ИСКАТЕЛЬ 1991

Выпуск № 6

Теодор Старджон

СВЕРХОРУЖИЕ

Повесть

Theodor Sturgeon «The traveling crag»,

The Award Science Fiction Reader,

© by Universal Publishing Corp.,

New York, 1966

— Я знаю литагентов, которые умеют получать от своих клиентов все, что нужно. — Голос в трубке сочился ядом.

— Да, Ник, но…

— Я знаю агентов, которые бы все бросили, поехали к этому одноразовому гению и…

— Но я получил от него новый материал.

Пауза. В трубке послышалось учащенное дыхание.

— Новый рассказ Сига Вейсса? Не шутишь?

— Не шучу.

В трубке еще немного помолчали, будто кто-то на другом конце провода облизывал губы.

— Я только вчера сказал Джо, что если кто-то и сможет чего-то добиться от примадонны вроде Вейсса, так это старина Крисли Пост. Да, сколько там слов?

— Девять тысяч.

— Девять тысяч. У меня как раз есть место для такого рассказа.

— Я его тебе не дам.

— Эй, послушай, Крис…

— До свидания, Ник.

В конторе «Крисли Пост: статьи, художественная проза, фотографии» стало очень тихо. Потом захихикала Наоми.

— Что смешного?

— Ничего. Ты чудесен. Я четыре года ждала, когда ты наконец выдашь издателю. Особенно этому. Так ты дашь ему рассказ?

— Нет.

— Хорошо! Тогда кому?

— Наоми, ты читала рассказ?

— Нет, я сразу отдала его тебе.

— Ну так прочитай.

Он угрюмо смотрел на нее. Наоми была маленького роста. Ее волосы были мягкие не только на вид, но и на ощупь. Криса она всегда держала на расстоянии вытянутой руки — только нот руки у нее были короткие. Фактически конторой управляла она, хотя ни один из них и не признал бы этого вслух.

А Сиг Вейсс… У каждого литературного агента есть такой Сиг Вейсс — его розовая мечта. Сидишь день за днем и пережевываешь горы всякой словесной чепухи в надежде встретить наконец что-то сильное. Как вдруг… В утренней почте рукопись никому не известного автора, его первое творение., Начинаешь читать — и вещь захватывает тебя…

Розовая мечта стала явью для Криса Поста, когда Сиг Вейсс прислал ему большой рассказ «Скала-путешественница». Крис тут же продал его издателю, на телевидение, на радио, и вскоре на него посыпались заявки: все желали Приобрести новую нраву Сига Вейсса.

Сначала Крис ждал. Потом стал слать Вейссу письма. Телеграммы. Начал звонить ему — вернее, соседу, потому что у Вейсса телефона не было. Тщетно. От Вейсса не поступало больше ни строчки.

Тогда он поехал к Вейссу. Потратил шесть дней. Идея принадлежала Наоми. «У него неприятности, — заявила она, как будто знала это наверняка. — Человек, который умеет так писать, должен быть очень чувствительным. Он скромный… щедрый… и, наверно, красивый. Кто-то над ним надругался. Крис, ты должен поехать и выяснить, в чем дело».

«Ехать аж в Тернвилл? Боже мой, женщина, ты вообще знаешь, где это? Да и кто будет управлять конторой в мое отсутствие?» Будто он не знал, кто.

«Я попробую, Крис. Но ты непременно поезжай к Сигу Вейссу. Он… он величайшее событие в нашей жизни».

«Я ревную», — сказал он, потому что действительно ревновал.

«Ты говоришь глупости», — сказала она, потому что на самом деле он говорил не глупости.

Вот он и поехал. В пути у него украли портативную пишущую машинку, а еще он обнаружил, что не положил в чемодан коричневые туфли, которые так идут к коричневому костюму. Один раз он почистил зубы кремом для бритья и два раза сел не в тот автобус. А Тернвилл оказался жутким захолустьем: магазин и бензоколонка. Крис пошел в магазин за информацией.

Старик — хозяин магазина говорил с сильным провинциальным акцентом:

— Вы из города, молодой человек, хе-хе?

Крис взглянул на петлицы своего пиджака: не прицепили ли ему значок.

— Я ищу человека по имени Сиг Вейсс. Вы его знаете?

— Ну! Такой подлый, что подлей не сыскать. На вашем месте я бы к нему не ходил.

— Вы не на моем месте, — раздраженно ответил Крис. — Где он живет?

— В двух милях отсюда, может, чуть дальше.

— Спасибо.

— Он вас подстрелит, — улыбнулся хозяин магазина, — Но вы не беспокойтесь, патроны он заряжает солью.

На столбике у дороги висел почтовый ящик с табличкой «С. Вейсс». Вдали виднелась покатая черепичная крыша. Крис вздохнул и направился вверх по склону. Не успел он пройти и сорока футов, как грохнул оглушительный выстрел и с дерева на него посыпались листья. Прикусив от испуга язык, Крис кинулся было бежать, но ударился головой в ствол дерева и потерял сознание.

Очнувшись, он обнаружил, что неподалеку на корточках сидит мускулистый молодой человек с, удлиненными миндалевидными глазами. Одной рукой он держал наготове ружье, другой рылся в бумажнике Криса.

— Эй, — сказал Крис.

Молодой человек закрыл бумажник и швырнул его Крису.

— Так ты, значит, Крисли Пост, — с отвращением выговорил он.

Крис сел и простонал:

— Ты… Ты не Сиг Вейсс?

— Что значит это «не», — вспылил тот.

— О’кей, о’кей, — Крис сунул бумажник на место и, придерживаясь за дерево, поднялся. Вейсс не пытался ему помочь, а поднялся вместе с ним, не спуская с него настороженного взгляда. — Зачем эта артиллерия?

— У меня есть разрешение, — ответил Вейсс. — И здесь моя земля. Я-то при чем, если ты наткнулся на дерево? Что тебе нужно?

— Просто хотел с тобой поговорить. Приехал издалека. Если бы знал, какой будет прием, то не приехал бы.

— Я тебя не звал.

— Так у нас разговор не получится, — очень тихо проговорил Крис. — Может, войдем в дом?

Вейсс на мгновение задумался.

— Ладно.

У тропинки, ведущей к дому, в густой траве сидела серая кошка. Вейсс как будто не обратил на нее внимания, но когда они проходили мимо, ловко подфутболил ее ногой. Она ударилась о дерево и упала на землю. Крис, испустив негодующий вопль, подошел к кошке, но та в ужасе отпрянула и скрылась в кустах.

— Твоя? — холодно спросил Вейсс.

— Нет, но, черт возьми…

— Если кошка не твоя, то что тебе за дело?

Дом был старый, маленький и очень прочный на вид. Внутреннее убранство отличалось строгостью, комфорту здесь явно не отдавали предпочтение.

— Можно сесть? — ядовито спросил Крис.

— Пожалуйста, — сказал Вейсс. — Дышать тоже можно, если хочешь.

Крис уселся в большое кресло, которое оказалось весьма удобным.

— Что с тобой, Вейсс?

— Со мной ничего.

— Но почему ты так со всеми обращаешься? Это ведь ненормально.

— Зато если мне кто-то помешает, то всего лишь раз. Ты тоже в другой раз не придешь.

— Уж это точно. Но я приехал узнать, почему ты больше не пишешь. Надеюсь, не забыл, что ты мой клиент?

Это ты мой агент — так мне больше по душе.

Крис пропустил его слова мимо ушей.

— «Скала-путешественница» наделала шуму. Ты заработал немало денег. Пиши еще и заработаешь больше. Или ты не любишь деньги?

— Кто их не любит?

— Хорошо. Тогда давай нам еще что-нибудь.

— Дам, когда наступит время.

— И когда же оно наступит?

— Откуда мне знать? — прорычал Вейсс. — Вот появится настроение, тогда и напишу…

Крис долго растолковывал ему специфику издательского дела, пояснил, что о себе нужно постоянно напоминать.

— Ладно, ладно, — наконец сказал Вейсс. — Уговорил. Получишь рассказ. Ты этого хотел?

— Не совсем, — Крис поднялся. Голова уже почти не болела, с делами он в основном закончил, можно было позволить себе некоторые вольности. — Я все еще хотел бы знать, как человек с твоим характером мог написать в таком месте, как это, «Скалу-путешественницу».

— А почему бы и нет?

— В этом рассказе больше человечности, чем во всем, что я читал раньше. Черт возьми, да это добрый рассказ. Обычно я представляю себе человека, написавшего то, что читаю. У меня такой бизнес, ибо я и занимаюсь только писателями. Так вот, этот рассказ написан не здесь. И не таким человеком, как ты.

— А где его написали? — очень медленно и тихо проговорил Вейсс. — И кто?

— Да пошел ты, — сказал Крис устало и с таким пренебрежением, что Вейсс от изумления замолк. — Не расходуй себя по пустякам, а то случится что-нибудь настоящее, а ты обнаружишь, что расстрелял все патроны.

Вейсс не ответил, и Крис продолжал:

— Я не говорю, что эту вещь написал не ты, но когда ее читаешь, кажется, будто задумана она в каком-то спокойном месте, там, где пахнет цветами и рабочим потом… Где все, как надо, и не существует болезней. Тот, кто это написал, сам из тех мест. Быть может, это был ты, но с тех пор ты здорово изменился.

— Ты слишком умный. — Это прозвучало уже не так злобно, и Крис почувствовал, что каким-то образом попал в цель. — А теперь убирайся отсюда, — решительно сказал Вейсс.

— С огромным удовольствием!

— Боже мой! — воскликнула Наоми.

— Это ты мне, да? — поинтересовался Крис.

— Вот, послушай: «В реве двигателей Бэт Дарстон пронизывал атмосферу, спускаясь на Ббллззнай, крошечную планетку в семи миллиардах световых лет от Солнца. Он выключил супергипердрайв, готовясь к посадке… И в это мгновение из хвостовой части корабля вышел высокий худощавый космонавт, держа в покрытой космическим загаром руке протонный бластер.

— Отойди от пульта управления, Бэт Дарстон, — проговорил высокий незнакомец, едва разжав губы. — Ты еще не знаешь, но это твое последнее космическое путешествие».

Она ошеломленно смотрела на Криса.

— И это Сиг Вейсс?

— И это Сиг Вейсс.

— Тот самый Сиг Вейсс?

— Он, и никто иной. Пролистай эту вещь до конца, Наоми. Девять тысяч слов, и все такая же дрянь. Читай, читай.

— Ну уж нет! Ты собираешься это куда-то дослать?

— Да. Сигу Вейссу. Посоветую ему наделать пыжей для своего ружья. Милочка, он с ходу выдохся, этот Сиг Вейсс.

— Это… это невозможно! — возмутилась она. — Крис, ты должен дать ему шанс. Может быть, следующий рассказ… Нет, пожалуй, ты прав, — закончила Наоми, опустив взгляд на рукопись.

— Ладно, идем перекусим, — устало сказал он.

— Нет. У тебя назначена встреча.

— Да?

— С мисс Тилли Морони. Ты в полной безопасности. Она — Мисс Средняя Американка. Я тебе серьезно говорю. Ее выбрали путем опроса. Рост пять футов пять дюймов, проучилась в колледже чуть больше двух лет. Ей двадцать четыре года, у нее каштановые волосы, голубые глаза и так далее.

Он рассмеялся.

— Ну и что я должен делать с этой мисс Тилли Морони?

— У нее есть деньги. Я тебе о ней говорила. Помнишь ее объявление в «Сатердей Ревью»? «Меняется ли у человека характер? Тысяча долларов за информацию о превращении дьявола в святого».

— О да, да. Это тебе пришла идея связаться с ней после того, как я рассказал о встрече с Вейссом… — Он помахал рукописью. — Но у него-то получается как раз наоборот: святой стал дьяволом.

— Все равно это как раз для нее. Мы можем на этом прилично заработать. Она перед тобой не устоит.

— Спасибо, но я ее пока не видел. Лично мне кажется, что она психопатка. Возможно, из породы мистиков. Ты ее знаешь?

— Говорила с ней по телефону. Видела фотографию в прошлом году. Мисс Средней Американке дозволяется быть психопаткой. Именно это делает нашу страну великой.

Каштановые волосы были аккуратно причесаны, к ним очень шел сшитый на заказ коричневый костюм. Голубые глаза оказались на самом деле темно-синими. Остальное вполне соответствовало ее титулу Средней Мисс, за исключением голоса, который оказался чистым, как звук прибоя в тропиках.

— Вы думаете, я психопатка, — сказала она в самом начале ленча.

— Что это вы вдруг решили?

— Но вы так думаете. — Это вышло уверенно и очень искренно.

— Что ж, ваше объявление звучало не совсем, так сказать…

Она улыбнулась, обнажив прекрасные зубы.

На него откликнулось около восьмисот человек. Вот уж я навидалась психопатов. Но расскажите мне о вашем случае.

И он поведал со всеми подробностями: потрясающий первый рассказ Сига Вейсса, чувства, которые он вызывает у читателя, и что представляет собой сам Сиг Вейсс.

— Могу поклясться, — закончил он, — что Сиг Вейсс просто не способен написать такую вещь.

— Да, я тоже читала этот рассказ, — сказала она. Крис только сейчас заметил, что у нее очень полная нижняя губа. — Чудесная проза.

— А вам уже удалось обнаружить столь быстрое превращение дьявола в святого? Или вы просто надеетесь…

— Нет, я пока еще не видела. Но знаю, что это может случиться.

— Как?

Она помолчала, словно к чему-то прислушиваясь.

— Не могу вам сказать. Я… знаю что-то такое, что может оказывать такое воздействие. Я пытаюсь выяснить, где оно находится.

— Не понимаю. Вы думаете, Сиг Вейсс находится под влиянием, о котором вы говорите?

— Я сама хотела бы его об этом спросить. Мне нужно знать, насколько это стойкий эффект.

— Ну, что до стойкости… — Крис мрачно усмехнулся. — В меня он стрелял уже после того, как написал «Скалу-путешественницу», не раньше. Да и не только это…

И он рассказал о втором творении Сига Вейсса.

— Вы думаете, он написал это в тех же условиях, что и «Скалу»?

— Почему бы нет? Хотя погодите! Как раз перед уходом я сказал ему… Ну да, я сказал, что эта вещь читается так. будто написана в другом месте и другим человеком. И он не разозлился. Даже посмотрел на меня как на ясновидца. Похоже, я попал в точку.

На ее лице что-то промелькнуло — она опять к чему-то прислушивалась…

— А у него есть… — Она закрыла глаза, морща лоб. — У него есть радио? Я хочу сказать… коротковолновый передатчик… диатермическое устройство… какой-нибудь генератор радиоволн?

— Почему вы об этом спрашиваете?

Она открыла глаза и робко улыбнулась ему.

— Мне это только что пришло в голову.

— Н-ну… А вы не слышите голоса? Ох, прошу прощения!

Она опять улыбнулась.

— Так есть там радиогенератор или нет?

— Не знаю. — Он задумался. — Электричество у него есть. Должен быть, наверно, и радиоприемник. Об остальном ничего не знаю. Он меня на экскурсию не водил. А вы скажете, почему вас это интересует?

— Нет.

Он открыл рот, собираясь возразить, но увидел, какое у нее лицо, и снова закрыл. Она спросила:

— Какие у вас планы в отношении Вейсса?

— Расстанусь с ним. Как же иначе?

— О, пожалуйста, не нужно! — Она умоляющим жестом положила руку ему на плечо. — Пожалуйста!

— А что же мне еще делать? — спросил он с некоторым раздражением. — Такой клиент просто не нужен. Я занят. У меня всяческие осложнения.

— К тому же он с вами грубо обошелся.

— Это не имеет никакого… хотя вообще-то вы правы: Если бы он вел себя как человек, я бы с ним еще повозился, а так…

— У него есть новая проза наподобие «Скалы», я в этом уверена.

— Это сказали вам… ваши голоса?

Она кивнула, едва заметно улыбаясь.

— Тогда объясните все толком. Почему вы интересуетесь Вейссом? Что это за штука с изменением характера? Какова ваша конечная цель? Чего вы ждете от меня? Последний вопрос означает: что от всего этого буду иметь лично я?

— В-вы, оказывается, можете быть резким, верно?

— Зато я всегда искренен. Ну, я вас слушаю.

— …Вы представить себе не можете, что мпе пришлось пережить. Какие только психи не откликнулись на мое объявление. Все уверяли, что у них есть доказательства, на самом же деле речь шла об исправившемся пьянице или о человеке, который принял кришнаитство и перестал бить свою жену… с прошлого вторника. — Она остановилась перевести дыхание и едва заметно улыбнулась, а он невольно ощутил к ней симпатию. — Лишь сейчас я впервые нащупала нечто похожее на то, что мне нужно. — Внезапно она нахмурилась.

— Вы мне нужны. У вас уже есть контакт с Сигом Вейссом, вам известно, как он работает. А я, если бы мне пришлось делать это самой, я бы просто не знала, с чего начать. Но дело-то срочное, понимаете — срочное!

Он заглянул в ее глубокие синие глаза и сказал:

— Я все прекрасно понимаю.

— Если я расскажу вам… одну историю, — неуверенно проговорила она, — вы обещаете не задавать потом вопросов?

— Нет, не обещаю.

Она растерянно улыбнулась.

— Я все равно ее вам расскажу. Только учтите, это не вся история, всю я рассказать не могу. И не допытывайтесь, пожалуйста.

— Я буду вести себя пристойно, — пообещал он.

— Ладно. У вас много клиентов, пишущих фантастику?

— Нет. Зато самые лучшие, — скромно сказал он.

— Ну, давайте притворимся, что перед нами сюжет фантастического рассказа. Как же начать…

— Жила-была… — подсказал он.

Она расхохоталась.

— Жила-была в другой галактике очень развитая гуманоидная раса, беспрестанно ведущая войны — много войн. В конечном счете гуманоиды научились ими управлять, однако время от времени что-то у них не срабатывало, и тоже вспыхивала новая война, ужаснее предыдущей. И с каждой из них появлялось все более мощное оружие — такое, по сравнению с которым водородные бомбы покажутся обыкновенным костром. Эти гуманоиды научились уничтожать планеты, взрывать солнца. Делать вещи, которые нам даже представить трудно. Они и временем научились управлять.

— Вам это все легко дается? — поинтересовался он.

— Сейчас да, — робко ответила она. — В конечном счете они создали абсолютное оружие — оно лишало смысла все остальные виды оружия. Процесс его производства очень сложен, поэтому сделали всего несколько экземпляров. Впоследствии технология была утеряна, а имевшийся запас оружия постепенно истратили. Близится время применения этого оружия — нет, нет, не на Земле.

Итак, грузовой корабль, оснащенный гиперпространственным двигателем, находился между галактиками. По какой-то дикой случайности, вероятность которой равна один к миллиарду, он перешел в нормальное пространство посреди планетоида. Планетоид оказался небольшим, и корабль не погиб — но был сильно поврежден, а из экипажа не уцелел никто. Вез он это самое сверхоружие в единственном экземпляре. Потребовались тысячи лет, чтобы проследить путь этого экземпляра, но наконец это удалось. Предполагают, что оружие попало на поверхность одной планеты. В нем очень нуждаются.

Радиации это оружие не излучает. Но, находясь в экранированном состоянии, оказывает своеобразное влияние на живые ткани поблизости.

— Дьяволы превращаются в святых?

— Эффект… необычный. Ну вот… — она подняла вверх два пальца. — Первое. Если природа этого объекта станет известна и он попадет не в те руки, последствия для Земли могут оказаться катастрофическими. Неуравновешенных политиков у нас больше чем достаточно. Второе. Если оружие будет использовано на Земле, то не только перестанет существовать Земля в таком виде, как она есть, но этим оружием не смогут воспользоваться те, кому оно очень нужно.

Крис молча смотрел на нее, ожидая, когда она продолжит свой рассказ, но она тоже молчала.

— Вы хотите сказать, что Сиг Вейсс наткнулся на эту штуку, — проговорил он наконец.

— Я рассказала вам научно-фантастический сюжет.

— Откуда у вас эти… сведения?

— Это всего лишь фантастический сюжет.

Он вдруг расплылся в улыбке.

— Я буду вести себя пристойно. Итак, что я должен делать?

Она похлопала его по руке.

— Постарайтесь устроить все так, чтобы Сиг Вейсс написал еще одну «Скалу-путешественницу». Если он сможет, узнайте, как и где он это написал. И дайте знать об этом мне.

Они поднялись. Крис помог ей надеть пальто.

— Знаете, что? — сказал он. — Вы вовсе не кажетесь мне Мисс Средней.

— О, я была средней, — тихо ответила она.

…Крис послал Сигу Вейссу длинную телеграмму, в которой ругал его второй рассказ и очень просил написать что-либо подобное «Скале» — по возможности точно повторив условия, в которых тогда работал.

В последующие две недели Крис трижды приглашал Тилли Морони на ленч и один раз на обед. Наоми попросила прибавки к жалованью. Добившись ее, струсила.

С третьего ленча Крис вернулся, что-то насвистывая. Наоми он застал в слезах.

— Эй, что происходит?

Она сделала глубокий прерывистый вдох, попыталась что-то сказать и зарыдала в голос.

— О-о-о-о…

— Что?

— О-о-огонь небесный! — наконец выговорила она.

— Не понял!

Наоми сунула ему рукопись и, уронив голову на руки, зарыдала пуще прежнего.

С рукописью было сопроводительное письмо; В нем Сиг Вейсс сообщал, что посылает свой новый рассказ, и многословно извинялся за нелюбезный прием, оказанный им Крису. Вейсс извинялся!..

Донельзя изумленный, Крис принялся за рукопись. «Огонь небесный». Он начал читать — и сразу перестал слышать всхлипывания Наоми.

Минут через двадцать, наткнувшись на слово «Конец», он тряхнул головой, будто просыпаясь, и Посмотрел на Наоми. У нее все еще были влажные глаза.

— Да? — сказала она.

— О, да!.. — выдохнул он.

— Такого писателя не было после… — Наоми не удалось привести пример.

— Такого писателя вообще не было, точка, — твердо заявил Крис. — Садись за телефон и звони в авиакомпанию. Два билета до аэродрома, ближайшего к Тернвиллу. Еще позвони в тамошний прокат. Пусть машина ждет нас у аэродрома. Нельзя заставлять женщину подниматься на эту гору пешком. Ну и, конечно, отправь телеграмму Вейссу…

— Два билета, — обрадовалась Наоми. — А кто будет присматривать за конторой?

Он хлопнул ее по плечу.

— Ты и присмотришь, детка. Ты чудесная. Незаменимая. Набери номер Тилли Морони, ладно?

Она замерла, чуть приоткрыв губы и тяжело дыша. Оп посмотрел на нее, вздрогнул, снова посмотрел. И заметил, что она больше не дышит.

Она медленно вернулась к жизни, повернулась и уставилась на него в упор.

— Ты берешь эту… Морони?

— Да, ну и что?

— Крис, ну как ты мог?

— А что такого я сделал? Слушай, это же бизнес. Я за ней не ухаживаю.

Наоми скривила губы.

— Тогда это первый бизнес в нашей конторе, о котором я ничего не знаю.

Авиапутешествие оказалось весьма приятным — и очень долгим. Самолет садился каждые 45 минут. Крис решил, что Наоми просто не удалось найти ему ничего лучшего, он ведь не предупредил ее заранее. Ну что ж, зато было предостаточно времени, чтобы наговориться с Тилли Морони. Но вот наконец последняя посадка. Машина из бюро проката — честь и хвала Наоми! — ждет их у летного поля.

Как только они выехали на гребень холма, их буквально ослепила залитая солнцем долина, открывшаяся внизу. Взявшись за руки, они пошли по тропе. Крису показалось, что дом ничуть не изменился, однако… что-то все-таки было не так. На крыльце сидели три серых котенка.

— Эй, кто-нибудь в доме! — крикнул Крис и немного смутился.

Дверь открылась, вышел Вейсс. Подхватив одного из котят на руки, он быстро пошел навстречу гостям.

— Мистер Пост. Я получил вашу телеграмму. Как любезно, что вы приехали. — Он опустил котенка на землю, и тот стал тереться о его ноги.

— Тилли, это Сиг Вейсс. Мисс Морони.

— Тилли, — назвалась она, протягивая руку.

— Добро пожаловать в дом, — сказал Вейсс. Он повернулся к Крису. — Дом в вашем распоряжении, всегда и на любое время.

От изумления Крис потерял дар речи.

— Разумеется, мне следовало бы проявить такт, — проговорил он через некоторое время, — однако я просто не верю происходящему. Не следовало бы вспоминать мой прошлый визит, однако…

Вейсс положил руку ему на плечо.

— А я рад, что вы его вспомнили. Если бы вы о нем забыли, то разве заметили бы перемены? Пошли. Я собираюсь вас кое-чем удивить.

Тилли чуть придержала Криса.

— Это здесь, — прошептала она. — Здесь, в доме!

Оружие — здесь? Он почему-то представлял его огромным гигантская рогатая мина или нечто похожее на торпеду. Он опасливо оглянулся по сторонам. Сверхоружие, изобретенное уже после того как эта раса научилась уничтожать планеты и взрывать солнца, — какое же оно?

Вейсс остановился у двери. Тилли вошла в дом, за ней Крис.

Здесь все совсем не так, как было — мебель мягких тонов, проигрыватель и альбомы пластинок, шкуры на полу — все это Крис заметил позже. Главный сюрприз стоял перед ним, росту в нем было около пяти футов…

— Крис…

— Наоми здесь, — пробормотал он и сел, выпучив на нее глаза.

Вейсс рассмеялся.

— А почему, вы думаете, вам с Тилли достался самолет наподобие дилижанса? Наоми беспосадочным рейсом прилетела на аэродром в пятнадцати Милях отсюда, аэротакси доставило ее к подножию горы, а сюда она приехала на местном такси.

— Пришлось, — вздохнула Наоми. — Ведь я должна была узнать, во что ты впутался. Ты ведь такой… порывистый. — Она улыбнулась и приблизилась к Тилли. — Рада вас видеть.

— Она подобралась к дому, как ребенок, играющий в индейцев, — рассказывал Вейсс. — Я обошел лесом и подкрался к ней сзади. Когда она заглянула в боковое окно, я положил ей руку на плечо.

— Ты же мог ее до смерти напугать!

— Только не здесь, — очень серьезно сказал Вейсс.

— Здесь страха быть не может, Крис. Вот ты сейчас говоришь о том, что могло бы случиться, но эти мысли тебя не пугают, верно?

— Вообще-то верно… — Он задумчиво нахмурился. — Страх. Нельзя устранить страх. Страх помогает выжить. Если не знать страха, будешь падать из окон, резаться стеклом…

— Если я открою окно, — прервал его Вейсс, — ты не побоишься выпрыгнуть? Подойди и посмотри.

Крис подошел к большому окну. Он и не знал, что дом стоит у края обрыва. Падать пришлось бы очень долго. Крис отступил назад.

— Открывай, если хочешь, но пускай прыгает кто-нибудь другой. Только не я, ребята.

Сиг Вейсс улыбнулся.

— Что и требовалось доказать. Страх, помогающий выжить, остался. Исчез страх перед тем, чего в действительности нет. Когда ты приезжал сюда в прошлый раз, я был очень испуганным. Большинство моих страхов были страхами «может быть». Я боялся, что люди нападут на меня, и нападал первым…

— А что же оказывает на нас такое действие? — спросил Крис.

— Что делает нас такими, какие мы сейчас? Одна штуковина, которую я нашел. Я называю ее амулетом… Не скажу, как она выглядит и где находится, потому что, хоть я и потерял страх, упрямство у меня осталось прежнее. Я был чудовищем, теперь я человек, таковым и хочу остаться.

— А где вы нашли этот амулет? — спросила Тилли. — Уж это-то вы можете сказать?

— Да, конечно. В полмиле вниз по склону горы случился года два назад мощный камнепад. Однажды я забрел туда в поисках ястребиных яиц. И нашел место… Как можно передать, какое это место и что я тогда чувствовал? Поросший кустами каменистый склон вблизи впадины, оставленной камнепадом. Цветы — обычные дикие цветы, но идеальные, живые, жизнеспособные. Кусты отливали яркой зеленью, а еще… птицы садились рядом и совсем меня не боялись. Глядя на птиц, я понял, что там нет страха. А когда я оттуда уходил, у меня словно отвалились только что выросшие крылья…

Я возвращался туда снова и снова. Однажды взял пишущую машинку и написал там «Скалу-путешественницу». Крис не знает, каким обиженным я себя почувствовал, когда он догадался о существовании такого места из моего рассказа. Вот почему я написал ту гадость — хотел доказать Крису и самому себе, что писать могу сам, а не только под воздействием магии этого места. Теперь-то я понимаю, как все обстоит на самом деле.

Потом я принес амулет сюда. Здесь он и останется — пусть этот дом будет ему своеобразным храмом.

Вейсс умолк, и тут же их обуял страх. Сердце Криса сжалось, он повернулся к Тилли. Ее глаза были закрыты. Она к чему-то прислушивалась.

«Я, черт возьми, оказался прекрасным агентом, — подумал он. — Как много я хотел сделать для Вейсса, как много, с его помощью, для всего мира! Он же нашел себя без чьей-либо помощи — и это величайшее из достижений человека. Из-за меня же все погибло, останется лишь воспоминание о жизни без страха — и два прекрасных рассказа».

Он снова посмотрел на Тилли. Встретившись с пим взглядом, она поднялась. Ее лицо оставалось неподвижным, но Крис видел: она с чем-то борется. Конечно же, она понимала, что станет с Вейссом и со всем миром, стоит ей выполнить свою миссию. С одной стороны, понимала, с другой, ею получен приказ…

— Сиг, можно нам с Тилли погулять возле дома? — Крис крепко схватил девушку за локоть.

— Здесь все принадлежит вам, — весело воскликнул Вейсс. — Мы с Наоми пока приготовим что-нибудь поесть.

Крис вывел Тилли наружу, и они быстро пошли прочь от дома.

— Только не будем заходить слишком далеко, — предупредила она. — Останемся там, где можно думать. Вы знаете, что мы находимся в волшебном круге, за его пределами мы снова будем бояться друг друга, себя и всех своих призраков.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

— Я не должна была вас в это впутывать. Мне нужно было приехать сюда одной.

— Я бы вам помешал. Разве вы не понимаете сами? Сиг обязательно сказал бы мне. Первая попытка унести оружие могла окончиться у вас только неудачей. Сиг слишком ценит то, что принес ему «амулет». Поэтому он бы мне об этом сказал, а я бы вам помешал, ибо захотел бы спасти его творчество. Но вы сделали меня своим союзником и этим обезоружили.

— Крис, Крис, я просчиталась.

— Я знаю. За вас это сделали. Кто, Тилли? Кто?

— Корабль, — прошептала она. — Космический корабль.

— Вы его видели?

— О да.

— Где он?

— Здесь.

— Здесь, в Тернвилле?

Она кивнула.

— И он… они… поддерживают с вами контакт?

— Да.

— Что вы собираетесь делать? — повторил он свой вопрос.

— Если я скажу вам, что собираюсь унести оружие, вы меня убьете, чтобы спасти Вейсса, его творчество, его храм и все остальное, имеющее значение для нашего мира. Верно, Крис?

— Постараюсь, во всяком случае.

— А если я откажусь завладеть для них этим оружием…

— Они вас убьют?

— Возможно.

— Но если они вас убьют, смогут ли они сами завладеть оружием?

— Не знаю. Думаю, что нет. Они меня никогда ни к чему не принуждали, Крис, никогда. Только взывали к моему разуму. Я думаю, если бы они могли мною управлять, то воспользовались бы этой возможностью. А так им придется искать другого союзника среди людей и начать процесс убеждения заново. К тому времени Вейсс и все остальные будут предупреждены, и их задача станет намного трудней.

