Андрей Баранов

Сказ о тульском косом Левше и крымской ай-Лимпиаде (из мемуаров графа Г.)

Марш вперед! Ура… Россия! Лишь амбиция была б! Брали форты не такие Бутеноп и Глазенап!

Козьма Прутков

Глава первая, предварительная

Настала холодная и ужасно затяжная зима 1816 года от Рождества Христова. В России все зимы традиционно были холодными и снежными и традиция эта не менялась уже много веков. Природа замерла казалось бы навсегда, ничто не могло поколебать вечных груд снега и льда, застывших между градами и весями обширной империи, в славе которой как обычно не было равных. Народ с адским упорством ожидал лучших времен, даже не пытаясь их приблизить, так как конечно сколько лето не подгоняй – быстрее оно все равно не придет.

Низкие избенки утонули в сугробах, высокие дворцы глядели равнодушно как всегда. Поземка ныла и выла, кое-где штормило, в иных местах был штиль, но нигде, ни в тайге ни в степи, ни в море ни в поле не было жарко, чтоб никому не было обидно. И скульптурные львы Санкт-Петербурга, и живые бобики и жучки поселян – все одинаково страдали от непогоды, что вроде бы должно было примирить меж собой вечных антагонистов – бар и бедняков, но почему-то так и не примирило.

Оригинальные реформы царя Павла I, реформатора от природы, уже прошли как-то сами собой, в связи с безвременной кончиной их инициатора, враг рода человеческого Наполеон Буонапарте был связан цепями на каком-то далеком острове, то ли святой Эльбы то ли не менее святой Елены, свободолюбивые выступления господ декабристов еще даже и не думали начинаться. Борзописцы отложили свои перья, крестьянин положил на полку плуг и зубы, картежник заложил последние золотые часы с боем. Даже солнце, и то тащилось по небу как-то медленно и старалось вообще не показываться на глаза. Птицы и звери то ли заснули, то ли заболели, а может и вовсе передохли – словом на глаза охотникам не показывались. Люди, собственно, тоже как-то пытались не вылезать на природу лишний раз и лежали в своих хижинах и дворцах кто на печи, кто на полатях, а также на кушетках и кроватях. В российской природе и политике наступило временное затишье.

Граф Г. как водится проводил политическое межсезонье в своем родовом графском поместье. Погодка была та еще – то подует теплый ветер будто бы с далеких морей, растопит снежок, то ледяным своим дыханием обдаст Борей, как хозяин поместья называл сей ветерок несколько на средиземноморский манер.

Амбары, сараи, заснеженные луга с полями и лесами, многочисленные гостевые домики и охотничьи сторожки, все это хоть вроде бы и временно бездействовало, но требовало хозяйского глаза и внимания. Необходимо было даже и зимой следить как бы чего не упало, не пропало, не сломалось, не уперли, не взяли что плохо лежало, для чего конечно зоркие и бдительные сторожа бдели день и ночь. Таким образом в любой сезон для охраны нужно было задействовать не менее комендантской роты.

Граф скучая обходил в превосходных высоких ботфортах свое владение, любуясь то статуей железного орла, засыпанного белым ледяным пухом, то заснеженными вековыми елями, то давая жареную колбаску злому сторожевому псу Бонапарту, то жалуя горничную Алевтину за ласку и верность скромной подвескою с недорогим алмазом экономного классу. Он был конечно добрым и рачительным хозяином, и пользовался заслуженной и всеобщей любовью приятелей, дворни, собак, кошек и калик перехожих, коих прохаживало мимо имения немало.

Ах да, нужно же как всегда напомнить читателю кто же такой вообще был этот граф Г. Не писаный красавец, но вполне еще хорош собой, он мог бы, скажем без ложной скромности, понравиться даже взыскательной даме-читательнице. Недостатков у графа практически не было – ну разве что мелкие, зато достоинства были крупные и хорошо заметные, как и полагалось знатному человеку. Его осанка и походка сразу выдавала аристократа, даже когда он лениво гулял по владению в старом палантине из сибирского песца, а глаза с пронизывающим взором выдавали искателя приключений – ну а как могло быть иначе?

Этот самый граф и взаправду был известен в свете своей необыкновенной любовью к приключениям, они буквально сами его находили даже когда он и не искал их на свою графскую cul, как грубо выражались французы. Головокружительная погоня за пропавшими вдруг предсказаниями знаменитого пророка Авеля, странная история о якобы чудесном спасении покойного государя Павла Петровича, которая чуть не привела к войне с Англией, феерические приключения во время компании двенадцатого года, когда граф основательно пропитался порохом и совершил множество славных подвигов – все это долго рассказывалось и перемалывалось петербургскими сплетниками и завистниками на все лады.

Правда в этих рассказах граф не всегда представлялся тем самым рыцарем без страха и упрека, коим почитал себя сам, отдельные негодяи даже изображали его робким и нерешительным, но такие клеветники конечно долго не заживались на свете. А вообще приятно было вспомнить и помечтать об авантюрах за камельком.

«И откуда они только пронюхали? Я и сам-то всего этого уже не помню… Да и было ли взаправду? Так, фантомная память, фантазии», – вспоминал граф Г., улыбаясь и стряхивая снег с садовых ботфорт. «Но что же однако никто не призывает меня на новые подвиги? Все забыли наше именьице Кренделябрино. Как будто ушли на кладбище хоронить высокое лицо да и не вернулись. На поминках перепились иль на свадьбе загуляли, то ли клад какой нашли то ли черти их забрали. Загадка! Письма шлю, ответа нет, на снегу пропал и след». Граф слегка сбился на с прозы на поэзию, будучи в душе стихотворцем, но потом поправился и думал далее: «Старый приятель Морозявкин не навестит, дядюшка из Петербурга милейший князь Куракин даже бриллианта уже не подарит со свово камзола, вертихвостка Лиза и та пропала… Манжеты пылятся, шпага тупится, я тупею!»

И действительно, не считая жирных соек летавших парами с изгороди на амбар и обратно, казалось что никто не вспоминал о графе звали которого кстати сказать Михайло. Правда, на горизонте нарисовался графский управляющий, который конечно очень был озабочен всякими хозяйственными делами и хлопотами. Судя по его озабоченности предстояло наверняка с головой погрузиться в дебет и кредит, дабы узнать почему концы еле сходятся с концами, и конечно увеличить финансирование выпотрошив с этой целью все карманы барина.

Управляющий распахнув потертую кожаную с золотом папочку для доклада их светлости и снявши шапку с пустой но хитрой головы сунулся было докладывать о том чего и сколько доставлено по оброку, перечисляя взахлеб битых гусей, кислую капусту и мороженую в силу утруски и утечки муку, однако же граф оборвал его на полуслове.

– Ну что ж, голубчик, ты мне все это завтра расскажешь. А лучше послезавтра. Или на недельке пожалуй, – граф Михайло не любил всяких хозяйственных распоряжений и в такие минуты даже жалел что у него нет милой и домовитой женушки, которая могла бы распоряжаться имением и хозяйствовать вместо него.

Печь пироги, руководя кухаркой, ухаживать за детьми, приказывая няне и гувернантке, временами устраивать балы и регулярно – журфиксы, ну и конечно любить его, то есть его сиятельство – как было бы замечательно взвалить все это на одну женщину! К сожалению знакомые дамы не разделяли эту точку зрения и потому не спешили составить его супружеское счастье. Хотя разумеется все эти принцессы слетались на огонь его обаяния как мотыльки к ночному свету, но опалив крылышки начинали думать что пожалуй Михайло ни разу не примерный семьянин. Даже мажордом, горничная и экономка вместе взятые не могли заменить супругу в полной мере, хотя граф и днем и ночью пробовал и так и так, меняя комбинации.

– Да как же, ваше сиятельство, ведь важнее этого и нету ничего-с! Я тут приготовил списочек… – продолжал меж тем управляющий, видя что барин как-то рассеян и внимание его не вполне сосредоточено на сиюминутном но необходимом.

– Засунь его голубчик себе в…. папочку. А кто ж это там едет, стучит копытами? – залюбопытствовал Михайло приподнявшись и прикрывши ладонью зевок.

Издалека – из-за леса, из-за гор – донесся стук лошадиных подков. Пока дедушка Егор распахивал ворота, граф силился разглядеть кого же черт принес. Он конечно надеялся что это был казенный курьер с письмом от его благодетеля, князя Куракина, прозванного «бриллиантовым» за любовь к нехорошим с точки зрения обывателя излишествам, то есть золоту и алмазным украшениям во всех их проявлениях. Вместо того чтобы уважать чужое богатство и с благоговением завидовать ему обыватели сразу начинали злобно брюзжать что де от трудов-то праведных не наживешь палат каменных, не испытывая ни малейшего почтения к тем кто послуживши богу и государю составил так сказать капиталец.

Надежда графа Михайлу не обманула – это был вызов, но не на дуэль как обычно, а в высший свет. Далее все пошло по уже накатанной за многие годы колее – вскочив в седло граф поскакал навстречу приключениям.

Перед этим конечно пришлось дать множество ценных указаний управляющему и экономке, которые разумеется были ужасно расстроены отъездом барина опасаясь что теперь финансовая отчетность, никем не проверяемая, в полную негодность придет. Кланяясь в пояс, они провожали взглядом графского коня пока тот не скрылся за чащобой, затем как-то переглянулись и пошли обратно в дом, перемигиваясь на ходу, посмеиваясь, пихая друг дружку локтями и даже забыв запереть ворота.

Кухмистерская, кладовая, словом все склады крепости остались гарнизону пока главнокомандующий уехал в дальний поход, так что прислуга сначала даже не поверила своему счастью но потом решила не теряться. Пройдя маршем в самое сердце дома, то есть в барскую гостиную, присутствующие прежде всего поздравили себя с удачной оказией. Далее последовали неумеренные возлияния, кухаркины песни и то что низшие чины в своем простодушии считали за любовь, словом полный разврат в кладовой и на кухне. Но всего этого граф наблюдать уже не мог, так как сердце его рвалось служить любимой Отчизне.

Глава вторая, разъясняющая

Князь Куракин, он же Бриллиантовый князь, он же Его Светлость как раз отдыхал в своем роскошном имении «Надеждино». Времени для отдыха у него теперь было несколько более обычного, ибо от политики князь решительно отошел, разочаровавшись уговорить Наполеона перед кампанией двенадцатого года себя пожалеть и с Россией не воевать. Можно было спокойно перебирать золотые табакерки, брильянтовые пряжки, расшитые камзолы и манжеты, а также рассматривать старые и вытаскивать из подвалов все новые произведения гениальных европейских живописцев, словом наслаждаться покоем. Душой бывший вице-канцлер всегда стремился в Европы, вот и сейчас он как раз размышлял как бы ему дать крестьянам вольную, а потом уж уехать в Пруссию и там наконец-то спокойно умереть.

– Вызывали, Ваше сиятельство? – обратился граф Г. к князю, памятуя впрочем что тот обращения сообразно титулу не любил, предпочитая имя с отчеством. Конечно чтобы обратиться к князю нужно было прежде добраться до его кабинета, каковой располагался в княжеском дворце, в селении Надеждино где-то аж в Саратовской губернии. Огромный дворец, все так же обнесенный каменной оградой как и в предыдущих сериях, располагался среди снежной равнины лугов рядом с замерзшей речкой Сердобой, окруженный аллеями и запутанными дорожками, на которых граф обнаружил следы невиданных зверей.

Кинув поводья прислуге и сопровождаемый почтительным дворецким Михайло проходил через анфиладу комнат стараясь не глядеть по сторонам, но глаза как нарочно шарили по стенам, потолкам и паркетам, статуям и вазонам, и даже руки тянулись погладить и пощупать чуть ли не все видимое, несмотря на давнюю привычку к виду ценностей. Роскошь каменного дворца с его прекрасными картинами, фарфорами и мебелями всегда подавляла графа, считавшего что он по своим огромным заслугам перед Отчизной достоин по крайности не меньшего.

– А, голубчик, граф Михайло! Прилетел-таки на зов старика? Ну садись, гостем будешь! – манера обращаться Александра Борисовича не изменилась за долгие годы.

– Не случилась ли какая новая беда с нашим любезным Отечеством? Не сбежал ли с заморского острова Наполеон дабы снова стать императором? Иль еще что, похлеще? – граф по привычке расположил свою шляпу с плюмажем на коленях и откинулся на спинку узорного кресла испанской работы, мысленно стараясь сосчитать число мелких и крупных алмазов на шитом золотом княжеском домашнем камзоле.

– Да куда ж Бонапарте несчастный теперь с острова святой Елены денется? Так и помрет на ней. А ведь говорил я ему, узурпатору проклятому – давай мол замиримся, не доводи нас до греха. Нет, пришлось нам воевать подобно испанцам – малой кровью, хоть и на своей территории. Но это дело прошлое… – князь Куракин на секунду замолчал, будто бы по-стариковски собираясь с мыслями.

– А что же нынешнее? – граф Михайло был любопытен как всегда.

Александр Борисович снова помолчал, потянув паузу еще несколько времени. Затем он начал свой вступительный к новым авантюрам рассказ.

– Когда император Александр Павлович окончил венский совет, то он захотел по Европе проездиться и в разных государствах чудес посмотреть. Ну ты в европах бывал, видывал…

– Плавали – знаем! – ответствовал граф бодро. – А далее?

– Вот далее он все страны объездил и через свою императорскую ласковость везде имел, знаешь ли, самые междоусобные разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонять хотели…

– Вот ведь сволочи! – не сдержал граф Г. негодования. – А что же наши-то, приближенные, куда ж они глядели?

– Да при нем был по счастию наш донской казак, Платов – он этого склонения не любил, по хозяйству скучал. Чуть заметит что государь чем-нибудь иностранным очень интересуется а все государевы провожатые молчат – тут же скажет что мол так и так, и у нас дома свое не хуже есть.

– Эта легенда уже становится забавной! – граф Михайло уселся на кресле поусадистей. – Продолжайте, силь ву пле.

– Ну англичане это конечно знали и к приезду государеву выдумали разные хитрости, чтобы его чужестранностью пленить и от русских отвлечь, и во многих случаях они этого достигали, особенно в больших собраниях. Платов-то по французски, сам понимаешь – ни бе ни ме.

– Вуи, же компран, – еще раз похвастал граф знанием французского наречия.

– Ну это потому что ты холостой, хоть и до седых волос дожился. А Платов этим мало интересовался, потому что был человек женатый и все французские разговоры считал за пустяки, которые не стоят воображения. А тут англичане стали звать государя во всякие свои цейгаузы, оружейные и мыльно-пильные заводы, чтобы показать свое над нами во всех вещах преимущество и тем славиться…

– Ой, это просто западня какая-то на Западе, настоящая засада, – граф понимал все коварство расставленной императору ловушки. – Там только обойти все территории – сапоги стопчешь.

– Да уж, государь решил что в оружейной кунсткамере такие природы совершенства, что как посмотришь, то уже больше не будешь спорить, что мы, русские, со своим значением никуда не годимся. Вот ведь каково!

Граф Михайло имел по сему поводу отличное мнение но спорить с государем не решился даже заочно.

– Значится, на другой день поехали государь с Платовым в кунсткамеры. Больше никого из русских с собою не взяли, потому что карету им подали двухсестную. Так мне сам Платов пересказывал, язык у него сам понимаешь не дворянский.

– Понимаю, ваше сиятельство…

– Ну вот, приезжают в пребольшое здание – подъезд неописанный, коридоры до бесконечности, а комнаты одна в одну, и, наконец, в самом главном зале разные огромадные бюстры, и посредине под Балдахином стоит Аболон полведерский.

– Аполлон Бельведерский наверное, – отметился эрудированностью граф. – Эти казаки всегда слушают брюхом а не ухом.

– Вероятно он. Ну конечно государь оглядывается на Платова: очень ли он удивлен и на что смотрит; а тот идет глаза опустивши, как будто ничего не видит, – только из усов кольца вьет. Англичане сразу стали показывать разные удивления и пояснять, что к чему у них приноровлено для военных обстоятельств: буреметры морские, мерблюзьи мантоны пеших полков, а для конницы смолевые непромокабли. В общем язык сломаешь. Государь на все это радуется, все кажется ему очень хорошо, а Платов держит свою ажидацию, что для него все ничего не значит.

– Да, мы и в дождь не взирая! В атаку шли в штыки, грудью поднимались все как один, – поддержал граф на этот раз казачьего атамана.

– Государь конечно и говорит – дескать как это возможно, отчего в тебе такое бесчувствие? Неужто тебе здесь ничто не удивительно? А Платов отвечает: – Мне здесь то одно удивительно, что мои донцы-молодцы без всего этого воевали и дванадесять язык прогнали.

– Солдатская косточка, прямой как шашка, – сочувственно отозвался граф Г. на эту реплику. – Разве так можно с самим государем беседы разговаривать?

– И не говори, дружок, казаки народ простой – кизляркой нальются, в бурку усы спрячут и на боковую – думают что утро вечера мудренее. Но я продолжаю, с твоего милостивого позволения. Англичане сейчас же подвели государя к Аполлону и берут у того из одной руки Мортимерово ружье, а из другой пистолю.

– Да у нас таких ружей в Царском Селе как грязи, навалом, – пояснил граф по ходу рассказа. – Чему ж тут удивляться?

– Так государь на ружье и посмотрел спокойно, а вот про пистолю ему говорят что это дескать пистоля неизвестного, неподражаемого мастерства – ее мол ихний адмирал у разбойничьего атамана из-за пояса выдернул. Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие шаровары и тащит оттуда ружейную отвертку. Англичане говорят: «Это не отворяется», а он, внимания не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз, повернул два – замок и вынулся. Платов показывает государю собачку, а там на самом сугибе сделана русская надпись: «Иван Москвин во граде Туле».

Граф Г. сочувственно покивал головой, не понимая к чему ведется все это повествование, а Александр Борисович притомившись от долгого рассказа чуть было не задремал, так что пришлось даже громко хлопнуть в ладоши дабы его сиятельство от сна разбудить.

– О чем бишь я? А, ну да… Англичане признались что маху дали, а государь Платову грустно говорит, что дескать зачем их очень сконфузил, и ему их теперь очень жалко. Да впрочем Платов и не взял в толк через что это государь огорчился.

– Не понять грубому казачеству тонкий ход мыслей нашего государя! Даже и мы, дворяне, не всегда за ним успеваем. Но впрочем разве удалось им нас по-настоящему удивить?

– Погоди радоваться. Англичане в это самое время не спали, потому что и им завертело. Пока государь на бале веселился, они ему такое новое удивление подстроили, что у Платова всю фантазию отняли. На другой день, как Платов к государю с добрым утром явился, тот ему и велит заложить немедля двухсестную карету, мол поедем в новые кунсткамеры смотреть. Платов даже осмелился доложить, что не довольно ли, мол, чужеземные продукты смотреть и не лучше ли к себе в Россию собираться, но государь говорит что еще желает другие новости видеть: ему хвалили, как у англичан первый сорт сахар делают.

– Вот еще новости, разве у нас и сахара не делают? Да одни тульские пряники всех английских сладостей стоят, – патриотично воскликнул граф Г., не евший впрочем этих самых пряников уже лет сто.

– Ну вот и Платов у англичан хитро потребовал сахар молво, а они конечно должны были сознаться, что у них все сахара есть, а «молва» Бобринского завода нет. Государь его за рукав дернул и тихо сказал что дескать пожалуйста не порть мне политики, – на этих словах Александр Борисович стал вдруг весьма внимателен и граф Г. понял что сейчас последует самая кульминация.

– Дверь плотно затворена? Проверь-ка, – поинтересовался князь у Михайлы. Граф Михайло осмотрел залу, но нигде не виднелось лишних ушей и все дверцы были прикрыты как следует, о чем он и доложил бывшему вице-канцлеру и посланнику. Куракин удовлетворенно вздохнул и щелкнувши золотой табакеркой продолжил:

– Тогда англичане позвали государя в самую последнюю кунсткамеру, где у них со всего света собраны минеральные камни, нимфозории, а также всякие статуэтки начиная с самого огромнейшего Аболона Бельведерского и до крошечных японских деревянных фигурок нецке, которые толком и глазам видеть невозможно. Осмотрели, как Платов тонко выразился, керамиды и всякие чучелы и только пришли в самую последнюю, комнату, а тут стоят их рабочие в тужурных жилетках и в фартуках и держат поднос, на котором лежит вроде кусок сыра, только мраморный. А на нем как на острове в окияне высечены леса, долины, горные вершины, храмы, статуи и прочие диковины, только все крошечное как песчинки.

Государь и удивился – что это за диковинный поднос, и к чему он нужен.

– Что это такое значит? – спрашивает; а аглицкие мастера отвечают:

– Это вашему величеству наше покорное поднесение.

– Что же это?

– А вот, – говорят, – это чудо-изобретение, на греческий манер, называется ай-Лимпиада. Мы вам сейчас устроим ее презентацию, и это есть наша последняя усовершенствованная модель. Перед вами, извольте видеть, точнейшая копия древнего греческого города Олимпия, что в долине реки Алфей, в Ионическое море впадающей. И дескать в этом городе давным-давно атлеты соревновались, боролись, бегали, силу да ловкость показывали. Делали они это в специальных местах, стадионами называемыми, и на это время для всех воюющих армий перемирие наступало – ну вот вроде как сейчас, после Венского совета. Даже непримиримые враги оружие свое складывали и в эту самую Олимпию ехали, там зубами скрипели, богатырскую удаль показывали, но друг дружку не убивали. Вон изволите видеть сориночки?

Государь посмотрел и видит: точно, лежат на этом куске сыра среди гор и лесов на особых полях для состязаний самые крошечные соринки.

Работники говорят:

– Извольте пальчик послюнить и ее на ладошку взять. Это не соринка, а атлет, спортсменом называемый. Он не живой, а из чистой из аглицкой стали в изображении человека нами выкован, а в середине острова завод и пружина. Извольте еще монетку кинуть: под тяжестью денег пружина заведется, и они сейчас начнут бегать и борьбой заниматься.

Государь тут же накидал серебряных пятачков в особую щелочку сбоку ай-Лимпиады и слышит, как все атлеты встрепенулись и забегали, запрыгали, стали друг дружку мутузить и на конях в колесницах скакать, а зрители им вроде бы даже аплодируют.

– Отчего же, – государь говорит, – я сего зрелища ристалищ спортивных не вижу?

– Потому, – отвечают, – что это надо в мелкоскоп.

Подали мелкоскоп, и государь увидел, что на сем волшебном подносе действительно все стальные спортсмены соревнуются и сила богатырская прямо ключом бьет.

Государь конечно залюбопытствовал кто же такое чудо придумал. Англичане и говорят, что дескать придумал все их наипервейший в мире мастер, из мятежной Северной Америки за большие деньги выписанный – Сивый Жопс, и соревноваться с ним мол никто не способен. Тут же и мастера показали – стоит человек с лица бледный, болезненный, в черном тужурном жилете, но видно что горд и имеет себе понятия.

Государь взглянул на сей волшебный город ай-Лимпиаду и наглядеться не может. Взахался ужасно.

– Ах, ах, ах, – говорит, – как это так… как это даже можно так тонко сделать! – И к Платову по-русски оборачивается и говорит: – Вот если бы у меня был хотя один такой мастер в России, так я бы этим весьма счастливый был и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.

Государь Александр Павлович сразу же велел англичанам миллион дать, какими сами захотят деньгами, – хотят серебряными пятачками, хотят мелкими ассигнациями. А волшебный город атлетов ай-Лимпиаду велел положить в свою дорожную шкатулку, которая вся выстлана перламутром и рыбьей костью. Аглицких же мастеров и самого Сивого Жопса государь с честью отпустил и сказал им: «Вы есть первые мастера на всем свете, и мои люди супротив вас сделать ничего не могут».

– Неужто так и сказал? – граф Г. несколько обиделся за наших российских мастеров, хотя правду сказать и нитки отечественного шитья на нем не было с рождения.

– В точности. Те остались этим очень довольны, а Платов ничего против слов государя произнести не мог. Только взял мелкоскоп да, ничего не говоря, себе в карман спустил, потому что «он сюда же, – говорит, – принадлежит, а денег вы и без того у нас много взяли».

– И верно, что добру-то пропадать? Может он плохо лежал – гвоздями-то не прибили. А дальше что же было?

– Ну а на следующий день конечно англичане повезли показывать эту самую ай-Лимпиаду в натуральную так сказать величину, в полный рост. А то государь расстроился, что без мелкоскопа и не увидать ничего. Ту ему прямо все рассказали и показали – и представления драматурга ихнего Томаса Кида про историю олимпизма на сцене театральной и про то как две сотни лет назад королевский прокурор Довер устроил свои игрища ай-Лимпийские и люди независимо от сословия могли в них участие принимать, и даже дам соревноваться брали. Дескать умеешь там бороться или на коне лихо скачешь – то и пожалуй вперед. Сам король Яков I им покровительствовал. Целый век они так соревновались а вдобавок еще устраивали песнопения, танцульки всевозможные и в шахматишки резались.

– Англичане, что с них возьмешь-то? Без куплетов да шахмат никуда, – поддакнул граф Г.

– Словом устроили они для государя с Платовым такие игрища на каком-то Уимблдоне местном, торжественно открыли Олимпиаду, всю историю Англии там на подмостках сыграли, прямо от Адама с Евой до сего дня, с машинами паровыми да луддитами, про коих у нас и не знал никто. И посмотрев уже на живых атлетов – бегунов, борцов, конников, прочих олимпиоников так государь всем этим проникся, что решил устроить такие же ристалища и у нас в России – в Таврической губернии.

– В Крыму? Таврида конечно место богатое, природой не обделенное. Да и красоты там неописуемые – плавали, знаем. Но…

– Вот и донской казак Платов тоже знаешь ли засомневался. Дело-то для нас внове и малознакомо. Вскоре они уехали – у государя от всех этих олимпийских дел сделалась меланхолия. Дорогой у них с Платовым очень мало приятного разговора было, потому они совсем разных мыслей сделались: государь так соображал, что англичанам нет равных в спортивных искусствах и баталиях, а Платов доводил, что и наши на что взглянут – все могут сделать, но только им полезного ученья нет. А если подучить немножко, то устроят ай-Лимпиаду не хуже иностранной, только дело это вовсе бесполезное. И представлял государю, что у аглицких мастеров совсем на все другие правила жизни, науки и продовольствия, и каждый человек у них себе все абсолютные обстоятельства перед собою имеет, и через то в нем совсем другой смысл.

– Государь этого не хотел долго слушать, и все говорил про знаменитых философов Шиллера да Руссо что к идеям олимпизма были зело внимательны. Платов, видя это, не стал усиливаться. Так они и ехали молча, только Платов на каждой станции выйдет и с досады квасной стакан водки выпьет, соленым бараночком закусит, закурит свою корешковую трубку, в которую сразу целый фунт Жукова табаку входило, а потом сядет и сидит рядом с царем в карете молча. Государь в одну сторону глядит, а Платов в другое окно чубук высунет и дымит на ветер. Так они и доехали до Петербурга, и тут государь меня вызвал и повелел помогать всемерно Платову в его олимпийских усилиях, ну а я уж за тобой курьера послал.

– И правильно! Справедливо! Да я… Да мы с Морозявкиным вам любую ай-Лимпиаду смастерим, вы только дайте срок! – граф Г., заскучав у себя в деревне, готов был отрядиться на любые подвиги, даже на расчистку авгиевых конюшен.

– Похвальное рвение, дружок. Словом скачи-ка ты в стольный город Петербург, ищи где хочешь этого своего приятеля Морозявкина и отправляйтесь вы затем прямо в Тавриду – устроить к лету эту самую ай-Лимпиаду. Только не злоупотребляйте излишне местным вином и казенным доверием. Ну и старика Платова не забудьте конечно – куда ж без него. Не надо долгих прощаний, целования ручки, с богом, вперед марш!

Граф Г. не забыв откланяться вышел вон, и пройдя сквозь анфиладу комнат и коридоров, чем-то напоминавших ему императорский дворец работы великого зодчего Растрелли, уже вскоре сел на своего любимого конька и поехал к месту сбора всей честной компании, то есть экспедиции. Можно было пожалеть что и в просвещенном XIX веке все путешествия приходилось начинать из столицы, однако это тоже была неизменная традиция и чувствовалось что она останется в веках.

Хотя они направлялись и не к северному полюсу, их миссия казалась немногим легче путешествия адмирала Чичагова за Шпицберген, куда его послали еще при матушке Екатерине. Основываясь на оригинальной идее академика Михайлы Ломоносова тогда отрядили особо тайную экспедицию, которая должна была проникнуть в Ост-Индию через якобы свободный летом ото льдов Берингов пролив. Так смелая научная мысль, на первый взгляд казавшаяся дерзкой бессмыслицей, уже в те далекие времена приводила к огромному расходу людских и материальных ресурсов, что впрочем не гарантировало достижения положительного результата.

Не сказавшись никому, даже господам сенаторам, капитан-командор Василий Чичагов со товарищи поплыли якобы для возобновления китобойных промыслов, но напоролись на непроходимые льды и вынуждены были воротиться несолоно хлебавши. Хитрая легенда пропала втуне, открытого ото льдов места протяженностью в тысячу верст так и не нашли, генерал-адмиралы в коллегии весьма огорчились, но ненадолго.

Через пару лет раздосадованное Адмиралтейство устроило вторую попытку, но и тут льды встали стеной, еще раз напоминая всем что Россия вообще-то глубоко северная страна, которой даже и законы физики не писаны, или не читаны, или и вовсе не поняты. Таким образом даже северное сияние вопреки ученой теории не являлось признаком чистых ото льда морских вод, но для проверки идеи Михайлы Васильевича Василию Яковлевичу пришлось снова проплыть немало морских миль. Впрочем «за прилагаемое старание к достижению до поведенного предмета» всех наградили и похвалили, так что жаловаться не приходилось.

Однако же несмотря на сии не слишком веселые настроения, за дело следовало как-то браться. Граф привык делать это недрогнувшей рукой, не колеблясь ни секунды. Дорога стелилась под копыта, сердце стучало и так и рвалось вперед, ни ямы не буераки не пугали, словом призыв «Let\'s go on an adventure» казался как нельзя более уместным. Конечно в приключениях можно было и башку потерять, но однако же и клад найти, так что тут была игра прямо как в русскую рулетку.

Не останавливая ни у трактиров, ни у гостиниц, питаясь казалось одним только духом авантюризма и влекомый тягой к приключениям, Михайло мчал вперед прямо как на скачках на императорский приз. Дорога так и стелилась под конские копыта, добрый конь раздувал бока, потертое седло скрипело, шпага моталась как положено, плюмаж на шляпе развевался на ветру. Тяжелое закатное и хилое рассветное солнце смотрели ему то в лицо то в спину, и граф улыбался им в ответ. Северная Пальмира звала, и он отвечал на ее зов ударами шпор по конским бокам.

По обеим сторонам дороги замелькали захиревшие деревеньки и жуткие погосты, российская действительность так и перла прямо в глаза. Какие-то мертвые с косами вдоль дорог стояли, хотя о красных дьяволятах тут отродясь никто не слыхал. Замерзшие вороны нагло каркали, намекая что приключения ничем хорошим не кончатся, отдельные попадавшиеся на пути крестьяне смотрели вслед угрюмо, а какая-то мерзкая собачонка и вовсе начала подвывать как по покойнику, но разумеется граф не поддавался на эти нелепые суеверия.

Временами чудились шайки разбойников, для обороны от которых приходилось всюду таскать с собой здоровенную шпагу и тяжеленные пистоли с воронеными стволами, иногда попадались и странствующие монахи, вышеупомянутые калики перехожие и прочий сброд, только отвлекающий внимание от высоких мыслей. Но все же граф Михайло уже успел загореться новой идеей, и чувствовал что несмотря ни на какие жертвы олимпийские игры должны быть проведены во-время и не хуже чем в этой самой Древней Греции. Там разумеется было полно всяких богов и героев – но хотелось создать своих собственных Гераклов, а не только быстрых одним разумом Платонов и Невтонов. И количество лавровых венков на их головах должно было перевешивать величину оных на иностранных лысинах, для чего разумеется надо было всех перегнать, перескакать и по возможности перестрелять, ну а кто не будет стараться – перепороть и даже перевешать. Граф удивился своей кровожадности, но объяснил появление таковой исключительно спортивным азартом.

Неожиданно под стук копыт пришли какие-то воспоминания от далекого ныне учителя истории, который все пытался объяснить графу что нынешняя жизнь не с неба упала, а сложилась в результате исторических бурь и всего хода Ея величества Истории. Собственно учитель много чего объяснял и в более позднем возрасте граф весьма жалел что у него тогда в одно ухо все влетало а из другого вылетало, как говорили в народе.

Говорилось и про олимпиоников, которые за три победы в состязаниях даже могли поставить в Олимпии свою собственную статую. Все об этом прямо так и мечтали, и Михайле неожиданно самому захотелось поучаствовать в таких состязаниях, чтоб и его после победы встречали как героя и повторяли что он столь же прекрасен на вид сколь и искусен в борьбе, как выражались тамошние поэты. Древние греки вообще были очень поэтичные и складывали занятные легенды о всяких подвигах, благодаря чему прославились на весь мир и не дали забыть о себе.

Знаменитый скульптор вырезал бы графскую статую в образе прекрасного бога Аполлона или мужественного героя Геракла, и ее немедля бы определили в императорский музей, разумеется тут же бы отовсюду набежали тучи приятелей и забросали бы его лавровыми венками. Прекрасные во всех отношениях дамы носили его на руках и прямо-таки рвали на части, что он дозволил бы с превеликим удовольствием, ничуть не сопротивляясь и отдаваясь решительно без остатка. Михайло разбежался мыслями прямо как в семнадцать лет, которые давно уже унеслись в неведомые дали.

Граф в своем воображении уж видел как государь собственноручно награждает всех непричастных и наказывает всех невиновных, как и его собственная голова увенчивается лаврами, словом мысли его зашли бог весть куда, как вдруг его добрый конь наткнулся на какое-то препятствие. Прямое движение вперед сменилось стремительным полетом на манер стрелы или же камня из пращи, конь споткнулся и в мгновение ока Михайло оказался выброшенным из седла в воздух, а из глаз его посыпались искры. Падение на землю не замедлило последовать и стало весьма болезненным.

Оказалось что тут была прямо настоящая засада. В те далекие времена засады на большой дороге были отнюдь не редкостью, лихие дела и всевозможное воровство процветали. Сообщество бродяг, чьим промыслом было попрошайничество и воровство, уже тогда расплодилось весьма широко, а впоследствии дало всходы в виде так называемых «воров в законе», то есть темные корни преступности уходили глубоко в проклятое прошлое и являлись наследием кровавого режима, на который можно было свались решительно все недостатки.

Конечно такой свободы для разбойничьих шаек как во времена восстания Стеньки Разина или Пугачева, когда те грабили целые города и разоряли церкви, сейчас было уже не найти, мятежники, что норовили сбросить с колокольни какого-нибудь архиепископа и перевешать всех дворян повывелись. Некому было поднять на бунт казачье войско, брать крепости, казнить и вешать аристократов а иногда и своих же сподвижников за пьянство и недисциплинированность, никто не рвался осадить Оренбург и объявить себя новым царем. Но и дремать в пути было никак нельзя – это могло плохо кончится, случалось что задремавший просыпался уже на том, а не на этом свете.

Вот и сейчас какой-то шутник коварно перегородил дорогу низко подвешенным бревном, замаскированным еловыми ветками, да так удачно что увидав небо в алмазах граф Г. очнулся лишь немного спустя. Несколько времени Михайло не желал открыть свои глаза, не из робости конечно а просто от отвращения к тем негодяям которых ему возможно предстояло узреть. Когда же он поднял веки, его как-то сразу обрадовало то что он увидел над собой вместо преужаснейшей разбойничьей рожи доброе лицо старины Морозявкина.

Тут разумеется следовать напомнить нашему забывчивому, страдающему хроническим склерозом и ограниченностью карты памяти читателю кто же такой Морозявкин. Времена спешат столь быстро что и значительные фигуры стираются из нашей памяти, заменяясь разумеется на еще более значительные, а маленький человек как-то пропадает и тускнеет. Сколько не описывай его, хоть всю шинель размалюй яркой краской, а все равно скажут – нет, не хорош, не важен.

Но правда встречаются и другие случаи – как не гонишь героя со страниц, хоть и поганой метлой, ан гляди – он снова тут, как мышь в торте. Человек не высокого, но и не низкого роста, то носивший усы и бороду то сбривавший их чтобы сбить сыскарей со следа, герой скорее характерный нежели чем в амплуа красавца-мужчины конечно не может претендовать на любовь читательниц высокого общественного статуса, однако еще в состоянии привлечь внимание женщин из более простых сословий, как мужчина видный и на ласку заводной.

Этот вечный студент и бывший соученик графа, неунывающий пройдоха, сам себя называвший разночинцем и Вольдемаром вместо обычного Владимира, уже давно выскакивал то там то тут, причем всегда когда не надо. В ходе их многолетних совместных приключений граф Г. уже и не упомнил когда было чтоб тот появлялся во-время, и по приезде в Петербург собирался его искать во всяких злачных заведениях.

Обычно для нахождения приятеля требовалось обойти довольно много всевозможных кабаков и трактиров, в Московской, Литейной, Адмиралтейских частях и прочая и прочая и прочая. Там везде его знали, помнили и даже любили но в долг уже нигде не наливали, полагая что дружба дружбой а денежки врозь. Это грустное обстоятельство заставляло его еще сильнее сбиваться с пути истинного в поисках пропитания и пропивания, однако же затрудняло то что в столице он стал уже слишком хорошо известен, и решительно не с лучшей стороны.

Унижаться же до известных забав, при которых собутыльнику подливали в вино сонного зелья а потом обчистив карманы сбрасывали еще теплое тело поплавать в Фонтанку он не желал, хотя и получал подобные заманчивые предложения от местных криминальных элементов. Впрочем падая все ниже Вольдемар уже стал обращать на себя внимание полиции, которая прежде прощала ему мелкие шалости вроде разбивания сердец некоторых барышень из порядочных семей, аферы, кражи со взломом и прочие проделки в старинном духе.

Морозявкин вынужден был уйти в партизаны и перейти на нелегальное положение, организовав себе в местных лесах что-то вроде берлоги посредь болот и питаясь только подножным кормом, ягелем, мелкой дичью и прохожими. Искали его давно, и пожарные, и полиция, и даже репортеры полицейских ведомостей за неимением фотографов, да только почему-то не могли найти. Теперь же стариный друг обнаружился почти сразу, что наш граф счел хорошим предзнаменованием.

– А ты откуда здесь взялся, старый хрен? – полюбопытствовал граф Михайло на приятельских правах, очнувшись немного от удара. В целом он чувствовал себя неплохо, вот только голова как-то ужасно болела.

– Я-то? Да я знаешь ли тут силки расставляю на рябчиков. Кушать-то хочется. Петли там всякие, капканы… Вот ты со своей лошадкой и попался! – отвечал Морозявкин радуясь что граф, которого он признал не сразу, наконец-то пришел в себя.

Часто ему случалось переусердствовать, и каждый раз он горько сожалел об этом, крестился, молился сам и заказывал заупокойные службы в церкви, словом всячески пытался очиститься от грехов, а потом разумеется снова грешил, дабы иметь возможность вновь покаяться. Понять это иноземцу верно было бы затруднительно, но конечно свои все хорошо понимали, а прегрешения снимались либо с помощью святой воды, либо обычной самодельной водки. Таким образом совершался вечный круговорот грехов и покаяний в природе, дававший возможность многочисленным попам не умереть с голоду.

Михайло сообразил что Морозявкин верно решил податься в разбойники и начал грабить на большой дороге, чего ранее за ним не замечалось. Граф вспомнил, превозмогая головную боль, что приятель скорее был склоне к отъему денег обывателей более благородными способами, не брезгуя ничем – ни медициной, ни цирюльным ремеслом, ни даже и гаданием. Но дубины или там ножа ранее в руки он вовсе не брал, проворовываясь, точь-в-точь по классику, благородным образом. Капитан-исправник до него еще не докопался по-настоящему, и граф уже и не знал что и подумать, с кем сравнить старого знакомца и к какому поучительному образу из мировой литературы, сокровищницы знаний, тут обратиться.

Бомарше уже успел к тому времени написать своего знаменитого «Фигаро», а король Людовик уже пытался безуспешное его запретить, но вскоре большинством голосов запретили его самого, посредством гильотинирования. Путешествовавший по Европе инкогнито будущий император Павел Петрович с комедией ознакомился буквально из первых рук но к сожалению ее вовсе не понял, за что также был впоследствии казнен взбунтовавшимися «слугами народа». Отсутствие чувства юмора у королей – возможно в силу неимения хороших шутов – было очень опасно для их здоровья, даже хуже курения трубки. Понявши это, в дальнейшем правители разрешили представление французской комедии, действие которой было политкорректно перенесено в Испанию, повсеместно.

Постановка шедевра юморостроения шла и в Большом Каменном театре в Санкт-Петербурге, и граф, бывший к тому же заядлым театралом, полагал что героя вполне можно было писать с Морозявкина, и более того он и сам мог бы там сыграть вместо актера Саши Рамазанова, хотя надо признать – и тот лицедействовал блестяще. Сам Рамазанов, по мнению «Сына Отечества» имея отличные таланты для комедии и оперы и подавая великую надежду, конечно долго на свете не зажился, но был запечатлен знаменитым художником Брюлловым на веки вечные.

– Да я и сейчас нож не взял бы, я так, охочусь по распутице… ну может если случайно какой рябчик с кошельком попадется так я подберу – что добру пропадать! Но хочу тут мораль читать но знаешь ли что, сейчас времена лихие, каждый за себя сражается ну и выживает как может. В белых перчатках с голодухи помрешь. Мы-то не графья, нас царская колыбель не качала!

– Окстись! – сказал ему граф с приличным негодованием. – Как ты можешь губить свою бессмертную душу столь низким и подлым занятием? Ты – наполовину благородный человек, знающий основы всякой образованности – французский язык и философию, наконец имеющий высокое звание моего приятеля?

– Да званием-то сыт не будешь… Царские деньги да награды я кои пропил, кои ростовщику заклал. Ни в одном трактире в долг уже не наливали, вообрази себе такую оказию. Что ж оставалось делать? Только и охотиться на подступах к стольному городу. Рябчик там, кабанчик…

– Человечек… – подытожил граф Г. – Ну вот что, друг любезный – пока тебя не вздернули изволь вернуться на государеву службу. Айда со мной!

Михайло с трудом и с посильной помощью Вольдемара поднялся с грязного снега и отряхнувши камзол и медвежью шубу и потирая ушибленный затылок взгромоздился на по счастью уцелевшего коня. Уже не обращая внимания на солнце, которое успело закатиться, на ворон, ругавшихся пуще прежнего, на медведя, который вылез из берлоги как видно к ужину и сейчас смотрел чем закончится сценка и не останется ли ему на снегу пожива, он натянул поводья, проверив управляемость животного после аварии. Оставшись доволен результатом и посадивши сзади себя приятеля граф Г. дал шпоры коню и поскакал с несколько замедлившейся скоростью все в том же направлении – в северную Пальмиру.

Глава третья, северно-пальмирская

Граф Г. уже давно заметил что Пальмира эта, несмотря на то что была столицей славнейшей и обширнейшей империи, в зимний период времен года становилась какой-то особенно унылой и неприветливой. Здания соборов, набережная с ее превосходной летом першпективой, мелкие речушки вроде Фонтанки и Мойки, самый Финский залив, прозванный недавно остряками Маркизовой лужей – все было сковано льдом и снегом. В смысле першпективы тут все было вообще очень северное и мало отличалось от какого-нибудь Тобольска, в котором Михайле правда до сих пор не довелось побывать и он надеялся что и не придется.

Даже сам Невский проспект, воспетый впоследствии классиками на все лады и вызывавший всеобщий восторг, эта важнейшая коммуникация Петербурга и вообще и ихнее все несмотря на чисто подметенные тротуары и чинно гуляющую публику не привлек Михайлу сделать обычный променад по магазинам. Ветер бодро развевал поземку и гнал снежок по ногам прохожих, забираясь под воротник, за шиворот и бог знает в какие места. Медвежья шуба из зверя, которому граф на охоте собственноручно разодрал пасть, несколько поизмялась в дороге и как нарочно не желала уже греть как следует, так исподтишка мстя охотнику за безвременную гибель и браконьерство.

Графу Михайле немедля захотелось отбыть в теплые края, даже не останавливаясь тут ни на день, ни на ночь, несмотря на ожидаемые блеск и великолепие. В местных не замерзающих вечно лужах у него немедля промокли ботфорты, ранее не промокавшие даже в Тихом или же Великом океане. К тому же за приятелем, как выяснилось, требовался глаз да глаз, так как он сильно одичал на болотах и с трудом привыкал к цивилизации.

Михайло решительно пресек поползновения Морозявкина завести новые знакомства с молодыми ротозеями, очевидно впервые попавшими в столичный город, указавши ему что идя на большое ай-лимпийское дело не следует размениваться по мелочам. Вольдемар очевидно так не считал но решил временно покориться обстоятельствам. Возникшие разногласия привели к препирательствам и их удалось преодолеть только в трактире, в котором по счастию нашлось и питье и пропитание, и водка и поросенок, и пиво и кислая капуста, словом и наелись и нализались. Между тем на город уже набежал вечер – следовало озаботиться вопросом о ночлеге для себя и приятеля, а там уж размышлять о плане дальнейших действий.

Сим событиям предшествовала следующая прелюдия: удивительная ай-Лимпиада с атлетами из аглицкой вороненой стали размером с блоху сперва оставалась у Александра Павловича в шкатулке под рыбьей костью. По приезде из Англии он сначала-то хотел от меланхолии устроить себе духовную исповедь у попа Федота в Таганроге, но передумал, потому что один раз стал пересматривать шкатулку и достал из нее волшебный град Олимпию, которая давно уже не была деньгами заведена и потому не действовала, а лежала смирно, как коченелая.

Вспомнивши свое увлечение, он тут же послал за Платовым, которого ранее от себя прогнал, потому что тот к идеям олимпизма был бесчувственен, к духовной беседе невоздержен и к тому же так очень много курил, что у государя от его дыму в голове копоть стояла. Платов тогда остался с обидою и лег дома на досадную укушетку, да так все и лежал да покуривал Жуков табак без перестачи.

Но как услыхал, что во дворце такое беспокойство, сейчас с укушетки поднялся, трубку бросил и явился к государю во всех орденах. Государь говорит:

– Ну вот что – устрой-ка мне к лету в Тавриде ай-Лимпиаду не хуже чем у греческих богов и героев. Что тебе, мужественный старик, от меня для этой цели надобно?

А Платов отвечает:

– Мне, ваше величество, ничего для себя не надо, так как я пью-ем что хочу и всем доволен, а я пришел доложить что готов все решительно исполнить чтобы и у нас было так как происходило при моих глазах в Англии.

Тут же они завели ай-Лимпиаду, набросав ей в особую щелку монет, атлеты пошли прыгать и скакать в каком угодно пространстве и в стороны верояции делать. Платов и мелкоскоп притащил, в который можно их видеть. Государь опять расчувствовался, а Платов снова говорит:

– Это, говорит, – ваше величество, точно, что работа очень тонкая и интересная, но только нам этому удивляться с одним восторгом чувств не следует, а надо бы поглядеть в Туле или в Сестрорецке, – не могут ли наши мастера сего превзойти, чтобы англичане над русскими не предвозвышались. Мы, говорит, таких стадий оных в Тавриде к лету понастроим что ни в каком Вимбледоне вы не увидите. Мы еще и всех этих вот англицких атлетов на обе ноги подкуем и всем им кузькину мать покажем.

Государь никакому иностранцу уступать не любил, он и ответил Платову:

– Это ты, мужественный старик, хорошо говоришь, и я тебе это дело поручаю организовать. Мне эта коробочка все равно теперь при моих хлопотах не нужна, а ты возьми ее с собою и на свою досадную укушетку больше не ложись, а поезжай на тихий Дон и поведи там с моими донцами междоусобные разговоры насчет их жизни и преданности и что им нравится. А когда будешь ехать через Тулу, покажи моим тульским мастерам эту ай-Лимпиаду, и пусть они о ней подумают. Я на своих надеюсь, что они никого не хуже. Пущай они к июлю месяцу все тут выявленное в точности на таврической земле соорудят в натуральном виде. Они моего слова не проронят и что-нибудь сделают.

Вот как случилось что все пружины государственной машины опять задвигались и в недрах царской администрации родился очередной мега-прожект. В рамках этого наполеоновского плана предполагалось освоить неосвояемое, увидеть невиданное и реализовать нереализуемое, то есть всех в мире превзойти и удивить. С этой целью решено было собрать все силы в один кулак и бросить этот кулак в южные губернии, чтобы спортивные баталии были жарче. Кроме того учитывая что регион сей был лишь недавно замирен и присоединен к империи предполагалась и некая нравственная, цивилизаторская миссия, которая должна была внушить новонабранным под крыло народам что и кроме горного разбоя есть в мире интересные занятия.

Конечно могло произойти так что нашлось бы много желающих что называется погреть руки на новой затее. Однако же памятуя что не подмажешь – не поедешь, решили закрыть на это глаза, по возможности впрочем строго пресекая злоупотребления. Потребовалось составить план кампании, найти лучших из лучших или же из худших, как получится, словом тысячи курьеров засновали взад и вперед. Граф Нессельроде, бывший при императоре теперь неотлучно, лично приставлен был курировать сие начинание, и созвал целое совещание с целью благословить созидателей оного.

Планы как водится были не только составлены но и утверждены, причем на бумаге все выходило очень гладко а что касаемо оврагов, то не составителям предполагалось по ним шагать. Казалось предусмотрели все мелочи, какие только могли в природе случиться, расписали все до деталей и печать пришлепнули. Словом, капризную фортуну схватили под уздцы и вели уже в государеву конюшню, чтобы никак ей было не отвертеться.

Все эти обстоятельства вместе взятые и обеспечили графу Г. и Морозявкину неожиданный бесплатный ночлег под казенной крышей, куда впрочем они попадали уже не в первый раз. Надо сказать, что путешествуя по Санкт-Петербургу граф всегда ожидал каких-нибудь чудес в виде привидений, домовых и прочей нечисти. Однако среди ведьм временами попадались и прекрасные дамы, по крайней мере в графской молодости. Временами пускаясь в воспоминания он замечал, что дамы эти по мере того как бег времени уносил их образы все дальше, становились все прекраснее и прекраснее. Конечно реалистический и скептический взгляд разоблачил бы многие покровы тайн, но смотреть на мир реалистически было ужасно скучно, и граф Михайло полагал это уделом одних стариков, к которым разумеется не собирался относить себя еще лет пятьдесят.

– Ну что, на постоялый двор? Гостиниц тут полно, важно только гадюшник выбрать без клопов, – предложил мосье Вольдемар, понемногу осваиваясь и переходя от кочевого образа жизни к оседлому.

– Нет, погоди, я еще жду какого-нибудь чуда или путеводной звезды – неохота просто так заваливаться на бок. Ну а завтра уж будем искать внимания должностных лиц, которые так не похожи на красавиц, – отвечал ему граф, сожалея что время чудес для него уже прошло навсегда.

Но тотчас же, вопреки ожиданиям, среди длинных и узких улиц стольного города светлый образ прекрасной дамы материализовался для приятелей в виде женщины в белом.

Столица как раз переходила от дневных забот к вечерним наслаждениям, насколько это было возможно в столь стылом климате. Собственно будочники позажигали все фонари, так что не все кошки остались серы, а кроме того граф с приятелем уже успели пропустить стаканчик-другой горячительного на ночь дабы согреться после долгого пути. Благодаря этому обстоятельству их взгляд на реальность стал уже очень нетривиальным, буквально все попадавшееся на пути казалось вышедшим из самого пекла ада, даже если оно только что выпало из дверей кабака.

