныч. Сам ведаешь, что у нас нынче творится: уезды кипьмя кипят. Что куст, то ватага. Ой, сколь нас там! Кабы экая тьма народа да под одним ватаманом, вот то бы сила! Гаврилу Левонтьича надо…

Иванка взглянул на летописца. Он увидел блеск, загоревшийся в его серых глазах, и зашептал еще горячее, схватив его за руку:

— Слышь, Томила Иваныч, поедем со мной, по лесам мужиков соберем, тайно в город пролезем, нагрянем — в отобьем Гаврилу и всех со съезжей, да вон из города и — в леса… Гаврила Левонтьич там все ватаги в одно, всех ватаманов к рукам приберет: не сила, а силища станет!..

Иванка глядел вопрошающе в глаза летописца.

Томила схватил свою кружку и быстрыми большими глотками опорожнил. Он глубоко перевел дыханье…

— Где же такую уйму народу найти, чтоб отбить их? — спросил он. — Как в город пролезть?..

— На масленой влезем, — сказал Иванка, — посадских, стрельцов по улицам пропасть, крестьян на торга понаедет с маслом, сметаной да всячиной… Тут и пройдем в ворота неприметно, а в городе…

Груз тяжелых и долгих недель, протекших со дня падения Пскова, словно свалился с узких мальчишеских плеч Томилы… Он встрепенулся.

— Постой, погоди, — перебил он Иванку, — ведь их в двух местах держат — в съезжей избе и в Земской.

— А мы и ватагу поделим да разом туды и сюды ударим!

— Коней бы сыскать повострее…

— Ух, прытких спроворю! — с уверенностью воскликнул Иванка. — Что ж, едем со мной, Томила Иваныч! Пошли сейчас, покуда открыты ворота!

— Куды же я один?! — неожиданно возразил Томила.

Иванка опешил. Видя оживление летописца, он был уверен, что для начала тотчас же увезет его изо Пскова. Ему не терпелось немедленно приступить к осуществлению своей выдумки.

— Гаврила с Михайлой за пристава взяты. Как я их спокину! — сказал Томила.

— Мы же после наедем и отобьем их!

— Не дело, Иван. Когда земских старост на Рыбницкой обирали, я тогда перед городом обещал, что с ними буду стоять в ответе… Куды ж мне от них!.. Отобьете нас, так уже вместе!..

Иванка не успел возразить летописцу. Дверь лавочки распахнулась. Облако морозного пара окутало стоявшего на пороге человека.

— Томила Слепой тут? — спросил голос из облака.

— Чиркин! — шепнул Иванка Томиле, узнав дворянина по голосу. — Хоронись, Томила Иваныч.

— Так-то лучше, Иван, — ответил Томила. — Меня с ними вместе посадят, и я упрежу, чтобы готовы были Гаврила с Михайлой. На масленой, значит…

— Площадной подьячий Томила Слепой тут, что ли?! — нетерпеливо воскликнул Чиркин.

— Тут я! — отозвался Томила.

Он шагнул к дверям.

— Дверь затворяй! Кой там черт! Затворяйте, не лето! — послышались выкрики.

Томила шагнул за порог. Дверь захлопнулась.

Иванка вскочил и выбежал вслед за Томилой…

Народ на торгу стоял кучками, глядя вслед удаляющемуся, окруженному четверыми стрельцами Томиле.

— Почем уголь? — окликнул Иванку какой-то посадский.

— Продал! — выкрикнул он, опомнившись.

Он отвязал свою лошадь от коновязи и погнал вслед Томиле.

— Углей, углей! У-утоль! — кричал он, едучи по улице сзади и желая, чтобы в этом привычном крике Томила слышал его обещание все же наехать на город и вызволить всех.

— У-уголь! У-у-уголь! — воинственным кличем неслось над Псковом…

— Почем угольки-то, касатик? — выбежав из свечной лавки, спросила бабка Ариша и бойкими старушечьими шажками заковыляла к чумазому.

— По голосу своего-то признала. Не то что угольщиком, и медведем не утаишься! — шепнула она. — Все жду ведь, все жду, что придешь ко старухе…

Глаза ее радостно смеялись. Занеся куль углей, в сенях Иванка обнял бабку.

— Замазал, чай, всю! «Ишь, скажут, старая ведьма, в трубу, знать, летала!» Ты небось, небось, заходи, никого чужих нету, — хлопотливо приговаривала бабка.

После известия о смерти отца и бегства Иванки с Федей черноглазая тихая Груня ушла в монастырь, а бабка ютилась в углу, в семье решетника…

Иванка ссыпал у бабки угли.

— Где ж, бабка, остров Буян? — шутливо и грустно спросил он.

— Время хватит, Ванюша, еще набуянишь по всем островам! — утешала бабка. — Да слышь, головы береги! Пошто в город лезешь? Признают и схватят.

— Надобно, бабка. Михайлу-то взяли в тюрьму!

— А как же Аленушка? Старая дура, я-то не знала! Взяла бы ее, приютила!..

— Я в лес увезу ее, бабка. Будет мне за хозяйку… Прощай! — заспешил Иванка.

В коробе было еще полно углей, но Иванка уже без крика гнал лошадь по улице к Власьевским воротам, пристально вглядываясь в закутанных на морозе платками встречных женщин и девушек, боясь по дороге разминуться с Аленкой. «Вдруг в тюрьму понесет харчи для Михаилы!» — думал он.

У переезда через Великую, под Пароменской церковью, как всегда, толпился Торжок — продавали студень, горячие пироги, сбитень, гречевники, медовые пряники…

Ехавшие из города с торга крестьяне задерживались возле торговок, чтобы купить в гостинец детишкам писаный пряник или леденцового петуха. У Торжка стояло с пяток крестьянских возов, бродил мостовой караульный земский ярыжка Еремка, летом, бывало, собиравший с крестьян мостовые деньги за перевоз.

В толпе покупателей и продавцов Иванка заметил старую крендельщицу.

«Если Аленка в застенье прошла, Хавронья ее видела», — подумал Иванка и задержался, чтобы, купив кренделек, спросить про Аленку.

Он вылез из короба. Пальцы его застыли от мороза, и он на ходу зубами развязывал узелок, в котором были деньги.

— Иванка! Признал я тебя, воровской ватаманишка! Ты мне попался! — торжествующе выкрикнул, видно, издали проследивший Ивана Захарка и кинулся между Иванкой и угольным коробом.

— Иванка, спасайся, беги! — гаркнул кто-то в толпе.

— Эй, земский! Еремка! — истошно заголосил Захарка ярыжному. — Зови Соснина со стрельцами!

Иванка метнулся к лошади, но Захарка бросился на него и вцепился сзади, боясь упустить дорогую добычу.

— Еремка, живее, дурак! Ватамана держу воровского!

Их обступила толпа. Кто-то пронзительно свистнул.

Иванка старался достать врага за спиной, но тот крепко впился ему в локти.

С середины Великой послышался крик Еремки:

— Соснин! Эге-гей, Тимофей! Беги живо сюда со стрельцами, тут вора поймали!

Иванка в отчаянии бросился на землю, увлекая врага. Они покатились по снегу. Иванка успел извернуться, освободил руки и впился в горло Захарки.

— А, плюгаща душонка! Я, я до тебя добрался, а не ты до меня! — прохрипел он.

Дерущиеся подкатились к самым саням Иванки, и вдруг кто-то, словно в забаву, опрокинул на них всю корзинку угля, подняв тучу угольной пыли. Со всех сторон сбегались зеваки. Толпа росла с каждым мгновением.

— Дави его! Крепче дави! — выкрикивали вокруг неизвестно кому из двоих.

И в куче угля, задыхаясь, кашляя и хрипя, оба грязные, черные, катались они на черном снегу, давя друг друга за глотки.

— Раздайсь! Разойдись! Разойдись! — послышались возгласы от Великой.

Толпа шарахнулась и сбилась еще тесней. Десятки людей навалились со всех сторон на дерущихся, тесно их окружив и стиснув телами.

— Раздайся! — еще повелительнее крикнул Соснин, прибежавший через Великую от Власьевских ворот, где держал караул.

— Держи! Убежал! — послышались крики в толпе.

Весь в саже, черный, как святочный черт, выскочил встрепанный парень навстречу стрельцам из толпы.

— А-а, дьявол! — воскликнул Соснин.

Он вырвал саблю из ножен и, боясь упустить беглеца, рубанул его без пощады по голове. Тот всплеснул руками и молча свалился на снег, обрызгав соседей кровью.

— Зарубил! Гляди, насмерть срубил! — зароптали в толпе. — Вишь, все крови им мало!..

— Что ж о ними, бавиться, что ли! — огрызнулся со злобой Соснин. — Клади его в угольны сани, давай в приказную избу! — коротко указал он стрельцам, прибежавшим с ним от ворот.

Они наклонились поднять убитого.

— Тимофей Данилыч, да ты ведь Захара срубил! — удивленно воскликнул один из стрельцов.

— Захара… — в смятении подтвердил и земский ярыжный Еремка.

— Как Захара?! — оторопел Соснин.

Толпа расступилась, освободив дорогу стрелецкому пятидесятнику.

— Жил, как пес! Околел, как собака! — выкрикнул кто-то.

— А где же тот? Где разбойник? — спросил Соснин, растерянно озирая толпу. — Угольщик где? — взвизгнул он, наступая на передних в толпе.

— А ты б ему соли на хвост насыпал! — откликнулись сзади.

— Ухватил бы лягушку за ушки!..

— Эй, стрельцы! Лови вора! Держи! Не пускай никого от реки! — в исступлении ревел Соснин…

5

— Не мамки мы — горожанам их вожаков выручать! — возразил Иванке Максим, узнав о его выдумке. — Коли сами посадские робки, никто им не пособит!.. Такие дела не сват и не кум вершат — всяк сам для себя старайся! — сурово отрезал он.

Но разгоревшаяся мечта уже рисовала перед воображением Иванки, как, усадив освобожденных колодников в сани, он мчится из города, увозя их вместе с семьями…

Иванка поделился своим замыслом с Кузей. Они решили не откладывать надолго освобождение вожаков, и Кузя собрался поехать разведать дорогу и городу.

В тот день возвратился с базара из Пскова хозяин избы, где стоял Иванка, Лукашка Лещ. Он привез бочонок вина в хвалился всех напоить для «престольного праздника», в канун которого возвратился. «Для почину» поднес он чарку в дорогу Кузе.

В нагольном тулупе, с одним топором, Кузя выехал на разведку, будто бы в лес по дрова. Но едва только смерклось, он прискакал назад. Спрыгнув с дровней, он постучался в избу, где стоял Иванка. Лукашка Лещ вышел на стук.

— У-у, Июда-предатель, злодей! — крикнул Кузя, подняв топор.

— Кузька, Кузька, прости! Не секи, покаюсь!.. — воскликнул Лукашка, но Кузя махнул топором, как рубят дрова, и Лукашка в крови рухнул мертвым.

— Кузька! Что ты?! Кузьма! — оторопело вскрикнул Иванка, выскочив из избы.

— Седлать коней, да живой отсюда! Измена! — ответил Кузя.

Иванка понял, что некогда рассуждать.

— Федюнька, живей вели всем запрягать! Уходим! — крикнул он брату.

Федя пустился бегом по дворам деревеньки.

Только тогда увидел Иванка у Кузи в санях мальчишку-подростка, в лисьей шубейке и ушастой шапке, а за санями привязанного лихого крутозадого жеребца под богатым седлом.

— Что за малый? — спросил Иванка в недоумении.

— Потом!.. — отмахнулся Кузя.

В деревне уже все кипело. Во всех дворах звякала сбруя, слышалось отпрукивание, лязг оружия.

Не прошло и часа, как они покинули насиженное гнездо. Впереди и сзади обоза скакали всадники. Вожаком впереди всех, перемогая боль в раненой ноге, ехал в санях Максим Рогоза. Он вел всех к себе, в недальнюю глухую деревушку, укрытую в лесу в болотах еще лучше, чем только что покинутая.

Ватага разбилась по избам. Иванка с Федюнькой, Гурка, поп Яков и Кузя поместились в одной избе.

В первую ночь опасались выпрячь коней, ожидая, что их по следам нагонят. Поставив за околицей двойной караул, они уселись с дороги повечерять.

— Ну, Кузьма, теперь сказывай, как ты узнал об измене Леща? — спросил Иванка.

— Так и узнал: тот малый поведал, — кивнул Кузя с ласковой усмешкой на подростка, прискакавшего с ним.

— Иди сюда, малый, — позвал Иванка.

Мальчишка шагнул к огню. Иванка взглянул на него и увидел что-то знакомое в выражении его лица.

— Сказывай, что там стряслось? — спросил он.

— Кто в избе сидит в шапке! Иконы святые! — строго сказал поп Яков мальчишке.

Малый замялся.

Тогда Федюнька озорно и ловко сшиб с него шапку. Длинные темные косы неожиданно упали по плечам «мальчишки»… Иванка и Гурка сразу узнали Аксюшу.

— Кусака! — воскликнул Гурка.

Аксюша потупилась и залилась румянцем. Все с удивлением смотрели на девушку в странном наряде, и больше всех остолбенел от собственной дерзости Федюнька…

— Откуль ты взялась? — спросил Иванка.

— В деревню скакала да вот на Кузю наехала, — сказала она.

— Неужто одна изо Пскова?! — воскликнул Гурка.

— Мне бы ехать с Лукашкой! — насмешливо ответила она.

— Ты как про Лукашку узнала? Чего он сказал? Кому? — допытывался Иванка.

— У нашего стольника был он, да к куму зашел, к старику. Сказал старику, а тот Афанасию Лаврентьичу рассказал, где вы стоите. Всех назвал по именам. Я стала пуще слушать, да будто шитье потеряла, хожу, да и тычусь по дому туды да сюды, — рассказывала Аксюша. — Вот наш и послал к воеводе: вина, мол, пошлю с мужиком, напьются шиши. Воевода велел бы, мол, сотне стрельцов собираться скакать в деревеньку… Ульянке Фадееву из лесу, Невольке — с реки…

— Собаке собачья и смерть! — сказал Иванка.

— Кому смерть? — спросила Аксюша, бледнея.

— Лукашке.

— Неужто убьете его? — со страхом спросила Аксюша.

Иванка хотел сказать, но Кузя кашлянул и поглядел на всех так свирепо, что все смолчали.

— А как же ты из дому убежала? — спросил Кузя.

— Выбегла я из горницы — да в конюшню… Малого, конюшка молодого, одежку схватила. Коней тогда тот вон увел, — не глядя, кивнула она на Гурку, — все квелы остались, да стольника коник-то добрый, на коем сам ездит. Ну и взяла… Кто догонит!.. Я в той деревеньке бывала, дорогу знала…

— А что тебе за беда, кабы нас побили?! — в восторге глядя на девушку, спросил Гурка.

— Чай, мыслишь, тебя упасти прискакала?! Ан я вовсе Кузьку избавить, да вот… попа!.. — задорно сказала девушка.

Кузя смутился. Но Гурка обрадовался ее словам, уверенный теперь, что не для Кузи, а именно для него и скакала она из дома…

— Не трещи-ка, сорока, садись вечерять, — сказал он, стараясь казаться суровым, — закусим, а там отец Яков вас с Кузькой и обвенчает…

— Доброе дело! — шутливо сказал поп.

Аксюша вспыхнула алым румянцем, а Кузя смутился еще пуще прежнего.