— Для них не может быть ничего трудного, — вдруг сказал Крис. — Они умеют разрушать планеты.

— Крис, насколько я могла понять, они добрые — они пойдут на все, чтобы сохранить эту планету и жизнь на ней.

— А как же другие их цели? Можем ли мы отнять все это у человечества ради какой-то космической цивилизации, которую никогда не видели, которая считает нас чем-то вроде песчинки в заштатной галактике? Не будем обманывать себя, Тилли: они это оружие рано или поздно получат. Они сильные. Но давайте подержим его у себя, пока возможно. Минута, день такой ауры — это минута или день жизни без страха. Посмотрите, как изменился Вейсс, подумайте, как могут измениться другие. Что вы собираетесь делать?

— Я… поцелуй меня, Крис.

Едва их губы соприкоснулись, как послышалось хихиканье. Крис резко повернулся.

— Благословляю вас, дети мои.

— Наоми!

— Я не собираюсь нарушать вашу гармонию. Честное слово. Вы сможете продолжить, когда я уйду. Но сказать вам кое-что я должна. Вы знаете, какого страху пытался нагнать на меня Сиг, когда я приехала сюда прошлым вечером? Сейчас я хочу с ним расквитаться. Я нашла его амулет. Он был прикреплен к нижней стороне полки в шкафу для белья. Нужно быть моего роста, чтобы заметить что-то в таком месте. Я стащила этот амулет.

Тилли шумно вздохнула.

— Где он? Что вы с ним сделали?

— О, не беспокойтесь, амулет в безопасности. Я очень хорошо его спрятала. Пусть теперь Сиг его поищет.

— А где он? — спросил Крис.

— Обещаешь не говорить Сигу?

Конечно.

— Так вот, эта штука сидит сейчас внутри одного из новых приобретений Сига. Может, заметили огромное радио? Я сняла крышку и увидела там всякие проводочки и проволочки. Амулет довольно маленький — дюйма четыре в длину, шириной как два моих пальца. А по краям какой-то расплывчатый. В общем, засунула я его в какую-то петлю. Крис — ты позеленел! В чем дело?

— Тилли… контур… там есть контур… Если он включит радио…

— О! — выдохнула Тилли, бледнея.

— Что с вами такое, с обоими? Может, я что-то сделала не так?

Они кинулись к дому, вбежали в гостиную и устремились в комнату, выходящую окнами на запад.

Там стоял Сиг Вейсс.

— Вы как раз вовремя, — сказал он, улыбаясь. — Я хочу показать вам самый лучший приемопередатчик в…

— Нет! Не прикасайся!

— Ну, почему бы не поговорить с кем-нибудь из радиолюбителей? — сказал Сиг.

Он повернул рычажок.

Послышался громкий треск, посыпалась пыль.

Потом — тишина.

Наоми, точно лунатик, подошла к радио и сняла крышку. В серой гофрированной стали была дыра неровного прямоугольного очертания. Вейсс посмотрел на нее с любопытством, потрогал, поднял голову к потолку. Там была такая же дыра. Он опять склонился к радио.

— Вот это да! Контур ко всем чертям! Что-то пробило крышу сверху — смотрите, — а потом мой новый передатчик.

— Пробило, — хрипло проговорил Крио, — только не сверху, а снизу.

Наоми заплакала.

— Что с вами, а? — удивился Сиг.

Крис вдруг схватил Тилли за руку.

— Корабль! Космический корабль! Они не позволят этой штуке взорваться, пока сами здесь!

— Уже позволили, — очень спокойно ответила Тилли.

Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? жалобно спросил Сиг.

— Я объясню, — отозвалась Тилли, медленно опускаясь на ковер. И начала рассказывать о космических расах, войнах, оружии, которое становилось все более мощным и наконец превратилось в сверхоружие. О том, какое действие оно оказывает на все живое… — Этот космический корабль установил со мной контакт восемь месяцев назад. Прямую связь с моими нервными окончаниями. Я сама толком не знаю, как это делается. Не телепатия, а скорее искусственные нервные токи. Они с тех пор разговаривают со мной.

— Мой амулет! — вскричал Сиг.

— Сядь, — спокойно произнесла Тилли. Он сел.

— Я думал, тебе, чтобы разговаривать с ними, нужен какой-то близкий контакт, — неуверенно начал Крис. — По, наблюдая за тобой во время переговоров, я ничего похожего не заметил.

— Не заметил? — Она начала расстегивать блузку у горла. Расстегнув четвертую пуговицу сверху, осторожно вытащила металлический предмет, похожий на толстый наконечник копья. Он блестел точно золото или полированная латунь. Его поверхность была покрыта тонким слоем какого-то прозрачного вещества.

— Садитесь все на ковер, — велела Тилли.

Заинтригованные, они собрались вокруг нее.

— Положите руки на этот предмет, — продолжала Тилли. — Сперва будет немного больно, это когда зонды проникают в ткани, но боль быстро пройдет. Руки держите неподвижно.

Появилось какое-то странное ощущение, которое тут же исчезло. Потом их пронзило наподобие легкого разряда тока, сопровождавшееся покалыванием.

«Тестирование. Тестирование. Наоми, Крис, Сиг, Тилли…»

— Все слышали? — спокойно спросила Тилли.

— Оно назвало наши имена, — проговорил Сиг, едва шевеля губами.

Беззвучный голос сообщил:

«Сиг, твой амулет исчез, но ты ничего не потерял.

Тилли, ты осталась верна своей расе.

Наоми, тебя использовали, а ты не сделала ничего плохого.

Крис, ты понял: требуется сверхпонимание, чтобы управлять работой, которую не можешь делать сам.

Вы должны изменить ориентацию мышления, все вы. Вам кажется, что все смертельно опасное или значительное с точки зрения космоса должно быть огромным. Вы уверены, что все, превосходящее ужас, должно быть еще более ужасным.

Амулет — в самом деле сверхоружие. Но оно действует не путем разрушения, а путем предотвращения бессмысленных конфликтов. Сейчас в атмосфере этой планеты идет цепная реакция, затрагивающая только один редкий изотоп азота.

Со временем ваша раса поймет радиохимию этого процесса, в данный момент вам достаточно знать одно: аналитические способности разума достигают своего потолка лишь тогда, когда возникает страх. Паника возможна лишь в том случае, если отключается анализ. Отныне на этой планете не будет страха, вызванного ложными причинами. Чем острее ситуация, тем больше будут стимулироваться аналитические способности.

Таков смысл, такова цель сверхоружия. Для вас это дар. В космической истории насчитывается не так уж и много рас, у которых потенциал был бы выше вашего — и в то же время столь ничтожно осуществлялся. Поэтому у вас есть полное право принять этот дар.

Что же до нас, то о своей цели мы говорили открыто. Мы должны были найти оружие и увезти с собой. А вместо того отдали его вам, управляя твоими импульсами, Наоми, и твоими, Сиг, связанными с этим радио. Земле оружие нужно больше, чем нам.

Но это не означает, что мы потерпели поражение. Радиохимия реакции с изотопом азота, ее катализ доступны нам. Мы заново создадим это оружие и сделаем еще очень многое… ибо потоки времени подвластны нам…»

— Зонды исчезли. — после долгого молчания сказала Тилли.

Все неохотно убрали руки, стали сжимать и разжимать пальцы.

— Тилли, — спросил Крис, — где корабль?

Тилли улыбнулась.

— Космически значительное не обязательно должно быть огромным. — Она указала пальцем. — Вот корабль.

Они уставились на «наконечник копья». А он поднялся и поплыл к двери. Там он приостановился, качнулся в их Сторону — это явно означало приветствие — и исчез. Словно погас язычок пламени.

Вокруг дома шумел зеленый мир, пели птицы.

Перевел с английского Л. ДЫМОВ

Данил Корецкий

ПРИВЕСТИ В ИСПОЛНЕНИЕ

Роман

Окончание. Начала в предыдущем номере.

Периферическим зрением Попов увидел обтянутую защитной тканью руку, которая сноровисто, одним движением задрала куртку Удава и замотала ею простреленную голову. Медленно-медленно, чтобы не вылезли подступающие к горлу внутренности, четвертый номер обернулся.

Сейчас Иван Алексеевич Ромов не был похож на добродушного старичка, да и вообще не выглядел стариком. Морщинистая обвислая кожа разгладилась и обтянула скулы, нижняя челюсть мощно выступала вперед, будто в ней заново выросли крепкие зубы, способные играючи дробить мозговые кости из борща, наголо очищать от изоляции провод полевой связи и намертво зажимать клинок десантной финки. И взгляд восстановился давнишний — прямой, жесткий, с многозначительным прищуром. В правой руке он держал какой-то странный предмет, и Попов вглядывался в него с болезненным любопытством, как хирургический больной, пытающийся рассмотреть инструменты, которыми будут кромсать его тело и копаться во внутренностях.

— Чего гам смотреть, — брезгливо отозвался клетчатый толстяк. — Не видел я их, что ли? Если тампон нужен, скажи…

— Лучше, конечно, поставить, — рассудительно сказал Иван Алексеевич. — Я ведь два раза дал, чтоб наверняка…

Приготовив ватно-марлевый тампон и резиновый жгут, Буренко обошел исполнителя, по-хозяйски отстранил Попова и склонился над тем, что еще пару минут назад являлось осужденным Кадиевым по прозвищу Удав.

Попов вдруг очень отчетливо ощутил, что необратимость процедуры обеспечила не официальная бумага с огромной печатью, которую могла отменить другая, не менее важная, а неожиданно помолодевший Наполеон с его непонятным инструментом, потому что последствий их совместных действий не могла изменить никакая сила в мире.

— Что это у вас за машинка? — не удержавшись, спросил Попов.

— Спортивный, Марголин малокалиберный, — охотно пояснил Ромов. — Помнишь банду Филина? Они к нему глушитель сделали… А Фаридов придумал им работать, первыми мы филинов и исполнили. Очень удобно: и шума меньше, и почти не брызгает… А это я уже сам додумался: защитный экранчик на зажимах, а тут окошечко из плексигласа, чтобы целиться… Видишь, немного все-таки попало, — Наполеон пальцем стряхнул капли с прозрачного пластика. — А раньше — прямо в рожу…

Натянутый на проволочный каркас кусок плотной ткани был весь в плохо замытых потеках. Внутренности Попова рванулись наружу. Он бросился вверх по лестнице, легко распахнул стальную дверь, отбросил Федю Сивцева, задавшего идиотский вопрос: «Нам можно спускаться?», выбежал из бокса и с кашлем, гортанными выкриками и хрипами блевал под стену «уголка» добрых семь минут.

Из-за забора за ним пристально наблюдал человек, вооруженный наганом. Он ненадолго отлучался к будкам сторожевых собак и так же внимательно следил, как они вдруг начинали беспокоиться: прыгать на стену, рычать, а потом вдруг тоскливо завывать, задрав вверх хищные волчьи морды. Собственно, такое поведение специально дрессированных псов послужило первым толчком к размышлениям, потом он заметил, что беспокойство собак совпадает с приездами на смежную территорию заброшенной ремзоны хлебного фургона, наблюдение стало целенаправленным, и если бы подполковник. Викентьев заглянул в дешевый отрывной блокнот, который человек постоянно носил в заднем кармане, он пришел бы в ужас: там был зафиксирован совершенно секретный график работы спецопергруппы «Финал» за последние полгода. Среди множества догадок, бродивших в голове у владельца блокнота, была одна, которая находила подтверждение сейчас, когда он наблюдал за выворачивающимся наизнанку Валерой Поповым.

Вышедший следом во двор Сергеев деликатно выждал, пока у четвертого номера пройдет приступ рвоты, потом завел коллегу в гараж к раковине с водой, дал таблетку транквилизатора и сам проглотил такую же.

Когда они вернулись в подвал, там уже все подходило к концу. Сивцев и Шитов упаковали аккуратный сверток из специального плотного брезента, будто приготовили ковер для химчистки, переворошили и сбрызнули водой опилки… Р0мов спрятал свой инструмент во вмурованный в стену сейф и сидел на табуретке, сложив на коленях натруженные, с выделяющимися венами, руки. Викентьев заканчивал составлять акт: «…сего числа в соответствии с приговором Красногорского облсуда осужденный Кадиев подвергнут смертной казни путем расстрела. Исполнитель приговора — Ромов И. А. Факт смерти Кадиева удостоверен судебно-медицинским экспертом Буренко. Надзор за исполнением приговора осуществлялся старшим помощником прокурора Тиходонского края Григорьевым. Подписи…»

Буренко на удивление аккуратным почерком выписывал справку о смерти. Диагноз: «кровоизлияние в мозг». И это была правда, хотя и не вся, ибо указывался конечный диагноз, а причина: две пули, пробившие основание черепа; — опускалась, как не подлежащая разглашению.

— Расписывайтесь! — первым учинив замысловатую подпись, предложил Викентьев. Члены внутреннего круга спецопергруппы «Финал» один за другим поставили свои автографы. Затем расписались Григорьев и Буренко.

— Все, что ли? Бумажные ваши души, сказал Ромов. Кожа у него на лице опять сморщилась и обвисла, глазки обесцветились, и нижпяя челюсть со вставным протезом перестала по-бульдожьи выступать вперед.

— Надо же и стресс спять! Я у бабки огурцов соленых забрал — объедение!

Расположились в бывшей диспетчерской. На зеленую, забрызганную чернилами скатерть Буренко выставил бутылку спирта, яблоко и три пирожка, Иван Алексеевич достал из шифоньера потертые тарелки, по-хозяйски переложил из целлофанового пакета десяток остро пахнущих огурцов, вытащил из клеенчатой сумки пакет с бутербродами и как художник, оживляющий натюрморт последним мазком, со стуком поставил рядом со спиртом бутылку «Пшеничной».

— Два часа в очереди стоял, — гордо сообщил он, потирая ладони. — Надо же, дураки, что устроили: люди душатся, давятся, ругаются, дерутся… И за чем? Не еда, не одежда, ее рекой гнать можно, да прибыль — тысяча процентов… Эх!

Наполеон махнул рукой и, ловко сорвав пробку, разлил водку по стаканам. Шитову он не наливал — за рулем, Сергеев отказался, пояснив, что принял таблетку.

— Напрасно, Сашенька, — укорил Иван Алексеевич. — Химия, она здоровью вредит, а от натурального продукта — одна польза, надо только меру знать… Ну, будем…

Закусили огурчиками и бутербродами.

— Старуха делала? — спросил Викентьев.

— Угу, — пробурчал Наполеон, и, прожевав, пожаловался: — Я ведь ей сказал, что сторожем устроился на стройку. А она: тебе лишь бы из дома уйти да выпить! Для того и, придумываешь то рыбалку, то дежурства… Во дает! — Ромов обвел всех обиженным взглядом. — Я за всю жизнь никогда налево не гулял: с работы — домой, из дома — на работу… Получку до копейки — домой, ну разве заначку оставлю на эти дела, — он щелкнул себя по горлу. — Но ведь пьяницей-то никогда не был…

Расслабленный транквилизатором и водкой, Попов впился взглядом в указательный палец Наполеона, которым тот так ловко и привычно изобразил международный, понятный без перевода, жест. И хотя ничего особенного в этом пальце с ровно подстриженным ногтем и старческой пигментацией на коже не было, он гипнотизировал Попова, не отпускал его сознания, а когда сгибался — вызывал в душе смутную, неосознанную тревогу. Хотелось спать.

— На хозяйственные нужды деньги еще остались? — спросил Викентьев, убирая пустую бутылку.

— Пять рублей, — сразу же ответил Ромов и добавил: — С копейками. За это исполнение получим — надо опять скидываться.

Григорьев скрипнул стулом и, пошарив в карманах, бросил на стол смятую пятерку.

— Пора заканчивать!

— А спирт? — обиделся Буренко и зубами вытащил тугую пробку. — Говорите: кто бавит, кто запивает…

— Это тот, который резиной воняет? спросил Иван Алексеевич. — Ты его что, в грелке хранишь?

— Может, резиной, может, еще чем, — с отвращением сказал прокурор и встал из-за стола. — Владимир Михайлович — на пару слов!

Викентьев вышел за ним во двор.

— Попрошу впредь не оскорблять приговоренного и не унижать его. По крайней мере, в моем присутствии! — холодно произнес Григорьев, в упор глядя на подполковника.

— Вы это всерьез? — не менее холодно отозвался руководитель группы. — Может, подскажете, как гуманнее отправлять этих сволочей на тот свет?

— Перечитайте информационное письмо по Северной группе. Мне бы не хотелось писать на вас представление.

Викентьев замолчал. «Финал», обслуживающий Северную зону, попытался рационализировать свою работу: набили на три четверти песком старую бочку, с одной стороны сделали полукруглый вырез, смертника ставили на колени, голову заправляли вовнутрь, накрывали мокрым мешком и сквозь него стреляли. Ни брызг, ни рикошета. А прокурор увидел в этом глумление над личностью приговоренного, накатал представление. Группу расформировали…

Да-а-а… Викентьев хорошо понимал, что, перестав быть руководителем группы, он сразу отправится на пенсию. Вынужденное безделье и, главное, отстраненность от серьезных и важных дел, которыми он привык заниматься всю жизнь, пугали его всерьез. С Григорьевым лучше не ссориться. Он и так может уцепиться за, что угодно, например: вместо табельного оружия используется бандитский пистолет, или: врач не измеряет пульс и не проверяет зрачковую реакцию у расстрелянного, или… Да мало ли что можно отыскать, чтобы раздуть кадило!

— Я вас понял, Степан Васильевич, — примирительно сказал подполковник. — Не сдержался.

— Да и я вас понимаю, — более мягко произнес Григорьев. — Но ведь это такое дело, что если перегнуть палку, то получится не исполнение правосудия, а какая-то подвальная расправа… На это все время и намекает наш доктор.

— Меньше слушайте, — отмахнулся Викентьев.

— Но в одном он прав, — продолжал Григорьев. — Суд выносит высшую меру тем, кто перешел последнюю грань допустимого среди людей. Но когда ее исполняешь, можно незаметно и самому заступить за черту. И чем тогда будешь отличаться от приговоренных?

В темноте лица прокурора видно не было, но Викентьев очень отчетливо его представлял.

— Иногда мне кажется, что доктор оттого ерничает и задирается, что больше нас понял…

Викентьев молчал. На территории «Прибора» залаяла собака.

— Не задумывались об этом?

— Нет, — грубо ответил второй номер. — Если каждый станет умствовать, некому будет общество от зверья очищать. Чистеньким, конечно, хорошо остаться, только так не бывает, чтобы дерьмо убрать и не вымазаться. А в говне жить негоже. Значит, кому-то приходится…

Они разговаривали вполголоса, и человек за забором не мог разобрать ни одного слова.

Когда Викентьев с Григорьевым вернулись в комнату, спирт был уже выпит. Викентьеву оставили полстакана и огурец, но он раздраженно понюхал и выплеснул содержимое за порог.

— С чего ты его сцеживаешь у себя в морге?

Куренко обиженно отвернулся.

— Какая разница, он же все микробы убивает, — примирительно сказал Иван Алексеевич и озабоченно свел брови.

— Я вот говорю, давно надо печечку сложить где-нибудь в уголке, насколько проще станет работать… И ребятам не надо будет голову морочить всю ночь… Вы бы похлопотали, Степан Васильевич…

— Какую печечку? — переспросил прокурор.

— Да крематорий! Сколько лет говорим, сколько лет собираемся… Небольшой, нам-то много не надо…

— Пусть УВД делает, — брезгливо ответил Григорьев. — Прокуратура надзирает за исполнением приговора, А что происходит потом — не в нашей компетенции!

Он резко встал, нервно передернул плечом, огляделся зачем-то по сторонам.

— Все, поехали! Больше мне здесь делать нечего.

Слово «мне» прокурор выделил, словно так можно было отгородиться от происшедших событий.

Первой из «точки» исполнения выехала серая «Волга».

Григорьев кособочился рядом с водителем в прежней позе, а Буренко вольготно лежал сзади, беспрепятственно задрав на сиденье согнутую ногу, потому что Ромов, белея пластмассовыми зубами, придерживал тяжелую створку ворот и прощально помахивал поднятой до уровня плеча ладошкой. За рулем теперь сидел Викентьев, так как шестой номер спец-группы «Финал» Петя Шитов прогревал двигатель белого медицинского «рафика» с матовыми стеклами и грибкообразной трубой вытяжной шахты на крыше.

— А Иван Алексеевич как же? — спросил Попов, которого Сергеев посадил вперед, подальше от зловещего брезентового свертка.

— Тут заночует, — отозвался майор. — Боится к старухе среди ночи приходить… У него здесь и раскладушка, и матрац, и бельишко…

«Рафик» выкатился из первого бокса и скользнул за ворота, мимо улыбки и прощального жеста первого номера.

— Я б здесь ни в жизнь не остался, — убежденно сказал Сивцев, сидящий напротив Сергеева по другую сторону носилок. — Ни за какие деньги!

— И за тысячу? — хмыкнул Шитов.

— Ни за сколько. Уж лучше на кладбище переночевать.

Попов погрузился в полудрему, и голоса сержантов, вяло обсуждавших сравнительную опасность живых и мертвецов, доносились до него глухо, как сквозь слой ваты.

Труповозка ходко промчалась по пустынному Магистральному проспекту, пронзила спящие кварталы Северного микрорайона и неслась дальше, в темную степь, где раскинулось городское кладбище, принимавшее ежедневно сорок-пятьдесят, а в промозглые осенние дни, когда обостряются хронические заболевания и вспыхивают неизбежные эпидемии гриппа — до восьмидесяти-ста постоянных обитателей.

Вопрос о строительстве необходимого миллионному городу крематория стоял давно и, как большинство вопросов, не решался, кварталы могил росли быстрее, чем городские новостройки, охватывая новые гектары пахотных земель у некогда богатого, но в последние годы захиревшего совхоза «Пригородный». Здесь был свой центр и свои окраины, престижные и бросовые районы, своя архитектура, свои порядки, свой уклад… Социальное неравенство после смерти проявлялось так же, как и при жизни, даже нагляднее.

Несколько лет назад на Аллее Славы с почестями похоронили бывшего областного начальника, осужденного по нашумевшему «торговому» делу и умершего в колонии. Эта история попала в газеты и на телеэкраны, разразился скандал, устроители и участники пышных похорон были показательно лишены должностей и партийных билетов, а сам скандалиозный покойник перенесен чуть в сторону от праха не потерявших при жизни официального уважения мертвецов, оставшись, впрочем, в престижном центральном квартале.

Заодно с бывшим начальником пострадал и неизвестный широкой общественности кавказский человек, который ответственных должностей не занимал, под судом и следствием не состоял и умер тихо, не привлекая ничьего внимания, но уже после этого позволил себе воплотиться в скульптуру из чугуна, выполненную в натуральную величину, и усесться на высокий постамент в непринужденной, даже несколько вальяжной позе. Волна возмущения обойти его, конечно же, не могла, молва мгновенно окрестила усопшего не то крупным цеховиком, не то вором в законе, и чугунную фигуру с непропорционально короткими ногами и большой головой огородили огромным жестяным щитом с грубо намалеванной схемой Северного кладбища. Щит быстро проржавел, за ним столь же быстро образовалась свалка, и только через пять лет чугунного цеховика освободили, успокоив общественное мнение тем, что постамент укорочен на полметра. Памятник и вправду казался ниже — то ли действительно опустили, то ли сказывался психологический эффект восприятия после пятилетнего осквернения.

Все эти страсти разыгрывались в центральной части кладбища, рядом с конторой, куда и вело сворачивающее налево шоссе, но Шитов поехал прямо, по накатанному проселку. Местные власти несколько раз перекрывали эту дорогу стальной трубой или вкапывали рельсы, н Викентьев немало походил по исполкомовским и коммунхозовским коридорам, чтобы законным путем устранить препятствие. Но найти концы ему так и не удалось: в многочисленных кабинетах никто не брал на себя ответственность за самодельный шлагбаум. Плюнув, Викентьев дал пятерку шестому номеру, и тог, пригнав бульдозер, за пару минут своротил трубу, а в другой раз выкорчевал рельсы.

Сейчас РАФ беспрепятственно проехал на территорию кладбища, оказавшись в северо-восточном квадрате, самом отдаленном от здания администрации и домика сторожа. Новый район. Обычная степь с небольшими, еще рыхлыми холмиками, лишь изредка фары выхватят пирамидку стандартного жестяного обелиска. Впрочем, роскошных мраморных склепов здесь не будет никогда — это бедные кварталы. Окраина есть окраина…

По неровной дороге труповозка углубилась в город мертвых, скатилась в ложбину, заваленную горами мусора: каркасами венков, почерневшими бумажными цветами, обрезками полусгнивших досок. Шестой номер был здесь днем и потому уверенно находил нужные повороты и затормозил тоже там, где требовалось: у узкой глубокой ямы с осыпающимися стенками.

Все произошло очень быстро. Федя Сивцев поднял заднюю дверь фургона, выдвинул носилки навстречу подоспевшему Шитову и, выпрыгнув наружу, подхватил их со своей стороны. Через мгновенье шестой и пятый номера оказались у ямы и синхронным движением вывалили брезентовый сверток в черную щель. Раздался глухой удар, посыпалась земля. Сержанты загребали прямо носилками, словно огромной лопатой с четырьмя ручками.

— Что, инструмента нет? — зло спросил Сергеев и выругался.

— Да так быстрее, — отозвался Шитов, но все-таки сходил за лопатой.

Попов подумал, что если бы Кадиев был лодырем и прогульщиком или даже самым последним пьяницей и бродягой, схоронили бы его пристойней: при дневном свете, пусть в грубом, из неструганых досок, но гробу, с каким-никаким сочувствием и напутственными словами. Став Удавом, он поставил себя за пределы человеческих отношений.

В изголовье засыпанной ямы шестой номер воткнул табличку с надписью «неизвестный мужчина». Сев за руль, он вытер руки куском ветоши и буднично сказал:

— Все, одним гадом на свете меньше.

Попова покоробило, но вдруг он совершенно отчетливо понял, что больше имя Удава не появится в оперативных сводках и спецсообщениях: он не захватит заложников, не уйдет в побег, никого не изнасилует и не убьет. Сквозь тупое оцепенение он почувствовал облегчение и, повернувшись к Сергееву, бодро сказал:

— Ну что, по домам?

Тот посмотрел внимательно и подмигнул.

РАФ ехал по городу — обычная санитарная машина, раз возящая выполнивших ответственную, тяжелую и нервную работу, усталых и оттого молчаливых людей.

Валентина привыкла к заполночным возвращениям мужа, А к отгулам — нет и потому удивилась, что он не поднялся по будильнику. Валера отошел от болезненного сна только к обеду, но чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Происшедшее накануне против ожидания не тяготило его, как будто привиделось во сне или происходило с кем-то другим. Он провел день в непривычном безделье, а к вечеру жена послала за хлебом и молоком. Хлеб Валера купил и под мелким моросящим дождем обошел молочные магазины, так как последний раз ходил за продуктами года три назад и не знал, что все молочное раскупают еще до десяти утра.

Домой он вернулся раздраженным, но, переступив порог, остолбенел, враз забыв диалоги с желчными продавщицами: прямо посередине коридора стояла пара галош с новой розовой подкладкой, допотопных галош, которые уже никто не носил и которые вчера дважды слетали с босых ног Удава. Сознание подернулось странной пеленой, померещилось, что сейчас из комнаты выйдет Удав с замотанной головой, но вышел наставник молодых, Иван Алексеевич Ромов, со своей доброй пластмассовой улыбкой.

— Ну, здорово! — захихикал он и сразу согнал улыбку. — Да чего с тобой, Валера? Плохо, что ли, стало?

— Галоши! — ткнул пальцем Попов. — Откуда галоши?

— Да мои галоши, дурачок! — Ромов хлопнул руками по бокам. — Надо же, что удумал! В галошах, если хочешь знать, самое милое дело: и ноги всегда сухие, и разуваться не надо…

Наполеон говорил что-то еще, но Валера не слушал, пелена растаяла, но осталось неприятное чувство, будто только что он чудом избежал падения в глубокий черный колодец и сейчас стоит еще у зияющего провала.

— Ну, чего гостя в коридоре держишь? — выглянула из кухни разрумянившаяся Валентина. — Я уже на стол собрала, премию обмыть…

— Какую премию? — машинально спросил Попов, протягивая жене пакет с хлебом.

— А вот Иван Алексеевич принес — шестьдесят рублей! — Валентина вынула из кармашка фартука новенькие десятки. — Как раз кстати, Настасье долг отдам…

Попов понял, что радость жены связана с тем жутким ощущением, которое только что охватило все его существо, но все же вопросительно взглянул на Наполеона. Тот чуть заметно кивнул.

— Пойдем, Валерочка, я для расслабления бутылочку захватил, все в порядке, все хорошо… А распишешься у Михайлыча в ведомости послезавтра, — шепнул он. И прежним голосом продолжил: — Начальство тебе три дня отгулов дает, потому что операция была сложная, а ты показал себя хорошо.

— Он у меня молодец! — поддержала Валентина. — Только кто это ценит? В райотделе дни да ночи пахал — ни премий, ни отгулов. А в Управлении, вишь, все по-другому…

После третьей рюмки Валера действительно расслабился, и ужин прошел весело.

Об инциденте с галошами Ромов подробно пересказал Викентьеву, но тот вопреки своему обыкновению анализировать мельчайшие фактики и вроде бы второстепенные детали не придал значения происшедшему.

— Ты своими галошами кого хочешь доведешь! Ботинки на микропоре купить не можешь? Вчера получил сотню — как раз хватит! Или нам скинуться?

— Сотню я уже бабке отдал, — миролюбиво сказал Наполеон. — Она как получает деньги — верит, что я на стройке дежурю, а как потратит — снова не верит, до, следующего раза.

Иван Алексеевич громко присосал челюсть, что он делал всегда, когда хотел продемонстрировать свою безвредность и доверие к собеседнику.

— А ты чего, Володя, со своей поругался? — прорицатель-no спросил он и попал в точку.

На этот раз Лидка учинила такое, что Викентьева передергивало от одного воспоминания. Прямо ночью, дура! Он тоже завелся, да так, что готов был плюнуть на инструкции, служебную дисциплину, бдительность — все то, что сидело в каждой клеточке его тела, спинном мозге, что составляло основу личности Железного кулака, отдавшего службе более двух десятков лет, уже разжал зубы, чтобы открыть глаза этой идиотке, чтобы узнала, после чего она выкручивает мужу все нервы… Только рот открыл, а она завизжала истерически: «Хватит врать, ты все что угодно придумаешь, ты любое, любое нагородишь, как еще не догадался сказать, что бандитов своих по ночам расстреливаешь!» У него аж в глазах потемнело, еле-еле руку сдержал, да в стену, со всего размаха, так кусок штукатурки и вывалил.

— Ни с кем я не ругался, — буркнул второй номер, — работы много.

И, чтобы закончить разговор, подвел итог:

— Считаем, Попов нормально вошел в работу. Значит, обкатается.

Валера Попов полностью использовал все три дня отгула. Чувствовал он себя нормально, об операции почти не вспоминал. Погуляли с женой по городу, сходили в кино, зашли в гости к приятелям. Валентина не могла нарадоваться на новую работу мужа, Валеру это коробило, отчего-то делалось стыдно. Он понял, что никто и никогда не рассказывает своим близким об операциях «Финала», и Викентьев хорошо это знал, когда предлагал самому решить — стоит ли откровенничать с женой.

На службу Попов вышел с угрызениями совести — несделанная работа должна была лечь на Гальского.

Женьки на месте не было, судя по бумагам на столе, в прошедшие дни он тоже не работал. Попов просмотрел ответы на запросы, рассортировал накопившиеся документы. Ничего положительного.

Сергеев вошел бесшумно, как большая кошка. Сухо поздоровался, положил перед коллегой листок с записями.