– Смотри ж ты, и точно вся в белом и с косой… – проговорил Морозявкин неожиданно пересохшими губами. – Неужто за нами косая пришла? Спаси нас владычица-троеручица, матерь божья, сохрани и помилуй, как и мы миловали, не всех же подряд по миру пускали а с понятием и сожалением, ты помнишь, я ж всегда каялся!

– Да похоже что ты прав, – ответствовал ему граф, только что желавший его высмеять. – Кажется пришла тебе пора отвечать за все твои прегрешения да и меня заодно с тобой в адское пламя загребут.

– Ну вы и хамы, господа! – отозвался на эту реплику женский голос, показавшийся смутно знакомым. – Не узнавать меня – это не только дерзость, но даже и государственная измена!

Здесь граф Г. несколько напрягся и попытался вернуться в реальный мир, чувствуя что трубы Апокалипсиса еще не прозвучали и просто так ему на тот свет сбежать не дадут. Кроме того у него мелькнула шальная мысль соблазнить эту даму даже если она была чертовкой, вылезшей из преисподней, так как он несомненно был чертовски красив и неотразим.

– Это почему это? – Морозявкин еще не поняв кто именно его спрашивает уже был готов отрицать любые обвинения. – Все бездоказательные наветы я решительно отвергаю, так и запишите в вашу книжку для Страшного суда!

– Видимо мамочка плохо следила за вашим воспитанием, месье Вольдемар! Ну ничего, в дороге придется этим заняться. Я сама за вас примусь, – после этих слов приятели узнали в белой фигуре-призраке свою старую знакомую – Лизу Лесистратову.

При дневном свете Лиза, худенькая миниатюрная шатенка с правильными чертами лица, была весьма хороша собой, а уж в неверном сиянии луны и ночных фонарей представлялась просто писаной красавицей. Граф конечно хорошо знал как обманчивы ощущения, но позволил себе на секунду поддаться чувствам. Секунда эта длилась почти с получас пока они как небезызвестные крысы за гамильтонским крысоловом плелись сначала бегом а потом просто пешком в неизвестном им доселе направлении.

– Да куда ж мы так летим, все копыта собьем, – стонал Морозявкин, но граф не отвечал ему а только стискивал зубы и прибавлял ходу чтобы не отстать. У Лесистратовой в ноги наверное был встроен какой-нибудь хитрый паровой моторчик, который позволял ей идти впереди всех, впрочем грубый Вольдемар конечно полагал что это шило в заднице.

Фонари и тротуарные плиты под ногами так и мелькали, улицы как-то менялись одна за другой, то ли Морская с Литейной, то ли Гороховая с Мещанской – граф не был вполне уверен в названиях, так как не успевал смотреть по сторонам, опасаясь не успеть за своей проводницей, которая несмотря на невысокий рост так и летела вперед, негодуя когда они с Морозявкиным отставали хоть на шаг.

– Левой! Левой! Держать строй! – командовала она на ходу, ругая конвоируемых спутников за бестолковость и удерживаясь лишь от классического суворовского «сено-солома».

Давно уже остались позади чистые тротуары Невского, ни о каких легких башмачках дам не могло быть и речи, и пройдя мимо каких-то местных каналов и перемахнув Неву через не узнанный графом в потемках мост они оказались перед черной громадой казенного вида. Перед спутниками распахнулись огромные ворота, выполненные в виде древнегреческого храма, с портиком и колоннами. Засуетились караульные, часовой взял под козырек и вытянулся, черная тень его выросла на стене в свете фонаря так что аж страшно стало, Морозявкин было шарахнулся в сторону но суровой рукой графа был возвернут на путь истинный. После этого приятели оказались в казематного вида строении, а затем в подвальном помещении.

Озираясь по сторонам граф Михайло заметил большое количество беспорядочно сваленных мешков, вьюков, тюков и даже гамаков. Кое-где вроде бы торчали удилища, лежали шашки и ружья, зияли раскрытыми пастями походные баулы, топорщились шинели и валенки, были сложены карты и какие-то книги, словом даже на складе казенного конфиската и то ассортимент был беднее. Могло показаться что ты попал на ту самую сорочинскую ярмарку только почему-то без продавцов и покупателей, хотя с другой стороны все смахивало на развалины александрийской библиотеки.

Тут можно было увидать цветастые походные шатры и палатки, новомодные французские консервы, кожаные седла и упряжь, как будто они попали в конюшню, пузатые бочонки с порохом и пулями, хитрые лекарственные снадобья из аптеки на Аничкином мосту, тяжелые сундуки с монетами, запертые к сожалению наглухо и фигурные табакерки с крепким табаком, вполне открытые.

Везде чувствовалась хозяйская рука, их собиравшая, может быть и женская судя по тщанию и аккуратности, потому что ничто не было ни забыто ни рассыпано в небрежении. Казалось даже что только прочитать список собранного – и то до утра провозишься и позабудешь все прочие дела. Словом столь опытному путешественнику как граф стало в пять минут совершенно очевидно, что тут готовятся к походу, вот только куда? Этот вопрос он и не преминул задать, в то время как любопытствующий Морозявкин обходил помещение, время от времени ловко пряча за пазуху какие-то мелкие вещицы.

– Мы готовимся к экспедиции на Северный полюс! Разве вы не знали? – Лиза очаровательно улыбнулась и поправила развившийся локон. – Месье Вольдемар, положите барометр на место, все равно на Хитровом рынке его не продать.

Морозявкин сделал вид что огромный морской барометр прыгнул к нему в карман совершенно самостоятельно, а граф, несколько ошарашенный происходящим, вопросил осипшим голосом:

– На полюс? Вот так прямо сейчас, даже без ужина?

– Без теплой одежды? Без подъемных? Да у меня и треух уже прохудился, в одно ухо влетает, в другое вылетает. Дыра на дыре! – запричитал Морозявкин, очевидно давя на жалость и надеясь на поживу.

Некоторое время Лесистратова наслаждалась произведенным эффектом, а затем решила пожалеть несчастных странников, которые как видно решили что вместо теплой Тавриды их почему-то собираются сослать в места не столь отдаленные, хотя конечно и не очень близкие к столицам.

– Успокойтесь, господа! Я пошутила. Мы едем не на Север а гораздо южнее. Песцовая шуба вам не понадобится! – Лиза иногда любила пошутить, безошибочно находя для этого и время и место.

– Значит и писец не придет! – обрадовался Морозявкин.

Сообразив что кажется его немедленно не повесят и на мороз не выкинут, Вольдемар приободрился и решил пока что поглядеть что к чему сообразно обстоятельствам. Ясно было что место хлебное, ну а что касаемо прочего то на все была божья воля. Видимо тут-то судьба-злодейка решила его вознаградить за все предыдущие страдания и следовало конечно воспользоваться такой оказией раз уж журавль сам летел в руки.

Правда от крепости за версту несло сыскарями, жандармами и прочими элементами, непереносимыми для вольнолюбивого и креативного класса свободных художников, к каковым он себя причислял, переходя от мошенничества к воровству и разбою только в силу тяжких обстоятельств. Однако учитывая яростную потребность в пище, даже более сильную чем потребность в красоте, можно было и потерпеть присутствие государевых сатрапов, посмотреть как оно все сложится.

Морозявкин немедленно исчез между проходами проводить спешную ревизию, а Михайло тем временем решил навести справки об их месте встречи и цели оной. Он хотел вопрошать по возможности величаво и достойно, однако волнение помешало.

– Но позвольте, сударыня, куда же вы тогда нас завели и к чему весь этот маскарад и где мы находимся? – скороговоркой зачастил вдруг граф, не в силах сдержать нахлынувших вопросов.

– Разве вы не в курсе текущих событий, граф Михайло? Я полагала что ваш отставной благодетель князь Куракин должен был вам рассказать сию тайну. Мы отправляемся в Тавриду – устраивать греческую Олимпиаду а-ля рюс! Граф Нессельроде взял это дело под персональный присмотр, на премьеру соберется весь двор. Вот мы и решили здесь, в Тайной экспедиции, устроить небольшой склад, так сказать хранилище для нашей крымской экспедиции! Правда остроумно?

Граф никак не ожидал, что в самую суть проекта вмешается Тайная экспедиция, но решил на всякий случай сделать вид что ничуть не удивлен. В те времена секреты и тайны так и витали в воздухе, времена гласности и демократии еще не наступили. Хотя отдельные попытки вольнодумцами и предпринимались, но к счастью гильотины работали исправно. Люди все еще искали новые неоткрытые острова и загадочные земли, полагая что там хорошо где нас нет. Любое сколько-нибудь значимое начинание укутывали покровом тайны, иначе к нему и близко никто бы не подошел, даже и глядеть бы не стали. Поэтому вояжи инкогнито хоть и считались кое-где дурным тоном но все еще оставались модным начинанием.

– И вправду остроумно – экспедиция из экспедиции! Очаровательная игра слов! А мы значит сейчас…

– В Петропавловской крепости! Ну я думала вы догадаетесь – ведь тут уже не в первый раз. Я разумеется давно здесь не служу, но все же иногда забегаю.

Граф Михайло начал размышлять о том какие причудливые формы иногда принимает царское стремление сделать все как нельзя лучше и на европейский манер, Лиза же между тем приказала ставить самовар с баранками, дабы подбодрить вновь прибывших членов экспедиции, которым несомненно предстояло сыграть важную роль.

– Угощайтесь! И садитесь поудобнее – тут много места, не стесняйте себя!

– Ах не извольте беспокоиться, мадемуазель, – ответил граф любезно как всегда и думая куда это подевался друг Вольдемар, который только что как будто крутился рядом.

В это время Морозявкин как раз пересчитывал наваленные мешки. Он насчитал уже несколько десятков, но сбивался и все время начинал сначала. Задавшись целью перед тем как поживиться провести всеобщую инвентаризацию, месье Вольдемар уже мечтал устроить гарем, непременно на пресловутые две тысячи мест, и помимо наложниц, пальм и фонтанов понаставить кругом евнухов с саблями – для охраны, чтоб чего не уперли, так как для всякого мошенника нет ничего хуже чем покушение на его добро другого мошенника. Склад Тайной экспедиции должен был стать основой будущего богатства и благосостояния.

Увидевши что началась бесплатная раздача бубликов Морозявкин как-то быстро выскочил из-за заставленного бочонками угла и присоединился к графу с Лизой. Захвативши себе самое большое блюдце, он начав хлебать чай вприкуску с постным сахаром и давясь маковыми баранками.

– Богато, солидно, впечатлило! – делился он мыслями. – Однако этот наш загородный пикничок будет обставлен всяким барахлом прямо всем на удивление!

– Наша экспедиция – вовсе не развлечение, а проявление высочайшей монаршией воли и высочайшего же доверия! – подняла Лизонька палец вверх. – Я отвечаю за секретность и безопасность сей кампании. Кстати, господин Вольдемар, пора устраиваться на ночлег. С какой стороны решетки вы желаете почивать – с той или с этой?

Тут только приятели заметили, что подвал того каземата, куда привела их бывшая сыщица а ныне придворная дама, сделавшая крутой карьер, напоминал скорее тюремную камеру нежели чем купеческий лабаз. Там в глубине были и решетки, и нары, и даже кажется пыточные приспособления вроде дыбы. Живому воображению графа мигом представились многочисленные камеры, в которых томились враги отечества, а также всевозможные маргинальные и криминальные элементы. Река Нева, прорытый вдоль Заячьего острова канал, стены, земляные сооружения, бастионы и равелины крепости не давали негодяям убечь и позволяли самодержавию и крепостничеству и далее существовать спокойно.

Тут бывали и оппозиционер Бирон, и революционер Радищев, готовились к приему декабристов, словом жизнь за крепостными стенами кипела даже ярче чем на воле. Конечно в мире существовали крепости и более знаменитые, как например безвременно павшая под натиском восставшей черни Бастилия, но для дорогих россиян свои казематы разумеется были интереснее чем запутанная история восстания злобной французской буржуазии против доброй королевы Марии-Антуанетты, предлагавшей голодным за неимением хлеба есть пирожные. Вообще что там не предлагали разгневанным трудящимся – всем они были недовольны и лишь вид королевской крови их успокаивал, так что сообразивши это правители лечили революционную лихорадку старыми испытанными средствами – виселицей и нагайкой.

– У нас мало места… а времени еще меньше! С утра подъем в шесть часов! Не проспите. Впрочем я вас разбужу.

Невзирая на протесты Морозявкина, его оставили коротать ночь по ту сторону решетки, причем Лесистратова для надежности сама задвинула засов на двери. Ночь прошла относительно спокойно. Граф Г. не знал еще, сколько им предстоит впереди хлопот и бессонных ночей, поэтому предпочел не замечать нынешних неудобств, опасаясь что на смену им придут еще более зловредные. Жесткий валик, видимо набитый камнями, вместо подушки, миска тюремной похлебки вместо ужина – все это конечно не напоминало обычный графский стол, но взамен Михайло ощутил кое-что другое, уже несколько подзабытое – терпкий вкус приключений и сильную тягу к оным.

Ночью на крепость накатывали сны и всем непременно снилось что-нибудь. Узникам снилась свобода, причем представлялось что если только ее как-нибудь заполучить то тут же как по волшебству сбудутся и все остальные мечты, что конечно было горькой ошибкой и оптической иллюзией.

Графу Г. приснилось что грубая кирпичная кладка крепости вдруг растворяется и бледные тени заключенных тянут к нему свои призрачные руки, пытаясь перетянуть к себе, в потусторонний а точнее потустенный мир. Он пытался убежать от призраков но ноги будто бы и бежали а тело вовсе не двигалось, так что выходило совсем худо. Холодный пот заливал лицо, и сон вышел вовсе не героическим.

Морозявкину конечно снилась сладкая жизнь, «дольче вита», как выражались господа итальянцы. Во сне было все то же что и в мечтах – роскошь, давно уже им, по собственному разумению, заслуженная, и многочисленные дамы и бабы, которые так и липли к нему как мухи. Он был уважаемым всеми господином при усах и при часах, окруженный почтением слуг и гостиничных швейцаров, и на чай всегда давал не менее трех рублей.

Лесистратовой же, прикорнувшей в уголке на служебной кушетке, снились разумеется кавалеры, которые к тому же были сложены как греческие атлеты и красивы как молодые боги. Она всех очаровывала и таяла от мужского внимания, а служебные дела забросила в самый дальний угол вместе с вязанием. Словом, тут к каждому явился сон, которого тот заслуживал.

Утро вползло в каземат снопами света, прорывавшемся сквозь зарешеченные оконца и радостно прыгавшем по полу солнечными зайчиками. Разбуженные криками Лесистратовой «Подъем, раздача казенного провианта!», нехотя поднявшись и наскоро умывшись будущие зодчие самой великой и дорогостоящей ай-Лимпиады в мире давясь проглотили по миске горячего и вонючего казенного арестантского корма, сваренного впрочем согласно заверениям тюремных чиновников из свежайших высочайше утвержденных продуктов. Граф вспомнил что в походах бывала еда и похуже, Морозявкин же еще не успел зажраться на графских и казенных харчах, поэтому был более снисходителен к тюремному кошту, опасаясь что в будущем и такого может не обломиться.

Собственно основой данного питания служил армейский паек, так что тут всем желающим предоставлялась возможность похлебать солдатской каши за казенный счет. Крупа и мука выделялась исправно, а вот продукты более роскошные, рыбные и мясные, шли уже за счет благотворительности, впрочем добрых людей на Руси всегда хватало, так что борщ был с мясом, а овощное рагу – с овощами. Приятели однако же не без содрогания подумали что в придачу к солдатской пище их чего доброго заставят тянуть и солдатскую лямку. Морозявкин опасался за свою шевелюру, думая что не дай Бог забреют лоб как рядовому, граф утешал его что кому суждено быть исполосованным кнутом и с выдранными ноздрями каторжанином тот в армейские ряды не попадет.

– Готовы? Не готовы? Пошел, пошел! – подгоняла Лесистратова графа и Морозявкина словно те и впрямь были арестантами. Сначала она хотела было разбудить их по привычке бадьей ледяной воды, но потом все же решила поберечь ее для умывания. Наскоро приведя себя в порядок и мило улыбнувшись отражению в зеркале Лиза принялась командовать далее.

Под ее чутким руководством собравшиеся забегали и запрыгали, стали делать что-то наподобие утренней гимнастики, охлопывая себя по груди и ляжкам как это делали замерзшие ямщики, и начали искать свои глубоко зимние шубы, шапки и прочие шарфы с рукавицами. Морозявкин как-то случайно нашел две чужие шубы, соболью и песцовую, которые у него правда вовремя отобрали едва не намяв бока. Он отчаянно сопротивлялся и утверждал что принес обе с собой и это его наследство и последнее утешение, несмотря на то что хозяева были тут же налицо. Тут уже всем стало жарко, а вещи начали разбирать и навьючивать на коней с носильщиками.

Не прошло и получаса, как все присутствующие оказались во дворе, причем Морозявкин зевал и потягивался, а граф Г. зябко ежился от утреннего морозца. Большое количество уже навьюченных лошадей, крики берейторов и форейторов, а также ефрейторов и прочих вертухаев резали аристократические графские уши. Он уже решил что пожалуй староват для таких походов, ибо такое количество простонародных идиотов собранных в одном месте начало его как-то нервировать, хотя в юности только забавляло. Впрочем начало обещало много поворотов сюжета – и граф Михайло решил уж доиграть комедию до конца.

Над Петербургом уже встало жиденькое рассветное северное солнце, которое конечно не пробуждало желания куда-то тащиться по холодку, но и заснуть не давало, ни себе ни людям. Лесистратова рысью обегала обоз взад и вперед, считая все ли на месте, Морозявкин кутался в огромный казенный тулуп с воротом из овчины, выданный ему вместо рваной шубейки.

Михайло от нечего делать наблюдал как Лиза, взгромоздив на плечо странный прибор на штативе под названием «диоптр», принятый вчера друзьями за косу смерти, раздавала последние указания. Собственно все уже собрались ехать – сани и кареты встали в ряд, ямщики закурили трубочки и приготовились к дальней дороге и замерзанию в глухой степи, мешки лежали уложенные, люди сидели сосчитанные, даже Морозявкин проникся торжественностью момента и глядел соколом из-под треуха, все нижние чины были на своих местах и при командирах. Оставалось только трогаться с Богом и ехать к черту на рога.

Граф уж подумал что сейчас раздастся команда «ну», которая равно как и команда «тпру» управляла трафиком, как вдруг издалека раздалось какое-то молодецкое уханье и гиканье. Собравшиеся повернули головы к воротам. Оттуда донеслась отчаянная брань, свист нагаек и лошадиное ржание. У Михайлы сложилось впечатление, что кажется кто-то хотел пройти в крепость, но ему не давали.

Раздалась пара выстрелов из пистолетов и один ружейный, в ворота что-то глухо бухнуло, залаяли собаки. Пробежал растерянный офицер, собирая солдат и очевидно не понимая что следует предпринять. Доски затрещали, Лиза побледнела и подхватилась, бросившись в караулку.

– Платов с казаками приехали! – пояснила она на бегу в ответ на немой вопрос Михайлы.

И действительно то был Платов. Знаменитый донской казак явился с утра пораньше на удивление трезвым и оттого еще более грозным, и привел с собой свое войско. Казаки расположились перед воротами шумным табором и кажется собрались штурмовать Петропавловскую крепость как французы свою Бастилию, будучи не в состоянии равнодушно смотреть на запертые двери.

Собственно говоря именно за это ценное качество казаков и держали на царской службе, однако сейчас такая смелость была вроде бы не к месту. Отчаянные рубаки, со своими шашками и пистолями, дети донских степей, они как будто бы удивлялись что кто-то не открыл ворота заранее, и ждать не желали.

Охрана на бастионах как-то растерялась и не знала – то ли стрелять в воздух чтоб не убегли, то ли раскрыть ворота чтоб не прибили. Отсутствие четкой команды портило все дело и могло привести к печальным последствиям и жертвам. К счастью вмешательство Лесистратовой позволило распахнуть дверные створки и вся казачья компания вкатилась на крепостную территорию. Платов гордо подкрутил ус и спешился.

– Стой, раз-два! Я щас всех вас построю и можно двигать! – объявил он. – А кто в походе меня слухать не будет – голову сниму!

– Ах что вы, Матвей Иваныч, не извольте беспокоиться – все вас будут тут слушаться! Я за этим прослежу… – залебезила Лиза скороговоркой, надеясь что прямо на месте головы рубить все же не станут, потому что это не комильфо.

– Я и сам прослежу! Экипаж запряжен, ямщики-форейторы на месте? Ну теперь гайда! Не зевайте – нам мигом надо в Тавриде быть!

И вся компания верхом и на санях выкатилась за ворота Петропавловской крепости. Конные и пешие, в повозках и каретах, с тюками и без оных, ощетинившись ружьями, знаменами и даже хоругвями, маленькое но грозное войско двинулось из хладного Петербурга в горячие и обильные южные земли.

Под копытами месился снег и грязь, скрипели санные полозья, петербургские дома и першпективы Невского отступали и растворялись, болота и леса наступали. Люди посуровели и уже без шуток хлестали лошадей. Во всем чувствовалось какое-то величие катящейся вперед машины, а графу померещилась даже некая обреченность, впрочем Морозявкин уверял что они обречены на успех и славу. Только один Бог знал сколько героям предстояло вытерпеть в пути но он разумеется ничего им говорить не собирался, ни посылая ангелов, ни лично являясь начальникам экспедиции. Все предстояло испытать на себе – и град, и хлад, и мор, и недожор, хотя Морозявкин надеялся что до этого не дойдет, что Бог их не выдаст а свинья не съест. Великий олимпийский поход за золотом начался.

Глава четвертая, походная

В походе как известно полагалось не зевать и вперед смотреть. И люди и лошади устали, но привалы делались везде самые короткие, и граф едва успевал только сказать Лизе «бонжур» и «бонсуар», или наоборот. За такой светской беседой перемещение вперед проходило как-то незаметно, и версты, что так и рябили в очи, уже не столь утомляли. Лиза в своем замечательном песцовом палантине напоминала скорее не экспедиционерку а ту самую петербургскую барышню, которую много позже Крамской запечатлел как таинственную незнакомку, что конечно сильно украшало суровые будни.

– А что, брат Михайло, хорошо идем? – вопрошал Морозявкин графа, так что тот только морщился от такого панибратства, но отвечал:

– Да еще как хорошо, версту в час делаем! – Лошади вязли в болотистой местности, так что скорость всего поезда была прямо как в дорожной пробке или же заторе.

Граф Г. наивно думал что они так и попрутся прямиком в Тавриду без пересадок, но нет – надобно было еще и в Тулу, волшебный город мастеров, забежать. Тут ковалось всевозможное оружие и применялись наипервейшие в то время оружейные придумки, так что было чем потом на выставке в самом городе Париже хвастаться. Таким образом образовался прямо инновационный городок, с английскими станками и российскими кузнецами, чудо-мастерами, художественно украшавшими клинки и ружья даже для самой царской фамилии.

Платов взял стальную ай-Лимпиаду и как поехал со всей командой через Тулу на Тавриду, показал ее тульским оружейникам и слова государевы им передал, а потом спрашивает:

– Велено эту самую ай-Лимпиаду у нас в Таврической губернии в кратчайший срок соорудить. Как нам теперь быть, православные?

Оружейники отвечают:

– Мы, батюшка, милостивое слово государево чувствуем и никогда его забыть не можем за то, что он на своих людей надеется, а как нам в настоящем случае быть, того мы в одну минуту сказать не можем, потому что аглицкая нацыя тоже не глупая, а довольно даже хитрая, и искусство в ней с большим смыслом. Против нее, – говорят, – надо взяться подумавши и с божьим благословением. А ты, если твоя милость, как и государь наш, имеешь к нам доверие, поезжай покамест в свою Тавриду, а нам эту ай-Лимпиаду оставь, как она есть, в футляре для всестороннего изучения и составления сметы и плана работ на три года вперед. Гуляй себе по Крыму и заживляй раны, которые принял за отечество, а когда назад будешь через Тулу ехать, – остановись и спосылай за нами: мы к той поре, бог даст, что-нибудь придумаем.

Платов конечно им отвечает:

– Гулять нам некогда – волю государеву сполнять надо. А вы так много времени требуете и притом не говорите ясно: что такое именно вы надеетесь устроить. Я тем не совсем доволен.

Спрашивал Платов их так и иначе и на все манеры с ними хитро по-донски заговаривал; но туляки ему в хитрости нимало не уступили, потому что имели они сразу же такой замысел, по которому не надеялись даже, чтобы и Платов им поверил, а хотели прямо свое смелое воображение исполнить, относительно сметы работ величиной до самых небес и сроков до самого Страшного суда.

Говорят:

– Мы еще и сами не знаем, что учиним, а только будем на бога надеяться, и авось слово царское ради нас в постыждении не будет.

Так и Платов умом виляет, и туляки тоже. Но конечно туляков было не перевилять, поэтому действовать пришлось простыми казацкими методами.

– Ну, так врете же вы, подлецы, я с вами так не расстануся, а один из вас со мною в Тавриду поедет, и я его там допытаюся, какие есть ваши хитрости!

И с этим протянул руку, схватил своими куцапыми пальцами за шивороток босого Левшу, так что у того все крючочки от казакина отлетели, и кинул его к себе в коляску в ноги.

– Сиди, – говорит, – здесь до самой Тавриды вроде пубеля, – ты мне за всех ответишь.

А Лиза Лесистратова и говорит:

– Ах, – говорит, – что ж нам только одного брать с собой, там ведь работы сколько. Мне вон еще тот нравится, чернявенький, и беленький тоже симпатик и шарман. Давайте и их прихватим уж заодно.

Мастера им только осмелились сказать за товарищей, что как же, мол, вы их от нас так без тугамента увозите? им нельзя будет назад следовать! А Платов им вместо ответа показал кулак – такой страшный, бугровый и весь изрубленный, кое-как сросся – и, погрозивши, говорит: «Вот вам тугамент!»

– Вы за бумаги казенные не беспокойтесь – с нами он и без бумаг целее будет чем без нас с бумагами, – пояснила мастерам Лесистратова. – А их ждет не ратный, но трудовой подвиг!

В общем когда спешно собранная в путь экспедиция выкатилась из Тулы, мастера-оружейники в начальном количестве три человека, один из каковых был косой Левша, на щеке пятно родимое, а на висках волосья при ученье выдраны, не успевши ни попрощаться с товарищами ни с своими домашними, ни взявши даже сумочек скрылись из города.

В дороге Левша конечно прикладывался ко фляжке которая была сконструирована столь хитро что у нее помимо основного содержимого имелся еще и солидный запас между двойным дном. Это позволяло ему относиться к происходящему столь философически что спутники даже завидовали, не понимая причин его веселья когда между перегонами посудина казалась уже сухой и опустевшей.

– Оно конечно, дурачку все весело! – злились старые ямщики, из которых правда еще ни один не замерз но двоих во время походов до ветру успели задрать оголодавшие бобры, и добавляли пророчески: – Ничего, хлебнет еще горя, а не горячительного, по самое горлышко нахлебается.

Путь графа Г. со товарищи лежал в теплые южные края, до которых уже будто бы добралось благотворное дыхание весны. Снег начинал даже кое-где таять, прилетали просясь на картину грачи и прочие весенние птицы, проталины радовали глаз и можно было подумать что вот-вот наступит лето. Однако же в этом году будто какой-то злой рок сдерживал его наступление. Казалось сама природа выступала против устройства летних олимпийских игрищ и не понимала всю важность исполнения государевой воли.

– Скоро ли придет весенняя пора, запоют веселые птички, зажурчат горные речки? – вопрошал граф у Лесистратовой на коротком привале.

– Скоро, скоро, ваше сиятельство, оглянуться не успеете, а из голубей я умею готовить прекрасное жаркое! – ободряла его Лиза. – Пальчики оближете! Недурно также и рагу из соловьиных языков, хоть на что-то эти лесные пичужки сгодятся кроме щебетания.

Ободренный этими словами, граф Михайло продолжал ждать и надеяться на лучшее, стойко перенося все тяготы и лишения ай-лимпийской службы. Конечно в дороге не кормили трюфелями, но Морозявкин сумел-таки заколоть того самого медведя который чуть не достал до смерти его самого, и граф не без удовольствия отведал его жареной печенки, надеясь правда в Крыму полакомиться кое-чем послаще.

В географическом положении экспедиция следовала по градам и весям Российской империи, забирая все больше к Таврическому полуострову. Мимо пролетали Тула, Орел, Курск, Воронеж, завернули конечно и на Тихий Дон, без которого Платов просто и жить и дышать не мог. Однако долго он с любимыми казаками лясы точить не стал, зная что они и так все царю и отчизне преданы без меры, а без промедления поехал вместе со своим войском и гражданскими лицами к конечной цели путешествия.

Войско поспевало за ним как могло, сомкнув ряды и даже выпивая на ходу. Дороги попадались как назло ровные и кони несли по ним резво, так что даже предлога остановиться передохнуть после канав да рытвин и то не было. Казаки гикали, ямщики гарно спивали «Степь да степь кругом, путь далек лежит», Морозявкин затянул французскую народную «Мальбрук в поход собрался», граф также на французском объяснялся Лизе в любви, но она никак не желала понимать его классический прононс, словом все были в путевом настрое.

– Не правда ли, сколь широка и обширна наша Россия, и сколь много в ней интересного? Что ни городок – то удивительная земля, полная загадок… А отыскивать разгадки так увлекательно! – рассуждала Лиза.

Граф Г. полагал правда что российские города – это тоска зеленая, и любой европейский приморский городишко даст фору даже и большому отечественному губернскому городищу, где из достопримечательностей были только театр, церковь да гостиница, но спорить не стал.

– У вас такой верный и острый взгляд, мадемуазель!

Платов ехал очень спешно и с церемонией: сам он сидел в санках, а на козлах два свистовые казака с нагайками по обе стороны ямщика садились и так его и поливали без милосердия, чтобы скакал. А если какой казак задремлет, Платов его сам из санок ногою ткнет, и еще злее понесутся. Эти меры побуждения действовали до того успешно, что нигде лошадей ни у одной станции нельзя было удержать, а всегда сто скачков мимо остановочного места перескакивали. Тогда опять казак над ямщиком обратно сдействует, и к подъезду возворотятся.

Граф Г. полагал что следует делать какие-то путевые заметки, дабы оставить потомкам подобающее назидание и похвальный пример. В те времена многие великие путешественники не могли даже из Петербурга в Москву прокатиться чтоб об этом не написать что-нибудь глубокомысленное. Однако Михайлу все время отвлекало то одно то другое – лошадь иногда сбоила, Морозявкин требовал внимания и дорожных расходов, Лесистратова привлекала неожиданной красотой и грацией, словом некогда было и подумать о мемуарах.

Однако же граф чувствовал что потомки много бы извлекли из его жизнеописания, в котором было бы немало поучительного – и встречи с великими людьми, вельможами и поэтами, и необычайные приключения, вот только руки не доходили все описать. Морозявкин говорил что вполне готов взяться за мемуары графа самолично если уж у Державина с Крыловым все руки не доходят, но все же \Михайло понимал что столь беспокойному человеку нельзя доверять великое дело и придется пожалуй скрипеть пером самолично, хоть это конечно не вполне аристократическое занятие.

Графа ужасно утомила эта азиатская скачка, которая живо напомнила ему походы за золотом, устраиваемые жителями Северной Америки когда им надоедало воевать с англичанами и индейцами. Временами он даже не мог перекинуться парой слов с Морозявкиным или мамзель Лесистратовой, дабы скрасить столь утомительное путешествие. Однако же все возымевшее начало имело и конец, даже российская дорога. Проехали уж и Харьков, и Екатеринослав – и вот после днепровских вод показался славный губернский город Азов. Близость Малороссии говорила о том что скоро все потонет в весне и лете, но видимо специально чтобы позлить графа Михайлу лето не спешило.

Глава пятая, строительная

К счастью в Крыму и зимой, и ранней весной было не слишком холодно. Мягкий климат радовал то внезапным солнцем, то снегом, то дождем. В горах снегу было полно, и Ай-Петри в сиянье дымки голубой утопал в снежной перине, в которой вязли лошади и путники. Но южный дух накладывал свой неповторимый отпечаток на погоду и природу, очертания далеких гор и лесов, так что конечно особенно тосковать не приходилось. Деревья в ледяном уборе выглядели очень впечатляюще, а море зимой плескалось как-то особенно вальяжно.

Граф уже радовался было предстоящим променадам по набережной но к сожалению высокая цель их похода оставляла мало времени на наслаждение холодными морскими брызгами. И тут было море, и тут было конечно теплее чем в стылом Санкт-Петербурге, но все еще далеко не жарко. Почему-то сразу захотелось спросить грогу или на худой конец глинтвейну в местном кабачке. Он уже почувствовал себя Робинзоном, героем англицкого романа про необитаемый остров, и возмечтал взять в Пятницы Лизу или уж на худой конец Морозявкина.

– Ах что же вы так грустны, ваше сиятельство? – Лиза никогда не теряла оптимизма. – Мы уже на месте! Смотрите, какие горы, какое море – красоты неописуемые!

– Ага, непочатый фронт работ. Года три провозимся, не менее! И замерзнем все. Не будет в ентом году лета, вот вам истинный крест не будет… – Морозявкин безуспешно ожидал тепла и всю дорогу не расставался с казенным тулупом и своим треухом.

– Сие никак невозможно – возиться столь долго. Скоро государева инспекция, вероятны и ревизоры из Петербурга инкогнито, – пояснила Лесистратова, глубоко просекшая тему.

– Я им провожусь! Шельмы собаческие, мигом у меня все построят! – присоединился к беседе командного состава и Платов.

– Да что строить-то, по какому плану? Нам господь пока ничего не подсказал, а без божьей помощи никак. Тут надо пойти нам было в Киевскую сторону, почивающим угодникам поклониться или посоветовать там с кем-нибудь из живых святых мужей, всегда пребывающих в Киеве в изобилии, – заныли хором мастера, которые как бродячие собаки все время ошивались тут же у ног. – От Тулы-то до Орла всего два девяносто верст, да за Орел до Киева снова еще добрых пять сот верст. Пустяки! А до Тавриды-то через Дон без пересадок тыщу верст лесом, этакого пути скоро не сделаешь, да и сделавши его, не скоро отдохнешь – долго еще будут ноги остекливши и руки трястись. Надобно было отслужить молебен Николе-угоднику, когда мы надысь близь Мценска промчались – там древняя «камнесеченная» икона была, приплывшая сюда в самые древние времена на большом каменном же кресте по реке Зуше. Икона эта вида грозного и престрашного и без нее ну никак!

Платов эту речь не дослушал и сразу как закричит:

– Что же вы, такие-сякие, сволочи, делаете, да еще на всякие молебны растрачивать время просить смеете! Или в вас и без этого бога нет! Может вы набахвалили перед мною, а потом как пообдумались, то и струсили и теперь совсем сбежать решили, унеся с собою и царскую золотую шкатулку, и наделавшую вам хлопот аглицкую ай-Лимпиаду в футляре!

Но Лиза за мастеров заступилась:

– Такое предположение совершенно неосновательно и недостойно искусных людей, на которых теперь почивает надежда нации! – сказала она с горячностью и даже подняв пальчик кверху. – А что касается церковной службы, то мы тут же на месте соорудим походную церковь и отслужим в ней молебен за успех предприятия.

Так и поступили. В три дня воздвигли деревянный даже единого без гвоздя походный божий храм ибо туляки, люди умные и сведущие в металлическом деле, известны также как первые знатоки в религии. Ну конечно бить там поклоны мастера и впрямь собрались всерьез и надолго, однако Платов это дело быстро прекратил – послал за ними свистовых. Свистовые же как прискочили, сейчас вскрикнули и как видят, что те не отпирают, сейчас без церемонии рванули болты у ставень, но болты были такие крепкие, что нимало не подались, дернули двери церковные, а двери изнутри заложены на дубовый засов. Тогда свистовые взяли с улицы бревно, поддели им на пожарный манер под кровельную застреху да всю крышу с маленькой церквушки чуть не своротили. Но крышу сняли, да и сами сейчас повалилися, потому что у мастеров в их тесной хороминке от безотдышной службы местного отца Силуана, натуры чрезвычайно деятельной и неугомонной, в воздухе такая потная спираль сделалась, что непривычному человеку с свежего поветрия и одного раза нельзя было продохнуть.

Платов сейчас к мастерам:

– Готовы ли планы будущей стройки?

– Все, – отвечают, – готово.

– Подавай сюда.

Подали ему бумажку, а на ней только три слова: «С божьей помощью».

Платов говорит:

– Это что же такое? А где же планы, по всей зодческой науке, ваша работа, которою вы хотели государя утешить?

Оружейники отвечали:

– Мы в науках не зашлись, но только своему отечеству верно преданные. Наша работа строго секретная. Ее увидать можно будет только при полной готовности, по прошествии времен.

Платов спрашивает:

– В чем же она себя заключает?

А мастера и отвечают:

– Зачем это объяснять? Все здесь в вашем виду, – и предусматривайте.

Тут Платов опять начал кричать:

– Что вы, подлецы, ничего не сделали, да еще, пожалуй, всю выданную вам на поглядение вещь испортили! Я вам голову сниму!

Но Лиза Лесистратова сказала:

– У меня, – говорит, – полно всяческих описаний древних олимпийских игрищ, даже и с картинками и всякой цифирью. Я в Императорской Публичной библиотеке в Петербурге, что недавно открылась, знаниями впрок запаслась. Там и про бег, и панкратион, и бой на кулачках, и конные скачки… Сие говорит о пользе человеческих познаний и о потребности общественных книгохранилищ для каждого благоустроенного государства!

Платов конечно сморщился и говорит ей:

– Ты мол девка не части, а по делу говори. Нам не храмы просвещения изучать надобно а скорее поспешать сполнять государеву волю.

Тут завязалась дискуссия. Лесистратова полагала что дело требуется сначала обсудить дабы составить план кампании, Платов же уверял что думать тут нечего а надо сразу прыгать. Граф Г. придерживался нейтральной и сбалансированной точки зрения – сначала построить как получится а план и смету уточнить уже в ходе постройки, все равно ведь в указанную сумму не уложиться, памятуя предыдущий опыт великих архитекторов как древности, так и современного града на Неве.

Однако Лесистратова все же добилась своего – ее было не переупрямить когда вожжа под хвост попадала. Приказавши ставить самовар решились с божией помощью и посильным участием начать перспективное планирование.

Сошлись они все пятеро – Платов, Лиза и мастера – в один домик к Левше, двери заперли, ставни в окнах закрыли, перед Николиным образом лампадку затеплили и начали работать. Уже в самое кратчайшее время план стадиона для бега на дистанцию в олимпийскую стадию, то есть на 90 саженей, был готов и даже обвязан розовой ленточкой для сохранности. Тут же были размечены и дистанции для долгого бега, на версту с четвертью, и для двойного бега – туда и обратно, повернувши назад через столб, словом все предусмотрели. Лиза даже вспомнила что древние атлеты состязались в обнаженном виде и слегка приоблизнулась представивши себе эту картину, подобную изображениям на древних греческих вазах, но сочла что это было бы слишком уж скоромным.

– А что, одеть всех в солдатские мундиры да и пусть маршируют! Не в туники же, чай тут у нас не Греция, – пояснил Платов присутствующим.

– У нас тут ни разу не Греция, – согласился граф Г. не без сожаления.

– Да, там у них в Греции все есть – и финики и атлеты, а мы должны придумывать и строить все на месте, – подметила Лиза разницу. – Но мы рождены чтоб сказку сделать былью!

В этой самой древней Греции как выяснилось действительно было все, и даже сверх приличий. На краснофигурных амфорах собственно и факельная эстафета проводилась без лишней одежды, и повелось это от некоего бегуна по имени Орсипп из Мегар, который во время бега потерял повязку но зато приобрел лавровый венок. Впрочем кое-кто утверждал, что все началось после греко-персидских войн или вообще наследие старика Гомера. Так или иначе, в условиях холодной и консервативной России такой опыт сочли неприемлемым даже в просвещенном XIX веке, так что далее уже обсуждали детали бега с оружием – гоплит был вооружен копьем, щитом и поножами.

– У нас же тут не гладиаторские бои, господа – никакого оружия не нужно! – попыталась демилитаризовать будущие игры Лесистратова.

– А было бы неплохо, как Ретиарий против Секутора в древнем Риме – ну там один с трезубцем и сетью, а другой с мечом и щитом, – внезапно обрадовался граф Михайло.

– Мы есть государев и щит и меч и других тут ему не нужно! Хотя конечно пускай тренируются метко стрелять, только не из пушек по воробьям, – разрешила Лиза.

Платову весьма понравилась идея про бег в полном вооружении, причем он тут же предложил бегать с мушкетонами и в кирасах, а также и с походным ранцем, набитом камнями. Тут же припомнили и панкратион, сиречь единоборства, и конные бега, словом ничего не забыли. Для бегов надобно было строить гипподром – место для конных ристаний, да такой подобного которому в России до сих пор не водилось. Вспомнили о древнеримских гипподромах, и так как Москву уже тогда считали Третьим Римом, решили ему подражать. Нужно было отыскать местечко в долине длиной по крайности в версту и шириной семь десятков саженей, дабы там с удобством расположились и всадники и зрители.

Знаменитый древний стадион Олимпии располагался близь алтаря Зевса и был окружен искусственными насыпями и естественными холмами, на которых размещались сидевшие зрители, коих насчитывалось десятки тысяч и это был еще не рекорд. По его прямоугольному пространству были сделаны земляные дорожки для бегунов, на каменной трибуне имелись места и для судей с организаторам и копируя следовало ничего не забыть. Женщин не допускали – кроме одной жрицы богини Деметры, да и та смотрела издали, от алтаря. В резервуары для воды полагалось приносить всякие бронзовые дары. На гипподроме же выступал сам римский император Нерон, как указывал древний грек Павсаний. В общем было на кого равняться и кому подражать.

– Поиск места – это важнейшее дело, господа! Давайте облетим всю Тавриду на воздушном шаре? – предложил граф Г. высокому ай-лимпийскому собранию.

– Ну вот еще выдумали! Вы расшибетесь, ваше сиятельство, и такая потеря будет совершенно непереносима. Нет, лучше путешествовать верхом или пешком, с ночевками под звездным небом, – отозвалась Лиза в романтическом ключе, однако граф тут ее не поддержал так как слишком уж утомился от долгого путешествия с Петербурга до Тавриды.

– Карту разложим – все увидим! Города и веси, все четко отражено картографами и внесено в реестры, – зычно пояснил Платов и для верности прихлопнул по разложенной карте кулаком.

Впрочем в Таврической губернии имелось столько прекрасных першпектив и самых чудных видов что поиск нужного места не представлял никаких затруднений. Близь Севастополя, ранее бывшего греческим Херсонесом, а теперь переименованного императором Павлом I-м в Ахтиар, находилось множество бухт с удобными склонами, и можно было к тому же посмотреть на строй военных кораблей для разнообразия впечатлений.

С другой же стороны полуострова, на западе привлекали окрестности деревушки Ялты, и в частности знаменитая гора Аю-Даг, или же Медведь-гора, покрытая дубовыми и сосновыми лесами. Впрочем местные татары ее еще называли «Большой крепостью», но уже тогда считалось что для русского солдата все проходимо и нет таких крепостей которые не могли бы взять наши люди ежели этого требуют интересы отечества.

– Нам еще надобно составить подробный реестр всех соревнований, обдумать церемонию их торжественного открытия, построить для атлетов какое-либо удобное для жилья поселение, вроде деревни и раздобыть олимпийский огонь! – заявила Лесистратова безапелляционно.

– Откуда ж мы возьмем такой огонь? Я огнивом чиркну – не хуже греческого будет! – молвил Платов уверенно.

– Нет уж, Матвей Иваныч, здесь жульничать негоже, надобен настоящий, – Лиза задумалась. – Тут недалеко в Греции на горе Олимп этого огня полным-полно…

Все тоже призадумались, проблема показалась весьма важной и неординарной. В то время всевозможные символы были еще в ходу и начинать игры без божественного огня то есть как бы знамения с небес, знака сверху, представлялось неприемлемым, раз уж так было положено древними греческими традициями.

Правда графу стало казаться что у этих греков было как-то уж слишком много традиций и нельзя следовать безапелляционно всем сразу, но Лесистратова объяснила ему что если не делать все как следует быть, то не стоило и начинать. Платов же говорил что во всем надобно следовать уставу, если уж не выходит по уму.

– А может Морозявкина послать на Олимп? Спросить, огоньку мол не найдется? Вольдемар, хочешь стать Прометеем? – поинтересовался граф Г. у приятеля.

– А что? Там прямо во дворе этот огонек или нужно за забор сигать? А богов-караульных много? – Морозявкин всерьез заинтересовался новым делом.

– Никуда сигать не придется. Воровать вообще нехорошо – могут поймать! Нет, надобно по-другому. Я тут обнаружила старинный ритуал. Там жрицы у храма Геры зажигают… – пояснила ему Лиза.

– Жрицы отжигают? А они симпатичные?

– Ах, вы опять об одном! Ну если вам угодно, то даже очень, все в белых хитонах, с открытыми руками. С помощью особого зеркала они собирают солнечные лучи. Все такие стройные, очаровательные, как ангелицы…

Морозявкин некоторое время помечтал о жрицах, и предстоящее путешествие даже перестало его пугать. Граф хотел было присоединиться к мечтаниям, но Лиза как-то ловко подпихнула его острым локтем чтобы он не отвлекался, потому что предстояло много трудов и мечтать было пока что не время и не место.

Ритуал, упомянутый Лесистратовой, действительно был весьма своеобразен. В храме Геры подобающе одетая жрица используя параболическое зеркало, фокусировавшее благодатные лучи Солнца, зажигала факел. Затем драгоценный огонь транспортировали в особом горшке, или же священной урне на античный стадион, и начиналась эстафета с огоньком.

Если же вдруг день открытия случался дождливым, то и тут имелся вариант – запалить от огня, зажженного запасливыми жрицами в погожий день еще до церемонии. Делалось все это во имя подвига Прометея, который жестоко поплатился за похищение у богов огня, но зато вошел в Историю. Утверждали даже что именно ему, насмехаясь, боги говорили: «Ты еще молодой – у тебя вся печень впереди», намекая что орел-палач будет ее клевать и клевать.

Таким образом подвиги начинались еще до начала собственно спортивно-богатырской части, и перед тем как показать силушку и удаль молодецкую следовало проявить еще расторопность коммерческую, подобно быстроногому богу Гермесу, покровителю послов и путников, который кроме торговли занимался еще и мелким плутовством и воровством.

– Ну словом, я уже собираюсь… Нам, огненосцам, собраться – только подпоясаться! – Морозявкин, будучи пироманом в душе, немедля вытащил откуда-то из-за пазухи кусок пакли и намотал его на длинную палку, выдернутую из ближайшего плетня.

Но Лесистратова и тут осталась недовольна. Чтобы удовлетворить придирчивую девицу Левше со товарищи пришлось срочно изготовить длинный факел с претензией на античность. Молоточками потюкали, сковали что-то такое, вроде древнегреческое, внутрь жидкость подобная маслу заливается и горит аж под водой. Удивительный прибор огненосцев был презентован со всевозможной помпой, и впечатлил несказанно.

– Как путеводная звезда, горит и сияет во тьме! – возвестила Лесистратова, подняв факел над головой подобно олицетворению Свободы и гордясь успехами мастеров как собственными.

– О мадемуазель, за вами я готов хоть на баррикады! – сострил граф Г. несколько отвлекшись от огня факела и замечая что лизины щечки горят еще ярче.

– Нам не нужно никаких баррикад, еще не хватало – революцию разводить. Надо осуществлять мирные начинания а не всякие гражданские войны… вот так, сударь, – Лиза всегда считала нужным пояснять государственную политику.

– Да с таким хитрым снарядом всю матушку-землю кругом обегут и назад воротятся! – решительно подвел итог Платов, а Левша с мастерами как-то скромно потупились, и только приняв рупь серебром немножко от своей робости отошли, правда уже в кабаке. Вообще мягкий зимний климат, сохранившийся отчасти и весной, способствовал частым возлияниям, что Лесистратова не одобряла, а Платов будучи и сам невоздержан грозился прекратить но чувствовал что не может подать личный пример а плеток тут на всех не хватит.

С этим порешивши, стали строить уже и сами стадионы и селения для атлетов, но сие было никак невозможно без согласия губернатора. С визитом экспедиция несколько запоздала, проманкировав им насколько возможно и выйдя уже за рамки приличия, так что теперича надобно было срочно спасать положение. Граф Г. даже удивлялся что это не было сделано ранее и объяснял это для себя особой секретностью их миссии, о которой впрочем знала уже каждая собака в округе.

В те далекие годы, как впрочем и ныне, от губернатора как от отца и благодетеля зависело столь многое в губернии, что пройти мимо него было решительно невозможно. В плодородных же южных землях, для которых мужиков как известно закупали на вывод, казалось только палку ткни в землю – и она зацветет, но без губернатора все почему-то вяло, как не поливай. Время идти к источнику мудрости настало, и после этого, как рассчитывали экспедиционеры, их дело тоже должно было процвести и зацвести пышным южным цветом.

Нарядившись во все свои регалии, нанесли визит и губернатору. Текущий губернатор Тавриды, брюнет с тонкими чертами лица, длинным носом и изящно очерченным ртом, а также с орденом св. Анны на шее, принял их в своем дворце любезно как родных. Здешний правитель был по совместительству и генералом, и сенатором, и даже в тяжкую годину отечественной войны Двенадцатого года спас поголовно весь Крым от чумы, возникшей в местных деревнях невесть откуда.

Рассказали, что прибыли сюда прямо из Петербурга с секретным предписанием – устроить игрища наподобие античных, всему миру на удивление но в то же время в глубочайшем секрете. Платов звенел орденами, Лиза стреляла глазками, граф Г. понимая субординацию стоял чуть в стороне, но тоже являл собой образец добродетели и целеустремленности. Сомкнутые ряды экспедиционеров не давали возможности улизнуть от исполнения своих обязанностей, так что надо было не только слушать но и входить в курс излагаемого предприятия.

Надо сказать что история, поведанная пришельцами, вызвала у начальника славной Тавриды некоторое недоумение, и он даже поначалу высоко вздернул брови, но более ничем не выдал своего удивления. Ознаменовать окончание великой войны мирным состязанием может быть и казалось разорительным, но зато бесспорно настроило бы граждан на мирный лад и напомнило что трудиться надо усердно, и тогда к пышным хлебам добавятся и радующие глаз зрелища.

Губернатор почувствовал что непременно следует сказать что-то значительное, сообразно моменту, но этот порыв почему-то вылился только в дежурную фразу, которую приходилось часто повторять за неимением других:

– Ну разумеется, всенепременно и всемерно посодействуем… А кстати уж, сколь долго предполагается тут все перечисленное строить и устраивать сии ристания?

Тут правителя губернии заверили что это все случится очень быстро, еще до зимы, и никак не будет противоречить гражданским постановлениям и дальнейшим видам России. Разумеется сказаны были и слова о том что в губернию въезжаешь как в рай, что чудеса природы здесь сочетаются с искусным управлением и победа над чумой ничуть не менее, а может быть и более славна чем победа над французами.

Губернатор, который просился у царя в армию, но был остановлен чумной оказией, услышав это решительно просиял и позволил вновь прибывшим творить на вверенных ему землях все что они хотели, с тем чтобы только не щипать уж слишком обывателей, и даже обещал содействие всех сухопутных войск.

Лесистратова сделала глубокий книксен и на всякий случай покраснела, Платов лихо отдал честь и молодецки крякнул, граф Г. поклонился, метя шляпой пол, а затем щелкнул каблуками и вытянулся, засим вся честная компания выкатилась наружу и со щитом отправилась в ставку верховного командования праздновать успех и строить дальнейшие планы ай-лимпийской кампании.