Скоморох подвинулся к краю, уступая Аксюше место у миски, и поневоле ей пришлось сесть рядом с ним.

— Оголодала, краса? — спросил поп.

— Вчера пообедать поспела, — прихлебывая просяную похлебку, ответила Аксюша.

— Ну, дева, не так-то венчаться, как надо тебе скорее нас, грешных, покинуть, — сказал поп с заботливой теплотой. — Да что ты, дочка, своим в доме скажешь?

— Что ни что, там надумаю, батюшка, — глухо ответила она, снова залившись румянцем. И вдруг сорвалась: — Пойду коня посмотрю, загнала я его по дороге… да враз и поеду.

Кузя, прихлебывая похлебку, исподлобья взглядывал на девушку и сопел. Он понимал, что ей не место здесь, в этой ватаге, где каждый миг подстерегает опасность… При общем молчании хлебнув еще несколько ложек и наскоро перекрестившись, Кузя незаметно нашарил шапку, чтобы тайком от других помочь Аксюше с конем и проводить ее к городу, но во мраке конюшни он вдруг услыхал шепот и затаился в двери.

— …И конь, вишь, дрожит весь, сама устала, и ночь на дворе, да и черт его знает, кто там на дороге встретит, чего содеет!

— А что мне тут делать?! Зачем поскакала, то сполнила! Матка, чай, дома плачет…

Кузя, узнав голоса Аксюши и Гурки, хотел войти.

— А поп обещал тебя с Кузькой венчать, — сказал Гурка с насмешкой.

Кузя замер в двери…

— Сам с ним венчайся!.. Пусти уздечку! Дай нуздать, не мешай!.. — со злостью воскликнула девушка.

Кузя услышал возню и бряцанье уздечки.

— Ну что, что? Опять, что ль, укусишь? Кусай!

— Уходи, окаянный! Пусти меня к Кузьке!

— Кусай!

— Не хочу!.. Скоморохи поганы…

Последнее слово ее оборвалось, словно ей накинули платок на рот…

Кузя стоял, не переводя дыхания. Лошади в конюшне хрустели овсом и лениво переступали с ноги на ногу. Было так тихо, что, казалось, слышно, как опускаются и садятся в сугробы снежинки.

— Скоморошить-то кинешь? — спросила Аксюша. Голос ее стал детским и нежным.

— Не от сладкой жизни во скоморохах, — ответил Гурка. — Малым украли меня от отца и матери… Один был, как дуб, во всем свете…

— А ныне? — еще нежней и томительнее спросила она.

— А ныне? — переспросил скоморох, и все снова утихло…

Кузя хотел уйти, но не мог сдвинуть ноги.

— Мыслишь, бесстыжая… к парню сама прискакала… — услышал Кузя шепот Аксюши, прерывающийся быстрым, тяжелым дыханием. — Теперь мне и всем-то в глаза глянуть стыдно — любовь свою всем показала…

— А что за беда! За любовь кто корит?! — сказал Гурка. — Наше дело молодое: не гулять, не любить, так зачем и жить?! Медовая ты, — добавил он тихо, — цалуешься сладко…

— Пусти, Гурушка, милый, пусти, срамно… люди узнают, — молила Аксюша.

— Обычай не мой — из сетей рыбу в воду спускать! А ты рыбка-то не проста — золото перо… Сколь девок меня любили, а такой не бывало! — Голос Гурки дрожал и срывался.

— Ой, Гурка, не лапай, срамно! — вскрикнула девушка.

— Что за срам?! Мыслишь — Кузька любить не станет? — с насмешкой сказал скоморох.

Кузя услышал возню в конюшне. Он не выдержал и с прерывистым вздохом толкнул дверь…

— Кто тут? — спросил Гурка из темноты.

— Я, — глухо откликнулся Кузя.

— Иди, брат, иди-ка в избу… Что те надо? — нетерпеливо прикрикнул Гурка.

Кузя почувствовал жар на щеках и ушах и, не помня себя, быстро выскочил за ворота…

6

— Не к месту дева-то завелася в ватаге, — сказал поп Яков. — Спасибо ей, всех упасла, а ноне бы ей и к дому. Соблазн один с ними, и братства не станет, пойдут раздоры да вздоры… Не девичье дело война!..

Кузя вздохнул. Вздохнул и Иванка, и каждый из них — о своем: Кузя видел любовь Аксюши к Гурке и боялся, что сам полюбил ее, навсегда обрекая себя неудачной тяжелой доле. Иванка же тосковал, с горечью вспоминая Аленку.

«Кабы удача была и увез бы из воеводского плена старост и выборных земских, и мне бы Михайла теперь ее отдал!» — мечтал он.

— Влезем все-таки в город, Кузьма? — спросил Иванка.

— Влезем, Ваня! — решительно согласился Кузя.

Кузя не хотел оставаться в одной избе с Гуркой и девушкой. Едкая и мучительная ревность терзала его. Не раздумывая, собрался он на разведку дорог и поспешно выехал по направлению ко Пскову, обещая вернуться с рассветом.

Иванка, пройдя по дороге в обе стороны от деревеньки, проверил расставленные засады и караулы, сам посмотрел коней и щедро подсыпал овса, готовясь к отважному делу.

Но к утру Кузя не возвратился…

Иванка выехал вслед за ним на дорогу.

Мирная снежная целина лежала повсюду по сторонам. Дорога шла неглубокой лощинкой, и лишь потому ее можно было узнать под снежком. Встречных не было.

Едва заметные вешки оставлял за собой в снегу Кузя, и за ночь их уже занесло, но все же Иванка ехал по вешкам, торчавшим кое-где близ дороги. И вдруг он услышал зловещий грай воронья. Он знал его по голосам птиц, этот крик, подымавшийся над телами убитых.

Оглянувшись, Иванка увидел на холме, на одинокой сосне, повешенного человека. У него стеснилось дыхание. Он подхлестнул коня и, не опасаясь, взлетел на пригорок. Вспугнутые вороны затмили от него свет… Иван поднял голову, вгляделся в едва качавшееся тело казненного и с криком спрянул с седла: выклеванными темными глазницами глядел на него обезображенный пытками и вороньем труп любимого друга, Кузи…

В слезах, скрежеща от боли зубами, мешая страшную брань, обращенную к палачам, с нежными именами, которыми называл Кузю, Иванка дрожащими руками привязал к сосне коня, скинул тулуп и бросился к дереву… Окровавив ладони о сучья и сам не заметив этого, он добрался до ветвей и ножом обрезал веревку. Застывший труп тяжело рухнул в сугроб, подняв снежную пыль. Испуганный конь в страхе шарахнулся и захрапел…

— Эх, Кузьма, Кузьма! Кузя, Кузя, мой Кузя! — твердил Иванка, не находя больше слов и, сам дрожа, стараясь взгромоздить застывшее, негнувшееся тело на спину дрожащего коня.

— Эх, Кузя, Кузенька, Кузя!.. Эх, Кузя, мой брат дорогой! — крепко сжав зубы, твердил Иванка, на измученной лошади пробираясь назад к своим…

Когда Иванка подъехал к деревне, все вышли его встречать и перед мертвым Кузей в молчании скинули шапки.

— Ой, штой-то! Кузенька! Господи, Кузя! — страшно взвизгнула Аксюша, залившись слезами, и неведомо зачем кинулась в избу…

Вся ватага стояла в молчании…

— За лопаты, братцы, — первым опомнившись, просто сказал Гурка.

Он сам помогал рыть могилу, широкими взмахами выбрасывая мерзлые комья земли.

Поп Яков плакал, читая надгробное слово Кузе.

— «Приидите, последнее целование…» — произнес поп и больше не мог служить панихиду.

— Кузенька, милый, голубчик!.. — всхлипнув, залепетал он и сам, наклонившись, приник губами к холодному выпуклому лбу мертвеца.

Аксюша вскрикнула и повалилась в снег, закрыв руками лицо, словно чуя свою вину в этой смерти. Вся ватага терла глаза кулаками. На бородах застывали слезы.

Встав с колен от свежей могилы, Иванка подобрался, надел шапку и обратился к товарищам.

— На кони, — сказал он сурово.

Никто не расспрашивал его ни о чем. Всем было понятно, что Кузя требует мести, и вся ватага дружно и молча взнуздывала коней…

— Ты, Гурей, останься тут с дву десятками наших. Неравно налезут стрельцы, и было бы кому отбиться, — сказал Иванка.

И Гурка с небольшим отрядом остался.

7

Расправившись с Кузей и зная, что он был близким другом Иванки, самого смелого атамана крестьянской ватажки, пятидесятник Ульянка Фадеев разослал почти всех стрельцов в разведку по селам и деревням, чтобы найти следы неуловимой и дерзкой ватаги. Наутро он ждал подкрепления в пятьдесят стрельцов во главе с пятидесятником Неволей Сидоровым. Они уже сговорились, что будут действовать заодно и постараются окружить Иванкиных шишей, чтобы поймать Иванку живьем и получить за него объявленную награду.

Оба боялись, что эту добычу могут выхватить у них московские стрельцы, которых, по слухам, выслали для подавления крестьянских восстаний…

В ожидании, когда возвратятся лазутчики из окрестностей, а из Пскова прибудет полсотня Невольки, Ульянка коротал вечер в помещичьем доме с хозяином и местным попом.

— Слышал я, господа, — рассказывал хозяин, — заехал намедни к островскому дворянину проезжий помещичий сын. Разговорились про шишей. Дворянин говорит: «К другим Иванка-вор проберется, а ко мне николи». — «Что так?» — спрашивает проезжий. «А псы у меня голодны, как волки, всякого загрызут!..» Хватили они по чарке вина — да спать. Утре проснулся хозяин связан… Дверь настежь, мороз… Кричит… Никого! Кое-как сам распутался, вышел, глядь — собаки висят на заборе мертвы и хвостами связаны, а людей — ни души. Стал ходить, наводить порядок, глядит — корыто, и тесто замешено. Понюхал — винищем разит. Подивился. Ан тут собаки и ожили на заборе, а были они не мертвы, а пьяны да спали связаны за хвосты. Как учали рваться, визжать — вот хвосты оторвут да потом хозяина в клочья! Испугался он, заперся в доме, а там письмо: «Голодны кобели до беды довели»… Ан то сам Иванка к нему наезжал — и пограбил, и дворню свел.

— Сказывают, хитер! — согласился Ульян Фадеев. — Да завтра придет конец его хитростям. Я его уследил…

— А не с тобой ли то было, что ты его мертвым схватил? — спросил сельский поп.

— Как мертвым, когда он живой! — удивился Ульян.

— А так: ездит с ним бунтовской поп Яков. Раз их окружили стрельцы, а в ватаге ни зелья нет, ни свинцу. Иванка и лег мертвым. Сладили ему гроб. Зажгли свечи, а поп стал молитвы петь. Стрельцы их схватили. Они дались да стали просить, чтоб сначала похоронить ватамана. Пятидесятник стрелецкий не хочет, говорит: «Представлю его живым или мертвым, за то меня наградят». Сковали всех, повезли. И стали шиши рассказывать по пути страшные басни про мертвецов. А есть у Иванки товарищ Кузька…

— Врешь, поп! Был Кузька, да весь вышел: повесил вчерась я Кузьку. Крепок был вор. Один порубил семерых стрельцов, — вставил Ульянка.

— …Вот ехал тот Кузька, царство небесно, в одних санях с упокойником, — продолжал поп рассказ. — Он и просит пятидесятника: «Укажи гроб забить — боюсь я к ночи с мертвецом, а тут еще страшное бают, а он, глянь-ко, си-ний лежит…» Пятидесятник смеется, а у самого и поджилки взыграли. «Где, бает, синий?» Пошел к саням, а Иванка — скок! Да как взвоет! Стрельцы — кто куда, и ружье покинули. А Иванка-то был незакован… — Поп оборвал рассказ и прислушался.

Во дворе подняли лай собаки.

— Кого-то послал господь?! — с тревогой молвил хозяин.

— Не бойтесь — товарищ мой, верно, — сказал Ульянка, но в голосе его была неуверенность, которой он не хотел показать другим.

Со двора послышались голоса. Скрипнули ворота. Хозяин и гости тревожно переглянулись. Стрельцов почти не осталось в сельце, и случись, напали б шиши, некому было оборонить дом. Кто-то в сенях околачивал сапоги от снега и стукнул в дверь. Хозяин окликнул:

— Кто там?

— Государевы слуги — стрельцы.

— Еще стрельцы! — со вздохом сказал хозяин. — Все ныне пожрут!.. А много ли вас? — спросил он.

— Людей со мной сотня, так я их в селе оставил, а сам к тебе.

Хозяин скинул крючок. Стрелецкий сотник шагнул через порог. Он был весь в снегу и в инее. На бровях, в усах, в бороде и кудрявых волосах его заблестели капли. Он снял шапку и стал молиться на образа. Потом поклонился хозяину и гостям.

— А ты кто таков? — спросил он Ульяна.

— Стрелецкий пятидесятник из Пскова, Ульян Фадеев.

— Здоров, пятидесятник. Слыхал про тебя. Окольничий Афанасий Ордин-Нащекин мне сказывал: шиша Иванку полгода ловишь.

— Не я один! С десяток таких, как я, ловят.

— Стыда-то, ратные люди! — сказал сотник. — Дождались, что нас государь из самой Москвы послал!

— А мы тут — не ведаю, как тебя величать, — про него, про Иванку, все толковали, — сказал хозяин, — хитер, бес!..

— Басни баете! — остановил московский сотник. — Те басни стрельцы псковские выдумали себе в оправдание перед государем: он, мол, бука така, что его не одолеть ни пулей, ни саблей! Колдун ваш Иванка, что ли?!

— Бука не бука, колдун не колдун, а хитер! — возразил Ульянка. — И я было раз изловил его, да он и меня обошел…

— Врешь! — перебил сотник.

— Ей-богу! — воскликнул Ульян.

— Укрепляешь баснями вора. За такое тебя самого, как вора, — в тюрьму! — крикнул сотник.

Он навел на Ульянку пистоль и твердо сказал:

— Смирно сидеть, Иванка-псковитин! Я тебя разом признал, шиш проклятый!

— Кой я Иванка, чего ты грезишь! — воскликнул Ульян.

Он привстал, но сотник крикнул:

— Сиди, убью!

Ульянка покорно сел.

— Поп, вяжи-ка его, да покрепче! — сказал сотник.

Испуганный поп стал вязать Ульянку.

— Ты и не знаешь Иванки, — запричитал Ульян. — Он молодой, у него ни бороды, ни усов…

— Может, и ты нацепил! — возразил сотник. — Ну-ка, поп, рви с него бороду, — приказал он.

Поп дернул за бороду, Ульян вскрикнул.

— Своя у него борода, — неуверенно сказал поп.

— А-а, вон вы как! Стало, ты, поп, с ним заодно! Ты, стало, и есть поп Яков! — воскликнул московский сотник.

— Смилуйся, господин сотник, я тутошний поп Егорище! — завопил поп.

— Коли не врешь, рви шишу бороду! — потребовал сотник.

Поп снова дернул Ульяна за бороду. Пятидесятник взвыл.

— Не ори! — сказал сотник. — Москва слезам николи не верит. Крепче дери, поп!

Поп дернул крепче и вырвал клок бороды. Ульянка перекосился.

— Еще! — приказал попу сотник.