— Когда мы возвращались из Степнянска, эту машину проверял, на трассе какой-то странный пост. Ни одна из служб его не выставляла, в дивизионе тоже ничего не знают. Викентьев рассмотрел сержанта — он похож на фигуранта «Трассы».

Попов прочел записку.

— Черная «Волга»… Наверное, она нас и обгоняла…

— Я вызвал водителя на пятнадцать. Займись.

— Чего такой хмурый? — улыбнулся Попов, но ответной улыбки не увидел.

— Женька заболел. Пошел в пашу поликлинику, его сразу в онкологию. А сейчас Вера звонит, плачет… Надо ехать разбираться…

— Я с тобой.

По дороге Попов думал о черной «Волге». Если она напоролась на преступников, то появляются хорошие свидетели. Хотя если это были преступники, то почему они их отпустили?

Только когда подъехали к зловещим серым корпусам онкологического диспансера, у него шевельнулась тревога: почему сюда? Ну кололо в боку, мало ли что бывает… А здесь-то все — предел…

Женька лежал в четырехместной палате, чувствовалось, что он испуган, выбит из колеи обстановкой, хмурыми, с печатью обреченности лицами больных и холодной отстраненностью персонала.

— Черт знает что, — растерянно улыбаясь, говорил он. — Положили, ничего не говорят, теперь собираются выписывать…

— Ну и хорошо, — бодро сказал Попов. — Дома полежишь недельку — и вперед!

— Как чувствуешь? — спросил Сергеев и тоже постарался изобразить улыбку. — И вообще — как тут?

— Да вроде ничего… Колет на вдохе, а так нормально. Я стараюсь глубоко не дышать, тогда все хорошо… А тут у них порядок, чистота. Веру без сменной обуви не пропускали, домой возвращалась… Вы-то как прошли?

— А не было никого на входе…

— Ну, наверное, и те так проходят, без всякой сменной обуви. Болтают, что их нарочно пропускают, но вряд ли…

— О ком ты? — Попов обратил внимание, что Женька сильно изменился, хотя и не мог понять, в чем состоит суть этих изменений.

— Спекулянты… Конфеты продают по десять рублей, кофе растворимый по пятнадцать… С доставкой…

— А зачем тут?

— Чтоб врачам дарить… Родственники берут… Сам видел — женщина слезы вытерла и улыбается сестре: «Презентик возьмите…»

— Расстреливать их, сволочей, надо, — громко сказал тучный мужчина с соседней койки. — Только кто тогда останется…

Попов почувствовал, что говорить с товарищем не о чем: он находился в другом мире, и все, что происходило вне его, Гальского не интересовало. Эта потусторонность относительно обычной жизни и бросалась в глаза. Рассказывать о черной «Волге» было бы просто глупо.

Наступила томительная пауза.

— Ладно, Женя, мы переговорим с заведующим, узнаем, что к чему, потом зайдем, расскажем, — мягко сказал Сергеев и встал.

— Узнайте, ребята, узнайте, — оживился Гальский. — Только аккуратней… Он мужик строгий, а вы без сменной обуви…

«Что он, бедолага, зациклился?» — подумал Попов и тут же получил ответ на свой вопрос.

— Кто такие? Как сюда попали? Почему нарушаете санитарный режим? — Дорогу им заступил черноволосый мужчина в накрахмаленном халате с цветным вензелем на карманчике, из которого выглядывали очки я авторучка. Мужчина был невысок, это особенно бросалось в глаза, когда он стоял рядом с Сергеевым, едва доставая головой до груди майора. Похоже, что именно этот контраст и распалял коротышку, добавлял в голос начальственные модуляции, дающие понять, кто здесь хозяин положения.

— Из областного уголовного розыска, — тихо сказал Сергеев. — Пришли проведать товарища.

— Хоть из ЦК КПСС! Где ваша сменная обувь?

Сергеев отступил на шаг и опустил взгляд.

— Вы ведь тоже в туфлях.

Черноволосый напыжился и подскочил к майору вплотную, словно собирался смести его с пути, затоптать, согнуть в бараний рог.

Девчонки-санитарки с интересом наблюдали за происходящим:

— Вы меня с собой не равняйте, я заведующий отделением!

— Насколько я понимаю, санитарный режим для всех один, — по-прежнему спокойно сказал Сергеев и чуть качнулся вперед. — Мы как раз хотели с вами поговорить.

— Для этого есть приемные часы, — ощутив легкий толчок ста тридцати килограммов тренированных мышц, заведующий несколько сбавил тон и сделал шаг назад. — А сейчас покиньте отделение.

Он повернулся и направился к своему кабинету. Сергеев и Попов пошли следом.

— Мы ведь рядом со смертью работаем, понимать надо, — примирительно произнес черноволосый, садясь в кресло. — В порядке исключения я вас приму. Кем интересуетесь?

«Ну и жук, — подумал Попов. — При персонале нагнал холоду, крутизну показал, а потом без свидетелей отработал назад. Много есть таких типов, правда, в белых халатах еще не встречал…»

— Женя Гальский, — сказал Сергеев. — Он у вас в третьей палате.

— Завтра мы его выпишем, — деловито ответил врач. — У него четвертая стадия, метастазы…

— А как лечить? — не понял Сергеев, и Попов, обманутый будничностью тона, тоже ничего не понял, хотя под сердцем ощутил холодок дурного предчувствия.

— Побудет дома на бюллетене с месяц, может, полтора-два…

— И что? — спросил Попов. — Потом-то что делать?

Врач пожал плечами.

— Что делают с покойником?

В кабинете наступила тишина, только капал кран в углу У двери.

— Какого покойника?! — процедил Сергеев, сдерживая ярость. — К вам поступил пациент, капитан милиции, наш товарищ, а вы вместо того, чтобы лечить, облучать, оперировать, что там еще делают, вы уже списали его на тот свет?!

Сергеев обернулся к Попову за поддержкой, но тот подавленно молчал. Он был полностью растерян.

— Просто уже поздно, ничего сделать нельзя. И потом, вы же знаете, что у нас за медицина! Ни лекарств, ни методик…

— Что же вы ему скажете? — с трудом выговорил Попов.

— Вообще-то на Западе говорят, больным всю правду.

— Там же еще, кроме этого, наверное, лечат! — Сергеев встал. — Ладно, я вас понял. Разберемся.

Он сделал шаг к двери, но вернулся.

— Если вы скажете Женьке, что отправляете его умирать, — гигант навис над столом заведующего, излучая импульсы, которые нередко заставляли отпетых бандитов бросать оружие. Скрипнули намертво сжатые челюсти, — в общем, не надо этого говорить! Простуда, инфекция, травма — придумайте что-нибудь правдоподобное.

И на ходу сказал Попову:

— По-моему, они тут ни черта не понимают. Покажем Женьку профессору, надо будет — отправим в Центральный госпиталь…

Заведующий молча смотрел им вслед.

Когда они вернулись в палату, Гальский сидел на кровати, не сводя взгляда с дверного проема.

— Ну что?!

Сергеев махнул рукой.

— Разве поймешь этих коновалов! Они горазды только туману напускать. Какое-то воспаление, они его по-тарабарски называют… Рассосется! Надо будет дома посидеть в тепле, отвары из трав попить.

— Правда? — непонятная потусторонность исчезла, перед ними был прежний Женька Гальский. Но только на один миг. Было заметно, что он тут же вновь погрузился в свой мир. — Они как-то странно смотрят… И истории болезни прячут…

— Не обращай внимания, — бодро гудел Сергеев. — Мы тоже у себя сколько лишнего туману напускаем… В общем, завтра пришлем за тобой машину!

Пожалуй, давно в Тиходонском уголовном розыске не опрашивали свидетеля так подробно, как капитан Попов гражданина Опрышкина — водителя черной «Волги» госномер «А 12–76 ТД».

«…Остановил этот, повыше, а второй потом подошел, тоже взял документы, посмотрел, я еще удивился: обычно один гаишник читает и права, и техпаспорт… Нет, второй только в техпаспорт заглянул… Нет, со мной не разговаривали… Как сказал высокий: «Ваши документы», так больше и ни слова. Да обычный голос… Коронок я не заметил, а татуировок точно не было. Не знаю, почему со мной не говорил, обычно слово за слово… А тут вроде время выжидали, точно, будто ожидали чего… Не знаю, откуда же… Но я вам скажу — страшно мне почему-то стало… Трудно объяснить… Да не наказания, я-то знал, что скорость превысил… И в правах два червонца, сразу сказал: «Возьми, командир, сколько надо…» А он глянул на меня и так усмехнулся… Ну вроде с превосходством, по-блатному, мол, куда ты, козявка, денешься, копейками не обойдешься… Ну это мои мысли, он молча глянул, и я чувствую — аж холодный пот прошиб…»

Медленно крутились кассеты допотопного магнитофона 3-го класса «Весна», и пленка зафиксировала напряжение в голосе опрашиваемого, когда оп говорил о пережитом испуге.

«И от второго что-то такое исходило, страшное, да нет, лицо обыкновенное… Знаете, меня однажды в подземном переходе ограбили, так вот тогда тоже такое чувство было, только послабее… Ну а потом машина грузовая, фургон… Так до этого я уже все рассказал… Да, документы смотрят, будто ждут чего-то… Между собой говорили. Второй, когда подошел, сказал: «Ну вот, разберемся с нарушителем и До обеда к Петруше поспеем». Или «к Петруне». Вроде имя, а может, прозвище. Не знаю, зачем говорил, но бодро так… Мол, не сомневайся, все будет нормально… И, значит, фургон. Второй говорит: «Стопори его!» Сержант палкой махнул, а фургон — мимо, чуть его не задел, аж отпрыгнул! Выругался и говорит: «Там милиция!» А у меня сразу страх прошел. Не знаю почему, прошел и все! Сержант говорит: «Поехали, дел много». Второй вроде засомневался: «А Петруша?» Высокий как-то обозленно: «Другую найдем». Второй плечами пожал: «Ну, смотри!» Сержант тогда двадцатку мою из коробочки выгреб, а документы бросил в окошко, на колени. «Поезжай», — сказал. Нет, без злобы. Вроде как с облегчением. Я и поехал. А они к своей пошли, «шестерка», нет, обычная, красная. Номер не рассмотрел, не до того было… Так и не понял, чего они останавливали? Деньги сорвать? Так сразу бы и брали! Но я потом два дня за руль не садился… Не знаю почему. Не садился и все…»

Фонограмму потом многократно прослушивали в отделе, Ледняк пытался выделить ключевые фразы. «Второй тоже взял документы», «со мной не разговаривали», «вроде ждут чего-то», «говорит: «Там милиция!» Значит, ряженые. И это чувство страха… «Трассовики». Скорей всего.

«Документы бросил в окошко». Эксперты исследовали водительское удостоверение и техпаспорт — отпечатков пальцев на них было много, но четких и поддающихся идентификации только два, оба принадлежали самому Опрышкину.

«До обеда к Петруше поспеем». Эта фраза заставила высчитывать количество километров, которое могла пройти машина до определенного рубежа: двенадцати, часу, двух, трех, — когда там они обедают? Разброс был очень широк и при неизвестности направления делал поиск бессмысленным. А вот имя Петруша и производные от пего, а также похожие фамилии и клички стали предметом разработки, которая, впрочем, по тем же причинам практически не имела шансов на успех.

Четких примет предполагаемых «трассовиков» Опрышкин не дал, но синтетический портрет, составленный по описанию майора Титова, опознал среди других фотороботов.

Подробные показания дал и подполковник Викентьев, который тоже из нескольких фотографий выбрал этот же портрет. Значит, штабист правильно ухватил основные приметы внешности!

Напоследок Ледник истолковал фразу «другую найдем» как намерение «трассовиков» завладеть именно «Волгой», может быть, именно черной «Волгой». А поскольку такие модели и цвет машин особенно ценились на Кавказе, а в радиусе 600–900 километров (именно на столько можно было «поспеть» к средневычисленному «обеду») находились Предгорная и Горная АССР, начальник отдела выдвинул версию, что именно там следует искать «Петрушу», который является либо сбытчиком, либо заказчиком товара.

Версия была логичной, но недостаточно обоснованной, и в нее мало кто поверил.

— Может, они просто собирались где-то нажраться, а Петруша — какой-нибудь шашлычник или собутыльник, — высказался Тимохин, когда вышли из кабинета начальника. — А «другая» — это любая машина, не обязательно «Волга», да еще черная…

— Да, слишком уж красиво получается, — буркнул Сергеев. — Прямо Шерлок Холмс. Еще послать в Предгорск доктора Ватсона, чтоб следил за автомобильным рынком и МРЭО [1].

— Представляешь, что бы он там накопал? — подхватил Тимохин. Сергеев мрачно усмехнулся.

Тем не менее версию стали отрабатывать.

«Начальнику У ГАИ МВД Предгорной АССР, начальнику УГЛИ МВД Горной АССР. Прошу активизировать проверку поставленного на учет в последнее время автотранспорта на предмет выявления пропавших автомобилей, перечисленных в ориентировке по РД «Трасса», а также провести работу но выявлению и проверке машин, эксплуатирующихся либо хранящихся без постановки на учет. Начальник УУР Тиходонского УВД Скляров».

Готовивший телефонограмму Попов дописал еще одну фразу: «Есть основания полагать, что похищенные автомобили сбываются в республике», но Ледпяк, перед тем как идти подписывать документ, вычеркнул последнюю строку, неопределенно сказав: «Незачем муравейник ворошить раньше времени…»

Вторую телефонограмму направили начальникам уголовного розыска каждой из республик: «Просьба проверить но оперативным учетам фигуранта РД «Трасса» по кличке (имени, фамилии) «Петруша», «Петруня» либо схожего звучания. Предположительно может заниматься скупкой и перепродажей похищенного, возможно, автомобилей».

Копии документов подшили в дело, туда же вложили по ступившие через две недели ответы: «Проверкой зарегистрированного и незарегистрированного автотранспорта машйй, находящихся в розыске как похищенные, не зарегистрировано».

«По данным оперативных учетов, лицо по кличке (фамилии, имени) «Петруша», «Петруня» не установлено».

— Кто за нас будет делать нашу работу? — прокомментировал Сергеев. — Мы запросили, они отписались — и у нас, и у них в документах полный ажур. Если искать всерьез — надо самому ехать и поднимать всех на уши.

«Трасса» буксовала на месте, а вот Учителя раскрыли. Благообразный пятидесятилетпий мужчина заманивал детей в безлюдные места и убивал. Дело было скандально известным, и местные газеты спешили оповестить читателей об успехе уголовного розыска. В одном репортаже расхваливали «вдумчивого аналитика» майора Сергеева, который обезвредил опасного маньяка. Сергеев плевался, потому что по Учителю работала совсем другая группа, а он только выезжал на задержание. Маньяк сопротивления не оказал и, увидев оперативника, сразу протянул вперед руки. Наручников у майора при себе не было, и он до машины вел задержанного за шиворот, а тот так и держал руки перед собой.

Коллеги, веселясь, называли Сергеева «аналитиком» и просили рассказать про свои подвиги подробней. Иван Алексеевич Ромов тоже достаточно позубоскалил по этому поводу и как-то, войдя в кабинет, начал обычной прибауткой:

— Ну ты, аналитик хреновый, хватит вдумываться, надо же и делом заниматься!

Но от второй части фразы на Попова дохнуло холодом:

— Давайте на инструктаж к Викентьеву, живо. Есть работа.

Работой оказалось приведение в исполнение приговора по Козлову, убившему жену и годовалую дочку.

— А где же Лесухип? — поинтересовался Сергеев. Викентьев пожал плечами.

— Истребовали дело туда, — он показал на потолок. — Решения пока нет.

— Как бы его не помиловали, — озабоченно сказал Ромов и высморкался. — Вот будет штука! Когда начинаются такие затяжки…

— Это не нашего ума дело, — Викентьев не любил, когда на инструктаже отклонялись от основной задачи. — Вот приговор, читайте!

Операция прошла точно по графику и без сбоев, если не считать того, что у Козлова в последний момент отказали ноги и Попов с Сергеевым втащили его в засыпанную опилками комнату на весу. Поэтому отстраниться не удалось, и Попов; слегка забрызгался. Первый номер сноровисто отмыл пятнышки и посоветовал завести специальную рубашку.

В диспетчерской выпили. На этот раз водка пошла хорошо, и Попов не отказался от второй порции. Ромов оказался прав — напряжение снималось лучше, чем транквилизатором. В два часа Валера был уже дома. Спиртное действовало не только расслабляюще, и он разбудил жену.

— Ты что, пил? — прошептала горячая от сна Валентина.

— Самую малость, родная, с придыханием ответил он.

В сентябре Подов проверил трех уволенных и двух действующих сотрудников, неделю провел в районах, выполняя обязательную миссию областного аппарата по оказанию по; мощи в раскрытии зависших преступлений к концу отчетного квартала. Кроме того, исполнили Башкаянца — главаря банды, совершавшей разбойные нападении на квартиры и оставившей за собой три трупа. Тот плакал и пытался ползать в ногах и целовать руки. Процедура произвела на Валеру тягостное впечатление, и он уже спешил в диспетчерскую, чтобы снять стресс, впервые оценив мудрость простого и действенного способа, к которому относился вначале с некоторой брезгливостью.

В октябре исполняли двоих — Савина и Хвостова. Первый убил инкассатора и при приведении находился в безразличном оцепенении. Особо опасный рецидивист Хвостов, имевший за плечами семнадцать лет отбытого срока и осужденный за терроризирование осужденных и захват заложников, вел себя спокойно… Выслушав прокурора, он сплюнул и выматерился: «Стреляйте, менты поганые, мне все равно».

Потом в диспетчерской, Попов сказал:

— Крепкий кремушек! Интересно, кто его брал?

— Войсковики, — пояснил по-прежнему непьющий Сергеев. — У них своя группа захвата. Ребята — будь здоров, черту рога обломают!

— А знаете что, государи мои, — умильным, «сдруживающим» тоном заговорил Иван Алексеевич Ромов, — ведь скоро праздники!

— Будем скидываться? — ухмыльнулся Буренко. Прокурор страдальчески скривился.

— Надо нам здесь субботник устроить, — продолжил первый номер. — Приберемся, почистимся, выкинем со двора все. железяки. А потом и посидим как положено…

— Давайте и газончик разобьем, клумбу, цветочки посадим, елочки, — очень серьезно поддержал Ромова врач. — Дорожки песком посыплем, шезлонги поставим. В выходные с семьей — на отдых…

— Послушай, Николай, ну почему ты такой желчный? Ведь есть вещи, которые смаковать нельзя! Ну вот ты к себе в морг экскурсии разве устраиваешь? Или в газетах про то пишешь, как покойников потрошишь?

Иван Алексеевич обиженно пожевал губами.

— Зачем же ты все время намекаешь, что мы что-то нехорошее делаем? Мы ведь закон исполняем! Закон! Правда Степан Васильевич?

Прокурор скривился еще больше и отвернулся.

— Если не мы, то кто же? — возбужденно привстал Ромов. Он завелся, на щеках наметились красные пят на. — И ты вместе с нами это делаешь и деньги за то же самое получаешь! Так зачем, спрашивается, все время в душу плевать? Мол, ты это дело осуждаешь и вроде иак в стороне остаешься! Не-е-е-т, милый, ты с нами в одной упряжке!

Красные пятна запылали вовсю.

— А действительно, Николай Васильевич, что вы имеете в виду? — Викентьев исподлобья уставился на врача. — Я думаю, что наш ветеран совершенно прав и ваши постоянные шуточки просто неуместны. Определите свою позицию раз и навсегда. Иначе мне придется искать вам замену.

Руководитель спецопергруппы говорил негромко и внушительно. Хотя и он сам, и все присутствующие знали, что заменить Буренко — дело вовсе не простое, тем более что любые подвижки нарушают стабильность группы.

— Моя позиция проста, — врач мрачно смотрел в стол прямо перед собой. — Любая законная процедура, подчеркиваю — законная процедура, должна быть выполнена достойным способом. Какой-то ритуал: священник, последнее желание, известная всем атрибутика, торжественность…

Буренко поднял голову и обвел всех взглядом, в котором отчетливо читался вызов.

— Да, да, торжественность, — упрямо повторил он. — Ведь прерывание жизни — акт еще более значимый, чем рождение!

— Вот даже как? — Викентьев не сводил с судмедэксперта пристального взгляда.

— Именно! Рождение — естественная процедура, запрограммированная природой. И сам появляющийся на свет мало что понимает, практически ничего. И ничего от него не зависит.

Теперь Буренко смотрел прямо в глаза второму номеру. Попов подумал, что Наполеон был для доктора отвлекающей фигурой, а главным оппонентом он считает руководителя группы.

— А здесь, — Буренко показал пальцем вниз, в направлении подвала, — происходит противоестественная процедура, весь ужас которой воспринимается… — он замялся, подыскивая слово. — Приговоренным. Так разве не заслуживает он торжественного ритуала? А вместо этого — ночь, подвал, наручники, отобранный у бандитов пистолет…

— Да какая ему разница? — буркнул Наполеон.

— И вся процедура тайная, с душком предосудительности… Вот это мне и не нравится, хотя я участвую в работе вместе с вами. Ветеран прав — без этого не обойтись. Но все должно быть по-другому!

— Комендантский взвод, залп на заре? — спросил Викентьев.

— Человечество накопило большой опыт, к сожалению, и в этом страшном деле. Вполне можно перенять что-то более подходящее.

Буренко закончил непривычно длинную речь и откинулся на спинку расшатанного стула.

— Так вот, залп с некоторого расстояния чаще всего калечит смертника, — по-прежнему тихо продолжал Викентьев. — И его все равно приходится добивать выстрелом в голову в упор, ничего красивого в этом нет. А что касается мирового опыта… Гильотина? Гаррота? Меч или топор? Это отбросим сразу. Электростул, на котором жарят заживо иногда десять-пятнадцать минут? Газовая камера, где корчится удушаемый? Виселица, с которой традиционно связано обесчещивание, позор и отсутствие покоя там, — Викентьев поднял глаза вверх.

— Или ядовитый укол в вену, против которого протестуют ваши коллеги потому, что он компрометирует медицинское ремесло?

Викентьев выдержал паузу, но Буренко отвечать не собирался.

— Только красиво и гуманно отправить человека на тот свет нельзя. И требовать от этого процесса эстетической формы — чистейшее чистоплюйство! Ассенизатор всегда пахнет дерьмом, а не французским одеколоном! Но если он не станет работать, дерьмом будем вонять мы все.

— К тому идет, — сердито буркнул Ромов.

— Я вам расскажу одну историю, доктор, — подался вперед Сергеев, и выражение его лица было не самым добродушным.

— Наш товарищ, Женя Гальский, сейчас умирает от рака. Он не совершил ничего плохого, наоборот — честно пахал всю жизнь и был отличным парнем. Ваши коллеги выписали его из больницы на пятый день и поставили крест — для них его уже нет на свете. Парень корчится дома, жена бегает по кабинетам, подписывает десятки бумажек, и ставит десятки печатей, чтобы купить промедол. Больше двух ампул в день не дают, а у нас же в здравоохранении это строго… И упаси Бог пустую ампулу разбить или выбросить, только на возврат, учет прежде всего…

Сергеев облизнул пересохшие губы, а Попов разлил остатки водки.

— Пришлось мне поймать одного негодяя и вытрясти из негр все что надо! У негодяев есть любые препараты и в любых количествах, без всяких рецептов, разрешений и печатей!

Сергеев нервно пристукнул ладонью, стол скрипнул, водка плеснулась в стаканах.

— Не хотите поморализировать на эту тему, доктор? Да насчет торжественности и ритуалов порассуждать?

В диспетчерской на миг стало совершенно тихо.

— Ладно, — сказал Ромов своим обычным тоном, — давайте за Женьку…

Субботник все-таки провели. Иван Алексеевич домовито наводил порядок в диспетчерской, Сивцев с Шитовым возились в гараже и подвале, Попов, Сергеев и Викентьев разбирали металлический хлам во дворе. Послонявшись по точке исполнения, к ним присоединился и Буренко. Григорьева на субботнике не было, да никто его и не собирался приглашать.

— Помогай, Васильич, — второй, третий и четвертый номера с натугой тащили проржавевший задний мост какого-то допотопного грузовика, и в голосе Викентьева ощущалась неподъемная тяжесть ноши.

Врач с готовностью вцепился в округлое железо и, пыхтя, принял свою часть веса. После выяснения отношений он разительно изменил поведение: ни иронии, ни саркастических шуток — справный мужик, охотно выполняющий общую работу.

— Вот так! — облегченно выдохнул Викентьев, когда мост с дребезжащим лязгом грохнулся в кучу металлолома. — Доктор — мужик здоровый! Давайте чуток перекурим…

Сплоченные общим трудом четверо мужчин присели на сваленные у забора доски.

— Скажу Шитову, чтобы пригнал автокран, — раздумчиво проговорил руководитель «Финала». — А то совсем пупки порвем!

На крыльце диспетчерской появился Иван Алексеевич Ромов. Он отряхивал руки и подслеповато щурился на неяркое осеннее солнце.

— Что это аксакал высматривает? Нас, что ли, ищет? — Попов хотел привстать из-за горы ржавого железа и махнуть ветерану рукой, но Сергеев придержал за локоть.

— Посмотри кино…

Ромов целеустремленно просеменил к щели между диспетчерской и гаражом, согнулся, оперевшись рукой о колено, и пошуровал в черном проеме. Потом сделал какие-то движения ногами, притопнул несколько раз, будто собирался пуститься в пляс.

— Галоши подбирает, — сдерживая смех, пояснил Сергеев. — Ну умора! Михайлыч, может, оформим ему как спецодежду — по ордеру?

Какие галошй? — по инерции спросил Попов, хотя тут же мелькнула неприятная, хотя и довольно правдоподобная догадка.

— С объектов! Федька с Петром их то в угол забрасывали, то в гараже прятали — везде находит!

Сергеев встал.

— Ай-ай-ай! Все видели! Неужели купить жалко?

Гигант перестал сдерживаться и от души расхохотался.

Таким веселым Попов его еще не видел.

Ромов дернулся, суетливо взбрыкнул ногой, но тут же степенно выпрямился.

— Вот вы где есть, оказывается, — он направился к коллегам. — А смешного, Сашенька, ничего-то и нет… Я ведь не, из жадности… Просто привык галоши носить, отвыкать поздно. А поди их купи сейчас…

Внезапно Попов ощутил прилив дурноты. Вновь появилось чувство, что он у самого края глубокого колодца. Вскочив, сделал несколько шагов назад от устрашающей бездны и уперся в бетонные плиты забора. Уф! Наваждение прошло, хотя сердце бешено колотилось и во рту пересохло.

— Правильно, Валерочка, — Ромов явно обрадовался возможности сменить тему. — Я тоже хотел забор осмотреть… Давай-ка пройдем вместе по периметру…

Попов как во сне шел вдоль шершавой серой стены. Повторившийся приступ внезапного страха всерьез озаботил его. И этот колодец — он отчетливо видел зияющее отверстие с сырыми скользкими стенками. Галлюцинация? Похоже… Как бы крыша не поехала!

— Высота два тридцать — два пятьдесят, — бубнил Ромов. — Электрозащиты, видишь, нету… Она по внешнему ограждению проходит, а здесь перелезай, пожалуйста, кто хочет!

— Там же завод, — вяло возразил Попов. — На территорию посторонний не пройдет.

— На заводе он, может, и не посторонний, но нам-то уж точно не свой!

Ромов в очередной раз преобразился. Сноровисто осматривал стену, вставал на цыпочки, пригибался, забыв про радикулит. Так идет по верному следу хорошо выдрессированная ищейка.

— А вон что это там такое? — вдруг спросил он, и ни умильности, ни старческой немощи не было в голосе. — Посмотри, Валерий, глаза у тебя получше!

Бетонные плиты забора были подогнаны плотно одна к другой, швы наглухо задраены цементом. Но в одном месте, метрах в двух от земли, цемент выкрошился. Небольшой пятачок сантиметра три-четыре — Валера прошел, не обратив внимания.

— Притащи-ка лесенку и поднимись: насквозь или пет! — приказал Ромов.

Взобравшись на расшатанную лестницу, Попов приблизил лицо к холодному бетону. Щель была сквозная, он увидел зеленый, из рифленого железа ангар и край серебристого газгольдера.

— Насквозь, значит! Ну-ка, давай на ту сторону! Примерься — можно оттуда что-то углядеть?

Попову не хотелось лезть на охраняемую территорию режимного объекта, но почему-то он подчинился.

Опасаясь окрика ВОХРа, а то и прицельного выстрела, Попов перемахнул через гребень забора, повис на руках и легко соскочил на большой, окантованный железом ящик из прочных толстых досок. Это была надежная наблюдательная площадка, потому что щель находилась в заборе как раз на уровне глаз и сквозь нее хорошо просматривалась территория сверхсекретного объекта — точки исполнения смертных приговоров южного региона страны. Судя по валяющимся вокруг и прилипшим к ящику окуркам, наблюдательный пункт использовался неоднократно.

Субботник был прерван. Сивцева с Шитовым послали за автокраном, Буренко под благовидным предлогом отправили с ними, а члены внутреннего круга — первые четыре номера спецопергруппы «Финал» — начали чрезвычайное совещание.

— Ну, что делать-то будем? — Ромов обвел всех острым взглядом. — Дело-то нешутейное, но и зря горячку пороть не надо, чтобы самим в лужу не сесть.

— Инструкцию знаешь? — с безразличием смертельно уставшего человека спросил Викентьев. — Вот то и делать.

— По инструкции, значит, — согласно покивал первый помер и вытянул руку. — Тебе сразу полагается по шапке, это раз!

Он загнул палец.

— Точка исполнения закрывается, два!

Ромов аккуратно загнул второй палец.

— Надо искать новую точку — три! Ты помнишь, что это такое? Сколько мы угробили сил и времени? И где ты найдешь в миллионном городе место лучше этого?

— Короче! — глядя в сторону, бросил руководитель группы. Он редко бывал выбит из колеи, но сейчас имел место как раз такой случай.

— А ведь мы и не знаем — произошло рассекречивание или нет, — прежним рассудительным тоном продолжал Иван Алексеевич. — Мало ли какой дурак в щелку подглядывал! И что он там увидел? Какие такие секреты распознал?

— Если дурак — одно. А если вышли на нас?

— Вот тогда и вопросов нет! Тогда все по инструкции…

Ромов задумался, на лбу залегли две глубокие старческие морщины.

— Только это уже без меня. Не обессудь, Володенька, годы свое берут, давно думаю отойти от дел, вот и случай подоспел… На всю эту колготню у меня уже и сил-то нету…

Викентьев вскинул голову и уставился на собеседника, будто не поверил своим ушам. Тот не отвел взгляда.

— Я тоже брошу все к чертовой матери! — второй номер глубоко вздохнул. — Думаешь, мне не надоело? По шапке получать, с женой ругаться да исполнять, исполнять, исполнять…

Он выпрямился и еще раз вздохнул, с облегчением, будто освободился от тяжелой ноши.

— Значит, судьба… К чертовой матери! Напишу рапорт — и все! Пусть ищут точку, пусть исполняют, пусть организовывают…

— Я тоже хотел уйти с исполнения, — воспользовавшись паузой, вставил Попов.

— А я держусь двумя руками! — Сергеев неожиданно выругался. — Такая расчудесная работа, как раз по мне!

— А кто же, ребяточки, будет закон исполнять? — вкрадчиво спросил Иван Алексеевич. — Сейчас мы все разбежимся, а дальше что? Или приговоры выносить не станут? Или легко людей на это дело подобрать? Может, от хорошей жизни министр персональное разрешение дал мне, отставнику-пенсионеру, вроде как внештатно ВМН приводить? Не от хорошей, братцы, просто деваться некуда было!

Ромов медленно расцветал красными пятнами.