Решивши таким образом этот насущный вопрос, вновь вернулись к нашим баранам, то есть атлетам, их наставникам и собственно вопросам организационным. стадион и гипподром строились уже ускоренными темпами, но прежде пришлось решить еще мильен проблем и проблемок. Выяснилось что требуется разослать приглашения всем лучшим иноземным атлетам, потому что одни только россияне соревноваться сами с собой тут не могут – надобны и иностранцы. Чтоб нам не посрамить честь отечества потребовались пригласить первейших иноземных наставников, дабы ихние атлеты над нашими не предвозвышались бы.

– Да наши и так всех обойдут, дай только срок и пришпорь как следует! – заявил граф Г. безапелляционно, видимо вспоминая опыт общения с любимой кобылой, которую он назвал «Элен».

– У нас нет времени на долгую беременность – надобно сразу рожать, даже без поцелуев! – пояснила ему Лесистратова, пожалуй даже слишком рьяно взявшись за дело. – Девять месяцев ждать следует только если кавалер попался на дело горячий и охочий – да где ж таких набрать?

Перебрали в уме всех лучших и известных на тот день европейских наставников по плаванью, фехтованию, меткой стрельбе, верховой езде и прочим аристократическим дисциплинам. Граф предложил со своей стороны стрельбу из дуэльного пистолета и ружейную пальбу по подбрасываемым кверху почтовым голубям, Платов напомнил про шермиции – казачьи «примерные бои», словом искали во всех направлениях сразу.

Граф Г. вспомнил правда и о рыцарских турнирах, но Лесистратова с сожалением отвергла это предложение как несовременное, хотя и представляла как здорово было бы устроиться там королевой сердец, ради которой сшибли бы с плеч немало горячих голов. Метание лисиц на дальность броска тоже как-то не покатило, хоть в целом полезность спорта вполне признавалась и для здоровья, и для насаждения имперских традиций, как в Великой Британии. С англичанами впоследствии стали тягаться французы, прибавились скандинавы, дамы стали заниматься гимнастикой, словом пошло-поехало. Но в то время конечно дворяне и их учителя задавали тон, впрочем и ярмарочные силачи тут пригодились бы.

– Надо найти лучших из лучших, трезвых и за дело радеющих, и одарить щедро но соразмерно таланту и усердию! – пояснила Лесистратова стратегию ай-лимпийских расходов.

– А кто усердие проявлять не будет – тех заплечных дел мастерам, хотя ясно, иноземцы учнут визжать что они-де не нашей короны подданные, – расшифровал казак Платов политику в отношении лентяев и саботажников, не желающих трудиться в поте лица своего.

Тут же за работу засадили всю штаб-квартиру экспедиции. Партизанское предложение рассылать корреспонденцию почтовыми голубями отвергли, посему письмоносцам пришлось потрудиться. Фельдъегери и курьеры так и сновали туда-сюда, благодаря близости моря письма отсылали и на почтовых клиперах. Штаб-квартира ай-лимпийского комитета стала похожа на огромную канцелярию, всюду кучковались бумаги, перья, чернила и даже откуда-то завелись жирные канцелярские крысы.

Лесистратова увлеченно строчила послания на немецком, английском, французском, гишпанском языках, так что граф только ахал и удивлялся ее познаниям, тут же на огромные конверты приписывались сложные адреса, накладывались сургучные печати и все это рассылалось в далекие земли. Везде иноземцам обещались самые выгодные условия и райские кущи, впрочем решено было хоть часть жалованья попытаться им выдать ради экономии бумажными ассигнациями.

– Ах, мадемуазель Лиза, это же моветон – экономить на святом, – увещевал ее граф Михайло, но безуспешно.

– Вы промотаете все состояние ай-лимпийской экспедиции! Это же не ваше именьице, которое я уверена тоже скоро будет заложено и перезаложено. Мне надобно блюсти государевы интересы, казны и прочего. И не останавливайте меня, учите лучше свою супругу как женитесь наконец-то, – Лесистратову было ничем не остановить когда она входила в раж экономии.

Еще надобно было выдумать олимпийский девиз. Правда Платов в том никакого проку не видел, а граф Г. полагал что от этого будет даже хуже, но Лиза объявила что без девиза соревноваться олимпийцам никак невозможно и устроила конкурс с фантами и призами. Граф Г. гуманно предложил в качестве девиза благородное выражение «Главное не победа а участие», что должно было утешить тех кто не добежал (не допрыгнул, не доскакал) до финишной черты первым, но Платов немедля указал что негоже-де нам сирых и убогих пустыми словесами утешать, а девизом игр следует сделать слова «За веру, царя и отечество». Лиза на это возразила что цари у всех разные, и у иноземцев тоже есть свои какие-нибудь цари, хоть и захудалые, а ай-Лимпиада на всех одна.

– Благородные рыцари, услышав сей девиз, должны совершать подвиги во имя прекрасных дам! – пояснила она собравшимся.

– Да какие ж у нас рыцари-то? Страна крестьянская, отсюда все и беды. Крестьянин своего брата презирает а барина ненавидит. Птица он ленивая но гордая, пока не пнуть – не полетит. Вот и делай из них олимпийцев! – отвечал на то граф Г., сочетая свои собственные рассуждения о природе сущего с мыслями зачитанного до дыр «Сына Отечества».

В то времена девизы и гербы еще имели хождение и большую популярность. На дворцах, на оружии, на экипажах, на посуде – словом везде где только можно размещались рыцарские гербы с их особыми цветами и геральдическими фигурами, крестами и орлами, и изобретались девизы в стиле «Победа или смерть» или же «Честь всего превыше». Морозявкину было ближе «Надеяться в несчастии», графу же приходился по сердцу призыв к щедрости и справедливости. Благородные дамы тоже могли иметь свой герб, но с рядом ограничений, поэтому Лиза никогда не интересовалась такой ерундой, разве что как сегодня по долгу службы критикуя все что предлагали всякие недотепы.

– Учтите, господа – мы придумываем на века, это вам не баран начихал! – Лесистратова очевидно настроилась не на разовое мероприятие.

Граф Г. с грустью подумал что вся эта спортивная нервотрепка чего доброго войдет снова в обычай и будет повторяться у разных народов из века в век, и все время кто-то будет все организовывать и обо всем заботиться, а кто-то вечно останется недоволен. Уже несколько предложений забаллотировали, кворума и консенсуса никак не находилось. Почему-то всем нравились только собственные идеи, призванные двигать вперед чудо-богатырей.

Отвергли и графское в мушкетерском стиле «Один за всех, все за одного», и романтичное «Безумству храбрых поем мы славу», и сочиненное Морозявкиным в стиле Козьмы Пруткова «Запомни – выше головы не прыгнешь», и питейное «Пивка для рывка, водочки для обводочки», за которое Платов пребольно оттрепал Вольдемара за волосы, так что только клочья полетели, дабы не смел своим поганым языком помоить великое дело. Но их совместными усилиями разняли и снова продолжили обсуждение.

До вечера сидели и переливали из пустого в порожнее, перетирали тему и перемывали косточки. Пришлось обойтись даже без обеда, забыли и про ужин, и граф решил что пожалуй придется умереть тут с голоду. Конечно появилась и луна, и звезды, словом весь ночной набор вылез на небеса и засиял, романтичные парочки гуляли по набережным а экспедиционеры все думали как бы им войти в историю, если не прямо так хоть бочком пролезть. Но предвидя что уж полночь близится, а результата нет в конце концов остановились на предложенном Лесистратовой латинском выражении «Citius, Altius, Fortius!», которое она якобы подслушала на проповеди одного французского священника.

– Сие значит – быстрее, выше, сильнее! – пояснила Лиза и почему-то покраснела. – Это должно сподвигнуть наших ай-лимпийцев на чудеса меткости и выносливости!

– А не скажут ли что это чересчур фривольно? У нас народ пошлый и любое слово понимает в превратном смысле, – брякнул нечуткий Морозявкин.

– А почему это вы еще здесь? Вам уже давно пора плыть за олимпийским огнем! – немедля вскинулась Лиза. – Одна нога тут – другая в лодке! Бегом марш!

Морозявкин теперь не так уже рвался на подвиги, и завопил, что он на это не подписывался, что его жрицы мигом сцапают и даже возможно надругаются над его невинностью, но Лесистратова и слушать его не стала. Снарядили небольшой кораблик, Платов ему пять рублей на дорожные расходы и подкуп богинь дал и говорит:

– Прости меня, братец, что я тебя за волосья отодрал.

– Бог простит, – это нам не впервые такой снег на голову, – ответствовал Морозявкин философически.

Тут уж все присутствующие, видя что Вольдемар возможно предстал перед их очами в последний раз, начали его целовать, а Платов его перекрестил.

– Пусть, – говорит, – над тобою будет благословение, а на дорогу я тебе моей собственной кислярки налью. Не пей мало, не пей много, а пей средственно.

Лесистратова, много беспокоившаяся о внешнем виде участников ай-лимпийской экспедиции, велела обмыть Морозявкина в бане, остричь в парикмахерской и одеть в парадный певческий кафтан, для того, дабы похоже было, будто и на нем какой-нибудь жалованный чин есть, что кстати навело ее на мысль подумать о новой форменной ай-лимпийской одежде для всех атлетов-богатырей.

– Помните, месье Вольдемар – вы представляете великую державу! Попросите огонь официально, если истребуют выкуп – не дорожитесь, вот вам мешок червонцев. Держитесь уверенно!

А Платов сказал, что если мол давать огоньку не будут, то можно и как-нибудь в обход заборов раздобыть, авось шкуру не сдерут если и сцапают, может только за шевелюру малость потреплют. Морозявкин, хоть и рассчитывал пламя у жриц украсть, дабы выделенные средства сэкономить в свою пользу, все же вспомнив свои страдания возмутился и вопросил:

– У меня и так все волосья в острогах да крепостях выдраны, а не знаю теперь, за какую надобность надо мною такое повторение?

– Служи России усердно, и таким макаром как потребуется! – напутствовал приятеля граф Г.

Как Морозявкина таким манером обформировали, напоили на дорогу чаем с платовскою кисляркою, затянули ременным поясом как можно туже, чтобы кишки не тряслись, так и посадили на кораблик и повезли в Олимпию. Отсюда с ним и пошли греческие виды.

А оставшиеся помахав вдогонку платочками стали продолжать строительство далее. Предполагалось сначала что атлетов разместят в Бахчисарае, так как хотя богатые люди селились в здешних плодородных землях весьма охотно, роскошных дворцов, по мнению Лизы, в Таврической губернии еще не существовало.

Тогда разумеется не было ни Воронцовского дворца, построенного для одноименного губернатора, у горы Ай-Петри, ни дворца Дюльбер в Мисхоре, сооруженного для великого князя, ни восхитительного «Ласточкиного гнезда» на мысе Ай-Тодор, ни Массандровского дворца для будущего царя-батюшки Александра III. Только Бахчисарай мог похвастаться Ханским Дворцом, называемом также Хан-Сарай, построенным тамошними падишахами из рода Гиреев.

Однако от Бахчисарая было бы далековато до горы Аю-Даг, так что решили строиться где-то в ее подножии, опираясь на деревеньки Ялту с Алуштой, бывшими впрочем не последними в местных уездах. Правда Лизу огорчало что даже и высоким гостям придется жить прямо в полевых условиях, и она все надеялась найти что-то поприличнее, но Зимний дворец конечно за полгода было никак не возвесть.

– У губернатора однако же недурен дом, – отметил граф Г. для справедливости.

– Да вы знаете из чего он выстроен? Вы б внутрь зайти поопасились, если б узнали!

– О качестве материалов я не могу судить, не будучи архитектором, но колонны на фронтоне и парадная зала были превосходны.

– Все из матерьялу коий в лабазах по три года под дырявой крышей гниет… нет, меня всерьез беспокоит вопрос о ворах-подрядчиках, ведь если не следить наши стадионы поднимутся не дальше фундамента!

Впрочем этого никак не следовало бояться, ибо хотя понаехавшие со всех концов Руси купчики пилили не столько бревна сколько государевы денюжки, стадионы, дворцы и живописные избушки росли обильно как грибы после дождя.

Платов каждую субботу объезжал все стройки, ругаясь что места маловато и не зря татары назвали одну здешнюю местность Тырнак, то есть ноготь – развернуться на нем широкой душе было негде, однако же благодаря природному мастерству тульских и прочих земель умельцев все будто бы умещалось и даже еще место оставалось, хотя и приходилось лепить постройки одна к другой.

Кое-какие земли пришлось выкупать у местных жителей, некоторые и у помещиков, причем те так непомерно дорожились, словно продавали настоящую вещь, а не заброшенный пустырь, пригодный разве что для козьего выпаса. Отчаянно торгуясь, экспедиционерам удалось несколько сбить цены, при этом Лесистратова как торговка на базаре кричала что она и копейки не прибавит. Однако же местные не теряли надежды что не все члены государева ай-лимпийского комитета столь стойки и с прочими удастся сговориться так чтоб всем было не обидно.

Словом коррупцию изобрели уже весьма давно и бороться с ней начали примерно тогда же, но ни военные ни штатские как ни старались, а обрубить все головы этой гидре так и не могли, чуть оторвешь одну башку – сразу вырастают новые и все требуют ассигнаций или хоть борзых щенков.

– Кругом жулики, воры и христопродавцы! – Гневалась Лиза на вечернем совещании в казачьей ставке Платова. – Запорю лично! И в Сибирь за казенный счет.

– А на кого сил не хватит, я помогу! – бухал Платов своим зычным голосом как колотушкой в медный таз.

Граф Г. попытался примирить их с грустной реальностью, указывая что ежели всех перепороть и пересажать то кто ж работать останется.

– Чай не в Голландии живем, тут травки не покуришь, удовлетворение купчика российского наступает лишь после некоторого опустошения государственной казны. Увы, мадам и месье, таковы особенности национального менталитета и с ними надобно считаться.

– Я со всеми с ними посчитаюсь! Шельмы всюду пролезли, такие-сякие, – гневался Платов, но уже скорее по инерции.

Графу Михайле стало неожиданно ясно что российский народ всегда жил по понятиям, но не разбойничьим а своим собственным народным понятиям, то есть жизненным правилам. Это было пожалуй что еще хуже, так как разбойниками были не все, но в народ как известно помимо собственно крестьян попадали и купцы, и мещане, и прочие низкого рода, от него следовало держаться подальше потому что если в народные массы вляпаешься – уже не отмоешься.

После обсуждения решено было покамест работать с теми людишками что есть но в дальнейшем при первой возможности народ поменять. Затем перешли к другим насущным вопросам ай-лимпийского зодчества, а там и ужин приспел.

После пошли большие споры – можно ли вырубать роскошные деревья, дубы и буки, радующие глаз, которые многие уже называли «священной природой Тавриды». Местные греки и татары забеспокоились за судьбу горных и якобы целебных источников, вместо которых пригнанные с равнинной части России мужички-строители стали рыть колодцы да вести водоводы. Магометане требовали не трогать фонтан в предместье Бахчисарая, где покоились их святые, караимы, крымчаки, все настаивали на своих правах на священные дубовые рощи, словом скучать не приходилось.

– И все лезут и лезут! – жаловалась Лесистратова, которой приходилось объяснять государеву ай-лимпийскую политику по пять раз на день. – Что им неймется?

– Они ж здесь живут! – пояснял Платов на известном примере соловья-разбойника, как бы входя в положение несчастных еще и еще раз.

Местные аборигены шибко гордились своей природой и всем пересказывали красивую горную легенду о том как все тут красиво, особенно если поглядеть с хребта, когда сидишь как горный орел на вершине Ай-Петри, и как жалко тех несчастных кому не повезло тут побывать. За горами, за долами море с небом обнималось, и все крымские люди свой край обожали и умирать вовсе не хотели. Испокон веков разные нации и культуры сосуществовали и вели тут совместное хозяйство, и честно говоря были не очень рады когда в таврическом лесу начал раздаваться топор дровосека и горы и долы стали покрываться ай-лимпийскими стадионами.

– Понаехали тут божьи луга портить, планы с гор снимать, сливки собирать! – ворчали аборигены, не желая очевидно полностью отдаться великому спортивному процессу. – Едет шайтан-арба, смотрит шайтан-труба, пилит шайтан-пила – не будет тут добра!

Нашлись конечно и активно протестующие, как христиане так и мусульмане, однако их протесты успешно отражались экспедиционерами, почти без помощи воинской команды. Платов отмахивался от делегаций старейшин нагайкой, граф Г. пространно объяснял необходимость внесения цивилизации в дикий азиатский край, зодчие говорили что их дело маленькое – к сроку поспеть. Таким образом цивилизация насаждалась вроде бы принудительно, но с другой стороны как бы добровольно, так как цивилизуемые понимали – назад дороги нет, а цивилизаторы чувствовали что ежели отпустить чуть вожжи то все рассыплется, но и перетягивать узду не надо.

Ай-лимпийские игрища, хоть и краткосрочные, требовали от мастеров больших усилий, так что Левша и его товарищи месяц, два, три сидели и далеко не отходя все молоточками потюкивали. Меж тем согласно высочайше утвержденному регламенту надо было ускорить процесс и утроить усилия, поэтому на благословенный полуостров стали прибывать иноземные архитекторы и наставники для атлетов, а также и первые спортсмены из далеких заморских стран – некоторых селили тут же в еще недостроенные избы, обещая что все вскорости будет сделано на диво.

– Вам же сказано – будет, значит будет… завтра! – поясняли наши чудо-труженики в ответ на все претензии и увещевания. – Вот ведь как с вами тяжело!

Иностранцы принимали эти высказывания за издевку или же черный русский юмор, особенно это подозревали англичане, хотя мы как всегда говорили от чистого сердца и то что думали.

– Пускай пока тут поживут, а то еще ждать их так не поспеют к сроку, кто ж тогда бегать да бороться у нас будет? – пояснила такую тактику мамзель Лесистратова.

– Вы б лучше подумали кто за нас бороться будет? Уже всех надо было набрать, а у нас как всегда – жизнь прошла, а ничего не сделано! – отметил граф Г. радея за государевы интересы.

– А что борцы? У меня на примете есть один – Ванька Полудубный, прямо бык, косая сажень в плечах, и шея в три обхвата… Любого заборет! – пояснила Лиза, проявив неожиданный интерес к стати богатырей.

– А мало будет – так можно для панкратиона и греческо-римских схваток кавказцев набрать. Чистые звери, зубами любого зарежут, как волк ягненка Тут их столько без дела болтается – хоть две роты сформируем! – подал идею Платов.

– Вот и правильно, направим их силы в нужное нам русло. И еще надо что-нибудь придумать…

Все стали придумывать, и на некоторое время воцарилось молчание. Каждый думал о своем, Лиза о девичьем, в частности о богатырях и их мускулатуре, граф Г. о том что Кавказу очень не хватало столь решительного и боевитого генерала как Ермолов, которого как раз собирался туда послать император, дабы принудить к миру и сожительству всех недоусмиренных, Платов же полагал что главное всех построить в ряды, а там уж и само пойдет, что борьба, что к примеру бег с препятствиями по горно-лесистой местности.

Однако мечтание и молчание затянулось несколько неприлично, и граф Г., от скуки ставший вспоминать крымскую природу – и кипарисы и горные сосны, а также древовидный можжевельник, дуб пушистый и даже лох серебристый, почувствовал что вот-вот задремлет. Надо было спасать положение, пока мозговой штурм не превратился окончательно в бабьи посиделки на завалинке, тем более опять в глаза лезла луна.

– Может соревнования по стрельбе? Кто собьет яблоко? – подал идею граф, вспоминая дворянские забавы.

– А это мысль! Можно мушкетеров, можно и лучников… Прекрасно дополнят наши кулачные бои и конные скачки на колесницах. Еще пускай мечут диски, копья, прыгают кто дальше приземлится… Или все вместе – с бегом и борьбой сие называют пентатлон, сиречь пятиборье, – одобрила Лесистратова.

– У нас многие лихо бегают, особливо с каторги, – поделился Платов. – А что до конных бегов, то тут не худо бы помимо античности вспомнить и наш российский опыт. И гипподромы для военных кавалеристов в Петербурге строили, и на Донском поле в Москве за призом графа Орлова пылили. И жокеями были наши, русские люди! Один Сорока Степан чего стоил – равных на верховом круге никого не было! Что ни круг то приз, что ни приз то и спасибо…

– Ну лошадей-то ему из Англии завезли, некто Смит. Кстати сейчас этих Смитов понаедет – не счесть сколько. Инженеры, зодчие, всякие атлеты да жокеи, – напомнила Лиза собравшимся.

Это преданье старины седой заставило экспедиционеров вспомнить историю создания знаменитой орловской породы рысаков, начавшейся с завоза графом Орловым в Россию арабского светлого жеребца Сметанки, за баснословные деньги купленного у турецкого султана. К сожалению Сметанка пал уже через год с небольшим, не выдержав российских грубых конюхов и сурового климата, но успел оставить потомство, от коего и пошла орловская порода. Завозились также лошади и из Дании с Англией и Голландией, все это скрещивалось и смешивалось, Хреновской завод трудился без остановки, покрывая кобыл. Сам государь удостоил его своего посещения, причем полтысячи кобылиц ржали и вставали на дыбы, радостно его приветствуя. Такого рода вещи очень нравились всем царям во все эпохи, и они тут же начинали раздавать брильянты и вольные грамоты.

– Надобно к иноземцам приставить курьера который на все языки учен, а при нем чтобы и Левша находился и чтоб он сам англичанам мог показать нашу архитектурную работу и каковые у нас в Туле мастера есть, – заметил Платов, как известно смерть не любивший уступать иноземцам.

На том и порешили. Между тем вновь прибывшие инозестранные гости оказывались излишне любопытны и всем недовольны. Таможня им свое добро не давала а норовила и чужое, ими привезенное, отобрать, ружья ихние для стрелковых состязаний не пускали и желали за каждое стаможить чуть не всю его стоимость, да так словно оно золотое.

Шведы, немцы, англичане, примкнувшие к ним чухонцы не говоря о всяких лягушатниках с макаронниками – все ахали, видя лихой казачий патруль, или крестьянскую живописную таратайку, где кучер был борода да рукавицы и сидел черт знает на чем, или городового с необхватным животом, как будто это была прямо диковина и ничего подобного в целом свете нельзя было увидеть.

– Мы рады всем приехавшим, заходите, гости дорогие, будьте как дома, счастливы сделать знакомство! – Лиза привечала всех улыбкой и кланялась высокопоставленным особам.

– Будьте как дома, но не забывайте что вы в гостях! – прибавлял граф Михайло сквозь зубы дабы не раздражать компаньонку.

Для того чтобы успокоить местное население и навести хоть какой порядок была набрана целая армия добровольцев-волонтеров, которым денег вовсе не обещали а пояснили что помогать проведению ай-лимпийских игрищ – их первейший бесплатный долг. Для вящей заманухи Лесистратова даже придумала им особый девиз – «Жаркие летние ночи над нами – взвейтесь вы, соколы, в небо орлами!»

Обряженные в особую форменную одежду, состоявшую из сизо-синей шинели с желтыми как канарейка кантиками, граждане разных полов и сословий, недоучившиеся студенты, мещане, крестьяне, ранее шатавшиеся без дела меж двор, и даже некоторые поблагороднее должны были все время сопровождать иностранных гостей и пояснять им на иноземном языке где горы а где море, где стадионы а где кабаки. Новые баре были капризны и требовательны, все им было не так – то кушанье воняет, то тараканы слишком резвые, то рязанский акцент в немецкой фразе у волонтера не хорош, но традиционное русское радушие и гостеприимство конечно все побеждало, когда лаской, когда увещанием а иной раз даже и силой.

– Ни тпру ни ну, понимаешь ли, стоят и мечтают! – жаловались местные аборигены на непонятливость приезжих. – Ну тупые!

– Да, мне вон один попался – ни украсть ни посторожить, по англицки ни бельмеса не шпрехает, пачпорт у него не в порядке, с виду вроде мужик – а написано баба. Другой бы его конечно сразу за ухо да в околоток да я добрый паренек-то – всего за полтину простил, сам на месте от руки и переправил ему евонный секс куда надо.

– Вот это правильно, чай тоже люди – тоже ведь лопочут что-то по своему, без толмача и не разобрать, но конечно выгоду надо соблюдать, с миру-то по нитке – нам и рубашечка.

Многие жаловались что вся Таврическая губерния превратилась в огромную стройку, кругом только пилят и рубят, так что щепки во все стороны летят, и это мешает наслаждаться великолепными видами Севастополя и Бахчисарая. Одна романтичная француженка-лучница написала в письме, к счастью вовремя перехваченном цензурой, что олимпийским духом в здешних местах и не пахнет, а выросшая у подножия гор олимпийская деревня на самом деле есть город-призрак, и оттого ей весьма тоскливо и одиноко. Чувствительная Лесистратова, просматривавшая письмо по долгу службы, даже всплакнула перед тем как кинуть его в ящик «Для вечного хранения», и промокнула глаза батистовым платочком.

– Ах, господа, вы представить себе не можете как у нас тут много чувств и эмоций! – поясняла она ввечеру графу Михайле и Платову. – Это прямо-таки бурлящий котел страстей!

– Даже через край захлестывает – уже невмоготу. Еще ничего не начато, а уж недовольных полная кошелка, давеча жандармский полковник жаловался что беглых кругом пруд-пруди и к каждому жандарма не приставишь. Следует хоть на время ристалищ кой на кого набить колодки да отправить в Сибирь прохладиться или по крайности запереть в отдаленности, – возражал ей Платов.

– Ну это все проза, а надобно жить поэзией спортивных игр! – уверяла всех Лиза и служба продолжалась далее.

Корабли немецкие, турецкие, британские, испанские и прочих наций так и сновали туда-сюда – для их беспрепятственного прохода даже соорудили на мысе Тарханкут особый маяк белого инкерманского известняка в двадцать саженей вышиной. Седые капитаны набравшись рому, грогу и прочих горячительных напитков иногда промахивались мимо нужного фарватера, но конечно с таким маяком проплыть мимо стало невозможно. Джин и виски как в старом морском припеве звали их к родным берегам и кабакам.

Однако же в трезвом виде англичане проявили неподдельный интерес к сооруженным тульскими мастерами гипподромам и стадионам. Они даже заговорили что это настоящий остров сокровищ, только очень уж дикий и таинственный. Возведенное в ущелье без единого гвоздя стрельбище для мушкетеров и лучников с трибунами из кипариса для царственных особ привело их в такое восхищение что они назвали сие аж восьмым чудом света.

– Удивительно как в этом краю, до которого только добралась европейская цивилизация – лучшие сыны – уже можно видеть творения инженерной мысли, не уступающей западной, и даже без всякого участия инженеров вообще! – поражались они.

Но прочие чудеса их отчего-то не вдохновляли. В торговых рядах, разбитых местными купцами прямо возле ай-лимпийской деревни, иноземцев обсчитывали и обвешивали так что самим иногда совестно становилось, да удержаться не могли.

– А вы думали что в сказку попали? – поинтересовалась толстая торговка, ловко впарившая немцу безголосую крашеную скипидаром сосновую шарманку под видом органа из красного дерева, в ответ на прусские претензии. – Ауфидерзейн!

– Фрау, мадам, сеньора, – взывали к ее убившейся на льду осенью совести озабоченные иноземцы, но их наличные капиталы неумолимо уменьшались, а дорожные баулы безобразно распухали от сувениров.

Напрасно иноземцы пытались противоборствовать и уверяли что собранные в торговых рядах нарядные куклы, холсты, самовары, треухи, бубны, металлические черно-оранжевые кокарды, шинели и намалеванные картины с видами Крыма им вовсе не нужны и что не все они немцы чтоб с шарманками по дорогам шататься. Увлекшись и войдя в раж иностранные подданные накупали товару насколько хватало карманных денег, некоторые брали даже жеребцов и серебряные рукомойники, высшим шиком считалось втюхать голландцу голландский же холст, а французу – французское вино доселе совершенно неизвестной ему марки массандровского розлива. Иные приходили на ай-лимпийскую ярмарку купить тыквенных семок, а уходили как в романе с четверней лошадей, коляской и даже кучером, решительно не представляя куда их деть далее.

– Может их товарец выкупать незадорого, да и продавать потом на ярмарке, а то многие уже в свой ай-лимпийский ломбард швейцарские брегеты закладывают чтоб прокормиться? – вопрошала Лиза, но граф Г., не имевший никогда дела с ломбардами, которые до России еще официально не добрались, ничем не мог ей помочь в этом вопросе.

– Я уряднику скажу чтоб разогнал этих ростовщиков по углам да застрехам а то уж и казаки газыри закладывают! – Платов решал вопрос зря в корень.

Между тем расходы росли в астрономической прогрессии. Англичане за услуги никак не брали бумажных ассигнаций и признавали только презренный металл. Бочонки с золотом и серебром, привезенные экспедиторами, быстро убывали, причем Лиза была убеждена что еще и свои подворовывают, вот только схватить за руку не могла.

– Мусье Вольдемар уехал, но многие другие остались! Замечу кто крысятничает – лично придушу! – гневалась она, однако ни грозные стражи, ни сторожевые псы не помогали, и казалось что даже и у этих животных из-под ошейников блестят монеты.

Прилетевший из Нового Света на воздушном шаре американский инженер Сайрес Смит остался так недоволен предложенной ему для проживания избой на курьих ножках (из нее выгнали местную бабу-ягу) что мигом соорудил себе в Аврориной скале мыса Ай-Тодор целый гранитный дворец, вроде ласточкиного гнезда, расширив пещеры взрывами пироксилина и быстро устроив там водопровод, собственный свечной заводик и даже крольчатник, для снабжения себя и спутников экологически чистой пищей.

– Работать, негры! – орал он на своих людей, некоторые из которых действительно были американцами африканского происхождения, а прочие хоть и являлись белыми но пахали как негры на плантации. Этот Смит правда был северянином но почему-то командовал рабами не хуже любого южанина-плантатора и грозно потрясал новейшим шестизарядным кремниевым револьвером Коллиера для острастки.

Все излишки производства продавались на базаре в деревушке Ялте, причем мистер Смит упирал на высокое качество товара на основе новейших американских технологий, чем вызвал зависть и уважение даже местных торгашей, не ожидавших что их кто-нибудь сумеет переплюнуть.

– Респект энд уважуха! – говорили они американцам, видя что за пакетик морской капусты с сушеной крольчатиной и ай-лимпийской символикой в виде оливковой ветви мира и разных зверюшек требуют деньгу сколько стоит пара овец. Символику эту придумали члены экспедиции, которая теперь стала гордо именоваться ай-Лимпийским комитетом. Это прибавило конторе солидности и заставило всех местных чиновников признать превосходство приехавших столичных не только в титулах и званиях но и в важности для имперских прожектов.

Надо отметить, что чиновничество и бюрократия была разумеется врагом России во все времена, и любая инициатива сверху, поначалу вроде бы вполне разумная, вязла как в болоте в море бумажной волокиты. Собственно графу Г. как потомственному аристократу казалось совершенно излишним вводить все эти названия вроде комитета или же комиссии, назначать председателя и секретарей, он опасался что чего доброго его заставят ходить в присутствие и у него даже появится начальник. Перспектива эта казалась просто ужасающей. Платов тоже терпеть не мог крючкотворов во всех видах, потому что у него руки так и чесались пришпилить их к стене вместо крючков.

– С одной стороны – высокие олимпийские идеалы, а с другой – все эти кувшинные рыла, вдумайтесь, господа! – увещевал Михайло собравшихся, не желая менять свой графский герб на чернильницу.

– Чтоб я да вместо седла на канцелярском стуле штаны с лампасами протирал? Не бывать этому! – сурово отнекивался и казак Платов.

Но Лесистратова как-то очень просто объяснила им что разумная организация необходима, а никакой излишней забюрокраченности не будет – она сама за этим проследит.

– Я вам буду добрая начальница, очень добрая! Ежели все делать по-моему, так из меня веревки можно вить! Да, да.

Ну а без символов и девизов комитет конечно не мог существовать. Сначала ай-лимпийским символом хотели избрать местного муфлона – дикого горного барана, которого лоббировал Платов, утверждая что в ем и шерсть и мясо – все есть что надо казаку, и папахи очень хорошие выйдут. Лизе Лесистратовой больше нравились дельфины, которые так любили плавать вокруг нее во время морских купаний, и некоторых она даже называла по именам греческих богов – Ясон, Тесей, Аполлон и тому подобными. Граф Г., будучи утонченной натурой, желал видеть символом ристалищ благородного быстроногого оленя. Словом было все как в недавно опубликованной басне стихоплета Ивана Крылова про лебедя, рака и щуку, которые все тянули в разные стороны, кто в небеса кто в воду, и согласья в товарищах не наблюдалось. Голоса их уже начали срываться на крик, а воз оставался все там же.

– Дельфины животные вовсе бесполезные и к службе не годные! Их дрессировать все равно что поросенка стричь – визгу много, шерсти никакой! – аргументировал Платов свою позицию, а вернее оппозицию Лизе с графом.

– А нам надобно не овец разводить, а стремиться к красоте и грации. Да кроме того настоящие и не нужны – нарядим ряженых, пусть бегают, хвостами машут. А ваш муфлон-фуфлон – это моветон, – убеждала мамзель Лесистратова.

Наконец порешили дабы не ссориться избрать символами, сиречь талисманами, всех трех животных. Тут же Лесистратова предложила и олимпийскую хартию, в которой запрещалось использовать символы ай-Лимпиады без особого разрешения, выдаваемого за пристойную плату. Так Лиза надеялась пополнить опустевшую ай-лимпийскую казну.

– Ну вот, решили этот вопрос – можно и к следующему переходить, у нас тут настоящее делопроизводство, – прощебетала она.

Граф Г. подумал что пожалуй жизнь постепенно налаживается, и в отчаяние впадать преждевременно. Платов закурил трубочку и задымил как полковой костер на ветру, остальные устроились на наветренной стороне, протирая слезящиеся от ароматного табака глаза, и обсуждение продолжилось.

Стали размышлять и над тем как открывать олимпийские ристания. Казак Платов, всегда высказывавшийся коротко но смачно, предложил пение казачьего хора в бурках и папахах, а также скачки с рубкой шашкой лозы и рассеканием нагайкой яблока. Граф Г. высказался за представление в стиле императорского балета, как в Большом театре в Санкт-Петербурге, дабы иноземцы знали что у нас в стране также проживают не только варвары. Лесистратова же, хоть и любившая балет и оперу, по здравом размышлении отдала предпочтение искусству в народном стиле, то есть балалаечникам, гуслярам да гармонистам, а также плясунам и русским тройкам.

– Представьте, господа – вечером или даже ночью выезжают расписные коляски, запряженные призовыми рысаками! Вы пальчике оближете, я вам ручаюсь! – уверяла Лиза.

– А потом казаки переходят в наступление по всему фронту! Ну можно еще тяжелую кавалерию пустить, улан и прочих гусаров, – добавлял казацкий атаман.

– И тут же опера с балетом! Постойте, а не получится ли у нас какая-то хреновина с морковиной? – сомневался граф Михайло.

– Ничего, можно варить все вместе, а вкус какой-нибудь верно выйдет, – довершала Лиза уже несколько в кулинарном ключе.

Постепенно все резоны были учтены и все ходы записаны, так что программа торжеств с административной точки зрения стала совершенно ясной и понятной. Всевозможные утеснения обывателей должны были смениться празднеством, поясняющим что не зря они страдали и терпели, причем некоторые так усердно терпели что даже переехавши в новые дома с немалой доплатой не прекращали жаловаться и гневить судьбу и начальство. Для этого следовало показать им что-то родное и знакомое но с постепенным переходом в далекие прекрасные выси дабы очаровать навсегда.

В конце концов действительно было принято соломоново решение – все объединить, дабы видели что наше российское искусство многолико и богато со всех сторон, откуда не взгляни. К прочим вторичным олимпийским признакам решили подумавши прибавить еще и особое знамя, то есть штандарт, а также и гимн.

Правда до олимпийских колец тогда не додумались, но штандартом будущих игр с подсказки Лизы избрали простое белое полотнище с голубем, несущим оливковую ветвь, гимном же ай-Лимпиады единогласно постановили сделать «Молитву русского народа» сочинителя Жуковского, которую граф Г. вычитал, листая на досуге в имении журнал «Сын Отечества».

Производство всех этих ай-лимпийских символов моментально поставили на поток, хотя конвейеров тогда еще не изобрели, и вскоре их уже можно было увидать повсюду – на бутылках, бочках, посуде, одежде, всевозможных сувенирах и побрякушках, и от каждого торговца полицейские требовали особую грамоту что деньги уплочены сполна. Сундуки в ай-лимпийской казне наконец-то стали пополняться, придумали также брать деньги и со зрителей спортивных игр, сколь будет возможно, продавая билеты как в партер, так и на галерку, а за отдельную плату даже в царскую ложу.

– Высокие гости должны сидеть высоко, а низкие – низко! – объявила Лесистратова план рассадки зрителей, в противуположность театру где галерка была выше и дешевле партера. – Царей в ложу, остальных в рожу!

– Ну может быть до этого не дойдет, мадемуазель Лиза? – вежливо спрашивал граф Г., надеясь на лучшее.

– Как перепьются – непременно дойдет! А запретить вином торговать на ристаниях мы никак не можем – от этого у нас основной доход, иначе разоримся, – поясняла Лиза хозяйственную составляющую предстоящих торжеств.

Меж тем атлеты уже вовсю тренировались, так что только пыль из-под ног и копыт летела. Строгий седой животастый немец-тренер загонял вусмерть всех молодых деревенских баб, которых набрали в команду бегуний, жалуясь на то что никто ничего не умеет.

– Царь знал что мне поручить – сборную. Сброд сволочи! Набирают сукиных дочерей, мужичек, еле бегут, – жаловался он пруссакам-собутыльникам во время обязательной по воскресеньям пивной посиделки. – Поперек себя толще, их горные тропы не выдерживают!

– Не отчаивайтесь, герр Пухлер, вы с них сгоните жирок, поскачут как горные козы! – утешали его собутыльники. – Пейте, камрад, вам сразу станет веселее.

Герр Пухлер охотно следовал совету приятелей, негодуя что русские атлеты слишком уж много кушают, а у них в Пруссии если бегунов и жалуют то только за реальные успехи а не за добрые намерения. Прочие шведы с французами тоже выходили из себя, стараясь заставить русаков трудиться, некоторые давили дисциплиной, вплоть до полного отлучения от баб и спиртного, другие наоборот рассчитывали на сознательность, до того не понимая отечественного менталитета что отпускали крепостных богатырей якобы на заработки, и им даже в голову не приходило что те шли пьянствовать.

– Это ж сборище алкоголиков, не только атлеты но и все русские учителя и спортивные наставники из кабаков не вылезают, а в атлетизме цепляются за седую старину и все дипломы, я уверен, купили на базаре! – гневался голландский тренер, накурившись самолучшей анашой так что дым аж из ушей валил.

Русские же наставники в спортивных методах предпочитали орать трехэтажным матом, не чураясь и телесных наказаний, особливо в отношении набранных в спортсмены крепостных, ну а уж подзатыльники так раздавались направо и налево. Сначала Лиза брезгливо затыкала уши, а потом рассудив что такую неприятность могут услышать и зрители во время ристаний придумала посадить особого человечка, который бы говорил то что у иноземцев называлось комментариями.

– Есть у меня тут один, с московской губернии, деревенский, губастенький, крикливенький. Никто его не перекричит! Он и будет все комментировать, – пояснила она прочим.

Взявшись за дело, губастый комментатор немедля обзавелся корабельной говорной трубой или же рупором – раструбом вроде трубного, который обыватели немедленно прозвали матюгальником, и начал давать разнообразные комментарии в стиле «народной газеты», особо обращая внимание на статность и выносливость бегуний. Лесистратова слушая его подумала что нечто подобное она уже наблюдала в каком-то французском борделе, в котором в молодости пребывала некоторое время по делам службы. Она решила ввести цензуру, учредив при комментаторе цензора который в опасные моменты мог бы что называется затыкать ему фонтан, то есть говорную трубу.

– Вот видите, и терпентин на что-нибудь полезен – и народ, ежели его научить, может хоть газету выпускать! – радовалась Лиза, хотя и понимала подводные камни сего предприятия.

– Так это и зайца можно на барабане играть выучить, только какая ему будет с того прибыль? – сомневался Платов.

– Сочинитель должен исследовать истину, а тут без управ благочиния, то есть цензуры не обойтись – иначе все будет противоречить не только нравственности, но и закону божиему! – граф Г. наслушавшись проповедей отца Силуана теперь без упоминания Его имени всуе и шагу ступить не мог. Однако хоть и с цензурой, но комментатор был оставлен, к удовольствию охочих до соленого словца зрителей.

– Тренируйтесь усердно, за бога, царя и отечество! – наставлял Платов крестьян-атлетов, обходя ежедневно бегунов, лучников, стрелков, борцов, жокеев и прочих, и для внушительности грозя нагайкой. Граф Г. делал то же самое, прибавляя только: «Помните, вы должны не посрамить отчизну нашу!»

– Мы никому ничего не должны! – нагло ответила бойкая девка-бегунья, глядя графу прямо в глаза и поинтересовалась: – А если я ай-Лимпиаду выиграю – вольную дадут?

Опешив от такой дерзости, граф Г. хотел сразу приказать выпороть ее на конюшне, но тут заметил что девка была очень даже ничего. «А может и правда вместо пяти рублей серебром и чарки водки дать призерам вольную?» – подумал он, но ничего не сказал опасаясь насмешек Лизы и Платова за такое вольнодумие и вольтерьянство, и только велел бойкой девке прийти к нему вечерком на сеновал для подробного инструктажа дабы лично жестоко отодрать ее за бунтарство.

Разумеется наглая девица захотела придти с кузнецом, чтоб он зафиксировал графское предложение руки и сердца железными клещами, но путем недолгих переговоров и посулов графу Михайле удалось как-то обойти этот щекотливый вопрос. Падкость простонародья на деньги сработала и на этот раз, что конечно объяснялось тяжелыми условиями жизни в крепостной России и необходимостью небогатым гражданам продавать проклятым богатеям свой труд и самих себя любимых, желательно подороже.

Но Михайлу несколько огорчила необходимость платить за народную любовь – денег было не жалко, но его уверенность что с годами он становится только лучше, как выдержанный французский коньяк, несколько поколебалась, впрочем наш великолепный граф тут же нашел сему объяснение в отсутствии у девок из народа тонкого художественного вкуса. Кроме того девица хоть и томно стонала, поддергивала животом и кричала в самые ответственные моменты «наддай», но поутру накинувши рубашонку смотрела на его сиятельство весьма насмешливо как бы намекая что не может быть любви и дружбы между эксплуатируемым и эксплуататором.

– Ах, все-таки насколько же это ужасно – просыпаться поутру около неизвестно кого, грязной дворовой бабы, чувствуешь как будто тебя изнасиловал дворник, причем оглоблей! – жаловался на утро граф Г. Лизе – мысленно. К несчастью оказалось что он размышлял вслух, а Лесистратова как раз была подле него.

– Вы опять связались с какой-то хохляцкой шлюхой? Поют эти сучки длинноногие хорошо и любятся как крольчихи а вы и рады! – выговорила ему Лесистратова с гневом в голосе.

– Это не повторится более никогда! – отвечал ей граф Михайло с жаром и как будто искренне.

– Ну никогда – это уже лишнее, но помните – я рядом. Высоко сижу, далеко гляжу – не садись на пенек, не лижи пирожок!

– Могу ли я забыть, – заныл граф Г. и все снова вернулись к реальности.

Отдельно встал вопрос о призах и медалях для победителей. Конечно Левша со товарищи мигом настряпали целую гору кубков наподобие тульских самоваров, и в медалях на желто-черных ленточках гербовых цветов с державным двуглавым орлом тоже недостатка не было, однако нельзя было сразу догадаться какой-такой самый главный кубок вручить державе, собравшей на ристаниях более всего золота.

– Победителя не судят, а награждают по заслугам! – поясняла Лесистратова. – Вот только как?

– А если отмечать каким-нибудь боевым знаменем, вроде штандарта? – вопросил граф, но Лиза сказала что это дурновкусие – подумают будто в России одни скряги живут и золотой запас кончился. Решено было награждать за державные успехи все-таки реальной и чисто конкретной наградой а не фантиками на древках.

Правда тут появились вопросы – стоит ли засчитывать только медали высшей пробы, сварганенные действительно в основном из благородного металла, или же пригодятся и прочие – серебряные, из столового серебра, бронзовые из самоварного золота, и не следует ли считать все вместе или даже взвешивать и мериться на общий вес. Экспедиционеры сидели и чесали свои умные или красивые затылки, но мысли разбрелись и не собирались.

– Можно три пуда золота на кубок, а сверху алмаз «Орлов»! – предложил Платов, погладив усы. – Сразу скумекают что к чему!

– Нет, Матвей Иваныч, так хвастать богатством нам негоже. Тут надо что-то умственное, остроумное, – заметила Лиза.

– Но что же именно?

– А может нам надо как-то инновационно подойти? Так сказать, модернизировать подаренную нам ай-Лимпиаду по самое «не могу»? Велеть мастерам тульским принести нам работу, которою можно было б англичан посрамить? – размышлял граф Г., думая что ежели мастера воздвигли столько гипподромов и стадионов, то с их оружейной мыслью возможно все на свете превзойти.

– А и точно! Ну-ка позвать сюда Левшу! – загорелся Платов новой идеей.

Тотчас свистовые погнали в трактир, где Левша с приятелями порядочно уже подрумянился, и в пять минут приволокли их как были пред светлые очи экспедиционеров. Тут же объяснили Левше что дескать нечего пьянствовать, когда работы еще непочатый край. Нужно мол не только в Тавриде все к ай-лимпийским ристаниям обустроить, но и самую англицкую ай-Лимпиаду так переделать, чтоб у самих англичан в зобу дыханье сперло.

Ну тут Левша опять завел свою шарманку про то что против английской нации надо взяться подумавши и с божьим благословением. Вспомнили и все иконы, и храмы, кои следовало посетить и поклониться, не забыли и всех святых, в земле российской воссиявших, упомянули про дороги и расстояния, словом слушая все это граф со скуки чуть не помер, Лиза как-то пригорюнилась, а Платов стал крутить усы так что чуть не оторвал. Однако вытянувши как следует мастеровых нагайкой удалось их-таки настроить на рабочий лад и дела пошли шибче.

– Ах, зачем же вы так резко, Матвей Иваныч? – забеспокоилась Лиза за мастеров. – Плеткой можно же руки им попортить!

– Главное мозги им поправить, а там пускай работают! – не сомневался в правильности выбранных методов Платов.

– На самом деле основное, господа – это начать, и процесс пошел! Глядите, вон уже и что-то у них делается! – обратил внимание собравшихся граф Г.

Собравшиеся немедля вынесли резолюцию считать действия ай-лимпийского наградного комитета успешными и своевременными, тут же приступили к скромному, но скоромному полевому ужину с икрой и шампанским и стали ждать результатов.

Шкатулку с ай-Лимпиадой мастера взяли и как водятся заперлись в избушке Левши, стали чего-то там мерекать. Куют что-то такое, а что куют – ничего неизвестно. Всем любопытно, а никто ничего не может узнать, потому что работающие ничего не сказывают и наружу не показываются. Ходили к домику разные люди, стучались в двери под разными видами, чтобы огня или соли попросить, или там сообразить на троих, но три искусника ни на какой спрос не отпираются, говоря что их и так уже трое и лишние им не нужны, и даже чем питаются – неизвестно, вероятно святым духом, хотя запах больше напоминал кислую капусту.

– А вдруг они там квасят беспрерывно и ничего более не делают? – беспокоился Платов за государевы интересы.

– Быть такого не может! Не сомневайтесь, Матвей Иваныч, они все придумают. А не придумают, так поедут прохладиться в места не столь отдаленные… хотя конечно мы и так уже достаточно отдалились от цивилизации и заехали в деревню, где козы и куры на каждом шагу.

Так рассудив, решили держать дело с мастерами под неусыпным контролем и ждать результатов. Ну конечно пробовали их пугать – типа небо горит и крыша едет, может хоть тогда выскочат в перепуге и не объявится ли тогда, что ими выковано, и выковано ли что-нибудь вообще, но ничто не брало этих хитромудрых специалистов.

Один раз только Левша высунулся по плечи и крикнул:

– Да хоть все огнем гори, а нам некогда – запара у нас!

И опять свою голову с прической а-ля рюс, то есть под горшок, спрятал, бронеставню захлопнул и самогонный аппарат запустил.

Наблюдатели докладывали что сквозь малые щелочки видно, как внутри дома огонек блестит, да слышно, что тонкие молоточки по звонким наковальням вытюкивают:

– Все у них дело в таком страшном секрете, что ничего нельзя было узнать!

Глава шестая, перестроечная

Словом, Платов со товарищи плюнули и временно оставили чудо-мастеров в покое. Но тут вышла новая напасть, да такая что про кубок ай-лимпийский до поры забыли. Удивительно всем было что в году от рождества Христова 1816-м високосном стояли все холодные погоды и лето никак не приходило – вроде бы и сооружения все уже построены, и смета растрачена так что расходы многократно превзошли самые страшные ожидания, и людишки все задействованы, и кредиты распилены, и откаты откачены, а жары-то нет!

В марте было холодно как зимой, потом пошли дожди с градом и даже в июне случился мороз и снег. Животные и птицы метались как очумелые, домашняя скотина тоже пребывала не в порядке – жалобно блеяла, хрюкала и вообще выражала недоумение. Все ожидали тепла и купального сезона как обычно, но так почему-то и не дождались, отчего крайне огорчились.

Пошли уже странные разговоры, что виноваты во всем понаехавшие строители ай-лимпийских стадионов, из-за них господь в этом году как-то особенно уж разгневался и прежнее тепло с солнышком никогда не возвернется, что для чертовой мерзлой России может и приемлемо, но для теплолюбивых крымских жителей очень страшно.

Местные греки, армяне, татары, крымчаки и прочие христиане и нехристи начали собираться на сходы и угрюмо смотреть на власти исподлобья. Некоторые стали уже упоминать «русских собак» и даже говорить что они их маму имели, причем полагая что для грубой ругани оккупантов лучше всего подходит именно оккупационный язык, дабы не осквернять свой собственный. Жандармы конечно старались с помощью нагаек и шашек-«селедок» навести порядок но увидав крайнюю озлобленность населения опасались подходить к нему близко.

Попы зарядили кадила ладаном под завязку и начали брызгать святой водой в небеса, читали молитвы и ходили вокруг Аю-Дага крестным ходом, обвиняли во всем проклятых язычников, еще не вполне оставивших свои дикие привычки молиться кому попало, но зима не уходила.

Невесть откуда появились пророки в отрепьях и с жуткими рожами, предвещавшие мор и всеобщую гибель и призывавшие покаяться, дабы попасть на последний поезд, то есть обоз что с телегами и конями взлетает прямо на небеса. Им не очень верили, но однако предмет разговоров, странная для лета прохлада, был все время рядом, и даже и скептикам приходилось признать что в природе точно случается много неизъяснимого для ума. Следовало ожидать пугачевщины и народных волнений, воинским командам уже раздавали патроны и паек, но самое волнительное было то что соревноваться по летним видам спорта в сих условиях было решительно невозможно.

Видя такое отчаянное положение члены ай-Лимпийского комитета собрались на экстренное заседание в палатке Платова. Ее охраняли живописные казаки в бурках, на которых еще блестел выпавший прошлой июльской ночью (черт знает каким макаром) снег.

– Что ж делать будем, братья и сестры? – поинтересовался казачий атаман. – Скоро приедет государев ревизор, а за ним уже и двор, а у нас небесные погоды никак в соответствие царским замыслам не придут!.