— Не стану! — вдруг взбунтовался поп. — Я поп — не палач! И вор — человек! Иванка-псковитин других не хуже, пошто его драть! Сами его гоните, и он тем же вам платит!..

Поп вдруг опомнился и замолчал.

— Ай да поп! — воскликнул московский сотник. — Спасибо! Не Иванку ты, поп, связал, а псковского изменщика Ульянку. А борода у него своя, не как у меня!

Московский сотник дернул себя за бороду и оторвал ее вместе с усами.

— Ива-анка! — заголосил Фадеев.

— Не старайся орать, изменщик, — сказал Иванка. — Стрельцы твои все повязаны, а за Кузю тебе, проклятому, собачья смерть! Повешу тебя на том самом суку, где ты Кузю весил!

Со двора послышался говор многих людей.

— Вот и ватага моя к дворянину в гости! — сказал Иванка.

Дверь распахнулась, во вместо Иванкиной ватаги на пороге стоял псковский стрелецкий пятидесятник Неволька Сидоров, и за его спиною толпились стрельцы…

Глаза Иванки расширились от удивления и смятения.

— Держи Иванку, робята! — крикнул Ульян.

Взмахнув пистолем, Иванка рванулся к двери, но несколько дюжих рук схватили его…

— Вот и кончились басенки про Иванку! — сказал Ульянка, уже развязанный тем же попом.

Ватага Иванки, войдя в сельцо, захватила и повязала оставшихся там стрельцов и готова была прийти на помощь своему атаману, как было условлено, когда внезапно прибыл из Пскова со свежей полсотней Неволя Сидоров… Он проехал прямо к дворянскому дому и неожиданно захватил Иванку в самый решительный миг для Ульяна Фадеева.

— Везти его наскоре, что ли, во Псков, — вполголоса предложил Неволя.

— Ночное время — куды! Того и гляди, отобьют, — шепотом возразил Ульянка. — Шиши тут каждую тропку знают. Пождем до утра…

— Расспросим его легонько, — сказал Неволя.

— Слова не скажет, проклятый. Уж я их знаю!

— Спрос не беда!

— Эй, Иван! — громко обратился Ульянка к пленнику. — Как ты, курья башка, полез на меня один?! Аль не знаешь указ воеводский — где тебя словят, там и повесить!

— Дурак! — сказал Иванка, стараясь казаться спокойным. — Что я — мальчонка, что ли? На мне государево слово и дело — как ты меня повесишь!

— А я и не ведал — Иванка ты али нет: поймал шиша, да на сосну!

— Ты сперва до сосны меня доведи — кто из нас вперед в петле будет? — проговорил Иванка.

— Мыслишь, твои шиши две сотни стрельцов одолеют?! — вызывая на дальнейшую откровенность, сказал Неволя.

— Прежде нос вытри, потом тебе воевода две сотни даст! — отрезал Иванка. — Моих пятьсот мужиков али вашу силу не одолеют!

Ульянка вызывающе захохотал:

— Тебе бы орешками торговать — дорожишься! Али с пытки правду сказывать хочешь?

— Пытай. Тебя впятеры мучить станут! — сказал Иванка.

Пятидесятники переглянулись. Дерзкая угроза связанного пленника говорила о том, что какая-то сила повстанцев поблизости есть и что Иванка надеется получить от них помощь. Однако шиши не нападали. Это позволило стрельцам заключить, что их не достаточно много для нападения…

Они послали разведку к селу и ждали. Лазутчики не возвращались…

— Силу копят шиши! — убежденно сказал Неволя. — Надо наскоро уходить, покуда можно пробиться.

— Отобьют они по дороге проклятого кобеля, — опять возразил Ульянка. — Одно остается: в рот кляп да покинуть его в подвале. Кто станет искать? А после наехать с сотней да вынять его и везти во Псков!

— Не к тому схватили, чтобы самим его кинуть! — взъелся Неволька. — Ехать, так и его везти. В рот кляп забьем, привяжем вора к седлу, окружим стрельцами. Ночью кто его разберет!..

По знаку Невольки двое стрельцов повалили связанного Иванку, и, прежде чем он успел вскрикнуть, в рот его всунули кляп и завязали платком…

8

Постоянные наезды ватажек в деревню, удалые рассказы о смелых выходках будоражили юную кровь Федюньки. От рассказов Иванки и его товарищей у него кружилась голова. Он мечтал быть героем и участником битвы.

«Хоть бы раз меня взяли, я бы им показал, каково я дите!» — размышлял огорченный Федюнька, оставленный Иванкой в деревне.

Он сидел насупленный и угрюмый, глядя в огонь светца. Аксюша в задумчивости сидела тут же, изредка прерывая молчание тяжким вздохом.

— Куды ни глянь — кругом панихида! — насмешливо сказал Гурка, входя со двора и взглянув на обоих. — Брось крушиться, Федюнька! Меня вот и тоже с собой не взяли, гляди — не скулю! — добавил он утешающе.

— Тебе что! Ты вон сколь дворян посек! — отозвался мальчишка.

— Топором-то?

— Ага.

— То не в счет. Плаха — не ратное поле!

— И в поле ты бился…

— Постой, поживи-ка на свете. И на твой век подраться достанется… Так-то, брат тезка!.. — заключил скоморох, широкими руками взъерошив курчавые волосы Федюньки.

Мальчишка капризно и недовольно мотнул головой, вырываясь.

— Пусти!.. Какой я те «тезка»!

— Такой и тезка! Тебя ведь Федором звать?

— Ну, Федькой…

— И меня тоже — Федькой…

Скучающий Федюнька оживленно придрался к словам скомороха, надеясь услышать какую-нибудь забавную шутку:

— А как же ты Гуркой стал?

— Так и стал: «Поп крестит Иваном, а люди зовут болваном!» Федюнькой меня батька с маткой махоньким звали, а как в скоморохи попал, стали Гуркой кликать.

— А бачка твой был скоморох? — с любопытством спросил Федюнька.

— Бачка был звонщиком в церкви.

— И мой тоже звонщик! — уже о оживлением подхватил Федюнька, в болтовне забывая свое огорчение.

— Ну вот! А ты говоришь — не тезка!.. — Гурка снова взъерошил волосы на голове Федюньки. — А как твоего бачку звали? — спросил он шутливо.

— Истомой…

Пальцы Гурки впились в мягкие кудри Федюньки.

— Постой… ты не балуй!.. — словно с какой-то угрозой сказал он. — Ты вправду скажи, как звали?!

— Чего ты?! — удивленно воскликнул Федюнька. — Я правду баю — Истомой.

— Постой, погоди… а матку как? — нетерпеливо, каким-то треснувшим голосом спросил скоморох. — Авдотьей?..

— Она потонула, — отозвался Федюнька.

— И брата Иванка искал на Москве — Первушку! — воскликнул Гурка.

— Какой он брат нам: изменщик, боярский холоп!.. — откликнулся в негодовании Федюнька.

— А еще у вас братья были? — необычным, дрожащим голосом добивался суровый, всегда спокойный Гурка.

Федька в испуге взглянул на него. Даже в сутемках избы глаза скомороха блеснули волнением. Его беспокойство передалось Федюньке. Мурашки пошли у него от затылка по всей спине и во рту пересохло, будто от страха.

— Был брат… Федюнька… — пролепетал он, с трудом выговаривая слова и глядя на Гурку вытаращенными вопрошающими глазами…

В этот миг за окном послышался топот скачущей лошади. Гурка и Федя, оба встрепенувшись, прислушались. Всадник спрыгнул с седла у крыльца, и вслед за тем дверь избы распахнулась. Задыхаясь, вбежал молодой удалец из ватаги, Власик Горюха.

— Ивана схватили! — воскликнул он, тяжело дыша. — Скорей, дядя Гурей! Стрельцов понаехало — сила!..

Гурка уже напяливал полушубок.

— Беги, живей всем запрягать! — решительно приказал он.

Вестник выбежал из избы.

Федюнька вскочил и схватился за шапку.

— Брось шапку, Федя, сиди, — властно сказал Гурка. — А ты чего встрепенулась, дева? Страшишься? Обыкнешь тут, не беда. На свете чего не бывает!..

— Не могу я тут… к матке хочу! — простонала Аксюша. — Боюсь я тут с вами!.. Пустили б меня домой…

— Ладно, ладно, как ворочусь — потолкуем… — прервал ее Гурка, засовывая за пазуху пистоль.

Прицепив сбоку саблю, он скинул шапку.

— Давай обнимемся, что ли… как знать!..

Он трижды поцеловался с Федюнькой, шагнул к Аксюше, но не нагнулся к ней, а лишь заглянул в ее испуганное лицо и выскочил вон…

В морозном лесу меж стволов гулко свистел отзвук от мчавшихся по дороге пяти саней. Впереди, далеко обогнав санный поезд, скакали верхами Гурка и Власик Горюха.

Власик рассказывал на скаку, как они перевязали стрельцов Ульянки, но запоздали предупредить Иванку о внезапном прибытии Невольки с полсотней, и как оказался Иванка, словно в мышеловке, в руках врага. Слова были отрывисты, сбивчивы, и Гурка не слушал их. Он горел лишь одним нетерпением — доскакать и скорее ввязаться в битву за жизнь любимого друга и брата… брата!

Хотя разговор с Федюнькой был прерван известием о несчастье, но Гурке все было ясно: он не мог потерять семью в тот самый миг, как нашел ее после долгих лет… Случись с Иванкой такая беда вчера или месяцем раньше, Гурка так же скакал бы на помощь… Он так же летел бы на выручку Кузе, если была бы вовремя подана весть, но сознание того, что в беду попал его родной брат, так чудесно найденный в людском море, жгло и гнало его все сильней… Никакая скорость коня не могла угодить ему. Он поминутно со свистом взмахивал плеткой, стараясь ускорить бег…

— …Людей бы у нас и хватило, да без ватамана не сладить… вразброд!.. — сквозь топот и свист встречного ветра выкрикивал Власик, гнавшийся вслед за Гуркой.

— Далеко еще? — нетерпеливо спросил Гурка.

На пригорке замаячил темным пятном помещичий дом.

— По той березине обушком надо вдарить, — сказал Власик, указав на белевший среди елок толстый высокий ствол в стороне от дороги.

— Пошто ее вдарить?

— Галочьи гнезда на ней: закрачут и весть дадут нашим.

Власик отъехал с дороги. Тотчас же в морозной тиши послышался галочий и вороний грай.

Гурка слышал позади себя хлест кнутов по лошадиным бокам и спинам, конское фырканье и визг санных полозьев.

Не доезжая двора, вся ватага спрянула на ходу с саней и побежала к воротам.

В темноте заскрипели доски забора под тяжестью перелезавших людей. Гурка ждал схватки, криков и выстрелов. Он кинулся в ворота, сжимая пистоль, но ворота были отворены… Перебежав двор, с толпою товарищей он вбежал на крыльцо. Дверь в сени стояла распахнутой… Сердце Гурки замерло…

— Огня! — крикнул он.

Сразу в трех местах в темноте забряцали кресала, посыпались искры… Через несколько мгновений почуялся запах пенькового дыма и вспыхнуло смоляное пламя. Оно осветило покинутое жилье…

— Братцы! В погоню!..

— Куды во тьме гнаться! — воскликнул Власик.

— А зажегчи дворянское гнездо, то и путь осветит! Пали дом! А мы, братцы, на кони!.. Скорей! — крикнул Гурка.

Он первым выбежал и вскочил в седло. Ватага вся завалилась на сани. Гаркнули ездовые и засвистали кнуты… Вдруг в ворота дворянского дома въехал целый обоз с криком и гамом.

— Стой! Кто?! — крикнул Гурка.

— Свои, дядя Гурей. Стрельцов половили. Начальников сразу двоих.

— А Иванка?!

— Нет ватамана с ними…

Сноп огня вырвался в этот миг из-под стены дворянского дома, освещая широкий двор, несколько саней и всадников.

— Избу пошто жегчи?! Как тебя величать-то, не ведаю, ватаманушко, пошто жегчи избу?! — крикнул один из пленников, лежавших в санях.

— Молчи, дьявол! — злобно остановил его второй пленник.

Гурка взглянул на них. Кричавшего «пошто жегчи избу» он не узнал, но угадал в нем хозяина. Зато второй был знаком — это был псковский изменник, пятидесятник Ульян Фадеев.

— Где Иванка? — грозно спросил его скоморох.

Ульянка со страхом взглянул в лицо земского палача, но тут же взял себя в руки.

— Припоздал, скоморох! — нагло сказал он.

— Убили?! — выкрикнул Гурка.

Богатырским рывком Гурка бросил пятидесятника оземь…

— Ватаман! Вели потушить избу!.. — причитал помещик, ухитрившись связанными руками вцепиться в полу Гуркиного тулупа.

— Уйди ты, дерьмо дворянско! — воскликнул Гурка, ткнув его сапогом в бок.

Гурка узнал второго изменника — Невольку.

— Где Иван? — спросил он.

— Где был, там нет! — ответил Неволька.

— А, сучья кровь, так-то?! Робята, обоих в огонь, пусть горят живьем! — приказал своим Гурка. — Да с ними и дворянина!..

— Ватаман, вели избу тушить!.. Там Иванка! — выкрикнул в страхе и отчаянии дворянин. — Там в подполье Иванка!..

Гурка остолбенел… Тушить избу было поздно: сухие бревна трещали в жарком огне, дом горел, как костер, освещая окрестность… Наступая вдоль стен, пламя уже лизало дощатые сенцы…

Гурка схватил дворянина за ворот и вмиг обрезал с него веревку.

— Веди в подвал!

Дворянин рванулся к крыльцу, но отшатнулся, закрыв лицо рукавом от жара, и отступил. Гурка ударил его пинком в поясницу.

— Веди, дьявол!

Волоча помещика за шиворот, Гурка сам шагнул в горящие сени и скрылся в дыму. Четверо смелых ребят кинулись вслед за ним в пламя.

Дым слепил и душил Гурку. Кожа лица трескалась от близости пламени.

— Тут, тут вот, пусти меня, тут!.. — стонал дворянин, кашляя и давясь дымом.

Овчинные тулупы спасали их от огня.

Дворянин потянул за кольцо творило подвала и, спасаясь от жара, первый скакнул в яму. Гурко спрыгнул за ним и вдохнул воздух. По сравнению с домом здесь было прохладно, и дым не успел набиться.

— Иванка, ты тут?! — крикнул Гурка.

Молчание.

— Иван!

— Тут он, тут… Кляпом глотку забили… — забормотал дворянин. — Вот он, голубчик! — воскликнул он, словно не Гурка, а он спасал брата.

Огонь начал уже освещать подвал. Дым спустился в подполье, но Гурка успел разглядеть в углу тело, корчившееся в бесплодных усилиях разорвать путы.

— Иванка! Братко! — крикнул Гурка. Он подхватил его на руки.

— Дядя Гурей, жив он? — послышалось сверху.

— Жив! — откликнулся Гурка.

— Скорее! От огня пропадаем…

Гурка поднял брата, как ребенка, над головой. Дружеские руки подхватили Иванку…

Гурка оперся руками о край подвала.

— Меня-то, меня подсади!.. — закричал отчаянно дворянин, вцепившись снизу в его тулуп.

— Э-э, дерьмо!.. Лезь, проклятый! — воскликнул Гурка, отступив от края, и выбросил его, как щенка, наверх. Быстрым броском он вскинул за дворянином свое тело, вдохнул раскаленный воздух, и в глазах его потемнело… Он вытянул вперед руки…

— Сюды! Сюды! — услыхал он крики.