— Проще простого в кусты юркнуть! Только раньше времени-то зачем?

— Ну провокатор! — изумился Викентьев. — Ты же первый затеялся отбой играть!

— Не так, Володенька, не так! Если рассекретили нас это одно. А если какой-то придурок запчасти из гаража ворует или от нечего делать сюда пялится — зачем же сразу воду сливать?

— Не пойму я тебя, Алексеич, — Викентьев снова был озабоченным и усталым. — Любишь ты крутить — то так, то эдак… Что предлагаешь-то?

— А то и предлагаю. Проверить этого друга. Кто такой, с какой целью смотрит, что узнал… Тогда и выводы сделаем, и решения примем.

— Тоже правильно, — подумав, неохотно кивнул руководитель спецгруппы. — Разумнее ничего не придумаешь.

Пятна на лице Ромова поблекли.

— И смену нам надо готовить. Я тебе, Михайлыч, сколько раз предлагал попробовать?

Палец первого номера изобразил привычное движение.

— Чего там пробовать… Нашел мальчика! Я уже все в жизни попробовал. Хватит…!

— И Сашенька предлагал!

— Давайте им оружие — тогда пожалуйста! А так это дело не для меня! — Сергеев еще раз выругался. — Вой Шитову предложите… Недавно надо было определиться: или с автоматом в засаду, или с дубинкой на площадь. Он выбрал дубинку — неформалов гонять безопасней, а куражу больше!

Ромов пожевал губами и нахмурился.

— Не пойму я, Александр Иваныч, к чему ты это сказал? Разговор-то у нас о другом!

— Хватит антимонии разводить, — властно прервал Викентьев. — Щель в заборе заделать, любопытного найти и проверить! Задача ясна?

Это вновь был Железный кулак, которого очень трудно выбить из колеи.

— Куда яснее, — буркнул Сергеев. — Дело-то простое… Цементу размешать — пять минут. Да и этого хрена установить… Сколько человек работает на «Приборе»? Всего-то тысяч десять? Ерунда, правда, Валера? Тем более времени свободного у нас навалом…

— Вот и работайте, а не болтайте! — отрезал Викентьев.

«Прибор» обслуживала своя, объектовая милиция. С территориальными органами она практически не контактировала, и Сергеев никого там не знал. Это было непривычно: во всех райотделах области у гиганта было много друзей и знакомых. Непривычным оказалось и то, что через проходную его не пропустили, и он долго названивал по черному внутреннему телефону, а потом стоял в позе просителя у щелкающего турникета, ожидая, пока придет провожатый.

Местный опер — дерганый парень, шустрый, как все розыскники, сноровисто оформил разовый пропуск и, болтая вроде бы ни о чем, а на самом деле пытаясь выведать цель визита, провел майора мимо вооруженного наганом охранника в свой ведомственный мир, который здорово отличался от того, большого, раскинувшегося за забором с системой электрошоковой защиты.

На сотнях гектаров земли могли разместиться несколько деревень, а то и крупный рабочий поселок с привычными приметами нищеты и убогости, столь же привычно объясняемыми скудностью местного бюджета и нехваткой централизованного финансирования. Здесь же бросался в глаза достаток — Минавиапром явно не испытывал подобных проблем. Ровные, без выбоин, асфальтированные дорожки, ухоженные клумбы и цветники, монументальная доска передовиков, деревья с выбеленными на метровую высоту стволами, тщательно выкрашенные «серебрянкой» металлические конструкции.

«Прибор» имел комфортабельную базу отдыха, несколько пансионатов — на побережье и в горах, каждый год возводились один-два жилых дома. Проблемы с кадрами тут не было, в вытрезвители и сводки происшествий рабочие попадали довольно редко. Но, несмотря на все это благополучие, встречающиеся по пути люди не выглядели свободными и счастливыми и отличались от тех, зазаборных, гораздо меньше, чем заводская территория отличалась от городской.

— Это ЛИС — летно-испытательный сектор, — пояснил сопровождающий. — А за ним озеро, летом там купаются в перерывах. Вы, наверное, кого-то на сбыте нашей продукции взяли?

На большом, со стадион, поле сохранилась знаменитая тиходонская степь, как в музее краеведения за пыльным стеклом, только без чучел дрофы, волка, кабана, а живые звери и птицы здесь не водились, потому что грохочущие «изделия» за десятки лет обильно насытили почву и траву окислами свинца.

— Если так, то шум поднимется, — продолжал опер, не придавая значения молчанию майора. — Директор у нас крутой…

Здесь, за забором, единолично правил генеральный директор. Он карал и миловал, выделял квартиры или передвигал в конец очереди, распределял автомобили и загранпоездки, устанавливал персональные оклады или увольнял без выходного пособия. И хотя сам генеральный, естественно, не мог вникать в мелкие детали своего хозяйства, дела это не меняло, ибо решения принимались от его имени, ему же обжаловались и его же заключение становилось окончательным. И выходило, что и новые дома, и фонды на автомобили, и пансионаты принадлежали ему и ему же принадлежали десять тысяч винтиков отлаженной хозяйственной машины, которые в последнее время модно стало называть человеческим факторов.

И милиция наверняка тоже у него под пятой, потому что квартиру и все другие жизненные блага вот этому озабоченному оперу выделяет именно он, а не далекое МВД.

— У тебя квартира есть?

Сопровождающий не удивился неожиданному вопросу, похоже, он вообще ничему не удивлялся.

— Ага, в прошлом году получил. Как раз в центре дом сдавали…

— Значит, хорошо живете с начальством?

— Как же иначе? У вас ведь тоже так.

«Пожалуй, — подумал Сергеев. — Хотя и не столь наглядно. Здесь вся власть в одном кулаке, не сманеврируешь».

Отдел находился в новом, отдельно стоящем здании из белого кирпича. Внутри просторно, хорошая мебель, кабинеты отделаны полированными панелями.

Как правило, свои вопросы Сергеев решал с начальником уголовного розыска. На этот раз худой, чернявый, похожий на грача капитан провел его к начальнику райотдела. Рыхловатый рыжий мужчина лет сорока пяти внимательно выслушал легенду: из авторембазы УВД похищены дефицитные запчасти, следы ведут на «Прибор».

Легенда была корявая и малоправдоподобная, но чернявый капитан проглотил ее, не поморщившись, зато начальник отдела проявил профессионализм:

— Запчастями занимается областной угрозыск? С чего бы? Или важнее дел нет?

Сергеев доверительно улыбнулся.

— Железки для генеральской машины. Вот и роем землю. А дел навалом!

— Тогда понятно. Ну а мы чем поможем? Девять с половиной тысяч работающих… Как его зацепить?

Рыжий подумал.

— Ладно, покажите место, Никонов займется.

Грач кивнул и вывел майора из кабинета.

— Только надо письменный запрос, — сказал он. — Чтобы мы официально работали…

«От безделья пропадают, — подумал Сергеев. — Телефоны не звонят, календари чистые, по всякой ерунде — запрос, чтобы потом отчитываться».

Официально никакой кражи из ремзоны УВД не существовало, но майора это не смутило.

— Запрос сделаем, — бодро сказал он и тут же на бланке УВД написал требуемый документ, поставив палочку, расписался за Ледняка, с потолка вписал исходящий номер.

Только после этого Никонов отправился с ним к забору «ремзоны», осмотрел место, поднялся на ящик, поковырял свежий цемент в щели между плитами.

— Похоже, он тут что-то рассматривал. И довольно долго.

— Наблюдал, удобный момент подбирал.

— Наверное…

Начальник розыска спрыгнул с ящика.

— Скорее всего это кто-то из охраны, — вслух рассуждал он. — Здесь как раз проходит маршрут контроля периметра… Пойдем, посмотрим, чей это участок.

Однако в штабе ВОХРа выяснилось, что четкого закрепления бойцов за маршрутами не существует. Перед каждой сменой бригадиры по своему усмотрению расставляют людей на посты.

За последние шесть месяцев интересующий Сергеева участок охраняли пятьдесят два человека. Из постового журнала майор выписал фамилии дежуривших в ночные смены. Таких оказалось пятнадцать. Наиболее часто повторялись три фамилии. Сергеев аккуратно подчеркнул каждую из них.

Пока Сергеев отрабатывал «Прибор», Валера Лопов посетил Северный райотдел, обслуживающий территорию, на которой находился завод.

— Мы же к ним отношения не имеем, — пожал плечами старший опер — крепыш, начинающий терять спортивную форму. — Спросите на всякий случай у зонального.

Зональный оперуполномоченный задумался, вороша в памяти гору непригодившихся до поры фактов.

— Приходил один с «Прибора». Похоже, шизофреник. Охранник, что Ли. Заявление хотел нам повесить. Как раз по ремзоне.

Опер зевнул и потянулся.

— Дежурил в ночь и опять заступил. Надоело! Я, кстати, и не знал, что под боком ремзона. Сход-развал там можно сделать, не в курсе?

— Какое заявление? — стараясь не проявлять заинтересованности, спросил Попов.

— Плел что-то про трупы… Черт его знает! Шизофреников сейчас развелось! Вроде там бандиты трупы потрошат и внутренние органы за границу продают!

На полу обозначился колодец со скользкими стенками, и Попов сделал шаг в сторону. Колодец исчез.

— Какие трупы, какие органы?! — нервно вскричал он. — Откуда он это взял?

— Да не психуй ты, — успокаивающе махнул рукой опер. — К краже вашей он не вяжется, иначе чего бы пришел. Так, обычный дурак.

Попов взял себя в руки.

— Может, он видел чего? Как фамилия-то?

— Сейчас поглядим, если осталось…

Опер полистал вспять перекидной календарь, всматриваясь в неразборчивые записи.

— Вот он, кажется… Или нет? Середин! Или этот… В общем, или Середин или Лебедев — они в один день приходили. У кого-то собака пропала, а у кого-то трупы разделывают. Оба психи!

Зональный еще раз зевнул и вдруг встрепенулся.

— Послушай, так если ремзона к «Прибору» не относится… Ты мне, получается, кражу подвешиваешь?

— Да нет. Нам попробовать запчасти найти да перед генералом отчитаться.

— Это другое дело, — опер облегченно вздохнул.

Когда Сергеев и Попов сверили свои списки, то оказалось, что одна фамилия имеется в каждом из них. Лебедев — тридцатилетний стрелок охраны «Прибора». Из разведопроса, проведенного Сергеевым в штабе ВОХРа, можно было сделать вывод, что это незаметный, малоконтактный человек: исправно отбывал часы дежурства, отношений с коллегами не поддерживал, от участия в праздничных «мероприятиях» уклонялся и не совершал решительно никаких поступков, которые определили бы его индивидуальность.

— По-моему, он с прибабахом, — сказал бригадир ВОХРа. — Молчит, книжки про шпионов все читает, ни в «козла», ни выпить, ни про жизнь поговорить… На стрельбах, как пацан, патроны у ребят выпрашивает. Многие отдают, чтоб наган не чистить… А ему в удовольствие разбирает все время, смазывает, протирает… Три года работает, а мы о нем ничего толком и не знаем.

— Видно, действительно шизанутый, сказал Сергеев, когда внутренний круг обсуждал собранные данные. — И но месту жительства тоже — тихий, ни с кем не общается…

— Это хорошо, — Викентьев посмотрел на Ромова. — Меньше контактов, меньше болтовни.

— Хорошо-то хорошо, — вроде как согласился Наполеон, но отрицательно покачал головой. — Может, действительно у него романтика в заднице играет, шпионов ищет, потому и в замке ковыряется. Но вот что он про трупы-то болтал? Надо же встретиться с ним кому-то, поговорить, разведать что к чему…

— Он в больнице, с желтухой, — пояснил Попов. — Это дело долгое, а лезть в инфекционное особой охоты нет.

— А точно с желтухой? Тогда конечно… Месяца два, а то и больше…

Иван Алексеевич пожевал губами.

— Бывает, и совсем помирают. Особенно сейчас: врачи хреновые, лекарств нет…

— Ладно, аксакал, не крути свою шарманку, — перебил Викентьев, и Наполеон обиженно замолк.

— Делаем такой вывод: опасности рассекречивания нет, работу продолжаем. По выздоровлении прощупать нашего друга, тогда и подведем итоги. Может, ему у психиатра полечиться надо. Значит, само собой, и работу придется сменить. Другие предложения есть?

— По-моему, правильно, — сказал Попов, и Сергеев согласно кивнул.

— Нам он не опасен, — поддержал Ромов. — Чем он может помешать? Да ничем!

Но на этот раз опытнейший Иван Алексеевич ошйбся. Незаметный меланхоличный Лебедев представлял серьезную опасность для спецгруппы «Финал», и болезнь только отодвигала эту опасность на более позднее время.

Раскрытие многих преступлений начинается со случайности, но об этом мало кто знает, ибо заинтересованными лицами каждая случайность подается как результат упорной и кропотливой работы.

То, что неизвестный водитель расплескал ведро солярки на повороте одной из автодорог Предгорной АССР, было случайностью чистой воды. И то, что спешащая в сумерках «Волга» «схватила» скользкое пятно правыми колесами и вылетела на обочину — тоже, несомненно, было случайностью.

Выезд на место происшествия следственной группы явился логическим и закономерным следствием серьезной аварии, но то, что дежурил новичок — лейтенант Мезлоев, оказалось третьей случайностью, которая и решила дело. Потому что недавний выпускник Высшей школы МВД СССР Мезлоев самостоятельно работал четвертый месяц, служба еще не успела не только осточертеть, но и стать привычной, к тому же, в отличие от многих сокурсников, он хорошо знал законы, приказы и инструкции, а потому чувствовал себя уверенно и не пытался подстроиться под сложившуюся в райотделе практику.

Причина дорожного происшествия была очевидной, розыск и наказание виновного заведомо перспектив не имели, к тому же пострадавший водитель остался жив, а значит, тяжкие последствия отсутствовали. Просматривалась и вина самого пострадавшего, которого хитроумный пункт Правил дорожного движения обязывал обеспечить безопасную езду. Словом, никаких осложнений здесь не предвиделось, потерпевший при таких обстоятельствах жаловаться во все концы не станет, дело можно спокойно спустить на тормозах. А работы на месте происшествия от силы на полчаса. Так бы решил любой из шести утомленных службой и жизнью, обремененных семьями и опытом следователей Урук-Сартанского РОВД. Мезлоев был седьмым.

Он проводил осмотр более двух часов и сделал то, что в подобной ясной и понятной ситуации не стал бы делать никто из коллег: сверил номера агрегатов автомобиля с данными техпаспорта. И обнаружил, что номер кузова не соответствует записи в документе.

В принципе, дежурный следователь мог этим и ограничиться, передав материал с соответствующим рапортом руководству. Но Мезлоев был честолюбив и азартен, поэтому, не обнародуя своего открытия, он закопался в ориентировки и нашел запрос Тиходонского УВД по розыскному делу «Трасса», где упоминалась «Волга» ГАЗ-24 госномер 3 00–77 НК, принадлежащая гражданину Плоткину и пропавшая вместе с хозяином в начале июля. Номер кузова пропавшей машины совпадал с тем, который имелся на кузове разбившейся «Волги».

Только после этого лейтенант описал свое открытие в подробном рапорте и подал его по команде.

Результатом этой цепочки случайностей стал документ, направленный в Тиходонск: «Принятыми дополнительными мерами розыска по вашей ориентировке (РД «Трасса») обнаружен кузов а-м ГАЗ-24 (владелец Плоткин), который эксплуатировался по техническому паспорту на а-м ГАЗ-24 госномер… владелец Идримов. В настоящее время Идримов, пострадавший в результате аварии, находится в больнице Урук-Сартанского района, а его автомобиль — на отстойной площадке Урук-Сартанского РОВД. Начальник УУР МВД Предгорной АССР».

— Это реальный путь к раскрытию, — сказал Сергееву Ледник, чуть морщась и незаметно поглаживая живот. — Поезжайте с Поповым… Какой-то он странный последнее время — в чем дело? Все мы устали… Значит, поезжайте и разберитесь на месте. А я созвонюсь с Москвой — «Трасса» у них на контроле, пусть подключают своих людей. Нет, сами не обойдетесь, это Кавказ…

Ровно через сутки Сергеев и Попов сидели в кабинете начальника отдела особо тяжких преступлений МВД Предгорий и излагали план предполагаемых действий. Дородный краснолицый подполковник слушал, внимательно время от времени поглаживая широкие жесткие усы и согласно кивая головой. Но когда он заговорил, оказалось, что это кивание вовсе не знак согласия, а один из элементов кавказской вежливости, за которым может ничего не стоять, а может стоять и прямо противоположное ожидаемому.

— Понимаете, — подполковник доброжелательно улыбнулся, усы встопорщились. — У нас тут все по-другому. Так как вы хотите — можно сделать где угодно: в Москве, Ленинграде, Тиходонске, но не здесь! — начальник отдела развел руками.

— Идримов живет в селе, где половина жителей — его родственники, а вторая половина — друзья и знакомые. Как сохранить в тайне осмотр или обыск у него в доме? Даже если просто задать кому-то вопрос, любой, самый пустяковый — мгновенно передадут: приходили, интересовались… Так что и в больницу нечего соваться!

— Беймураз Абдурахманович, — Попов с трудом держал в памяти имя и отчество подполковника. — А если местного участкового подключить? Легенда — авария? Или пожарника — состояние проводки, дымоходов, опасность возгорания…

Жесткие усы снова встопорщились.

— А если участковый женат на сестре брата Идримова? Или пожарник — племянник друга его отца? Какая-то связь обязательно найдется!

— Получается: ничего не выйдет? — мрачно спросил Сергеев. — То трудно, это невозможно… Знаете, сколько трупов по «Трассе»? И контроль Союза! Кстати, со дня на день прибудет московская бригада.

— А что они здесь сделают? — колюче взглянул Беймураз Абдурахманович. — У себя на Арбате порядок навести не могут! Правда, туда десантников, бронетранспортеры и вертолеты не бросишь, а в республиках все можно, руки развязаны…

Начальник отдела задумался, машинально вытащил из стола белые костяные четки, перехватив взгляд Попова, вновь добродушно улыбнулся.

— Нервы успокаивает. Не пробовали?

На минуту в кабинете воцарилась тишина, только чуть пощелкивали круглые ограненные костяшки.

— Раз надо — значит, будем делать. — Подполковник вооружился толстенной четырнадцатицветной ручкой, какие лет десять назад в изобилии наводняли прилавки комиссионок. — Будем делать по-своему. Мы ведь здесь живем…

Он вновь надел маску радушного и любезного хозяина.

— Мой двоюродный брат — главврач республиканской больницы. Попрошу его забрать Идримова из района. А получится — пусть переводят в Тиходонск, вроде по медицинским показаниям. Устраивает?

Чудовищная ручка черкнула что-то в календаре.

— А насчет того, чтобы поискать следы других машин… Мы найдем способ узнать, что у него в сарае, в подвале, в гараже. Но скорей всего он просто покупатель. Понадобилось заменить кузов — вот и заменил. Не в очередь же на десять лет записываться… Дело обычное. Иногда заказывают — какая модель, какой цвет. Знают, понятно, что ворованное. А про убийства-то не думают.

Прощаясь до завтра, подполковник замялся.

— Вы в отделе особо не рассказывайте, что да как… Ребята у нас хорошие, золотые ребята, я им всем доверяю как себе… Но знаете, всяко бывает.

Когда они вышли в коридор, Попов спросил:

— Как думаешь, а ему доверять можно?

— Скоро узнаем, — отозвался Сергеев.

Оказалось, что можно. Подполковник сделал все, что обещал, и даже сверх того. Идримова перевели в республиканскую больницу. У него было легкое сотрясение мозга, трещины ребер и сложный перелом голени.

— Можешь хромым остаться, — сказал лечащий травматолог. — Надо бы в специализированный институт, в Тиходонск, да туда не пробьешься. В прошлом году нам только пять нарядов дали.

— Как так «не пробьешься»? Раз человеку надо! — возмутился сопровождавший раненого брат. — Где у вас начальник?

Через полчаса он вернулся в палату радостный, но слегка обескураженный.

— Золотой мужик главврач! — возбужденно сообщил он. — Скомандовал завтра же тебя санитарным самолетом отправить. И ничего не взял! — он перешел на шепот. — Даже слушать не захотел!

— Ничего, вылечусь — мы к нему подойдем, — удовлетворенно сказал Идримов, — Молодец, Магомет! Скажи матери, Ильясу, всем, что я в порядке. Сходи в милицию, пусть дело не открывают. Машину забери, отдай Адаму — пусть поставит на ремонт. Что будет надо — сообщу…

Разбитую «двадцатьчетверку» тем временем направили на автотехническую экспертизу. Однако на полпути маршрут изменился, и мощный грузовик взял курс на Тиходонск.

— Никаких других машин у него не появлялось, — через пару дней сообщил Беймураз Абдурахманович тиходонским операм. — Свою «Волгу» он весной разбил, стал искать новую без документов. Месяца два назад взял эту за десять тысяч. Кузов переставил, двигатель спрятал у младшего брата Магомета, резину и задний мост держит у себя в подвале. Продавца знает.

— Спасибо, — Сергеев сжал ладонь подполковника. — А прибеднялись: подходов нет, в тайне не сохранить… Как же удалось столько собрать?

— Мы здесь живем, — повторил начальник отдела, не сомневаясь, что такой ответ все объясняет. — Только я вот о чем попрошу: обыски, проверки, задержания — пусть все это через меня идет, я все обеспечу… Потому что такие войсковые операции, как в Узбекистане, нам ни к чему… И народ взбудоражат, и руководство республики обозлят. А крайний понятно кто…

В Тиходонском региональном институте травматологии и ортопедии Идримова приняли не слишком радушно.

— Рядовой случай, чего его было к нам направлять? Да еще санавиацией?

— А то не знаешь, как там решаются такие дела!

Врачи приемного отделения многозначительно переглянулись.

Султан Идримов не обратил внимания на холодный прием и ничуть не обиделся. Он достаточно хорошо знал жизнь и прекрасно понимал, что происходит. Лечиться в региональном центре куда престижнее, чем в республиканской больнице. Тут и оборудование получше, и лекарств побольше, и врачи поопытнее. По крайней мере, так считается. Может, оно и не так — в республике тоже оборудования импортного хватает, и без лекарств солидный человек не останется, и врачи все время на курсы ходят. Но мнение есть — в Тиходонске лучше лечат! А потому каждый стремится сюда попасть. Положено-то, конечно, только тяжелых больных направлять, да мало ли что где положено! Если человека уважают, то и пойдут навстречу. А местные врачи по-своему рассуждают: коек мало, желающих много — вот и власть, и связи, и дефицит. А когда со стороны человека прислали, считай, отобрали одну койку, кусок из кармана вынули. Потому и недовольны доктора, и понять их можно. Только зря они беспокоятся: Султан Идримов никогда в долгу не останется, все довольны будут. На выписке как с родным попрощаются. А сейчас пусть побурчат…

Через два дня его прооперировали. К этому времени приехал Магомет с Ильясом, привезли неподъемные чемоданы — коньяки, балык, икра, все солидно, не то что орехи, хурма и прочие хурды-мурды. Потому операцию сделали хорошо и наркоз дали как положено: заснул, проснулся — уже в палате. Одноместная, с телевизором, и сиделку Магомет нанял… Ребята пожили четыре дня, оставили в тиходонских кабаках несколько тысяч, очень важно — погулять в Тиходонске, считается, что только настоящий мужчина с большими деньгами может это себе позволить. Еще шикарнее, конечно, в Москве гулять, тем более землями столицу держат, но в последнее время их там прижимают, теснят, вполне можно вместо ужина пулю получить. Ничего, в Тиходонске тоже кабаки с варьете и бары всякие, расскажут Вахе и другим сельским чуркам, которые деньги в мешки складывают, а жизни не видят — пусть рты пораскрывают! Спросили, как положено: «Что еще надо? Нужны еще здесь?» А чего надо? Все есть. Чего сидеть парням — у них дома дел много. Через пару недель приедут и заберут, если аллах не отвернется. «Какие поручения?» Да никаких, пусть только с автоэкспертизой разберутся да машину заберут — время идет, а ее делать надо. Ну и уехали. Будем выздоравливать: лекарства есть, внимание есть, уважение есть. Чего еще надо?

Внимания к Султану Идримову и его родне было куда больше, чем он предполагал. Стационарный пост наружного наблюдения обходился казне в сто рублей ежесуточно. Преследующее наблюдение за Магометом и Ильясом с фиксацией всех связей, контактов, адресов, фотографированием их времяпрепровождения стоило ежедневно триста рублей. Впрочем, самих наблюдаемых эти суммы вряд ли могли удивить, потому что за один вечер они оставили в «Скачках» вдвое больше, считая, разумеется, девочек и оркестр.

Пост наблюдения действовал и в Урук-Сартане, а прибывшая все-таки в Предгорье московская бригада с помощью любезного Беймураза Абдурахмановича плела сеть, охватывающую блатной и околопреступный мир всей республики.

Но центром разработки розыскного дела «Трасса» являлся выздоравливающий в отдельной палате Султан Идримов; хотя сам он об этом, естественно, не подозревал. Когда в дверях показался улыбающийся человек с тремя гвоздиками в руке, Султан решил, что это посланец от родни. Правда, не кавказец, но мало ли как складываются обстоятельства. Он тоже изобразил ответную улыбку, но следом вошел двухметровый амбал со шрамом на лице, и улыбаться сразу расхотелось.

— Здравствуйте, гражданин Идримов, — быстро подойдя к кровати, Попов положил гвоздики на тумбочку и, наклонившись, запустил руку под подушку, потом под матрац.

— Это для порядка, — пояснил он и сел на табуретку. — У Магомета есть интересный ножик, думал — может, и у вас такой имеется…

Сергеев сел на кровать, пружины заскрипели.

— Посмотри, Султан, — гигант вытащил из внутреннего кармана несколько фотографий и положил больному на грудь. — А потом расскажешь нам, как да что…

Словно загипнотизированный, Идримов взял фотографии. На первой был запечатлен невысокий, начинающий лысеть мужчина, важно облокотившийся на капот черной «Волги». На второй — разбитая «Волга» Идримова, которая сейчас должна была находиться на автотехнической экспертизе. Затем крупно номер кузова и сразу же — совсем другой помер в техпаспорте. На следующем снимке из разрытой ямы выглядывала полуразложившаяся голова человека. Султан отбросил фотографии, и они веером разлетелись по комнате.

— Давай, рассказывай, — буднично предложил Сергеев, будто продолжая давно начатый разговор.

У Идримова закружилась голова.

— Ничего не понимаю, ребята, честное слово, — машинально залопотал он. Какой идиот! Надо было сразу вырезать переднюю панель с номером и заменить, как все нормальные люди делают! Специалисты так вваривают, что шов только экспертиза определит! А он понадеялся, что гаишники под капот не заглядывают, особенно когда в правах четвертной… Может, на экспертизе выплыло? Тогда переваривай не переваривай… Проклятый случай! Но если случай, откуда они знают Магомета и про нож его знают? И что это за труп? Какое отношение к машине, номерам, аварии имеет труп? Никакого!

— Про что спрашиваете? Может, перепутали меня с кем? — продолжал лопотать он, даже не контролируя автоматически вылетающие слова и не пытаясь придать им хоть какую-то убедительность. Он уже понимал, что это за труп, но не хотел признаться даже самому себе, сознание не впускало кошмарную догадку, она билась где-то глубоко-глубоко, и надо было так и оставить ее внутри, потому что в привычных мыслях и ощущениях ей просто не находилось места! Еще пять минут назад он думал, что скоро обед и повариха Галя поджарит сочную баранью отбивную и сто пятьдесят отличного коньяка приятно обожгут пищевод и сладко обволокут голову и можно поспать до вечера, посмотреть футбол, а после отбоя молоденькая медсестра Танечка скорее всего согласится сделать то, к чему он склоняет ее несколько дней.

— У кого купил машину? — резко спросил Сергеев. — Хватит дурака валять!

— Ничего не знаю, на техстанции кузов поменял, а машина моя, собственная…

И ароматная отбивная, и приятно расслабляющий коньяк, и симпатичная Танечка исчезли из ближайших планов, и важно было сохранить их хотя бы на потом — на завтра или в крайнем случае на послезавтра. Дело надо улаживать, срочный звонок Ильясу — пусть приезжают, только бы сейчас отстали, дали передышку…

— На какой техстанции? — презрительно сказал майор. — Думай, что болтаешь! Там же документы остаются: наряды, счета, пропуска…

— На какой, не помню, частным образом делали, без регистрации, а кузов незнакомый человек уступил… Говорит, для себя взял, да не пригодился, а деньги нужны…

— И двигатель он тебе уступил? И резину? И мост? И все с этой машины? — Сергеев поднял и ткнул в лицо Султану снимок, на котором незнакомец важничал у «Волги».

— Вот посмотри, что сделали с хозяином!

Он ткнул еще одну фотографию, но Идримов закрыл глаза.

— А хочешь, я тебе и других покажу! Полюбуйся, что твои дружки с людьми творили!

Если бы можно было никогда не открывать глаз и не возвращаться в столь неожиданно и страшно изменившийся мир!

— Не знаю я ничего, детьми клянусь, не знаю!

— А мы знаем! За десять штук купил «Волгу»! Сказать, у кого? Скажу немного позже! А ты пока поясни: знал, что на машине кровь? Или догадывался?

— Клянусь аллахом: кузов купил, больше ничего не знаю.

— Тогда поедешь с нами! Скупка заведомо краденого у тебя уже есть. А там, может, и на соучастие в убийствах раскрутишься!

Идримов обессиленно откинулся на подушку. Через несколько минут Сергеев и Попов погрузили его на носилки и вынесли в белый санитарный фургон. Совсем не так Султан предполагал покинуть региональный травматологический центр.

Белый санитарный фургон принадлежал спецгруппе «Финал» и предыдущей ночью использовался по прямому назначению. Исполняли Одинцова — насильника и убийцу. Операция прошла без осложнений, если не считать того, что всю дорогу от Степнянска до Тиходонска Одинцов монотонно выл, утробно и страшно. У Попова даже разболелась голова. Неоднократные команды заткнуться смертник оставлял без внимания так же, как угрозы Сергеева вставить кляп. Впрочем, кляп вою не помеха, поэтому угрозу так и не исполнили.

— Подумаешь, — сказал Шитов, когда Попов в «уголке» попросил у врача таблетку от головной боли. — Надо было открыть камеру и отмудохать его до потери пульса…

— Что я, сюда таблетки беру? — Буренко пожал плечами и замолчал, хотя было видно, что ему хочется продолжить фразу. В короткой борьбе победила пропитанная сарказмом половина натуры доктора.

— Здесь все болячки вот кто вылечивает — врач указал кивком головы и отвернулся. Ромов недовольно закряхтел, а Шитов громко захохотал, выпустив из рук ненамотанный еще край черного брезента.

— Чего ты ржешь! — неожиданно взорвался Сергеев. — Ты что, на дискотеке? Надо же совесть иметь!

Викентьев успокаивающе похлопал его по руке.

— Номера пять и шесть, — холодно и властно произнес руководитель группы, и атмосфера в сыром подвале сразу построжала. — Работайте в соответствии со своими функциональными обязанностями! Смешки, шутки и анекдоты — в нерабочее время! Это и вас касается, доктор!

Шитов поспешно домотал брезент, затянул ремни.

— Раз, два… — они с Сивцевым подхватили сверток и, пыхтя, потащили по лестнице — это был самый неудобный участок. Лишь уложив груз на носилки в белый фургон, сержанты перевели дух и обменялись впечатлениями.

— Вот дела! — Шитов зажал ноздрю и, чуть отвернувшись, высморкался. — Они мозги вышибают, а мне надо совесть иметь! А чего я сделал? Этому все равно, — он ткнул ногой брезентовый сверток. — Да и они не шибко плачут…

— А я так вообще ни при чем, — пожаловался Сивцев. — За что Кулак на меня полкана спустил?