– А виноваты мы окажемся, вот ужас-то… Главное – в чем причина? – вопросил граф Г.

– Есть местная легенда, что когда у бабы-яги избушку на курьих ножках ради обустройства олимпиоников отбирали, она сказала что где русским-де духом пахнет там олимпийскому не бывать вовеки и прокляла всю затею. Не будет у нас лета, по всем приметам – верно наш Вольдемар каркал, – пояснила Лиза ситуацию.

Засим воцарилось напряженное молчание. Мамзель Лесистратова дабы скоротать время разложила пасьянс, граф Г. решил почитать доставленную из Петербурга с оказией двухмесячной давности газету, Платов велел вычистить запылившиеся было сапоги, так что только сапожные щетки замелькали и ваксой все забрызгали, а потом приказал привести любимую охотничью собаку, облизавшую как водится всех присутствующих и помявшую Лесистратовой нарядное муслиновое платье. Мозговой штурм был в самом разгаре.

– Мамзель Лиза, вы сегодня хороши как никогда… французская мода вам так к лицу! – начал граф Г. издали светскую беседу.

– Да, песик вон тоже так полагает как видно… дерзкий кобель! – отвечала Лесистратова мило улыбнувшись и ловко стряхнув присуседившегося охотничьего псоя с подола.

– Когда все это кончится я планирую прокатиться на родину мод – в Париж, а также заехать в святой город Рим дабы окропиться святой водой и избавиться от всех грехов. Честно говоря мне весьма надоела эта казачья казарма. Не составите ли вы мне кумпанию?

– Ах, я подумаю… А скажите, граф, у вас все имения уже заложены или еще осталось кое-что? – спросила Лесистратова как будто невпопад.

Граф уже намеревался было отвечать что кое-что у него всегда осталось и даже в изрядных количествах, способных осчастливить любую красавицу, но тут в их болтовню влез Платов, приказавший денщику ставить самовар. Еще через час с небольшим подали легкий обед всего лишь из семи мясных и трех рыбных блюд а за ним последовал десерт в виде местных варений. За кухней и обеденным порядком Лиза следила лично и не допускала никаких послаблений. Потом перешли к заморскому кофию и закурили трубки. Пауза затягивалась.

Однако пораскинув мозгами с полчаса и выкурив свою трубку с гнутым чубуком до самого донышка, Платов не сплоховал и споймал-таки идею.

– Ну вот что. Я человек военный, прямой и скажу прямо – если нет возможности устроить ай-Лимпиаду летом, будем играть в нее зимой!

– Как зимой? Таких примеров и в истории нету! Во всех старинных рукописях пишут только про летние бега да скачки, а что ж зимой и придумать-то? На тройке с бубенцами разве что по снежку прокатиться? – весьма удивилась Лесистратова такому предложению.

– А вот мы и изобретем нашу, русскую ай-Лимпиаду – зимнюю! И каких-нибудь снежных ристалищ придумаем! – воскликнул граф Г. в приступе неожиданного вдохновения.

За неимением других предложение было одобрено единогласно. Тут же поймав волну изобрели массу зимних видов спорта. Платов предложил бег с ружьями на снегоступах, дабы в военную годину незаметно подбираться к противнику с тыла и уничтожать всю живую силу и технику.

– А не будет ли это противуречить мирному духу спортивных баталий? – опять вылез граф со своим пацифизмом, однако же Платов и Лиза выступили против него единым фронтом и заявили что чуть ли не все соревнования мирные из военных единоборств суть происхождение имеют и никто даже бы не стал ни бегать, ни прыгать, ни копья метать ежели этим копьем не мечтал бы поразить убегающего врага. То же самое относилось и к стрельбе из лука и ружья, и вообще выходило что богатырские игрища были тем же поединком вроде дуэли, только судьи следили чтобы смертоубийства не было. Граф Михайло, в котором после дуэлей и сопутствующего отпущения грехов разыгрывался мирный дух, вздохнул и стал слушать про пользительность вооруженного бега на лыжах далее.

Нечто подобное уже практиковалось к тому времени у стражей границы между Швецией и Норвегией, при этом надо было не только шибко бежать на лыжах под горку, но и метко стрелять на известную дистанцию. Однако другие страны тогда не поддержали этот почин. Северные народы вообще без лыж не могли, о чем свидетельствовали даже и наскальные рисунки очень древних норвежцев, первобытные азиаты тоже не отставали. Впоследствии же этому искусству начали обучать солдат, так что соревнования так называемых военных патрулей докатились и до наших дней в виде пресловутого биатлона. Но в те далекие от нас годы нашим предкам приходилось во всем быть первопроходцами или же первопроходимцами, смотря по обстоятельствам.

Тогда уже появилось мнение что скользить надо резче а целить лучше, словом спорт был конечно военно-прикладным. Ну а потом через века все стали смотреть на состязания как на огромное шоу, потому что доблестные воины не отмахивали пешедралом многие километры а передвигались на всяких самодвижущихся повозках и дыхание у них сбивалось только от восторга перед предстоящей баталией.

Лизино предложение о соревнованиях троек, запряженных в сани, тоже покатило, отдельной дисциплиной предложили бег на лыжах, известный уже и норвежцам, а граф Г. придумал играть в крикет на коньках, предвосхитив таким образом завезенный позднее из-за океана канадский хоккей, в который английские солдафоны, отвоевавшие земли у французов, резались гоняя шайбу на ледяных озерах, прикрепивши к ногам резаки.

Началось-то все собственно с хоккея на траве, но зима была уж такая длинная что новым канадцам приходилось играть и на льду. Хотя впрочем и знаменитые голландские художники тоже изображали время от времени граждан, увлекавшихся подобными игрищами на заледеневших каналах. На траве же принялись играть вовсе бог знает когда – еще до нашей эры, и японцы и индейцы знали азы, ну а уж англичане с датчанами и вовсе собаку на этом съели. Даже пастухи, и те соображали как можно поразвлечься на пастбище с помощь мяча и посоха с крюком hoquet, откуда и пошло название игры. Трудно сказать что думали об этой забаве овцы, но благодарных зрителей хватало во все времена.

Ну а потом уж на чем только не играли – и на траве и на льду, и мячом и шайбой, какие только кричалки и баннеры не изобретали фанаты – лучше не вспоминать. Однако когда-то все это, ныне хорошо известное, начиналось, и не худо бы этого не забывать раз уж мы видим чем все кончилось. Но тогда еще не было ни залов хоккейной славы ни кубка Стэнли, в общем дали тебе в руки клюшку и крутись как хочешь.

Заодно ай-лимпийцы придумали и горнолыжный спорт, взяв за образец альпийские лыжные упражнения, тут же появился и слалом, и прыжки с трамплина, вспомнивши как все те же неутомимые норвежцы ловко катались с гор, додумались спускаться на санках с раската на скорость, словом опередили эпоху где лет на сто, а где и на целых две сотни годков.

– Мы войдем в историю, господа! Однозначно! – уверял все граф Г., глядя на список новейших видов атлетических баталий, составленных ими.

– Главное чтобы из нее не вылететь когда с ревизией заявятся! – озабоченно поджимала губы Лиза, а Платов только грозно цыкал зубом.

Для реализации новых планов надо было срочно кликать Левшу, который так увлекся творческой переделкой маленькой ай-Лимпиады, что ничего не замечал вокруг. Платов только велел свистовому как можно скорее привести к себе мастеровых, которым англицкую шкатулку оставил. Свистовые прибежали к ним запыхавшись, и требуют все бросить и идти к Платову. Левша ставню отворил и отвечает:

– Мы сейчас, последний гвоздик заколачиваем и, как забьем, тогда нашу работу вынесем.

А послы говорят:

– Бросайте все, да бегите скорее, не до того сейчас!

Выдернули Левшу со товарищи силой да и привезли в казачью ставку. Свистовые подбежали к Платову и говорят:

– Вот они сами здесь!

Тут же Платов пояснил что ай-Лимпиаду игрушечную пока надобно оставить, а взяться срочно за новое дело – переделать все гипподромы и стадионы на новый манер – для зимних игрищ лыжников да саночников, и на все сроку месяц, потому что скоро государь со двором явятся для проверки. Натурально, никто ничего сообразить не успел, а уже запели пилы, застучали молотки, взгромоздились горы бревен и камней, и вот уже из прежнего гипподрома и стадиона сделали ледово-снежные поляны для забегов на коньках да заездов на санках, понастроили огромных желобов чтоб в них в особых санях кататься, наподобие снаряда, трамплин чтоб с него на манер птицы на лыжах над пропастью лететь, всякие тропы в горах чтоб лихо снег на лыжне рассекать, и еще много чего навыдумывали.

– Ну вот, как в сказке – стоило только кайлом махнуть и сразу дворцы выросли! – радовалась мамзель Лесистратова быстрой перестройке всех ай-лимпийских объектов.

– Да, сударыня, кайло в России творит чудеса, – дипломатично соглашался граф Михайло, – но что скажут обыватели? У них весьма злые языки.

Конечно пресловутые злые языки тотчас заговорили что мало им было игрищ летних, так своими зимними фантазиями да прожектерством весь священный Аю-Даг изрыли как головку сыра, до которой крысы в лавке добрались, что от лесов сосновых да дубовых теперь уж и вовсе ничего не останется, все на стройки свои извели. Словом обывательское нытье раздавалось весьма громко, однако ясно было что если тявканье всякой собаки слушать то караван вообще никуда не дойдет.

– Ах, господа, все-таки наши люди мелки, ничтожны и завистливы. Они не понимают стоящих перед нами высоких задач! – жаловалась Лесистратова коллегам.

– Ну невозможно же поднять их до уровня людей благородных, нашего круга. У нас и самоотверженность и мужество идет от душевных качеств благородного мужа, у них же явно от мужиков. Это небо и земля! – промолвил граф Г., почему-то оглянувшись при этом на Платова.

– Да пускай у их что хошь от кого хошь идет, лишь бы не вякали и к сроку поспевали! – Я за этим слежу денно и нощно, свистовых шлю, – докончил Платов обсуждение загадочной русской души.

Строители по пояс в работе спешно доканчивали свои прожекты, со стороны казалось даже что прежние сооружения как наизнанку вывернули, атлеты разминали кости, чуя что господа напридумывают для них новых забав и чубы затрещат, Лесистратова вела скрупулезный подсчет проделанных работ в процентах и рублях, граф Г. считал мух, Платов как и обещал слал свистовых для ревизии, мол сделали там хоть что нибудь или уже все пропили к едрене фене.

Побежал один свистовой, чтобы работали как можно скорее и еще мало этот свистовой отбежал, как Платов вдогонку за ним раз за разом новых шлет, чтобы как можно скорее. Всех свистовых разогнал и стал уже простых людей из любопытной публики посылать, да даже и сам от нетерпеливости бежать хочет, а зубами так и скрипит – все ему еще нескоро показывается. Так в тогдашнее время все требовалось очень в аккурате и в скорости, чтобы ни одна минута для русской полезности не пропадала.

– Я сам за каждой не то что минутой, а и секундочкой гоняться буду, и все у нас в дело пойдет! – громыхал он.

– Ну уж за секундами не надо, Матвей Иваныч, а вот за людишками конечно надо бы и проследить, чтобы копеечка не пропадала. Из них ведь рубли складываются, а потом и дела шьются! – поясняла Лиза, называя казачьего генерала по отечеству дабы его превосходительность не подчеркивать.

Придумали тут же сделать часть стадионов разборными дабы впоследствии перенести их в столичные города – матушку Москву и Питербурх, чтоб и там на зело необычайные спортивные зрелища любовались. Тут же заметили что некоторые бойкие крепостные парни и девки, выписанные для ай-лимпийских игр из рязанской, тульской, московской и прочих губерний, отнеслись к новому занятию, придуманному господами, с большой выдумкой и такое выделывали прыгая на лыжах с горки что и акробаты в цирке позавидовали бы, а некоторые даже и катались из озорства на одной лыже.

Сколько не говорили им что это вовсе не по спортивному уставу и что если уж свою головушку не жалко так пускай пожалеют хоть стариков родителей да малых детушек у кого успели народиться, отчаянные молодцы и девки не унимались и вставши уж на полозья стояли на своем до самого конца, что было жуткой пыткой.

– Так разве ж то пытка, это ж попытка! Всех-то не перебьет, – поясняли они и упорно лезли вслед за теми кто уже поломал себе ноги и спины.

Подметив это, Лиза и граф мигом устроили отдельные виды игрищ, которые стали предшественниками позднее изобретенных фристайла и сноуборда.

– Сие есть очаровательное горное шоу, то есть представление! – пояснила Лиза графу Г. – Весь мир нам удивится!

– Ну а если они там все шеи себе посворачивают? – поинтересовался граф. – Сам видел тут одного грузина, который придумал на санках по трассе головой вперед ехать, так что вы себе думаете – разбился башкой о первый же дуб! Так с дуба и рухнул. Весь скелет себе разнес.

– Ну значит назовем сие скелетон, на французский манер! – отметила Лиза в записном блокноте особым карандашиком.

Такая деловитость несколько покоробила чувствительного графа, который все еще не очерствел душой настолько чтобы посылать людей на убой совершенно без угрызений совести. Собственно он не испытывал особого сожаления наблюдая как круглый затылок мужика размазживала кавказская или французская пуля, но эта гибель была почетной смертью за царя и Отечество. Однако же граф во-время вспомнил что соревнования – не военная баталия, и тут не следует особенно волноваться потому что все происходящее и вправду вроде цирка.

– У нас две беды, сударь – дураки и дороги, ну если не считать августа месяца, рокового для августейших особ, и наша задача – прогнать всех дураков с дорог и заставить заняться делом полезным для отечества! – Лесистратову было очень трудно переупрямить, и граф собственно давно уже и не пытался.

– В великом деле без жертв не обходится! И сто лет тому вперед минет и поболее, а все равно кто-нибудь либо с дуба рухнет, либо с колесницы под копыта сорвется, а состязаться-то надо, – пояснила Лиза далее. Граф вздохнул.

– После кампании Двенадцатого года, сударыня, ничто уже не может меня напугать, однако есть же разница между теми кто с честию пал покрошенный на куски бомбами для пользы Отечества и теми кто расшибся на потеху зевак? К сожалению горы коварны, лавины, кавказцы и прочие опасности подстерегают на каждом шагу…

– Ну у нас люди подневольные, беспокоиться за них не надо – бабы новых нарожают! – пояснил Платов. – Только вот как иноземцы к такому изменению программы скачек отнесутся?

– Денег заплатим – нормально отнесутся и все поймут! – убежденно произнесла Лесистратова.

И верно, сначала конечно все иноземцы очень заволновались и завозмущались, а самые слабые на нервы даже запросились назад. Но когда Платов объявил что гонорары для обычных атлетов вырастают втрое, а для наставников аж вдесятеро плюс призовые, все сразу проявили понимание.

– Йа, йа, это есть божья воля на этот год – чтобы не было лета и мы соревновались зимой! – рассудил немец-тренер российских бегуний. – Мои девочки даже быстрее побегут на лыжах, если конечно лыжня их выдержит. А стрелять я их мигом обучу, в яблочко как Вильгельм Телль!

Российские же наставники хоть и давно видели к чему идет дело, однако сильно приуныли узнав что лето теперь уже и официальным указом отменяется.

– Что ж нам, до седьмого пота всех переучивать, рекорды пердячьим паром добывать? – возроптали они. – А ну как зрители сидючи на холоде все перемерзнут насмерть?

– Да ежели к ногам бегуна лыжи присобачить то и греческий марафонец мигом станет таежным путешественником! – уверяла их Лесистратова, а Платов ухвативши крепкими пальцами за кафтан тряс как грушу наиболее непонятливых, дабы скорее дошло.

Прочие немцы, французы, англичане и всякие международные авантюристы неизвестно какой национальности также поняли что дело конечно опасное но прибыльное, да и хотелось им свою удаль показать и родных держав не посрамить. Климат крымский им успел разонравиться, ожидать олимпийских игр пришлось много долее чем предполагалось ввиду перенесения сроков строительства и природных катаклизмов, однако делать было нечего – пришлось покориться. Опасались конечно замерзнуть насмерть, но почитавши со свежей почтой с клиперов письма от приятелей что в их державах тоже не жарко, решили покамест остаться.

– Ну и пусть что тут не было никакого Возрождения, а сплошное вырождение – зато страна весьма богата, лес, рыба, деготь, пенька, ворвань, пушнина, традиционные промыслы, – рассуждали они со свойственным европейским людям во все века цинизмом и расчетливостью. – Главное что место тут хлебное а также целебное, кабаков хватает, жалованье нехилое, а что касается того что жандармы грубы или же граждане тупы, так зато деньги платят чтобы все это перетерпеть. А как соберемся в воскресный день в ай-лимпийской деревне, как загудим так и сам черт нам не брат!

Видя такое веселое настроение Лесистратова распорядилась доставлять вино иностранцам беспошлинно и беспрепятственно, дабы спортивный дух в них неугасимым огнем горел. Это конечно вызвало неодобрение таможенников а также и священников, немедля заговоривших о беспошлинной диавольской клоаке в спортивном поселении.

Надо сказать что эта самая ай-лимпийская деревня, которая по замыслу создателей должна была стать образцом чистоты и непорочности нравов на деле вовсе таковой не являлась, а стала по мнению многих местных сплетниц прямо-таки гнездом разврата и распущенности. Вместо того чтобы день и ночь тягать гири и бегать на известные дистанции под руководством своих наставников, днем атлеты еще кое-как впрягались и пахали, но уже к вечеру начиналась попойка и любовь всех со всеми, особенно в этом отличались англичане, хоть перепить немцев и не могли. Отдельные национальные слободы на окраинах деревни так и гудели, французы, итальянцы, испанцы, даже японцы – все свято соблюдали обычаи национальной пьянки а не ай-лимпийскую хартию.

– На бровях ползут, а наутро с гор сигают – как такое возможно? – удивлялся граф Г. за утренним кофеем.

– Зело прыткие, ваше сиятельство, – пояснял ему гостиничный слуга, – себя вовсе не жалеют.

– А что, братец, погоды нынче нелетные?

– Ни одна птица не летит, все по гнездам расселись, вот ведь какая история.

Граф вздыхал и шел нагуливать по набережной моцион безо всякого желания. В это время погодка разбушевалась окончательно: летом в Северо-Американских соединенных штатах был мороз, и снегами всех завалило, у пруссаков аж Рейн вышел из берегов, у швейцарцев без снегу и месяца не проходило. Неурожай заставлял с голодухи бежать в Новый Свет, а многие из спортсменов, хоть и ругавшие российскую неразбериху на все корки, решили после игр пока что поселиться здесь, переждать смутное европейское время.

К ним все время прибивались какие-то маркитантки, путаны, спутницы жизни и прочие девицы свободных нравов, и все только диву давались как они обходили стражу и строжайшую пропускную систему, когда без пашпорта и шагу ступить было нельзя. Лесистратова подозревала подкуп, граф Г. думал что девицы расплачиваются с жандармами натурой и жалел и тех и тех, Платов только ругался. Таким образом коллектив в деревушке подобрался весьма дружный и следовало ожидать весьма интересной Олимпиады на крымском берегу.

Глава седьмая, контрольно-ревизионная

Мигом время пролетело, лето, осень, вот уже и зима настоящая близко, и тут прошел слух по всей Тавриде что государева инспекция вот-вот прибудет, и может даже с самим государем, а за ним прикатит весь царский двор, графы, бароны, всякие вельможи. Само собой что работы надо было аврально заканчивать да еще и объяснять его величеству как же это так вышло что зимние ай-лимпийские игрища вместо летних пойдут. Тульские мастера, которые удивительное дело делали, в это время как раз только свою работу оканчивали. Свистовые от Платова, что строителей только что не плетками подгоняли, говорят:

– Он вас живьем съест и на помин души не оставит.

Но мастера отвечают:

– Не успеет он нас поглотить, потому вот пока вы тут говорили, у нас уже и последний гвоздь заколочен. Бегите и скажите, что сейчас все сделаем.

Под этот пресловутый последний гвоздь, ставший уже притчей во языцах, подкатил и сам граф Нессельроде, он же «Кисельвроде», он же «Карлик-нос», возглавивший ай-лимпийский комитет согласно высочайшего указа. Карла Васильевича всю дорогу не оставляло мрачное предчувствие что ничего хорошего он в Крыму не увидит, и он не собирался допустить чтоб предчувствие его обмануло, независимо от реальной картины дел. К счастью в натуре также нашлись всякие недостатки, так что его сиятельство с ходу остался весьма недоволен увиденным:

– Встретили нас спонтанно, в губернии везде бардак, почетный караул не выставили! Я этим весьма недоволен и не собираюсь скрывать того. Чем вы тут чуть не год занимались – облака с колокольни разгоняли что ли? – вопросил он с сильнейшим немецким акцентом, поводя орлиным носом в пенсне направо и налево.

Казалось под его взором замерло все живое, замолкли птицы в небесах и спрятались звери во лесах. Будучи противником всяческих революций, он не одобрял и ай-лимпийские игрища, от которых по его мнению за версту несло вольнодумством. В этом году граф был был назначен управляющим иностранной коллегией, но к сожалению конкурирующая фирма в лице другого графа, Каподистрии, тоже получила патент на ведение иностранных дел, так что положение стало каким-то двусмысленным и в этих самых политических иностранных делах воцарилось гибельное двоевластие.

Нессельроде вообще был решительным противником всяких восстаний славян, даже если они предполагались во владениях Габсбургов, и указывал что если дать крепостным сегодня соревноваться, то завтра вилланы уже могут выйти с вилами против своих феодалов-помещиков, а при всей любви императора к свободе это неприемлемо и преждевременно в историческом плане. Сопровождая государя на всякие важные конгрессы он пытался отговорить его от ненужной ай-лимпийской затеи, но в том не преуспел и вынужден был даже над ней надзирать, отчего гневался еще более.

Однако же этот порыв гнева удалось купировать усилиями Лизы Лесистратовой и графа Г., представивших дражайшему Карлу Васильевичу, человеку вовсе тогда нестарому, помимо скучных отчетов еще и роскошную першпективу будущих Игр, с объездом прекрасных и в прохладную погоду видов Таврической губернии, со всеми горами и заливами и разумеется отстроенными стадионами. Платов же взял на себя самую важную миссию – отправился с докладом к государю.

Правда перед этим он вспомнил и о суперкубке, которым они собирались наградить державу-победительницу, то есть о творчески переработанной туляками волшебной ай-Лимпиаде, что так и осталась лежать у Левши в избушке. Тут же послали свистовых за мастерами, а обратно уже мастера за свистовыми шли и так очень скоро поспешали, что даже не вполне как следует для явления важному лицу оделись, а на ходу крючки в кафтанах застегивали. У двух у них в руках ничего не содержалось, а у третьего, у Левши, в зеленом чехле была царская шкатулка с аглицкой стальной ай-Лимпиадой.

А экипаж уже запряжен, конечно, и ямщик и форейтор на месте. Казаки сейчас же рядом с ямщиком уселись и нагайки над ним подняли и так замахнувши и держат. Платов ждать не стал – немедля сорвал зеленый чехол, открыл шкатулку, вынул оттуда модель города Олимпии, – видит: вся ай-Лимпиада лежит там какая была, а кроме ее ничего больше нет.

Платов плечами вздвигнул и закричал:

– Где тут щель, куда монеты кидать дабы атлеты своим делом занялись?

– А тут же, – отвечают, – где ай-Лимпиада, там и денежные вложения, в одном флаконе.

Хотел Платов взять монетки и закинуть их в щель, но пальцы у него были куцапые: ловил, ловил, – никак не мог ухватить ни мелких монет, ни самую щель отыскать и вдруг рассердился и начал ругаться словами на казацкий манер.

А туляки ему в ответ:

– Напрасно так нас обижаете, – мы от вас, как от государева посла, все обиды должны стерпеть, но только за то, что вы в нас усумнились и подумали, будто мы даже государево имя обмануть сходственны, – мы вам секрета нашей работы теперь не скажем, а извольте к государю отвезти – он увидит, каковы мы у него люди и есть ли ему за нас постыждение.

Платов молвил:

– И отлично, и за всю стройку, и за англицкую шкатулку – за все сразу ответите, что вы тут понаделали.

Так Левшу и подкатили к губернаторскому дворцу и даже, расскакавшись как следует, мимо колонн проехали. Платов встал, подцепил на себя ордена и пошел к государю, а косого Левшу велел свистовым казакам при подъезде караулить.

Государь посетил прежде Херсон, в котором он никак не мог заснуть, потому что пришлось осмотреть все местные достопримечательности – канатный завод да тюрьму с больницей, а кроме того распорядиться чтобы инженер-генерал Бетанкур для херсонцев новую набережную с пристанью выстроил, потому как старую еще при матушке Екатерине отгрохали и она в негодность пришла, большие торговые корабли приставать не могут. Да еще днепровские берега заботы требуют – шибко заболочены и через то многие жители тяжко болеют, а ведь это непорядок потому как половина на военной службе состоит и болеть прав не имеет.

Император приехал затем в Тавриду, где остановился в губернаторском доме, с восторгом встреченный и духовенством и дворянством, и даже от купечества с еврейством получивший хлеб-соль. Как отгремели пушечные залпы да колокольные звоны, как жители откричали «ура», так и пришло время чтения губернаторского отчета об ай-лимпийской стройке, а также об общем состоянии Таврической губернии. Ну а перед ужином пришло время и Платова.

Платов боялся к государю на глаза показаться, потому что император был ужасно какой замечательный и памятный – ничего не забывал. Платов знал, что он непременно его об малой ай-Лимпиаде спросит. И вот он хоть никакого в свете неприятеля не пугался, а тут струсил: вошел в губернаторский дом со шкатулочкою да потихонечку ее в зале за печкой и поставил.

Спрятавши шкатулку, Платов предстал к государю в кабинет и начал поскорее докладывать, какие у казаков на тихом Дону междоусобные разговоры, а у тульских мастеров в деле строительства стадионов да гипподромов огромные достижения. Думал он так: чтобы этим государя занять, и тогда, если государь сам вспомнит и заговорит про ай-Лимпиаду в шкатулке, надо подать и ответствовать, а если не заговорит, то промолчать; шкатулку кабинетному камердинеру велеть спрятать, а тульского Левшу на гауптвахту полевую без сроку посадить, чтобы посидел там до времени, если понадобится.

Государь и спрашивает:

– А что же, как мои тульские мастера против аглицкой ай-Лимпиады себя оправдали?

Платов отвечал в том роде, как ему дело казалось.

– В натуральную величину в Тавриде ими выстроены в горах удивительные сооружения, чтобы на снегу да льду соревноваться, и много напридумывали разных зимних состязаний, никем ранее не виданных, и тут мы англичан, ваше величество, догнали – а вот перегнать не смогли, сама маленькая ай-Лимпиада все в том же пространстве и я ее назад привез.

Государь ответил:

– Ты – старик мужественный, а этого, что ты мне докладываешь, быть не может.

Платов стал его уверять и рассказал, как все дело было, как в этом году никак лета не смогли дождаться и решили все игрища ай-лимпийские зимой провести, как придумали чего-нибудь и над самой работой Сивого Жопса намудрить, чтоб тому аж завидно стало, и как досказал до того, что туляки просили его малую копию ай-Лимпиады государю показать, император его по плечу хлопнул и говорит:

– Подавай сюда. Я знаю, что мои меня не могут обманывать. Тут натурально что-нибудь сверх понятия сделано.

Вынесли из-за печки шкатулку, сняли с нее суконный покров, а в нем мраморный город Олимпия лежит, какая прежде была и как лежала.

Государь посмотрел и сказал:

– Что за лихо! – Но вновь обретенной веры своей в русских мастеров не убавил, а позвал свою любимую дочь и приказал ей:

– У тебя на руках персты тонкие – возьми карманных монеток и заведи поскорее в этой ай-Лимпиаде все представления.

Принцесса стала бросать пятачки в щелку, и все атлеты сейчас ручками зашевелили, но ногами не трогают. Весь денежный запас уже в ай-Лимпиаду заряжен, а богатыри все-таки ни бегают, ни борются, ни диски не мечут, как прежде.

Платов весь позеленел и закричал:

– Ах они, шельмы собаческие! Теперь понимаю, зачем они ничего мне там сказать не хотели. Хорошо еще, что я одного ихнего дурака с собой захватил.

Выбежал вон и на Левшу напустился:

– Я на вас надеялся и заручался, а вы редкостную вещь испортили!

Левша отвечает:

– Мы много довольны, что ты за нас ручался, а испортить мы ничего не испортили: возьмите, в самый сильный мелкоскоп смотрите.

Платов назад побежал про мелкоскоп сказывать, а Левше только погрозился:

– Я тебе, – говорит, – такой-сякой-этакой, еще задам.

И велел свистовым, чтобы Левше еще крепче локти назад закрутить, а сам поднимается по ступеням, запыхался и читает молитву: «Благого царя благая мати, пречистая и чистая», и дальше, как надобно. А царедворцы, которые как обычно на ступенях стоят, все от него отворачиваются, думают: попался Платов и сейчас его из царской ставки вон погонят, – потому они его терпеть не могли за храбрость.

Как довел Платов Левшины слова государю, тот сейчас с радостию говорит:

– Я знаю, что мои русские люди меня не обманут. – И приказал подать мелкоскоп на подушке.

В ту же минуту золоченый мелкоскоп был подан, и государь взял одного стального ай-лимпийца и положил его под стекло сначала кверху спинкою, потом бочком, потом пузичком, даже и задницей, все форменные отличия посмотрел, ну словом сказать, на все стороны его повернули, а видеть нечего.

Но государь и тут своей веры не потерял, а только сказал:

– Привести сейчас ко мне сюда этого оружейника, который внизу находится.

Платов конечно докладывает:

– Его бы приодеть надо – он в чем был взят, и теперь очень в злом виде, понимаешь.

А государь отвечает:

– Ничего – ввести как он есть упакован.

Платов говорит:

– Вот иди теперь сам, такой-этакой, перед очами государю отвечай, ищи отмазки.

А Левша отвечает:

– Что ж, такой и пойду, и отвечу за базар.

Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая мотается, а озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а шиворот разорван; однозначно не гламурный но ничего, не стремается.

«Что же такое? – думает. – Что за дела? Если государю угодно меня видеть, я должен идти; а если при мне тугамента нет, так я тому не причинен и скажу, отчего так дело было, дескать меня совсем ни за что из хаты выдернули».

Как взошел Левша и поклонился, государь ему сейчас и говорит:

– Что это такое, братец, значит, что мы и так и этак смотрели, и под мелкоскоп клали, а ничего замечательного не усматриваем?

А Левша отвечает:

– Так ли вы, ваше величество, изволили смотреть?

Вельможи ему кивают: дескать, не так говоришь! следи за базаром! а он не понимает, как надо по-придворному, с лестью или с хитростью, а говорит по-нашему, по-пролетарски.

Государь говорит:

– Оставьте над ним мудрить, – пусть его отвечает, как он умеет, а то мы тут до ночи провозимся.

И сейчас ему пояснил:

– Мы, – говорит, – вот как клали, – И положил англицкого спортсмена под мелкоскоп.

– Смотри, – говорит, – сам – ничего не видно.

Левша отвечает:

– Этак, ваше величество, ничего и невозможно видеть, потому что наша работа против такого размера гораздо секретнее.

Государь вопросил:

– А как же надо? Какая тут у вас инновационная технология?

– Надо, – говорит, – всего одну его ножку в подробности под весь мелкоскоп подвести и отдельно смотреть на всякую пяточку, которой он ступает.

– Помилуй, скажи, – говорит государь, – это уже очень сильно мелко, прямо микроуровень!

– А что же делать, – отвечает Левша, – если только так нашу работу и заметить можно: тогда реально все удивление окажется.

Положили, как Левша сказал, и государь как только глянул в верхнее стекло, так весь и просиял – взял Левшу, какой он был неприкинутый, нестерилизованный и в пыли, обнял его и поцеловал, а потом обернулся ко всем придворным и сказал:

– Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не обманут. Глядите, пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую ай-Лимпиаду на подковы подковали!

Стали все подходить и смотреть: каждый атлет действительно был на обе ноги подкован на настоящие подковы, а Левша доложил, что и это еще не все удивительное.

– Если бы, – говорит, – был лучше мелкоскоп, который в пять миллионов увеличивает, так вы изволили бы, – говорит, – увидать, что на каждой подковинке мастерово имя выставлено, вроде как торговая марка: какой русский мастер ту подковку делал.

– Помилуй бог, это же удивительная инновация и мелкоскопная технология! И твое имя тут есть? – спросил государь.

– Никак нет, – отвечает Левша, – моего одного и нет.

– Почему же?

– А потому, – говорит, – что я мельче этих подковок работал: я гвоздики выковывал, которыми подковки забиты, – там уже никакой мелкоскоп взять не может, это вообще запредел.

Государь спросил:

– Где же ваш мелкоскоп, с которым вы могли произвести это удивление? И сколько же инвестиций в данные инновации вбуханы?

А Левша ответил:

– Мы люди бедные и по нищебродности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так глаз пристрелявши, что все берега различаем.

Ну тут конечно государь приказал сейчас же эту подкованную на все атлечьи ноги ай-Лимпиаду уложить и отослать в английской делегации поселение, с особым курьером – показать наш кубок вроде предварительной презентации, чтобы там поняли, что нам это не удивительно и даже глубоко параллельно.

А те англицкие начальничьи лица, которым курьер модернизированную инновационно ай-Лимпиаду сдал, сию же минуту ее рассмотрели в самый сильный мелкоскоп и сейчас в публицейские ведомости описание, чтобы завтра же на всеобщее известие клеветон вышел.

– А самого этого крутого мастера, – говорят, – мы сейчас хотим видеть, он нас реально зацепил.

Курьер как привез Левшу в англицкий поселочек в ай-лимпийской деревне, так его в атлетической гостинице в номер посадил, но ему тут скоро скучно стало, да и есть захотелось. Он постучал в дверь и показал услужающему себе на рот, а тот сейчас его и свел в пищеприемную комнату, где они своим ай-лимпийцам калорийную питательность выдавали.

Сел тут Левша за стол и сидит, а как чего-нибудь по аглицки спросить – не умеет. Но потом догадался: опять просто по столу перстом постучит да в рот себе покажет, – англичане догадываются и подают, только не всегда того, что надобно, но он что ему не подходящее не принимает, дескать фуфла не предлагать. Подали ему ихнего приготовления горячий студинг в огне, – он говорит: «Это я не знаю, чтобы такое можно есть, это нарушение богатырской диеты», и вкушать не стал; они ему переменили и другого кушанья поставили. Также и водки их пить не стал, потому что она зеленая – вроде как будто купоросом заправлена, и вообще паленая, а выбрал, что всего натуральнее, без заморских наворотов, и ждет курьера в прохладе за баклажечкой.

Англичане Левшу сейчас хлоп-хлоп по плечу и как ровного себе – за руки, мол мир и дружба. «Камрад, – говорят, – камрад – хороший мастер, эксперт – разговаривать с тобой со временем, после будем, а теперь выпьем за твое благополучие и за партнерство во имя спорта».

Спросили много вина, на этикетках которого была конечно оливковая ай-лимпийская ветвь, и Левше первую чарку. А он с вежливостью первый пить не стал: думает, – может быть, отравить с досады хотите, с вас станется.

– Нет, – говорит, – это не порядок: и в Польше нет хозяина больше, – сами вперед кушайте.

Ну тут натурально англичане всех вин перед ним опробовали, нимало не отравились и тогда ему стали наливать.

Он встал, на всякий случай левой рукой перекрестился и за всех их здоровье выпил.

Они заметили, что он левой рукою крестится, и спрашивают у курьера:

– Что он – лютеранец или протестантист?

Курьер отвечает:

– Нет, он не лютеранец и не протестантист, а русской веры.

– А зачем же он левой рукой крестится?

Курьер сказал:

– Он – Левша и все через левую руку делает.

Англичане еще больше стали удивляться – и начали накачивать вином да элем и Левшу и курьера, нарушать олимпийский спортивный режим, и так целые три дня обходилися, а потом говорят: «Теперь довольно». По симфону воды с ерфиксом приняли и, совсем освежевши, начали расспрашивать Левшу: где он и чему учился и до каких пор арифметику знает?

Левша отвечает:

– Наша наука простая: но Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы только самую малость знаем.

Англичане переглянулись и говорят:

– Это реально удивительно.

А Левша им отвечает:

– У нас это так повсеместно.

– А что же это, – спрашивают, – за книга в России «Полусонник»?

– Это, – говорит, – книга, к тому относящая, что если в Псалтире что-нибудь насчет гаданья царь Давид неясно открыл, то в Полусоннике угадывают дополнение.

Они говорят:

– Это жалко, лучше бы, если б вы из арифметики по крайности хоть четыре правила сложения, знали, то, бы вам было гораздо пользительнее, чем весь Полусонник. Тогда бы вы могли сообразить, что в каждой машине расчет силы есть; а то вот хоша вы очень в руках искусны, а не сообразили, что такая малая машинка, как в стальном атлете, на самую аккуратную точность рассчитана и его подковок несть не может. Через это теперь атлеты и не прыгают и диски не мечут.

Левша согласился, что мол без соображения и блоху не подкуешь.

А англичане сказывают ему:

– Поезжайте к нам в Англию, мы вам большую образованность передадим, и из вас удивительный мастер выйдет, настоящий русский Жопс.

Но на это Левша, будучи патриотом, не согласился.

– Мы, – говорит, – к своей родине привержены, привыкши в свой приход в церковь ходить, да и мне там в одиночестве очень скучно будет, потому что я еще в холостом звании как патрон без пули.

– Вы, – говорят, – обвыкнете, наш закон примете, и мы вас женим.

– Этого, – ответил Левша, – никогда быть не может.

– Why not, – вопрошают.

– Потому, – отвечает, – что наша русская вера самая правильная, и как верили наши правотцы, так же точно должны верить и потомцы.

– Вы, – поясняют ему англичане, – нашей веры не знаете: мы того же закона христианского и то же самое Евангелие содержим.

– Евангелие, – отвечает Левша, – действительно у всех одно, а только наши книги против ваших толще, и вера у нас полнее. У нас тому есть все очевидные доказательства.

– Какие?

– А такие, – говорит;– что у нас есть и боготворные иконы и гроботочивые главы и мощи, а у вас ничего, и даже, кроме одного воскресенья, никаких экстренных праздников нет, а по второй причине – мне с англичанкою, хоть и повенчавшись в законе, жить конфузно будет.

– Отчего же так? – спрашивают. – Вы не пренебрегайте: наши тоже очень чисто одеваются и хозяйственные, и на ласку вовсе не холодные – такие любовные мемуары пишут что вся Европа млеет читаючи.

А Левша говорит:

– Я их не видел и горя не знал.

Англичане отвечают:

– Это не важно суть – узнать можете: мы вам грандеву сделаем.

Левша застремался.

– Зачем, – говорит, – напрасно девушек морочить. – И отнекался. – Грандеву, – говорит, – это дело господское, а нам нейдет, потому что таким делом если заняться, то надо с обстоятельным намерением, а как я сего к чужой нацыи не чувствую, то зачем девушек морочить, резьбу им сбивать?

Те спрашивают:

– Мы бы, – говорят, – только через одно любопытство знать желали: какие вы порочные приметы в наших девицах приметили и за что их обегаете?

Тут Левша им уже откровенно ответил, напрямки:

– Я их не порочу и на них не наезжаю, а только мне то не нравится, что одежда на них как-то машется, и не разобрать, что такое надето и для какой надобности; тут одно что-нибудь, а ниже еще другое пришпилено, а на руках какие-то ногавочки. Совсем точно обезьяна-сапажу, аж жуть берет.

Англичане засмеялись и говорят:

– Какое же вам в этом препятствие?

– Препятствия, – отвечает Левша, – нет, а только опасаюсь, что стыдно будет смотреть и дожидаться, как она изо всего из этого разбираться станет, а сам я ее разобрать не смогу хоть и на все руки мастер.

– Неужели же, – говорят, – ваш фасон лучше?

– Наш фасон, – отвечает, – в Туле простой: всякая в своих кружевцах, и наши кружева даже и большие дамы носят, когда в тренде.

Они его тоже и своим дамам казали, и там ему свой чай пятичасовой культурно наливали и спрашивали:

– Для чего вы морщитесь?

Он отвечал, что мы, говорит, очень сладко не приучены, чтобы жизнь медом не казалась.

Тогда ему по-русски вприкуску подали.

Им показывается, что этак будто хуже, а он говорит:

– На наш вкус этак вкуснее, прямо райское наслаждение.

– А может, – говорят, – вам больше мужчины нравятся? У нас есть очень симпатичные.

– Нет, – говорит, – такое блюдо нам и вприглядку тошнехонько и если об этом дома, в Туле, узнают, надо мною большую насмешку сделают, если не прибьют по понятиям.

Он англичанам и в этих своих суждениях понравился так, что они его опять пошли по плечам и по коленям с приятством ладошками охлопывать, так что он чуть не сбежал сразу.

Ничем его англичане не могли сбить, чтобы он на их жизнь прельстился, а только уговорили его на короткое время погостить, и они его в это время по разным Вимбледонам водить будут и все свое искусство покажут.

– А потом, – говорят, – мы его на своем корабле привезем и живого в Тавриду доставим.

На это он согласился, мол заграничный вояж и вправду необходим для всесторонней кругозоркости.

Ну конечно отпускать Левшу экспедиционерам было очень жалко, потому что до ай-Лимпиады и до зимы оставалось всего ничего, а вдруг что в стадионах сломается да так что и не починишь запросто. Однако же государю очень хотелось перед всей Европой похвалиться какие у нас мастера есть, поэтому возразить было невозможно – пришлось отправить с курьером до самого Лондона.

Глава восьмая, заморская, английская

Ехали курьер с Левшою очень скоро, так что от Тавриды до аж самого Лондона нигде отдыхать не останавливались, а только на каждой станции пояса на один значок еще уже перетягивали, чтобы кишки с легкими не перепутались; но как Левше после представления государю, по платовскому приказанию, от казны винная порция вволю полагалась, то он, не евши, этим одним себя поддерживал и на всю Европу русские песни пел, только припев делал по-иностранному: «Ай люли – се тре жули, камон, камон».

Взяли англичане Левшу на свои руки, а русского курьера назад в Россию отправили. Курьер хотя и чин имел и на разные языки был учен, но они им не интересовались, а Левшою интересовались, – и пошли они Левшу водить и все ему показывать. Он смотрел все их производство: и металлические фабрики и мыльно-пильные заводы, и конечно местные гипподромы со скачками да всякие теннисные корты с крикетными полями. Все хозяйственные порядки их ему очень нравились, особенно насчет рабочего содержания. Выяснилось совершенно четко что работник у них постоянно в сытости, одет не в обрывках, на каждом способный тужурный жилет, обут в толстые щиглеты с железными набалдашниками, чтобы нигде ноги ни на что не напороть; работает не с бойлом, а с обучением и имеет себе понятия.

Перед каждым на виду висит долбица умножения а под рукою стирабельная дощечка: все, что который мастер делает, – на долбицу смотрит и с понятием сверяет, а потом на дощечке одно пишет, другое стирает и в аккурат сводит: что на цыфирях написано, то и на деле выходит. А придет праздник, соберутся по-парочке, возьмут в руки по палочке и идут гулять чинно-благородно, как следует, кайф ловят по расписанию.

Левша на все их житье и на все их работы насмотрелся, смотрел и как новые ружья делают, и как старые в каком виде состоят. А как до старого ружья дойдет, – засунет палец в дуло, поводит по стенкам и вздохнет, а чего вздыхает – не говорит. Но больше всего внимание обращал на такой предмет, что англичане очень удивлялись. Не то его занимало, как стадионы строят, как сколько на это средств тратят. Все обойдет и хвалит, и говорит:

– Это и мы так можем.

А как глянет на смету расходов, пошевелит губами считая и вздохнет:

– Это, – говорит, – против нашего не в пример превосходнейше.

Англичане никак не могли отгадать, что такое Левша замечает, а он спрашивает:

– Не могу ли, – говорит, – я знать, что наши генералы это когда-нибудь глядели или нет? Ему говорят:

– Которые тут были, те, должно быть, глядели.

– А как, – говорит, – они были: в пенсне или без пенсне?

– Ваши генералы, – говорят, – парадные, они пенсне не любят; значит, и здесь так были.

Левша ничего не сказал. Но вдруг начал беспокойно скучать. Затосковал и затосковал и говорит англичанам:

– Покорно благодарствуйте на всем угощении, и я всем у вас очень доволен и все, что мне нужно было видеть, уже видел, а теперь я скорее домой хочу.

Никак его более удержать не могли. По суше его пустить нельзя, потому что он на все языки не умел, а по воде плыть нехорошо было, потому что время было осеннее, бурное, но он пристал: отпустите.

– Мы на буреметр, – говорят, – смотрели: буря будет, потонуть можешь; это ведь не то, что у вас Финский залив, а тут настоящее Твердиземное море.

– Это все равно, – отвечает, – где умереть, – все единственно, воля божия, а я желаю скорее в родное место, потому что иначе у меня крыша набекрень поедет.

Его силом не удерживали: напитали, деньгами наградили, подарили ему на память золотые часы с трепетиром, а для морской прохлады на поздний осенний путь дали байковое пальто с ветряной нахлобучкою на голову. Очень тепло прикинули и отвезли Левшу на корабль, который в Тавриду шел. Тут поместили Левшу в лучшем виде, как настоящего барина, но он с другими господами в закрытии сидеть не любил и совестился, а уйдет на палубу, под презент сядет и спросит: «Где наша Россия?»

Англичанин, которого он спрашивает, рукою ему в ту сторону покажет или головою махнет, а он туда лицом оборотится и нетерпеливо в родную сторону смотрит.

Как вышли из буфты в Твердиземное море, так стремление его к России такое сделалось, что никак его нельзя было успокоить, прямо ностальгия настоящая. Водопление стало ужасное, а, Левша все вниз в каюты нейдет – под презентом сидит, нахлобучку надвинул и к отечеству смотрит.

Много раз англичане приходили его в теплое место вниз звать, но он, чтобы ему не докучали, даже отлыгаться начал.

– Нет, – отвечает, – мне тут наружи лучше; а то со мною под крышей от колтыхания морская свинка сделается и я пятачок с копытами отброшу.

Так все время и не сходил до особого случая и через это очень понравился одному полшкиперу, который, на горе нашего Левши, умел по-русски говорить. Этот полшкипер не мог надивиться, что русский сухопутный человек и так все непогоды выдерживает.

– Молодец, – говорит, – рус! Выпьем!

Левша выпил.

– А полшкипер говорит:

– Еще! За нас и за вас, за Крым и Кавказ!

Левша и еще выпил, и напились.

Полшкипер его и спрашивает:

– Ты какой от нашего государства в Россию секрет везешь?

Левша отвечает:

– Это есть мой бизнес.

– А если так, – отвечал полшкипер, – так давай держать с тобой аглицкое парей.

Левша спрашивает:

– Какое?

– Такое, чтобы ничего в одиночку не пить, а всего пить заровно: что один, то непременно и другой и кто кого перепьет, того и горка.

Левша думает: небо тучится, брюхо пучится, – скука большая, а путина длинная, и родного места за волною не видно – пари держать все-таки веселее будет, авось не на корову играем.

– Хорошо, – говорит, – идет!

– Только чтоб честно, без кидалова.

– Да уж это, – говорит, – не беспокойтесь.

Согласились и по рукам ударили.

Началось у них пари еще в Твердиземном море, и пили они до самого турецкого Истамбула пополам с Константинополем, но шли всё наравне и друг другу не уступали и до того аккуратно равнялись, что когда один, глянув в море, увидал, как из воды черт лезет, так сейчас то же самое и другому объявилось. Только полшкипер видит черта рыжего, а Левша говорят, будто он сивый как кобыла в лунную ночь.

Левша говорит:

– Перекрестись и отворотись – это черт из пучины, первый знак Апокалипсиса.

А англичанин спорит, что «это морской водоглаз».

– Хочешь, – говорит, – я тебя в море швырну? Ты не бойся – он мне тебя сейчас назад подаст, у них с этим строго.

А Левша, которому море уж давно по колено было, и отвечает:

– Если так, то швыряй. Протестируем, мол, твои слова.

Полшкипер его взял на закорки и понес к борту на манер балласта.

Матросы это увидали, остановили их и доложили капитану, а тот велел их обоих вниз запереть и дать им рому и вина и холодной пищи, чтобы могли и пить и есть и свое пари выдержать, – а горячего студингу с огнем им не подавать, потому что у них в нутре может спирт загореться и тогда придется пожарную тревогу играть.

Так их и привезли взаперти до Таврической губернии, и пари из них ни один друг у друга не выиграл; а тут расклали их на разные повозки и повезли англичанина в ай-лимпийскую деревню, а Левшу как водится – в квартал.

Отсюда судьба их начала сильно разниться.

Англичанина как привезли в ай-лимпийскую деревню, в англицкий поселочек, сейчас сразу позвали к нему спортивного лекаря и аптекаря. Лекарь велел его при себе в теплую ванну всадить, а аптекарь сейчас же скатал гуттаперчевую бодрящую пилюлю и сам в рот ему всунул, а потом оба вместе взялись и положили на перину и сверху шубой покрыли и оставили потеть, а чтобы ему никто не мешал, по всей деревне приказ дан, чтобы никто из атлетов чихать не смел. Дождались лекарь с аптекарем, пока полшкипер заснул, и тогда другую бодрящую пилюлю ему приготовили, возле его изголовья на столик положили и ушли.

А Левшу по русскому обычаю свалили в квартале на пол и спрашивают:

– Кто такой и откудова, и есть ли паспорт или какой другой тугамент?

А он от болезни, от питья и от долгого колтыханья так ослабел, что ни слова не отвечает, а только стонет.

Тогда его сейчас обыскали, пестрое платье с него сняли и часы с трепетиром, и деньги обрали, словом тотальный шмон устроили по беспределу, а самого пристав велел на встречном извозчике бесплатно в больницу отправить.

Повел городовой Левшу на пролетку сажать, да долго ни одного встречника поймать не мог, потому извозчики от полицейских бегают. А Левша все время на холодном парате лежал, так как Крым в том году мимо тепла проехал; потом поймал городовой извозчика, повезли Левшу да как с одного извозчика на другого станут пересаживать, всё роняют, а поднимать станут – ухи рвут, чтобы в память пришел.

Привезли в одну больницу – не принимают без тугамента, привезли в другую – и там, не принимают, и так в третью, и в четвертую – до самого утра его по всем отдаленным кривопуткам южного крымского берега таскали и все пересаживали, так что он весь избился. Тогда один подлекарь сказал городовому везти его в простонародную больницу, где неведомого сословия всех умирать принимают.

Тут велели расписку дать, а Левшу до разборки на полу в коридор посадить.

А аглицкий полшкипер в это самое время на другой день встал, другую гуттаперчевую пилюлю в нутро проглотил, приободрился до крайности, на легкий завтрак курицу с рысью съел, ерфиксом запил и говорит:

– Где мой русский камрад? Я его искать пойду. Сам погибай а товарища выручай!

Оделся и побежал.

Удивительным манером полшкипер как-то очень скоро Левшу нашел, только его еще на кровать не уложили, а он в коридоре на полу лежал и жаловался англичанину.

– Мне бы, – говорит, – два слова государю непременно надо сказать.

Англичанин побежал к графу Клейнмихелю и зашумел:

– Разве так можно! У него, – говорит, – хоть и шуба овечкина, так душа человечкина.

Англичанина сейчас оттуда за это рассуждение вон, чтобы не смел поминать душу человечкину. А потом ему кто-то сказал: «Сходил бы ты лучше к казаку Платову – он простые чувства имеет».

Англичанин немедля направился к ай-лимпийской ставке и достиг Платова, который теперь опять на походной укушетке лежал. Платов его выслушал и про Левшу вспомнил.