Гурка приоткрыл глаза, успел увидеть окно и, качнувшись, шагнул к нему. Чья-то рука подхватила его.

Он услыхал грохот обвала и тотчас почувствовал на лице целительное прикосновение снега…

Иванка сидел с ним рядом, поодаль от пылающих развалин дворянского дома, и прикладывал снег ему к голове и лицу…

Гурка вобрал в грудь морозного свежего воздуха и сел на снегу, обведя глазами картину пожара, толпу людей, лошадей…

— Спасибо… выручил… Гурей… — тяжело ворочая языкам и затекшей от кляпа челюстью, выговорил Иванка.

Гурка поднялся на ноги.

— Слава богу, ты жив остался, — сказал он, любовно взглянув на Иванку. — Братишка ты мой! — Он обнял брата. — Мне Федька все рассказал.

— Чего он тебе рассказал? — переспросил, не поняв, Иванка.

— Дурак, ведь ты брат мне родной! Брат! Махонький мой!.. Иванка. Ведь мы одного отца-матки!..

Гурка снова сжал его в крепких объятиях.

— Федюнька! — воскликнул Иванка, сжимая в ответных объятиях скомороха…

9

Напуганная смертью Лукашки и Кузи, чувствуя на себе вину за обе смерти, только теперь поняла Аксюша, на что решилась, куда попала… Гурка, плясун, удалой весельчак и смелый мятежник, ради кого она мчалась сюда сломя голову, покинув мать, отказавшись от жениха, Гурка ее не любил. Он не шептал ей слов, о которых мечталось… Он был горяч, но не ласков…

Оставшись одна, девушка дала волю слезам… Не понимая причины ее слез, Федюнька попробовал утешать ее, но она отмахнулась от него, как от мухи…

«Ревет и беду накликает!» — со злостью подумал Федюнька.

Он выскользнул из избы, оставив одну Аксюшу, и выбежал на соседний двор к Максиму Рогозе. Максим в это время спал, но его отец, дед Рогоза, сидел у огня.

Федюнька поведал ему обо всем, что случилось.

— Сколь соколу ни летать в облаках, а на землю сести! — сказал дед Рогоза. — Навоевал Иван, ему и пропасть не в досаду. Удал был малый!..

Дед Мартемьян сказал «был», и только теперь понял Федюнька, что поспешный отъезд Гурки с ватагой вовсе не означает, что им удастся выручить брата. Тоска охватила его.

— А може, деда… а може, Гурка поспеет?..

— Чего не бывает… Бывает, медведь летает! — сказал старик. — Ты богу молись, чтобы Гурка назад воротился. Тебя господь от сиротства пасет: один брат пропал, вишь, — другой нашелся!..

Федюнька задумался. Они сидели молча, слушая треск лучины на очаге, когда с дороги в морозном воздухе донесся топот коней.

— Едут! — крикнул Федюнька и выскочил из избы.

Всадники приближались: уже слышались юс голоса. И вдруг, уже подбежав им навстречу, Федюнька увидел, что это были стрельцы.

— Стрельцы наскочили, — крикнул он, опрометью вбежавши назад к Максиму…

Трое стрельцов тотчас вошли в избу, где одна в слезах горевала в растерянности всеми оставленная Аксюша.

Она встрепенулась и подняла заплаканное лицо.

— Кто там наехал, Федюнька? — спросила она.

— Слуги царские, слышь, хозяйка! — ответил один из стрельцов.

Аксюша похолодела. Она не знала, где Гурка. Может быть, их всех перевешали, а теперь и ее схватят здесь как шишовку, любовницу ватамана, и станут пытать да мучить и тоже повесят…

— Федюнька!.. — окликнула Аксюша в растерянности и страхе.

Стрелец в темноте ударил огнивом…

Раздувая огонь в очаге, Аксюша присматривалась ко внезапным гостям.

— Хозяин-то где, молодуха?

— Во Псков капусту повез, — неожиданно выдумала она и сама услыхала, что голос ее дрожит…

— Ой ли! Во Псков, а не к Иванке в ватагу? — спросил стрелец.

Но Аксюша уже успела освоиться с тем, что она одна в избе с троими стрельцами.

— Мы тихо живем, на что нам Иванка!.. — возразила она. — У нас, бог миловал, одни добрые люди!

— Хорошо, молода, а то быть бы тебе вдовой, — сказал стрелец. — Иванку завтра повесят, а там и иных переловят.

— Повесят?!

— Поймают — куды же девать! И повесят, — спокойно сказал стрелец. — Ну, сказывай, где вино?

— В сенцах вино, — ответил, входя, Федюнька.

— Какое вино! Нет вина! — с неожиданной злостью воскликнула Аксюша. Она подумала, что, не найдя у нее вина, стрельцы оставят ее и уйдут в другую избу.

— А такое вино! — упрямо ответил Федюнька.

— Не скупись, молода, — сказал старший стрелец, — нам по чарочке только. Тащи-ка, малый!

К досаде Аксюши, Федя внес в избу жбан.

— К нам его привозить далеко. Приедет мужик и побьет за то, что дала, — притворно сказала Аксюша.

— Когда побьет, а ты нам пожалься! — пошутил стрелец. — Угощай, хозяйка!

Стрельцы вышли, прошлись по дворам и возвратились к пригожей хозяйке. Аксюша по-бабьи хлопотала у стола, нарезая хлеб, нашла в избе луку, сала, а сама все время боялась, что за ней наблюдают и она может чем-нибудь себя выдать… Старший из стрельцов просил ее хоть пригубить вина, но она отказалась и села в угол…

— Вы бы еще где-нибудь заночевали. Не один двор в деревне! Совестно мне вас на ночь оставить, не то, что ли, я уйду, — сказала Аксюша.

— Ничего, хозяйка, мы царские люди. Чего тебе нас не принять! — подбодряли стрельцы.

Стрельцы разморились теплом избы и вином. Один из них лег на скамью и заснул, второй вышел кормить коней, третий, самый молодой, оставшись наедине, вдруг повернулся к Аксюше.

— Окольничий с ног сбился, ищучи!

Она вздрогнула, но оправилась.

— Какой окольничий? Чего ищучи?

Стрелец покосился на спящего товарища.

— Знаю тебя, — тихо сказал он. — Таких-то красоток много ли в городе!

— Чего ты, чего?! Невдогад мне!.. — неестественно выкрикнула Аксюша.

— Не кричи, дура! — спокойно сказал стрелец. — Тебе бы скорее уехать. Не нынче-завтра наедут сюда стрельцы да всех словят! Беги домой, к матке!..

Спящий стрелец шевельнулся. Товарищ его умолк. Старший вошел со двора.

— Стужа! — сказал он. — Погреться! — Он налил себе кружку вина и выпил.

— Эх, и мне, что ли, еще! — поддержал молодой и налил себе кружку.

Аксюша сказала, что ляжет спать у соседки, и вышла. Федюнька свернулся на печке. Оба стрельца посидели еще, уговорились, чтоб выехать рано утром. Из их разговоров Федюнька понял, что они лазутчики и что их возвращения ждут.

Наконец оба уснули.

Тогда Федя скользнул с печи, собрал все три стрелецкие пищали и саблю и спрятал на печку. Тихо, чтобы не разбудить стрельцов, он снял с гвоздя вожжи, принес из сеней вторые, разрезал, связал одного за другим двоих стрельцов и принялся за третьего… Тот внезапно открыл глаза и глядел несколько мгновений, выпучив их и не моргая. Федюнька застыл. Стрелец повернулся и захрапел крепче прежнего. Переведя дух, Федюнька взялся за обрезок вожжей.

Когда стрельцы были связаны, он отошел, поглядел на них, сложа руки на груди, усмехнулся, достал с печи саблю, прицепил ее к кушаку, постоял, опершись на нее, полюбовался на дело своих рук и достал пищаль.

Старший стрелец потянулся во сне и, почувствовав путы, проснулся. Он увидел Федюньку с пищалью.

— Измена! — крикнул он во всю глотку.

От крика проснулись двое других стрельцов и начали рваться. Федя поднял тяжелую пищаль на прицел.

— Не орать! Я вас полонил, — сказал он голосом, дрожавшим от радости и волнения.

Стрельцы под дулом пищали умолкли и поглядели на Федю. Воинственный вид его их рассмешил.

— Пошто же ты нас полонил? — спросил старший стрелец.

— С воеводскими лазутчиками чего же делать! — важно ответил Федюнька. — Утре вешать вас буду, как вы Кузьму…

В этот миг по дороге промчались всадники.

— Наши приехали, малый. Теперь ты пропал! — сказал старший стрелец.

— Молчи! — остановил Федюнька. — Станут стучать в ворота, и молчите все, а не то пальну… — Он вздохнул. — А может, наши… — с надеждой сказал он, прислушиваясь. Он услыхал на дворе голоса обоих братьев… Значит, Иванка цел!..

— Ва-аши! — не выдержал он подразнить стрельца и крикнул во двор, стараясь, чтобы голос его казался грубым и взрослым: — Иван! Федор! Не бойтесь, идите сюда — я стрельцов полонил!..

Иван и Гурка вошли в избу обгорелые, внеся запах дыма.

— Здоровы, стрельцы! — сказал Гурка. — Как же вы такому парнишке дались?

— Напоил, шишонок, да пьяных связал, — признался старший.

— Молодец, Федор! — хлопнув брата по плечу, сказал Гурка.

— Ульянки Фадеева, что ли, полсотни? — спросил он стрельцов.

— Его, — подтвердил старший.

— Висит ваш Ульянка на том суку, где вы вешали Кузю, — сказал Иванка.

— Да с ним и Неволька-изменщик, — добавил Гурка.

— Помилуй! Да кто сказал, что мы вешали Кузьку? — взмолился старший стрелец. — Кузька сын Прохора, я его с эких лет знаю!..

— Нас не было там… — вмешался второй стрелец.

— Ладно, — прервал их Гурка. — Ты, Федя, их карауль, а мы с Иваном пойдем на часок к Максиму…

Они вышли в соседний двор.

— Что ж, робята, пятидесятников воевода не даст по деревьям вешать, — в раздумье сказал Максим, узнав обо всем происшедшем. — Теперь нагонят стрельцов по уезду — житья не станет… Видно, пора забаву кончать да идти на Дон. А там слушать в оба с Руси вестей: как где начнется в новых местах, так и всюду вновь подымать… Зови-ка сюда стрельцов, — обратился Максим к Иванке.

Стрельцов привели.

Иванка взглянул на них поближе и узнал молодого стрельца Павлика Тетерю.

— Я тебя видел во Пскове недели нет! — удивился Иванка.

— И я тебя видел с угольной рожей, да, вишь, не выдал! — ответил стрелец. — Послали еще нас, новую сотню, тебя ловить, да, сказывают, еще сотни две посылать хотят. До того, мол, уж дерзок! Извести все ватажки вышел указ…

— Вы нас пустите с миром, — просто сказал старший стрелец. — Мы вам зла не хотим.

Иванка спросил Максима, как с ними быть.

— На что тебе их? Пусти. Не дворяне. Время придет, и встанут с народом опять, — отозвался Максим.

Стрельцы поклонились ему.

— А что, робята, пойдете ли с нами к весне? — спросил Иванка.

— К весне не встанут стрельцы, — ответил старший. — Летом надо нам было еще держаться, а весной не поднять. Теперь долго силы копить.

— Да и вы бы смирились, — сказал Павлик Тетеря, — не ныне, так завтра найдут. Что за корысть, коль повесят?

— Один за всю землю не встанешь, — поддержал его старый стрелец. — Ну, будешь разбойничать, ну, дворян погубишь десяток, а толку что?! Без города, без стрельцов воевать на дворян не ходи: они дружны и ратное дело знают…

— А коль мы отобьем из съезжей избы Гаврилу с Михайлой, Томилу, Козу да иных, да учиним на дворян ополченье, как Минин-Пожарский на ляхов, да сызнова город подымем? — сказал Иванка и выжидающе поглядел на стрельцов.

— Не вздынешь, — твердо ответил старик. — Крестьяне жить привыкли погост от погоста семь верст… Ты их не собьешь в ополченье. Они — как грибы по кустам…

— А Минин?.. — запальчиво возразил Иванка.

Старый стрелец усмехнулся.

— Минин дело совсем не то, малый, — со снисхождением сказал он. — Когда враг из чужой земли лезет, тогда все встают. Уж куды — бояре, и то иные корысть свою забывают. На том и держится Русь, без того ей не быть… Ино дело, когда меж себя, — тут не единство, а рознь… Не было бы розни, и спору не быть… Эх ты, Ми-нин! — со вздохом закончил стрелец. — Не усидел на спине, на хвосте не удержишься!..

— Да и слух есть, робята, — сказал Павлик Тетеря, — сказывают — царь указал, чтобы заводчикам мятежа не бывать во Пскове, и их в Москву повезут…

— В Москву?! — подскочив, воскликнул Иванка. — Когда повезут?!

— Кто знает, когда… — ответил стрелец.

Гурка вышел, пока Максим и Иванка говорили со стрельцами.

— Федюнь, где Аксюша? — шепнул он, возвратясь.

— На печке, чай, спит, — сказал Федя.

— Да нет ее там.

Гурка кинулся по деревеньке ее искать. Во дворах ее не нашлось, даже не заходила. Он вышел с фонарем в конюшню. Стойло, где был жеребец Аксюши, теперь опустело…

— Уехала! Эх, девка, девка, спугнул я тебя, как голубку! — воскликнул Гурка. — Теперь бы нам и зажить!..

Братья, семья, все, чего ему не хватало в бродяжной, бездомной жизни, явилось само. Ему вдруг захотелось тепла и покоя… Жениться, уйти куда-нибудь на Дон, что ли, в далекие земли, зажить домом, не воевать, не драться, не подставлять головы…

— Уехала, — в раздумье и досаде повторил Гурка, сокрушенно качнув головой.

Он постоял в конюшне у опустелого стойла и молча вошел в избу.

— Нашел? — спросил Федюнька, уже возвратившийся от Максима.

— Не нашел. Домой ускакала, к матке…

— И умница, слава богу. Куды ей тут с нами! — одобрил поп Яков…

10

На пеньке у дороги, возле Пантелеймоновского монастыря, сидел старичок с топором и котомкой…

— Шерстобит со своим лучком и с ним монастырский служка по дороге на Псков поравнялись со старичком-плотником.

— Здоров, дед! — поклонясь, окликнул его Шерстобит.

— Заспались, молодые. Тут чуть не замерз, — сказал плотник, встав с места. — Пора, пора, — тихо добавил он. — Пистоли заряжены ль?

— Все припасено, отец Яков, — ответил Шерстобит.

— Ну, гляди, не зевать! Не схватили бы нашего молодца.

— Не дадим! — уверенно сказал Шерстобит.

Из снежной дали встали псковские стены и башни Великих ворот.

По дороге тянулись обозы по пять, по десять саней, шли пешеходы, редко — в валенках, чаще в лаптях, с узелками и с котомками, закинутыми за плечи…

Одетый плотником поп Яков, служка и Шерстобит шли вместе. По мере приближения к городским воротам все суровее и озабоченней делались их лица.