Обиженные сержанты не пошли в диспетчерскую, а там, за двумя бутылками водки происшедший инцидент подвергся тщательному разбору.

— Правильно Сашенька замечание сделал, — хрустя домашним огурцом, сказал Иван Алексеевич. — Для шуток, надо звать время и место. Только я вам скажу, что здесь и Николай наш Васильевич виноват.

— Да я просто пошутил, — оправдывающимся тоном начал Буренко. — Воспитанный человек мог улыбнуться… Но этот парень настолько толстокожий, что просто не понимает, как можно себя вести…

— А может, в этой толстокожести и есть его счастье? — неожиданно спросил Попов, хотя вовсе не собирался вступать в разговор. — Разве исполнять расстрел годятся тонкокожие? Воспитанные, начитанные, интеллигентные люди?

Наступила тишина. Приготовившийся разливать Наполеон отставил бутылку. Недобро покосился прокурор, с интересом смотрел Буренко. Лица Сергеева и Викентьева, как всегда, были непроницаемы.

— Это ты зря, Валерочка, — урезонивающе произнес Ромов. — Посмотри на нас всех… И начитанные, возьми хоть доктора, хоть Михайлыча… У меня уже глаза плохие, но газеты — от корки до корки… Да и сам ты разве мало читаешь?

— Много, аксакал, — разомлевший от водки Попов не мог остановиться. — Я даже вычитал главный довод против расстрела. Знаете какой?

Попов сам протянул руку к бутылке, разлил по стаканам, поднял свой.

— Ну, будем!

Подождав остальных, выпил, понюхал хлеб, закусил огурцом.

— Знаете какой? — повторил он, обводя взглядом настороженно ожидающих коллег. — Очень простой. В момент исполнения исполнитель переступает грань, запретную для любого человека. За нарушение этой грани и расстреливают преступника. А в момент расстрела исполнитель становится с ним на одну доску. Но официально. Офи-ци-аль-но! — по слогам произнес Попов, назидательно подняв палец. — Но это дела не меняет. Общество избавилось от одного убийцы, но приобрело другого. Да еще профессионального, делающего это многократно.

Попов посмотрел на покрывающееся пятнами лицо первого номера и отыграл назад.

— Вот такое в книжках пишут. Не знаю — правильно, нет…

— Да глупости все это! — грубым голосом сказал первый номер. — Выходит, я убийца, а вы все соучастники?! А судья, вынесший приговор? А кассационный суд? А Президиум? Выходит, все убийцы?! — он перестал сдерживаться и почти кричал. — Давай не будем казнить Удава, Лесухина, Учителя — давай в задницу их целовать! Кто только пишет такую ерунду?!

— Да разное пишут. Одни против смертной казни — они свое доказывают, другие — за, они с первыми спорят. Есть профессор, он в свое время руководил судебной коллегией и, видно, немало расстрельных приговоров вынес, так он предлагает исполнение сделать гласным: в присутствии Журналистов, адвокатов, представителей общественности… Чтоб все ясно и понятно и не ходили слухи про урановые рудники…

— Тоже глупость! — непримиримо отрезал Ромов. — Зачем из этого представление устраивать? Это ведь не театр!

— Валера же объяснил, аксакал. Чтобы все знали: приговор исполняется, никаких замен рудниками. Для гласности, одним словом.

Сергеев разглядывал Ивана Алексеевича в упор и едва заметно улыбался какой-то неопределенной улыбкой.

— А я говорю — глупость! Ну, посуди сам — кто тогда согласится приговор исполнять? Может, еще по телевизору показывать?!

— А чего стыдиться? — с той же странной полуулыбкой продолжал майор. — Закон ведь исполняем! В крайнем случае маску надеть. Или колпак с прорезями…

- Да ну вас к свиньям собачьим! — Иван Алексеевич встал, с грохотом отбросил стул. — Совсем скатились!

Хлопнув дверью, он выскочил во двор.

— Дисциплина ни к черту, — сказал прокурор Викентьеву, — Исполнение превращается в балаган с пьянкой. Чтоб это было в последний раз!

— Пишите на меня представление, — безразлично отозвался второй номер. — Или сами исполняйте. Можете судью с собой прихватить, вдвоем надежней. Справитесь? А у меня группа работает. Худо-бедно, а приговоры в исполнение приводятся. И клиенты не жалуются. — Последнюю фразу он произнес с явной издевкой.

Григорьев отодвинул нетронутый стакан, поднялся и, зажав под мышкой неизменную папку, направился к выходу. Попову показалось, что кособочится он больше обычного.

— Да, пора ехать, поздно уже, — сглаживая неловкое молчание, Буренко стал собирать посуду, болтая ни о чем, будто поддерживал общий разговор. — Пойду вымою.

— Зачем вы все это затеяли? — спросил Викентьев, когда они остались втроем. — Ты, Валера, стал много пить. Раньше прикладывался через силу, по необходимости, а сейчас с удовольствием. Командуешь, разливаешь, разговоры провокационные заводишь… Доктор поутих, так ты хочешь его заменить?

— Брось, Михайлыч! — фамильярно сказал Сергеев, небрежно развалившись на стуле. — Я-то не пил и не пью, трезвый как стеклышко. А скажу то же, что и Валера. Он все правильно сказал. Другое дело, что говорить об этом не принято! Но он живой человек и не такой толстокожий, как этот дурак Шитов, да и мы все, кстати сказать. И он поступил в уголовный розыск, а не в спецгруппу! Я, кстати, с самого начала был против. Да я и сам поступал в уголовный розыск…

— Что ты из себя целку строишь! — Викентьев ударил железной ладонью по столу, бутылка подпрыгнула и со звоном упала на пол. — Я тебя совратил?! Тебе предложили, ты согласился, да и он тоже! Взрослые мужчины, свои головы на плечах! А теперь виноватого ищете? Да пошли вы знаете куда?!

— Я не жалуюсь и виноватых не ищу, — сказал Попов. — Просто черт за язык дернул…

Викентьев уставился на Сергеева, ожидая, что скажет тот. Но Сергеев ничего не сказал и даже не изменил развязной позы. Пожалуй, впервые тяжелый, парализующий волю взгляд Железного кулака не оказал обычного воздействия. Попову показалось, что Сергеев именно это и хотел продемонстрировать руководителю спецгруппы.

Гальского хоронили в середине ноября.

Организацию похорон по инициативе Сергеева взяла на себя спецгруппа. По официальному, подписанному генералом, письму УВД для погребения выделили четыре квадратных метра земли в одиннадцатом квартале северо-восточного квадрата — между лесополосой и ложбиной, где «Финал» закапывал свои брезеитовые свертки. Сержант Шитов, который, исполняя обязанности шестого номера спецгруппы, тесно контактировал с кладбищенскими работниками, устроил место во втором квартале, рядом с центральной аллеей.

Яму выкопали аккуратную, положенной глубины и главное — к намеченному времени. С траурным салютом тоже были сложности: комендантский взвод разрывался между погребениями отставных офицеров, и время похорон Женьки оказалось уже забитым. Сергееву пришлось ехать к коменданту гарнизона, и неизвестно, решилось бы дело или нет, но комендант вспомнил атлета с угрожающей внешностью, который участвовал в задержании вооруженных дезертиров, и над могилой капитана милиции Гальского троекратно ударил резкий и сухой автоматный залп.

К автобусу возвращались медленно: впереди, опираясь на Костыль, тяжело ковыляла Женькина тетка, рядом семенила его двоюродная сестра, чуть сзади Эд Тимохин и неизвестный пожилой человек вели рыдающую навзрыд Веру. Больше родственников не было: несколько школьных товарищей, институтские друзья и сослуживцы.

Гальские жили в Рабгородке на кривой и грязной улице, откуда в 1902 году пролетариат вышел на знаменитую Тиходонскую стачку. За прошедшие десятилетия там ничего не изменилось, только трущобного типа дома вконец обветшали, а бесконечные разрытия сделали дорогу непроезжей осенью, весной и зимой. В двенадцатиметровую комнату все собравшиеся поместиться не могли, и, подходя к автобусу, Попов с тоской представлял унизительную толкучку в темном коридоре коммуналки и конвейерную сменяемость за поминальным столом.

— Подожди, Валера, поедем на машине.

Сергеев придержал его за локоть и увлек к стоящей в стороне «Волге» спецгруппы «Финал». За рулем сидел Шитов, рядом Викентьев, сзади мостился Иван Алексеевич.

— Все правильно сказал этот долбаный коротышка, — Сергеев с трудом втиснулся вслед за Поповым на заднее сиденье. — Ему на кладбище работать, а не в больнице!

— Могилы копать! — встрял Шитов, хотя понятия не имел, о чем идет речь. — Только я вам скажу; они тут больше генерала нашего зашибают. Да что генерал! Кооперативщиков многих за пояс заткнут.

— А знаете что, — деловито начал Ромов, едва машина выехала на Магистральный проспект, — давайте-ка мы заедем в «уголок» и спокойненько Женечку помянем. Ей-Богу, удобней, чем к нему домой, только беспокойства больше людям…

Возражений не последовало, и через несколько минут машина свернула в знакомый тупик. Водка и спирт в точке исполнения имелись, а запасливый Иван Алексеевич приготовил нехитрую закуску.

— Вот чего стоит жизнь человеческая, — скорбно сказал Ромов после первой стопки. — Женечка только хорошее людям делал, пользу обществу приносил, и на тебе — за пару месяцев сгорел! А эта гадюка Лесухин наоборот — ничего хорошего никому не сделал, убил двоих, а его раз! И помиловали!

— Правда, что ли? — Сергеев недоверчиво взглянул на Викентьева. Тот кивнул.

— Учитывая, что ранее не судим, по работе характеризовался положительно, раскаялся…

— По работе, значит… Видно, правду болтали, что он родственник Фомичева… Вот суки!

— А что, Фомичев на союзном уровне? — возразил Попов. — Его оттуда и не рассмотрят.

— Ты за них не беспокойся! — с прежней злостью огрызнулся Сергеев. — Они друг друга рассматривают… Как-то интересно получается, работягу на луну без лишних рассуждений, а как чей-то зять или сват, тогда характеристика хорошая…

— У Лунина характеристика тоже хорошая, — ни к кому не обращаясь, сообщил Викентьев.

— И что? — вскинулся Сергеев.

Утвердили…

— А я так и знал! — Ромов махнул рукой и, посолив, отправил в рот ломтик лука. — Бучу-то какую подняли.

Сергеев будто окаменел. Лицо искривила гримаса боли.

— Отклонили?! Окончательно?!

Викентьев кивнул.

— Будем исполнять.

— Пусть им пьяный ежик исполняет! — Сергеев с остервенением выругался. — Да он же золотой мужик! Разве сравнишь с этой гнидой!

— Правильно, Сашенька, — покивал Иван Алексеевич. — Я бы тоже не стал. Пусть они сами, эти умники, пусть попробуют…

— Ай-ай-ай, что делается, — потерянно, по-бабьи запричитал Сергеев и взялся за голову. — Что хотят, то творят! Это же беспредел какой-то!

Неуверенно, как слепой, он пошарил рукой по столу.

— И мне налейте!

Пьющий Сергеев выглядел еще более непривычно, чем растерянно причитающий. Почти полный стакан он проглотил с такой легкостью, будто в нем, как обычно, была вода.

Лунин работал участковым в Центральном райотделе. Мужик крутой, старой, редко встречающейся сейчас закалки: сидел на одном участке двадцать лет и крепко держал его в руках. «Я на своей территории и уголовный розыск, и БХСС, и пожарный надзор, — любил говорить он. — Участковый — это представитель всей милиции, всего государства». И вел себя соответственно. По собственной инициативе устраивал засады и несколько раз задерживал преступников, за которыми безуспешно охотился уголовный розыск. Проводил рейды по торговым точкам: обсчет-обвес, укрытие товаров, нарушение правил продажи. Опера БХСС возмущались: мол, лезет не в свое дело, нарушает оперативные планы, показатели наши из-под носа уводит… И торговые работники тоже жаловались, почему-то хотели, чтобы их проверял именно БХСС. Однажды какой-то завмаг не пускал ретивого капитана в подсобку, но тот закрутил ему руку за спину, доставил в отдел и оформил материал за неповиновение, как на рядового уличного забулдыгу. А подсобку все-таки осмотрел, нашел укрытый товар и по всем правилам составил соответствующий акт.

Понятно, при такой манере работать Лунин имел множество врагов на самых разных уровнях. Но никого не боялся. Пистолет носил при себе, на ночь сдавать отказывался: «Тогда надо одновременно и погоны снимать. Бежать-то в случ-чего за ним некогда будет! А погибать при исполнении охоты нет». Потом, кстати, и приказ вышел о постоянном ношении, а тогда клевали Лунина и начальник, и замы, в УВД тягали, до генерала дошло. А тот частенько подписывал поощрения Лунину за задержание преступников и потому дал команду оставить участкового в покое.

В конце концов пистолет его и погубил. Вечером после работы встретил Лунин бывшего сослуживца-пенсионера, зашли в ресторан поужинать, выпили по сто пятьдесят, собрались уходить, участковый сделал замечание матерящейся компании, и те вышли следом. Молодые парни новой генерации: варенки-дубленки, стольники-полтинники, схвачено-уплачено, девочки — «тойоты», мускулы — каратэ, уверенность — раскованность — безнаказанность. А чего бояться?

Знали, что Лунин — сотрудник милиции, и пошли следом «разбираться». Вот бы удивился такому раскладу трижды судимый Костя Валет, оттянувший на зоне восемнадцать лет и кутающий даже летом отбитые почки. Его-то вся округа боялась, а он перед участковым шапку ломал. Как же иначе? Власть и сила!

Но времена поменялись. И трое накачанных мальчиков знали, что сейчас свобода и демократия, гуманность и либеральность, и адвокаты, и поддержка, и связи, и закон на их стороне. Да и где он, этот закон? Вокруг кабака место тихое и темное, а хоть и людное и светлое — все равно никто не влезет, да и в свидетели не пойдет. Что он сделает, этот ментяра, со своим дружком-доходягой? Уже потом позвонит, а пока приедут… Пойди найди… А нашел — докажи… А докажи — осуди… Действительно, чего бояться? Новая формация. И ведь все правильно прикинули, только одного не учли: Лунин-то из старой гвардии…

Когда налетели, то пенсионера сразу сшибли, как и задумано, а участковый устоял, переднему нос расквасил да пушку выдернул. «Стоять, мать вашу!» А им-то что? Не будет же ментяра стрелять! Сейчас по тыкве и «дуру» заберем, пригодится, за нее десять штук дают…

Отскочил Лунин, вверх шарахнул. «Ложись, сволочи, перебью!» А те еще азартней прут. Пугает мент, значит, боится, с трех сторон его и ногой — вот так!

Бах! Бах! Бах! Тупая девятимиллиметровая пээмовская пуля на близком расстоянии отбрасывает человека как удар тысячекилограммового молота. Раскинулись на асфальте вареночные фигуры, даже не успев удивиться тому, что произошло, побежали по пыльной мостовой темные ручейки, затрезвонили телефоны в дежурке Центрального райотдела, потом в городском УВД, в областном, в квартирах начальства… ЧП по личному составу! Пьяный участковый перестрелял в ресторане трех человек! Надо давать спецсообщение в Москву! ЧП! ЧП! ЧП! Кому отвечать? Кто руководил пьяницей, кто проводил политико-воспитательную работу, кто доверил оружие, кто контролировал? То-то паника началась!

А виновник этого переполоха делал все, как положено по инструкции: вызвал «скорую», сообщил в отдел, перевязал пострадавших разорванными рубашками, хотя двоим перевязка была уже не нужна. Но как положено после применения оружия оказать первую помощь, так Лунин ее и оказал. И дальше действовал по правилам: охранял место происшествия до прибытия первых машин, потом отправился в отдел, сдал оружие, написал подробный рапорт и, ожидая, как решат его судьбу, засел в кабинете, дооформляя неоконченные материалы. Это последнее было уже сверх всяких требований.

Но долго работать ему не дали: приехавший на ЧП дежурный следователь прокуратуры отобрал подробное объяснение, направил на медицинское освидетельствование, а потом наступил черед протоколов допроса и задержания подозреваемого. Так Лунин оказался в изоляторе временного содержания, а через трое суток плановый автозак перевез его в следственный изолятор, где для таких, как он, имелась специальная камера номер семьдесят два. Там участковый сказался в компании адвоката, патрульного милиционера и инспектора вневедомственной охраны, которые сообща проанализировали ситуацию и пришли к выводу, что его дело — труба.

Действительно, первичная информация, зациркулировавшая по общим и специальным телефонным сетям, полностью подтвердилась.

Пьяный? Установлено медициной. Мало ли что выпил сто пятьдесят при норме восемьсот, хоть рюмку, хоть наперсток — значит, пьяный!

Перестрелял троих? Факт налицо: два трупа, один человек — в реанимации.

А какое основание для стрельбы? Ссора на бытовой почве. Какая ругань, какое замечание, кто это подтвердит? Собутыльник не в счет!

И потом — у них что, ножи были, кастеты, обрезы? Ничего ведь не было! И какой тебе вред причинили? Никакого! Если бы избили в котлету: ребра поломали, зубы выбили, глаз, легкие отбили, тут, истекая кровью, мог стрельнуть одному в ногу… Вот тогда суд, может, и признал бы необходимую оборону. А так: по безоружным в упор… Это даже не превышение пределов необходимой обороны. Это превышение власти с применением оружия — до десяти лет! А вторая статья и того хуже: «мокрая», сто вторая — убийство двух лиц и покушение на убийство третьего. Тут, извините, вплоть до высшей меры…

Поначалу, конечно, никто «вышки» не предполагал. Думали, влепят десять-двенадцать, — тоже не мед, конечно… Но механизм расследования закрутился, все набирая обороты. Потерпевшие из богатых семей, родственников, друзей, знакомых видимо-невидимо. Все со связями, при деньгах. Шум подняли страшный.

«Правовое государство строим, а пьяный мент на улице людей расстреливает!» Телеграммы во все инстанции, письма с сотнями подписей, демонстрацию перед горкомом организовали, голодовку устроили. В городской газете статья: мол, беззаконие служителей закона особенно недопустимо, дело Лунина должно стать примером отхода от произвола властей! Ну и все в таком же духе.

В любом следствии по серьезному делу, кроме видимых механизмов, есть множество скрытых рычажков, кнопочек, пружинок… Могут они незаметно затормозить машину правосудия, могут наоборот — раскрутить на полную. А Лунин инструктора райкома у черного хода промтоварной базы с сумкой дефицита задерживал. Под Новый год масло и конфеты, для исполкома приготовленные, заставил в свободную продажу пустить. Руководителей дискредитировал: директора райпищеторга пьяным за рулем поймал, завмага, как преступника, в милицию притащил…

Много, очень много обид на Лунина накопилось и в районе, и в городе. Конечно, никто ничего не высказывал, не злорадствовал, старого не припоминал, и характеристику начальник хорошую выдал: боролся с преступностью, задерживал, раскрывал. Правда, для самостраховки дописал: склонен к самоуправным действиям, на замечания реагирует некритически, к советам не прислушивается. Но в целом характеристика нормальная, не придерешься. А маховик следственный раскрутился вовсю, потом выездная сессия суда и приговор под аплодисменты — высшая мера!

Суд вроде как мнение всего общества выразил, хотя бывало частенько, что народ одного требует, а судейская машина еле-еле поворачивается, на тормозах спускает, будто заело что-то в механизме. А тут — полное единство позиций правосудия и граждан!

Сослуживцы было решили, что это кость толпе бросили, чтобы успокоить, а кассационная инстанция смягчит приговор втихую, так тоже часто бывало. Нет, Верховный суд приговор оставил в силе. А теперь и центральная власть свое слово сказала…

— Это они в политику играют, — вслух рассуждал Иван Алексеевич. — Мол, люди властью недовольны, а зря — власть ни при чем, отдельные исполнители палку перегибают! Но времена, мол, сейчас другие, и мы таких негодяев беспощадно наказываем… Только если сторожевого пса за усердие казнить, то кто охранять будет? Они того не понимают, что сами под собой сук рубят!

Попов с такими рассуждениями, если бы они велись абстрактно, никогда бы не согласился. Но применительно к делу Лунина они были убедительны, и он поддерживал Ромова. Тот довольно улыбнулся.

После поминок поехали по домам, но Сергеев вышел вместе с Поповым.

— Дело есть, Валера, — возбужденным шепотком сказал он. — Давай зайдем к тебе на полчасика…

Валентины дома не было, они устроились на кухне. Пить гигант отказался, Попов заварил крепкий чай и, переступая через ноги зажатого между шкафом и холодильником Сергеева, который явно не вписывался в размеры малогабаритки, собрал на стол.

— Я ведь Лунина с детства знаю, жил-то у него на участке и скажу: настоящий мужик! Справедливый, смелый… Я, может, из-за него в милицию пошел, по примеру, что ли…

Сергеев медленно произносил слова, уставясь неподвижным взглядом в какую-то точку перед собой.

— Но ведь должна же быть справедливость! — вдруг быстро и горячечно заговорил он. — Если Лесухина миловать, а Лунина расстреливать — значит, все наоборот, навыворот! Они там, — он указал вверх, — по-своему решают, нас в расчет и не берут, но мы-то тоже можем по-своему решить? По справедливости?

Сергеев ждал ответа. Он был пьян, и Попов не понимал, что он хочет услышать.

— Как это «по-своему»?

— Да очень просто! Они же не могут работу сделать, только бумажки пишут да печати ставят! А работу-то мы делаем!

— И что же?

— То самое. — Сергеев понизил голос. — Лично я Лунина исполнять не буду! А ты будешь?

— Буду, не буду! — озлился Попов. — Кто меня спрашивает! Что ты хочешь сказать? Давай напрямую, без выкрутасов! Ты что, можешь приговор изменить?

— Изменить не могу, и черт с ним! Я могу не исполнить, это важнее. И ты можешь мне помочь…

— Думаешь, других исполнителей не найдут? Да отправят его в Северную зону обслуживания, и тамошний «Финал» сделает все в лучшем виде! Так или нет?

— Давай его спасем, — сказал Сергеев совсем тихо. — Спасем человека, который не заслужил смертного приговора… Два суда, Республика, Союз — никто не захотел ему помочь. Давай мы поможем.

— Ты что, Господь Бог? Сейчас я постелю — и спать…

— Нет, — Сергеев упрямо мотнул головой. — Мы должны быть людьми. Они, наверху, могут что угодно творить, издалека не видно, особо когда чужими руками… Но нам-то эти руки — свои! Мы-то должны справедливость творить, порядочность сохранять… Нельзя его так, как скотину… За что? Действовал как положено, жестко только чересчур… Ну, уволили бы… В Штатах, наверное, премию бы получил за решительность, потому там блатные полицейских боятся, а у нас скоро будут ноги вытирать! Надо спасать человека!

— Что ты заладил: спасать, спасать… Как спасать? Саботировать приговор? Ну, просидит лишний месяц, потом Кленов начнет во все концы телеграммы слать. И что дальше?

— Да нет, от Кленова мы его заберем, — Сергеев, обжигаясь, хватил из треснутой чашки глоток крепкого чая. — От Кленова надо забрать…

— Ну, а дальше? Забрали, везем. Дорога-то известная. Или остановимся и отпустим на все четыре стороны? Если Викентьев нас всех не перестреляет. Ну допустим, ты и его уговорил, и Сивцева. — Попов даже с усилием не мог представить, как это может выглядеть. — А в «уголке» Ромов ожидает, прокурор, врач и этот, как его… Что ты им объяснишь? Отпустили смертника и готовы вместо него идти в камеру? Можешь быть уверен — там и окажешься. А его через пару-тройку дней возьмут и исполнят!

— Мы его не просто так выпустим, — Сергеев наклонился вперед и посмотрел Валере в глаза. Взгляд у него был совершенно трезвый. — Мы имитируем исполнение. Слышал аксакала? Он тоже не хочет его исполнять. Доктора уговорим, ему вообще все это не по душе, он поймет, согласится. А больше нам никто и не нужен! Акт составлен, приговор исполнен. Кто его будет искать? Заберем паспорт из дела, одну букву исправит на всякий случай — «Лукин» или «Луний», уедет куда-нибудь… И все дела!

Попов отставил свою чашку.

— Ты пьяный или трезвый? Или самый умный и могущественный? Президент в помиловании отказал, а майор Сергеев с капитаном Поповым взяли и помиловали! Неужели ты всерьез думаешь, что можно провернуть такое дело? А прокурор, а начальник группы, а пятый и шестой?

— Трезвый я. Вначале ударило в голову, а сейчас отошел… Слушай: первый стреляет над головой, доктор подходит, смотрит… Он вообще-то и не глядит никогда, ио на всякий случай надо с ним решать, чтобы без случайностей. На опилки надо будет краской брызнуть или бычьей крови на мясокомбинате взять… Прокурор из-за стола не встает, Викентьев тоже особо не рассматривает… Пусть пятый с шестым заворачивают или мы по-быстрому брезент закатаем. А когда все разъедутся, мы пятого и шестого отпустим: мол, сами справимся… Отвезем его ко мне, съездим яму закопаем — и все дела. Детали уточним еще, но канва такая…

Сергеев смотрел настороженно и требовательно.

— Что скажешь?

— Если все так просто, почему другие группы смертников не отпускают? Ведь тебя послушать — за спецгруппой контроля пет! Неужели же никому не пришло в голову?

Сергеев скривил губы в нехорошей улыбке.

— Может, и отпускают. Фактов таких не установлено, а информация понизу ходила: якобы в среднеазиатском регионе за миллион можно было жизнь выкупить. Вроде даже встречали в Сингапуре одного расстрелянного… А контроль тут какой… Мы же уже за гранью закона действуем. Как на фронте, в нейтральной полосе. Спроси у Наполеона: какой там контроль…

Третий номер спецгруппы «Финал» стер улыбку. Лицо вновь стало бесстрастным.

— Согласен?

Попов молчал. Сказанное товарищем было слишком невероятным, чтобы восприниматься всерьез. И слишком продуманным и логичным, чтобы считать это шуткой. Да и сам Сергеев не производил впечатления шутника. Собственно, только нереальность предложения заставила Валеру задуматься. Мысли о том, что речь идет о нарушении служебного долга, о должностном преступлении, мелькали где-то в глубине сознания, но не задействовали тормозящие механизмы. Потому что четвертый номер спецгруппы «Финал» уже привык к ним во время исполнений. Конвейер, включающийся в особом корпусе Степнянской тюрьмы и выключающийся в заброшенном районе Северного кладбища, стирал в представлении обслуживающих его людей четкую грань между преступным и непреступным, запретным и дозволенным, опасным для общества и полезным для него. И блокировал в их сознании чувства, эмоции и реакции, присущие обычным, законопослушным гражданам, не причастным к переводу людей из живого состояния в мертвое. Потому что без подобной спасительной для психики блокировки этот перевод воспринимался бы как убийство, со всеми вытекающими последствиями в виде необратимой личностной деформации. К тому же Попов сочувствовал Лунину и был уверен, что он не заслуживает участи обычных объектов исполнения.

— Согласен? — более требовательно спросил Сергеев.

Валера Попов молча кивнул. Когда делаешь какое-то дело через силу и вдруг появляется возможность уклониться от неприятной обязанности, то грех ею не воспользоваться. Особенно, если одновременно своими руками исправляешь явную несправедливость, которую не захотели признать таковой ни Верховный суд, ни высшие органы власти республики и страны.

Московская бригада перешерстила Урук-Сартанский район и основательно потревожила всю республику. По ее данным, здесь завязывались в узел несколько крупнейших в стране дел: «Трасса», «Кочевники», «Дурман». И «выплывшая» автомашина, проходящая по РД «Трасса», подтверждала эти предположения.

В сеть оперативных мероприятий попались две группы сбытчиков наркотиков, несколько крупных скотокрадов, скупщики краденого. Почти у всех было изъято оружие, что упрощало дело, ибо статья двести восемнадцать надежно пришпиливает к уголовному делу, даже если не удастся доказать ничего другого.

Но по «Трассе» особо продвинуться не удалось. За день до того, как Сергеев и Попов вошли в палату к Идримову, одновременно были произведены обыски у Идримовых — Султана и Магомета и у Ильяса Алиева. Детали с машины Плоткина изъяли и задокументировали, но дальше дело не сдвинулось ни на шаг. Магомет и Ильяс в один голое повторяли, что купили запчасти на рынке у незнакомых людей, а оружие: автоматический нож, самодельный однозарядный пистолет «Харбук» и боевой карабин им подкинули неведомые злоумышленники. Жена Султана сказала, что вообще впервые видит эти железки, а сразу после допроса принялась звонить в Тиходонский травматологический институт, но связаться с мужем, по понятным причинам, не смогла.

Хотя Магомет и Ильяс сидели в изоляторе временного содержания, в Тиходонск прибыл гонец, который Султана на месте не обнаружил, выяснил, что его перевели обратно в республиканскую больницу Предгорья, и, не вступая ни с кем в контакт, вернулся восвояси.

Султана Идримова дважды допрашивал следователь прокуратуры; но тот повторял свою версию: ничего не знаю, кузов купил у незнакомого человека. Султан содержался в межобластной больнице исправительно-трудовых учреждений. На жаргоне обитателей зарешеченного мира это место называлось ласково «больничка», но Идримов считал, что здесь сошлось самое худшее от тюрьмы и от больницы, и переносил свое пребывание с ужасом и отвращением.

Нога постепенно заживала, он ковылял на костылях и готовился к переводу в следственный изолятор, где, как предупреждали опытные сопалатники, «в сто раз кислее». Шизнь перевернулась, но делать нечего, мужчина должен быть готов и к таким поворотам судьбы. Сидеть надо было красиво и с достоинством. Что докажут — то докажут… Главное — никого не сдавать и ни в чем не признаваться. Тогда и срок дадут поменьше, и друзья с воли помогут, да и в зоне жить можно неплохо… Земляки и здесь есть, и в авторитете: сильные, смелые, гордые — мужчины!

После очередной перевязки Идримов возвращался в палату, но вместо этого его завели в кабинет для допросов. Там ждал тот самый амбал со зверской рожей, что арестовал его в больнице. Поздоровался, дал закурить, тут другая цена сигарете — «Тиходонск» все равно, что на воле «Мальборо». Значит, будет «колоть»… Ну что ж, пусть старается, работа такая.

— Прочитал, что ты рассказал следователю, Султан, — начал Сергеев. Он умышленно не приготовил ни бланка протокола, ни ручки, ни даже листа бумаги. — Врать надо умно. А у тебя идет явное фуфло!

Идримов со вкусом затягивался.

— Что знаю, то и рассказываю. Разве у вас другие показания есть? Может, брат что-то другое сказал или жена? А может, Ильяс?

— Да нет, они то же самое говорят. Не знают, не помнят, впервые видят, купили у незнакомого. Такую же ерунду прогоняют.

Идримов внимательно наблюдал за амбалом, хотя старался этого не обнаружить. Поведение опера сбило его с толку. Если бы сказал: да, раскололись Магомет и Ильяс, выдали тебя с потрохами, и жена тоже все выложила, тогда можно было рассмеяться ему в лицо, или про себя, в зависимости от расклада — на рожон-то лезть ни к чему… Но был бы понятен сыщик, и спокойней душа стала… А он правду говорит. Зачем? Султан и так знает: на куски режь Магомета — слова не вытащишь. И жена рта не откроет. Ильяс не родственник, на него надежды меньше, но тоже сломать его нелегко, надо какой-то большой крючок найти…

Но амбалу-то невыгодно карты раскрывать! Он должен давить, обманывать, шантажировать… Мог бы подложный протокол показать с Магометовой подписью, мог фальшивую пленку прокрутить — они мастера на всякие штучки. А оп вроде как поддерживает: не бойся, никто против тебя показаний не дает, держись! Может, Магомет уже с ним договорился? Поладили, ударили по рукам…

От приятной догадки Идримов воспрянул духом.