– Как же, братец, – говорит, – очень коротко с ним знаком, даже за волоса его драл, только не знаю, как ему в таком несчастном разе помочь; – а ты беги скорее к Лизке Лесистратовой, она в в этой части опытная, она что-нибудь сделает.

Полшкипер пошел и к Лесистратовой и все рассказал: какая у Левши болезнь и отчего сделалась. Мамзель Лесистратова взволновалась и говорит:

– Я эту болезнь понимаю, только немцы ее лечить не могут, а тут надо какого-нибудь доктора из духовного звания, потому что те в этих примерах выросли и помогать могут; я сейчас пошлю туда русского доктора Сельского, что мы из Петербурга выписали.

Но только когда доктор Сельский приехал, Левша уже одно только мог внятно выговорить:

– Скажите государю, что у англичан по смете кирпич да щебень через десятерых подрядчиков не пропускают и всем подряд откаты не дают: пусть чтобы и у нас не давали, а то, храни бог все деньги что на стадионы даны по карманам растащат, ай-Лимпиада придет а они соревноваться не годятся.

И с этою верностью Левша перекрестился и впал в беспамятство. Доктор Сельский сейчас же поехал, об этом графу Чернышеву доложил, чтобы до государя довести, а граф Чернышев на него закричал:

– Знай, – говорит, – свое рвотное да слабительное, а не в свое дело не мешайся: в России каждый граф свой откат иметь должен! А вякнешь кому-нибудь так я отопрусь, что никогда от тебя об этом не слыхал, – тебе же и достанется.

Сельский подумал: «И вправду отопрется», – так и молчал.

Но только Лесистратова забеспокоилась и приказала доктору Левшу в памятство как угодно привести, мол ай-Лимпиада еще не начиналась а работы осталось много, да и мало ли зачем понадобится! А его хождение за три моря за правдой дескать надобно временно забыть, потому что для поиска правды в России генерал-прокуроры есть.

Государю насчет откатов да смет так и не сказали, и обираловка все продолжалась до самой крымской ай-Лимпиады. А доведи они Левшины слова в свое время до государя, – в Крыму на Олимпийских играх совсем бы другой оборот был.

Глава девятая, тренировочно-атлетическая

Между тем, поставив Левшу на ноги, надо было не забывать и о текущих делах. Дела шли ни шатко ни валко, наставники наставляли, чудо-богатыри бегали и прыгали и все уверенно велось к предстоящим спортивным победам, только вот неизвестно кто должен был выиграть сии соревнования. Такая неопределенность пугала и вселяла неуместную неуверенность в собственных силах, терпеть сие конечно было недопустимо.

Пробовали обращаться к пророкам и предсказателям, дабы знать уж наверняка и не беспокоиться более по-пустому, но те как назло несли совсем разное и несуразное, с Дону и с моря. Одни глядя в индийский хрустальный шар и раскидывая гадальные карты утверждали будто бы сначала все будет просто прекрасно и медали так и попрут, но потом дескать иностранцы нас обставят и ничего с тем не поделать. Другие гадая на отечественной коровьей шкуре говорили что на старте мы конечно им проиграем, но вот через недельку, к финишу, подтянемся и в лыжах с санками свое возьмем.

Лили воск, глядели на тени, гадали по золе, спрашивали черта придется ли смеяться считая награды или же горько плакать, но единообразия в свидетельских показаниях не наблюдалось. Лесистратова даже и сама загадывала сойдется пасьянс или нет, совмещала картинки и трактовала символы, но потом бросила эту затею разочаровавшись, хотя в планы и записала что-де каждый четвертый наш богатырь непременно получит на шею медаль неизвестного пока достоинства. Словом, стало понятно что нечего пророков слушать, а надо наставников да атлетов усердней подгонять.

Прусский тренер Пухлер обходил ряды своих подопечных – крепостных бегуний, ныне вооруженных ружьями – с некоторой опаской. Учитывая их норовистый характер и то что они иногда попадали в мишени, он решил во избежание несчастных случаев на производстве действовать не столько кнутом сколько пряником, то есть лаской.

Начались выводы их на пикники у горы Ай-Петри, совместные походы в православную церковь и походную лютеранскую кирху, некоторые полагали что эти как будто бы крестовые походы непременно закончатся прибавлением семейства. Прижимистый и скуповатый Пухлер даже стал угощать девиц пивом и жареными колбасками из немецкой ай-лимпийской слободы на окраине общей спортивной деревни и время от времени выпивая вместе с ними щипал за наиболее выдающиеся части пышных фигур.

– О, это не есть порядок! Это не есть спортивный форма! Лыжня вас уже не выдерживает, проседает. Надо меньше есть, больше двигаться, сесть на диету!

– Вот еще выдумал! – фыркали бабы в то время как наставник озабоченно смотрел на их не вмещающиеся на стрелковый коврик задницы. – Мы и так досыта ни разу не ели, не слипнется!

– Они у меня сидят на трех диетах сразу – на одной не наедаются! – озабоченно пояснял Пухлер коллегам на кофе-брейке в кабаке. – Я как раз тут нашел на ярмарке старый конспект, писанный летописцем еще славянской вязью, про то как надо тренировать бегуний на лыжных досках, по нему и выучился. Надо их сначала в горы загнать, для акклиматизации, а потом как попривыкнут вниз спускать… Или наоборот? Там неразборчиво.

– Разберетесь на месте, по ходу! – утешали его приятели, и тренировочный процесс шел далее.

Все время нарушались права разных торговых концессий на рекламу своих товаров, от коей казне шел немалый доход. Все норовили использовать ай-лимпийскую символику бесплатно, захватывали лучшие места, предназначенные согласно контракта для поставщиков Его императорского величества, пихали Лесистратовой в кармашек взятки, от части которых она с гневом отказывалась, словом не желали жить согласно законам Российской империи и божьему уставу.

Были также и нарушения нравственности – иноземные лыжники-норвежцы, желая впечатлить своих подружек скрытыми достоинствами раздевались в кустах, но вместо своих впечатляли совсем посторонних, причем многие дамы смотрели на них в зрительные трубы и лорнировали в лорнеты, а простые бабы из окрестных деревень только прыскали в кулак, в который и глядели. Лесистратова, прибывшая было на шум с инспекцией, тоже некоторое время посмотрела и поахала, но потом решительно взяла себя в руки и пресекла скоромное действие на корню, разогнав зрителей и заставив лыжников облачиться. Таким образом попранная было общественная нравственность была восстановлена и все вернулись к родным хатам, мужьям и статусу-кво.

Кроме того сквалыжность иногда перешагивала все пределы. Наставники команд хоккейных жаловались что за аренду ледовой арены берут немерено, и даже если продать все имущество и заложить дом то нужных денег не собрать а казенных средств и вовсе не хватает. Лесистратова прищурилась и решила посмотреть на это сквозь лорнет, а также посчитать на счетах.

Выяснилось что ай-лимпийские счетоводы, разумеется в интересах казны, пожелали отбить все расходы на стадионы, а заодно и на заграничные обзорные вояжи, за счет атлетов, так что некоторые решили и вовсе не тренироваться а провести общий ай-лимпийский сбор где-нибудь в дорожном трактире. Сие было неприемлемо, и пришлось таки сделать грандиозный разнос казначеям, кормившимся при экспедиции, а доходы восполнить сбором от собачьих упряжек, которые в ай-лимпийской деревне считались на европейский манер официальным транспортом.

– Громко гавкают, зато быстро едут однако! – поясняли погонщики-чукчи, выписанные с далекого севера вместе с собачками. – Моя твоя шибко на ай-Лимпиаду возить будет!

Однако гости почему-то предпочитали обычных извозчиков, но бывало что находились и готовые рискнуть смельчаки, любители экзотики.

Был и еще курьез с огромной снежной обезьяной, которую якобы видели охотники в крымских горах. Его пытались преследовать но гигантский зверь бежал столь быстро, что догнать его не представлялось возможным даже на лыжах.

– Вот ведь мать его ети, как бегеть! Даже имени спросить не успели, уже утек, – жаловались охотники.

– А может так его и назовем – йети? Ну раз первое что в голову приходит как его видят? – предложила Лиза, немножко покраснев.

– А и верно, и хорошо бы его поймать и к нам в команду записать, – объявил Платов на плановом военном совете.

– Да как же он будет за Россию выступать? – удивился граф Г. – Он же совсем дикий?

– Ну во первых он местный – живет в здешних горах. А относительно формальностей, так пашпорт с орлом мы ему мигом выпишем – будет у нас поэт и гражданин! – пояснила Лесистратова со свойственным ей остроумием.

– Да уж, всем героям герой. А на кого ловить его будем? На морковку?

– На живца! Ну найдем ему какую-нибудь супружницу с похожей внешностью, тоже аборигеншу, татарочку что ли… Может и клюнет – небось в горах одному одиноко, – промолвила Лесистратова жалостливо.

Меж священнослужителями тут же возник спор в какую веру перекрестить йети когда его наконец-то споймают. Священники-христиане уверяли что католичество для него слишком тонкая материя и лучше подошло бы грубое деревенское православие, где даже молитвы надо слушать стоя как часовой на посту, особенно на это упирали католические ксендзы. Православные говорили что они конечно окрестят в купели кого угодно, с божьей-то помощью, но вот этот судя по описанию слишком уж мужиковат и простоват даже и для них и не лучше ли ему обратиться в мусульманство.

Муллы говорили что в Аллаха верят и те кто зарежет врага как кинжалом так и без оного, но данный клиент священной книгой будет разве что зад подтирать, не умея ни писать ни читать ни даже слушать молитвы, арабскому языку его не выучишь и правоверным мусульманином ему не быть даже и после хаджа, а впрочем на все Его воля, иншаллах. Шаманы тоже начали суетиться, окуривать местность огнями и призывать злых и добрых духов, но однако потом решили что зверя надо сначала отловить, а то что ж заранее крестить шкуру неубитого медведя.

На том и порешили. Кроме того тут же внесли в программу ай-лимпийских игр игру вроде французского петанка только с камнями и на льду, называемую шотландцами керлингом. Закупивши для образца пару камней по сорок четыре фунта весом поручили все остальные срочно изготовить Левше, едва очухавшемуся от заморского путешествия, поэтому камни вышли не совсем по размерам но зато все с клеймами тульского оружейного завода.

– А что еще надобно для атлетических успехов? – беспокоился Платов, видя что иноземные атлеты все еще наших обгоняют. – Может плетки им всем дать понюхать?

– Да они и так все за родину живота не жалеют, ваше благородие! Конечно кое-кого пришлось поучить, а как еще учить это тупое мужичье кроме как сапогом по морде? – отозвался эхом есаул.

Граф Г., послушавши этих рассуждений, подумал что права человека не для России писаны, и Вольтер со своими письмами Екатерине старался совершенно зря. Однако же тут выбирать не приходилось, хотя лично он всегда старался напоминать простонародью об их долге перед отечеством и необходимости отдать жизнь за царя, а также поощрять, то есть действовать не всегда кнутом но и пряником заодно.

Но тут приспело время совещаться по поводу успехов конкурентов, которые так суетились что пыль со снегом столбом летела из-под ног. Гиревики тягали гири, лыжники бегали где по снегу а где и по земле на особых досках с колесами, без дела никто не сидел, о чем докладывали многочисленные соглядатаи из местных деревенских, которых Лесистратова снабжала деньгами и советами, а потом слушала доклады и заносила в особый список.

– Вы посмотрите, что иноземцы там вытворяют – и доктор вокруг атлетов все время крутится, пульс меряет, и одеты способно, и питаются не абы как а с расчетом…

– Может и наших кормить питательно? Греча там, свекла. Надобно в горах на тренировках кухни на обозных котлах развернуть!

К этой мере добавили еще всяческие ухищрения. Левша добровольно в порядке инициативы снизу решил придумать для лыжников-бегунов особую мазь для лыж, подобранную по температуре окружающей воздушности, дабы полозья лыжные к снежку не липли. Кроме того он пояснил что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог война или там соревноваться, а они стрелять не годятся.

Бросились смотреть – и верно, как заряжают наши лыжники ружья, пули в них и болтаются, потому что стволы кирпичом расчищены.

– Вот ведь как! – удивлялся Платов. – А я-то думал что новонабранные атлеты и вовсе стрелять не умеют, да и то сказать – пробегут версту, язык на плечо, с непривычки и в бочонок не попадут. А тут вон оно в чем дело!

– У них, понимаешь ли, подход профессиональный, ну то есть как к ихней профессии, сиречь ремеслу. И лыжники и клюшники, все они там как на фабрике трудятся, и отдыхают по часам, – проконсультировал его Левша, уже вполне теперь оправившийся от морской болезни и бодрый.

– А у нас какой, совсем разгильдяйский что ли? Ну это мы вмиг поправим.

С тех пор казаки начали заниматься с ай-лимпийцами строевой подготовкой, джигитовкой и стрельбой, даже с теми кто ружья в руки вовсе не брал, для вящей дисциплины. Решено было также для наиболее усердных богатырей ввести звание «воин-спортсмен» с особой медалью. Правда наставникам атлетов удалось-таки отбить для нужных тренировок часы вечерние, впрочем есаул уверял что без нагайки не будет командной спайки:

– Так, без настроя пусть хоть и ночью и днем бегають, все равно толк выйдет а бестолочь останется.

Возникла также любопытная правовая коллизия – какие-то ушлые заморские борзописцы раскопали старый указ Петра Первого о телесном наказании вплоть до сожжения за противоестественный блуд, сиречь содомский грех или мужеложство, к тому же ненатуральное прелюбодеяние со скотиной или малыми ребятами в указах также не поощрялось.

Но вместо того чтобы приветствовать нашу борьбу за строгость нравов, тем паче что фраза о сожжении была списана со шведского воинского статуса и впоследствии упразднена, иноземцы ужасно обиделись и сказали что в такой варварской и дикой стране олимпийские игры проводить никак невозможно, и они через своих посланников должны сие до нашего царя донести и своих атлетов к нам не пускать.

– Это что ж такое, если если два наших горячих финских парня на радостях поцелуются на финише то их уже и в полицию загребут? Бойкот им! Россия – тюрьма народов! – вопили они во всех газетах, и французских, и немецких, и чухонских, и даже в британской «Таймс».

– Ну что с ними делать? Некоторые девки-бегуньи уже из озорства стали друг с дружкой целоваться, думают что их через это в газетах пропечатают и в европы жить возьмут, а заморские журналюшки радуются что это-де бабий бунт, – сетовала Лесистратова на распущенность одних и ханжество других.

– А пусть не встревают куда не надо! У нас мужики с бабами живут, парни с девками, бабки с дедками а не мышки с кошками да жучки с внучками как в драной Голландии, мы тут распущенности не допустим! – громыхал Платов.

Однако же несмотря на помехи дело не останавливалось ни на миг – лыжники летали по трассам, клюшники играли на замерзших горных озерах, патриотично кидая временами вместо тяжелой заморской шайбы репу, или даже особый круглый мячик как повелел играть тот же Петр Первый, завезший для сей забавы коньки из Голландии. Саночники катались на санях, вызывая временами снежные лавины, словом все были при деле, стадионы не простаивали, двор вот-вот должен был прибыть, не хватало сущего пустяка – олимпийского огня, который должен был доставить припозднившийся Морозявкин.

– Черти его что ль с маслом съели? Ась? Не слышу – бушевал Платов.

– Ну возможно он слегка припоздал да и мало ли что, – вступился граф Г. за отсутствовавшего дольше светских норм приличия приятеля.

– Да у нас старт через неделю! Торжественное открытие, соревнования и оных закрытие, без огня никак нельзя. Он должен в особой чаше гореть, ай-лимпийцам путь к победам указывать! – пояснила Лесистратова.

Отсутствие олимпийского огня разумеется тормозило все дело. Само собой можно было и схалтурить, зажечь тут же на месте, но это как-то шло вразрез с великими олимпийскими идеалами, про которые толковалось в древних трактатах. Античные традиции требовали жертв, и граф стал уже сомневаться не принесли ли уже в жертву и самого Вольдемара. Возможно он как Прометей был сейчас прикован к какой-нибудь одинокой скале в Эгейском море, и мерзкий орел с кривым клювом и выпученными глазками клевал его несчастную, истерзанную бесконечными возлияниями печень.

«А ведь он был мне так дорог и близок», – вздыхал Михайло, временно позабыв все неприятности что пришлось ему претерпеть из-за Морозявкина, который сам в разные истории влипал и графа туда же втравливал. – «И на балалайке играл, и в картишки тоже… даже разбил однажды о мою голову бутылку шампанского!», – размышлял он подозрительно шмыгая носом.

Однако через пять минут граф вспомнил что если уж Вольдемару и суждено было сгинуть в пучинах, то делалось это во имя интересов родины и рыдать тут не следовало. Абстрактные принципы все время требовали реальных жертв – этому Михайло несмотря на весь свой богатый жизненный опыт не переставал удивляться до сих пор. Бывалоча насадишь на шпагу какого-нибудь негодяя, ради торжества благородства и справедливости, а потом и начинаешь думать а не погорячился ли. Жизнь была полна парадоксов.

Глава десятая, древнегреческая

С Морозявкиным же приключилась вот какая история. Он конечно до Олимпии доплыл и почти что без приключений, но с огнем было все не так-то просто. Начинать благороднейшее дело с банального воровства не хотелось, но однако же и встать на дорогу честной жизни представлялось не вполне возможным. Тут приходилось как-то выбирать и лавировать, лавировать так чтобы все-таки в конце концов вылавировать и не быть пойманным и побитым.

На корабле Вольдемар вел себя вполне пристойно и ощущал вольготно, удерживаясь от мелких краж дабы не быть выкинутым за борт на корм акулам. К тому же морское путешествие, холодок за воротом, соленые волны и ветер настраивали на лирический манер, разбиваемый правда зычными криками моряков «ядрить твою на рею». Морозявкин уже предвкушал встречу с Грецией и приятные каникулы в этой удивительной стране, где было, как сказывали, решительно все.

В его мечтах, навеянных морской качкой, гречанки должны были почему-то его на руках носить, он задремав уже размечтался было до греческого царя, да пребольно стукнулся башкой прямо о острый угол палубного ящика когда корабль повернул на другой галс.

Греция встретила месье Вольдемара довольно прохладно во всех отношениях. Вместо ожидаемого салата по-гречески, местного горько-кислого вина с дымным привкусом и прекрасных дев по ходу попадались только какие-то праздношатающиеся бродяги, словом говоря современным языком тут был перманентный кризис. Кроме того здесь в эту историческую эпоху над всем владычествовала Османская империя, угнетавшая традиционно свободолюбивых греков непрерывными требованиями бакшиша и угрозами повесить патриарха если что. Высадившись на берегу Ионического моря как раз недалеко от Олимпии, цели своего путешествия, Морозявкин откупился от стражей границы несколькими червонцами, причем турки смотрели на остаток денег жадными замаслившимися глазами и унести мешок удалось с большим трудом.

«Вот же ж вороватые твари, шагу не ступить», – подумал он с негодованием, чувствуя что мешок полегчал и отложить на пенсион много не получится. Однако в походе, как он надеялся, должны были появиться и другие возможности разбогатеть. «Мне уж шанс только дай, а я так вцеплюсь что и не оторвешь», – рассуждал Морозявкин оптимистично, крутя головой как орел, во все стороны.

Россия оперативно разрешила грекам плавать под своим флагом, так что жители Эллады развернулись с торговлишкой по полной программе. Местные купчики очень хотели создать какое-нибудь более-менее правовое государство, защищавшее их жизнь и имущество, не гнушаясь и поддержкой разбойников – клефтов, так что народные волнения проходили все время и султанской Турции приходилось нелегко. Французская революция тоже конечно взбаламутила население. Страну как в лихорадке сотрясали антитурецкие восстания, и это мешало любоваться погодой и природой, развалинами храмов и историческими достопримечательностями. За рубежом образовывались всякие тайные общества вроде Филики́ этери́я, то есть «общества друзей» туземного народа, желавшего освободить его из рабства.

При этом считалось что в России заговорщиков поддерживают на самом высоком уровне и к восстанию против турецкого владычества отнесутся с пониманием, хотя разумеется царю и цели «Священного союза» надо было уважать. Поэтому единоверцы пользовались тут расположением и поддержкой, чем и решил воспользоваться Морозявкин, прямо как международный авантюрист. Заговор поднимал голову.

– Порядочки у нас те еще! – жаловались Вольдемару местные греки-патриоты. – Всю нашу славную Элладу турки на пашалыки нарезали…

– На шашлыки ятаганом порезали? Ясненько…

– А нас обзывают «райам» – стадо!

– Ну понятно – где шашлык, там и овцы.

– Даже цвет в который одеваться, домики красить – и то за нас решают. Совсем нас турецкие паши достали, только на единоверную Россию и надежда!

– Поможем чем сможем – я обещаю! Я с царем весьма близко знаком, можно сказать на дружеской ноге, донесу до него все ваши жалобы. Приструним вашу блистательную Порту на раз! А кстати, отцы, нельзя ли у вас тут огоньком разжиться?

Но узнав какой именно огонек нужен Морозявкину, греки, уже тогда первейшие в Средиземноморье торгаши, заломили такую цену что украсть было бы много легче, вот только Морозявкин поопасился что паши с него кожу живьем сдерут.

«Проклятые палачи, над греками измываются – пожалуй и до меня доберутся», – рассуждая так он решил пока не лезть на рожон а не спеша и с опаской добраться к цели путешествия, а там на месте и поглядеть что к чему.

Вкусив местных прелестей в самом так сказать плотском их воплощении в виде баклажанной мусаки и хумуса, сыра фета и даров моря, Вольдемар как опытный кулинар нашел что в них слишком много оливкового масла, лимона и перца, и вообще все это похоже на кухню южной Франции, где ему приходилось бывать в дни студенческой молодости. Впрочем для обжор тут был настоящий рай, но так как в этом году солнце светило нежарко то к проблемам добавился еще и неурожай. Выросли цены, соответственно Грецию уже нельзя было назвать дешевым курортом и проще стало прокатиться в Карсблад или на Кавказ. Рассматривая природные красоты Морозявкин привык ни в чем себе не отказывать, ни в пище ни в приличных постоялых дворах, справедливо рассудив что от экспедиционных денег не убавится а он как посланник должен высоко держать марку и российский флаг.

«От казны-то не убудет, она бездонная», – полагал он, не первый и не последний замеченный в такого рода рассуждениях. Не вступая ни в какие переговоры с представителями османских властей дабы не дискредитировать державу Морозявкин как всякий нормальный герой стал кружить и петлять, идя в обход но при этом неумолимо выходя на цель.

По дороге к священной роще Алтис у подножия горы Кроньо Вольдемар успел посмотреть все местные достопримечательности, включая сосны и кипарисы. Марсово поле с беговыми дорожками, галереи и колоннады. Ни базилика ранних христиан, ни квадратная палестра, предназначенная для борцов – ничто не укрылось от его пытливого взгляда. Тут были знаменитые гипподром и стадион, а неподалеку от храма Зевса располагался пресловутый храм Геры, дорической архитектуры, рядом находились сокровищницы с несметными сокровищами, на которые оставалось только облизнуться.

– А сейчас у вас тут играют во что-нибудь? – интересовался Морозявкин у местных, сверяясь с русско-греческим разговорником. Однако греки молчали как партизаны на допросе, из чего был сделан вывод что им теперь не до игр.

Хотя древние письмена повествовали в основном о спортивных подвигах мужчин, к состязаниям допускали и девушек, для которых предоставляли стадион, но бегать давали только на укороченную дистанцию. За женский пол похлопотала Гипподамия, жена Пелопса, завоевателя Пелопоннеса, то есть южной Греции. За победу дамам выдавали кусок жертвенной коровы и маслиновый венок, самым продвинутым даже ставили статуи. Вольдемар конечно был бы не прочь посмотреть женские бега или там борьбу в грязи но ничего такого в этом году не предусматривалось, поэтому оставалось надеяться лишь на красочное представление, устраиваемое жрицами.

«Еще можно сходить турецкой ночью на танец живота, коий евнухи танцуют, посмотреть сиртаки, на базаре прибарахлиться», – рассуждал он составляя программу действий. Однако вспомнив что это все же не каникулы, Вольдемар решил пока не покупать ни древних ваз, ни связок бус и прочего барахла дабы двигаться налегке.

Наконец добравшись ближе к делу, Морозявкин выдвинулся на разведку, однако обнаружил что жрицы вовсе не собираются зажигать огонь даже ради него, российского официального посланника. Все они усердно молились и вообще занимались своими делами, и сколько месье Вольдемар не объяснял про свою великую миссию и не напоминал про древнее параболическое зерцало, которое должно было поджечь его сконструированный Левшой факел тульской работы, все было как об стенку горох.

– Зеркало, бабоньки, дамочки, сеньорки! Ну куда ж вы глядитесь когда красоту наводите, – пояснял он и жестикулировал направо и налево, как бы изображая процесс самолюбования и бритья.

– А при солнце оттуда появляется горячий огонек! Факел поджигает. Ну вроде как ваш Архимед сжег римские корабли при штурме Сиракуз! – пояснял Вольдемар непонятливым жрицам, но те прикидывались совсем тупыми и не желали вспоминать то что было всего-то несколько веков назад.

– Не дадите добром – украду как Прометей! – погрозился Морозявкин, но возмущенные жрицы пригрозили сжечь его самого, а еще донести на него туркам. Идея же соблазнить и завербовать себе в помощницы какую-нибудь юную и доверчивую жрицу тоже как говорится не покатила – может быть он уже потерял свое обаяние, а может был типажом не в греческом вкусе.

– Ходят тут всякие, а потом дорические колонны пропадают! – ворчали неблагодарные жрицы, не желавшие ни денег, ни подарков ни готовности Морозявкина все возместить натурой. – Гуляй отседова, прощай – андыо!

– Я между прочим человек благородный, даром что посланник, и никогда рук своих воровством не пятнал – ну разве что само падало! – заявлял Вольдемар, но его открытость и готовность к диалогу тут явно были лишними. Ближе ворот никак не пускали, и даже какие-то местные стражи, крепкие парни с мечами и копьями, старались оттеснить его подальше с территории храма.

– Я обладаю дипломатическим иммунитетом! – кричал Морозявкин, но теперь только издали, потому что стражники потрясая оружием уже вопили чтобы он подходил к храмовой территории не ближе чем на полет стрелы, иначе стрела таки полетит и будет очень больно, особенно в живот, священнослужительницы также не были склонны проявлять божественное милосердие. Даже какие-то гуси и куры, жившие на природе неподалеку, презрительно гоготали и кудахтали, явно издеваясь.

Не впадая в отчаяние, Морозявкин пораскинул умом и сообразил, что для получения настоящего греческого божественного огня а не дешевой самоделки необходимо поджечь весь древний город. Коварный план созрел весьма быстро, так как он понимал что ай-Лимпиада вот-вот начнется, и цейтнот заставлял действовать без промедления. Угнетенные греческие трудящиеся прямо-таки жаждали быть освобожденными, и главное было только начать, чтоб процесс пошел куда надо.

Изучив карту местности и соображая на сколько его могут загрести за это по совокупности преступных деяний, секретный посланник приступил к делу:

– Ну что, ребята, сколько ж можно терпеть? Али совсем в вас гордости нету? Всюду жулики и воры, хапуги и мздоимцы и вообще кровавые угнетатели! Греческая свобода попрана османами! Беспредел пашей, казнят поэтов, троном патриарха и тем торгуют, вот до чего докатились! Доколе? – начал Вольдемар агитацию на местной центральной площади, прямо у храма Зевса.

Толпа бедных и несчастных греков, медленно подтягивавшаяся к месту где он толкал речь, вначале выжидательно молчала, но по мере того как Морозявкин наступил на все больные мозоли по очереди начала все громче роптать и возмущаться.

– И верно! Правильно! Без бакшиша ничего не делается! Не потерпим! – заговорили они и начали подбирать с земли тяжелые предметы – палки и камни.

– Хотите извлечь себя из-под ига порабощения – избавьтесь от робости и неверности! Вы, товарищи, только начните, а Россия вас не забудет – наша эскадра уже на подходе. У них в Афинах всякие столичные филомузы, а здесь вы – истинные патриоты! Зажжем, братцы! – умело разжигал Вольдемар цветную революцию.

Граждане отозвались зычным греческим криком и начали крушить все подряд. Для начала они пробежались по стадиону, ломая колоннаду, окончательно развалили базилику, разрушили храм Зевса, подожгли храм Геры и успокоились только в южных термах. Правда все эти сооружения и так были уже не в лучшем виде, так что оставалось лишь удивляться что их вообще можно было разбить и поджечь, еще более приведя в негодность, но восставшим грекам под чутким руководством Морозявкина это удалось.

– На штурм! Не посрамим родной земли! – вопили угнетенные и метали зажженную паклю куда попало, словно на Рим напали варвары.

Пожар прошелся по городу волной, были жертвы и разрушения, но цель оказалась достигнутой. Правда подобно пелопонесскому восстанию, случившемуся еще в прошлом веке, революция быстро захлебнулась и была жестоко подавлена турками. Как и сподвижник Екатерины II граф Алексей Орлов-Чесменский полвека назад, Морозявкин сейчас явно переоценил силы повстанцев – плохо вооруженные греки неспособны были противостоять отрядам турецких янычар а кроме того слишком увлеклись празднованием временной победы, разбивая бочки с вином и в отдельных случаях склоняя непорочных и уже немолодых жриц к сожительству с победившим народом. Российская же армия конечно и не думала приходить на помощь.

Собственно говоря император решился все же помочь греческому восстанию, но многими годами позже, не в силах равнодушно наблюдать турецкую жестокость. Он даже удалил из Константинополя русского посланника и выдвинул войско к турецкой границе, но вскоре волией божию помре в Таганроге, во временной резиденции для проезжающих царей, на улице называемой по странному совпадению Греческой, так что помощи греки так и не получили а поэт Пушкин скаламбурил про сей прискорбный случай: «Всю жизнь провел в дороге, а умер в Таганроге».

Дабы оправдать применяемые средства Вольдемар, будучи весьма начитанным по верхам, впоследствии цитировал того же графа Орлова, писавшего после неудачи восстания: «Здешние народы льстивы, обманчивы, непостоянны, дерзки, трусливы, лакомы к деньгам и добыче, так что ничто удержать не может их к сему стремлению».

Таким образом Морозявкин повторил подвиг не столько Прометея сколько Герострата, и зажег ай-лимпийский факел от пожара храма Геры. Однако же чувствуя что переборщил и желая как-то искупить свою вину, он даже спас из огня самую юную и симпатичную жрицу, жгучую брюнетку с черными глазами, чувственными губами и точеной фигуркой, которая увидев что храм сгорел и она никому тут более не нужна привязалась к нему настолько что поплыла аж до самой Тавриды, став хранительницей огня и раздувая факел когда Морозявкин засыпал.

«О да, дорогая, дуй жарче», – бормотал он во сне, но жрицу даже и упрашивать не приходилось, так что факел не мог ни угаснуть ни упасть, настолько у нее был умелый и чувственный рот и так хорошо подвешен язык в оном.

Морозявкину снились разумеется приятные сны о том, как он возвращается домой с победой, со щитом – то есть с олимпийским пламенем, и с некоторым богатством, так как он во время народных волнений позаимствовал кое-что из храмовой сокровищницы, но хвастать этим конечно не собирался из опасения быть обвиненным в мародерстве вкупе с поджигательством. Тем не менее в глубине души он мечтал именно о таком исходе – храмовые сокровища были штукой посильнее чем просто презренный металл в виде монет или бумажных ассигнаций.

Само же имя Вольдемара в Греции предали анафеме наряду с именем Герострата – турки жестоко подавили восстание, и греки, так и не дождавшись тогда российской помощи очень оскорбились. На всех площадях глашатые приказывали забыть о варваре Морозявкине, стереть его имя из памяти и не считать произошедшее подвигом, равным подвигу Прометея или Геракла. Правда жителя Эфеса Герострата, в отличие от Вольдемара, за сожжение храма Артемиды еще и казнили, потому что ежели каждый базарный торгаш возьмется подпаливать храм то святынь и вправду не напасешься. Но ничто не было забыто – историк Феопомп проболтался, Страбон и прочие подхватили и вот уже имя долетело до потомков.

Конечно выражение «слава Герострата» и поныне не расценивается как комплимент, и более того – осуждается как стремление заставить говорить о себе любой ценой, даже путем больших жертв и разрушений. Однако Морозявкин оправдывал свои негодные средства высокой олимпийской целью, подобно многим тиранам, разрушающим целые страны для получения премии за мир.

Аналогичное казусу с Геростратом случилось и с Морозявкиным – разумеется все эти меры к забвению привело лишь к тому что об этом событии мир уже не смог забыть никогда, и так это и дошло до наших дней.

Глава одиннадцатая, огненно-эстафетная

В это время на Таврическом берегу уже ждали в нетерпении и били копытом. Собственно делать было особенно нечего, кроме разве что последних приготовлений – а их накапливался целый воз. Это надо было подправить, то подтянуть – забот хватало. Новенькие доски стадионов начинали вдруг разбегаться в разные стороны, точно рассчитанных денег не доставало на окончание работ, приехавшие с их величеством генералы и вельможи из свиты оставались недовольны если с ними не делились.

Временами начиналась краткосрочная кампания по борьбе с коррупцией, при которой всех трясли как груши, впрочем продолжалось это хотя и страшно но недолго. Строения спортивного предназначения радовали глаз, но не казну, которая убывала подозрительно быстро. До того как все в основном было построено злоупотребления терпели, но увидевши что некоторые стадионы из-за особенностей крымского климата и впрямь не поднимаются выше фундамента решено было наконец-то принять строгие меры.

– А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! – раздавался все чаще зычный голос. Иногда это был голос Платова, иногда графа Нессельроде, а временами и самого царя-батюшки.

– И позвольте спросить, во сколько же раз возросла смета? – интересовался государь император с иронией и как бы нехотя, понимая что не царское это дело – влезать в столь низкие дела.

– Ну эээ… в семь раз, ваше величество! – рапортовали ему придворные.

– Скажите? Всего в семь? Кто у нас отвечал за постройку этого стадиона?

– Товарищ министра спортивного просвещения, ваше императорское!

– И где же он сейчас, этот товарищ?

– В Карсблад отъехали-с, на воды… Они заболевши… – поясняли сконфуженные придворные приглушенными голосами, переглядываясь меж собой.

– Ну как приедет с вод, так пускай для контраста попробует сибирского морозца. Надеюсь что жандармская команда этому поспособствует. А теперь – к другим вопросам.

Вельможи уверяли что все проблемы решатся как нельзя лучше, а злодеев-подрядчиков непременно накажут самым строгим образом. Верилось в это с трудом, так что каждый предпочитал не слишком заморачиваясь служебными делами развлекаться, несмотря на прохладу климата. Граф Г., например, любил поохотиться на оленей и на горничных, не изменяя своим привычкам и на морском курорте, Платов конечно предпочитал развлечения на казацкий манер, попроще, хотя на медведя с рогатиной и не ходил. Холодные морские волны бились о берег, над морем как сумасшедшие носились крикливые чайки, которые не могли взять в толк куда же лето подевалось. Все это вместе взятое навевало меланхолию.

Лизе Лесистратовой ужасно надоели хозяйственные проблемы, поэтому в свободное время как становилось чуть теплее она спешила к источнику. Надо сказать что поскольку погода без толковой весны и лета сразу в этом году устремилась к осени, найти что-то теплое и уютное было нелегко. Весьма требовались горячие ключи. Озеро Чокрак в Керчи неподалеку от Азовского моря как раз располагало к приятному отдохновению от земных ай-лимпийских трудов и хлопот. Его вода оставалась теплой благодаря сероводородным ключам, которые моментально излечивали всякие вредные болезни вроде ревматизма, а самое главное – приводили в порядок нервическую систему, расшатавшуюся после исполнения государевой службы.

– Ах барыня, и как вы не боитесь купаться одна? – спрашивала ее любопытная горничная.

– Нисколько не боюсь и тебе очень советую… и воду пить! – поясняла смелая и передовая Лиза отсталой и темной горничной.

Минеральные источники Крыма считались очень целебными и всеисцеляющими. Собственно тут даже и простая вода становилась золотой, если текла в священном месте. Слепые греки начинали видеть только промыв там глаза, то есть задача болящего сводилась к тому чтоб найти подходящий родник или источник, уже обожествленный или просто очень хороший и целебный, и припасть к нему. Колодезная же вода была у крымских греков не в почете, застойная она шла только на поливку огородов.

Мамзель Лесистратова улучила свободную минутку и устроила себе маленькое путешествие к термальным водам и лечебным грязям. Считалось что тут можно омолодиться как минимум на десяток годков, и кожа лица станет розовой как пятка младенца стоит лишь натереть ее грязевой жижей. При всеобщей прохладе здесь еще сохранялся оазис тепла, и можно было поплавать в свое удовольствие. Казалось даже птички тут не боязливо жались к глуши ветвей от холода а вольготно пели, впитывая поднимавшийся от воды пар.

Оставив прислугу смотреть за конями и разоблачившись в кустиках она не без удовольствия погрузила стройное тело в озерные воды и стала плавать и нырять, надеясь что ее никто не видит (а может и наоборот, полагая что видит), так как купальный костюм в те годы еще не получил должного распространения, а купание в сорочке Лиза считала еще более безнравственным чем полное обнажение.

Когда она проплыла уже много саженей и решила вместо лягушачьего брасса испробовать дельфиний баттерфляй в воде обнаружилось еще одно тело, плывущее по-собачьи. Ужасно испугавшись за свою невинность, потерянную впрочем еще в девичьем возрасте, Лиза поспешила к берегу, но тут тело забулькало нечеловеческим голосом:

– Сударыня-барыня, стойте! Я тону, тону! За вами не угонюся!

Лесистратова прищурилась, заслоняясь рукой от солнца и мелких брызг:

– Кто такой? Имя, род, задание?

– Послали меня! Сказать что едут, уже едут! Огненная река! По морю течет, с гор! – завопило тело посланного к ней, размахивая руками для убедительности.

– Да что ты несешь, с гор и с моря? На берег плыви! Пошел! – рассердилась Лиза на бестолкового гонца.

Эта перепалка к сожалению не дала возможности Лизе докупаться а графу Г. посмотреть на нее из-за кустов. Собственно он как раз хотел предложить Лесистратовой составить ей компанию в закрытии купального сезона но как-то слегка застеснялся, а она ускакала очень быстро и пришлось догонять. С удовольствием понаблюдав за ней с берега граф Михайло теперь не растерявшись решил сыграть в героя:

– Сударыня, этот негодяй пристает к вам? Я вас спасу! – завопил Михайло нечеловеческим голосом, обнажая свою знаменитую на весь Петербург шпагу в два аршина длиной.

– Как, граф, и вы здесь? – взвизгнула Лиза, прикрываясь одеждой и стараясь спрятаться в глубь кустарника. – Еще не хватало!

– Ах, мадемуазель, мог ли я вас оставить? Вы же видите – надвигается стихийное бедствие! – молвил граф покривив душой, ибо еще пять минут назад никакого бедствия и в помине не было.

Между тем казалось словно бог Посейдон разгневался на будущих ай-лимпийцев и наслал бурю, ураган и потоп. Как-то так совпало, что в это время Морозявкин как раз поспешал к берегам Тавриды, везя с собой прихваченный огонек. Волны пенились, корабль, временно позаимствованный у православных братьев-греков рассекал носом воды, огибая уже оконечность таврического полуострова, словом все шло к финалу путешествия, как вдруг в налетевшем порыве ветра и бури какая-то неудачная молния стукнула прямо в грот-мачту. Суденышко запылало как свечка, капитан-грек в ужасе поспешил к берегу пока еще не все сгорело, сухой лес из редчайших хвойных пород тоже мигом занялся, и вот уже через четверть часа пылало все вокруг.

Тут уже ничего не оставалось как вместо предполагаемой торжественной встречи с цветами и оркестром к примеру в Севастополе высадиться в пожарном порядке на ближайшем берегу и поспешить от надвигавшегося огня вглубь территории. Команда моментально эвакуировалась, капитан сошел последним, Морозявкин, как и полагается факелоносцу – первым. На берег были вдобавок отгружены многочисленные трофеи, добытые в греческом походе, которые также приходилось перемещать бегом несмотря на то что там были тяжеленные сундуки. Часть их впоследствии оказалась утрачена, другие спешно присыпали землей, закопав до лучших времен, но так затем и не нашли и археологи потом сильно удивлялись количеству древнегреческих сокровищ в обычном крымском захоронении.

Пожар подступал все ближе, аромат морского бриза сменился жутким запахом гари, горы и леса загорались одни за другими, впереди бежал Морозявкин с горящим факелом в руке, понимая что должен прибыть к месту состязаний раньше пожара дабы его заметили и не решили что огонек к ним прилетел сам собой, по щучьему велению. За ним следовали перепуганная жрица, волосы которой мотались на бегу черной паклей, капитан и вся команда, словом прямо-таки марафонский забег. Птицы и звери, орлы, куропатки и как показалось месье Вольдемару даже львы и слоны тоже бежали вместе с ним.

– Бери правее! Нет, левее! Да куда ж ты жешь прешь, прямо давай! – управлял Морозявкин походом на бегу, но прямо они никак добежать не могли потому что каждый трехминутный привал являлся поворотом. Отсюда и пошла историческая традиция после любого партийного совещания или съезда менять направление движения страны, то есть политику.

Разумеется такой лесной пожар вкупе с бурей не остался незамеченным строителями ай-лимпийских объектов. Передовой казачий дозор донес о бедствии Платову, немедля послали гонцов к императору, стали звать пожарных к урочищам и приготовились тушить самый пожар. Собирали телеги, тянули пожарные рукава, окапывали леса канавами, без дела никто не остался. Даже послали спортсменов-олимпийцев на линию огня, чтоб у них прыть разгорелась, словом Вольдемара и компанию встречали как никогда торжественно.

Однако с мобилизацией казаков вышла заминка – некоторые несознательные казачьи отряды стали торговаться как на рынке и требовать передачи в собственность казацкого войска впридачу к исконно казачьим владениям винокурен, минеральных вод, тучных земель и прочего добра с царского плеча.

– Людей надо как-то заинтересовать! – поясняли они свою позицию. – За государя уж сколько лет жилы рвем, другим все достается, а нам шиш с маслом? Да вернее и преданнее нас у их величества и нет никого!

Им конечно стали объяснять что промедление смерти подобно, но они вполне с этим соглашались и только требовали решить вопрос поскорее.

– Наше войсковое общество тут все уже открыло и построило, а житья русскому человеку как не было так и нет! Вином торгуем, рыбой торгуем, да что с этого доходу? Так людей не удержать, истинный крест.

Для справедливости надобно было отметить что конечно даже и на месте знаменитых впоследствии Ессентуков сначала был только казачий пост, а уже потом к минеральным водам повалил люд со всех сторон и даже добрый доктор Гааз из Москвы прикатил. Популярное же массандровское массовое виноделие в своем цивилизованном графом Воронцовым виде появилось позже, но уже тогда сильно было стремление все тут облагородить на европейский манер.

Таврический губернатор вызывал к себе француза-химика, обнаружившего что Сакское озеро – это не только грязь но и очень полезная от всяких болячек штука, что подтверждало слова знаменитого натуралиста Сумарокова в труде «Путешествие по всему Крыму и Бессарабии в 1799 году». Академик и писатель лично опробовав грязи под руководством опытного татарина резюмировал: «Озеро Сак близ деревни сего же имени достойно, чтобы о нем сообщить. Оно имеет чудесное действие подавать скорое исцеление от многих болезней». Тут же решено было устроить в губернаторском имении суконную фабрику. Словом казаки-первооткрыватели глядя на роскошные особняки понаехавших иногородцев и иностранцев все время чувствовали себя обделенными и возмутились в самое неподходящее время.

Увидевши что его донцы-молодцы стали интересоваться кизляркой – кизлярской виноградной водкой, схожей после выдержки в дубовых бочках с французским коньяком – более чем защитой любезного Отечества, Платов сначала хотел было запороть смутьянов до смерти, потому что конечно только шельмы собаческие могли в столь опасный для ай-лимпийских игр момент искать себе выгоды, но потом одумался и сменивши гнев на милость обещал будто бы и знаменитые источники Ессентуков станут казачьими во веки веков если только сейчас же и немедленно они затушат пожар.

– Рады стараться! Мы как штык! Вмиг потушим!

Заручившись казачьей помощью, пожарные практически отбили натиск огня, а мужественные атлеты, бегуны, борцы, стрелки, лыжники, спасаясь от стены пламени, передавали друг другу донесенный Морозявкиным факел и мчались вперед как лани, так что получилось подобие более поздней эстафеты олимпийского огня.

Эта традиция имела как известно грандиозные последствия, после чего уже никакие Олимпийские игры не обходились без бегущей эстафеты. Предание не сохранило имен первых участников того экстремального эстафетного бега глубоко засекреченной ай-Лимпиады, в общие ряды как-то затесалась балерина из Императорского балета, юркие сельские ребятишки, отличилась даже какая-то бабка из села Дураново – бойкая столетняя старушонка сверкая лаптями и вихляясь на ходу во все стороны протащила факел шагом саженей триста пока совсем не рассыпалась, но пламя сберегла.

Однако конечно кто там бежал – Коняев с Рыськиным или там Иванопулос с Попадалусом – теперь разницы нет никакой. Важно лишь то что среди моря огня лесного, природного они сумели сохранить тот самый зажженный от священного храма огонек, которого ждали на месте будущих игр у горы Аю-Даг с таким нетерпением.

– Огонь потушили, казаков усмирили, атлеты с факелом прибежали, ваше величество! – доложил закоптившийся от пожара Платов императору.

– Ну вот и прекрасно. Значит все готово – пора начинать! – объявил государь свою монаршью волю.

Глава двенадцатая, открывающе-олимпийская

А и верно было уже все готово, и гости собрались, и двор весь съехался, и для российских атлетов из соборной команды устроили торжественный молебен с читкой царского манифеста, сгоряча загнав в церковь всех без разбора вероисповедания. Иноземные посланники слетелись как мухи на мед вокруг основного центра ай-Лимпиады – Аю-Дага, в Ялте, Алуште, даже в Севастополе и Керчи, словом по всей Тавриде прямо яблоку негде было упасть и хотя лесной пожар многих напугал, однако же никто не уехал так как жажда зрелищ пересилила да и золотых «хлебов» вокруг было полно. Ни прохлада надвинувшейся вдруг крымской зимы, ни мрачное небо – ничто не могло оторвать их от трибун.

– Боже, неужели дожили? Неужели начинаем? – волновались устроители, не в силах поверить что наконец-то устроили столь торжественное событие. – Сейчас свершится и зажжется!

– Не могу поверить, граф, что сей же час мы увидим все нами напридуманное своими глазами! – волновалась и Лиза. – Пойдемте же на позиции!

– Да, нам уже пора выдвигаться – труба зовет! – подтвердил и граф Г., и они пошли в первые ряды.

Государю ничего не оставалось как махнуть платочком и повелеть приступать. В тот же миг трубачи затрубили ай-лимпийский гимн, в котором можно было узнать «Молитву русского народа» но на международном французском языке, причем с таким чудовищным прононсом что французы затыкали уши, а знаменосцы торжественно подняли флаг ай-Лимпиады, так что белое полотнище с олимпийским мирным голубем затрепетало на ветру. Раздался олимпийский фейерверк – тысячи шутих взлетели в закатное уже небо, засыпая его шипучими огненными звездами.

– Сколь прекрасна была идея – открывать ай-Лимпиаду ночью! – шептал граф Г. на ухо Лизе, дабы она лучше слышала.

– Ну это чтобы было ярче видно фейерверк, да и веселие на Руси есть питие – на радостях все так перепьются что выступать уже не смогут. Вон один прыгун, Петька Безухов, еще летом так наклюкался что, вообразите, вместо чтоб прыгнуть в вышину упал в длину и растянулся. Но потом конечно исправился, на горных-то лыжах.

– Неужели? И еще жив пока что?

– Ах, граф, вы мешаете мне слушать, – кокетливо хихикала Лесистратова, указывая на трибуны.

Император произнес перед собравшимися гостями, среди которых были и великие князья и отпрыски королевских фамилий Европы, кратчайшую речь, всего лишь на без малого пол-часа, в которой призвал всех наслаждаться этим удивительным событием, не виданным со времен античности. Честь зажжения ай-лимпийского огня была доверена Лизе Лесистратовой, и она уверенно ткнула принесенным Морозявкиным и Ко факелом в подножие гигантской чаши, которой гореть должно было все игрища. Огонь осветил лица собравшихся на трибунах огромного стадиона. Лесистратова произнесла ай-лимпийский девиз «быстрее, выше, сильнее», при этом опять покраснев как маков цвет, атлеты поклялись бороться честно, а судьи – честно судить сии соревнования, что многих весьма растрогало.

– Да чего уж там, выиграем или проиграем – мне плевать, главное что зрители на трибунах есть! Многие за тридевять земель приехали, а где не хватит – мужиков нагоним али солдат что ли… Игры надобно было устроить любой ценой, и мы за ценой не постояли, – резюмировал Платов.

– Ваше благородие, так мы завсегда рады стараться! – ответствовал находящийся неотлучно при ем есаул.

– Да уж постарайтесь, ребятушки, и чтоб все как штык-молодец!

Есаул с указанием отошел, а действие между тем продолжалось. Зрители притихли, ожидаючи новых фокусов, и не прогадали. На поле выбежали веселый муфлон, дельфинчик и олень, немало позабавившие публику, затем началось то народное творчество, коим так гордились организаторы – поскакали лихие санные тройки с разудалыми гармонистами и нарядными бабами в шалях и монистах, выехали на рысях казаки в бурках и папахах, размахивая шашками, запели итальянские оперные певицы, для сей оказии выписанные из итальянской «Ля Скала» что в Милане за целое состояние, но всех переплюнула наша российская певица Пофигея, названная так в честь древнего славянского языческого бога Пофига, за семь рублей серебром разошедшаяся аж на целых три с половиной голосовых октавы. Словом равнодушных не осталось и вовсе никого.

Зрители восторженно ревели, кричали, мычали и невесть что вытворяли, некоторые иноземцы косились на россиян и особенно на тех кто приперся с детьми, потому что детишки вели себя как негритята из глухой африканской деревни, но понятно было что с родным Катманду лучше не связываться, потому как ничем хорошим это не кончится. Впрочем приняв горячительного в виде глинтвейна иноземцы вполне сравнивались с аборигенами и даже иные и перекрикивали местных. Трещали немецкие шарманки и русские гармошки, завывали шотландские волынки, протяжно дудели какие-то африканские дудки-вувузелы, ужасная какофония временами даже перебивала полковой оркестр.

Затем началось ранее никем еще не виданное диво – торжественное прохождение команд из разных стран. Это представление было придумано на пару графом Г. и Лизой, которые были всецело за, а вот Платов решительно против так как считал что это не военный парад, а гражданским негоже в мирное время всякие монстрации учинять. Тем не менее прохождение учинили, причем знамя российской команды несла Лесистратова, а Платов, шедший сзади по левую руку от нее, поразил всех мрачнейшим видом как будто у него заболел коренной зуб – обидно было ему, боевому генералу, идти сзади какой-то девицы, да еще и при полном параде – генеральско-казачьей хформе с золотыми эполетами и в кивере с пером. От возмущения он крутил нагайкой так что к нему аж боялись подходить прочие члены ай-лимпийского комитета.

Справа же шествовал граф Г. в великолепном малиновом камзоле с белым шейным платком, улыбавшийся всем как на светском рауте, позади одетые в яркую расписную белую с красными цветами ай-лимпийскую форму проходили атлеты – уже знакомые местным борцы, коих оставили в программе для зрелищности, бороться прямо в снегу, бегуны и летуны на лыжах, конькобежцы, саночники и прочая крепостная братия. Форму для них пошил самолучший итальянский кутюрье Борджиа ди Чезаре, который впрочем был известен всей Москве как портняжных дел мастер Тришка Кафтанович.