То отставая от них, то равняясь, то обгоняя, шли пешеходы — крестьяне, монахи, стрельцы, горожане по трое, по четверо вместе, и поп Яков значительно переглядывался с прохожими, но ни разу не скинул шапки, не поздоровался и не сказал никому ни слова…

У самых Великих ворот их нагнал обоз из пяти возов с бочками. У передней лошаденки распустилась супонь. Обоз почти обогнал их. Старик плотник крикнул хозяину:

— Эй! Супонь рассоплил, подбери, раззява!

— Спасибо, папаша, — кротко ответил тот, остановился и стал возиться у конской морды, затягивая хомут. Все воза с бочками остановились за ним, и пешеходы их обогнали, подходя к воротам…

На многих санях ехали в город к торгу крестьяне, везли продавать кто свиную тушу, кто битых гусей, кто сено. И воротные стрельцы у Великих ворот осматривали воза, чтобы не было какого-нибудь неуказанного «воровского» привоза.

Молодой стрелец Костя Волосяник стоял у ворот. Он вскакивал на воза, повертывал тушу, ворошил сено, протыкал его копьем и пропускал крестьян в ворота. Он подошел к возу с двумя бочками.

— Что у тебя?

— Квашеная капуста, не видишь? — развязно ответил хозяин.

Костя Волосяник вскочил на сани и скинул покрышку с бочки. Он открыл рот, да так и остался.

— Накрой скорее, дурак! — проворчала из бочки «капуста», направив на него пистоль.

Костя опомнился и накинул покрышку. Хозяин саней стоял белый как снег. В ожидании, когда проедут воза, застряла в воротах толпа пешеходов. Лица их были напряжены, руки всех были сунуты в пазухи…

— Чего встал!.. Чего встал посреди дороги? Пошел! — закричал на хозяина «капусты» Костя. Тот взмахнул кнутом так, что чуть ли не пересек пополам лошадь.

— Н-но-о! Ме-о-ортвая! — заорал хозяин, торопясь проехать в ворота…

Костя Волосяник скинул шапку и задумчиво почесал в затылке.

— У тебя чего? — спросил он следующего мужика.

— Вишь сам — капуста.

— Ступай живей! — огрызнулся Костя, даже не смея взглянуть на бочку…

Толпа пешеходов с дружным и облегченным вздохом двинулась в ворота за санями.

Но они запоздали…

11

«Чтобы Гаврилка с товарищи во Пскове, сидя за приставом, злого умысла не учинили и воровства и смуты не завели, отослал я их, по вашему, государь, указу…» — писал воевода, окольничий князь Львов к царю.

Под сильным конвоем дворян и казаков тронулась вереница саней. Было раннее утро, а город уже проснулся.

Увидев печальный поезд, две-три женщины крикнули:

— Повезли!

— Казнить повезли!

Одна запричитала, подхватила другая, и вдруг — как это вышло, что молва неслась быстрее коней, но только до Петровского конца города долетела она раньше, и, когда подъехал санный поезд, улица была уже вся запружена толпою народа.

— Дорогу! — выкрикнул пристав, боярский сын Марк Тимашев, тот самый, что охранял поезд Логина Нумменса при въезде его во Псков.

В другое время, в другом месте боярский сын не постеснялся бы огреть плетью двоих-троих ближе стоявших людей, но на этот раз его одолела робость. Правда, он не видал оружия ни у кого в руках, но толпа была так велика и густа, что могла просто так, руками разорвать в клочья стражу вместе с конями…

А народ притекал еще сзади. Отставшие догоняли поезд, на ходу натягивая шубейки и зипуны, женщины с ребятишками, ребята постарше — сами собой… Бежали посадские и стрельцы с криками, с плачем и бранью.

— Не велели во Пскове казнить, в Новгород повезли! — кричали в толпе.

— Эй, пристав, скажи там боярам, коли велят их казнить, и нам быть всем с ними в казни!

Пристав обернулся.

— Кому скажу? — спросил он. — Нас-то, сирот, и не пустят к боярам.

— А ты дойди! — крикнула крендельщица Хавронья. — Всем городом сказываем!

— Всем быть опять в татарыку, коль их казнят! — крикнул каменщик Прохор.

— Дядя Гавря! — окликнул Иванка, пробившись в толпе к саням, в которых ехал хлебник с семьей.

Хлебник оглянулся, и хотя Иванку было трудно узнать в лицо, он узнал его.

— Дядя Гавря, я всех вас отобью. Глянь, как город кипит! — сказал Иванка дрожащим от радости голосом.

При виде толпы, вышедшей провожать своих вожаков, он поверил в немедленное восстание города. Он видел волнение Пскова, такое же бурное, как в тот день, когда год назад в такой же толпе бежал по льду Великой, наперерез поезду Логина Нумменса…

— Уймись, Иван, — строго сказал Гаврила. — Вишь — люди плачут. Кто плачет, тот уж не воин!..

— Гаврила Левонтьич, как битва пойдет, так и слезы просохнут! — воскликнул Иванка.

— Уймись, говорю! Погубишь себя, и только.

— Да что я — один, что ли, в город прилез?! У меня ватага вокруг. Все на меня глядят. Только двину шапку, стрельцы и дворяне с коней упадут!..

Хлебник смолчал.

— Страшишься?! Своей головы бережешь! — воскликнул Иванка с упреком. — Аль крестное целование боишься нарушить и милости хошь заслужить смирением?!

— Эх, Ваня! — со вздохом сказал хлебник и ничего не прибавил.

— Поп Яков с нами и тоже ждет, — сказал Иванка, не отставая от саней хлебника.

— Скажи старому, чтобы тебя унял. Пора все кончать. Уходите подале — на Дон, что ли, али в Брянские леса… — тихо сказал Гаврила.

— А вы?! Вас на казнь отдать?

— За правду и смерть не страшна… А может, помилует царь — пошлет в ссылку, как знать!.. — ответил Гаврила.

Это был уже не тот человек, которому безраздельно верил и кого так жарко любил Иванка.

Борода Гаврилы свалялась и поседела. Голос его был глух, под глазами и на скулах отеки, взгляд поблек, и весь он был сгорбленный и прибитый. Железная цепь гремела у него на руках, как на собаке, от каждого движения.

Жена и дети расширенными и тревожными глазами глядели на хлебника, слушая его разговор с Иванкой и не вмешиваясь, даже не переводя своих любящих испуганных глаз от лица Гаврилы к лицу Иванки, словно его здесь и не было…

Слова Гаврилы нагнали отчаяние на Иванку. Но если хлебник отказывался от того, чтобы быть отбитым, то не откажется от задуманного Томила, и если не ради себя, так ради Аленки согласится, конечно, кузнец… Иванка глазами нашел впереди сани, в которых везли кузнеца, и, взглянув ему в спину, узнал с ним рядом в санях Аленку… Ее, ее тоже увозят!..

Иванка обогнал сани и протолкался к Мошницыным…

К ним протискивались соседи, знакомые, обнимали и целовали их. У всех отъезжающих на глазах стояли слезы умиления, благодарности и глубокой печали. Что бы ни ждало их впереди, но никогда не увидеть им больше родного города!..

— Михайла, здравствуй! — произнес Иванка над ухом Мошницына, улучив минутку…

Кузнец вздрогнул.

— Схватят тебя, — не оглянувшись, ответил он, сразу узнав Иванку. — Пошто ты сюда прилез?

— Дочку сватать к тебе прилез! Слышь, кузнец, пятьдесят сватов, пятьдесят пистолей. Кони ждут и невесту и тестя. Таких коней понабрал у дворян — никто не догонит.

Аленка слышала все и не смела поднять глаза.

— Слышь, Алена, — негромко сказал кузнец.

— Не мочно мне бачку покинуть, — ответила она. — Куды он один, без меня!

— И бачку твоего отобьем. Все готово: робята мои вокруг. Оглянись — все глядят на тебя, ждут согласья. Как окажешь, так враз и подхватят тебя из саней и дворян с коней мигом постащат, — говорил Иванка, идя за санями.

— Не балуй, Иван, — возразил кузнец. — Сколько крови прольешь в городу, и кровь та падет на Алену. Какое ей счастье будет? Сколь малых детишек, глянь!..

— Робята мои не попятятся, дойдем до ворот, там посадски отстанут, тогда отобьем. Аль не любишь больше? — спросил Иванка, склонившись к Аленке и заглянув ей в лицо, закутанное платком.

Она увидела усатого черномазого молодца, и, хоть было грустно и тяжело, она засмеялась — так был непохож усач на ее Иванку…

— За бачкой поеду, Ивушка, — тихо шепнула она. — Люблю я тебя, как Якуню любила. А бачку как кинуть?..

— Михайла, ты слышишь, пошто дочь свою губишь?! Слышь, отобьем вас обоих!.. — твердил Иванка с упорством.

— В чепях я, в колоде: сам бечь не могу, — возразил кузнец.

— Снесем на руках до коней, а поскачем что ветер! — твердил Иванка.

— Гаврила, Томила и Прохор да все — все поедут, а я убегу? Бесстыдник я буду! — ответил кузнец.

— Пропустите, посадские, дайте дорогу! — выкрикивал пристав.

Но его не слушали. Люди подходили к саням, совали деньги, лепешки, сало и яйца, обнимали и целовали уезжавших…

Целый час пробирался поезд через толпу к Петровским воротам, и сын боярский охрип и не мог больше кричать, и казаки не кричали, а только старались при первом случае каждый раз продвинуть хотя бы на шаг коней…

Иванка, не отставая, двигался за санями. Не стесняясь отца, он твердил Аленке, как будет ее любить и лелеять, что нет жизни ему без нее… Она опустила глаза и молчала.

Иванка в волнении перебежал к саням, в которых везли Козу и Томилу. Он обнялся с летописцем.

— Сын боярский глядит на тебя, — шепнул Томила, — бежал бы, рыбак.

— Уходи живей, баловень, двуголовый! — сказал Прохор Коза. — Где Кузьма? Тоже тут?..

— Кузьма в деревне вас ждет, — слукавил Иванка. — Я пришел за вами. Как уйду?! Да вы не бойтесь, нас не дадут в обиду: со мной ватага, всех отобьем…

— Иван, не балуй! Пропадешь и иных погубишь: старые стрельцы у ворот в караулах — на нас они злы, всех побьют вместе с семьями, и царь им спасибо за службу скажет, — строго заметил Прохор.

— Иди… Спасибо — пришел проводить. Рад, что вижу тебя напоследок, — ласково добавил Томила.

— Томила Иваныч, да как же тебе не срамно?! Что в сбитенной говорил, ты забыл?

— Другая неделя — другие думы, Ванюша. Уж поздно ныне!..

Вот уже рядом Петровские ворота, вот-вот кончится все…

Ватага Иванки сбилась толпой впереди коней, преграждая дорогу, оттягивая минуты, не зная, что делать дальше, не решаясь перемолвиться словом со своим атаманом, чтобы не выдать его…

— Слышь, Алена… Ворота, смотри!.. Слышь, кузнец, аль доселе в тебе все гордость, что я холоп?! Отдай мне Аленку!.. — твердил Иванка, снова перебежав к саням кузнеца.

— Глуп ты, Ваня, — сказал Мошницын. — Люблю я тебя. И Аленке счастье с таким… И гордостью не кори колодника… Я дочь отдаю тебе, да видишь, сама не идет… Хошь, чтоб я сговорил, — не смею: то крови стоит, а дочери счастье чужой кровью купить не хочу.

Не вступая без знака Иванки в стычку, ватага его отходила к воротам. Сколько ни оттягивали, а выезд близился. Вот-вот и вырвется поезд из городских ворот.

Последний миг… Сани уже в воротах…

— Алена! Нет жизни мне без тебя! — воскликнул Иванка.

— Не кричи, безумок! Башки пожалей. Тут убьют тебя, нас всех убьешь: нам по тюрьмам, по ссылкам везти твою смерть, — остерег кузнец.

Аленка упала на грудь отца, громко плача.

Стоны, крики, прощальные возгласы раздавались вокруг за Петровскими воротами…

— Берегись, берегись! — вдруг заорали ямщики.

Казаки и дворяне вырвали сабли из ножен.

Взлетели кнуты над конями…

Обдав окружающих снежной пылью, взметнув комья снега из-под копыт, поезд рванулся вперед. Люди в санях шатнулись. Толпа раздалась, и сани помчались, оставив позади скопище провожатых.

Несколько мгновений молча глядела вся тысяча человек вслед несчастным…

Первая, тяжко вздохнув, перекрестилась в слезах бабка Ариша. Стоявший рядом посадский, сняв шапку, тоже перекрестился, а за ними — вся толпа провожатых.

И воротник Петровских ворот, и стрелецкий десятник, и караульные стрельцы — все сняли шапки, желая доброго конца тяжелому пути вожаков восстания…

— Идем, Ваня, идем, голубчик, — уговаривал поп, одетый в непривычное платье…

Иванка глядел вперед по дороге, туда, где уже не вилась и снежная пыль, где скрылись за лесом сани…

— По коням! — внезапно крикнул Иванка. — Наперерез! В угон, братцы!..

Он кинулся бегом по дороге к лесочку, где были заранее приготовлены кони.

— Ишь, дурак, налил бельмы с утра винищем! — воскликнул Гурка, схватив его за локоть.

Иванка рванулся, но крепкие руки брата вцепились в него.

Это было невдалеке от ворот, и стрелецкий наряд мог слышать выкрик Иванки.

— Вали его в сани, робята, — сказал Гурка, — что с пьяным-то толковать…

Четверо повалили его в подоспевшие сани и быстро погнали коней…

Иванка был в самом деле как пьяный или в бреду; если бы не Гурка и поп, он сгубил бы себя и свою ватагу…

Потеря любимого друга, разрушенные мечты о заветном «острове» и расставание навеки с Аленкой сломили его…

Лежа в санях, он больше не рвался и не кричал, он стал, как дитя, покорным и неподвижным, и Гурка и поп смотрели с любовью и жалостью на утихшего буяна и чувствовали всем сердцем его горе…

12

Все засуетились в деревеньке, запрягая и взнуздывая коней, набивая добром мешки, заседельные сумки и укладывая узлы в сани… Никогда еще в глухой лесной деревушке не бывало так много народу и не клокотала жизнь таким кипучим ключом.

Пищали бросили. У кого были, те взяли с собой пистоли, ножи, кистени, незаметные топорки; кто посмелей, те — сабли.

Гурка запряг лошадь в сани, посадил Федюньку.

Иванка зашел к Максиму. Максим лежал, как все дни, никуда не собираясь.

— Едем, Максим!

— Куда мне ехать, Иван?

— На Дон, в вольное царство казачье…

— Помираю, милый, — сказал Максим. — Одна нога померла, а дни через два-три всему помирать, глянь!

Максим показал ногу: она была синяя, страшная, мертвая.

— Прощай, Иван. Расти да умней, — пожелал Максим. — Поцелуемся.

Уже половина людей отъехала из деревни, когда Федюнька тронул сани, запряженные парой. Гурка тихонько поехал верхом вслед за ним.

— Снег пошел, слава богу! Час-два пройдет — и не станет следа, — заметил один из отставших людей ватаги.

Из деревни тронулись последние беглецы, поспешая верхом и в санях.

— Ива-анка! — позвал издалека Федор.

— Слышь, брат тебя кличет, — сказал Максим. — Чего же ты не идешь?

— А как вас покинуть!.. — признался Иванка.

— Иди, Ваня, — сказал Максим, — мы с бачкой оба покойники, а у тебя все житье впереди, жить да жить!.. Ступай. До острова своего доберешься, тогда и меня помяни добрым словом…

— А чаешь, до острова все же дойдем?