— Как там Магомет? — бросил он пробный шар.

— Сидит, — равнодушно ответил Сергеев. — У него пистолет нашли, нож. А у Ильяса — карабин. Тоже сидит.

Султан обмяк на жестком стуле и сразу почувствовал, как ноет нога. Значит, он ошибся! Жалко ребят. Сколько раз предупреждал: не держите дома стволы! Сам спрятал ТТ так, что ни одна собака не найдет, и им советовал… А теперь не выкрутятся. Но почему амбал так спокойно выдает все раскладки? Чего он хочет?

— Мне нужно знать: у кого купил машину. Без записи. Ты сказал, я услышал. И разошлись, — ответил Сергеев на незаданный вопрос.

И тут в душе у Султана Идримова шевельнулось неприятное чувство. Ему было сорок пять лет, и за всю жизнь он никого не боялся. Здоровьем аллах не обидел, в молодости занимался боксом, умел постоять за себя, да и род у них сильный — в республике это много значит. В дела чужие не лез, занимался потихоньку коммерцией: лук перепродавал, яблоки, арбузы… За последнее время много всякой нечисти развелось: налетчики, рэкетиры, бандиты. «Пришлось пистолет завести, кому надо — узнали и поняли: лучше дорогу не переходить! Законов он тоже не боялся: ну спекуляция, ну взятка, ну оружие, ну машину угнанную купил… Дела житейские, все так поступают, иначе не выжить. Не грабил, не воровал, не насиловал, не убивал.

А сейчас вдруг ощутил страх. Потому что очень дерзко вел себя этот опер, и чувствовалось, что поймал он Султана на такой^крючок, с которого не соскочишь. Все в лоб лупит, без «подходов, значит, уверен, что деваться Султанчику некуда, что сумеет привязать его к тем трупам на фотографиях… Но сдаваться нельзя, пусть на куски режет!

— Я уже все рассказал, гражданин начальник, — сказал Идримов без прежней убедительности.

— Тогда вот что сделаем. — Амбал вытащил из внутреннего кармана фотографии каких-то мужчин, задумчиво пересмотрел и вновь засунул за отворот пиджака. — Трое подозреваемых у нас есть. Мы их всех перешерстим. Обыски, в камере подержим. И я каждому намекну, что это ты его сдал. Кто ни при чем — тому все равно, а на ком вина — тот задергается, замельтешит и обязательно засветится. Тут мы его и хлопнем!

Амбал подмигнул, как будто они вместе придумали такую простую и удачную комбинацию.

Кровь ударила Султану в голову, и рука уже почти метнулась к горлу наглого и циничного мента, но тут же вновь упала на замызганную поверхность стола. Сила была не на его стороне. Сидящий напротив амбал легко отразит любое нападение. И так же легко исполнит обещание и подставит Султана козлом отпущения. Интересно, что у него на фотках? Хрен с теми, липшими, а вот если Петросян узнает, что он его сдал… А что — вполне правдоподобно, на сто процентов поверит… Тогда очень плохо. Всем. И дом сожгут, и ребятам не поздоровится, и с семьей неизвестно что получится… Ну, понятное дело, род кровную месть объявит, есть кому мстить, да разве легче… Они, говорили, и в тюрьме могут достать…

— Как не стыдно, начальник? Совесть у тебя есть? Душа есть? Ты же партийный! А простого человека пугаешь, шантажируешь! Разве тебе для этого власть дана?

Сергеев почувствовал в голосе допрашиваемого растерянность и страх.

— Есть совесть и душа есть. Только с вашим братом в белых перчатках работать нельзя. Тогда на вас управы не найдешь. Так и будут твои дружки невинных людей убивать!

Сергеев интуитивно чувствовал, что сейчас раскрытие РД «Трасса» уперлось в этого краснорожего усача, а он уже треснул, и надо его дожимать. Но дожимать было нечем, и он, лихорадочно процеживая в памяти всю информацию по розыскному делу, вдруг наткнулся на одну зацепку…

— Петруня твой и другие сволочи!

Эта фраза могла оказаться и холостым выстрелом, но угодила в самую точку.

Идримов побледнел и толстым языком облизнул вмиг пересохшие губы.

— Если без записи, то ладно…

Обычно о планируемом исполнении руководитель группы объявлял непосредственно перед операцией. В случае с Луниным Викентьев допустил ошибку, и Сергеев получил возможность подготовиться к реализации своего невероятного замысла.

Запустив добывающие информацию щупальца в Степняи-скую тюрьму и ухитрившись протиснуть их даже в особый корпус, оп узнал, что окончательно утверждены приговоры двоим: Лунину и Кисляеву. Подготовка задуманного требовала времени, если Лунина возьмут первым — все пойдет псу под хвост. В принципе, Викентьев мог принять решение исполнять их в один день. И этого допустить было нельзя. Майор чувствовал тревогу.

Тревожил Сергеева и первый номер. Он достаточно хорошо знал Ромова, чтобы возлагать большие надежды на брошенную им в запале, я скорее даже не в запале, а под общее настроение фразу. Следовало подработать и этот момент. Тем более что в случае удачи снималась и проблема одновременного исполнения. Да, с первым надо поработать!

Однажды, по случайному стечению обстоятельств, у выхода из управления после работы встретились Сергеев, Ромов и Попов. Неожиданно Валера предложил зайти в пельменную к Ашоту и поужинать с «командирской добавкой».

— Во дает! — оживился Иван Алексеевич. Он не подозревал, что является объектом разработки, что встреча организована специально, что экспромт Попова придуман Сергеевым, но вложен в уста Валеры по тактическим соображениям. — Я думаю, Сашенька, надо уважить человека! Он ведь редко выпить хочет, не то что ты!

Иван Алексеевич весело захихикал.

— А мне раздолье — бабка уехала к сестре, гуляй — не хочу. И ужин готовить не надо!

— Смотри, как удачно совпало, — удивился Сергеев. Он хорошо знал, что половина Ромова в отъезде, и с учетом этого строил комбинацию, ибо при обычных обстоятельствах Иван Алексеевич после восемнадцати сидел дома, как привязанный, и никогда застольных приглашений, даже самых заманчивых, не принимал.

Оживленно беседуя, они прошли по многолюдному Вокзальному спуску. Ненаигранным было оживление только у Ивана Алексеевича, но со стороны этого никто бы не определил. Точно так же никто не мог предположить, что безобидный жизнерадостный старичок, гигант с лицом профессионального боксера и аккуратный подтянутый парень с короткой стрижкой являются первым, третьим и четвертым номерами спецгруппы «Финал». Впрочем, никто и не знал о существовании такой группы. Читая газетную информацию «Приговор приведен в исполнение», граждане, как правило, не конкретизируют набранные мелким шрифтом строчки.

Пельмени, как всегда, были вкусными. Валера с удовольствием пил водку, соглашался с Наполеоном, который бурно одобрял стол и само заведение. Вдруг Ромов нахмурился.

— И все-таки это как-то неправильно…

— Что неправильно, аксакал? — поинтересовался Сергеев. — Что пельмени горячие, а водка холодная? Разве наоборот правильнее?

Сегодня майор не пил, как и обычно.

— Да нет, Сашенька, я ведь не о водке. Вот это все, — Иван Алексеевич обвел рукой уютный, обшитый деревом зальчик. — Это, получается, частная собственность! Значит что — опять богатые и бедные будут? Правильно ли? Хорошо ли?

— Если сейчас только богатые — тогда плохо, — сказал Попов. — А если сейчас только бедные — тогда хорошо.

— Хватит философию разводить, — гигант протянул через стол здоровенную руку, словно шлагбаумом перегородил ненужный разговор. — Лучше расскажи, аксакал, как на нейтральной полосе законы выполняли. Да как их контролировали.

— Там закон простой… — легко переключился Ромов. — Прокуроры перед боевым охранением никогда не вылазили. Так что…

— Расскажи про генерала, — подсказал Сергеев. Он знал, что воспоминания размягчают старика. — Валера-то не слышал!

Ромов некоторое время отказывался, но постепенно, умело подталкиваемый третьим номером, начал рассказ, все больше и больше входя в(азарт.

— Тогда все было определено точно, не то что сейчас! Где кому место в боевой обстановке? Очень просто: если ты командир взвода — сидишь в своей траншее на самом передке, там твое законное место. Командир роты — можешь до ста метров от первой траншеи отойти, КП оборудовать, блиндаж, но дальше — ни-ни… Комбат до четырехсот метров в глубину может перемещаться, счет опять же от первой траншеи… Ну и дальше: комполка — до километра, комдив — до трех, командарм — до десяти…

Иван Алексеевич провел ногтем по скатерти, на крахмальной ткани осталась заметная черта. На эту черту он положил половинку спички, чуть отступя, пристроил целую, затем уложил спичечный коробок, папиросу, папиросную пачку и на максимальном удалении — пепельницу.

— Вот таким образом!

Оглядев получившийся макет, Ромов удовлетворенно потер ладошки.

— А если кто-то отошел от передка дальше, чем ему положено, — первый номер передвинул спичку на уровень папиросы, — тут его передвижная патрульная группа «Смерша» — раз!

Ромов подрулил к спичке корочкой хлеба, которую не смогли одолеть пластмассовые зубы.

— Почему здесь, лейтенант? Если по вызову в полк — дело одно, а если никто не вызывал — значит, дезертир! А там трибунала нет и приговоры никто не пишет, по дезертиру — огонь! И неважно, в каких чинах и званиях, вышел за пределы разрешенной полосы — все!

Попову показалось, что мирная корочка хлеба приобрела угрожающий, хищный вид.

— И вот, государи мои, — многозначительно округляя рот, продолжал Иван Алексеевич, — двигаюсь я со своей группой в десяти километрах от линии фронта, смотрю — на проселке автобус! Подъезжаем, выскакиваем: «Смерш, приготовить документы!»

Иван Алексеевич расчетливо сделал паузу и эффектно хлопнул ладонью по столу.

— Четыре человека: старенький генерал-комдив, с Краевым Знаменем, ординарец, радистка и какой-то офицер. «Почему здесь? — Ромов тронул папиросную пачку. — Ваше место в трех километрах от передовой!»

Папиросная пачка перенеслась со своего места на запретный рубеж пепельницы.

— Генерал растерян: «Штаб дивизии ищем, с дороги сбились…» Похоже, что так и есть. Боевой генерал, с орденом, старый… Но за пределами разрешенной полосы! Что делать? — вдруг обратился Ромов к внимательно слушающему Валере. Тот пожал плечами.

— Пусть едет к себе в штаб…

— Да-а-а, — неопределенно протянул Ромов. — Оно вроде так, да не совсем! Я-то не одни — за спиной три автоматчика. Три свидетеля… А время какое? Завтра у самого спросят: «Почему отпустил?»

— И что вы сделали? — тихо спросил Попов.

Ромов ковырнул вилкой остывшие пельмени.

— Посадил генерала в машину, двух автоматчиков — в автобус и сдал всех в штаб армии!

Для наглядности он сунул папиросную пачку в пепельницу. Пачка не помещалась, и первый номер вогнал ее силой, смяв картонные бока.

— Давай, Валера, выпьем за аксакала! — предложил Сергеев. И хотя все шло по разработанному им сценарию, Попов замешкался и как бы через силу выполнил предложение товарища.

— Иван Алексеевич наш за свою жизнь хлебнул лиха! — посочувствовал Сергеев.

— Всяко было, Сашенька, — вздохнул Ромов.

И, помолчав, добавил:

— Как ни тянусь, а скоро мне на покой. Но кому работу делать? Ты вот, Сашенька, сердишься, а тебе бы надо меня сменять…

— Так-то оно так, — сомневаясь, протянул Сергеев. — Да привычки нету…

— А у меня была привычка? — обиделся Иван Алексеевич. — Ты что же думаешь, я всю жизнь? В те годы я вообще на картотеке сидел, да и после войны в кадрах работал. А с шестидесятых начал, это верно. Душа никогда не лежала, но куда деваться? Я не буду, ты не будешь, Валерик не будет… А кто? У меня, ей-богу, здоровья уже нет по ночам валтузиться.

— Это я понимаю, — произнес явно колеблющийся Сергеев. Валере показалось, что он даже переигрывает.

— А понимаешь, так и принимай решение, — дожимал Иван Алексеевич. — Давай со следующего раза…

Сергеев мучительно раздумывал, катая в мощных пальцах пустую рюмку.

— Ладно! — резко бросил он наконец. — Считаем, так и решили!

— Вот и славненько, — пластмассово разулыбался Ромов. — Знаете что, ребятушки, давайте-ка мы ко мне пойдем! Посидим спокойненько, чайку попьем, наливочка есть…

Попов глянул на часы, собираясь отказаться, но туфель сорок седьмого размера больно ткнул его в лодыжку.

— А чего, гулять так гулять, правда, Валера? — спросил кандидат в первые номера с натуральным возбуждением в голосе, психологически оправданным трудностью принятого только что решения.

Через пару дней Викентьев обсуждал с первым номером очередное исполнение.

— Там двое на очереди. Думаю, двоих и возьмем.

— Можно, конечно, и так, дело нехитрое, — согласился дипломатичным Иван Алексеевич. — Только на этот раз лучше сделать немножечко по-другому. — Он выдержал многозначительную паузу. — Я-то наконец Сашу дожал! — в голосе первого номера явственно слышалось удовлетворение. — Убедил чисто логически. И он согласился!

— Да ну! Молодец, Иван Алексеевич!

— Только тут психологию надо учитывать, — Иван Алексеевич поднял палец и многозначительно округлил глаза. — В первое исполнение двое — это слишком! Потом такой нюанс — Лунину-то мы все симпатизируем. Выходит, его тоже на первый раз брать нельзя… Правильно я рассуждаю?

Викентьев барабанил по столу железными пальцами. Крышка ощутимо потрескивала.

— Все правильно, аксакал. Значит, возьмем Кисляева — сволочь редкая, Саше будет легче…

— Вот и хорошо, что мы с тобой имеем одно мнение, — улыбнулся Ромов, не подозревая, что минуту назад выполнил роль слепого агента и помог Сергееву продвинуться на шаг вперед по пути к осуществлению безумного плана освобождения смертника Лунина от исполнения приговора.

Султана Идримова мучили угрызения совести. Настоящий мужчина должен молчать — пусть хоть на куски режут! А он раскололся! Правда, никто об этом не узнает, значит, лицо не потеряно… «Но сам-то ты знаешь, — шевелилась потревоженная совесть, — и амбал этот наглый».

Между мучительным диалогом с самим собой Султана Идримова и шестичасовым отсутствием света в селе Котси очень трудно было бы установить какую-то связь. Но она имелась. Потому что в трансформаторной будке на северной окраине села срочно оборудовали пост наружного наблюдения за домом ничем не примечательного гражданина Петросяна, известного в среде друзей, знакомых и близких деловых партнеров под прозвищем Петруня. Случайно оброненное фигурантами «Трассы» и почти случайно использованное Сергеевым, оно сыграло роль кодового слова, заставившего Идримова поступиться принципами настоящего мужчины.

Пока республиканский уголовный розыск и московская бригада изучали личность и образ жизни Петруни, Тиходонский отдел особо тяжких занимался своей повседневной работой.

Сергеев принял участие в «выводке»[2] Учителя, В подвалах, на пустырях, в развалинах благопристойный седовласый гражданин показал семь спрятанных детских трупов. Следственная группа занималась своим делом: следователь вел звукозапись на диктофон, командовал участковым и опером из райотдела, выполнявшими техническую работу — раскопать, извлечь, развернуть, судмедэксперт скучным голосом диктовал в микрофон такое, от чего у понятых волосы становились дыбом, криминалист возился с рулеткой и щелкал фотоаппаратом, оператор киногруппы снимал видеокамерой. У Сергеева была одна задача — охрана и конвоирование арестованного. Он стоял чуть сзади, натягивал соединяющий их наручник и буравил взглядом аккуратно подстриженный затылок, представляя, как в него входит пуля. Холодная ненависть клокотала в груди, и уже начинало щемить сердце, а доставать при всех валидол было неудобно. Он так и не притерпелся к смертям, крови и грязи, как большинство коллег.

Майор Сергеев был скрытен, и никто из знавших его людей не мог предположить, что скрывается за устрашающей боевой маской. Он не любил рассказывать о себе, и, кроме кадровиков и начальников, никто не знал, что предшествовало его поступлению в органы МВД. Да и осведомленные люди не вдавались в детали, а потому почти неизвестным оставался факт, который мог сделать его знаменитостью в милицейском гарнизоне Тиходонска. Сергееву было посвящено постановление пленума Верховного суда СССР.

А было так: только вернувшийся из армии двадцатилетний сержант Сергеев попал в крутую переделку в аллее нижнего уровня городского парка, где с незапамятных времен и до сих пор собиралась всякая шпана и куда по сумеркам не рисковал заглядывать ни один законопослушный гражданин, если, конечно, был трезвый и находился в здравом уме. Саша привык спрямлять дорогу через парк, внушительная фигура служила пропуском, но все пропуска действуют до поры до времени.

В стае было шесть особей, совершенно точно, потому что пятеро почти два года выступали в непривычной и почетной для себя роли свидетелей обвинения. У них имелись перочинные ножи, которые экспертиза холодным оружием не признала, но, несмотря на это, поцарапанные винными пробками тусклые клинки вполне годились, чтобы проткнуть легкие, желудок, печень и сердце.

Саша мог убежать, но это казалось обидным, и он остался, что все три следователя и бесконечное число судебных инстанций ставили ему в вину. Он не позволил обшарить свои карманы, отказался «дать на бутылку», не собирался подставляться под кулаки, а тем более под ножи, тем самым «вступив в конфликтные отношения» с тварями, которые. как выяснилось при дневном свете, имеют человеческие имена и фамилии, хорошие характеристики, заботливых родственников и по всем казенно-официальным меркам являются полноправными советскими гражданами.

Выхватив из толпы одного, Саша отскочил в сторону, зажал трепыхающееся, матерящееся и лягающееся тело в «двойной нельсон» и сказал остальным: «Разбегайтесь, а то и его сломаю!» При этом, как повторялось во всех протоколах, «выразился нецензурными словами».

Стая, ощерясь острыми железяками, бросилась вперед, и он, не дожидаясь колющих, проникающих ударов, а следовательно, по мнению официальных инстанций, «не убедившись в реальности угрозы», завершил прием, сломав хребет заложнику, ставшему в тот самый миг потерпевшим.

Хруст позвонков и конвульсии брошенного под ноги тела мгновенно обратили стаю в бегство, а Саша отправился в оперпупкт милиции, расположенный на центральной аллее. Потом он ругал себя последними словами за это, а еще больше за то, что, обнаружив замок на неказистых казенных дверях, затеялся звонить в «Скорую» и милицию, раскрутив маховик машины, которая затянула в свои шестеренки его самого.

Через два дня гражданин Боско скончался, Сашу бросили в КПЗ, а объявившаяся стая, превратившаяся в группу скорбящих о погибшем товарище, с готовностью изобличала его на очных ставках. Пять показаний больше, чем одно, арифметическая логика следствия оказалась куда проще, нежели в книжках да кинофильмах, плюс труп, который требовалось списать… Судьба Сергеева была решена, следователи и судьи расходились только в квалификации содеянного: то ли умышленное тяжкое телесное повреждение, повлекшее смерть, то ли превышение пределов необходимой обороны. В первом случае — до двенадцати лет, во втором — до года.

Очень многое зависело от первоначальных решений, как правило, они определяли дальнейший ход дела. На счастье Сергеева, недавно вышел Указ об усилении борьбы с хулиганством, и прокурор, «чтобы не наломать дров», не дал санкции на арест, косо написав на постановлении следователя: «С учетом наличия элементов необходимой обороны избрать подписку о невыезде».

Мелькнувшие в деле «элементы необходимой обороны» определили направление расследования, хотя родители потерпевшего бомбардировали все инстанции жалобами с требованием «сурово наказать убийцу». После трехсуточного ада камеры Сергеев твердо решил не возвращаться в парашную атмосферу ни при каких обстоятельствах, даже если для этого придется покончить с собой.

К тому и шло, потому что третий следователь — низкорослый, с болезненно-бледным одутловатым лицом и в вечно мятой одежде — капитан Малышко, эту фамилию Сергеев запомнил на всю жизнь, после очередного залпа жалоб предъявил ему обвинение по сто восьмой — второй [3] и предупредил, что будет брать под стражу.

Держался он без злобы и без сочувствия, равнодушно, на все доводы Саши отвечал одинаково: «Что я могу сделать? Я человек маленький. Что говорят, то и записываю. Их вот пятеро, а ты один. Кому я должен верить? Да еще труп против тебя. Так что сам посуди, как я должен поступать?»

Позади уже было несколько судов и отмененных приговоров, и Малышко интересовало только одно: как защитить свою задницу от неприятностей. Он уже напечатал постановление об изменении меры пресечения, а Сергеев приготовил и постоянно носил при себе бритвенное лезвие, но тут в игру включилась новая сила.

Участковый, обслуживающий горсад, по своей инициативе занялся компанией «пострадавших» и докопался до их второй, не отображенной в характеристиках жизни. Два эпизода хулиганства и грабеж. Было нелегко найти свидетелей и потерпевших, но резкий и нервный «литер» это сделал, хотя, выкапывая криминал на своем участке, подставлял под гнев начальства то самое место, которое тщательно оберегал Малышко. Но в отличие от следователя он не считал себя «маленьким человеком» и не сводил логику справедливости к арифметическим действиям.

Новый облик свидетелей обвинения, против которых возбудили уголовное дело, заставил Малышко резко изменить планы. Заготовленное постановление он разорвал и перепредъявил Сергееву обвинение на превышение пределов необходимой обороны.

— Труп, как ни круги, не спишешь, — пояснил он. — Если бы этот Боско лез на тебя с ножом, я бы и превышения не вменял. А то другие нападают, а ты ему голову скручиваешь! Это ни в какие ворота… И вообще, — доверительно щурился капитан, — лучше бы ты убежал!

— Пусть они других встречают? Кто убежать не может и защититься не умеет? Так получается? — Сергеева и в молодые годы было трудно сбить с занятой позиции.

— Другие — это другие, а ты — это ты, — терпеливо втолковывал мятый следователь. — Они за себя отвечают, а ты за себя. Вот и пиши: признаю себя виновным частично…

Сергеев виновным себя не признал, суд определил ему год условно, он обжаловал приговор.

— Ну и дурак ты, парень, — утратив обычное равнодушие, возмущался Малышко. — Условную меру за труд получил и еще недоволен! Смотри, кинут дело на доследование. Я, конечно, выговорешник получу, но раскручу тебя на всю катушку!

— Правильно сделал, — одобрил участковый, и желваки играли под натянутой кожей. — Гадам надо укорот давать, иначе столько их разведется! И не виноват ты ни в чем, только теперь разве достучишься. Если б я тогда был в оперпункте, мы бы по-другому сделали…

Почти год ходило дело по карусели судебных инстанций, и наконец Верховный суд дал специальное заключение: «В сложившейся обстановке Сергеев, отражая нападение группы вооруженных лиц и подвергаясь реальной угрозе жизни и здоровья, имел право причинить вред любому из нападающих. Тяжесть причиненного Боско вреда соразмерна характеру и интенсивности преступного посягательства, а также ценности защищаемого блага… С учетом того, что Сергеев действовал в состоянии и в пределах необходимой обороны, приговор и все последующие судебные решения подлежат отмене, а уголовное дело — прекращению за отсутствием состава преступления».

Саша не отказал себе в удовольствии зайти к следователю Малышко, тот не выглядел сконфуженным и повторил излюбленную сентенцию про «маленьких людей», которые всегда оказываются крайними и виноватыми по вине начальства, высоких инстанций и настырных жалобщиков.

Участковый его поздравил от души, выругал нехорошо милицейских сволочей и бюрократов и предложил поступить в Систему, чтобы одним неравнодушным и порядочным человеком в ней оказалось больше.

На участке нервного «литера» в горсаду и начал службу сержант Сергеев. На память о происшедшем у него осталась болезнь сердца, нелюбовь к бритвенным лезвиям и камерному духу, да искренняя привязанность к участковому, спасшему в трудную минуту. Фамилия участкового была Лунин.

— Вон там, под досками, в клеенке, — глухо говорил Учитель в очередном подвале, — девочка в синем платье, лет шесть или семь…

Сергеев с трудом разжал пальцы, выпустив нагревшуюся пластмассу пистолетной рукоятки, и извлек из внутреннего кармана мятый алюминиевый цилиндрик. Вновь спрятав руку в карман брюк, он открутил колпачок, от неловкого движения таблетки высыпались, он поймал одну и незаметно, будто прикрывая зевок, поднес ладонь ко рту и взял губами мятную лепешечку.

«Как там остальные легли, чтобы не попали между курком и бойком», — мелькнула неожиданная мысль, и он на ощупь проверил смертоносный механизм.

В Системе здоровье влияет на службу, поэтому Сергеев скрывал свой недуг от ведомственных медиков, если прихватывало — обходился без бюллетеня, договариваясь с начальством, а лечился у друзей из мединститута. «С таким диагнозом можно жить сто лет, — говорили ему. — «Надо только подлечиваться, соблюдать режим и избегать стрессов…» Он отшучивался; «Мне до ста не надо. Согласен на девяносто».

— На шее веревка, во рту, кажется, платочек… Нет, шарфик, уточнял Учитель. Щелкал затвор фотоаппарата.

На воскресенье Валентина уговорила Валеру поехать к матери в деревню. Та жила в сорока километрах от Тиходонска, в крепком кирпичном доме с большим подворьем и всякой живностью: корова, свиньи, куры… Дары натурального хозяйства украшали праздничные столы Поповых и служили ощутимым подспорьем в будни.

— Скоро уже внучок у меня будет? — весело спрашивала теща первое время после свадьбы. — Молочком парным выпою, на чистых продуктах выращу… Вам-то в город все уже отравленное попадает! И вода в речке отравленная, и воздух…

Когда выяснилось, что с детьми не получается, она частично изменила тему:

— Конечно, сейчас какое здоровье у молодых все ядохимикаты, нитраты, радиация… А тут еще атомную станцию на нашу голову ладят…

В этот раз Анну Тихоновну заботило другое:

— Свинью резать надо, а некому! Гришка-забойщик в городе, на операции, а мой не может, рука не подымается… Ну я его за то не ругаю, кровь не всякий выдержит, хоть и животина, а жизни лишать все одно непросто…

Семья ужинала, теща привычно хлопотала вокруг стола, осаживая порывающуюся помочь Валентину, да та и сама соблюдала положение гостьи и выказывала усердие больше для приличия, все это понимали, тесть подмигивал, подшучивал над дочкой и подливал Валере настоянной на чесноке и красном стручковом перце водки. В теплой домашней атмосфере Попов, как всегда, расслабился, постоянно владевшее им последнее время напряжение исчезло.

— Кажется, Валька, твой муж пить научился! — одобрил Семен Иванович. — Раньше клюнет рюмку в два приема — и готов, а сейчас как настоящий мужик закладывает!

Действительно, Валера стал пить с удовольствием, и доза его заметно возросла.

— Радости-то мало, — отозвалась Валентина. — Станет алканавтом, а мне мучиться…

Было непонятно, говорит она всерьез или шутит.

— Последнее время за полночь является, с запахом, а вроде бы с работы… — Валентина улыбалась, но глаза оставались серьезными.

Похоже, что под видом шутки она устраивала семейную «разборку» в воспитательных целях. Валера ощутил прилив раздражения.

— Ладно, не тебе жаловаться, — хмуро буркнул он. — Два-три раза в месяц выпью, а разговоров… И получку всю приношу!

Теща с тестем переглянулись.

— Так что они с этой атомной-то решили? — дипломатично изменила тему разговора Анна Тихоновна. — Неужели запустят? Вот еще напасть… Я в газете читала: после Чернобыля поросята с двумя головами рождались, с шестью ногами…

Мысли ее перескочили.

— Что же со свиньей делать? Может, ты, Валера, возьмешься? Небось у себя на работе насмотрелся всякого, не то что мой…

Раздражение усилилось.

— Ружье есть ведь? Могу ей показательный расстрел сотворить. Выводите!

— Да, тут надо навык иметь, — примирительно произнес Семей Иванович. — Дело непростое. Кузьмины в прошлом году кололи, так она вырвалась и давай по двору гонять… Верещит, кровь струей… А Гришка с одного раза… Двадцать рублей берет да вырезки три кило. И, конечно, свежатинки поджарить с водочкой… Давай, Валера, еще по капле.

— У меня знакомая на мясокомбинате работает, резчиком птицы, — как ни в чем не бывало сказала Валентина. — Сидит на табуретке в резиновом фартуке, перчатках, а по конвейеру куры, за голову подвешенные, она их одну за другой из зажимов вынимает и ножницами — чик! Голова в мусорный ящик, туловище — на транспортер… Кровь хлещет, вонь, ужас!

— Да что вы все черт-те о чем! — с досадой бросил Валера и встал. — Пойду пройдусь по воздуху…

Декабрь стоял теплый и сухой, обычной для деревни грязи почти не было. Попов вышел за ворота, оглядел пустынную улочку, обошел дом, через заднюю калитку вернулся на участок. На выложенной кирпичом тропке стояли большие резиновые галоши, в которых тесть ходил по огороду. Попов вспомнил, что послезавтра будут исполнять Кисляева, и у него окончательно испортилось настроение.

«Подать рапорт к чертовой матери!» — мелькнула шальная мысль, но облегчения не принесла. Следующий Лунин… Как может Сергеев рассчитывать на успех в такой авантюре? Выгонят без всякого рапорта, это в лучшем случае…

На пути оказался люк с откинутой крышкой. В деревне нет канализации и подземных коммуникаций, потому и люков быть не могло. Попов заставил себя идти прямо, не обращая внимания на галлюцинацию, но в последний миг, когда нога уже провалилась в пустоту, отчаянно дернулся в сторону и упал на бетонное перекрытие подземного бассейна для воды.

— Ну вот, — раздался досадливый голос Валентины. — Напился и валяется… Куда это годится?

Очередная операция спецгруппы «Финал» началась, как обычно, с инструктажа и чтения приговора. По делу преходили шесть человек с обычным для молодежных групп «букетом»: хулиганства, кражи, грабежи. Четверо совершили серию изнасилований, две потерпевшие были зверски убиты. Эпизоды чередовались в хронологической последовательности: кража белья с веревки на двадцать рублей, ограбление Сидоркина — часы за тридцать рублей, кольцо эа сорок рублей шестьдесят копеек, туфли за шестьдесят рублей, изнасилование и убийство Соловьевой, изнасилование Титовой, драка в кафе «Романтика», ножевое ранение Ковалева…

Четыре основных обвиняемых отличались одинаковой дерзостью, жестокостью и бесстыдством, по мнению Попова, все четверо заслуживали высшей меры, но совершеннолетия достиг один Кисляев, он-то и получил на всю катушку.

— А ведь это второй приговор, — сказал Иван Алексеевич, неодобрительно покашливая. — Первый раз ему пятнашку дали! Молодой, пожалели… У двух девчонок родители на одном заводе, ну и поднялась волна, телеграммы, письма, подписи, чуть не забастовка, прокурор опротестовал за мягкостью, отменили… Теперь уберем его, а остальные отсидят свои шесть-восемь, заматереют, озверятся вконец, и добро пожаловать из-за проволоки в наше гуманное общество… Гуманисты! Вечно не тех жалеют…

— Иван Алексеевич, а вам было жалко кого-нибудь из… — Попов замялся, подыскивая слово. — Из объек… Из приговоренных?