– Хорошо идут, на рысях! – одобрил есаул. – И знамена развернуты!

Все присутствовавшие женщины, дамы и бабы, словом существа женского пола конечно тут же шепотом а иногда и в голос принялись обсуждать наряды проходящих, сокрушаясь почему нет фестончиков и рюшечек, и что все равно даже без оных получается слишком пестро.

– Ах, милочка, розанчиков надо было поменьше, а полы у кафтанов пустить подлиннее, а то какие-то кургузые, и в новом сезоне так уже и не носят.

Надо сказать что хоть выкройки парижских мод доходили и сюда, в места столь отдаленные, причем иногда с заезжими купцами и ранее чем в столицы, подобное дефиле в здешних краях увидать было трудно и все дамы, приятные и не очень, пользовались случаем. Международная мода наступала, торговки прикидывали сколько можно выручить если пустить все видимое на ярмарку, закупившись оптом с больших кораблей, словом лозунг «все на продажу» был конечно популярен уже тогда.

Прибывшие команды тоже оделись кто во что горазд, а горазды иноземцы были на многое. Англичане шли чуть ли не во фраках и цилиндрах, живописные шотландцы-волынщики блистали юбками и тянули свои волыны, громко играя. Делегация Северо-Американских Соединенных Штатов, временно позабыв на время Олимпиады о своих распрях с англичанами, играла в ковбоев и выбрала широкополые шляпы, рубахи без воротников и штаны из грубой кожи, причем Лизе показалось что они пригонят сюда и табун своих коров с ранчо. Проходили французы, одетые в свободном стиле пейзан на пленэре, итальянцы, болтавшие и размахивающие руками, разряженные как венецианские гондольеры, испанцы, напоминавшие гордых матадоров, со шпагами и мулетами, присутствующие даже со счету сбились.

Японцы в своих цветастых кимоно шли вооруженные до зубов, с мечами и палками, щуря косые глазки и намекая что зарежут всех кто не даст им медалек, хоть это и противуречило высоким спортивным принципам. Представители поднебесной тоже не отставали, передвигаясь какой-то кошачьей походкой и бия себя в грудь со зверским видом, так что граф Г. решил что мы тут пожалуй еще не самые азияты. Даже какие-то африканские далекие и дикие племена, ежившиеся от зимнего холода, в набедренных повязках и шкурах с охапками пальмовых листьев – все мечтали хоть чего-нибудь да выиграть на склонах местных гор.

– Все флаги в гости плыли к нам сюда, по новым по волнам! – скаламбурил граф Михайло, задолго до поэта Пушкина.

– Вуи, месье, уж прикатили так прикатили, недаром мы приглашения слали и призовые сулили! – согласилась и Лесистратова, которая видя что дело кажется выгорело несколько подобрела и даже уже не была столь вспыльчивой по всякому поводу и без такового.

– Двунадесять языков, все языци и язычники, вот ведь как обернулось! А общий котел-то один, как бы не обули нас, – беспокоился о благе государева дела Морозявкин, крутившийся тут же, около господ и иностранцев. Однако Михайло и Лиза уверили его что мы и сами всех обуем, дай нам только разогнаться как следует.

После торжественного открытия с присутствием августейших особ начались и самые соревнования. Все понеслось и завертелось, лыжники забегали, саночники понеслись по ледяным желобам, словом только успевай голову поворачивать где что. Несмотря на то что все должно было совершаться как бы само собой, члены ай-лимпийского комитета очень переживали за своих атлетов, кои должны были в общую копилку медалей принесть.

– А вдруг не хватит? – беспокоилась Лесистратова. – Вдруг иноземцы нас перебегают и перепрыгают?

– Ах, беспокойное сердце, не беспокойтесь! Как же мы можем уступить кому-то на своей земле, в окружении родных нам гор? – утешал ее граф Михайло, сам однако же не вполне уверенный в справедливости своих слов.

– Пусть только попробуют недопрыгнуть – пожалеют что на свет родились! – мрачно отозвался Платов прищелкивая нагайкой по ледяным наростам.

Однако же первый день соревнований принес одни разочарования. Хотя горы были и вполне уже родные, и все тропы хоженые-перехоженые, и все атлеты битые-перебитые, а только толку с того стало чуть. Зрители аж совсем глотки сорвали болеючи, но отечественные бегуны на лыжах, с ружьями и без таковых, как-то тормозили и угнаться за иноземцами не могли. Причин перебрали много, приплели и лешего с домовым; на наглые рожи пруссаков с варягами при награждениях и глядеть было противно – те обвешивались серебром да рыжим золотом как свиньи грязью, засыпались цветами, заливались шипучим игристым вином и от гордости так и хрюкали.

– Да куда ж они стреляют в белый свет как в копеечку, дыхание ж задерживать надобно, остолопы! – шумел казачий генерал, но все было бесполезно. То ли смазку к лыжам Левша подобрал вставши в тот день с правой ноги, то ли не все расчищенные кирпичом ружья тульского завода поствольно заменили на англицкие, но только как не орал герр Пухлер, как не надрывался известный уже нам губернский комментатор «зайка, беги!», а дело не двигалось.

– Я же говорил – они не в форме! – ужасался Пухлер, видя как и норвежки, и немки, и даже теплолюбивые француженки обходят его девочек как стоячих. – Кушают все в три горла, под ними лыжня проседает!

– Ах лыжня проседает! Да ты у меня сейчас сам просядешь! Запорю! – кипятился Платов, который принявши кизлярки терпеть не мог пораженцев и засланцев.

– Спасите! Убивают! Ахтунг! Моя капитулирен! – кричал Пухлер, бегая вокруг сугробов быстрее лыжниц и ловко уворачиваясь от нагайки.

Лесистратова не без удовольствия поглядела на это зрелище а потом вдохнула и пошла любоваться прыгунами с гор и прочими самоубийцами. Величественные хвойные леса были укутаны снежком, ледяные кристаллы сияли под солнцем, особенно если глядеть снизу вверх. Иноземцы бродили толпами, кто в чем – даже попадались в шкурах и шапках викингов, с рогами, уже кем-то наставленными и даже обломанными. Все веселились, пели, пили медовуху, жевали пирожки с требухой от местных торговок, и Лиза почему-то вспомнила что в окрестностях куда-то пропали все бродячие собаки. Из предосторожности она не стала пробовать местных яств и ограничилась только хоровым пением с какой-то подвыпившей компанией варягов.

– Идите к нам, у нас весело! – соблазняли ее со всех сторон, но Лиза на то не соблазнялась, помня что ей надобно обходить все леса и горы не просто так а с инспекцией. Отметив что все идет более-менее пристойно, пьяных в снегу валяется относительно мало и команды волонтеров подбирают и отвозят их в приют для опьяневших регулярно а жандармы веселью особо не препятствуют, она уже собралась уходить восвояси. Однако общее мажорное настроение публики передалось и ей, Лиза как-то замечталась и даже слегка заблудилась в трех соснах. К счастью ей на пути попался граф Г., который любезно помог добраться домой и проводил в палатку, раскинутую прямо под звездным небом, ну а что там у них происходило далее – то нам неведомо, со свечкой не стояли.

А тем временем не за горами были и розыгрыши прочих комплектов медалей, изготовленных тульским народным умельцем Левшой. Обычно тот за что не брался – все у него мушкетон получался, но тут он прямо сам себя превзошел, изобразивши на каждой медальке лоскутное одеяло своей покойной бабушки, которое должно было символизировать многообразие державы нашей, в коей в одном месте может и пусто – но в другом зато так густо, что прям кричать хочется от счастья. За такую хитрую символику Левша был еще ранее пребольно отодран за волосья суровым Платовым, скорым на эту милость, однако же менять что-либо было тогда уже поздно – все комплекты наград лежали новенькие, готовенькие и материал казенный – медь с серебром и позолотой – весь вышел.

– Ну уж как получилось так и получилось! И даже очень миленькие, – заступилась Лиза за Левшу, которого почитала прямо секретным джокером в своей колоде.

– Тут дело не в качестве, а в количестве! Свое надо забирать, и чужое не забывать. Пока не выходит, однако ж будем уповать и верить, надеяться и молиться… – промолвил граф Г., вспоминая воскресную проповедь отца Силуана, подкрепленную дегустацией вин из поповской винодельни. Этот святой отец, как выведал граф, заблаговременно приехал на ай-лимпийскую стройку из далекого Свияжска с одним только стадом свинок, но быстро развернулся и устроил на месте и винодельню, и сыроварню, и иконописную мастерскую, словом об сей деятельной натуре никак нельзя было сказать что ничего тяжелее креста в руках не держал.

– Вот-вот, кто не добег или с дистанции убег – пусть помолится! Я тут собираюсь ввести военно-полевые суды и дезертиров от спорта будут прямо-таки вешать за ногу и об угол, а также снимать с довольствия, – пояснил Платов мрачно.

Лесистратова задумалась, представляя себе эту сцену, и решила все-таки как-то уберечь нужных ей дворовых от подобной участи, несмотря на их глупость и нерасторопность в атлетизме.

На второй день снова разыгрывали награды, но как назло нам опять не везло. Новонабранные деревенские хоккеисты резали стальными коньками-резаками лед горного озера, но перебегать и перебросать канадцев никак не могли. Лыжники тоже бежали-бежали, да за норвежцами не угонялись. Саночники жаловались что то лед залит плохо, то полозья у саней стоят криво, и даже Левша не мог их как следует настроить. Одним словом и близко, да не то.

– Нету в них инстинкта убийцы, видишь ворота так колоти а не баклуши русские бей пол-часа! – сетовал заокеанский тренер, который даже стал плохо кушать видя что не отрабатывает своего жалования, но по дородной фигуре это никак не было заметно. – Не могу же я сам выйти на лед и сыграть за них!

– Сие никак невозможно – у нас весьма тонкий лед, – соглашались собутыльники, хлебая разбодяженный виски со льдом, смороженным из воды якобы святого источника, а на самом деле из ближайшей проруби.

Вечером на спешно собранном военном совете строго конфиденциально подводились итоги и шли прения сторон.

– Только борцы кавказской нации радуют – всех загрызли! – пояснял Платов. – Европейские людишки дюже их боятся.

– А уместно ли нам гордиться успехами столь недавно присоединенных к России и покоренных народностей? – вопросил граф Г. как всегда патриотично, но несколько не к месту.

– Ах, граф Михайло, уместно или нет – неважно, все равно все медали в общую копилку падают. Вон еще золотишко, еще серебришко, а наши-то лыжники все в хвосте плетутся!

После долгих споров и совещаний решено было бросить на духовное окормление отечественных ай-лимпийцев целую стаю попов, а отставшим для пущего позора за четвертые места выдавать деревянные медали, наструганные Левшой одной левой, из березовых чурок. Попы немедленно закадили кадилами и замахали крестами, святой водой залили всю Ялту и пол-горы Аю-Даг, но ни в вихлянии с горы по снегу на одной доске, сиречь сноуборде, ни в прыжках с ледяного раската акробатическим свободным стилем, названным на англицкий манер фрии-стайл, нигде золотишка не намыли.

Ушлые борзописцы, понаехавшие со всех концов света, так и сновали между атлетами как хвостатые крысы, все скрипели перьями. Бывало так хитро подкатывались, что вроде бы и трезвый а язык развяжется и аж до Киева доведет, некоторых впрочем он довел до конюшни где болтунов пребольно пороли. В заморских бесцензурных газетах пропечатывали все – и кто сколько раз споткнулся, и какими словами ругнулся, и куда тренеришку паршивого послал, и сколько раз матушку судьи продажной помянул.

Все это вместе взятое привело к единодушному решению ай-лимпийского комитета запретить атлетам всякое общение с рыцарями пера даже и на тренировках, не говоря о самых соревнованиях. Такое решение конечно привело к протестам пишущей братии и серии статей о жутких нравах царей и их пособников, а также о том что Россия никогда не присоединится ко всему уже цивилизованному человечеству и ей полезнее было бы стать хоть бы и британской колонией чем прозябать в таком невежестве и отсталости. Но к чести наших ай-лимпийцев они такие разговоры и вовсе не брали в расчет.

– Ничего, скоро пойдут наши, традиционные виды – бег мужичков на лыжах по лесу да стрельба из мушкета, вот там и золото добудем! – утешал народ Платов, а граф Нессельроде уже смотрел на всех прямо зверем, только сквозь лорнет, и через каждое второе слово лаял по-немецки.

– А может повезет в керлинге… ну это когда камни по льду катают, у меня есть мастерицы очень искусные! Из собственной дворни набрала, лично отбирала, – понадеялась Лиза. – И в фигуристом катании нет-нет да и подбросят так, что аж голова кружится!

– Да, это будут весьма неожиданные медали, если конечно такое случится, – отвечал граф Г., дипломатично успокаивавший всех борзописцев – и наших, и иноземных – что стоит только еще немножко потерпеть и первые места пойдут как грибы после летнего дождя.

Наставники тоже просто так не сидели – кричали и «Эх дубинушка ухнем», и «Солдатушки – бравы ребятушки, где же ваши овцы», на что те конечно отвечали что ихние овцы – храбры полководцы, только в хоре это было не разобрать. По всей трассе расставлялись особые люди, подгонявшие отстающих лыжников-стрелков и сулившие что стоит только чуть поднажать как противника они догонят и перегонят. Конечно находились и пессимисты, думавшие что догнать можно но перегонять-то не следует, потому что зачем им голую задницу показывать, но оптимисты все равно вели свою пропаганду.

Однако даже неунывающий комментатор с московской губернии, уважительно называвший родных подмосковных баб по имени с отчеством, прямо как дворянок, и то начал как-то сомневаться в нашем успехе. Он уже не кричал «беги, зайка», а только тихо матерился, иногда впрочем заглушая зрителей.

– Этот тренер, так его и туда, иноземный наставник – по сту червонцев в месяц плочено, а игде результат-то? Куды наш штаб смотрит? Чую, казачок засланный, а наши русские бабы, уверен, способны на большее! Слона на скаку остановят и хобот ему оторвут!

Ему уж говорили чтобы потише переживал, не у одного него душа болит, а некоторые обидчивые российские помощники Пухлера даже отказывались разговаривать и давать интервью.

– У тебя рот говна полон! Иди отседова, ничего тебе, обормоту мордатому, не скажу, – посылали его по известному маршруту с сексуальным уклоном смазчики, оружейники и прочие. – И так уже всех утомил сплетнями кто там пьяный с горки скатился!

– Молчи, смерд, комментаторы – это ж боги! – вскинулся тот, но понимания не нашел и удалился волоча огромный рупор, прозванный в народе «матюгальником».

Но конечно простым гражданам российской империи, приехавшим сюда поболеть и попереживать за своих, до этого не было никакого дела. Благородные дамы и мещанки ахали, а крестьянки визжали, видя как с гор на огромной высоте сигает лыжник и парит в небе подобно коршуну, а потом ловко приземляется на обе ноги, будто и не летел только что с высоты колокольни.

Сердце замирало и при взгляде на снеговых акробатов, что вихляли на одной широкой доске по широкому уклонистому спуску, и на тех что ловко с бегу пуляли в мишени, так что чуть в любопытный народ не попадали, санки похожие на круглые бобы летели по ледяным желобам с адским скрипом. Ледовые баталии хоккейных дел мастеров, у коих уже все зубы были повыбиты, также радовали народ, махавший какими-то разноцветными знаменами и кричавший о том что немчура – параша, победа будет наша и еще что-то матерное но веселое.

Тут же поодаль уже сами приехавшие зрители соревновались между собой устраивая что-то вроде масленицы пополам с подледной ловлей. Жгли чучела, пили брагу, лезли купаться в студеное море на манер моржей, словом веселились как могли, а в ай-лимпийском комитете все подсчитывали медали, царские ревизоры упорно сравнивали цифры с прогнозами. Лесистратова крутилась как белка в колесе, считала на счетах, убеждала что все идет по императорскому плану и лишь иногда выскакивала чтобы посмотреть на очередного горного летуна, поражавшего воображение.

– Гы! Вишь ты метко! Как фанера над Парижем пролетел! – хмыкали мастеровые.

– Это мы все как фанера пролетим, если чего-нибудь не придумаем. Стрелки наши опять в молоко все пульки посажали, лыжники только пятыми прибежали, – пояснял Лизе граф Г.

– Но что ж тут придумаешь? Разве денег им пообещать? Я и своих готова доплатить, если не очень много!

– Ах, сударыня, не стоит беспокоиться, победы нам могут обойтись совершенно бесплатно! Что если вместо монет пообещать им всем за золото вольную?

– Как вольную? Да ведь они же крепостные, присланы только для игр, у нас тут вольных раз-два и обчелся! И кто ж их отпустит, надо же выкупать у помещиков? – поразилась Лиза.

– Ну вы же можете что-нибудь придумать, вы же умница!

Всю ночь в палатке у Лизы горели свечи, шли размышления, граф Михайло помогал чем мог, были стоны, крики и творческий поиск.

Глава тринадцатая, финально-олимпийская

На следующее утро всю российскую команду построили во фрунт. Присутствовали граф и Лиза, атаман Платов обошел строй и погладил усы, поп Силуан стоял рядом и поддерживал церковный авторитет обеими руками, сложенными на брюхе с крестом. Мужики и бабы в бело-красной форменной одеже с розанами переминались с ноги на ногу и взволнованно перешептывались. Казаки щелкали нагайками.

– Ай-лимпийское войско, слушать мой приказ! Много рассусоливать тут не буду, но кто золото добудет – тому вольную! И учтите – я где нормальный, а где и беспощаден, – зычно выкрикнул Платов.

Тут все собранные разом загомонили, но обрадовалась из всей олимпийской братии только одна – бойкая фигуристая девка, запримеченная графом Г. еще в самом начале тренировочного процесса, и прозванная комментатором «зайкою». Остальные как будто бы приуныли и уткнулись носами в землю.

– Барыня, за что? Чем прогневили? Куда ж мы тогда пойдем, куды денемся? – завыли атлеты, обращаясь к Лесистратовой, а кое-кто даже пустил слезу.

– Для них же крепость – это вроде контракта, – солидно пояснил подвернувшийся тут же Морозявкин, который после своих подвигов с добычей огня очень заважничал. – Разорвут договор, их на улицу, ну кому понравится? Ни отступных, ни харчей на дорожку…

– Ах вот как? Очень хорошо! Мужики и бабы, на время ай-Лимпиады – господа и дамы, слушать сюда! Кто проиграет – тех на волю! Без изб, без земли! По миру пущу! – Лесистратова умела быть очень жесткой, если речь шла об интересах государева дела.

Здесь вой еще больше усилился и перешел в обещания допрыгнуть, добежать и дострелить всех.

– Вот этого не надо – главное сами не застрелитесь! – напутствовала их Лесистратова, а Платов дал команду «вольно» и «разойтись».

С того дня дела пошли живее. Мужички на лыжах взяли ноги в руки и с божьей помощью добежали до медалей, чем немало порадовали российскую часть публики. В их честь в «Русском доме», то есть огромном цветастом шатре, спешно воздвигнутом на горном склоне Медведь-горы, распили три бочонка с водкой и венгерским. Прозрачное шампанское от вдовы Клико, получившее прозвище «кликовское», лилось рекой из темных пузатых бутылок, и все как дети наблюдали за тем как оно пенится и разбрызгивается по нарядным платьям дам, причем зная о таких привычках россиян «кликовцы» гнали в необъятную Русь-матушку особо пенные сорта. Купцы и меценаты следили за тем чтоб в «доме» никогда не кончалась черная икра и водка, Тришка Каштанович уверял что и на тезоименитство наследника престола таких торжеств не было, с ним вовсе и не спорили.

Граф Г. и Лесистратова не преминули посетить сей вертеп, и даже Платов обещал заглянуть, дабы порядок навесть. Гуляли так широко что порвали два баяна и даже одного генерала в горной речке утопили, но однако же в угаре этого никто не заметил. Лиза кокетничала напропалую с молодыми офицерами, много танцевали и «гарно спивали». Даже иноземцы хором пели простонародную бурлацкую «Дубинушку». Знатные люди напившись братались со смердами, дамы в вечерних и походных платьях окончательно распустились и вели себя как гетеры, словом было весело.

– Да, но золота пока все равно мало! – жаловался граф Г. на следующее утро, морщась от мигрени. – Что же нам мешает?

– Увы и ах, ваше сиятельство, плохому танцору всегда что-нибудь мешает! Но сегодня соревнуются танцоры на льду, это что-нибудь особенного! Вы надеюсь составите мне компанию?

– Почту за честь, сударыня! – галантно ответствовал граф, и они отправились смотреть как кружатся по льду изящные пары на коньках.

Этим вечером действительно было на что посмотреть. Собравшиеся вокруг зрители – крестьяне, мещане, чистая публика, иноземцы и проч. могли любоваться танцами под вальсы Шуберта и хруст французской булки. На льду замерзшего горного озера, украшенного по краям разноцветными гирляндами и лампионами, катающиеся выделывали всевозможные фигуры согласно официальным правилам соревнований, заведенных по английскому образцу. От англичан же позаимствовали и обязательные фигуры которые должны были исполнять все соревнующиеся.

Лиза очень гордилась тем что на их в сущности кулуарные состязания в тени крымских гор приехало столько народу, самолучшие фигурных дел мастера из Финляндии и Голландии, Англии, Швеции, далекой Норвегии и даже из-за океана. Обнаружилось что за морями европейцев давно уже переплюнули, и изумленные обитатели Старого Света только ахали, видя стремительные фигуры и связки в исполнении американских фигуристов.

Судьи оценивали исполнение троек, восьмерок, хитрых крюков и прочих элементов, зрители наслаждались ритмическими танцами и грациозными движениями, так что ушлые купчики стали уже думать и о коммерческой организации ледовых шоу, дабы вложенные деньги отбить и по возможности среди народных масс сие катание популяризировать.

– Посмотрите, какие красивые позы! Прямо как на гравюре в трактате о катании на коньках, правда чудесно? – вопросила графа Лиза, размягченная чарующей музыкой в исполнении полкового оркестра.

– О да, сударыня, все фигуры выполняются просто на удивление чисто! Однако же северо-американцы и канадцы нас решительно обгоняют, судьи явно настроены к ним благосклоннее чем к нам…

– Я пыталась договориться с судьей-француженкой что если они нас возвысят то и мы их не забудем, баш на баш, да эти заокеанские засланцы углядели! Там сговор, эта сучка нас сдала с потрохами, а своих цивилизованные европейцы коллективно наверх за уши тащат, даже если весь лед задницей оббили. И бумажных ассигнаций тоже не берут… – пожалела Лизонька, думая о том возможно ли как-нибудь незаметно спихнуть вредную судью в горную пропасть.

Обсуждение темы продолжилось и на вечернем военно-полевом совете у Платова, затянувшемся однако далеко за полночь. Горели свечи, горели сердца.

– Тут нечисто дело, ей-ей чертовщина какая-то! Наших раньше никто на лыжне перегнать не мог, а как до дела дошло – все как стоячих обходят. Измена! – ревел казак Платов прямо белугой.

– Рассказывают что у северо-американцев инженер Сайрес Смит с подручными какую-то травку морскую варит и капелек особых сверху капает, так что потом все ихние бегают как наскипидаренные, – поделилась Лиза донесениями разведки.

– А у азиятов – китаез да япошек – традиционная медицина в почете. Уж они день и ночь массаж своим делают да иголочками махонькими им в туловища тычут. Получается не человек а прямо огненный дракон, без разбега через трехсаженный забор сигает! – добавил и граф Михайло.

– Немцы сплошь на химии сидят, у них лучшие во всей старушке Европе алхимики, итальянцы на макаронах с перченым соусом… Одни мы сироты неприкаянные! Вон у нас одна бегунья лыжница с ружьем попробовала у бабки Ежки зелье для прыткости, так углядели судьи иноземные, еле отговорилась что это приворотное, для женских дел.

Вспомнили также и о том что обнаглевшая вконец бабка Ежка решила шантажировать даже и тех чистых, кто ничего у нее не брал и угрожала что если ей не занесут известную мзду то она их мигом запишет в нечистые, и что у нас есть свои методы – малороссийские хохлы едят сало и с того дуреют, а башкирцы с татарами вместо того чтоб скакать на лошадях устраивают им мясные подсечки а потом едят всем табором, маринуя мясо и утверждая что полезней для здоровья и нет ничего.

Однако пока что отечественные методики не срабатывали. Медальный план трещал по всем швам, император гневался, публика шипела что-де куда же нам с нашей мордой, да в калашный ряд, так что опять следовало что-нибудь придумать, а это было тяжко.

– Может им праздник Нептуна устроить? Всех в море окунуть? Так сказать, морское крещение? – предложил граф Г. чтобы хоть что-то предложить.

– Нет уж, хватит с них праздников! Вот Петька Безухов как сумел разок допрыгнуть на лыжах до финиша так на радостях снова начал пить да праздновать, так что теперь с него рекордов не дождешься, за Ваньку Полудубного тоже промолчу – позволил какому-то чернорожему себе ухо откусить, лекари хотели пришить обратно да не успели – тот его уже сожрал, – поведала Лиза грустную историю.

– Ну не все ж нашему Ваньке выигрывать! – ответствовал Платов для справедливости.

– А пора бы и начать, и я по-прежнему жду предложений, господа, – пояснила мамзель Лесистратова официальным тоном.

Все задумались, и на некоторое время в палатке наступила тишина, только слышно было как за полотняной стенкой вздыхают караульные казаки.

– Ну что делать, друзья, не всякий бой можно выиграть. Справедливо же говорят: «Нашим сиротам не до этих высот». Мы делали все что могли, это всем очевидно, и если даже проиграем медальный зачет я уверен – народ нас поймет, – молвил граф Г., впавши в меланхолию.

– Нас царь не поймет! Что делать? Лыжи – одно серебро на всю команду, каменный керлинг – бронза, хоккеисты на своих резаках метко бросают только в зрителей, зубов повыбивали без счету, фристайл со скелетоном – деревянные!

– Пороть за последние места! Лично прослежу. Русский дом разогнать – атлеты наши оттуда на бровях выползают! – сурово сказал Платов.

– Это хорошо – но мало. А может нам опять того? – намекнул граф Г.

– Что того? Граф, выражайтесь яснее! – потребовала Лесистратова строго.

– Ну позвать Левшу, умельца нашего. Пусть он чего-нибудь скумекает!

Это предложение было принято с энтузиазмом, Лиза даже порадовалась что Левшу не сгноили в простонародном гошпитале и не выкинули за забор.

Свистовые мигом съездили за мастеровитым туляком и выволокли его из какого-то очередного кабака, где он со товарищи отмечал победу наших ай-лимпийцев в доселе никому неизвестном триатлоне на горном склоне.

– Чего-то я не пойму – мы медалей перебрали или недобрали? – поинтересовался Левша после того как Лиза собственноручно окатила его ледяной водой из бадьи.

– Недобрали, а это хуже чем недопить! Так что, сударь Левша, извольте уж прийти в себя и что-нибудь нам придумать, иначе ни в одном кабаке до конца ай-Лимпиады вам не нальют!

Левша призадумался и почесал тыковку. Опять что именно придумал и делать будет – так и не сказал, только всю ночь мастера молотками стучали, а на следующее утро у подножия Медведь-горы появилась огромная торговая ярмарка «Русский сувенир», где торговали всем на свете – и валенками. Простые люди из любопытной публики мигом повылезли да и шастали там повсюду, покупая кой-какой мелкий товарец для воспоминаний, а пуще всего суетились набежавшие иноземцы, разбирали шали оренбургские, шубки сибирские да эти самые валенки, которые расходились чуть ли не бесплатно, впридачу к тульским пряникам.

– Внимание, ахтунг, аттансьон, дамы и господа! Ввиду сильнейшего мороза ай-Лимпийский комитет официально разрешает всем желающим бежать в валенках! – объявила Лиза свое высочайшее повеление.

Услышавши это дети разных народов из накупленных валенок немедля стали мастерить лыжные ботинки, причем Левша услужливо помогал присобачить к ним за рупь-целковый универсальные крепления. Также валенки неплохо годились и для катания на коньках, для чего к ним приспосабливались ледовые резаки, для сноуборда с керлингом и даже для борьбы, потому что мерзнуть никто не хотел.

Японцы боролись в валенках и кимоно, в том же виде бегали и на лыжах. Французы выглядели уже как солдаты разбитой под Москвой наполеоновской армии, обмотавшись поверх одежи шалями и прочим тряпьем, суровые норвежские викинги бежали в роскошных мехах с вышивкой, так что Лесистратова уже сторговала для себя такую шубку и совсем недорого, с полагающейся члену ай-лимпийского комитета скидкой. Все вместе ругали русскую зиму и то что игры загнали столь высоко в горы, доставалось и морскому климату с его высокой влажностью, в общем ясно было что близок финиш. -

Финальный лыжный забег по склону горы Аю-Даг считался столь важен, что нам была нужна только победа. По утреннему холодку соревнующиеся враждебные партии, сиречь команды, сначала выстроились в некое подобие масс-старта а потом разбежавшись заняли точками бегущих тел весь горный склон. Издали даже могло показаться что по горам несется какая-то лавина, вроде камнепада. Сотни болельщиков стояли вдоль трассы а уж финиш просто как мухи облепили.

Под крики «давай наяривай», «Расея моя Расея», «камон» и даже «ахтунг», которыми зрители подбадривали своих лыжников, толпа неумолимо неслась к финишу через горы, долы, поля, леса, овраги, реки и буераки. Впереди как наскипидаренные двигались норвежцы, звеня золотыми медалями, нацепленными для форсу поверх шкур, особенно торопился некий Улаф-Рейнар Пендален, с длинным острым носом и всей рожей спившегося викинга. Грубый народец шутил что этому как уж дали при рождении направляющей пендель так он всю жизнь и не может остановиться, все машет ходилками, но такие шутки на его скорость не влияли. Наши бегуны конечно тоже махали ногами и палками, даже пуще всех, но неумолимо отставали.

– Сволочи! Конечно, у варягов харч лучше, самый центровой, а наших сколько не корми все равно смотрят кто в лес, а кто по дрова… Господи, помоги! – исступленно шептали зрители пересохшими губами.

И неожиданно бог помог и совершил чудо. На пути к финишу все иноземные бегуны в валенках стали как-то тормозить, будто у них вдруг ноги свинцом налились. Они бежали все тяжелее и тяжелее и под конец уже еле волочили конечности, отягощенные лыжными полозьями. И только наши русские герои летели вперед как на крыльях, нимало не притормаживая.

– Молодцы, чудо-богатыри! – на глаза казака Платова ажно слезы навернулись.

Зрители также дружно закричали, заулюлюкали и забросали в воздух шапки и треухи, граф Г. обнял и поцеловал Лизу жарко как никогда ранее, уже готовились награды, медали, кубки и призовые, словом поднялась необычайная суета. Один Левша, стоявший тут же неподалеку в перелеске близь финишной черты, скромно помалкивал.

Разгадка той скромности была весьма проста – всю предыдущую ночь он со товарищи набивал на валенки иностранцев особые малозаметные железные подковки, подковав их таким образом на манер блох. Принакупивши русских сувениров иноземные бегуны хромали на об ноги и не понимали в чем дело.

– Доннерветер! Карамба! Милль дьябль! – раздавалось над Медведь-горой сегодня постоянно, как на палубе пиратского корабля в Твердиземном море, но ничто не помогало. Ноги в подковах прилипали к скрытым под снегам слиткам магнитного железняка, (названного по имени мифического греческого пастуха Магнеса) с уральской Магнитной горы, уложенным Левшой со своей бригадой шабашников вдоль всей прямой перед финишем и заблаговременно присыпанным снежком, так как мастер не надеялся на местные природные снегопады.

В стане противников царил траур, все разбрелись по кабакам.

– Нихт ферштейн! Сам добавлял нашим в пиво приободряющие таблетки, а толку найн! – жаловался немецкий лыжный наставник приятелям.

Англичане бродили по Ялте и Алуште толпами, останавливаясь только чтобы заправиться новыми порциями виски, с горя не брезгуя и беленькой, с бутылкой не расставались и во сне и притом горланили «Боже, храни королеву». Немцы пили водку и запивали пивом, но не закусывали, предпочитая наедаться сосисками с кислой капустой до пьянки, шнапс разливался и распивался тщательно и аккуратно. Шведы хлебали водяру из сувенирных русских кукол, поляки обожали разбавлять алкоголь яблочным соком, прикладывались и к медовухе. Даже японцы с китайцами впали в пьянство, хотя им в лыжном спорте вроде бы и вовсе ничего не светило.

– Правильно, нехай свое собственное сакэ с горя пьют! – припечатал их суровый Платов. – Нам бы сейчас только на санках выехать, и медальный зачетец наш будет!

– А ежели кто догадается и скажет что это есть не совсем честно и благородно? – вопросил граф Михайло аристократическим чистоплюйским голосом.

– Пускай завидуют молча! – отрезала Лиза и гневно посмотрела на графа сверху вниз, хотя в росте значительно ему уступала.

– А маловерам этим, кто не верит в наши успехи – лучше такой медку с лимоном навернул бы, может тогда хоть одну б бабу прищемил да с нее и увидал светлое будущее! – резюмировал Платов и велел свистовым ставить походный трехведерный самовар.

И верно – двухнедельные ай-лимпийские игрища уже подходили к финалу. Глядя на успех лыжников, прежде не радовавших, приободрились и все другие члены ай-лимпийской команды. Саночники стали шибче вспрыгивать на санки и разгонять их по ледяному желобу, стрелки переставши расчищать ружья кирпичом били без промаха, хоккейных дел мастера и то подтянулись, улыбнулись, вставили железные зубы заместо выбитых в ледяных баталиях и исхитрились-таки набросать шайб соперникам, завоевав огромный тульский кубок самоварного золота.

Снежный человек, лохматый, весь заросший шерстью, но как и прочие в красно-белой форменной соборной одежке и без лыж всех обгонял как стоячих, за что тоже заполучил золотую медаль, которую тут же надкусил огромными кривыми зубами для верности. Даже вооруженные мушкетами бабы-лыжницы Пухлера – и те эстафетою выиграли, перебегав и перестреляв половину норвежек и шведок.

– Хорошо пошла, ну-ну-ну, вот-вот-вот, – приманивали удачу как рыбак рыбку наши болельщики, хотя такого слова еще и не было.

– Ну что, подсчитаем – золотых столько-то, крупных, серебряных столько-то, помельче, медных, оловянных, деревянных, стеклянных… – рапортовал столоначальник, но чувствовал что на радостях совсем зарапортовался. Тут как раз вспомнили что еще ранее ай-лимпийский комитет торжественно поклялся будто медаль получит каждый четвертый российский атлет, вот только мудро не сказал какую именно.

– Что ж, господа, рад что вы во-время исправились и подтянулись, и в последний момент вместо Сибири выбрали места более теплые и близкие! – поощряли ай-лимпийцев государевы ревизоры – граф Нессельроде и прочие вельможи.

Однако же количества золота было еще явно недостаточно – все решала прямо одна медаль.

– Ох обойдут они нас на крутом повороте, ох обойдут, – стонал Платов как будто у него снова заболел любимый зуб.

– Да, приходится признать что прочие нации также проявили удивительную прыткость, – подытожил и граф Михайло.

– Не обойдут – я сама об этом позабочусь! – уверенность Лизы Лесистратовой в конечной победе прямо заражала и поражала. – Будет и на нашей улице в ай-лимпийской деревне праздник!

И праздник состоялся. Дело заключалось в том что предстояло соревноваться на санках, в кои запряжены были на русский манер тройки лошадей. Лиза воспользовалась тем олимпийским правилом что в этом соревновании имели право участвовать хозяева лошадей, а не жокеи, а повелось это еще с древнегреческих времен. Впервые данную лазейку в правилах использовала сестра царя Спарты – и впервые же выиграла Олимпийские игры. Теперь оставалось только превзойти сей рекорд на зимней дороге.

Лизина тройка орловских рысаков выглядела очень представительно, все подобраны в масть, один к одному, коренник конечно покрупнее, Хреновского конного завода, по кличке Полосатый Пегас. Соревнования троек устраивали в России даже и на гипподромах, причем равнодушных вовсе не оставалось.

Лесистратова давно уже хотела прокатиться с ветерком по снежку и похвастать своим умением да все как-то возможности не подворачивалось. Теперь же случилась не только оказия но и обязанность, а так как Лизе приходилось когда-то много кататься по казенным делам и даже самой управлять упряжкой и за кучера и за фельдъегеря по мере выбытия тех из строя, то она могла тягаться даже с опытными жокеями. Кроме того она втайне уже каталась по ай-лимпийской дороге, правда ночью и без зрителей, с факелами, так что пару раз чуть не сорвалась в пропасть.

Однако тут зрители буквально аплодировали каждому рывку лизиной тройки. Кони ржали на ходу и били копытами куда ни попадя, соперники начинали расступаться, потому что Пегас, которого грубый Платов прозвал Матрасом, вообще не терпел конкуренции и расталкивал всех соперников направо и налево. Надо сказать что регламент предписывал соревноваться именно на санных тройках, к чему иноземцы вовсе не привыкли, запрягая коней попарно или же цугом, так что и тут мы имели преимущество и удачно его реализовали – как ни кричали иноземные жокеи иностранные ругательства, как ни нахлестывали лошадок – ничего не помогало. Упряжка под чутким управлением Лесистратовой выписывала такие фигуры и закладывала такие виражи что все и близко подъехать боялись.

– Давай наяривай, подруга! – кричал граф Михайло в азарте. Платов же, разгорячившись, только повторял чтоб она всех таких-сяких разнесла вдребезги и пополам.

Народ встал когда орловская тройка по прямой обогнав соперников на три корпуса разорвала финишную ленточку и вкатилась на первое место конь-парада. Обалдев от счастья, граф Г., Платов, Морозявкин и все прочие бросились Лизу обнимать, целовать и даже качать, чему она впрочем не особенно сопротивлялась, раскрасневшись от мороза и волнения.

– Урааа! Ура! Мы победили! Золотишка больше всех намыли, пофартило! – заливался Морозявкин.

– Даешь! Виват! Качать! – радовались зрители.

Тут конечно как в сказке была и зависть всех прочих команд и подсчет очков и награждение. Всех выстроили и с огромным торжеством в присутствии государя императора вручили волшебную ай-Лимпиаду, запросто подкованную тульскими мастерами на все лапки, российской сборной команде – старый казак Платов принял ее и чуть не зарыдал от радости, потому как всех мы обыграли и обули. Остальным тоже досталась масса наград, генералам звания да ордена с брильянтами, рядовым рупь серебром, даже снежный йети и то заполучил егорьевский крестик как ерой России, хотя и были слухи что он лично задрал и сожрал не менее взвода охотников.

Дальше игры торжественно закрыли, то есть снова-здорово заиграли музыканты, гусляры и балалаечники, устроили ледовое шоу, сиречь представление, выбежали дети, одетые по-казачьи – в черкески и папахи, запели итальянки-певицы, даже и балет показали, в виде лебедей на озере, зрители целовались друг с другом и сердца млели от волнения и умиления, их величество лично «пустил волну» на трибунах и посветил всем особым цветным фонариком, и тут же тысячи ответных фонариков зажглись повсюду.

Лесистратова появилась в роскошном парижском платье с открытыми плечами, так что даже великие княжны позавидовали, певица Пофигея спела про шаловливого жука, который охочим до ласк но незамужним деревенским девкам заползал нивесть в какие места, так как вибраторов в ту эпоху еще не водилось, а потом прослушавши и просмотревши всю программу закрыли и сундук с наградами, и ворота стадиона и даже границу в Тавриду на замок заперли и ключ потеряли, так что англичанам в крымскую кампанию потом больше года взламывать пришлось.

Теперь все это уже «дела минувших дней»: и «преданья старины», хотя и не глубокой, но предания эти нет нужды торопиться забывать, несмотря на баснословный склад легенды и эпический характер всех главных героев без исключения. Сказка конечно ложь, но в ней есть намек, понимаешь ли.

Собственное имя Левши, подобно именам многих величайших гениев, навсегда утрачено для потомства вместе с его пашпортом; но как олицетворенный народною фантазиею миф он интересен, а его похождения могут служить воспоминанием эпохи, общий дух которой схвачен столь метко и верно что слезы на глаза наворачиваются. Таких мастеров, как баснословный Левша, теперь, разумеется, уже нет ни в Туле ни в Твери, как справедливо подметил баснописец таких и в самом Багдаде от силы три штуки: машины – промышленные роботы – сравняли неравенство талантов и дарований, и гений, какой бы он Сивый Жопс ни был, не рвется в борьбе против прилежания и аккуратности, а также инноваций и инвестиций.

Благоприятствуя возвышению заработка, машины не благоприятствуют артистической удали, которая иногда превосходила меру, вдохновляя народную фантазию к сочинению подобных нынешней баснословных легенд о великой победе в олимпийских играх, взятой чуть ли не из ниоткуда, подобно каше из топора, сварганенной ловким солдатом.

Работники промышленной кузни и большого спорта, конечно, умеют ценить выгоды, доставляемые им практическими приспособлениями механической науки и всякими нанотехнологиями, а также последними достижениями спортивной медицины, химии и психологии, но о прежней старине с ее поркой розгами, обещаниями отпустить нищих крепостных на волю и прочими вроде бы ужасами они вспоминают с гордостью и любовью. Олимпийские игры – это их эпос, и притом с очень «человечкиной душою».

Ай-лимпийские документы

Примечания к реестру ледовых и снежных состязаний для Русской Зимней ай-Лимпиады, составленные собственноручно Е.И.В. Тайной экспедиции служащей девицей Елизаветой Лесистратовой

Лыжные бега – выполняются путем беганья по усыпанной снегом трассе отмеренной заранее верстовой длины атлетов, одетых свободно но пристойно, в теплое платье по сезону, и обутых в ботинки, в которых способно на лыжах стоять. Некоторые будут стараться отталкиваться от снега палками – в том им не препятствовать. Цвет формы может быть выбран согласно цветам флага каждой нации, на олимпиаде представленной, однако шубы с длинными полами что за лыжные носы цепляются следует решительно запрещать, и без штанов или же пьяными в стельку на трассу снежную тоже не выпускать, даже если оправдываться будут что выпили для сугрева.

Для тех спортивных наставников и их подмастерьев что вдоль пути лыжного расставлены будут ввести строгие правила чтобы не цепляли бегунов соперника крюками за ноги и не материли прилюдно, когда же будут своих подгонять следить чтобы не пинали их «на дорожку». При передаче эстафеты смотреть дабы палку эстафетную не подменили такой же, из-за пазухи достанной, дабы новый участник не стартовал еще до старого прибытия. Особенно следить чтоб ушлые бегуны по лесным да горным тропам не срезали путь, пока никто не видит, и в том преимущества незаслуженного не получили бы.

Особо выделяются бегуны на лыжах, ружьями вооруженные, их цель – в мишень на стрельбище попасть как прибегут. Тут наставники должны зорко за ними следить и излишне не подгонять дабы дыхание при стрелянии не сбивалось, также следить чтоб мимо стрельбища не шатались прохожие и кого ненароком шальной пулей не убило бы. Если же мужички-богатыри, озлобившись, учнут друг в друга стрелять, то разогнать их с помощью воинской команды, которая должна сидеть в кустах заблаговременно, с пушками, на манер засадного полка, баб разлить водою.

При дальних полетах на лыжах с гор по ледяному раскату в пропасть следить чтобы никто из атлетов шею себе не свернул и спину не сломал. Дистанцию на которую лыжник улетел вымерять аккуратно и смотреть чтобы другой в то время не прыгал и на голову вымеряльщику не свалился бы. Если же спортсмен-летун все же разобьется то тут же его сволочь на носилках к лекарям и соревнования продолжить дабы бодрость духа зрителей не нарушалась.

Для лыжной акробатики, когда соревнующийся в воздухе пируэты выписывает в свободном стиле free-style, правила те же самые, только раскат нужно выбирать пониже, иначе и костей не соберешь. Для тех кто по дальней горной трассе на лыжах либо на одной снеговой доске под уклон мчится, между флажков на древках лавируя, следить чтобы флажков не сбивали и мимо ворот не проезжали бы, а все исполняли по правилам. Если же у кого из зрителей на них глядя голова закружится или сердце екнет, то также сволочь его на носилках к лекарям как сказано выше.

В соревнованиях на санках по ледяному желобу выделяются две разновидности – такая, когда саночники съезжают вниз в крепком снаряде на полозьях, называемом «боб», ногами вперед, о своей безопасности заботясь, и когда совсем уж людям себя не жалко – едут вперед головами на утлых деревянных саночках, разогнавшись и плюхнувшись на них животом, как индейцы или путешествующие туристы в Альпах. Сие именуется «скелетон», и очень опасно – саночникам следует поберечь свой хрупкий скелет и все-таки смотреть куда едут. Нервным барышням и беременным глядеть на сие не рекомендуется, вход их на соревнования следует запретить. Тела атлетов, не углядевших куда едут, вывозить как выше, иметь рядом попов для отпевания.

При состязаниях в канадский хоккей следует каждой стране набрать свою команду игроков с голкипером, сиречь воротчиком, играть надлежит тяжелой шайбой, а не просто круглым мячом или репой, так как сие гораздо зрелищней получается, о размерах поля уговориться заранее чтоб потом не собачиться.

Однако же надлежит следить чтобы хоккейные мастера из противустоящих партий рожи друг дружке зря не били и зрителям в глаз шайбой не попадали, для чего сажать народ в отдалении. Тех же играющих кто правила нарушает с поля удалять на известное время, можно и за решетку посадить оштрафовав, чтобы пять минут охладился, особо бойких запирать под караул до конца игры. Судьям сих соревнований надлежит зорко следить чтобы игроков на поле ледяном было известное количество, желательно не более полудюжины с каждой стороны, и чтоб не выбегали бы всей толпой на поле как стадо овец.

Ежели команда набрана из крепостных, то переходить в другую крепостную команду мужик может только в Юрьев день, и с разрешения хозяина сей командой владеющего. Но однако же если он за спортивную удаль много денег заработал то имеет право сам себя у владельца клуба выкупить. Если же найдется такой охотник что выгоды ради каждый год будет бегать из клуба в клуб, ища себе лучшей доли и ради жирного куска пренебрегая любовью зрителей и довольством хозяев, то сего плута выпороть кнутами без жалости и посадить на цепь и в Юрьев день, чтоб прочим неповадно было. Жаловаться может своей бабушке.

То же самое касается и зазнавшихся, у кого головокружение от успехов в спорте случится. Ежели какая баба дальше всех прыгнув или выше всех на лыжах взлетев решит что она теперь не полагает быть более крепостной, а столбовая дворянка и жить желает вместо грязной своей деревушки в княжестве Монако – ту окунуть в ледяную прорубь или окатить колодезной водой из бадьи, смотря по сезону, дабы мысли в ее глупой голове в порядок привесть и чтобы впредь она о своем месте не забывала.

В соревнованиях по катанию фигурному надлежит смотреть не только за программой упражнений обязательных и вольных, но прежде всего за судьями приглядывать. Когда на льду катающиеся вычерчивают фигуры и оценивают их артистизм и точность исполнения, следить чтоб судья ни у кого мзды не брал, а если уж невозможно сие воровство прекратить – то чтобы брал по крайности у каждой стороны одинаково поровну, тогда весы Фемиды снова в равновесие придут и справедливость будет восстановлена.

При наборе команды для шотландского керлинга, что играется с гранитными камнями, в размеченную на льду мишень направляемыми, следить чтоб если играют на мерзлой речке то лед не должен тонок быть, дабы все не потопли как ливонские псы-рыцари на Чудском озере. Девок и парней брать сообразительных, умеющих по крайности считать до десяти, дабы камень метали не куда попало а с понятием и лед перед ним аккуратно чистили, но не протирали бы до подледной воды, что к провалу всей команды привесть может.

На состязаниях по катанию в русских тройках следует следить за мастью коренника и пристяжных, дабы совпадали, коней вусмерть не загонять, но и спуску не давать. А пуще всего соблюдать чтоб победа в сих ристаниях приводила к возвеличиванию державы, для чего на финише на гипподроме держать имперский флаг и им размахивать в нужные моменты и на финишной прямой, одаривать победивших жокеев пятью рублями серебром и чаркой водки, также можно и собольей шубой со свово плеча, ежели она поношенная и не очень жалко.
При общении с борзописцами следить за языком и лишнего не болтать, без надобности с ними не лаяться и к чертовой бабушке и подалее не посылать, в пятак зазря не бить, дабы в газетах не пропечатали и тем самым бесчестья олимпийскому движению не нанесли.
Обрывки примечаний оной же девицы сочинения к реестру состязаний олимпиады летней, уничтоженному за ненадобностью и из соображений секретности

При борцовых состязаниях, греко-римской борьбе, панкратионе и прочих ай-лимпийских мордобитиях следить строго чтобы не было смертоубийства, так как это сейчас уже не в моде. Судья должен быть мужчина сложения крепкого, дабы расцепить борцов коли один другому в горло вцепится, шею свернет, глаз вырвет или ухо отгрызет. Если же судья сего сделать не успеет, то на тот случай надо поблизости иметь лекаря с большим набором бинтов, костылей и льда и гробовщика с носилками. По результатам битвы если все зрители поднимут большие пальцы кверху – давать победителю вольную, если же при поражении поднимут средние пальцы – запороть сраженного на конюшне.

Для стрельбы из лука правила те же что и для мушкетной стрельбы, следует выставить из пехотинцев-дозорных ограждение дабы стрела мимо мишени пролетевши в рот раззяве не въехала. Пропаганду идей Робин Гуда относительно того чтобы все взять у богатых и раздать бедным нужно решительно пресекать как вольнодумство, про Шервудский лес не вспоминать.

Особо остановиться следует на футбольных баталиях, сиречь игре в ножной мяч. Играть надлежит на чистом травяном поле без луж, дабы игроки к концу игры на трубочистов не стали походить. Многие горные князьки понабрали себе, следуя моде, дорогих футбольных команд, но играть у них на Кавказе весьма опасно – могут побить игрока и судью с криками «он мою маму обидел, а я его маму имел», ежели футболист противной команды им мяч забьет а судья его сдуру честно засчитает. Также дверь в избу к судьям вышибают в перерыве матчевом ногою, матерно орут о продажности в говорную трубу на весь стадион, сами же судье забашлять скупятся и предпочитают запугивать и брать на горло. К таковым ездить в гости не следует, а играть надлежит на стадионе в отдалении, под Москвою или Тамбовом.

Помимо того часто происходят меж болельщиками драки и всякие стычки, на кулаках а иногда и до поножовщины доходит. На стадионах же вывешивают грубые плакаты и развертывают похабные знамена, оскорбляя сем непотребством и живых и покойников из противной им партии, жгут петарды и свистят в свистки и дудки, ухают как совы в лесу, бросаются в негров бананами а в своих репою, что почитается зело обидным, и благородным людям быть там невместно. Неугодным публике игрокам дают прозвища вроде «шавка» или «лукоед», даже если хвостом не виляют и в поедании лука замечены не были.

Для пресечения такого подлого поведения надлежит использовать жандармский корпус, также не худо бы у пожарных истребовать поливальную трубу, по мере необходимости привлекать и казаков для разгона бунтующих орд. Можно также подумать о том, чтобы продавать билеты на футбольные матчи только по пачпорту.

Относительно негритянского вопроса – многие владельцы клубов футбольных почитают бразильских или африканских негров за первейших в мире в сию игру игроков, и выписывают их из жарких стран в Россию не считаясь с расходами. Благодаря сему те негры, которые раньше на рубль пяток можно было купить, стоить начали как призовые рысаки, дорого неоправданно, возгордились немерено и все места у нас в командах позанимали, особливо в нападении.