— Ноги-то молодые и душа молода, — чего же тебе не дойти! — уверенно подтвердил Максим.

— А вдруг не найдем?

— Глаз зоркий, слух чуткий, — чего же тебе не найти! Ты и все-то на верной дороге. К Буян-острову сердце ведет, а сердце твое человечье, прямое — знать, и дорога пряма будет. Ну, иди, не болтай. Братов держишь. Чай, ждут, а ныне вам каждая духовинка в опаску. Ступай, Иван, а до острова доберешься, то нас помяни.

— Да бражки за упокой души чарками стукнитесь. То нам и слава! Христос на дорогу! — добавил старый Рогоза.

— Ива-ан! — раздался голос Гурки.

Иванка вышел.

— На то ли я брата нашел, чтобы его тут покинуть! Живо скачем! — поторопил Гурка.

Иванка вскочил в седло. За избами среди темных елей белел березовый крест.

— Эх, Кузя, Кузя! — качнув головой, прошептал Иванка и снял шапку.

Гурка пустил свою лошадь рысцой, и Иванкин конь тоже сорвался за ним без всякого понуждения. Иванка надел шапку и оглянулся с дороги: в мутной сутеми деревенька растаяла среди леса. Они догнали своих, ожидавших в санях. Кормленные овсом кони фыркали, бодро труся по дороге. Под полозьями поскрипывал снег. Голос деда Рогозы слышался Иванке:

«Через Брынски леса — „медвежью державу“ — вам путь. Татарин в тот лес не смел лезти — привык на копях, собака, по степи скакать, а в лес устрашился… И бояре в тот лес не смеют, а живут там русские люди из беглых, расчистят себе луговинку, на ней и пашут… Может, слюбится — там сести можно, а нет — и далее идти на восход, на город Орел да на Курск — так-то сказывали бывалые люди. А за Курском-городом близко ли, далеко ли — казачья земля Донская, а городок казачий стоит на низовьях, на острову…»

Тучки несколько развеялись на небе, и впереди блеснула одинокая звезда. Дорога вела прямо к ней.

«Сердце прямое — знать, и дорога будет пряма», — вспомнил Иванка. «Эх, Аленка, с такими сватами пришел, а вот не пошла!» — с горечью прошептал он.

— Иван, шел бы в сани на сено. Поспишь — ободришься, — сказал Гурка, внезапно его нагнав. — А после я лягу, ты станешь скакать верхом.

Иванка послушно сошел с коня. Их нагнали двое саней, остановились. Иванка хотел привалиться к попу, но Федя окликнул его:

— Ваня, иди ко мне!

Он укрыл его сеном, рогожей, уселся рядом.

— Куды едем, Ваня? — спросил он.

— Звездочку видишь?

— Ну?

— Она и дорогу кажет.

— Куды?

— Туды вот и едем, — ответил Иванка, подняв воротник тулупа и чувствуя, как невольно сами смежаются от усталости веки.

Пурга поднялась и заботливо заметала следы беглецов.

Примечания

Замысел романа «Остров Буян», в котором изображена борьба народных масс России против феодально-крепостнического гнета, в известной степени связан с появлением в середине 30-х годов ряда работ советских историков, посвященных городским восстаниям в Русском государстве XVII века. Среди них прежде всего следует назвать монографию известного ученого M.Н. Тихомирова «Псковское восстание 1650 года» (М.-Л., Изд-во АН СССР, 1985). В этой книге впервые были научно проанализированы причины и движущие силы известного Псковского восстания, с марксистско-ленинских позиций определены его роль и значение в истории Русского государства.

Книга M.H. Тихомирова привлекла внимание Ст. Злобина и послужила одним из основных источников будущего романа. Писатель приступает к работе в 1936 году, однако в 1938-м откладывает ее, переключаясь на роман «Степан Разин», действие которого происходит также в XVII веке. В 1939 году он продолжает работу над «Островом Буяном» и почти завершает роман, но начавшаяся война обрывает все его творческие планы.

Ст. Злобин с первых же дней уходит добровольцем на фронт. После войны, в 1946 году, он возвращается к неоконченному роману. Увиденное и пережитое за годы Великой Отечественной войны заставляет его по-новому понять, осмыслить описываемые в произведении события. Впоследствии в одной из лекций на Высших литературных курсах при Литинституте им. А.М. Горького писатель вспоминал, что после войны «снова увидел ее (тему романа. — Р.Г.) и подумал: „Нет, это не то. Это сделано не так“. А я ведь не в XVII веке побывал за это время. Нет. Я повоевал, голодал, я вел подпольную работу, чувствовал себя командиром и вожаком, терпел поражения и т. д. Жизнь была вокруг меня. И вот знание человеческой души, которое было почерпнуто мною из общения с советскими людьми XX века, оказалось необходимым для того, чтобы положить его в основу жизни и души людей XVII века».

Ст. Злобину как бы становится яснее главная внутренняя идея романа — показать жизненные истоки народного оптимизма, благодаря которому преодолеваются самые тяжкие невзгоды. «Люди восставшего Пскова, — говорил он в той же лекции, — переживали тяжелую форму поражения, они осмысливали сложную жизнь общества, размышляли о ней, боролись, погибали и оставались сильными духом».

Именно о этих позиций пересматривался и переписывался вновь почти уже готовый роман о народном восстании.

Впервые «Остров Буян» был опубликован издательством «Советский писатель» в 1948 году и с интересом был встречен широкими кругами читателей (еще ранее в издательской рецензии роман был положительно оценен историком M.H. Тихомировым — см.: ЦГАЛИ, ф. 2175, оп. 2, ед. хр. 436). Через год, в 1949 году, роман выходит в Детгизе. В связи с профилем издательства автор внес в текст ряд изменений, а также, стремясь улучшить произведение, перестроил некоторые сюжетные линии. Этот же вариант романа опубликовало в 1953 году издательство газеты «Псковская правда».

При подготовке четвертого издания «Острова Буяна» Ст. Злобин композиционно перестраивает произведение, расширяет отдельные главы, углубляет образы вождей Псковского восстания, ярче дает исторический фон повествования. В переработанном виде «Остров Буян» выходит в Воениздате в 1965 году. Данное издание романа является последним прижизненным, по которому и осуществляется настоящая публикация.

Р.Гузаиров

Примечания

1

…шведы собрались войском и разом пришли подо все голодные города. — Имеется в виду шведская агрессия, начатая против России летом 1610 г. Шведы захватили ряд русских городов, в том числе Иван-город, Корелы, Ям и другие, которые были возвращены только в ходе Северной войны (1700–1721).

Карела — древнерусский город на западном берегу Ладожского озера, ныне город Приозерск.

Ям — древнее название города Кингисеппа Ленинградской области.

2

Романов Михаил Федорович (1595–1645) — русский царь, первый из боярского рода Романовых, избран Земским собором в 1613 г.; фактически делами государства ведал его отец, патриарх Филарет (до 1633 г.), а затем бояре.

3

…измученная Смутой Россия… — Имеются в виду события периода конца XVI — начала XVII веков в Русском государстве: крестьянское восстание под предводительством Ивана Болотникова, польско-шведская интервенция, появление самозванцев и т. д.; в это время резко обострились противоречия между различными слоями посадских людей, дворянства и боярства.

4

…потребовали заключения договора… — Речь идет о договоре, заключенном 27 февраля 1617 г., в городе Столбове (близ Тихвина) между Швецией и Россией и получившем название Столбовский мир. По условиям договора, Швеция возвратила России Новгород, Старую Руссу, Порхов, Ладогу, Гдов. За Швецией осталась Ижорская земля (с Иван-городом, Ямом, Корелой, Орешком). Русское население этих районов, по договору, получило право возвращения в Россию в двухнедельный срок.

5

Ефимок — шведская серебряная монета, около 50 копеек. (Подстрочные примечания принадлежат автору.)

6

Фельдвеберы — искаженное фельдфебели, чин старшего унтер-офицера.

7

«Черными землями» назывались земли государственных крестьян, не крепостных, так сказать «вольных пахарей».

8

Караковый — черный; о масти лошадей — темно-гнедой.

9

Бирюч — глашатай, громко читавший на торговых площадях всякие указы для общего сведения.

10

Свейския земли — шведской земли.

11

Животы — имущество.

12

Цитируемый указ относится к 1632 году. Подобные указы против перебежчиков издавались не раз, но были чисто формальными.

13

…имя Густава-Адольфа… — Густав II Адольф (1594–1632) — шведский король с 1611 г., полководец, вел захватническую войну с Россией, закончившуюся Столбовским миром.

14

Гречневик — войлочная шляпа формы усеченного конуса.

15

Решетки в старое время замыкали на ночь поперек улиц для охраны горожан от воров и разбойников. Их охраняли решеточные сторожа.

16

Дьяк — крупный чиновник в городе, помощник воеводы.

17

Подьячие — чиновники различных рангов и положений.

18

Целовальники — должностные лица, которые избирались местным населением для исполнения каких-либо обязанностей. В зависимости от рода занятий в те времена имелись кабацкие, таможенные, тюремные и т. д. целовальники. Название произошло от того, что, приступая к службе, они приводились к присяге и целовали крест.

19

Кабальная запись — долговая расписка, по которой должник обязуется за рост, т. е. за проценты на свой долг, работать на заимодавца. Подписать такую запись обычно значило стать пожизненным холопом, т. е. почти рабом.

20

«Государево слово и дело» — форма обвинения в преступлениях против царя и родины. Например: обвинение в измене родине, в оскорблении царя или его родных, в сокрытии того, что по закону принадлежит царю, клада, найденного в земле, и т. д. и т. п. Обвиненного по «слову государеву» обычно допрашивали под пыткой.

21

Протопоп — священник высшего чина.

22

Соборование — христианский обряд в православной церкви, состоящий в мазании особым маслом тела больного или умирающего в знак передачи божьей благодати.

23

Площадные подьячие — частные писари, обслуживающие нужды населения по составлению юридических документов, как заемные письма, договоры о работах, покупках и т. д.

24

Ябедные дела — так назывались в средневековье на Руси судебные, тяжебные, вообще канцелярские дела.

25

…чудотворной иконе Иверской божьей матери… — Название по имени Иверского монастыря в Афоне. Список (копия) с этой иконы был доставлен из Греции в Москву в октябре 1648 г.

26

Незапу — внезапно.

27

Дружина (старинное) — жена.

28

Длинные рукописи не складывались лист к листу, а подклеивались в длину, в «столбец», и свертывались трубочкой.

29

Тать — вор.

30

Юфть — особый сорт мягкой кожи.

31

Он поехал… в Кром, как назывался во Пскове кремль… — В XVII в. Псков, второй по величине город после Москвы, делился на три части: Кром (центральная часть), Середний город, Окольный город. В Кроме и поблизости от него располагались административные учреждения, находился двор архиепископа. Псков был обнесен тремя рядами стен и представлял собой внушительную по тем временам крепость. В псковской жизни важную роль играли также два загородных района — Запсковье и Завеличье.

32

Посадские люди — значительная часть населения русских городов, которая занималась торговлей, различными ремеслами и несла ряд повинностей в пользу государства (т. е. платила различного рода налоги, участвовала в общегородских работах и т. д.). В среде посадских людей выделялись несколько уровней социальных групп — «лучшие» (т. е. наиболее зажиточные), «середние» и «молодшие» люди, а иногда и «самые молодшие» (бедные). Во второй половине XVI в. правительство выделило из посадских людей немногочисленные привилегированные группы купцов — гостей: гостиную сотню и суконную сотню. Посадское население было одной из основных движущих сил городских восстаний середины XVII в. в России.

33

Ордин-Нащекин Афанасий Лаврентьевич (1605–1680) — русский государственный и военный деятель, дипломат. С 1622 г. был на полковой службе в Пскове, активно содействовал подавлению Псковского восстания.

34

Немецкий двор — заезжий двор, гостиница для иноземных купцов, которым не разрешалось входить в стены самого города Пскова, бывшего пограничной крепостью, т. е. оборонным объектом огромного значения.

35

Смутные годы — период между царствованием Годунова и Михаила Романова, т. е. в начале XVII столетия.

36

Рыбницкая башня. — На площади у этой башни происходили мирские сходы восставшего Пскова, на которых решались основные вопросы восстания. По преданию, на Рыбницкой башне до присоединения Пскова к Русскому государству (1510) висел вечевой колокол. Во время восстания эта же башня была выбрана местом для сполошного (т. е. набатного) колокола.

37

Веницейское зеркало — венецианское зеркало.

38

Авраам — мифический родоначальник еврейских племен. Библейские легенды сообщают об его странствиях по Двуречью, Палестине, Египту.

39

Кивот — божница, небольшой шкаф для икон.

40

Браная скатерть — узорчатая, вышитая.

41

То есть до конца жизни.

42

Приказная изба, или съезжая — местное административное учреждение, канцелярия воеводы.

43

Свилеватый — искривленный (говорят о дереве).

44

Грозный… Ливонские земли… воевал… — Грозный Иван IV Васильевич (1530–1584) — первый русский царь (с 1547 г.). Для укрепления самодержавия и усиления централизации государства ввел опричнину (см. примеч. к с. 54); начал войну с Ливонским орденом за выход к Балтийскому морю, которая получила название Ливонской войны (1558–1583) и закончилась неудачно.

45

Бурмитский жемчуг — крупный, окатистый.

46

Опашень — старинная русская мужская одежда, долгополый кафтан.

47

Келарь — заведующий хозяйством, судебными и прочими «светскими» делами монастыря.

48

Мыто — пошлина, денежный сбор за рыночное место.

49

Гдовленин — то есть уроженец города Гдова.

50

Негоциант — коммерсант, торговец.

51

Порядная запись (от слова «поряд» — договор, сделка) — документ, оформлявший на Руси различного рода договоры; они заключались на наем крестьян, дворников, на аренду земли и т. д.

52

Все иноземцы, кроме славян, назывались немцами — свейскими, фряжскими, датскими, анбурокими, аглицкими и т. д.

53

Басни баешь — сказки рассказываешь.

54

Бачка — вместо «батька», то есть отец. Таково произношение этого слова было в Пскове и в Псковском крае.

55

Стрельцы — служилые люди, в первой половине XVII в. составляли основную массу регулярной армии крупных городов России. Они селились около посадов в особых стрелецких слободах, получали участки земли, а также денежное и хлебное жалование; помимо несения военной службы, занимались разными промыслами, торговлей, ремеслом; по социальному положению близко стояли к низшим слоям посадского населения.

56

Розан — круглая булочка.

57

Горлач — разновидность кувшина.

58

Власьевские ворота — выходили на реку Великую, к плавучему мосту, соединяли центр Пскова с Завеличьем, имели важное значение в административной и торговой жизни города, через них шел главный путь на запад.

59

Трапилось — случилось.

60

…должен проехать в Москву королевич Датской земли, за которого царь выдает свою дочь, царевну Ирину Михайловну… — Ирина Михайловна (1627–1679), старшая из семи дочерей царя Михаила Федоровича; в 1644 г. была сосватана за Христиана-Вольдемара, сына датского короля Христиана IV. Королевич приехал в Москву для женитьбы и житья в России, однако свадьба не состоялась из-за отказа жениха принять православную веру.

61

…хранившем предание об изменнике Твердиле… — Во время осады Пскова в 1240 г. ливонскими рыцарями группа псковских бояр во главе с посадником Твердилой Ивановичем признала зависимость Пскова от Ливонского ордена и впустила немцев в город. Псков был освобожден зимой 1242 г. войском Александра Невского.