— Зверье жалеть? — грубым голосом отозвался Ромов, вскинув голову, по тут же осекся, покивал головой и другим, рассудительно-повествовательным тоном продолжил: — А знаешь, Валерочка, было… Помните Матрашева? Его до сих пор жалко. Хорошенький такой мальчишечка, культурный, воспитанный…

— Ну даешь, аксакал! — усмехнулся Викентьев.

— А что? — запальчиво спросил Ромов. — Скажешь, правильно его расстреляли? Он же не убил никого, порезал двоих! Если бы не указ, самое большее шесть лет! Самое большее! Попал не ко времени, не повезло… Сейчас бы уже отбыл и забыл, семья, дети…

Дело Матрашева в свое время наделало много шума. Первого мая в пригородном лесопарке он затеял с отдыхающими пьяную ссору и пырнул одного мужчину ножом в живот. А девятого мая хулиганил на пляже, начальник районного уголовного розыска сделал ему замечание и тоже получил проникающее ранение брюшины.

Как раз шла кампания по борьбе с хулиганством, недавно вышел соответствующий указ, налицо был цинизм, пренебрежение к отдыхающим в праздник труженикам, посягательство на представителя власти. Большой общественный резонанс, показательный процесс, теле-, радиорепортажи, статьи в газетах. Город с удовлетворением: воспринял суровый приговор. Но Ромов был прав: при других обстоятельствах Матрашев вряд ли получил бы больше шести-восьми лет.

— Конечно, правильно! — зло выплюнул Сергеев. — Если гадов не уничтожать, они нормальным людям жизни не дадут! «Двоих порезал»! Этого мало, что ли?

— Я с тобой согласен, — кивнул аксакал и сделал неопределенный жест рукой. — Просто говорю, по-человечески было жаль мальчонку. А если не убирать самых опасных, то дела совсем плохие пойдут…

— Да уже идут полным ходом, — вмешался Викентьев. — За год больше двадцати тысяч человек убивают! А приговаривают к расстрелу двести преступников. И что интересно: убийства растут, а смертных приговоров с каждым годом все меньше… Может, потому и рост? Двести милиционеров убито, а наши сорок пять бандитов уложили. Ничего себе пропорция!

— Да, похоже они верх берут, — скорбно покивал Ромов. — А им еще подыгрывают этой гуманностью. Горба? того могила исправит! А им вместо пули — срок. И куда? На другую планету?

— Там уже стонут, на тех планетах, — буркнул Викентьев. — В колониях-то что творится? Побеги, убийства, захваты заложников! В зоне деньги, водка, наркотики, на администрацию кладут с прибором, паханы шишку держат! И все на глазах — за пять-десять лет!

Викентьев пристукнул кулаком по столу.

— Одно время мы уж и думать забыли про такое, а оно опять возродилось!

Иван Алексеевич вскочил со стула и семенящим шагом подбежал к столу руководителя группы.

— А знаешь, как порядок навели?

Он наклонился к Викентьеву, быстро глянул на развалившегося в углу Сергеева, напряженного, как обычно, Попова.

— Очень просто! Перед войной спустили в лагеря директиву: паханов, авторитетов, воров в законе, нарушителей режима, особо злостных…

Ромов резко провел ладонью над столом.

— И все! Голову отрубили — гадюка неопасна… Пусть незаконно, но скажу я вам, про захват заложников и слыхом не слыхивали!

Попов поморщился.

Тогда эти директивы не только на паханов спускали… И вообще, разве это метод? Вроде правовое государство строим…

Иван Алексеевич покрылся красными пятнами.

— Вот увидишь, что построите! — голос у него осип. — Я уже на излете, Михалыч тоже, а вам расхлебывать! И не позавидуешь вам, ребята. Если со зверями гуманность разводить — схавают они вас, и дело с концом! Схавают, свои законы установят, и по их законам поганым вы жить будете…

Иван Алексеевич закашлялся, поймал чуть не вылетевшую челюсть и, согнувшись, добрел до своего стула.

— Вечно одно и то же, — с досадой произнес Викентьев. — Политика, философия, мораль… Прямо депутатское собрание! Неужели спокойно нельзя, без крика?

Операция шла по графику. Вовремя прибыли в Степнянск, вовремя забрали из особого блока Кисляева, вовремя выехали обратно.

Объект не хотел выходить из камеры, пытался ползать на коленях и целовать ноги Викентьеву, в котором безошибочно распознал старшего, на маршруте безостановочно плакал, икал, портил воздух и обещал исправиться, потом, лихорадочно давясь словами, начал убеждать, что взял чужую вину и поможет не только найти настоящих преступников, но и раскрыть все самые страшные убийства, совершенные в Тиходонске с незапамятных времен.

— Отвезите обратно в тюрьму, я самому главному прокурору все расскажу, а хотите, про других все буду передавать, слово в слово пересказывать… Отвезите обратно в родненькую тюрьму! Ну, миленькие, что вам стоит?!

Попов не испытывал ни жалости, ни сочувствия, он был глубоко убежден, что Кисляев не должен жить на свете, но сейчас в душном и вонючем кузове спецавтозака, под полубезумный монолог бывшего человека, обволакиваемый волнами животного ужаса, он в очередной раз ощутил наряду с отвращением стыд и неловкость от того, что участвует в каком-то нечеловеческом деле.

Если бы исполнение осуществлялось автоматически… Но все равно кто-то должен нажать кнопку, повернуть тумблер, опустить рубильник. Потому что, если даже и изобретут самоорганизующиеся мыслящие машины, в их программы никогда не введут такой вид деятельности, наоборот: установят специальные, многократно продублированные запреты, чтобы не ставить под угрозу весь человеческий род… Валера вспомнил, что читал об этом в фантастическом рассказе еще до зачисления в «Финал» и тогда, естественно, не задумывался над проблемой так, как сейчас.

— Замолчи, наконец! — приказал Сергеев бессвязно выкрикивающему объекту. — А то кляп надену, и дело с концом.

Профессия исполнителя всегда будет принадлежать человеку, даже в самом развитом и механизированном, автоматизированном, роботизированном обществе, если оно, конечно, посчитает необходимым сохранить высшую меру. Профессия неотделима от этого наказания. И имеет древнее, как мир, название, которое не затушевать никакими словесными ухищрениями: исполнитель, первый номер, да что там — любой номер спецгруппы «Финал»…

— Слушай меня, — понизив голос, проговорил Сергеев. — Сегодня внимательно следи за всем вокруг. Кто где стоит, кто куда смотрит, что можно увидеть, что нужно предусмотреть. Внимательно! Мне будет не до того, а это последняя репетиция…

Сергеев показался абсолютно спокойным, хотя сегодня именно ему предстояло ставить последнюю точку в операции.

— Ну что? Повезете обратно, да? — заискивающе спросил объект, по-своему истолковав их переговоры.

— Заткнись, я сказал, — Сергеев наклонился к лицу Попова. От него пахло мятой — леденец сосет, что ли?

— Особенно за Викентьевым и доктором. Ну и, конечно, старый мухомор… Да и прокурор, хотя он обычно из-за стола не вылазит…

— А это больно? Скажите, больно? — забился в тесной камере объект. — Дайте хоть колес каких-нибудь, хоть водки стакан дайте… Дайте водки, суки! Нет, извините, это вырвалось…

Спецавтозак въехал в точку исполнения. Здесь их поджидал первый сюрприз. Викентьев, заглянув в кузов, шепотом сказал:

— Смотрите, чтоб все аккуратно, точно по инструкции: прокурор сегодня новый. А новая метла…

— Чего ж раньше не предупредил? — раздраженно спросил третий номер.

— Да только сейчас вспомнил. Тебе-то какая разница?

Сергеев пожал плечами.

— Да никакой.

— И еще, — скороговоркой продолжал Викентьев. — Ты сегодня за первого, значит, Валера — третий, а четвертым попробуем Шитова. Все ясно? Ну давайте, я вниз…

Руководитель спецгруппы прикрыл стальную дверь, по бетонному полу гаража тяжело простучали удаляющиеся шаги.

— Вот блин, — процедил Сергеев и выругался, что делал нечасто. — Черт их дернул именно сейчас затеять перестановки!

Он на миг задумался, потом досадливо крякнул и положил огромную ладонь на плечо товарища.

— А про сдвижку номеров мы и не подумали, вот тебе еще один гвоздь…

— Отменили, да? — раздалось из углового «кармана». — Правда ведь? Теперь обратно на тюремку поедем? Да? Скажите…

— Давай! — бросил Сергеев, быстро отпер камеру, легко, как куклу, выдернул Кисляева, подождал, пока Попов зажал, удерживая, стриженую голову, и вмиг перекрестил мелово-бледное лицо черными повязками.

— Такси подано! — весело и бодро проговорил кто-то, и дверь спецавтозака распахнулась. — Здорово, ребята! Давайте высаживать пассажира, уважаемые люди ждут!

Петя Шитов улыбался немного напряженно, но было заметна, что он польщен пробным перемещением в четвертые и намеревается проявить себя с лучшей стороны.

— Во, правильно, завязали хайло — меньше воя!

Он осторожно, но настойчиво отстранял Сергеева, вцепился в правую руку объекта и зачем-то дважды тряхнул.

— Повели?

Попов и Шитов поволокли слабо сопротивляющееся тело по лестнице, Сергеев шел сзади. В подвале за столом на месте Григорьева находился молодой мордатый парень в костюме, при галстуке, с новой кожаной папкой, на боку которой отблескивала памятная пластина. По обе стороны от него сидели Викентьев и Буренко, а чуть подальше, у стены, сутулился на табуретке Иван Алексеевич с большим треугольным газетным свертком. Когда Кисляева подвели к столу, Ромов поднялся, бочком скользнул за спиной Попова и что-то зашептал.

— Отстань, аксакал, — громко сказал Сергеев.

Викентьев удивленно поднял голову. Новый прокурор выпятил нижнюю челюсть.

— Снимите повязки! — властно скомандовал он.

Попов отметил, что держится тот уверенно, явно ощущает себя хозяином положения и хочет, чтобы другие это чувствовали. Он хорошо знал такую категорию прокурорских чинов, которые любят себя в системе надзора за законностью больше, чем сами законы. Они менее опасны, чем въедливые формалисты-буквоеды вроде желчного Григорьева, с ними легче найти общий язык. Достаточно не подвергать сомнению их власть и авторитет, и все будет в порядке: несмотря на извергаемые по поводу и без него громы и молнии, они, как правило, не мешают работать. Впрочем, поглядим…

— Снимите повязки, я сказал! — повысил голос прокурор, и Валера понял, что это именно он должен снимать черные зловещие ленты, черт его знает, как они расстегиваются. Но ему не понадобилось ничего делать.

— Есть, товарищ прокурор! — рапортнул Шитов и мигом сорвал повязки, будто делал это уже много раз.

— Имя, фамилия, место и год рождения…

Григорьев выполнял обязательную часть будто по принуждению, спеша закончить тягостную процедуру, его преемник напротив — смаковал ситуацию, допрашивал со вкусом и основательно, как начинающий следователь полностью изобличенного вора.

— В Верховный Совет республики ходатайство подавали?

Кисляев кивнул.

— Не слышу! — громыхнул прокурор.

— П-п-подавал…

— Ответ знаете?

Осужденный кивнул и заревел.

— Отказали там, отказали…

— А Президенту ходатайство подавали? — голос прокурора приобрел скорбную торжественность, ибо ему предстояло объявить судьбу осужденного Кисляева.

— Тоже подавал, сразу же…

— Ответ знаете?

Вопрос был обязательным, хотя и липшим, ответ лежал в кожаной прокурорской папке, и его содержания осужденный не знал, хотя о смысле, безусловно, догадывался: если бы ходатайство удовлетворили, ему бы объявили под расписку в тюрьме да перевели из блока смертников в общий корпус.

Кисляев затряс головой и заревел еще сильнее.

И тут прокурор выкинул удивительный номер — встал и, торжественно чеканя фразы, металлическим голосом произнес:

— Именем Союза Советских Социалистических Республик за совершение тягчайших преступлений вам в помиловании отказано! Приговор будет приведен в исполнение немедленно!

И совсем неожиданно брякнул!

- Вопросы, жалобы, заявления есть?

Очевидно, он привык спрашивать так при проверках тюрем и колоний, вот и всплыла в памяти затверженная казенная формулировка, да и застряла костью в горле.

Потому что с того момента, как пришел последний отказ, а особенно с той минуты, когда «Финал» забрал осужденного из особого блока, уже и непонятно, кто он такой есть: мертвый человек или живой мертвец… Юридически он лишен жизни, вычеркнут из числа граждан, никаких прав у него не осталось, и обязанность единственная — получить пулю в затылок, одно слово — объект исполнения. Оттого и протягивают его спешно через необходимую официальную процедуру, чтобы быстрее свести воедино юридическое и фактическое, а тут вдруг «вопросы, жалобы, заявления…». И стоят первый, второй и третий номера, ждут чего-то, и объект задергался обнадеженно:

— Есть, есть жалоба! Я не согласен! У меня и заявление есть — не я, другие убивали! Я вам все-все расскажу, отвезите обратно…

У объекта началась икота, тело била крупная редкая дрожь.

Столбом стоял прокурор, не двигались Попов и Шитов, непонимающе смотрел Буренко, Ромов делал какие-то знаки и, округлив глаза, бесшумно складывал губы в неразборчивые слова.

— Привести приговор в исполнение! — резкая команда Викентьева прервала затянувшуюся немую сцену.

Попов с Шитовым рывком развернули осужденного, втащили в комнату с засыпанными опилками полом, Сергеев синхронно вошел следом, поднял к стриженому затылку штатный ПМ и выстрелил. В замкнутом пространстве грохот мощного патрона ударил в барабанные перепонки. Объект рвануло вперед, Попов выпустил его руку, а Шитов — нет, поэтому тело крутанулось и упало прямо на ноги сержанту. Тот брезгливо отпрыгнул.

Попов механически фиксировал происходящее. Викентьев в проеме двери, прокурор, опустившийся наконец на свое место, половина головы и плечо Ивана Алексеевича… И наконец, труп, глядя на который невозможно поверить, что попадание в голову девятимиллиметровой пули можно имитировать на живом человеке.

— Давай убирать, — Сергеев задрал синюю арестантскую куртку на простреленный череп, не так ловко, как Наполеон, но достаточно сноровисто и быстро. — Доктор, смотреть будете?

Буренко покосился на прокурора, нехотя подошел, тронул обтянутую рукавом руку. По инструкции он должен проверять реакцию зрачка на свет, слушать фонендоскопом сердце, но на практике все сводилось к прощупыванию пульса, да и то формальному, ибо слишком наглядным был проверяемый результат.

— Готов! — Врач небрежно бросил на опилки безвольную руку и выпрямился.

— А ну, как там у тебя получилось… — Иван Алексеевич, держась за поясницу, заглянул под куртку и вновь натянул синюю ткань на голову объекта. — Нормально. Только чем так греметь, послушался бы меня и взял маргошу… И звука нет, и убирать меньше…

— Чем тут толпиться, лучше займитесь актом, — раздраженно огрызнулся Сергеев. И когда врач с Ромовым направились обратно к столу, обратился к Шитову: — Готовь машину, выдвигай носилки, мы сами вынесем…

Утративший недавнюю веселость сержант машинально отряхивал брюки, будто от пыли.

— Хорошо… Заодно замоюсь, перепачкался.

В комнате исполнения остались Попов, Сергеев и труп. Викентьев и остальные занимались актом, никто не наблюдал за действиями первого и третьего номеров.

Они закатали тело в брезент, перехватили сверток двумя ремнями и вытащили наверх. Шитов с мокрой брючиной и Сивцев ждали у белого медицинского РАФа.

— Смотри, как тебя уважают, — подначил Сивцев Шитова. — Офицеры самолично жмурика таскают…

— Он же сегодня за четвертого работал, — пояснил Сергеев. — Вот и подмогнули, пусть привыкает к новому номеру. Может, еще раз подмогнем, а потом таскайте сами. Доукомплектуют группу — пятый с шестым будут трудиться, как обычно. С новым шестым.

— Ты, Петька, сразу на два номера продвинулся, — снова подначил Сивцев, стараясь казаться равнодушным. — Так, гляди, и до первого дойдешь…

— Запросто, — ответил новоиспеченный четвертый, не сумев скрыть озабоченности, которая, впрочем, тут же разъяснилась. — Брюки новые запачкал, наверное, пятно останется.

Задняя дверь санитарного фургона захлопнулась.

Новый прокурор расхаживал по диспетчерской, неодобрительно поглядывая, как Иван Алексеевич хлопотливо оборудует стол. Тот чувствовал, эту неодобрительность и оттого суетился еще больше, расхваливая бабкины соленые огурчики и кооперативную колбасу.

Прокурору было лет тридцать пять, хотя крупное рыхловатое тело с заметно выделяющимся животиком могло принадлежать и более старшему мужчине.

— Что это вы тут банкет устраиваете? — строго спросил он, поправляя массивные очки, постоянно сползающие с переносицы. — По какому поводу?

— Да повод вроде есть, — хихикнул Иван Алексеевич и сделал приглашающий жест. — Людей от опасного зверя избавили, и новые у нас — вот вы, Сашенька тоже в новой роли и Петенька…

Смотрел Наполеон остро и испытующе, заглядывая под маску важности в самую прокурорскую душу. Что он там рассмотрел — осталось неизвестным, только вдруг сбросил облик старичка — божьего одуванчика, выдвинул челюсть и другим, грубым, властным голосом закончил:

— А главное — нервы расслабить надо! Дело тяжелое, особенно с непривычки, а лекарств специальных на него не придумали. Вот и приходится…

Прокурор выпил полстакана, хрустнул огурцом, надкусил бутерброд с колбасой.

— Тяжелое дело, — подтвердил он. — Но необходимое. Я со Степаном Григорьевичем спорил, он считает: надо пожизненное вводить. А откуда деньги? Их же всю жизнь кормить, охранять… Может, лучше пенсионеров подкормить? Да и устрашающий фактор снимать нельзя.

Он встал, отодвинул стакан и недоеденный бутерброд.

— Спасибо за угощение. Но превращать исполнение в пьянку, по-моему, не следует. Первый раз — за знакомство, а в дальнейшем, если потребность есть — без меня. И не в официальном месте.

Прокурор направился к двери.

— Товарища Викентьева прошу на два слова, — небрежно обронил он на ходу.

Начальник спецгруппы встал, оглядел присутствующих и, пожав плечами, пошел следом.

— Да, хлебнем мы с ним, — задумчиво сказал Иван Алексеевич. — А может, попервах строгость напускает, а там глядишь — и привыкнет. Уж на что занудливый был Григорьев, а и то терпел…

На крылечке диспетчерской прокурор спросил:

— Я не понял, что здесь делает этот старикан? Готовит выпивку и закуску?

Викентьев зачем-то пошарил по карманам.

— Полковник Ромов Иван Алексеевич? — переспросил он. — Это наша гордость. Кавалер многих орденов и медалей. Почетный чекист, наставник молодежи…

Он хотел вызвать у властного и самоуверенного молодца неловкость за «старикана», но не достиг результата.

— Не надо рассказывать его биографию, — оборвал прокурор. — Что он здесь делает?

— Иван Алексеевич опытный специалист, ветеран спецгруппы. Уже лет двадцать он выполняет функции первого номера…

— Выполнял. Но сегодня его единственной функцией было откупоривание бутылки!

Викентьев оторопело молчал. Только сейчас он понял, что один этап в работе спецгруппы закончился и начинается другой.

— Люди, не имеющие отношения к исполнению, являются посторонними и не должны здесь находиться! — отрезал прокурор. И он был прав.

— Неужели ты не понял, что эта безумная затея, из которой ровным счетом ничего не получится? — раздраженно спросил Валера.

Они сидели в холостяцкой квартире Саши Сергеева, тихо играла музыка. «Представительская» бутылка коньяка, привычно извлеченная хозяином из секретера, стояла на полированном журнальном столике, дымился в чашках янтарный чай, словом, обстановка располагала к беседе легкой и необременительной.

— Как раз наоборот — все выйдет отлично! — бодро сказал Саша.

Попов мог бы удивиться такой уверенности, если бы не знал принципа, которым руководствовался товарищ: чем меньше шансов на успех, тем решительней иди к цели!

Коньяк так и стоял нетронутым, к чаю не приступали, и атмосфера в аккуратной уютной комнатке была наэлектризованной и нервной.

— Что показала репетиция? — спросил майор и сам же ответил: — Старый мухомор, конечно, влез своим носом прямо в рану, значит, надо его нейтрализовать. Доктору эта процедура совсем не нужна, взялся для виду за пульс, да и то — если б я не сказал… Может, и его надо будет подработать, подумаем. Викентьев, говоришь, почти не смотрел. Прокурора я вначале заопасался, да он из-за стола не выходит. Шитов? Мешается, конечно, здорово, но у него заботы поважней — как бы одежду не испачкать… Парень фасонистый, а переодеваться неудобно — не к станку ведь становишься…

Кончилась пластинка, и автостоп со щелчком отбросил звукосниматель в исходное положение.

— Теоретические рассуждения почти всегда расходятся с практикой. Мысленно легко решать любые проблемы, — в наступившей тишине голос Валеры звучал резко и неприязненно. — Но вот скажи, например, как можно имитировать простреленный череп?

Сергеев усмехнулся и встал.

— Это как раз легче всего. Пойдем покажу.

Он направился в ванную, по пути выдернув из плечевой кобуры тяжелый, тускло блестящий «Макаров».

— Стреляться, что ли? — Попов нехотя оторвался от дивана и пошел следом, уставясь в треугольную спину, туго обтянутую белой рубахой. Лопатки слегка шевелились, Валера услышал характерный звук извлекаемой обоймы, мягкое скольжение металла о металл и через секунду — резкий лязг спущенного с задержки затвора с почти одновременным щелчком предохранителя.

— Включи музыку, — Сергеев открыл дверь ванной и мощной струей пустил воду. — На полную, ручку до отказа!

Ему приходилось кричать, чтобы перекрыть шум бьющей струи. Попов вывел регулятор громкости до предела, от рева динамиков задрожали стекла. Сергеев поднял руку о пистолетом, вспышка, рывок отдачи и удар, происхождение которого на подобном звуковом фоне установить было совершенно невозможно.

Попов убрал звук и подошел к ванной.

— Посмотри сам, что скажешь?

На белом кафеле бурело густое, с трехкопеечную монету пятно в ореоле пятен, брызг и потеков.

— Да-а-а… — только и выговорил Валера, потрогав зачем-то пятно пальцем, и тут же брезгливо сунул руку под кран.

— Да нет, это краска, — успокоил Сергеев, вставляя обойму на место и возвращая пистолет в кобуру. — Точнее, специальный состав. Применяется для киносъемок — эффект полный. Еще вопросы есть?

Валера молча плюхнулся обратно на диван, молча открыл бутылку, молча выпил три рюмки подряд.

— Девушкам оставь, — укоризненно произнес Сергеев. — Сейчас водки принесу, раз ты так расходился.

— Не надо, — тихо ответил Попов. — И что дальше?

— Врач трогает пульс или делает вид, что трогает, или он будет знать, что ничего делать не надо — это я решу позже… Мы с тобой быстро заворачиваем его в брезент, выносим в машину, подписываем акт, все разъезжаются, отпускаем сержантов, едем ко мне, по дороге ты снимаешь брезент, я впускаю его в квартиру, едем закапываем яму, и все! Неделю-две он живет у меня, а потом — куда захочет!

Жестом фокусника Сергеев шлепнул на полированный столик между початой бутылкой коньяка «Тиходонск» и фарфоровым чайником местного производства привычный предмет — паспорт гражданина СССР, не новый, немножко засаленный и помятый.

Медленно-медленно, как во сне, Попов потянул его к себе, раскрыл, уже зная, что увидит, и бросил обратно на стол. Этот документ принадлежал человеку, которому было отказано в праве на жизнь, которого юридически не существовало, и паспорт не мог находиться здесь, в обыденном и привычном мире, но он вопреки должному лежал рядом с коньячной рюмкой, заехав углом под блюдце, и его владелец, заснятый в сорок пять лет хмурым, решительного вида мужиком с внимательным цепким взглядом, еще жил и дышал в особом корпусе Степнянской тюрьмы, а если несгибаемой вале и точному расчету майора Сергеева удастся изменить неумолимую линию судьбы, то произойдет невиданное: списанный навечно в архив документ и приговоренный к смерти хозяин встретятся как ни в чем не бывало здесь же, в аккуратной уютной комнатке и начнут вторую жизнь…

Только сейчас Попов с удивительной четкостью осознал, что замысел Сергеева не просто авантюра, а авантюра, которая скорее всего удастся, бешеный напор ведущего бойца группы захвата сметет с дороги все барьеры, препятствия, преодолеет ловушки и контрольные рубежи. При одном непременном условии. Если он — Валерий Федорович Попов, законопослушный гражданин, капитан милиции с беспорочным послужным списком, согласится нарушить… Собственно, что нарушить? Он не давал присяги исполнять смертные приговоры, да и закон, запрещающий отнимать человеческую жизнь, не возбраняет ее оставлять… Да ладно, ерунда! Какая разница, что он нарушит! Надо дать согласие на невероятное, вопиющее нарушение должностных обязанностей, которое к тому же рано или поздно раскроется, ибо тайна, которую знают хотя бы три человека — уже не тайна, а тут и Ромов, и Буренко, а сколько случайностей подстерегают человека, живущего не на Марсе, не на необитаемом острове, даже не в Австралии, а в той же самой стране, в которой он числится расстрелянным по приговору суда, да еще при отсутствии чемодана денег, конспиративных связей, сети явочных квартир, сообщников…

— Ну, что ты молчишь? — голос Сергеева вывел Валеру из оцепенения. — Что скажешь?

— Ради чего все это? В конце концов наше дело исполнять чужие решения… Можно отказаться…

Самому Попову то, что он говорил, казалось маловразумительным и невнятным…

— Неужели ты не понимаешь, что этим его не спасешь? — громко произнес он и посмотрел товарищу в глаза. — Продлишь агонию — и все… Разве сможет нормальный, обычный человек провести всю жизнь на нелегальном положении?

Сергеев на миг отвел взгляд, но только на миг.

— Завтра, послезавтра, через год приговор могут пересмотреть, это раз. Лунин — не обычный человек, у него милицейский опыт, он знает все крючки, на которые мог бы попасться, — это два. У него есть родственники в селе на Алтае, они ничего не знают, примут его, легализуют, ведь его никто не будет искать — это три. Но я понимаю, все это лотерея — пятьдесят на пятьдесят…

Сергеев тяжело вздохнул.

— Я обязан ему жизнью. И не хочу выполнять роль забойщика или наблюдателя. Послушай, что я расскажу…

Через два часа Валера Попов продуманно и взвешенно дал окончательное согласие на невероятный, но теперь представляющийся вполне реальным план освобождения приговоренного Лунина. Еще два часа товарищи обсуждали детали этого плана. Казалось, они учли все мелочи, шероховатости и случайности. Но одного фактора они вообще не принимали в расчет. В центральной городской больнице выздоравливал и готовился к выписке после долгой и тяжелой болезни пациент Лебедев — вохровец с завода «Прибор».

Он с детства ненавидел свое имя. Единственный Гоша на улице, в детском саду, потом в школе — он постоянно оказывался мишенью насмешек и острот, в которых его имя глумливо рифмовалось, коверкалось и трансформировалось в разные неприличные слова.

Когда заплаканный Гоша прибегал домой с очередной жалобой на безжалостных сверстников и в который раз высказываемым требованием изменить имя, мать говорила: «Это они завидуют. Имя редкое, красивое, такого ни у кого нет. Не обращай на дураков внимания». И он успокаивался, потому что свято верил тому, что говорят взрослые, особенно родители, воспитатели, учителя. Но и здесь подстерегали разочарования.

В первом классе Лидия Михайловна отлучилась с урока, дав наказ: «Сидите тихо, а про тех, кто будет шуметь, расскажите мне, я их накажу». Добросовестный Гоша Лебедев старательно записал, кто болтал, кидался бумажными шариками и запускал голубей, а когда урок возобновился, поднял руку и, честно глядя в глаза учительнице, сообщил о нарушителях дисциплины. Лидия Михайловна отругала их, но как-то вяло, а его похвалила, но тоже без особой искренности. Зато на перемене «Гошке-сексоту» устроили форменную травлю, и он убежал из школы, а потом та же Лидия Михайловна сказала матери, что он должен уметь строить отношения в коллективе и что ябед нигде не любят. Совершенно дезориентированный Гоша выместил, злобу на соседском коте, но стал умнее: когда завуч призывала честно встать и рассказать, кто вырвал листы из классного журнала, он сдержал себя, дождался перемены и высказался в кабинете, без свидетелей.

Года два спустя Мишка Кульков натер мылом доску, сорвав несколько уроков, расследование проводил сам- директор, который обратился к пионерской совести каждого, привел в пример Павлика Морозова, напоминал про честь, смелость и принципиальность, в груди у Гоши ворохнулось что-то теплое, и хотя он боялся мосластого, с несуразно большими кулаками Кулькова, но встал и, преодолевая страх, выложил все начистоту.

И снова правильный поступок не вызвал симпатий у соучеников, а Кульков пообещал после уроков оторвать голову. Пришлось спасаться неправильными способами: замахиваться кирпичом и громко материться. «Псих какой-то!» — сплюнул Кульков и отвязался.

«Ножницы» между должным и сущим с каждым годом становились все шире. Прилежно зубривший уроки Лебедев учился в основном на тройки, а Вовчик Сидоркин едва заглядывал в учебники, зато хватал смысл на лету и был круглым отличником. Летние трудовые лагеря, призванные укреплять здоровье и закалять характер, принесли Гоше дизентерию и хронический бронхит. В десятом классе на физкультуре он неудачно прыгнул через «коня» и получил сотрясение мозга.

Он надеялся, что явная неправильность жизни сопутствует только школьным годам и после получения аттестата все пойдет так, как положено. Начать новую страницу биографии поможет армия — кузница настоящих мужчин. Гоша представлял, как вернется из воздушно-десантных войск: окрепший, загорелый, владеющий всеми видами рукопашного боя, в залихватски облегающей форме, увешанной значками воинской доблести…

Но в армию его не взяли по здоровью, пришлось ехать за славой по комсомольской путевке на Всесоюзную стройку, куда посылали лучших из лучших и где ковалось будущее страны. Лебедев рассчитывал заработать там орден или, на худой конец, медаль, завоевать авторитет и признание, обрести верных друзей и — чем черт не шутит! — хорошую спутницу жизни.

Однако и на Всесоюзной ударной все оказалось неправильно: приписки, воровство, пьянство, убогие бытовые условия… Хуже всего, что вместо самых наипередовых комсомольцев работали здесь откровенные босяки, условно осужденные и бежавшие за городским счастьем сельские парни. За излишнее усердие, ведущее к срезанию расценок, Лебедева сразу же поколотили, потом пару раз обыграли в карты, украли пиджак, а стокилограммовый уголовник по кличке Утюг пытался сделать из пего «шестерку», заставляя стирать себе белье, бегать за папиросами и стоять в очереди за водкой. В конце концов Лебедев подстерег Утюга в коридоре общаги и выплеснул на него кастрюлю кипятка, после чего забрал заранее уложенные вещи и немедленно уехал обратно в Тиходонск.

Он поступил на «Прибор» — солидный, с устойчивой репутацией завод. Фундаментально выполненная Доска почета с красивыми цветными фотографиями передовиков показывала, что здесь умеют ценить добросовестный труд. Отдельно висели портреты рабочих — героев труда, делегатов и депутатов. Гоша задумался о новых перспективах: от станка можно выдвинуться в политики, профсоюзные активисты, да мало ли куда…

Он выучился на токаря, получил разряд, стал работать самостоятельно. Приходил раньше всех, уходил последним, но с трудом выполнял норму, к тому же много заготовок отправлял в брак. Несмотря на это, начальство относилось к нему хорошо, ставило в пример пьяницам и прогульщикам, за безотказность при отправлении на сельхозработы наградило грамотой.