Однако большое количество иноземцев русский спорт весьма ограничивает, и следует утвердить лимит, то есть границу на число набранных легионеров в команде. Некоторые князья из грязи кричат что-де пускай тот русских в клубы набирает кто ничего лучше своей деревни не видал, однако им сурово внушить следует что они сало русское едят, водку пьют и на российской земле пока что живут. Не забыть напомнить и о том что Сибирь ведь тоже русская земля.

С другой стороны, многие крепостные футбольных дел мастера на негритят зуб точат и к ним ревнуют – мы дескать не хуже, а им и славы много, и платят больше неизвестно за что. Особливо те их наших в этом упорствуют что сами рожей на негров похожи – головы круглые, губы толстые, ноги быстрые, лица глупые, только что кожа не такая черная когда не грязная. Тем пояснять следует что когда они сами в европах известны станут – то и им будет много богатства и почету, а пока помолчать надобно, ежели не хотят поротыми быть. После такой фанаберии игроков что как сыр в масле катаются народная мудрость у нас гласить стала что-де было у отца три сына – двое умных, третий футболист.

При гонках устраиваемых между лодочниками, кто кого перегребет, следует следить чтоб лодка не перевернулась и на сей случай иметь спасателей на водах. Ежели речка горная – смотреть чтобы на ней не было перекатов и порогов, на которых каноэ разбиться может. Не допускать публично криков вроде «гребибля – гребубля», даже если гребцы уверять станут что их так поименно зовут.

При конных скачках следить дабы на гипподроме ни один иноземный царь или король перед другим преимущества не имел, арабских, английских, орловских и прочих жеребцов запускать осторожно чтоб не передрались на старте, императоров держав друг дружке враждебных сажать поодаль с той же целью. Следить чтобы кто не подкинул конкуренту колючку под седло и чтоб вожжа под хвост ни коню ни царю не попала, цвета жокеев должны быть не слишком тусклыми, чтобы национальную конюшню издали видно было.

При устройстве бегов марафонских надлежит следить дабы в жаркий день бегунам подавали по ходу воды, чтоб те если не пили то хоть головы обливали. На более короткую дистанцию – смотреть чтоб никто не принимал приободряющих таблеток для скорости бега и тем самым сердце себе не надорвал бы, то же и к прочим видам состязаний относится. Не допускать как в античные времена на греческих олимпиадах употребления средств возбуждающих, жевания семян кунжута или листьев коки, пития вина со стрихнином и прочего жульничества для вящей выносливости и резвости. Лошадей скаковых тоже сей отравой не поить.

При фехтовальных упражнениях смотреть чтоб шпагой или рапирою глаза друг другу не выкололи бы, для чего надевать маски с сеточкой, а шпаг концы тупить. Камзолы должны быть нарядными но без блесток, желательно светлых цветов, дабы первая кровь была видна.

Для метателей копий, молотов, дисков в греческом стиле пуще всего следить чтоб зевак не поубивало их снарядами, дискоболам и копейщикам сделать о сем внушение дабы целили не в народ а в пустое поле размахнувшись рукою и раззудившись плечом. Поднимателям гирь велеть помост не проламывать, когда гиревики как на ярмарке с удалью молодецкой бросать на него гири станут, для чего доски следует укрепить. Прыгунам в длину сыпать песок помягче дабы чресла о землю не разбили, в высоту же оным класть тюфяки горкой. Следить чтоб не прыгали выше головы. При упражнениях гимнастических наблюдать чтобы ни конь ни козел с места не сорвались и прыжку тем не помешали бы.

При устроении регаты парусной или гребной наподобие венецианской глядеть чтоб никто не утоп, не шел на таран или тем паче на абордаж яхты противника и не пиратствовал бы на водах. При заплывах на известные дистанции то же правило – смотреть чтоб пловцы друг друга не топили и по головам не плыли. При прыжках в воду зорко следить чтоб не сигали вниз башкой на мелководье, для чего мерять заранее глубину багром.

Если устраивать игру теннисную то помнить что это благородная и для здравия зело полезная игра королей и принцев, так что зрителей равно как и игроков следует подбирать не из простонародья чтоб конфуза не вышло – по крайности пускать на трибуны вменяемых дабы не вопили и не свистели как на ярмарке.

Дамам же теннисисткам сделать внушение что тут не показ парижских мод и одеваться нужно скромно, кружева невместны, декольте небольшое чтоб груди вместо мячиков при тряске наружу не выпрыгивали бы и тем не составляли соблазна для обывателя. Юбки же не должны быть выше колен дабы при задирании ног похабное кабаре не напоминало. Ежели какая дама и до финала соревнований продержится то пояснить ей что в случае нужды крайней можно в одном платье даже дважды на корте показаться.
.
Устав о добропорядочности судей спортивных

составлен и утвержден российским ай-лимпийским комитетом
с помощью кворума и при консенсусе
1. Всякий судия да будет добросердечен.

2. Да памятует судия что одною строгостью, хотя бы оная была стократ сугуба, спортивный азарт игроков одолеть не можно.

3. Всякий судия подбежавшего к нему из играющих да выслушает; который же, не выслушав, зачнет кричать, а тем паче бить – и тот будет кричать и бить втуне.

4. Всякий судия, видящий игрока, занимающегося делом своим, да оставит его при сем занятии беспрепятственно.

5. Всякий да содержит в уме своем, что ежели игрок временно правила нарушает, то оный же еще того более полезных спортивных деяний соделывать может.

6. Посему: ежели кто из играющих на поле прегрешит, то не тот час такового усекновению предавать, но прилежно рассматривать, не простирается ли и на него спортивных законов действие и покровительство.

7. Да памятует судия, что не от кого иного спортивная слава Российской империи украшается, а прибытки казны умножаются, как от игрока.

8. Посему: казнить, расточать или иным образом уничтожать игроков надлежит с осмотрительностью, дабы не умалился от таковых расточений Российской империи авантаж и не произошло для казны ущерба.

9. Буде который игрок не приносит даров, доли с контракта и прочего добра судиям, агентам и наставникам своим, то всемерно исследовать, какая тому непринесению причина, и если явится оскудение, то простить, а явится нерадение или упорство, напоминать что делиться надо и вразумлять, доколе не будет исправен.

10. Всякий игрок да потрудится; потрудившись же, да вкусит отдохновение. Посему: игрока гуляющего или мимо идущего за воротник не имать и в съезжий дом не сажать.

11. Правила спортивные издавать добрые, человеческому естеству приличные; противоестественных же правил, а тем паче невнятных и к исполнению неудобных не публиковать

12. На спортивных гуляньях и сборищах народных – людей не давить; напротив того, сохранять на лице благосклонную усмешку, дабы веселящиеся не пришли в испуг.

13. В пище и питии никому препятствия не полагать, бананы и прочие фрукты, коли найдутся, при входе на стадион не отбирать.

14. Просвещение в ряды играющих и смотрящих на поле внедрять с умеренностью, по возможности избегая кровопролития.
15. В остальном поступать по произволению.
ай-Лимпийская Хартия составленная Российским ай-Лимпийским Комитетом на веки вечныедабы потомцы в ай-лимпийские символы свято верили равно как и праотцы их

1. Хартия сия представляет собой не просто пустое сочинение, подобное многим другим славословиям, но являет наиважнейшую для жизни философию, разум обывателя возвышающую до небес. Природа, населивши земной шар французами, русскими, англичанами и т. д., тем самым доказывает, что разнообразие было одною из непременных задач ее творчества. Как же объединить все эти разношерстные народности? Француз легкомыслен, но чувствителен, англичанин умен, но своекорыстен, немец глубокомыслен, но туп, славянин мягкосердечен. Чтобы они сгруппировались около монумента следует спорт с культурой соединить дабы обыватель потея до седьмого пота радость от усилий испытывал. Не забывать следует и о том что хороший пример зело большую ценность воспитательную имеет, и воспитывать можно не только экзекуцией, то есть кнутом, но и уважением к принципам этическим, то есть пряником.

2. Целью ай-Лимпизма российского равно как и мирового является становление баталий спортивных на службу человечьего развития, дабы общество стало мирным и о сохранении достоинства заботящимся.

3. Движение ай-лимпийское есть не бестолковое базарище но организованная и концентрированная, универсальная и постоянная деятельность, под стать муравейнику. Все лица в ней участвующие принципами ай-Лимпизма вдохновляются и под мудрое руководство ай-Лимпийского Комитета всецело отдаются. Сия деятельность все земные континенты охватывает и ея вершина – спортсменов-богатырей на олимпийском празднестве великое объединение. Символ же ея – голубь мира, а в дальнейшем за неимением голубя можно взять и еще что-нибудь мирное.

4. Занятия спортом богатырские – одно из немногих прав, обывателю свыше данное. Каждый кто им занимается да не будет утесняем со стороны начальства и да станет упражняться в ай-лимпийском духе солидарно и при общем понимании.

5. Какая бы тварь в гости не приехала – дискриминировать ее не должно ни по признакам политическим, ни по половым, ибо сие с принадлежностью к ай-Лимпизму несовместно.
6. Принадлежащий к ай-Лимпийскому движению да соблюдет обязательно все положения сей Хартии и будет признан нашим Комитетом.
Ай-лимпийское движение и его деятельность.

1. ай-Лимпийское движение, находящееся под властию верховною и руководством мудрым ай-лимпийского Комитета, имеет целью своей содействие построению более лучшего мирного мира через молодняка посильное воспитание, дабы привесть его средствами спортивными ценностям ай-Лимпизма в соответствие.

2. Тремя наиважнейшими составляющими и источниками ай-лимпийского движения являются помимо Комитета международного (Бог-отец), также спортивные федерации (для атлетов Бог-сын) и Комитеты олимпийские национальные (дух ай-Лимпизма святой).

3. Помимо этих трех сторон в движение олимпийское входят ассоциации разных наций, их же клубы, а также даже и спортсмены, интересы коих соблюдать приходится – в этом вся соль олимпийского движения. Сюда же до кучи вписываем и судей, или же рефери, тренеров и прочих лиц коих Мы признаем.
4. Положения сей Хартии обязательны к исполнению всеми участниками ай-лимпийского движения, равно как и Наши высочайшие решения.
Миссия ай-лимпийского Комитета – всемирное распространение ай-Лимпизма в мире, а также общее ай-лимпийским движением руководство. Роль же оного Комитета такова:

1. Всячески поощрять добросовестного руководства распространение в спорте интернациональном, посредством спорта молодежь воспитывать и все усилия направлять на воцарение в спортивных играх духа fair-play и запрета насилия неоправданного.

2. Поощрять к тому же организацию и посильное развитие спортивных баталий.

3. Обеспечивать регулярное празднование ай-Лимпийских игрищ.

4. Всеми мерами бороться за мир во всем мире путем зачисления спорта на регулярную службу человечеству.

5. Беречь как зеницу ока и принимать нужные меры для единства ай-лимпийского движения укрепления и защиты его независимости и автономии ради сохранения монополии.

6. О дискриминации – противодействовать ей как выше сказано дабы ущерба ай-лимпийскому движению не случилось бы.

7. Лиц женского пола к спортивным играм допускать не токмо как рабочую силу на спортивных полях но даже и в руководство если барышня благородная и разумная, что даст возможность демонстрировать принципы равенства, братства и сестринства.

8. О средствах химических, возбуждающих спортивный азарт, то есть противоестественном дурмане – если нет возможности преодолеть сию заразу полностью то по крайности следует возглавить против нее активнейшую борьбу.

9. Защищать атлетов здравие, всячески поощряя и поддерживая на то направленные меры.

10. Ежели кто из коммерсантов или фигур политических пожелает использовать атлетов в своекорыстных интересах – сим злоупотреблениям противостоять.

11. Поощрять и поддерживать усилия организаций спортивных и властей направленные на будущего атлетов обеспечение.

12. Поощрять стремление к атлетизму рядовых обывателей для вящей массовости.

13. Ответственно подходить к окружающей нас всюду дикой природе – лесов не вырубать, рек не осушать, костров не жечь, море по колено не переходить, сие в ай-лимпийский принцип возвесть.

14. Все наследство игрищ ай-лимпийских поровну делить между организаторами – городами, странами и частными лицами, кто усердствовал более всех.

15. Ежели кто намудрит объединить спортивные игры с культурными – сие поощрять и поддерживать, насаждая среди обывателей впридачу к спорту еще и культуру с образованием.
.
ай-Лимпийский конгресс – мероприятие ответственное, наподобие конгресса Венского и охраняться должен паче Священного союза. На него собираются посланники от сторон, ай-лимпийское движение составляющих и ай-лимпийским Комитетом созываемые.

ай-Лимпийская солидарность – соблюдается для оказания помощи тем малоимущим ай-лимпийским Комитетам бедных наций, кои наиболее всех в вспомоществовании нуждаются. Солидарность сия целью своей имеет повсеместное ай-лимпийских принципов распространение, помощь в подготовке атлетов и партий из них составленных для участия в ай-лимпийских играх, создание стадионов и прочих хитрых и дорогих сооружений если в том нужда есть, убеждение царей и королей в необходимости сего занятия.

ай-Лимпийские игрища – сие есть соревнования индивидуальные или же командные среди спортивных мужей то есть спортсменов, еще атлетами называемых. К своеобычным Летним играм добавляются и намедни изобретенные игры Зимние, к коим относятся исключительно баталии снежные и ледовые. ай-Лимпиад отсчет подробный ведется последовательно и неуклонно с первейшей и древнейшей, что в Олимпии праздновалась. Зимние же игры впредь будут нумероваться в том порядке в коем проводятся. Права на ай-лимпийские игры и всю ай-лимпийскую собственность безраздельно и неотъемлемо принадлежат ай-Лимпийскому Комитету, который будучи руководителем всего ай-лимпийского движения отвечает за его ценности включая не токмо духовные но и материальные. Все доходы от игр, потенциальные и реальные, мимо рук ай-Лимпийского Комитета протекать не должны. ай-Лимпийский Комитет же определяет условия к играм доступа и распространения средствами газетными и любыми другими, что в будущем хитромудрые изобретатели напридумают. ай-Лимпийские символы, флаг, девиз, гимн, знаки, эмблемы и даже огонь ай-лимпийский суть тоже ай-лимпийская собственность и принадлежат Комитету, для их использования коммерческого следует выкупить на то разрешение на приемлемых условиях.

ай-Лимпийский символ – белый голубь мира средней упитанности с оливковой ветвью умеренной спелости. Символизирует собой мир и дружбу, а также прекращение всех войн на время игрищ ай-лимпийских, что еще с древнегреческих времен повелось.

ай-Лимпийский флаг – являет собой белое полотнище без каймы с олимпийским символом по его центру расположенным.

ай-Лимпийский девиз – «Citius, Altius, Fortius», сие по латыни значит «быстрее, выше, сильнее» и должно выражать ай-лимпийского движения устремления.

ай-Лимпийский гимн – за него взять «Молитву русского народа» сочинителя Жуковского что в «Сыне Отечества» пропечатана, петь по-французски, исполнителю сказать чтоб не грассировал излишне коли сам не француз.

ай-Лимпийский огонь – зажигают в Олимпии под эгидой ай-лимпийского Комитета, весь город ради этого впредь сжигать не рекомендуется.

ай-Лимпийский факел – факел переносной установленного образца, утвержденный Комитетом, для зажигания ай-лимпийского огня.

Официальные разъяснения во избежание недоразумений и всякого воровства: ай-лимпийский Комитет может предпринимать все меры вплоть до полицейских и военных для защиты на уровне международном своих прав и доходов от ай-лимпийских игр и на любую ай-лимпийскую собственность, буде какой ворюга отнять или использовать беспошлинно покусится. Использование же ай-лимпийской эмблемы должно развитию ай-лимпийского движения способствовать и достоинства его нимало не ущемлять, неприемлемых ассоциаций и чувств у обывателей не вызывать во избежание адских соблазнов, соответствовать высоким ай-Лимпизма принципам.

Федерации спортивные должны же, в свою очередь, вводить в действие правила для своих видов игр атлетических в полном соответствии с ай-лимпийским духом, и применение их неукоснительно обеспечивать, свой вид спорта на всей земле-матушке развивать, реализации изложенных в ай-лимпийской Хартии целей содействовать вообще и посредством повсеместного внедрения ай-Лимпизма в частности.

Федерация имеет право и обязана мнение свое выражать по поводу мест для проведения ай-Лимпийских игр, особливо касаемо аспектов архитектурных и технических для соревнований по их спорта видам и устанавливать критерии по допуску к сим играм, с тщанием отделяя зерна от плевел и чистых от нечистых дабы потом конфуза какого не случилось. Также федерации сии атлетами своими в делегациях на ай-лимпийских играх руководят и отбирают богатырей, которые не токмо в спорте зело искусны но и молодым атлетам пользительным примером служить способны. Экипировка, доставка и размещение атлетов на летних или зимних квартирах также всецело в их ведении. За поведение спортсменов достойное и не очень тоже федерация всецело отвечает, а в случае выбытия вплоть до смертных случаев тело несчастного, живое или мертвое, федерацией на родину должно быть доставлено, что специальным контрактом оговаривается.
Одежда и форменное обмундирование, а также экипировка всех спортивных бойцов для ай-лимпийских игр также находится в ведении федераций и в сфере их прав и полномочий. Если же повсеместно распространяются ай-лимпийские прокламации о чудо-лыжах, что сами бегут, ружьях что бьют без промаха и прочем спортивном товаре для безусловной победы в стиле «Наконец нашли!!!» то ай-лимпийский Комитет должен их одобрить и свою долю – не менее четверти – с них получить.
ай-Лимпийские игры – празднуются в течение первого года ай-Лимпиады, а зимние – в течение третьего года ай-Лимпиады, дабы в перерыв меж ними зрители и атлеты отдохнуть успевали. Огромная честь и ответственность за проведение ай-лимпийских игр Комитетом возлагаема на плечи города, организатором игр избранного и он должен оправдать оказанное ему высокое доверие во избежание отнятия сих прав.

Непроведение ай-лимпийских игр влечет отмену прав города. Если же город игры организующий получит дополнительную прибыль, то она должна быть неукоснительно направлена на развитие ай-лимпийского движения, а не разбазарена и по карманам расхищена. Продолжительность же соревнований не может двух недель превышать, дабы обывателя излишне зрелищами не утомлять и горожан не злить.

Город игры организующий избирается Комитетом ай-Лимпийским не менее чем за семь лет до самих игр, за исключением обстоятельств чрезвычайных, как-то: войны мировые, чума всеобщая, набеги саранчи и сарацинов, новое обледенение и Христа второе пришествие.
Правительство страны, город будущий ай-Лимпиады в свои границы заключающей, должно заблаговременно предоставить ай-лимпийскому Комитету документ с обязательством и точной гарантией что Хартия ай-лимпийская ими неукоснительно выполняться будет, не худо бы присовокупить в обеспечение и приличный случаю денежный залог.
ай-Лимпийская деревня — поселение, предоставленное атлетам и их наставникам на время игр проведения с целью объединения в одном месте, дабы они не разбредались и не растекались по местности, в соответствии с квотами, Комитетом ай-лимпийским установленным. Сие поселение должно отвечать всем требованиям Комитета. Если же дозволено будет Комитетом соревнования устроить и в другом кроме сего города месте, то и там атлетам должно обеспечить приличные условия размещения и все нужные услуги. Размещение, питание, оплата гостиниц и извозчиков, чаевые официантам в сей деревне должны быть за счет организаторов. Также во время проживания по возможности следует внедрять в спортивные деревенские ряды культуру, в соответствии с программой, ай-лимпийским Комитетом утвержденной.

Кодекс допуска к участию в играх ай-лимпийских

Дабы к участию в играх сих допущенным быть всякий богатырь или его наставник спортивный должен ай-лимпийскую Хартию выполнять и быть в ай-лимпийскую команду своей страны заявленным. Сии лица обязаны уважать хотя бы дух игры честной, от насилия временно отказаться и вести себя подобающе. Зелье бодрящее не принимать и правило сие строго соблюдать и выполнять. Если уж взялся играть на ай-Лимпиаде за одну страну мировую, то другой представлять не должно даже если атлет имеет много паспортов сразу, помнить что и у многоженца одна жена любимой назначается. Возрастных ограничений на ай-лимпийских играх не применять – поамятовать что большому спорту как и любви все возрасты покорны быть могут, за исключением особых в правилах спортивных оговорок. Никто не имеет преимущественных прав на участие в играх сих.

Программа ай-Лимпийский игр – являет собой подробный реестр всех соревнований, ай-лимпийским Комитетом утвержденных для каждых игр в отдельности. Соревноваться следует согласно этим высочайше утвержденным правилам и к ним разъяснениям. Все соревнования завершаются распределением мест на почетном пьедестале, медалей и кубков вручением. Любой талисман, будь то забавная зверушка или птичка с рыбкой в клювике, что особо для ай-лимпийских игрищ созданы, должны непременно рассматриваться как ай-лимпийская эмблема, вид которой следует представить Комитету на утверждение. Такой талисман в коммерческих целях без письменного согласия Комитета использовать непозволительно.

Использование ай-Лимпийского флага — сей флаг на всем ай-лимпийских игр протяжении должен висеть и развиваться на видном отовсюду месте, на главнейшем стадионе, а также и в прочих местах, и размером превосходить все другие флаги. Таковые флаги поднимаются и соответственно опускаются на церемонии торжественного открытия и еще более торжественного закрытия игр ай-Лимпийских. Деревня ай-лимпийская и все места соревнования и тренинга должны быть украшены изрядным количеством сих флагов.

Использование ай-Лимпийского огня — за доставку ай-лимпийского огня на ай-лимпийский же стадион местные организаторы игр всю полноту ответственности несут. Все мероприятия административные и спортивные для эстафеты огня и его использование в любых целях должны строго в соответствии с регламентами и протоколами проводиться. После церемонии ай-лимпийских игр закрытия Факел ай-лимпийский, или чаша, или же всякий иной предмет для горения огня ай-лимпийского предназначенный не может быть ни для каких нужд нигде использован без ай-лимпийского Комитета согласия.

Церемонии открытия и закрытия ай-Лимпийских игр — должны в строжайшем соответствии с регламентом проводиться и ни на шаг от него не отступать. Все содержание и детали, в коих как известно дьявол спрятался, должны быть заблаговременно представлены на утверждение ай-лимпийского Комитета.

Император, король, царь-батюшка, шахиншах, султан и прочие главы государств объявляя игры во вверенной ему Богом (Аллахом, Б-гом, Провидением) стране произносит, смотря по обстоятельствам, такую фразу: «Я объявляю открытыми летние или зимние Игры в местности N, празднующие ай-Лимпиаду нумер NN», аналогичное и при закрытии полагается. В течение всего периода ай-Лимпийских игр, включая все церемонии, никакие члены ни правительствующего сената ни даже премьер-министры или любимые визири речи произносить не могут, и только председатель Комитета ай-лимпийского может кратко но связно высказаться на открытии и особенно закрытии, подводя общий итог.

Церемонии медального награждения проводятся опять-таки строго по регламенту, формат медалей Комитетом ай-лимпийским заранее утверждается.
Награжденные медалями и дипломами атлеты попадают в почетные списки с указанием всех поименно и разделением по видам спорта, всемирные же рейтинги по странам составлять не дозволяется. Имена медалистов вешаются на почетной доске в заметном месте главнейшего стадиона на постоянной основе.
а й-Лимпийский Комитет есть Альфа и Омега ай-Лимпийских игр, последняя инстанция по любому вопросу что их касается. Для каждого к играм причастного выше никого нет, и постоянно помнить ему о сем должно.

Наставление для чиновников, богатырских наставников и их подмастерьев, а также всех прочих спортивных военачальников составленное казачьим генералом Платовымпод редакцией Лизы Лесистратовой

Сочинение это составляет дамский блокнот, очевидно одолженный для сей цели Платовым у девицы Лесистратовой; читать рукопись очень трудно, потому что правописание ее чисто казачье, например вместо «необходимо» писалась «не обходимо», вместо «употреблять» – «потреблядь» и проч., однако же многократно исправленное женским почерком, вообще же в рукописи столько вымарываний и лизиных собственноручных поправок что от первоначального текста Платова очевидно остался один как бы обглоданный пираньей остов – прим. Авт.

Необходимо, дабы между атлетоначальниками царствовало единомыслие. Чтобы они, так сказать, по всему лицу земли единым уставом. О вреде спортивноначальнического многомыслия распространюсь кратко. Какие суть атлетоначальниковы права и обязанности? – Права сии суть: чтобы раздолбаи трепетали, а прочие чтобы повиновались и усердно тренировались. Обязанности суть: чтобы употреблять меры кротости, но не упускать из вида и мер строгости, угощая пряником и про угощение плеткой не забывать. Сверх того, поощрять спортивные науки. В сих кратких чертах заключается недолгая, но и не легкая спортивноначальническая наука. Размыслим кратко, что из сего произойти может?

«Чтобы раздолбаи трепетали» – прекрасно! Но кто же сии раздолбаи? Очевидно, что при многомыслии по сему предмету может произойти великая в действиях неурядица. Раздолбаем может быть лентяй, который наставника указания ни в грош не ставит и мимо ушей пропускает, но это раздолбай так сказать, третьестепенный; раздолбаем называется вор, непрерывно лапу запускающий в клубный бюджет, но и это раздолбай лишь второй степени, наконец, раздолбаем может быть вольнодумец, каковой смеет свой взгляд на тренировочный процесс иметь и даже играющим тренером себя объявлять – это уже раздолбай настоящий, и притом закоренелый и нераскаянный.

Из сих трех сортов спортивных раздолбаев, конечно, каждый должен трепетать и стрематься, но в равной ли мере? Нет, не в равной. Лентяю следует предоставить трепетать менее, нежели вору; вору же менее, нежели безбожному вольнодумцу. Сей последний должен всегда видеть пред собой пронзительный атлетоначальнический взор, и оттого трепетать беспрерывно.

Теперь, ежели мы допустим относительно сей материи в спортивных начальниках многомыслие, то, очевидно, многое выйдет наоборот, а именно: безбожники, полагающие что лучше тренера знают как и кого тренировать, будут трепетать умеренно, воры же и лентяи всеминутно и прежестоко. И таким образом упразднится здравая административная экономия и нарушится величественная административная стройность! (последнее полностью приписано бисерным почерком с завитушками, очевидно девицей Лесистратовой).

Но последуем далее. Выше сказано: «прочие чтобы повиновались» – но кто же сии «прочие»? Очевидно, здесь разумеются спортивных дел мастера вообще: однако же и в сем общем наименовании необходимо различать: во-первых, благородное дворянство, которое занято дуэльными упражнениями на шпагах и пистолетах, вo-вторых, почтенное купечество, организующее скачки на призовых рысаках и, в-третьих, земледельцев и прочий подлый народ, которые собственно и составляют костяк нашей богатырской команды.

Хотя бесспорно, что каждый из сих трех сортов обывателей обязан спортивному начальству повиноваться, но нельзя отрицать и того, что каждый из них может употребить при этом свой особенный, ему свойственный манер. Например, дворянин повинуется благородно, выходит к олимпийскому барьеру и вскользь предъявляет резоны; купец повинуется с готовностью и просит принять хлеб-соль да пустить своего рысака в обгон прочих; наконец, подлый народ повинуется просто и, чувствуя себя виноватым в медальных недоимках, раскаивается и просит прощения. Что будет, ежели атлетоначальник в сии оттенки не вникнет, а особливо ежели он подлому народу предоставит предъявлять резоны, куда и зачем на стадионе бежать? Страшусь сказать, но опасаюсь, что в сем случае спортивноначальническое многомыслие может иметь последствия не только вредные, но и с трудом исправимые!

Рассказывают следующее. Один озабоченный атлетоначальник, вошед в кофейню дабы закусить перед спортивного комитета трехчасовым заседанием спросил себе для бодрости рюмку водки и, получив желаемое вместе с медною монетою, в сдачу, монету проглотил, а водку вылил себе в карман. Вполне сему верю, ибо при спортивноначальнической озабоченности подобные пагубные смешения весьма возможны. Но при этом не могу не сказать: вот как атлетоначальники должны быть осторожны в рассмотрении своих собственных действий, дабы потом официальный протест себе же на самих себя не подавать!

Последуем в наших спортивных изысканиях еще далее. Выше я упомянул, что у атлетоначальников, кроме прав, имеются еще и обязанности. Сколь горькое это для многих чиновников спортивных слово! Но не будем, однако ж, поспешны, братья и сестры, друзья и партнеры по команде! размыслим зрело, и, может быть, мы увидим, что, при благоразумном употреблении, даже горькие вещества могут легко превращаться в стимулирующие мышечную а иногда и умственную активность!

Обязанности атлетоначальнические, как уже сказано, заключаются в употреблении мер кротости, без пренебрежения, однако, мерами строгости. В чем выражаются меры кротости? Меры сии преимущественно выражаются в спортивно-олимпийских приветствиях и пожеланиях, кричалках и речевках. Обыватели, атлеты и болельщики, а в особенности подлый народ, великие до сего охотники; но при этом необходимо, чтобы спортивный начальник был в мундире с медалями и имел открытую физиономию и благосклонный взгляд. Нелишнее также, чтобы на лице играла улыбка.

Мне неоднократно случалось в сем триумфальном виде выходить к болельщицким толпам, и когда я звучным и приятным голосом восклицал: «здорово, ребята! забьем сегодня на все?» – то, ручаюсь честью, немного нашлось бы таких, кои не согласились бы, по первому моему приветливому знаку, броситься на судью и пустить его на мыло, лишь бы снискать благосклонное мое одобрение. Конечно, я никогда сего не требовал, но, признаюсь, такая на всех лицах видная готовность всегда меня радовала. Таковы суть меры кротости. Что же касается до мер строгости, то они всякому, даже не бывшему в казачьих войсках, довольно известны. Стало быть, распространяться об них не стану, а прямо приступлю к описанию способов применения тех и других мероприятий.

Прежде всего замечу, что атлетов начальник никогда не должен действовать иначе, как чрез посредство специальных мероприятий. Всякое его действие не есть действие, а есть спортивно-организационное мероприятие. Приветливый вид, благосклонный взгляд, ай-лимпийский призыв суть такие же меры спортивной политики, как и экзекуция болельщиков посредством жандармской команды. Наш обыватель, будь то на стадионном поле или вне оного, всегда в чем-нибудь виноват, и потому всегда же надлежит на порочную его волю воздействовать. В сем-то смысле первою мерою воздействия и должна быть мера кротости. Ибо, ежели спортивный начальник, едва зайдя на стадион прямо начнет палить или сечь нагайками да рубить шашками, то он достигнет лишь того, что перепалит всех болел и чудо-богатырей и, как древний Марий, останется на развалинах один с письмоводителем. Таким образом, употребив первоначально меру кротости, спортивный начальник должен прилежно смотреть, оказала ли она надлежащий плод, и когда убедится, что оказала, то может уйти домой; когда же увидит, что плода нет, то обязан, нимало не медля, приступить к мерам последующим.

Первым действием в сем смысле должен быть суровый вид, от коего спортивных дел фанатеющие мгновенно пали бы на колени. При сем: речь должна быть отрывистая, взор обещающий дальнейшие распоряжения, походка неровная, как бы судорожная. Но если и затем толпа болельщицкая будет продолжать упорствовать, то надлежит: набежав с размаху, вырвать из оной одного или двух человек, под наименованием зачинщиков, и, отступя от бунтовщиков на некоторое расстояние, немедля распорядиться. Если же и сего недостаточно, то надлежит: отделив из толпы зрителей десятых и признав их состоящими на правах зачинщиков, распорядиться подобно как с первыми. По большей части, сих мероприятий (особенно если они употреблены благовременно и быстро) бывает достаточно; однако может случиться и так, что болельщицкая толпа, как бы окоченев в своей грубости и закоренелости, коснеет в ожесточении и даже кричит в адрес властей матерные речевки. Тогда надлежит приказать жандармским войскам палить.

Итак, вот какое существует разнообразие в спортивных мероприятиях, и какая потребна поистине олимпийская мудрость в уловлении всех оттенков их. Теперь представим себе, что может произойти, если относительно сей материи будет существовать пагубное атлетоначальническое многомыслие? А вот что: на одном стадионе начальник будет довольствоваться благоразумными распоряжениями, а на другом, соседнем, другой спортивный начальник, при тех же обстоятельствах, будет уже палить. А так как у нас все на слуху, то подобное отсутствие единомыслия может в самих болельщиках поселить резонное недоумение и даже многомыслие. Конечно, обыватели должны быть всегда готовы к перенесению всякого рода спортивных мероприятий, но при сем они не лишены некоторого права на их постепенность. В крайнем случае, они могут даже требовать, чтобы с ними первоначально распорядились, и только потом уже палили. Ибо, как я однажды сказал, ежели атлетоначальник будет палить без расчета, то со временем ему даже не с кем будет распорядиться… И таким образом вновь упразднится административная экономия, и вновь нарушится величественная административная стройность (И тут почерк с завитушками, много из предыдущего текста зачеркнуто и приписано поверху и на полях) .

И еще я сказал: спортивный начальник обязан насаждать богатырские науки. Это так. Но и в сем разе необходимо дать себе отчет: какие именно спортивные науки? Науки бывают разные; одни трактуют о засаживании травой и поливании полей на стадионах, о построении самих стадионов с гипподромами, а рядом с ними и жилищ соответственно человеческих и скотских, дабы ни лошадям ни тренерам далеко не бегать, о атлетической доблести и непреоборимой твердости – сии суть полезные; другие, напротив, трактуют о вредном франмасонском и якобинском вольномыслии, о некоторых, якобы природных человеку, понятиях и правах, вроде права спортсменов на отдых а болельщиков на свободное самовыражение, причем касаются даже самого строения спортивного мира – сии суть вредные. Что будет, ежели один атлетоначальник примется насаждать первые науки, а другой – вторые? Во-первых, последний будет за сие предан суду международного олимпийского трибунала и чрез то попадет в тюрьму на Св. Елене и к тому же лишится права на пенсию; во-вторых, и для самих обывателей спортивных будет от того не польза, а вред. Ибо, встретившись где-либо на границе, атлет иль фанат одного города будет вопрошать о поливании полей, а обыватель другого города, не вняв вопрошающего, будет отвечать ему о естественном строении спортивной Вселенной. И таким образом потолковав между собой, непременно подерутся и мирно уж не разойдутся.

Следственно, необходимость и польза спортивноначальнического единомыслия очевидны. Развив сию материю в надлежащей полноте, приступим к рассуждению о средствах к ее осуществлению.

Для сего предлагаю кратко:

1) Учредить особливый воспитательный спортивноначальнический институт. Атлетов начальники, как особливо обреченные, должны и воспитание получать особливое. Следует атлетоначальников от сосцев материнских отлучать и воспитывать не обыкновенным материнским млеком, а млеком указов правительствующего сената и предписаний спортивного начальства. Сие есть истинное млеко атлетоначальниково, и напитавшийся им тверд будет в единомыслии и станет ревниво и строго содержать свое атлетоначальство. При сем: прочую пищу давать умеренную, от употребления вина воздерживать безусловно, в нравственном же отношении внушать ежечасно, что взыскание со спортивных клубов и обывателей штрафов и недоимок есть первейший спортивного начальника долг и обязанность. Для удовлетворения воображения допускать картинки. Из наук преподавать три: а) арифметику, как необходимое пособие при взыскании штрафов; б) науку о необходимости очищать стадионы и гипподромы от навоза; и в) науку о постепенности спортивных мероприятий. В рекреационное время занимать чтением спортивно-начальственных предписаний и анекдотов из жизни доблестных спортивных администраторов. При такой системе, можно сказать наперед: а) что атлетоначальники будут крепки и б) что они не дрогнут.

2) Издавать надлежащие спортивно-начальственные руководства. Сие необходимо, в видах устранения некоторых гнусных слабостей. Хотя и вскормленный суровым атлетоначальническим млеком, спортивный начальник устроен, однако же, яко и человеки, и, следовательно, имеет некоторые естественные надобности. Одна из сих надобностей – и преимущественнейшая – есть привлекательный женский пол. Нельзя довольно изъяснить, сколь она настоятельна и сколь много от нее ущерба для казны происходит. Есть атлетоначальники, кои вожделеют всяких непристойных баб-теннисисток да гимнасток ежемгновенно и, находясь в сем достойном жалости виде, оставляют резолюции спортивно-олимпийского правления по целым месяцам без утверждения. Надлежит, чтобы упомянутые выше руководства от сей пагубной надобности атлетоначальников предостерегали и сохраняли супружеское их ложе в надлежащей опрятности. Вторая весьма пагубная слабость есть приверженность атлетоначальников к утонченному столу, изрядным винам и дорогим постоялым дворам да гостиницам во время заграничных вояжей. Есть спортивные начальники, кои до того объедаются присылаемыми от купцов стерлядями, что в скором времени тучнеют и делаются к предписаниям начальства весьма равнодушными, а к спортивному бегу трусцой по вверенным в их попечение стадионам – малопригодными. Надлежит и в сем случае освежать атлетоначальников руководительными статьями, а в крайности – даже пригрозить атлетоначальническим суровым млеком. Наконец, третья и самая гнусная слабость, взят… (Здесь рукопись на несколько строк прерывается, ибо Лесистратова, видимо желая вымарать написанное по соображениям творческим, залила, по ошибке, чернилами. Сбоку ее рукой приписано: «сие место залито чернилами, по ошибке».)

3) Устраивать от времени до времени секретные в столичных городах спортивно-начальнические съезды. На съездах сих занимать их чтением атлетоначальнических руководств и освежением в их памяти атлетоначальнических наук. Увещевать быть твердыми и не взирать ни в дождь ни в ведро.

и 4) Ввести систему атлетоначальнического единонаграждения. Но материя сия столь обширна, что об ней надеюсь говорить особо.

Утвердившись таким образом в самом центре, единомыслие спортивно-начальническое неминуемо повлечет за собой и единомыслие всеобщее. Всякий фанатеющий или богатырствующий обыватель, уразумев, что спортивные начальники: а) распоряжаются единомысленно, б) палят также единомысленно, – будет единомысленно же и изготовляться к воспринятию сих спортивных мероприятий. Ибо от такого единомыслия некуда будет им деваться. Не будет, следственно, ни свары, ни розни, ни толковищ фанатских, ни хамства и выкриков нелепых на стадионах, ни неповиновения в командах, а будут распоряжения и жандармов пальба повсеместная.

В заключение скажу несколько слов о спортивно-начальническом единовластии и о прочем. Сие также необходимо, ибо без атлетоначальнического единовластия невозможно и атлетоначальническое единомыслие. Но на сей счет мнения существуют различные, прямо настоящий плюрализм в голове, что как известно к шизофрении неминуемо приводит. Одни, например, говорят, что атлетоначальническое единовластие состоит в покорении стихий. Один спортивный начальник мне лично сказывал: какие, брат, мы с тобой атлетов начальники! у меня солнце каждый день на востоке встает, и я не могу распорядиться, чтобы оно вставало на западе! Хотя слова сии принадлежат атлетоначальнику подлинно образцовому, но я все-таки похвалить их не могу. Ибо желать следует только того, что к достижению возможно; ежели же будешь желать недостижимого, как, например, укрощения стихий, прекращения течения времени, выигрыша медального зачета на Олимпиаде безо всяких к тому оснований и подобного, то сим атлетоначальническую власть не токмо не возвысишь, а наипаче сконфузишь. Посему о атлетоначальническом единовластии следует трактовать совсем не с точки зрения солнечного восхода, укрощения цунами или иных враждебных стихий, а с точки зрения заседателей, советников и секретарей различных ведомств, правлений и судов, а также всевозможных экологов-народовольцев, ищущих царские дворцы и хоромы даже там где их отродясь не было. По моему мнению, все сии лица суть вредные, ибо они спортивному начальнику, в его, так сказать, непрерывном административном беге, лишь поставляют препоны.
Здесь прерывается это замечательное сочинение. Далее следуют лишь краткие заметки, вроде: «проба пера», «граф Г. – полное г.», «рапорт», «отдать есаулу», «выдрать Лизку розгами, не поможет – плеткой» и т. п.
О благовидной всех спортивных начальников наружности Сочинила девица Елизавета Лесистратова

Рукопись эта занимает несколько страничек в детской тетрадке, которую Лесистратова использовала очевидно скормивши Платову весь запас блокнотов для сочинительства; хотя правописание ее довольно правильное, но справедливость требует сказать, что Лиза писала по линейкам.

Совершенно необходимо, господа, дабы начальник спортивный имел наружность благовидную и дамам приятную. Чтоб был не тучен и не скареден, рост имел не огромный, но и не слишком малый, сохранял пропорциональность во всех частях тела и лицом обладал чистым, не обезображенным ни бородавками, ни (от чего боже сохрани!) злокачественными сыпями. Он не должен во время спортивной баталии раскачиваться тучным телом вперед-назад, подобно иудею, свою Тору читающему, но и выходить гордо к краю поля демонстрируя крашеные перекисью как у блондинки кудри и становиться в позу памятника самому себе также не подобает.

Относительно приличествующего цвета глаз – глаза у него должны быть серые, способные по обстоятельствам выражать и милосердие к усердно тренирующимся, и суровость к лентяям и раздолбаям всех сортов. Нос надлежащий, к лицу подходящий. Сверх того, он должен иметь мундир, так как партикулярное платье не всегда в робость обывателя приводит. Излишняя тучность точно так же, как и излишняя скаредность, равно могут иметь неприятные последствия. Мне приходилось знать, и даже весьма близко, одного атлетоначальника, который хотя и отлично знал все спортивные правила и законы, но успеха среди публики не имел, потому что от туков, во множестве скопленных в его внутренностях, задыхался. Сие есть неудобно для нахождения в дамском обществе и просто неприлично, в конце концов. Другого атлетоначальника я знала весьма тощего, который тоже не имел успеха, потому что едва появился на вверенном ему свыше стадионе, как сразу же был прозван от обывателей одною из тощих фараоновых коров, и затем уже ни одно из его распоряжений действительной силы иметь не могло. Напротив того, атлетоначальник не тучный, но и не тощий, в хорошей спортивной форме и с выпуклой мускулатурой хотя бы и не был сведущ в правилах, всегда имеет успех. Ибо он бодр, свеж, быстр и всегда готов к услугам.

То, что сказано выше о тучности и скаредности, применяется и к атлетоначальническому росту. Имеющий рост истинно средний, будучи не низок и не высок, он и на стадионе будет заметен, и в толпе болельщицкой не затеряется, и дамами замечен будет. Поразительны примеры, представляемые неисполнением сего на первый мужской взгляд ничтожного правила. Мне лично известно таковых три. В одной из далеких спортивных губерний атлетоначальник, командовавший местным стадионом, был роста трех аршин с вершком, и из себя весь видный, и что же? – прибыл в тот город малого роста ревизор, к тому же замухрышка, вознегодовал, повел подкопы, обнаружил что зрители зимой весьма мерзнут а в жару потеют и достиг того, что сего, впрочем, достойного человека предали суду. В другой не менее спортивной губернии столь же рослый атлетоначальник, возвышавшийся над дамами как каланча, страдал необыкновенной величины солитером. Наконец, третий спортивный начальник имел столь малый рост, что не мог вмещать пространных сводов атлетических правил, и от натуги умре. Таким образом, все трое мужей пострадали по причине непоказанного роста.

Сохранение пропорциональности частей тела также не маловажно, ибо гармония есть первейший закон природы, и если атлетоначальник похож на Аполлона Бельведерского, то он тем самым лично всем обывателям полезный пример любви к спорту являет. Многие атлетоначальники обладают излишне длинными и к тому же волосатыми руками, и за это со временем отрешаются от должностей; многие отличаются особливым развитием иных оконечностей, или же уродливою их малостью, и от того кажутся смешными или зазорными. Сего всемерно избегать надлежит, ибо ничто так не подрывает власть, как некоторая выдающаяся или заметная для всех, а особенно для дамского пола, гнусность. Заметим что некоторые гнусности заметны только для дамского пола, но от этого менее гнусными отнюдь не становятся.

Чистое лицо украшает не только атлетоначальника, но и всякого человека, даже не слишком атлетического сложения. Сверх того, оно оказывает многочисленные услуги, из коих первая – доверие его спортивного начальства. Кожа гладкая без изнеженности, вид смелый без дерзости, физиономия открытая без наглости – все сие пленяет начальство, особливо если атлетоначальник стоит, подавшись корпусом вперед и как бы устремляясь. Малейшая бородавка может здесь нарушить гармонию и сообщить градоначальнику вид предерзостный, а также вовсе непривлекательный. Вторая услуга, оказываемая чистым лицом, есть любовь подчиненных и к тому ж женского пола расположение. Я не требую того чтобы губы одного начальника да приставить к носу другого, да взять пожалуй сколь-нибудь от третьего, но за лицом положительно нужно следить и по крайности сделать его чистку, дабы не выглядеть пугалом. При сем следует регулярно глядеться в зеркало, реально и натурально себя оценивая. Когда лицо чисто и притом освежается омовениями, то кожа становится столь блестящею, что делается способною отражать солнечные лучи, а над лысиной (коли в наличии) как бы возникает нимб. Сей вид для подчиненных и дам, а тем паче для подчиненных дам, бывает весьма приятен.

Голос обязан иметь атлетоначальник ясный и далеко слышный; он должен помнить, что спортивно-начальнические легкие созданы для отдания приказаний чудо-богатырям, зрителям и подчиненным. Я знала одного атлетоначальника, который, приготовляясь к сей должности, нарочно поселился на берегу моря и там во всю мочь кричал, чаек перекрикивая и волны заглушая. Впоследствии этот атлетоначальник усмирил одиннадцать больших болельщицких бунтов, двадцать девять средних фанатских возмущений и более полусотни малых недоразумений с плакатами и факелами. И все сие с помощью одного своего далеко слышного голоса, даже без жандармской команды.

Теперь о мундире. Всевозможные вольнодумцы да и просто неряхи, не следящие за внешностью, конечно, могут (под личною, впрочем, за сие ответственностью) полагать, что пред лицом законов естественных все равно, модный ли доспех или кургузая кучерская поддевка облекают спортивно-начальника, но в глазах людей опытных и серьезных, а тем паче придирчивых к сему вопросу дам, материя сия всегда будет пользоваться особливым перед всеми другими предпочтением. Почему так? а потому, господа неряхи, что при отправлении казенных должностей, впрочем как и в жизни обыденной, платье, так сказать, предшествует человеку, а не наоборот. Я, конечно, не хочу этим выразить, что мундир может действовать и распоряжаться независимо от содержащегося в нем человека, но, кажется, смело можно утверждать, что при блестящем мундире даже худосочные атлетоначальники – и те могут быть на службе терпимы и народом любимы. Посему, находя, что все ныне существующие мундиры лишь в слабой степени удовлетворяют этой важной цели, я полагала бы необходимым составить специальную на сей предмет комиссию, из опытных в сем вопросе светских дам и модных портных, которой и препоручить начертать план атлетоначальнического мундира. С своей стороны, я предвижу возможность подать следующую мысль: колет из серебряного глазета, сзади страусовые перья, спереди панцирь кованого золота, штаны глазетовые же и на голове литого золота шишак, увенчанный перьями. Кажется, что, находясь в сем виде, каждый атлетоначальник в самом скором времени все дела приведет в порядок.

Все сказанное выше о благовидности атлетоначальников получит еще большее значение, если мы припомним, сколь часто они обязываются иметь секретное обращение с женским полом. Все знают пользу, от сего проистекающую, но и за всем тем сюжет этот далеко не исчерпан, о нет, господа, вспомним историю Ромео с многочисленными подчиненными ему Джульеттами. Ежели я скажу, что через женский пол опытный администратор, подобно Казанове, вышедшему на свою венецианскую охотничью тропу может во всякое время знать все сокровенные движения управляемых, то этого одного уже достаточно, чтобы доказать, сколь важен этот административный метод. Не один дипломат открывал сим способом планы и замыслы неприятелей и через то делал их непригодными; не один военачальник, с помощью этой же методы, выигрывал сражения или своевременно обращался в бегство. Я же, с дамской своей стороны, изведав это средство на практике противу слабых и падких на женскую ласку мужчин, могу засвидетельствовать, что не дальше как на сих днях, благодаря оному, раскрыла слабые действия одного генерал-ревизора, который и был, вследствие того, представлен мною к увольнению от должности.
Затем нелишнее, кажется, будет еще сказать, что, пленяя нетвердый женский пол, атлетоначальник должен искать уединения, и отнюдь не отдавать сих действий своих в жертву гласности или устности, дабы не компрометировать в глазах общества падшую через то даму, так как последние бывают весьма мстительны. В сем приятном уединении он, под видом ласки или шутливых манер, может узнать много такого, что для самого расторопного сыщика не всегда бывает доступно. Так, например, если сказанная особа – жена природоведа-народника, можно узнать, какие понятия имеет ее муж о строении атлетоначальнических загородных вилл, о предержащих властях и т. д. Вообще же необходимым последствием такой любознательности бывает то, что атлетоначальник в скором времени приобретает репутацию сердцеведца и даже серцееда.
Изобразив изложенное выше, я чувствую, что исполнила свой долг прилежно и аккуратно. Элементы атлетоначальнического естества столь многочисленны, что, конечно, одному человеку обнять их невозможно, и нам следует всегда памятовать что нельзя объять необъятного и к сему не стремиться. Поэтому и я не хвалюсь, что все обняла и изъяснила. Но пускай одни трактуют о атлетоначальнической строгости, другие – о атлетоначальническом единомыслии, третьи – о атлетоначальническом везде-первоприсутствии; я же, рассказав, что знаю о атлетоначальнической благовидности, утешаю себя тем, что в этой бочке дегтя есть и моего хоть капля меду.

Российская «ай-Лимпиада» в 1816 году

(неопубликованные заметки беглого французского маркиза нетрадиционной ориентации, отобранные цензурою при пересечении границы)

Пока я ездил по России, душою моей, как всегда, когда я пускаюсь в странствия, владели два чувства: любовь к Франции, заставляющая меня быть суровым в моих суждениях об иностранцах и даже о самих французах, ибо подлинная страсть не ведает снисхождения, и любовь к человечеству. Уравновесить эти два предмета наших земных привязанностей – отечество и род человеческий – вот призвание всякой возвышенной души. Совершить это способно только Олимпийское движение. Я хранил в своем сердце олимпийские идеи, живя среди людей равнодушных и вовсе неспортивных, ныне же я не без радостного изумления замечаю, что юные умы, а главное стройные и симпатичные тела нового поколения, проявляют немалый интерес к дорогим мне олимпийским идеям.

Люди, не исповедующие идей олимпизма, живут разъединенно, а если и объединяются, то лишь для того, чтобы образовать политические сообщества, иначе говоря, пойти войной на других людей. Одно лишь атлетическое олимпийское движение способно заменяя собой войну объединять людей во имя мира и свободы, ибо одному ему ведомо, где искать свободу – в физической свободе наших стройных тел мы обретаем и духовное освобождение. Олимпизм станет править землей тем более успешно, чем более часто будет он применять свою честную спортивную мораль к обычным человеческим деяниям.

Прежде христианский мир более занимала атлетическая, нежели политическая сторона спортивного движения, теперь же, с возрождением Олимпизма, наступает новая эра, быть может, потомки наши увидят Олимпийскую хартию в основании общественного порядка.

Верите ли вы, что российскому императору роль земного главы всего мирового Олимпизма подобает более, нежели непогрешимому римскому президенту Международного олимпийского комитета? Русские обязаны верить в это, но верят ли они на самом деле? И верите ли вы, что они в это верят? А ведь именно эту «олимпийскую» истину проповедуют они ныне всей Европе! Но вы желаете быть последовательными и упрямо отрицаете всякий спортивный авторитет, кроме авторитета индивидуально сильного и мускулистого тела? О, христианские спортсмены не постигают, какого сокровища добровольно лишили они себя в тот день, когда вообразили, что Олимпийские комитеты могут быть национальными! Стань все олимпийские движения мира чисто национальными, русскими или французскими, у нас сегодня не было бы возрождения Олимпизма, его место занимали бы спортивные системы, подчиненные одной грубой политике, которая изменяла бы их по своей прихоти, в зависимости от обстоятельств и местных нравов.