62

Опричнина — система мероприятий царя Ивана IV, направленная против княжеско-боярской оппозиции в интересах укрепления Русского централизованного государства; проводилась с 1565 г. и сопровождалась массовыми репрессиями, казнями.

63

В тюрьме заключенные должны были кормиться за свой счет.

64

Проезд королевича относится к 1644 году.

65

Бердыш — широкий топор.

66

…с гербом города… — На гербе Пскова был изображен барс и протянутая из облаков десница.

67

Воеводский обыск — дознание, следствие.

68

Июда — Иуда Искариот, один из двенадцати апостолов, предавший своего учителя Христа за тридцать сребреников.

69

Первуньку… потянуло в холопы… — Холопы, лично несвободные люди, близкие по положению к рабам. В XVII в. различались полные холопы, которые переходили по наследству и могли стать объектом продажи, и кабальные холопы (см. подстрочное примеч. на с. 20). Ввиду крайней бедности в холопы шли и добровольно, т. е. без предварительного заема денег, как в романе поступает Первуня. Зависимость таких холопов прекращалась со смертью господина.

70

Святки — церковный праздник, установленный в память мифического рождения и крещения Христа; совпадали с празднованием Нового года, сопровождались гаданием, пением, плясками.

Крещение — церковный праздник, во время которого происходила церемония освящения воды.

71

Игумен — настоятель мужского монастыря.

72

Мирожский монастырь — основан в начале XII в. (до 1156 г.), включает памятник русского искусства — Спасо-Преображенский собор.

73

Монастырский трудник — добровольный работник (по обету) в монастырях России XVI–XVII вв.; во время работ находился на иждивении монастыря.

74

Чернец — монах.

75

Запон — фартук.

76

«Апостол» — церковное чтение, нередко выполнявшееся не церковнослужителями, а грамотными и хорошо читавшими прихожанами.

77

Масленица — весенний праздник у славянских народов, посвященный проводам зимы и встрече весны.

78

…через царскую площадь… — Имеется в виду Красная площадь в Москве.

79

Лытушник — бродяга.

80

Однорядка — долгополый кафтан без воротника.

81

Детинец — внутреннее укрепление города, кремль.

82

Пищали — ружья или пушки в зависимости от калибра; ручная пищаль, или «рушница», — ружье, «ломовая пищаль» — осадная пушка.

83

Полавник — коврик, накрывающий скамью.

84

Камчатная ткань — шелковая или льняная с узорами.

85

Траханиотов Петр Тихонович (?–1648) — окольничий, с июня 1646 г. управлял Пушкарским приказом, казнен восставшими во время Московского бунта в июне 1648 г.

86

Запорожская сечь — укрепленный лагерь на острове Хортица, на Днепре, центр запорожского казачьего войска.

87

Есаул — здесь: помощник, подручный атамана.

88

Дворецкий — управляющий хозяйством в помещичьих имениях и городских особняках в России.

89

Боярская дума — в XVII в. высший феодальный совет при царе, состоял из представителей старой аристократии и выдвинувшихся при первых Романовых дворянских фамилий; в Думе принимали участие так называемые думные люди: бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки.

90

Стольник — дворцовый чин; стольники назначались на воеводские, посольские, приказные и другие должности.

91

Алексей Михайлович Романов (1629–1676) — русский царь с 1645 г. В его правление (в период, описываемый Ст. Злобиным) оформилось крепостное право (Соборное уложение 1649 г.), были подавлены восстания в Москве, Новгороде, Пскове и других городах России (1648–1650).

92

Пушкарский приказ — центральное правительственное учреждение России XVI–XVII вв., ведавшее военными делами.

93

Романов Никита Иванович (?–1654) — политический деятель, двоюродный брат царя Михаила Федоровича и двоюродный дядя царя Алексея Михайловича, боярин с 1645 г., поддерживал оппозиционную правительству Б.И.Морозова боярскую группировку, пытался добиться мирного прекращения Московского восстания (1648).

94

Милославский Илья Данилович — боярин; его дочери: Мария (1625–1669) стала первой женой царя Алексея Михайловича, Анна — женой боярина Б.И. Морозова.

95

Шадроватая — рябая.

96

Морозов Борис Иванович (1590–1661) — боярин, воспитатель царя Алексея Михайловича, после восшествия которого на престол стоял во главе правительства (1645–1648); его финансовые реформы явились одной из причин Московского восстания (1648); по требованию восставших был на короткое время выслан из Москвы в Кирилло-Белозерский монастырь, а затем снова привлечен царем к управлению государством и до конца 50-х гг. сохранял политическое влияние.

97

Шорин Василий Григорьевич — русский купец, вел крупную торговлю как в стране, так и с восточными государствами, владел соляными и кожевенными заведениями; его дворы во время Московского восстания были разгромлены.

Чистый Назарий — думный дьяк, в 1647 г. стоял во главе Посольского приказа и Новгородской четверти; молва приписывала ему инициативу соляного налога; убит во время Московского восстания 2 июня 1648 г.

Плещеев Леонтий Стефанович — судья Земского приказа; за злоупотребления убит во время Московского восстания 3 июня 1648 г.

98

…надумали они соль на Руси дорожить. — В 1646 г. правительство Алексея Михайловича ввело на соль высокую пошлину взамен других налогов. Предполагалось, что никто не сможет уклониться от этого налога, так как соль покупают все. Однако ожидания правительства не оправдались. Соляной налог вызвал так называемый «соляной бунт» (1648).

99

Ферязь — старинная русская одежда с длинными рукавами, без воротника.

100

Каин — персонаж библейского мифа; согласно легенде, из зависти убил своего брата.

101

Очень высокие бобровые шапки были отличительным признаком боярского одеяния.

102

«Рафли» — гадательная книга.

103

Иосиф Прекрасный — библейский герой, прославившийся уменьем разгадывать значение снов.

104

Земские ярыжки при кабаках исполняли роль полицейских.

105

Соломон — царь Израильско-Иудейского царства в 956–928 гг. до н. э. Согласно библейской легенде, славился необычайной мудростью.

106

Контарь — весы, род безмена. Отличается тем, что у безмена передвигается точка опоры по коромыслу, а гиря неподвижна; у контаря же точка опоры неподвижна, а гиря перемещается вдоль коромысла.

107

Тафейка — небольшая круглая шапочка.

108

Навязень — самодельный кистень, палка с навязанной на веревку гирей или камнем.

109

Хари — маски для святочных ряженых.

110

Богомаз — здесь: иконописец.

111

Правеж — способ принуждения к оплате денежного долга. «Правежного» привязывали к столбу на площади и били палками (батогами).

112

Томила Слепой (Васильев) — один из руководителей Псковского восстания, был (до мятежа) старостой площадных подьячих (см. подстрочное примеч. к с. 25). При его активном участии составлялась большая псковская челобитная царю, в которой очень живо излагались события, вызвавшие бунт в городе, и требования псковитян. После ликвидации восстания был отправлен в Новгород, присужден к кнуту и выслан в отдаленные края Московского государства (см.: M.H. Тихомиров. Псковское восстание 1650 года. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1935, с. 175). Каких-либо более точных биографических сведений о Томиле Слепом, как и о других вождях городского восстания, к сожалению, не сохранилось.

113

Желтоводский Макарьевский монастырь — основан в первой половине XV в. в городе Макарьеве Нижегородской губернии.

114

Архимандрит — старший монашествующий сан, который имеют настоятели православных монастырей.

115

Зернь — игральные карты.

116

Аристотель (384–322 гг. до н. э.) — древнегреческий мыслитель, сочинения которого охватывают почти все доступные для того времени области знания.

117

Цицерон Марк Тулий (106–43 гг. до н. э.) — римский политический деятель, оратор, автор знаменитых речей против Катилины — римского претора (консула).

Вергилий (70–19 гг. до н. э.) — поэт Древнего Рима, автор «Энеиды».

118

Цезарь Гай Юлий (100–44 гг. до н. э.) — римский государственный деятель, писатель.

119

«У бедности недостача в немногом, у скупости — во всем» (лат.).

120

…псалмы Давыдовы… — Имеются в виду псалмы Давида, царя Израильско-Иудейского государства в конце IX в. до н. э.

121

«У кого есть больше, чем нужно, тот хочет больше, чем возможно» (лат.).

122

«В слишком сильном споре истина утрачивается» (лат.).

123

Кальвин Жан (1509–1564) — деятель Реформации во Франции и Швейцарии; основное произведение — «Наставление в христианской вере».

124

Лютер Мартин (1483–1546) — глава Реформации в Германии, отрицал посредническую роль церкви между богом и верующими, был отлучен от церкви и объявлен еретиком; основное сочинение — «О свободе христианства».

125

Макиавелли Николло ди Бернардо (1469–1527) — итальянский политический мыслитель, историк эпохи Возрождения, подвергался преследованиям. Католическая церковь осудила Макиавелли, и в 1559 г. его сочинения (основное — «Государь») были внесены в «Индекс запрещенных книг».

Галилей Галилео (1564–1642) — итальянский ученый, преследовался католической церковью за свои открытия в области астрономии; основное сочинение — «Диалог о двух главнейших системах мира — птоломеевой и коперниковой».

Коперник Николай (1473–1543) — польский ученый; его труды подрывали основы религиозного мировоззрения, преследовался церковью; основное сочинение — «Об обращении небесных сфер».

126

Томас Мор. Утопия. Ко времени 40-х годов XVII в. была издана уже несколькими изданиями в Европе на латинском языке.

127

Посольский приказ — центральное правительственное учреждение, ведавшее сношениями с иностранными государствами.

Иванов Ерофей (Алмаз) Иванович (?–1669) — русский дипломат, думный дьяк Посольского приказа (впоследствии возглавлял приказ), участник многих дипломатических миссий.

128

Земской приказ — ведал управлением Москвы, сбором налогов, уголовными и гражданскими делами.

129

Дыба — устройство для пыток.

130

Закладная запись — документ, закреплявший зависимость людей, отдававшихся под власть помещиков и церковников. Большинство закладчиков происходило из посадских людей, стремившихся освободиться от уплаты посадских налогов.

131

Митра — позолоченный и украшенный головной убор высокого чина священников, надеваемый во время богослужения.

132

Панагия — нагрудный знак православных епископов с украшениями, носимый на цепи.

133

…освещая листы «Летописи…». — Среди литературных памятников средневековой Руси важное место занимают летописи, в частности, псковские летописи, составленные в XIV–XVII вв. Они содержат богатый материал по истории русских городов, являются ценным источником по изучению Русского государства в средние века. Всего обнаружено двадцать пять списков псковских летописей. Ст. Злобин в Томиле Слепом дает обобщенный образ псковского летописца.

134

…род Адамов… — то есть род человеческий; Адам, по библейской легенде, первый человек на земле.

135

Мурза — татарский князек.

136

Чеботарить — сапожничать.

137

Стрелецкий десятник — низшая командная должность в войсковых подразделениях стрельцов. Основным подразделением был приказ, он делился на сотни и полусотни. Высшие командные должности в приказе — стрелецкие головы, полуголовы, сотники — назначались из дворян и детей боярских. Под командой сотников были пятидесятники и десятники, которых выбирали из рядовых стрельцов.

138

Плесковские — псковские (от Плесков — старинное название Пскова).

139

Сын боярский — звание, жалованное за ратную выслугу недворянам и сравнивавшее их с дворянами.

140

Отрепьев Григорий Богданович (?–1606) — предположительно беглый дьяк московского Чудова монастыря, выдававший себя за убитого сына Ивана IV Грозного — Димитрия. В 1604 г. с польско-литовским войском перешел границу и был объявлен русским царем (1605). Лжедмитрий I убит во время восстания горожан в Москве.

141

Болотников Иван Исаевич (?–1608) — предводитель крупного антифеодального восстания крестьян и холопов в 1606–1607 гг. в России. Войско Болотникова осаждало Москву (1606), повстанцами были захвачены города Калуга, Тула. После поражения восстания Болотников был казнен.

142

Мы ни Шуйского знать не хотели, ни панского самозванца. — Шуйский Василий Иванович (1552–1612) — русский царь в 1606–1610 гг. В борьбе за власть пытался заручиться поддержкой Пскова, но безуспешно. В Пскове вообще с неприязнью относились к боярскому роду Шуйских: во время малолетства Ивана Грозного наместником в Пскове был дед В.И.Шуйского, князь Андрей Шуйский, надолго запомнившийся псковитянам своей жестокостью. Псков не признал также и самозванца Лжедмитрия I. В начале XVII в. Псков фактически получил самостоятельность.

143

Кудекушу, что ли, Трепца? — Во время осады Пскова шведами в 1611 г. во главе управления городом встал представитель низших слоев псковского посада «мужик простой» Тимофей по прозвищу Кувекуша Трепец. При нем в Пскове был восстановлен вечевой порядок.

144

Зелейный варщик — пороховой мастер. Зелье — порох.

145

Клобук — монашеский головной убор. «Прикрылся клобуком» — постригся в монахи.

146

Послух — свидетель.

147

Катюга — кат, то есть палач.

148

Дети боярские — сословие мелких феодалов, которые несли воинскую службу.

149

То есть поручителей.

150

Фома Морус — Томас Мор (1478–1535) — английский гуманист, политический деятель, писатель, один из основоположников утопического социализма. В книге «Утопия» (1516) нарисовал картину идеального коммунистического общества, созданного на фантастическом острове Утопия.

151

Вознесение — церковный праздник, установленный в честь мифического вознесения Христа на небо; празднуется верующими на 40-й день после пасхи.

152

Дубровиться — храбриться.

153

Пушкарский голова — начальник пушкарей, военных людей, которые обслуживали артиллерию.

154

Затинный голова — начальник затинщиков, воинов-стрелков, располагавшихся внутри крепостной стены (от слова «затин» — нутро крепости).

155

Они вышли вон из Москвы, которая вся звенела набатом. — 1 июня 1648 г. в Москве началось восстание посадских людей, стрельцов, холопов, вызванное усилением налогового гнета, притеснениями со стороны государственной администрации. Возник сильнейший пожар, уничтоживший большую часть города. Московское восстание получило отклик в других городах Российского государства (Курск, Козлов, Великий Устюг, Воронеж и др.).

156

Стряпчий — поверенный, кто ведет тяжбы, денежные дела.

157

Летник — летняя женская одежда.

158

Жуковина — перстень.

159

Новгородская четь (или четверть) — принадлежала к числу так называемых территориальных приказов, ведавших определенной территорией в административном, финансовом или судебном отношениях. В территорию, подведомственную Новгородской четверти, входили Великий Новгород, Псков, Нижний Новгород, Архангельск, Вологда и другие города.

160

…для составления нового царского Уложения. — В связи с народными восстаниями царское правительство созвало Земский собор (1648–1649), на котором было выработано так называемое Соборное уложение 1649 г. — кодекс законов Русского государства. В нем были удовлетворены требования дворян, привилегированного купечества и частично посадских людей. Соборное уложение, сохранявшее силу закона до 30-х гг. XIX в., ввело жестокие наказания за выступления против царской власти и церкви, резко усилило крепостнический гнет.

161

Непротив — не в согласии с порядной записью, то есть сверх договора.

162

Шкота — убыток.

163

Ерусалим — город Иерусалим.

164

Ловитва — добыча, промысел.

165

Рыдван — большая дорожная карета.

166

Одноколка — двухколесный экипаж.

167

…мимо новехонького Страстного монастыря… — Построен в середине XVII в. при церкви, заложенной по случаю перенесения чудотворной иконы божьей матери.

168

Китай-город — так называлась (вероятно, от слова «кита» — связки жердей, из которых в 1534 г. были построены здесь временные ограждения) часть Москвы, которая была окружена стеной и примыкала к Кремлю, являлась главным торговым местом столицы.

169

…явилось новое чудо: яркий, веселый цветного камня собор… — Имеется в виду храм Василия Блаженного, построенный в Москве в 1555–1560 гг. в ознаменование присоединения Казани к Русскому государству; выдающийся памятник русской архитектуры.

170

Поярковый — сделанный из шерсти первой стрижки молодой овцы.

171

Золотник — мастер по золочению.

172

…указал выдать беглых… — Правительство царя Михаила Федоровича неоднократно предпринимало сыск и возвращение обратно в посады бывших посадских тяглецов, то есть налогоплательщиков, ставших закладчиками. Уложение 1649 г. окончательно вернуло всех закладчиков в посады и упразднило самый институт закладчиков.

173

Курение табака сурово каралось законами середины XVII столетия.

174

Черкасский Яков Куденетович (?–1666) — князь, боярин, воевода. Один из руководителей оппозиции правительству боярина Б.И.Морозова; во время ссылки Морозова в июне 1648 г. вместе с боярином Н.И.Романовым стал во главе правительства; после возвращения Морозова подвергся опале.

175

…бесовские игры жечь… — В XVII в. у простого народа большой популярностью пользовались скоморохи, которые едко высмеивали церковников, помещиков, купцов. Правительство начало преследовать скоморохов; им запрещалось проживать в городах, на них устраивались облавы.

176

Владимирские ворота, позже — Никольские, ведшие из Китай-города на Лубянскую площадь, ныне площадь Дзержинского.

177

Мясницкая улица — ныне улица Кирова в Москве.

178

Заводная — свободная, заседланная лошадь без всадника.

179

…он жил в Коломенском. — Село Коломенское под Москвой при царе Алексее Михайловиче стало его летней резиденцией; в 1667–1671 гг. в селе был выстроен деревянный дворец.

180

…о казни английского короля Карла… — Карл I Стюарт (1600–1649), английский король, казнен во время английской буржуазной революции (1640–1660), 30 января 1649 г.

181

…царь издал указ, по которому англичан лишили всех прежних прав. — Русский рынок в 40-х гг. XVII в. был наводнен товарами иностранных купцов, в частности, английских, что вызывало недовольство торговых людей России. В связи с этим правительство царя Алексея Михайловича в 1649 г. издало указ о выдворении английских торговцев из России, использовав в качестве предлога казнь Карла I.

182

Немецкое море — Балтийское море.

183

Так искаженно называли русские город Стокгольм.

184

Минин Кузьма (?–1616) — нижегородский купец, один из руководителей народного ополчения в период национально-освободительной борьбы русского народа против польско-шведской интервенции, народный герой.

185

…как было запрошлый год в Устюге да иных городах: не сносить головы воеводе. — Имеется в виду городское восстание в Великом Устюге (1648), во время которого воеводу М.В.Милославского дважды водили к реке Сухоне с угрозой утопить.

186

Ветхий завет — первый, наиболее значительный, раздел Библии.

187

Пожарский Дмитрий Михайлович (1578–1642) — князь, боярин, один из руководителей народного ополчения в период национально-освободительной борьбы русского народа против польско-шведской интервенции, народный герой.

188

Макарьевская ярмарка — была организована в середине XVI в. на левом берегу Волги у Макарьева монастыря, проводилась (до 1816 г.) ежегодно в июле месяце и имела широкую известность (кроме русских, участвовали купцы из Средней Азии, Закавказья, Индии, Ирана и Европы).

189

Христина (1626–1689) — шведская королева, дочь Густава II Адольфа.

190

Ямской приказ — ведал организацией ямского, то есть почтового, дела.

191

Стремянные стрельцы — входили в особые стрелецкие отряды, составлявшие личную охрану царя, его гвардию.

192

Проходная грамота — документ, предоставлявший право свободного передвижения по стране в указанном направлении.

193

Келейник — прислужник в монастыре.

194

Гиль — смута, мятеж.

195

Стрелецкие приказы (полки) носили названия по именам своих голов (командиров). Стрелецким головой старого приказа во Пскове в 1650 г. был Степан Чалеев. О его приказе (полке) и идет речь.

196

Сполох — набат, сигнал тревоги.

197

Всегородная изба, или земская, — орган местного самоуправления, состояла из возглавлявшего ее земского старосты, земского дьячка и целовальников, которые избирались городским населением. Всегородная изба в Пскове во время восстания приобрела особенное значение, став административным центром города и заменив власть воеводы.

198

Владимир Святославич (после крещения Василий; ум. в 1015 г.) — князь новгородский, киевский, ввел на Руси христианство в качестве государственной религии (ок. 988–989 гг.).

199

А где Перун? Куды делся? — Древнеславянский языческий бог грома и молнии Перун. С введением христианства символы язычества, основанного на многобожии, утрачивали свое значение.

200

Диоген Лаэртский (1-я половина III в.) — древнегреческий историк философии.

201

Никон, Минов Никита (1605–1681) — в период, описываемый Ст. Злобиным, митрополит Новгорода, впоследствии патриарх (1652–1657). Во время Новгородского восстания 1650 г. проклял с церковного амвона новых правителей города, за что был избит мятежниками. Активно содействовал подавлению мятежа.

202

Платон (ок. 427–347 гг. до н. э.) — древнегреческий философ.

Овидий (43 г. до н. э. — ок. 18 г. н. э.) — римский поэт, автор поэмы «Метаморфозы».

Петрарка Франческо (1304–1374) — итальянский поэт-лирик.

Данте Алигьери (1265–1321) — итальянский поэт, автор «Божественной комедии».

Мильтон Джон (1608–1674) — английский поэт и политический мыслитель, выступил о серией трактатов и памфлетов, направленных против англиканской церкви.

203

Из Киевской лавры… — Имеется в виду Киево-Печерская лавра — мужской монастырь, основанный в Киеве в 1051 г.

204

Новгород встал… — В середине марта 1650 г. произошло восстание в Новгороде, которое длилось целый месяц. Восставшие отстранили от власти воеводу Ф.А. Хилкова, разгромили дворы «лучших людей», избрали земских старост во главе с митрополичьим сыном боярским И.Жегловым, пытались связаться с мятежным Псковом, но безуспешно; восстание было подавлено царскими войсками под руководством князя И.Н. Хованского.

205

Нево — разве, неужто (псковск.).

206

Амвон — место перед иконостасом.

207

Патриарший приказ. — Здесь имеется в виду Патриарший судный приказ, ведавший судебными делами о преступлениях против веры, а также назначением духовенства на должности (помимо этого приказа, существовали Патриаршие дворцовый, казенный, церковный приказы).

208

Демидов Гаврила — один из главных руководителей Псковского восстания, происходил из посадских людей, занимался торговлей хлебом. В марте 1650 г. был избран всегородским старостой, занимал непримиримую позицию по отношению к Москве. Во второй половине сентября был арестован, в ноябре, как сообщает историк М.Н.Тихомиров («Псковское восстание 1650 года». М.-Л., Изд-во АН СССР, 1935, с. 172–175), вместе с женой и детьми отправлен в Новгород, присужден к кнуту и выслан в «дальние концы» Московского государства.

209

Иосиф — патриарх (пятый) Московский и всея Руси с 1642 по 1652 г.

210

…турки своего салтана ночью зарезали… — Имеется в виду убийство султана Ибрагима (1615–1648), который был задушен в августе 1648 г. янычарами по наущению мусульманского духовенства.

211

Хованский Иван Никитич (?–1671) — князь, боярин, в 1650 г. руководил подавлением Новгородского и Псковского восстаний.

212

Кумган — кувшин.

213

«На подлую рать Катилины…» — Ордин-Нащекин в вольном варианте передает цитату из знаменитой речи Цицерона, произнесенной в сенате в 63 г. до н. э. против Катилины, который организовал заговор для захвата власти.

214

Плутарх (ок. 45 г. — ок. 127 г.) — древнегреческий писатель и философ.

Саллустий, Соллюстий Гай Крисп (85–35 гг. до н. э.) — римский историк.

215

Баторий Стефан (1533–1586) — польский король с 1576 г., полководец. В 1579–1582 гг. принимал участие в Ливонской войне, с лета 1581 по январь 1582 г. вел безуспешную осаду Пскова, вынужден был заключить перемирие с Русским государством.

216

…и свейские короли, и немецкие лыцари от псковских гаврилок едва уносили ноги. — Псков в силу своего географического расположения издавна являлся передовой крепостью в борьбе против иноземных захватчиков; за свою историю город успешно выдержал двадцать шесть осад; наиболее знаменитой была героическая Псковская оборона 1581–1582 гг. во время Ливонской войны; город выдержал тридцать один приступ войск Стефана Батория.

217

Кизилбашская — персидская.

218

Четки — бусы (из дерева, кости, янтаря и т. д.), которые нанизывались на шнурок, применялись для отсчета молитв, поклонов, особенно распространены в католической церкви, у буддистов, мусульман.

219

Мухаммед (ок. 570–623) — религиозный проповедник, основатель ислама.

220

Цареград — город Константинополь.

221

…не по старым писцовым, а по новым дозорным книгам… — Писцовые и дозорные книги — документы хозяйственной описи в России XVII в. На основании писцовых книг устанавливались размеры земельного налога. Однако с течением времени, особенно после опустошительных войн, данные писцовых книг устаревали и не соответствовали платежеспособности населения. Появились так называемые дозорные книги (от слова «дозор» — проверка), которые и определяли соответствие установленного налога имеющемуся хозяйству. Взимание налогов на основании писцовых книг вызывало большое недовольство населения.

222

Воротники — сторожа крепостных ворот; подобно стрельцам, одновременно занимались мелкой торговлей и промыслами.

223

Софийский дворец — Софийский собор в Новгороде, построен в 1045–1050 гг., памятник древнерусского зодчества.

224

Сотские и уличанские старосты. — Торговое и ремесленное население в русских городах XVII в. жило в слободах, сотнях и улицах, являвшихся территориально-административными единицами; из числа «лучших», то есть зажиточных людей, выбирались старосты в качестве низших представителей административной власти.

225

Тарасы — укрепления перед городскими стенами.

226

Печоры — Печорский монастырь, одна из порубежных крепостей; стояла на литовской границе, западнее Пскова.

227

Онучи — обмотки под лапоть.

228

Жартуешь — шутишь.

229

Бобки — игрушки.

230

Тулумбас — старинный музыкальный инструмент рода литавр.

231

Ратовище — древко, длинный шест, на который насаживается наконечник (копья, рогатины).

232

Фузей — ружье.

233

Ляпунова измену изведал. — Ляпунов Прокопий Петрович (?–1611), думный дворянин, после воцарения Василия Шуйского возглавил борьбу рязанских дворян против правительства, присоединился к крестьянскому восстанию Ивана Болотникова. В ноябре 1606 г. во время сражения повстанцев с царскими войсками перешел на сторону Шуйского и включился в борьбу против Болотникова.

234

Апостола-сумнивца. — Речь идет об апостоле Фоме, одном из учеников Христа; по преданию, он уверовал в воскрешение своего учителя только после того, как сам увидел его. Имя Фомы стало символом неверия, скептицизма.

235

Донской Дмитрий Иванович (1350–1389) — великий князь владимирский и московский. Первый из русских князей возглавил вооруженную борьбу народа против татаро-монгольского ига. В 1380 г. в Куликовской битве разгромил завоевателей.

Князь Александр. — Имеется в виду Александр Невский (ок. 1220–1263), князь новгородский и владимирский. Возглавлял русские войска, отстоявшие северо-западные земли Руси от захвата шведскими и немецкими феодалами (Невская битва, Ледовое побоище).

236

Земский собор — высшее сословно-представительное учреждение на Руси середины XVI — конца XVII вв. В состав Земского собора входило крупное боярство (Боярская дума), верхушка церковной иерархии (Освященный собор), представители служилого дворянства и зажиточного купечества. На Земских соборах рассматривались важнейшие общегосударственные вопросы.

237

…московским гостям, гостиных, суконных и черных сотен торговым людям… — В XVII в. купечество подразделялось на три группы по богатству и значению: гостей (верхушка купечества), гостиную и суконную сотни. Члены всех трех групп освобождались от уплаты налогов и повинностей, ложившихся на посадскую общину, пользовались на основании особых жалованных грамот различными (в зависимости от принадлежности к той или иной группе) привилегиями во внутренней и внешней торговле. Существовали также посадские сотни (черные), в которые было объединено мелкое торгово-ремесленное население, облагавшееся налогами; сотни посадские делились на полусотни и четверть сотни.

238

…в гостях у Лудовика… — Имеется в виду Людовик XIV (1632–1715), французский король с 1643 г.

239

…объявился… на Литве человек, зовется царевичем, сыном царя Василия Шуйского… — Речь идет о подьячем Анкудинове Тимофее Демьяновиче (1617–1653), бежавшем из России в 1643 г. и выдававшем себя за сына В.Шуйского. Делал попытки связаться с восставшим Псковом. Выдан правительством Голштинии, казнен.

240

Бавиться — забавляться.

241

Жарт — (от пол.) шутка.

242

Не то пойдут, как с Богданом Хмельницким против польской-то шляхты. — Хмельницкий Богдан Михайлович (ок. 1595–1657), гетман Украины, полководец. Здесь имеется в виду народное восстание, вспыхнувшее в январе 1648 г. в Сечи под руководством Хмельницкого и положившее начало освободительной войне украинского народа. В мае 1648 г. Хмельницкий дважды (близ Желтых Вод и под Корсунем) разбил польские войска.

243

Царь Иван Васильевич Грозный тоже было оставил престол и Москву… — Имеется в виду отъезд Ивана Грозного в декабре 1564 г., вместе с семьей и приближенными в село Коломенское, а затем в Александровскую слободу под Москвой.

244

Как монах Пересвет. — Пересвет Александр, монах Троице-Сергиевского монастыря, герой Куликовской битвы. 8 сентября 1380 г. начал битву единоборством с татарским богатырей Темир-Мурзой (Челибеем). По летописи, они сшиблись с такой силой, что оба пали мертвыми.

245

Блаженный Августин. — Имеется в виду Августин Аврелий Блаженный (354–430), один из крупнейших христианских богословов и философов-мистиков своего времени, был плодовитым писателем; основные произведения — «О граде божьем», «Исповедь».

246

«Civitas Solis» («Город-Солнце») — книга итальянского утописта-социалиста Кампанеллы (1568–1639).

247

Согласится (пол.).

248

Не принудит (пол.).

249

Муж (пол.).

250

Лезо — лезвие.

251

Скуратов-Бельский Григорий Лукьянович, Малюта (?–1573) — думный дворянин, приближенный Ивана IV, один из руководителей опричнины, отличался жестокостью, погиб во время Ливонской войны.

252

Иерихон — один из древнейших городов Палестины (ныне г. Тель-эс-Султан). По библейскому сказанию, стены города были разрушены трубным звуком.

253

Исполлаэти деспота — греческие слова приветствия в церковных песнопениях во время встречи высшего духовенства.

Content

Степан Злобин
Остров Буян

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Примечания

Примечания