С точки зрения человеческой, впереди у нас – всеобщая разобщенность умов, проистекающая из презрения к единственному законному авторитету в области Олимпизма, иначе говоря, уничтожение олимпийского движения не как нравственной и атлетической доктрины, но как новой мировой религии – одного этого достаточно для подкрепления моей мысли. С точки зрения сверхъестественной, впереди у нас – триумф Олимпизма в результате слияния всех олимпийских движений в единое, чьи врата с каждым столетием станут раскрываться все шире, дабы все покинувшие ее спортивные нации могли возвратиться назад. Мир должен стать либо языческим, либо олимпийским: его религией должно сделаться либо более или менее утонченное язычество, имеющее храмом природу, жрецами ощущения, а кумиром разум, либо олимпизм, проповедуемый спортивной аристократией тела и духа, среди которой хотя бы горстка честно соблюдает завет: «Citius, Altius, Fortius».

Повсюду, где мне случалось быть, от Марокко до границ Сибири, я прозревал искры грядущих спортивных баталий; войн, которые, надо надеяться, будут вестись не посредством оружия (такие войны, как правило, ничего не решают), но посредством атлетических соревнований.

Таковы были постоянные предметы моих размышлений и попечений во время краткого паломничества по Таврической губернии на южной оконечности России, которому посвящена эта книга; рассказ мой разнообразен, как скитальческая жизнь странника или как местная природа, напоминающая юг нашей благословенной Франции, печален, как деспотическая власть, устраивающая Олимпийские игры в слепом подражании грекам и попытке похвастаться «цивилизованностью» пред европейцами, и неизменно исполнен любви к атлетизму а равно и чувствований более общего характера.

Я желал бы послать в Россию всех атлетов, не принадлежащих к лону французского олимпизма, дабы они увидели, во что превращаются наши благородные спортивные состязания когда их организует национальный «ай-лимпийский» комитет на национальном «стадионе».

Если сегодня олимпийская Россия – одно из любопытнейших государств в мире, то причина тому в соединении крайнего варварства, усугубляемого порабощенным состоянием олимпийцев, и утонченной «спортивности», заимствованной эклектическим правительством у чужеземных держав. Чтобы узнать, каким образом из столкновения столь разных стихий может родиться всемирный олимпийский карнавал, надобно последовать за путешественником в самое сердце этой диковинной страны.

Я счел, что, сказав правду об «олимпийской» России, совершу поступок необычный и отважный: прежде страх проигрыша или корысть внушали путешественникам лишь преувеличенные похвалы, спортивный азарт и бахвальство вдохновляли на клевету, мне не грозит ни та, ни другая опасность. Вдобавок, поскольку многое в спортивной России восхищало меня, я не мог не выразить в своих записях и этого восхищения. Русские атлеты останутся мною недовольны – но кому под силу удовлетворить запросы их бешеного спортивного честолюбия? Между тем никто более меня не был потрясен атлетическим, поистине олимпийским величием их нации и ее спортивной значительностью. Мысли о высоком олимпийском предназначении этого народа, последним явившегося на старом театре спортивного мира, не оставляли меня на протяжении всего моего пребывания в Тавриде.

Не скрою что в массе своей русские атлеты, или как их еще здесь называют, «богатыри», показались мне грандиозными даже в отвратительнейших пороках, которых у них немало. Поодиночке они держались со мной любезно, хотя толпою норовят подраться на кулачках. Характер русского спортивного народа, по моему убеждению, достоин интереса и сочувствия; на первый взгляд, эти лестные утверждения вполне способны вознаградить за наблюдения куда менее восторженные.

Вдобавок, на словах русские атлеты могут жаловаться сколько угодно, в глубине души они меня простят – этого сознания мне довольно. Всякий русский «чудо-богатырь», если он хоть немножко порядочный человек, подтвердит, что если я, по недостатку времени на Олимпиаде и допустил ошибки в деталях, в целом я изобразил прошедшие Игры в Тавриде так как есть.

Увидев русских спортивных чиновников из «ай-лимпийского» (как они его называют в подражании пустой металлической игрушке англосаксов) комитета, при исполнении служебных обязанностей, я тотчас поразился необычайной покорности, с какой они исполняют свою роль; они – своего рода сановные рабы. Но стоит их высшему «олимпийскому» начальнику – монарху – удалиться, как к ним возвращаются непринужденность жестов, уверенность манер, развязность тона, неприятно контрастирующие с полным самоотречением во имя идей олимпизма, какое они выказывали мгновение назад. И по характеру, и по спортивным качествам славяне – суть белокурые арабы.

Сегодня и в Париже и в России немало русских, восхищающихся чудесными спортивными плодами, какие принесло слово императора на Таврической земле, причем, гордясь результатами, стадионами и гипподромами, выросшими в горах и на равнине, ни один из них не сожалеет о затраченных средствах. «Слово царя всемогуще», – говорят они, поигрывая мускулами. Да – но, оживляя камни, оно умерщвляет людей. Несмотря на это маленькое уточнение, все русские атлеты гордятся возможностью сказать понаехавшим чужеземцам: «Вот видите, вы три года спорите о том, как перестроить театральную залу, а наш император за один год построил величайшие спортивные сооружения мира», – и полагают, что гибель нескольких тысяч рабочих и растрата миллионов рублей, принесенных в жертву высочайшему нетерпению, олимпийской прихоти императора, выдаваемой за потребность нации, – жалкий пустяк и совсем не дорогая цена за этот ребяческий восторг.

Я, француз, вижу во всем этом одно лишь бесчеловечное педантство. Что же до жителей всей этой бескрайней «спортивной» империи, среди них не находится человека, который возвысил бы голос против разгула абсолютной «олимпийской» власти. Здесь народ и правительство едины; даже ради того, чтобы воскресить погибших, русские не отреклись бы от «богатырских» чудес, свершенных по воле их монарха, – чудес, свидетелями, соучастниками и жертвами которых они являются. Меня же более всего удивляет не то, что человек, с детства приученный поклоняться самому себе, человек, которого шестьдесят миллионов людей или полулюдей именуют всемогущим, замышляет и доводит до конца подобные атлетические предприятия, но то, что среди голосов, повествующих об этих деяниях к вящей «спортивной» славе этого человека, не находится ни одного, который бы выбился из общего хора и вступился за несчастных, заплативших жизнью за самодержавные чудеса «великой олимпиады». Обо всех русских атлетах и их начальниках, какое бы положение они ни занимали, можно сказать, что они упиваются своим рабством.

Что же касается общей обстановки, царящей на Олимпийских играх в Тавриде, то разрозненные мои впечатления вполне сливаются в общую нерадостную картину. Многие атлеты даже не потрудились сбрить бороды ради игр, хотя казалось бы им велел это еще Петр Великий. Справедливости ради надо заметить что русская борода выглядит величественно, сколько бы лет ни было ее владельцу; недаром художники так любят изображать седобородых попов. Женщин среди крымских просторов мне встретилось мало, хорошенькие личики и девичьи голоса не оживляли улиц; повсюду между олимпийских объектов, разбросанных там и сям, царил унылый порядок казармы или военного лагеря. На этом празднике обстановка напоминала армейскую, с той лишь разницей, что здесь не было заметно воодушевления, не было заметно жизни. На Олимпиаде все было подчинено военной дисциплине.

Все время можно было наблюдать как мимо вас то проносится верхом казачий офицер, везущий приказ командующему «спортивной армией», то есть олимпийской командой, то проезжает в кибитке – небольшой русской карете без рессор и мягкого сиденья – фельдъегерь доставляющий приказ губернатору Тавриды – в сущности отдаленной области, расположенной на другом краю империи. Тем временем вдалеке показываются «олимпийцы», которые возвращаются с тренировок в казармы, дабы получить новый приказ от своего командира, повсюду мы видим только выше– и нижестоящих спортивных чинов: первые отдают приказы вторым.

Эти спортсмены-автоматы напоминают шахматные фигуры, двигающиеся по воле одного-единственного игрока, невидимым спортивным соперником которого является все человечество. Несмотря на красу южной природы, впрочем сильно смягченную в сем году неожиданным холодом, здесь тренируются, соревнуются и дышат лишь с разрешения императора или по его приказу, поэтому все здесь мрачны и скованны. Атлеты, тренеры, спортивные чиновники – все эти слуги одного господина, отличающиеся друг от друга лишь званиями, слепо исполняют неведомый им «олимпийский» замысел; такие олимпийские игры – верх спортивной дисциплины и упорядоченности, но меня они ничуть не прельщают.

Русские архитекторы и атлеты выбиваются из сил ради будущего, ибо те, кому предназначаются великолепные дворцы спорта, теперь еще не родились на свет, те же, кто их строили, не испытывают никакой нужды в роскоши. Спору нет, в желании народа и его вождя укрепить спортивное могущество и даже потешить атлетическое тщеславие грядущих поколений выказывается немалое величие души; подобная вера в богатырскую славу внуков благородна и своеобычна.

Таврическая губерния с ее роскошными спортивными постройками и необъятными просторами – памятник, который русские возвели во славу своего будущего олимпийского могущества; надежда, подвигающая людей на такие труды, кажется мне величественной! Русские по праву гордятся стадионами, ценой бесчисленных усилий воздвигнутыми на каменистой горной крымской почве, однако природа, даже побежденная, не забывает о своем поражении и подчиняется человеку с большой неохотой.

Я не стал бы упоминать о недостатках этих олимпийских игрищ, не подчеркивай русские своего полного презрения ко всему, чего лишено их отечество, они довольны всем, вплоть до почвы, фанфароны от природы, они хвастают не только обществом, но и природой своей страны, притязания их изгоняют из моей души смирение, каковое я почитал своим долгом и каковое намеревался выказать.

Олимпийская деревня, поселение атлетов из разных стран, это чудесное творение искусства, глазу путника предстает множество домов, утопающих в цветах и прячущихся среди деревьев, словно беседки в английском парке; самая разорительная роскошь здесь не может считаться излишней, ибо для того, чтобы получить вещи, в других широтах совершенно естественные и почитающиеся предметами первой необходимости, здесь приходится тратить миллионы и прибегать ко всевозможным ухищрениям мастеров.

Отдельного упоминания заслуживает прибытие на олимпийские игры царского двора. Мы, иностранные гости, приехали слишком поздно и не смогли увидеть, как государыня сходит на крымскую землю со своего священного корабля, однако толпа, мимо которой только что промелькнула коронованная звезда, еще не оправилась от потрясения. В России единственный дозволенный шум суть крики восхищения. Явление императрицы оставило среди царедворцев след, какой оставляет в море большое судно. Итак, я наконец вдохнул воздух двора!

Народ здесь красив; чистокровные славяне, прибывшие на Олимпиаду вместе с хозяевами из глубины России или ненадолго отпущенные в Крым на заработки, выделяются среди татар-аборигенов светлыми волосами и свежим цветом лица, но прежде всего – безупречным профилем, достойным греческих статуй; восточные миндалевидные глаза, как правило, по-северному сини, а взгляд их разом кроток, мил и плутоват.

Наряд этих людей почти всегда самобытен; порой это греческая туника, перехваченная в талии ярким поясом, порой длинный персидский халат, порой короткая овчинная куртка, которую они носят иногда мехом наружу, а иногда внутрь – смотря по погоде. Женщины из народа не так хороши; на улице их немного, а те, кто мне попадались, мало привлекательны; вид у них забитый. Странная вещь! Мужчины заботятся о своем туалете, женщины же относятся к нему с небрежением. Быть может, причина в том, что мужчины прислуживают знатным вельможам.

Что касается атлетических качеств русских спортсменов, то даже французские и английские крестьяне физически крепче, нежели обитатели России: русские более проворны, чем мускулисты, более свирепы, чем энергичны, и более хитры, чем предприимчивы; в них есть некая созерцательная храбрость, но им недостает дерзости и настойчивости; их атлетическая команда, блистающая на соревнованиях отменной дисциплиной и выправкой, состоит из людей, которых публике предъявляют в красивой бело-красной форме, а за стенами олимпийского поселения содержат в грязи. Цвет лица изможденных атлетов выдает их страдания и голод – ибо поставщики обворовывают этих несчастных, а те получают слишком скудное жалованье, чтобы, тратя его частично на лучшую пищу, удовлетворять свои потребности; олимпийская кампания достаточно ясно явила всем слабость этого колосса.

Что касается конных ристаний, проводимых в подражание скачкам на греческих колесницах, то русские лошади, нервные и полные огня, уступают нашим в мускульной силе; скверная мостовая их утомляет, а наемные лошади и убогие возницы будят во мне сострадание – настолько тяжка их жизнь. Лошадей не распрягают, и кучера всегда сидят на облучке, там же и едят. Бедные лошади!.. людей мне жаль меньше – русский находит вкус в рабстве.

Я не упрекаю русских в том, что они таковы, каковы они есть, я осуждаю в них притязания казаться такими же прекрасными атлетами, как мы. Пока они еще необразованны в спортивном отношении – но это состояние по крайней мере позволяет надеяться на лучшее; хуже другое: они постоянно снедаемы желанием подражать другим нациям, и подражают они точно как обезьяны, оглупляя предмет подражания.

Что касается истинного положения дел на крымской Олимпиаде, то все русские жаждут угодить своему господину, главному олимпийцу – императору, укрыв от чужестранцев хоть какую-нибудь долю истины. Никто не печется здесь о благе любознательных путешественников; их охотно морочат поддельными документами; чтобы узнать Россию, нужно обладать превосходным критическим чутьем.

Подражая древности, русские архитекторы нагромоздили спортивные монументальные постройки на крутых склонах и в ущельях Тавриды, дабы живописность пейзажей умножала впечатление от творений человеческих. Однако русские, полагающие, что следуют за древними греками, а на деле лишь неумело им подражающие, так рассеяли свои так называемые греческие стадионы на крымских просторах, что глаз едва их различает. Поэтому, хотя строители здешних мест атлетических соревнований брали за образец греческую Олимпию и римский форум, постройки эти приводят на память азиатские степи. Как ни старайся, а Московия, даже в самом южном ее проявлении, всегда останется страной более азиатской, нежели европейской.

Спортивные сооружения, стоящие полукругом напротив губернаторского дворца, – не что иное, как неудачное подражание античному амфитеатру; смотреть на них следует издали; вблизи видишь только декорацию, которую приходится все время штукатурить и красить. Древние возводили здания из вечных материалов, здесь же люди строят спортивные дворцы из бревен, дома для атлетов из досок, а олимпийские храмы из гипса; поэтому русские рабочие только и делают, что поправляют летом то, что было разрушено зимой.

Крымская пустыня покрылась статуями и барельефами, призванными запечатлевать исторические спортивные события навеки, а ведь в этой стране у памятников век даже короче, чем у воспоминаний. Русские занимаются всем на свете и, кажется, еще не кончив одного дела, уже спрашивают: когда же мы примемся за другое? Таврида подобна огромным строительным лесам; леса падут, как только строительство завершится. Спортивный шедевр, который здесь создан, принадлежит не архитектуре, но политике; новой крымской Олимпии, которую русские, как византийцы, в глубине души почитают будущей спортивной столицей России и мира.

Местоположение олимпийских дворцов выбрано так неудачно, что они не вызвали у меня восхищения. Главное для памятника – его общий облик; интересоваться деталями имеет смысл лишь тогда, когда прекрасно целое; что значит тонкость исполнения там, где нет величия замысла? Впрочем, произведениям русского искусства недостает и того и другого. Секрет его в том, чтобы, худо ли, хорошо ли, подражать другим народам и, не выказывая ни разборчивости, ни вкуса, переносить на свою почву то, что было изобретено в других краях.

Архитекторам, желающим повторять античные олимпийские постройки, следовало бы изготовлять точные копии, раз уж окружающий пейзаж похож на греческий. Иначе подражания, как бы колоссальны они ни были, выйдут ничтожными: ведь в архитектуре величие созидается не размерами стен, но строгостью стиля. Ничто так мало не подобает обычаям и духу русского народа, как эта фальшивая роскошь. Упрямые подражатели, они принимают спортивное тщеславие за гений и видят свое призвание в том, чтобы воссоздавать у себя, многократно увеличивая в размерах, олимпийские памятники.

Севастополь, переименованный императором Павлом в Ахтиар, с его прекрасными набережными и видами – чудо-город. Русские обожают хвастаться. Неужели Господь покровительствует этому тщеславному и алчному народу? Неужели он согласен даровать ему южное небо и южный воздух? Неужели на наших глазах Таврида превратится в Олимпию, а Москва станет Римом? Притязания русских, какими бы смехотворными они ни выглядели, показывают, как далеко простирается честолюбие этих людей. Но на что бы ни притязали русские после Петра Великого, за Вислой начинается Сибирь.

Для празднования русских олимпийских побед в спортивных баталиях был построен особый дворец-шатер, именуемый «Домом а-ля-Рюс». Представьте себе огромный шатер падишаха, возведенный на горной круче, с возвышения вы наслаждаетесь зрелищем бескрайнего горизонта. У подножия этого внушительного сооружения начинается обширный парк и тянется до самого моря; там, на горизонте, вы замечаете строй военных кораблей – в праздничный вечер на них должна зажечься иллюминация; от полотнищ шатра вплоть до волн Черного моря загорается, блещет и угасает, подобно пожару, огонь. В парке благодаря лампионам светло как днем. Вы видите деревья, по-разному освещенные множеством солнц всех цветов радуги.

Внутри шатра для приемов на петербургский манер установили зеркала в золоченых рамах такой же величины, как и в соответствующих им оконных проемах, вырезанных прямо в грубой ткани, задрапированной шелками. Можете себе представить, какой эффект производит подобное великолепие. Попав сюда, вы переставали понимать, где находитесь; границы шатра стерлись, кругом было только пространство, свет, позолота, цветы, отражение, иллюзия; движение толпы и сама толпа из гостей и русских олимпийцев умножались до бесконечности. Любой из актеров на этой сцене превращался в сотню – таков был эффект зеркал. Я никогда не видел ничего прекраснее; однако русской важности никак не ужиться с бойкими, полными самозабвенного пыла танцами.

Внизу же у подножия всего этого великолепия стоят бараки, возведенные для рабочих, что были собраны тут временно на большой олимпийской стройке. Тут и фуражные амбары, и сараи с одеждой и всякого рода припасами для атлетов; чувствуешь себя тут как в минуты смотра или накануне ярмарки. Масса портиков украшают казармы, выдающие себя за спортивные дворцы. Вспомните поездку Екатерины в Херсон – она пересекала безлюдные пустыни, но в полумиле от дороги, по которой она ехала, для нее возводили ряды деревень; она же, не удосужившись заглянуть за кулисы этого театра, где тиран играл роль простака, сочла южные провинции заселенными, тогда как они по-прежнему оставались бесплодны не столько из-за суровости природы, сколько, в гораздо большей мере, по причине гнета, отличавшего правление Екатерины. Благодаря хитроумию людей, на которых возложены императором детали олимпийской спортивной кампании, русский государь и поныне не застрахован от подобного рода заблуждений.

Чествовать императора заставляли специально отобранных крестьян-атлетов, сей цвет спортивных крепостных допускается в губернаторский дворец, временно ставший царским, и имеет честь представлять народ, которого не существует вне дворцовых стен, и смешивается в толпе с придворной челядью, еще ко двору допускаются купцы-меценаты, известные своим добрым именем и верноподданностью, а также щедрыми пожертвованиями на устройство «ай-Лимпиады» (о, с каким отвращением я в сотый кажется раз пишу это ужасное, дикое слово).

Импровизированные города-однодневки, какие соорудили русские по случаю спортивного праздника, гораздо более занятны и гораздо более национальны по духу, чем настоящие города, возведенные в России иностранцами. В Ялте все лошади, жокеи, владельцы – ночуют вместе в деревянных загонах; такие бивуаки совершенно необходимы, ибо в деревне не так много сравнительно чистых домов, и комнаты в них стоят от двухсот до пятисот рублей за ночь; бумажный рубль соответствует двадцати трем французским су.

Вся толпа атлетов, наставников и гостей, о которой я говорил, на протяжении двух-трех олимпийских недель стояла лагерем вокруг Аю-Дага, женщины укладывались спать в своих каретах, крестьянки ночевали в повозках; экипажи сотнями стояли внутри дощатых оград и образовали походные лагеря, по которым весьма занятно пройтись, – они достойны кисти какого-нибудь остроумного живописца.

Многие послы со своими семействами и свитой, равно как другие иностранцы, получили на соревнованиях кров и приют за счет императора на окраине олимпийской деревни, в прекрасном парке английской планировки. Привлекательность этому саду придавали обильные и красивые водоемы. На этих Играх иностранцев оказалось более планируемого количества, и им не хватило места в деревне, каковую пришлось отвести для атлетов, должностных лиц и особ, получивших официальное приглашение, так что ночевать в поселении мне мне не пришлось, но обедал я там каждый день, вместе с атлетическим корпусом и еще семью-восемью сотнями человек; стол у олимпийцев был отменный. Гостеприимство, без сомнения, поразительное! Обед там был недолгим и, по-моему, вполне хорошим, за вычетом супа, своеобразие которого переходило всякие границы. Это был холодный суп с кусочками рыбы, плававшими в уксусном бульоне, очень крепком, переперченном и переслащенном. Не считая этого адского рагу и кислого кваса, местного напитка, всех остальных блюд и напитков я отведал с аппетитом. Подали отменное бордо и шампанское.

Главный ледовый дворец, трасса для лыжных соревнований, вознесенная на огромную высоту в горах, горное озеро с удобными трибунами для хоккейных битв – все эти памятники, затерянные в горах Крыма, выглядят некрасиво, но на удивление величественно. Что касается олимпийской деревни, то я был удивлен ее внешним обликом – поселение атлетов отличает неподдельное богатство и даже своего рода сельская изысканность, приятная для взора; все дома здесь деревянные; они стоят в ряд вдоль улиц и выглядят вполне ухоженными. По фасаду они покрашены, а украшения на коньке их крыш, можно сказать, претенциозны – ибо, сравнивая всю эту внешнюю роскошь с почти полным отсутствием удобных вещей вы сожалеете о народе, еще не ведающем необходимых вещей, но уже познавшем вкус к излишествам. При ближайшем же рассмотрении видишь, что на самом деле сараи эти весьма скверно построены. Почти не отесанные бревна, с вырезом в виде полукруга на обоих концах, вставленные одно в другое, образуют утлые хижины; между этими толстыми, плохо пригнанными балками остаются щели, тщательно законопаченные просмоленным мхом, резкий запах которого ощущается по всему дому и даже на улице.

В богатырских лагерях русских царит единообразие во всем. Тут же располагаются и солдаты, охраняющие гостей и священную особу императора от посягательств злодеев, а также участвующие в церемониях открытия и закрытия игр как актеры. Уланы раскинули бивуак посреди луга в окрестностях губернаторского дворца, занятого царем, в солдатских лагерях поблизости от них разместился полк конных гвардейцев императрицы, а казармы черкесов находятся на краю олимпийской деревни.

В день закрытия Игр, когда имели место быть бал и иллюминация, в семь часов вечера все стекались на олимпийский главный стадион. Всех вперемешку – придворных, дипломатический корпус, приглашенных атлетов и наставников-иностранцев и так называемых «русских олимпийцев», то есть богатырей из народа, допущенных на праздник, впускают на стадион. Мужчинам, за исключением атлетов-мужиков в национальных спортивных красно-белых одеждах с аляповатыми розами на плечах и купцов-меценатов, облаченных в кафтаны, строго предписано иметь поверх мундиров греческую хламиду – ибо праздник сей именуется «Балом в Олимпии».

На главном стадионе, зажатые в толпе, мы довольно долго ожидали появления императора и императорской фамилии. Едва солнце дворца, повелитель, возник на горизонте, как пространство перед ним расчистилось; в сопровождении своей благородной свиты он свободно, ни на миг не соприкасаясь с толпой, пересек поле, куда минутою прежде нельзя было, казалось, протиснуться ни одному человеку. Едва Его Величество скрылся из виду, волны крестьян-атлетов сомкнулись вновь. Так пенится струя за кормой корабля.

Большинство светских дам, особенно уроженки Петербурга, не знают родного языка; однако ж они выучили несколько русских фраз и, дабы не ослушаться императора, произносят их, когда он проходит рядом по стадиону, одна из них всегда караулит, чтобы вовремя подать условный знак, предупреждая о появлении императора – беседы по-французски тут же смолкают, и пространство оглашается русскими фразами,

Императору помогают в устройстве Олимпиады целые полчища архитекторов и художников, но сколько бы он ни напрягал свои силы, ему никогда не наделить псевдогреческий русский олимпизм тем могуществом, в каком ему отказано Богом.

Спортивная ярость англичан, французов, немцев, демонстрируемая ими на олимпийских соревнованиях, могла бы послужить доказательством тому, что и у самых цивилизованных наций зверство в людях не исчезло, а всего лишь задремало; и все же методичная, бесстрастная и неизменная жестокость русских атлетов-мужиков отличается от недолговечного бешенства французов. Мы увидели, как они мутузят своих всего лишь спортивных противников, ни в чем не изменяя своему характеру; они как будто исполняли свой долг. Если кому-нибудь когда-нибудь удастся подвигнуть русский народ на настоящую революцию, то это будет смертоубийство упорядоченное, словно эволюции полка. Русские точно так же подготовятся к грабежам от Смоленска до Иркутска, как готовились намедни к парадному олимпийскому маршу по Тавриде.
В Крыму на играх ничего нельзя осмотреть без церемоний и предварительной подготовки. Отправиться куда бы то ни было, когда вам придет охота это сделать, – вещь невозможная; предвидеть за четыре дня, куда вас увлечет ваша фантазия, – все равно что вовсе не иметь фантазии, однако, живя здесь, с этим в конце концов приходится смириться. Русское гостеприимство, ощетинившееся формальностями, осложняет жизнь даже тем иностранцам, к которым здесь больше всего благоволят; оно лишь приличный предлог, чтобы стеснить путешественника в передвижениях и ограничить свободу его наблюдений.
Въезжая в Тавриду, надо свою свободную волю оставить вместе с паспортом на границе. Вам хочется взглянуть на достопримечательности какого-нибудь атлетического дворца? к вам приставят слугу, который заставит вас отдать должное всему дворцу, сверху донизу, и присутствием своим вынудит разглядывать всякую вещь в подробностях – то есть на все смотреть его глазами и восхищаться всем без разбору. Вам хочется пройтись по спортивному лагерю – вас будет сопровождать офицер, в олимпийском госпитале вашим проводником будет главный врач; архитектор, выстроивший гипподром, сам проведет вас по всем его частям и сам объяснит все, о чем вы не спрашивали, – дабы утаить то, что вам интересно узнать.

Вежливость здесь превращается в разновидность слежки. Вот так вас и тиранят, под тем предлогом, что оказывают вам честь. Страна эта так устроена, что ни один иностранец не может разъезжать по ней не только беспрепятственно, но даже просто безопасно без прямого вмешательства представителей власти. Глядя на этих дрессированных медведей, я сожалею о медведях диких – русские покуда еще не просвещенные люди, но уже испорченные дикари.

Античные дворцы, выстроенные в Крыму в кратчайший срок и в огромных количествах, служат казармами для атлетов; греческие и римские колонны, карнизы, фронтоны и перистили из белого гипса разбросаны под южным небом – согласитесь, что от такой пародии, от такой Греции и Италии без мрамора во мне вполне может снова вспыхнуть гнев.

На церемонии закрытия Игр от всех придворных, оказывавшихся подле меня, я слышал похвалы учтивому обращению крепостных. «Попробуйте устроить подобный праздник во Франции», – говорили они. Меня так и подмывало ответить: «Прежде чем сравнивать наши две олимпийских команды, подождите, пока ваша появится на свет». Одновременно мне на память приходил спортивный праздник со всякими соревнованиями, который я сам устроил в Севилье для простых людей; притом что было это при деспотическом правлении Фердинанда VII, истинная учтивость простонародья, свободного если не по закону, то по существу, доставила мне предмет для сравнения не в пользу русских. Я убежден, хоть и не был тому сам свидетелем, что состязания наподобие греческих Олимпиад, восемь лет подряд проводимые в прошлом столетии прусским герцогом Фридрихом, были много ближе к олимпийскому духу чем устроенные в Тавриде, хотя герцог, желая порадовать на день рождения супругу, располагал всего лишь скромным стадионом в своем имении в Дессау. Олимпийская Россия – империя каталогов; она замечательна, если читать ее как собрание этикеток; но бойтесь заглянуть дальше заголовков!

Речь Императора Александра I-го, сказанная на Императорском Олимпийском стадионе близь Медведь-горы при открытии Олимпийских игр 1816 года

(Ввиду секретности мероприятия так и не вошла в «Полное собрание законов Российской империи» СПб., 1830.)

Мы Александр Первый Божьею Милостью Государь и Самодержец Всех Русских и т. д. и т. д. Великий Князь Финляндии и т. д. и т. д. посылаем Вам, Наши добрые Гости и верные Подданные, Государи, Великие Князья, Графы, Бароны, Дворяне, Епископы, Священники, Горожане и Крестьяне, Жители Таврической губернии, Наш милостивый, (с Божьею помощью) благорасположенный поклон.

Так как, по Промыслу Божию и счастливым успехом войск наших порядок в нашей Империи навсегда восстановлен, – одним из первых предметов наших забот является благополучие жителей, связанное неразрывно с успехами в атлетических играх.

Всевышний положил конец войне, между Россией и Францией возникшей. Мир, столько же славный для Империи, сколько и сообразный желаниям Нашим, восстановлен на основаниях твердых. В течение седми столетий непрерывные почти войны потрясали спокойствие народов, предуставленных природою хранить доброе и мирное соседство. От самых отдаленных времен до дней наших, от славных побед благочестивого предка Нашего Святого и Великого Князя Александра Невского до настоящего мира, редко проходило двадесят сряду лет, и никогда почти не протекало полвека, чтобы война между ними не возникла. Колькратно мир, кровью народов запечатленный, вскоре после того был по стечению обстоятельств снова расторгаем! Колькратно народы всего мира страдали, истребляема огнем и мечем! Провидению угодно наконец было сию долголетнюю и всегда возрождающуюся прю соседственных народов решить окончательно во дни Наши.

Как скоро надежда к прочному миру представилась возможной, Мы с удовольствием оставив все выгоды воинского Нашего положения, обратились к миру.

В основаниях его Мы постановили устроить в Таврической губернии богатырские Игры наподобие греческих Игр Олимпийских, дабы на время этих состязаний как и во времена древнегреческие всякие войны и брани пресекались и вместе с тем утвердить наряду со спортивным единообразием и единообразие политической системы, положению всех земных народов свойственной и святости Наших союзов приличной.

На сих основаниях и по торжественном со всех сторон сего утверждении, ныне оглашаемом, постановлен олимпийский мир, коего последствия утвердить доброе соседство на незыблемых началах, должное истребить и на всегда уничтожить все причины к опасению и раздору между земными народами.

Нынешние состязания между когда-то враждебными партиями, сражавшимися друг противу друга с оружием в руках, должно показать им способ выказывать богатырскую удаль не в кровопролитии, но в спортивных успехах, а именно: бегах лыжных, соревнованиях саночных, катании на коньках фигурном, и прочих старых и новоизобретенных, не виданных ранее состязаниях, для коих выстроены в Таврической губернии многочисленные стадионы и гипподромы.

Богу, устрояющему судьбы царств земных во времена Ему благоугодные, и ныне во днях Наших благоволившему совершить желания и надежды великих Наших предков, восслав из глубины души хвалу благодарения, Мы полагаем для совершения пред алтарем Его святым всеобщих торжественных во всей Империи молитв во имя победы российских олимпийцев назначить особенный день, о коем во свое время и возвестим всенародно.

При таковых существенных выгодах сего мира не может быть для сердца Нашего равнодушно стремление верных Наших подданных к устройству Игр олимпийских. Под сению престола Нашего покоющеяся в тишине и безопасности, Таврическая губерния со всеми принадлежащими к ней городами и селениями приобретает сими играми новое бытие, и благословляет уже промысл Вышнего, судьбу ее тако устрояющий.

Обладая всеми портами и пристанями в Черном и Азовском морях, в стране плодоносной, изобилующей горами, лесами и разными произведениями земли, населенной народом трудолюбивым и к мореходной промышленности издревле приобыкшим, торговля Наша восприимет новое расширение, купеческое мореплавание получит новую деятельность, а с тем вместе и богатырское Наше воинство приобрящет новые силы.
Будучи уверены, что для достижения столь важной цели все Сословия Тавриды не преминут приложить старания прийти навстречу Нашим высоким намерениям, ввиду этого приказали Мы и сим приказываем, чтобы согласно Нашим Установлениям имели место в Таврической Губернии Олимпийские Игры, открываемые ныне.
Манифест 5 (17) июня 1816 года

Обращение к жителям Таврической губернии

Божиею милостью, Мы Александр первый Император и Самодержец Всероссийский, и проч., и проч., и проч. Нам верноподданным обывателям Таврической губернии всякого чина и состояния.

По непреложным судьбам Вышнего, благословляющего оружие Наше, присоединив навсегда Тавриду к России, с удовольствием Мы зрели торжественные обеты, обывателями сего края принесенные на верное и вечное их Скипетру Российскому подданство. Вместе с сим восприяли Мы на себя священную обязанность хранить сие достояние, промыслом Нами врученное, во всей его незыблемости и в непременном и вечном с Россиею единстве. В чреде народов, Скипетру Российскому подвластных и единую Империю составляющих, обыватели Тавриды с сего времени восприяли навсегда свое место. От сего великого состава противу воли и предопределений Вышнего ничто отторгнуть их не может.

Обыватели Тавриды! Да запечатлеются истины сии неизгладимо в сердцах ваших. Мы повелели устроить за землях Ваших Наши Игры Олимпийские, чье проведение под сению престола Нашего сердцу Нашему драгоценно. Сверьх древних установлений, страны вашей свойственных и свято Нами хранимых, новое поле вашей деятельности и трудолюбию открывается.

При устройстве сих игр, под сильным щитом России, земледелие ваше, торговля, промыслы, все источники народного богатства и благосостояния воспримут новую жизнь и расширение. Мы познали все ваши нужды и не умедлим простереть вам руку помощи и облегчения. Приверженность, единство и непоколебимая верность есть единое возмездие, коего Мы за все сие от вас требуем и ожидаем несомненно.

Обыватели Тавриды! Да не колеблется внимание ваше слухами и обольщениями, если бы враги наши паче чаяния рассевать их между вами покусились. Судьба Олимпиады в краю вашем решена невозвратно. Всякое разглашение о ее отмене было бы тщетное заблуждение, единственно во вред вам устремляемое. Всякая преклонность и приобщение обывателей к таковым внушениям повлекло бы с собой неминуемую им гибель и разорение.

Верные обыватели Тавриды! Будьте тверды и непоколебимы в преданности вашей к России. Слово Наше об устройстве атлетических Олимпийских игрищ есть непреложно и Мы всегда Императорскою Нашею милостью пребудем вам благосклонны.

Произволением Промысла призванный управлять добрым и честным народом, Я желал видеть его представителей собранными вокруг Меня. Я желал вас видеть, чтобы дать вам новое доказательство Моих забот о благе вашей губернии. Эти Олимпийские состязания составят эпоху в вашем политическом существовании; они имеет целью укрепить узы, привязывающие вас к новому порядку вещей, пополнить права, предоставленные Мне, правами более дорогими для Моего сердца, более сообразными с Моими принципами, теми, что дают чувства любви и привязанности. Я дам вам знать о Моих распоряжениях для устроения игр, постройки стадионов и гипподромов, вы легко узнаете направление, Мне их внушившее. – Любовь к отечеству, любовь к атлетизму и неизменная гармония ваших видов да будут душою ваших суждений, и благословение Неба снизойдет на вас, чтобы направить, просветить ваши занятия на благо устройства сих Игр и гостеприимного приема Наших гостей иноземных.

По следам древних побед, в краях, где Петр Великий приучал Россию к воинской славе, доброе Наше олимпийское воинство, атлеты и архитекторы и все прочие, мужественно подвизаясь, преоборая все препятствия, по глыбам льда ввиду хладных погод в сем году проницая в места непроходимые, от пределов, к столице Нашей близких, простерло славу Российского атлетизма до самых отдаленных стран: покорило Тавриду окончательно, построило множество спортивных дворцов и стадионов, на отдаленных пределах ее утвердило свое обладание. На сем великом пространстве все города, порты, укрепления, пали во власть олимпийского движения.

Сею твердою надеждою, постановлением Империи Нашей Олимпийских достижений, измеряем Мы наипаче выгоды сего спортивного строительства. Новые стадионы Наши, огражденные крымскими крепостями, всегда будут составлять твердую и незыблемую опору Империи Нашей.
На подлинном подписано собственной Его Императорского Величества рукой тако: Александр
Олимпийский трактат

Божиею милостью, Мы Александр первый Император и Самодержец Всероссийский: <….>, и прочая., и прочая., и прочая Объявляем через сие, что по взаимному соглашению между Нами и прочими Государями и Державами, нам союзными, полномочными Нашими вследствие данных им надлежащих полномочий заключен и подписан в Вене Олимпийский мирный договор, который от слова до слова гласит тако:

Во имя Пресвятыя и нераздельныя Троицы. Его Величество Император Всероссийский и Государи Дворов, между коими заключен Акт Венского Конгресса, одушевляемы равномерным желанием устроить всемирные Олимпийские игры и тем установить связь и доброе согласие между их Державами, избрали для сего своими полномочными, а именно: Его Величество Император Всероссийский: Графа Карла Нессельроде, Своего Статс-Секретаря, Действительного Тайного Советника, Управляющего Иностранной Коллегией, орденов Св. Александра Невского и Св. Владимира Большого Креста второй степени Кавалера и отдельно поименованных полномочных союзных Нам Держав, которые по размене взаимных надлежащих полномочий постановили нижеследующие статьи:

Ст. I. Мир, дружба и доброе согласие пребудет отныне между Его Величеством Императором Всероссийским и Правителями Держав союзных; Высокие договаривающиеся стороны приложат все свое старание о сохранении совершенного согласия между ними, их государствами и подданными, избегая рачительно того, что могло бы поколебать впредь соединение, счастливо ныне восстановляемое.

Ст. II. Поелику Его Величество Император Всероссийский изъявил непременную решимость устроить Олимпийские игры в России, на землях Таврической губернии, дабы в пользу своих подданных по всей возможности распространить благотворное действие спортивных состязаний и забав, то Его Величество обещает и обязывается самым формальным и наисильнейшим образом не упускать из виду ничего, что с его стороны может споспешествовать организации таковых Игр между подданными Его и Государей Держав союзных с помощью переговоров непосредственно с сими Державами уже открывшихся.

Ст. III. Губерния Таврическая со всеми жителями, городами, портами, крепостями, селениями и островами, а равно их принадлежностями, преимуществами, правами и выгодами будет ко времени Игр полностью к приему высоких Гостей подготовлена. На сей конец Государи Держав союзных обещают и обязуются самым торжественным и наисильнейшим образом, не чинить препятствий в приезде Их подданных на земли Тавриды и от Них представительные делегации снарядить.

Ст. IV. С подписанием настоящего трактата будет о сем непосредственно и в самой скорости доставлено известие генералам всех воюющих где бы то ни было армий, и неприятельские действия совершенно и обоюдно, как на суше, так и на море на время двух недель Олимпийских игр прекратятся; воинские действия, кои могли бы произойти во время сих Игр почтены будут как бы неслучившимися и отнюдь не сделают в трактате сем какого-либо нарушения. Все, что могло бы быть между тем взято и завоевано с той или другой стороны за время Игр, будет возвращено в точности.

Ст. V. В продолжение помянутых двух недель никакие требования, какого бы рода они ни были, с тамошних жителей и гостей Тавриды чинимы не будут.

Ст. VI. Все члены Олимпийских делегаций после окончания Олимпийских игр будут возвращены все вообще и без замены коль можно скорее, но ежели какие-либо атлеты или прочие гости не смогут, по болезни или другим основательным причинам, возвратиться в свое отечество в положенный срок, то их однако потому никак не считать лишившимися права вернуться безпрепятственно. Они обязаны заплатить обывателям тем мест, где они содержались, долги нажитые ими во время задержки, или представить по оным порук.

Ст. VII. Высокодоговаривающиеся стороны отказываются от вознаграждения за ссуды, сделанные взаимно для продовольствия и содержания делегаций Олимпийских, кои сверх того обоюдно будут снабжены продовольствием и путевыми деньгами до границы Держав, где прием их поручен будет взаимным комиссарам.

Ст. VIII. Гости, прибывшие в Россию, будут иметь совершенную свободу возвратиться в их отечество и располагать имением своим движимым или недвижимым без платежа пошлины за вывоз, или других каких налогов, для сего установленных.

Ст. IX. Решение по всем искам между подданными высоких договаривающихся сторон касательно долговых требований, собственностей или других притязаний, кои сообразно принятым обычаям и народному праву возникнут по проведении Игр, предоставляется подлежащим судебным местам, и правосудие самое скорое и беспристрастное будет оказуемо тем, кои к оным прибегнут.

Ст. X. Долги общественные и частные, сделанные гостями Игр в Тавриде должны быть заплачены в сроки и на постановленных условиях; всякий иск по сему предмету допущен будет в обоюдных судах и особенно защищаем правительствами, дабы участвующим сторонам оказано было правосудие самое скорое и беспристрастное.

Ст. XI. Что касается до салютации на море между прибывающими на Игры кораблями высоких договаривающихся сторон, то соглашено учредить оную на основании совершенного равенства между Державами. Когда военные их корабли встретятся на море, салютация сообразна будет с чином командующих офицеров, таким образом, что офицер высшего чина получит сперва салютацию, отвечая выстрелом на выстрел; если же они равного чина, то обоюдно не будут салютовать друг друга. Пред замками, крепостями и при входе в порты, приезжающий или отъезжающий должен салютовать прежде, а ему ответствовано будет выстрелом на выстрел.

Ст. ХII. Если бы произошли затруднения по каким либо пунктам, о которых не постановлено в сем Трактате, то оные будут рассматриваемы и определяемы дружественно обоюдными Послами или Полномочными Министрами, с таким же миролюбивым расположением, на каковом основано заключение сего Трактата.

Экземпляр сего общего Трактата будет положен для хранения в Государственный Придворный Архив Его Императорского Величества и Государей Союзных Держав и служить свидетельством, когда который-либо из Европейских Дворов пожелает видеть подлинные слова Трактата.

В уверение чего, взаимные Полномочные подписали сей Акт и приложили к оному гербов своих печати.

Манифест Александра I о сборе олимпийской соборной команды для борьбы на Олимпиаде

Спортивные партии наших соперников вступили на земли Губернии Таврической, в пределы НАШИ и продолжают нести спортивное оружие свое внутрь России, надеясь рыцарской силою и соблазнами потрясть спокойствие Великой сей Державы. Они положили в уме своем злобное намерение завоевать на НАШИХ землях атлетическую победу, собрать наград и кубков более НАС и тем разрушить славу России и благоденствие. С лукавством в сердце и лестью в устах несут они свои снасти и снаряды. МЫ, призвав на помощь Бога, поставляем в преграду ему олимпийское воинство НАШЕ, кипящие мужеством попрать, опрокинуть его на стадионных полях, и побежденного, согнать с лица земли НАШЕЙ.

МЫ полагаем на силу и крепость его твердую надежду, но не можем и не должны скрывать от верных НАШИХ подданных, что собранные противными НАМ государями разнодержавные атлетические силы велики и что отважность их и спортивная боевитость требует неусыпного против них бодрствования. Сего ради, при всей твердой надежде на храброе НАШЕ олимпийское воинство, полагаем МЫ за необходимо нужное собрать внутри Государства новые спортивные силы, которые, нанося своей богатырской удалью и силой духа новый ужас противнику составляли бы вторую ограду в подкрепление первой и в защиту спортивной чести каждого и всех.

МЫ уже воззвали к первопрестольному Граду НАШЕМУ, Москве, а ныне взываем ко всем НАШИМ верноподданным, ко всем сословиям и состояниям духовным и мирским, ко всем крепким телом и духом мужам и женам, приглашая их вместе с НАМИ единодушным и общим богатырским восстанием содействовать противу всех вражеских замыслов и покушений на НАШИ медали.

Да найдет враг на каждом олимпийском шагу верных сыновей и дочерей России, поражающих его на стадионах и гипподромах всеми атлетическими средствами и силами, не внимая никаким его лукавствам и обманам. Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом гражданине Минина, в каждом духовном Алешу Поповича, в каждом крестьянине Илью Муромца.

Благородное дворянское сословие! ты во все времена было спасителем игровой чести Отечества; Святейший Синод и духовенство! вы всегда теплыми молитвами призывали благодать и удачу на наших чудо-богатырей; народ русский! храброе потомство храбрых славян! ты неоднократно сокрушал зубы устремлявшихся на тебя наглых соперников; соединитесь все на полях атлетических сражений: со крестом в сердце и с спортивным оружием в руках никакие силы человеческие вас не одолеют. Для первоначального составления предназначаемых олимпийских сил предоставляется во всех губерниях дворянству сводить поставляемых им для защиты спортивного престижа Отечества людей, избирая из среды самих себя Атлетического Начальника над оными и давая о числе их знать в Москву, где избран будет главный над всеми Олимпийский предводитель.

Манифест «О принесении Господу Богу благодарения за победу России над неприятелем на Играх Олимпийских»

приводится в переложении на современный русский язык по утраченному ныне безвозвратно последнему тому Полного собрания Законов Российской Империи

«Объявляем всенародно. Бог и весь свет тому свидетель, с какими желаниями и силами неприятель вступил в любезное Наше Отечество, на земли Таврической Губернии. Ничто не могло отвратить злых и упорных его намерений завоевать все золотые и прочие медали, Нам предназначенные. Твердо надеющийся на свои собранные против Нас почти со всех Европейских держав атлетические силы, и подвигаемый алчностью завоевания наград и кубков и жаждою победы, спешил он ворваться в самую грудь Великой Нашей Империи, дабы излить на нее весь ужас не случайно порожденного, но издавна уготованного, спортивного позора.

Предузнавая по известному из опытов беспредельному наградолюбию и наглости спортивных предприятий его, приготовляемую от него Нам горькую чашу безмедалья и бессильного отчаяния, и видя уже его с неукротимою атлетической яростью вступавшего на Наши стадионы, принуждены Мы были с болезненным и сокрушенным сердцем, призвав на помощь Бога, обнажить богатырское оружие свое, и обещать Царству Нашему, что Мы не упустим победы на нашей собственной земле. Мы сие обещание положили твердо в сердце Своем, надеясь на крепкую атлетическую доблесть Богом вверенного Нам народа, в чем и не обманулись.

Какой пример храбрости, мужества, выносливости, терпения и твердости показала соборная команда России! Вломившийся в грудь её враг всеми неслыханными средствами рыцарских неистовств не мог достигнуть до того, чтобы она хотя единожды о нанесенных ей от него глубоких ранах вздохнула. Казалось с каждой врагом завоеванной наградой умножался в ней дух мужества, с потерями медалей во все новых состязаниях воспалялась любовь к отечеству, с ужасными промахами на стрельбищах утверждалась в ней вера и возникало непримиримое мщение. Олимпийское Войско, Вельможи, Дворянство, Духовенство, купечество, народ, словом, все Государственные чины и состояния, не щадя имуществ своих, ни пота, ни крови, составили единое тело и душу, тело крепкое и душу вместе мужественную и благочестивую, только же пылающую любовь к отечеству, только любовью к Богу.

От сего всеобщего согласия и усердия вскоре произошли следствия, едва ли имоверные, едва ли слыханные. Да представят себе сборные команды с двадцати царств и народов, под разными знаменами соединенные, с какими надменный атлетическими победами, свирепый и хорошо тренированный неприятель вошел в Нашу гостеприимную землю. Сотни пеших и конных атлетов-богатырей и около полторы тысячи спортивных снарядов, колесниц, саней, лыжных снастей и прочего следовали за ним. С сим только огромным ополчением проницает он в самую теплую губернию России, Тавриду, распространяется, и начинает повсюду утверждать свое превосходство спортивное.

Но едва проходит вторая неделя от начала выступления его в Наших пределах и где он? Здесь прилично сказать слова священного Песнопевца: «я видел нечестивого превозносящегося и высящегося, как кедры ливанские; и прошел я мимо, и вот его уже не стало, и искал я места его, и не нашел». По истине сие высокое изречение совершилось во всей силе смысла своего над гордым и нечестивым Нашим спортивным противником. Где богатырские войска его, подобные туче нагнанных ветрами черных облаков? Рассыпались, как дождь. Великая часть их, упавши от истощения, лежит, покрывая пространство Таврических полей. В разных и частых атлетических битвах после многократных и сильных поражений целые партии их, прибегая к великодушию победителей, спортивное оружие свое пред ними преклоняли. Оставшаяся от всей их многочисленной силы самомалейшая, ничтожная часть изнуренных и безоружных атлетов, едва ли полумертвая может придти в страну свою, дабы к вечному ужасу и трепету единоземцев своих возвестить им, коль страшная казнь постигает дерзающих с зловредными завоевательными намерениями вступать на стадионы могущественной России.

Ныне с сердечною радостью объявляем Мы любезным Нашим верноподданным, что событие превзошло даже и самую надежду Нашу, и что объявленное Нами, при открытии Олимпиады сей, выше меры исполнилось: все главные золотые медали в жестоких состязаниях отбиты у противника, и находятся в руках Наших.

Зрелище погибели вражеских сборных партий невероятно! Едва можно собственным глазам своим поверить. Кто мог сие сделать? Не отнимая достойной славы ни у Главнокомандующего над олимпийцами Нашими, ни у знаменитого Олимпийского комитета, принесшего бессмертные Отечеству заслуги; ни у других искусных и мужественных спортивных командиров и атлетических начальников, ознаменовавших себя рвением и усердием; ни вообще у сего храброго Нашего атлетического олимпийского воинства, можем сказать, что содеянное ими есть превыше сил человеческих.

Итак, да познаем в великом деле сем промысел Божий. Повергнемся пред Святым его Престолом, и видя ясно руку его, покаравшую гордость и злочестие, вместо тщеславия и кичения о спортивных победах наших, научимся из сего великого и страшного примера быть кроткими и смиренными законов и воли исполнителями, не похожими на сих отпадших от веры атлетов-безбожников, осквернителей наших стадионов, противников наших, которых истощенные от чрезмерных усилий тела в несметном количестве валяются пищею псам и воронам!
Велик Господь наш Бог в милостях и во гневе своем! Пойдем благостью дел и чистотою чувств и помышлений наших, единственным ведущим к нему путем, в храм святости Его, и там, увенчанные от руки Его славою, возблагодарим за излитые на нас щедроты, за все завоеванные нами в честной борьбе спортивной награды, кубки и медали и припадем к Нему с теплыми молитвами, да продлит милость Свою над нами, и прекратит брани и битвы, ниспошлет к нам, вместо них, только брани атлетические, в оных побед победу, желанный мир и тишину.

Content

Андрей Баранов
Сказ о тульском косом Левше и крымской ай-Лимпиаде (из мемуаров графа Г.)

Глава первая, предварительная

Глава вторая, разъясняющая

Глава третья, северно-пальмирская

Глава четвертая, походная

Глава пятая, строительная

Глава шестая, перестроечная

Глава седьмая, контрольно-ревизионная

Глава восьмая, заморская, английская

Глава девятая, тренировочно-атлетическая

Глава десятая, древнегреческая

Глава одиннадцатая, огненно-эстафетная

Глава двенадцатая, открывающе-олимпийская

Глава тринадцатая, финально-олимпийская

Ай-лимпийские документы