Но ордена и медали, конечно, не светили, в депутаты тоже пробиться вряд ли удастся, тем более их теперь не назначают, как раньше, а выбирают из нескольких претендентов… Лебедев понимал, что если начальство и выдвинет его за трудолюбие и послушание, то предвыборную борьбу он все равно проиграет. Жить стало скучно, а тут попалось на глаза объявление о вакансиях в охране, и Лебедев сделал выбор.

Он очень любил оружие, в школе был отличником по начальной военной подготовке, подлизываясь к военруку, получал возможность часами разбирать и собирать древнюю трехлинейную винтовку, ППШ и ручной пулемет Дегтярева. Здесь он получил настоящий боевой наган с клеймом Тульского оружейного завода и датой: «1898». Несмотря на древность, наган был в хорошем состоянии, Лебедев тщательно отладил его, подогнал трущиеся детали, украдкой расточил круглым надфилем каморы барабана, чтобы легче выходили стреляные гильзы. Узнай о таком варварстве начальник охраны, он бы отходил его широким армейским ремнем, зато теперь перезарядить оружие удавалось легко и быстро.

Стрелял Гоша прилично. Заступая на пост, он отгибал клапан кобуры так, что изогнутая рукоятка торчала наружу, как у какого-нибудь героя вестерна. Во время ночных дежурств часами тренировался, выхватывая оружие все быстрей и быстрей. Книги, которые он читал, и фильмы, которые смотрел, наглядно показывали, что умение быстро выхватить пистолет и метко выстрелить приносит победу в критической ситуации. И теперь Лебедев терпеливо ждал, пока какой-нибудь шпион-диверсант из тех, о которых часто говорили значительно-важные отставники из первого отдела, попытается проникнуть на охраняемую им территорию.

Суровый окрик, короткая ожесточенная перестрелка — и вот результат: обезвреженный шпион с бесшумным американским пистолетом и легко раненный боец ВОХР Георгий (имя он наконец поправил) Лебедев с дымящимся наганом. Тут уж не отвертятся, придется и орден давать, и в газетах портрет печатать…

Однажды, обходя ночью периметр своего сторожевого участка, Лебедев услышал за забором гул автомобиля, лязг замков, голоса. Там находится вечно пустой заброшенный двор, не имеющий к заводу никакого отношения, но делать все равно было нечего, и он, расковыряв небольшое отверстие в треснувшем цементе, заглянул на сопредельную территорию, увидел заезжающий в гараж хлебный фургон, силуэты каких-то людей, которые тоже скрылись в гараже. Гоша закурил сигарету, взглянул на светящийся циферблат часов и стал ждать. Через полчаса люди вышли из гаража и зашли в примыкающее помещение, а еще через сорок минут уехали на двух машинах: «Волге» и санитарном фургоне.

Увиденное заинтересовало Лебедева, он стал вести наблюдение регулярно и установил, что хлебный фургон приезжает два-три раза в месяц, как правило, по средам, обычно между двадцатью тремя и часом. За полчаса-час приходит «Волга», в ней всегда находятся четыре человека, они дожидаются в пристройке к гаражу. Вслед за фургоном все заходят в гараж, через десять-пятнадцать минут в вольерах начинают выть сторожевые собаки, а еще через минут десять шесть человек переходят из гаража в пристройку, причем среди них находится милиционер. В пристройке они проводят тридцать-сорок минут и на «Волге» и медицинском «рафике» разъезжаются восвояси.

Это уже была настоящая тайна, от которой не смогут отмахнуться старые бюрократы из первого отдела… Но Лебедев тут же подумал, что если его рассказ не будет подкреплен доказательствами, то вряд ли кто прислушается к нему в этом неправильном мире.

Однажды ночью он перелез через забор и, сжимая в руке наган, обследовал всю территорию загадочного двора. Обычный гараж или ремзона, только все двери на замках, доски плотно пригнаны, окно наглухо занавешено. В обычном гараже куда больше разгильдяйства…

Лебедев еще несколько раз предпринимал разведывательные экспедиции и даже сумел подобрать ключ к гаражной двери. Гараж как гараж, только массивная стальная дверь в стене, которой тут вроде бы и нечего делать… Гоша осмотрел машины. Хлебный фургон был наглухо заперт, он постучал по кузову — сплошная сталь вместо обшитой жестью фанеры. Заглянул сквозь стекло в кабину: все приборы, лампочки, тумблеры на местах, аккуратность и порядок, характерные для военных или специальных машин, но не для заурядной хлебовозки.

Санитарный РАФ тоже оказался заперт, но внутри угадывались обычные брезентовые носилки да на них две лопаты. В «Волге» ничего необычного не было. В углу, за старыми скатами, вохровец нашел ящик с пустыми бутылками из-под водки.

Эти вылазки мало прояснили дело, но однажды из гаража выскочил парень, который долго блевал у забора, потом его увел здоровенный тип с бандитской рожей. И в сознании Лебедева разрозненные факты вдруг выстроились в стройную логическую цепочку. Собаки воют на покойника. Блюющий парень был новеньким и, видно, стал свидетелем довольно неприятного зрелища. Лопаты в кузове санитарного фургона нужны, чтобы что-то закапывать. То, с чем проделали манипуляции, способные вызвать у свежего человека приступ рвоты. ЗДЕСЬ ПОТРОШИЛИ ТРУПЫ!

Причем делали это тайно, а следовательно, незаконно. И цель могла быть только одна: добывание человеческих органов для пересадки! Несколько лет назад по экранам прошел фильм с подобным сюжетом, совсем недавно центральная газета написала про отечественную мафию патологоанатомов, контрабандой отправляющую внутренности сограждан за рубеж и получающую прибыль в валюте. И вот оно — осиное гнездо, совсем рядом!

Разочарованный в первом отделе, Лебедев отправился в милицию, но там тоже все было неправильно, ему ясно дали понять, что следует сходить к психиатру. Правильно жить в неправильном мире совершенно невозможно, Гоша решил приспособиться к окружающим условиям и тоже действовать не по правилам. Когда он добьется успеха, о нарушении правил не вспомнят. Победителей не судят!

Лебедев составил подробный план действий, имевший в основе многочисленные книги и фильмы, в которых одинокий герой побеждал целые банды негодяев. Но тут началась «неделя донора». Лебедев легко согласился безвозмездно сдать кровь для помощи больным людям. Но неправильный мир в очередной раз поглумился над ним: игла, которая должна быть безупречно стерильной, внесла в организм болезненный вирус. Болел он очень тяжело и почти три месяца провалялся в больнице. Когда ему стало получше, Лебедев мысленно вернулся к своему плану, обдумывая его со всевозможной тщательностью, шлифовал со всех сторон, пока не довел замысел до кондиции.

При выписке врач сказал:

— Еще на две недели вам выдается бюллетень, потом лучше взять отпуск. Регулярное питание, витамины, диета, отсутствие физической нагрузки и нервных напряжений. Пол года, как минимум, вам необходим щадящий режим. Потом очень желательно съездить в санаторий.

Лебедев кивал. В профкоме имеются любые путевки. А героям их выделяют в первую очередь.

В Предгорье кипела невидимая постороннему глазу розыскная работа. Дом Петруни и его гараж были сфотографированы во всех ракурсах, контакты и связи пропускались сквозь фильтр тщательной проверки. Многие не представляли интереса и были отброшены, но в числе «гостей» оказались два налетчика, находившиеся во всесоюзном розыске, и активный фигурант розыскного дела «Дурман».

Налетчиков провели до вокзала и взяли в поезде за несколько сот километров от Котси. При них оказались пистолеты, граната, триста граммов гашиша и двадцать тысяч рублей. Показаний они, как и следовало ожидать, не давали, но прошлые грехи и отобранное при задержании позволяли надолго упрятать их за решетку, поэтому имелась перспектива, что им удастся все-таки развязать языки.

Фигуранта Дурмана с тремя товарищами тоже собирались взять за пределами республики, но те заметили наблюдение и устроили бешеную гонку по трассе Баку — Тиходонск, мало приспособленной для обгонов на высоких скоростях. В конце концов черная «девятка» преследуемых столкнулась лоб в лоб с КамАЗом и, расплющенная, отлетела на обочину. В багажнике обнаружились двадцать килограммов. маковой соломки, сухой опий и большое количество анаши. Водитель и оба пассажира погибли на месте, третий предусмотрительно пристегнулся ремнем на заднем сиденье и остался жив. Под магнитофонную запись он подробно рассказал о маршрутах сбыта наркотиков и сети перевалочных пунктов, одним из которых являлся дом Петруни.

После этого прокурор дал санкцию на прослушивание телефона Петруни и оперативную фиксацию действий разрабатываемых.

Беймураз Абдурахманович, проглядевший у себя под носом осиное гнездо, лез из кожи вон, чтобы оказаться причастным к успешной реализации дела и избежать «оргвыводов». Несколько раз он звонил в Тиходонск и слезно просил дать ему в руки любую, самую тонкую ниточку, ведущую в республику.

Но он явно преувеличивал возможности тиходонцев. Никакими новыми данными по РД «Трасса» они не располагали. Сергеев вплотную занимался нераскрытыми делами, которые по почерку могли бы быть привязаны к Учителю, а Попов безуспешно продолжал обрабатывать уволенных и действующих работников милиции. Несколько раз ему казалось, что фоторобот «трассовика» напоминает какого-то человека, он часами сидел над квадратиком фотобумаги, и узнавание пошевеливалось где-то в подсознании, но наружу не прорывалось, оставляя смутное ощущение неудовлетворенности и беспокойства.

Выбирая свободные минуты, Сергеев и Попов продолжали готовить освобождение Лунина. Собственно, основную роль здесь играл Сергеев, а Валера ассистировал, то веря в успех задуманного, то в очередной раз приходя к мысли, что вовлечен в обреченную на провал авантюру. Но как бы то ни было, слово он дал и отступать не собирался.

— Надо готовить обоих — и Алексеевича и врача, — сказал Сергеев во время очередного обсуждения операции. — Лучше заранее перестраховаться. А то вдруг влезут в последнюю минуту.

Вовлечь в душевный разговор за бутылкой водки Ромова не составило труда, хотя Попов испытал укол совести: старик был крайне недоверчив и осмотрителен к чужим, а их считал своими, и получалось, что они злоупотребляют доверием.

— Нет порядка, — сказал Сергеев, когда одна бутылка была уже закончена, а вторую только откупорили.

— Милиционеры мимо пьяного идут — рожи отворачивают, гаишники только водителей норовят прищучить, а что там на тротуаре творится — их не касается. Охрана свои задачи решает, паспортники — свои, а с уголовниками только мы бьемся, может, еще участковый…

— Смотря какой участковый, Сашенька, — оживился Иван Алексеевич. — В наше время по тридцать лет на одном участке работали, каждую собаку знали! Еще заявления о краже не поступило, а он приходит и выдает: кто, с кем, где вещи. Остается поехать и взять. Но если хозяина нет — все валится!

Иван Алексеевич махнул рукой и потер ладошкой подбородок.

— А суды что делают! — в точном соответствии со сценарием подлил масла в огонь Попов. — Не хотят выносить приговоры, и все тут! Как сложное или скандальное дело, найдут зацепку — и на доследование!

Они собрались у Сергеева и сидели прямо на кухне, за маленьким, обшитым белым пластиком столом. Закуска была обычная для подобных случаев: вареная картошка, соленая капуста с базара, луковицы, сало — опять-таки с рынка — и хлеб.

Все трое ели с аппетитом, а выпивали только Ромов с Поповым.

— Это не потому, что суды, или ГАИ, или охрана. — Иван Алексеевич подцепил вилкой картофелину, размял в тарелке, приготовил лук и капусту. — В людях ответственности нет. Работать никто не хочет. Равнодушные стали, злые. Не собираются, песенок хороших не поют. Давайте по единой…

Валера и Ромов выпили, Сергеев чокнулся, пригубил и поставил рюмку. Иван Алексеевич покосился неодобрительно, по ничего не сказал.

— Ответственности боятся, — подталкивал Ромова Валера. — Каждый за свою задницу дрожит: как бы чего не вышло да по шапке не дали!

— Точно, все и боятся, за кресла держатся, — подтвердил Ивап Алексеевич и добавил: — Хорошо у меня уже никакого кресла нету. Отсидел я свое в креслах-то, геморроем обзавелся, а больше ничем…

— А у нас что? — спросил Валера. — Стулья драные, да и то присесть некогда.

— И вам держаться не за что, — охотно согласился Ромов. — Пахарь, он везде пахарь.

— Знаете что? — вдруг спросил Сергеев, повторяя интонации Ивана Алексеевича, даже глаза и губы попытался округлить. — Давайте мы хоть раз этим чиновникам носы подотрем! Сделаем как положено, но справедливости, и плевать на их хитромудрые расчетики!

— Давай сделаем! — так же охотно согласился Ромов. — А что ты, Сашеиька, удумал?

— Да вот этот приговор идиотский по Лунину! Они нашего товарища списали, как последнего урку, а Лесухина помиловали. — Давайте и мы Лунина помилуем! Отпустим — и дело с концом!

Иван Алексеевич слушал, как всегда, внимательно и согласно кивал головой, но при последних словах словно окаменел.

— Не пойму… Как так отпустим?

— Очень просто, — самым естественным голосом ответил Сергеев. — Вместо исполнения разыграем спектакль, а потом выпустим его — пусть едет куда хочет! А у него есть местечко — ни одна собака не докопается…

— И обратно не пойму, — Иван Алексеевич отставил рюмку. — Кто же приговор отменит? Или телеграмму пришлет?

— Да никто! Мы сами решим!

Иван Алексеевич посмотрел на Сергеева, на Попова, снова перевел взгляд на Сергеева.

— Ну ладно, когда с пьяных глаз такие шутки, это понять можно. Но мы-то трезвые, только вторую начали! А ты и вовсе не пил. Как же. тебя понимать?

— А что тут особенно непонятного? — гигант пер напролом, часто ему это помогало.

— Да то! — холодно сказал Иван Алексеевич. Он построжал, выпрямился, даже кожа на лице подтянулась.

— У меня выслуги с войной — почти полвека. Всяко бывало: и пили, и дурака валяли, всяко… Но чтобы до такого додуматься…

— До чего «такого»?! — заорал Сергеев. — Сам же говорил, что исполнять не станешь! Сам!

— Это совсем другое, — по-прежнему холодно и подчеркнуто спокойно проговорил Ромов. — Напишем рапорт, и пусть его отправляют в Северную зону исполнения. Вот и решение вопроса для нас. А ему-то помочь невозможно. Никак невозможно! И даже придумать такое я бы себе не позволил, пусть и литр выпью!

— Трах! — громадная ладонь с силой опустилась на белый пластик. Звякнув, полетела на пол вилка, разбрасывая во все стороны клейкие полоски капусты.

— Службисты хреновы! И черт с вами, подаю рапорт! И Валера подаст! Сами исполняйте!

Сергеев вскочил, сделал неопределенное движение рукой, затем схватил свою рюмку и с размаху выплеснул в раковину.

— Я к этому грязному делу руки не приложу! И вообще больше на «точке» вы меня не увидите!

— Вот это другой разговор, здравый. Это пожалуйста. Не можешь, не нравится, трудно тебе — уйди в сторону.

Ромов помолчал, подвигал челюстью.

— Только кто будет за тебя в грязи ковыряться? Пусть удавы по земле ползают, учителя деток уводят, кисляевы всякие девчонок насилуют… Так выходит?

Он поднялся, отряхнул ладони, будто пыль сбивал.

— Ты не говорил, я не слышал. Скажу Викентьеву, что Лунина исполнять не будем. Пусть принимают решение.

Ромов вышел из кухни, протопал по коридору, хлопнула входная дверь.

— И что теперь? — спросил Попов.

Товарищ пожал плечами. Он выглядел усталым и подавленным.

— Вот тебе и старичок-боровичок…

— Я сразу говорил, что это афера.

— Говорить легко… Делать трудно…

Сергеев несколько раз вздохнул, успокаиваясь, сел на место, со стуком поставил рюмку.

— Конечно, если хорошее дело…

Он палил до краев, поднес ко рту, замешкался и резко отвел руку. Водка выплеснулась на брюки и белую пластиковую поверхность. Гигант потер левую сторону груди.

— Сердце?

Сергеев качнул головой.

— Мышцу сводит. Сейчас пройдет. А Викентьев вызовет, скажем — разыграли мухомора. Но рапорт я ему положу. Завтра же.

На следующий день озабоченный Ромов вошел в кабинет к начальнику спецгруппы «Финал».

— Я насчет исполнения Лунина, — едва поздоровавшись, начал он.

— Подожди секунду, Иван Алексеевич, — Викентьев тоже выглядел озабоченным.

— Тут такое дело… — подполковник на миг отвел глаза, но сразу же вернул взгляд куда положено — прямо в лицо старому сослуживцу.

— Такое дело, аксакал, надо рапорт писать. На отдых.

— А кто это, позвольте спросить, за меня решает? — хмуро поинтересовался Ромов.

Викентьев развел руками.

— Оно само собой подучилось, мы с тобой, старые козлы, и не додумались…

— Похоже, что старый козел тут только один, — Иван Алексеевич ждал.

— Ты почему столько лет в отставке, а работаешь в группе? — спросил Викентьев и сам ответил: — Да потому, что не было первого номера на замену! Но теперь-то он есть! Мне об этом еще на исполнении прокурор сказал. И генерал сразу: Сергеева в приказ — первым, а Ромова с почетом на заслуженный отдых… Что тут возразишь?

Ромов секунду подумал, пожевал губами.

— Дай листок бумаги.

Неловко присев с торца стола, Иван Алексеевич написал рапорт, протянул его Викентьеву, вспомнив, достал картонку специального пропуска на вход в управление в любое время суток.

— Возьми. К кассе и по пенсионному пропускают. Да еще…

Он покопался в карманах широких, будто чужих, брюк, позвенел металлом и вытащил ключ с резной двусторонней бородкой.

— Это от сейфа там, в «уголке». Теперь все.

Ромов выглядел совершенно спокойным. Викентьев знал его давно и понимал, что это маска, призванная скрыть глубокую обиду.

— Так что ты хотел про Лунина? — Викентьев попытался сгладить остроту ситуации. Но бывший первый только махнул рукой.

— Теперь это не мое дело. Сами разбирайтесь.

И, выйдя из кабинета, добавил:

— Чувствую я — такое вы наработаете!

Два дня Сергеев и Попов находились в напряжении, но Викентьев служебного расследования не затевал, ни о чем не спрашивал и о предстоящем исполнении Лунина не вспоминал.

Он рассказал об отставке Ромова и его обиде: понятно, так сразу раз! — пипок под зад, кому приятно… Но с другой стороны — сколько можно работать?

Сергеев вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо рапорт, хотел порвать, но передумал и положил в сейф.

— Что ни делается, все к лучшему, — сказал он Попову. — Надо попробовать с врачом. Только подход найти убедительный…

Предлог для контакта с Буренко майор искал основательно и нашел.

Через два дня оперативники из областного УВД майор Сергеев и капитан Попов зашли в Бюро судебно-медицинской экспертизы. Ничего странного в этом не было, дела в СМЭ есть у них почти всегда, а что явились к концу работы — так сыщики крутятся как белки в колесе и времени не выбирают. Словом, обычный рабочий визит. И вскинувшийся было навстречу вошедшим эксперт Буренко взял себя в руки и с безразличным видом вернулся к микроскопу.

— Мы к вам, Николай Васильевич, — проговорил Сергеев. — За советом не врача, но нумизмата…

Сергеев полез в карман, отметив, что на одутловатом лице эксперта отразилась тень удовольствия.

— Ты на все руки, как я погляжу, — сухопарый, будто иссушенный формалином сосед по кабинету то ли одобрял разносторонность коллеги, то ли. наоборот — осуждал.

— Эту монету изъяли у квартирного вора. Он показаний не дает, а нам надо устанавливать, где он ее взял. Заявлений нет. Отсюда вопрос: что за монета, где искать хозяина. Вы, коллекционеры, друг о друге больше нас знаете.

Буренко как-то странно взглянул на оперативника, взял небольшой серебряный диск, внимательно рассмотрел со всех сторон сквозь толстую лупу, привычно извлеченную из кармана халата, и молча вернул.

— Что скажете?

— Греческая драхма, — с тем же странным выражением ответил врач. — Вы хотите, чтобы я назвал адрес и фамилию владельца?

— Хотя бы приблизительно: у кого могла быть такая монета?

— А вы не знаете?

— Я же говорю — наш не колется, заявлений нет. Откуда же нам знать?

— Уже почти шесть, — вступил в разговор Попов. — Может, по дороге поговорим?

Буренко неопределенно качнул головой, грузно поднялся с белой вертящейся табуретки и начал переодевать халат.

— Пусть в ресторан ведут, — напутствовал высушенный сосед. — А то получается, ты за одну зарплату два дела делаешь…

— Какие еще «два дела»? — недовольно буркнул эксперт и, не застегивая пальто, пошел к выходу.

Зима стояла теплая, как почти всегда бывает в Тиходонске, снег подтаял и покрылся скользкой ледяной коркой. Буренко запахнулся и, с трудом удерживая равновесие, двинулся по стеклянному тротуару. Раньше морг и Бюро СМЭ располагались в центре города на тихой пешеходной улице, несколько лет назад переехали в новое громадное здание комплекса «Скорой помощи», выросшего в степи между северной окраиной старого Тиходонска и стремительно расстраивающимся жилым массивом. Добираться на работу и обратно стало проблемой: транспорт сюда почти не ходил, а до Магистрального проспекта было не меньше полутора километров. Зато «уголок» находился почти рядом — пять минут машиной, иногда Буренко забирали прямо с дежурства.

В сотне метров от больничных ворот начинались частные дома, тротуар здесь был посыпан золой, и Буренко перевел дух.

— Ну, зачем я вам понадобился? — вопрос прозвучал сухо, если не враждебно.

— Насчет монеты посоветоваться, — сказал Сергеев, которому не нравилось странное поведение врача, тем более что он не мог понять его причины. Может, старый мухомор настучал? Так не должен…

— Я вам могу назвать фамилию и адрес хозяина. Можем зайти — живет он неподалеку. — Буренко остановился и попытался посмотреть гиганту в глаза. Такие попытки всегда выглядели смешно.

— Никто у него ничего не крал. Монету вчера взял под расписку майор милиции Сергеев, будто для сравнительной экспертизы. Но кы приятели — этого майор не учел. Грубая работа. Давайте, я слушаю.

Оперативникам было не до смеха.

— Лучше зайти куда-нибудь, сделать по сто граммов, закусить. И разговор легче пойдет.

В голосе Сергеева вряд ли можно было распознать оттенок смущения.

— Нет, — отрезал эксперт. — Разговор за бутылкой это одно, а милицейские штучки-дрючки — совсем другое. И совмещать их нельзя. Говорите!

Место под ржаво качающимся фонарем на продуваемой ветром улице совсем не подходило для предстоящей беседы, но разогнавшегося Сергеева остановить было невозможно.

— Есть дело, — отрывисто бросил он. — Монета — предлог. Ничего обидного в этом нет. Короче. Скоро исполнение Лунина. Слышали про такого?

Буренко кивнул. Очевидно, тон Сергеева подействовал: эксперт уже не казался враждебным, просто усталым и злым.

— Что думаете? — по-прежнему отрывисто спросил майор. — Правильно стрелять капитана милиции за трех мерзавцев?

— И за двоих стреляли… Бывало — за одного. Кто мерзавец, кто не мерзавец — определить обычно трудно. А что капитан… Закон-то вроде для всех один!

Все шло прахом. Повернуться и уйти — значит, отказаться от задуманного. Доверяться человеку, явно находящемуся не в духе, испытывающему к тебе неприязнь, сводящему серьезный долгий разговор к трехминутной перебранке в желтом прыгающем скрипучем круге света, не способном рассеять уже довольно густые сумерки, — и вовсе глупо. Попов ждал, что товарищ плюнет и выждет более удобный момент. Хотя такого может и не быть.

— Про законы сейчас все знают..! Грамотные, образованные. Только, как говорит ваш лучший друг Иван Алексеевич, толку нет.

Сергеев придвинулся к врачу вплотную, нависая над ним внушительной массой.

— Почему вдруг он — «лучший друг»? — Буренко отступил на шаг.

— Неважно. Дело в другом, — майор снова сократил дистанцию. — На этом исполнении вам не надо ничего проверять. Ни зрачковую реакцию, ни пульс, ни дыхание. Покрутитесь для вида, и все. Такая к вам просьба. Затем и пришли с этой дурацкой монетой.

— Конспираторы… — озадаченно протянул врач. — Уж действительно… Я и не знал, что такие вещи делают!

Реакция судмедэксперта была какой-то странной, Попов понял, в чем дело, только услышав следующую фразу:

— А почему Викентьев вас прислал, а не сам? И в таком месте, на улице…

Оперативники переглянулись.

— Вы только что правильно все сказали, — мягко ответил Сергеев. — Именно конспирация. Считайте, что Викентьев ничего не знает. Даже если вы обратитесь к нему папрямую, он будет удивлен. По крайней мере, сделает вид, что удивлен.

— Я же говорю: милицейские штучки-дрючки…

— Отойдите в сторону, — сердито заверещала маленькая старушка в прожженном ватнике. — Места мало, что на самой дороге стали, весь проход загородили!

Буренко запнулся на полуслове и, подталкиваемый костлявым кулачком, двинулся по узкой полоске золы на отблескивающем льду. Старушка шла следом, бурча и звеня огромными ведрами. В сотне метров находилась водоразборная колонка.

В особом блоке учреждения КТ-15 время не двигалось. Тот же спертый, прокуренный воздух, тот же старый, о печатью безысходной притерпелости на лице прапорщик, for же капитан в вечно мятой форме и с таким же мятым лицом, те же безразличные ко всему волкодавы дежурного наряда, то же домино и те же резиновые палки.

Днем и ночью здесь было одинаково плохое желтое освещение, зимой и летом — одинаковая духота и вонь. И девять одинаковых экранов мониторов показывали внутренности одинаковых камер, в которых находились одинаково уравненные приговором временные постояльцы.

Лукин выделялся из среды обычных транзитников этого накопителя смерти.

— Колбасу давали, кефир, я котлеты из дома приносил, — рассказывал капитан, выбирая на связке нужный ключ. — Свой как-никак. Только ел плохо… И за что его? Сколько волков, труболетов всяких миловали да в общий корпус переводили… А тут…

Из камеры вышел заросший седой щетиной сильно горбящийся человек, совсем непохожий на фотографию в паспорте Лунина. Обвел всех потухшими глазами, задержался на Сергееве, вытянул вперед руки, хрипло пояснив:

— Плечо болит, назад не выворачиваются…

В спецавтозаке Сергеев снял с него наручники и дверь в камеру не запер. Попов почему-то испытывал беспокойство от нарушения обычного порядка: будто рядом в клетке зверь-людоед, который в любую минуту может вырваться наружу.

— Вот где свиделись, Саша, — так же хрипло сказал Лунин. — Об этом же все время думаешь, в снах видишь, и спрашивал себя: кто же придет? Я ведь почти всех ребят знаю, наверняка кто-то знакомый… Перебирал, перебирал, а про тебя не вспомнил.

— Водки дать? — не ожидая ответа, Сергеев отвинчивал колпачок плоской фляжки.

— Давай. Мне ребята в блоке так и сказали. Своему нальют для храбрости…

Голос смертника был равнодушен. Он залпом выпил стакан, от плавленого сырка и хлеба отказался, попросил сигарету.

— Горькая водка какая-то… Или давно не пил…

Кузов спецавтозака наполнился тяжелым духом спиртного и табака.

— Там лекарства, — пояснил Сергеев. — Успокаивающее, снотворное. Большая доза.

Спецгруппа еще не была укомплектовала полностью, Сергеев согласился выполнять функции и первого, и третьего номера, благодаря чему в бронированном фургоне, как обычно, находились только он и Попов.

Викентьев сидел в кабине и размышлял, что так не годится, надо искать человека на место шестого.

— Кого возьмете вместо Петьки? — Сивцев как будто читал мысли.

— Посмотрим…

— Петька разошелся: говорит и за первого мог бы работать, — неодобрительно продолжил пятый. — А правда, что первый за каждое исполнение сотню получает?

— Поменьше, — нехотя ответил второй.

А что офицерское звание присваивают, правда?

— Разбежались. Сразу генерала получит…

Сивцев тяжело вздохнул.

— А чего, все равно интересней, чем баранку вертеть…

— Следи за дорогой! — приказал Викентьев, и водителе обиженно смолк. В кабине наступила тишина. Викентьев обдумывал возможные кандидатуры.

В кузове фургона тоже молчали. Лунин часто зевал. Действовали снотворное и водка, хотя многие смертники зевают и без этого.

Спецавтозак сделал плановую остановку. Слышался стук вагонных колес. Переезд. До города два километра. Очень напряженное место. Шлагбаум, машины могут стать и сзади и сбоку. Здесь конвой всегда настороже. Но не сейчас. Никто не будет освобождать Лунина извне. Никому он не нужен.

— Как пьяный… Вроде и сон наваливается, ноги ватные. Заснул бы — и все. Да разве заснешь? И не положено — разбудите…

— Слушай внимательно, — перебил Сергеев. Мы не будем исполнять приговор. Я выстрелю имитационной пулей — будет удар, как камнем из рогатки. И вались вперед, лежи тихо, засыпай. Мы тебя замотаем в брезент и вынесем. Потом отвезем ко мне, отсидишься — и на Алтай, как собирался когда-то…

Лицо Лунина на миг ожило и тут же вновь омертвело.

— Мне-то зачем эти басни… Я никаких фортелей… Смирился уже…

Сергеев потер грудь и шумно сглотнул.

— Слушай и запоминай, Палыч! Ты мне в свое время, можно сказать, жизнь спас. Я уже решил тогда: если что — бритовкой по венам, но в камеру не пойду!

— Сам себя, конечно, лучше, — осужденный с трудом выдавливал слова, язык слегка заплетался, речь стала невнятной. — Я бы тоже сам… Но пистолет небось не дадите… С одним патроном, с подстраховкой? Знаю, не дадите. Не положено, мало ли что смертник выкинет…

Сергеев еще раз сглотнул и надсадно откашлялся.

— Сюда, сюда слушай, Палыч! Не раскисай, ты же стальной мужик! Я тебя вытащу, а Валера мой друг, он поможет! Падай вперед и, самое главное, не шевелись! Иначе и сам пропал, и нас подведешь!

Мигнула лампочка условным сигналом начала движения, фургон переехал рельсы и гладко покатился по асфальту.

Лунин молчал. Голова его безвольно моталась из стороны в сторону, лица видно не было.

Григорий Лебедев ждал полуночи. График наблюдений показывал, что бандиты появляются на сопредельной территории по вторым-четвертым средам, около ноля часов. Очевидно, их дьявольский план жестко сопрягался с каким-то расписанием. Лебедев провел аналитическую работу, изучил движение поездов, побывал в аэропорту, и здесь его как током ударило: по вторым и четвертым средам каждого месяца около пяти утра вылетал самолет в Вену. Григорию стало жарко, и он ощутил противную пустоту в желудке смутные догадки получили объективное подтверждение! В животе крутило все сильнее, он поспешно спустился в платный туалет и бурно облегчился, даже в неудобной позе продолжая обдумывать свое открытие.

Эти разъезжаются в полвторого или два ночи, до аэропорта — час езды.

Как раз к самолету подвозят контейнер с сердцем, почками, разными железами… Таможня и пограничники, конечно, с ними заодно, и вот ранним утром в чужом капиталистическом городе мчится по чисто вымытым улицам санитарный автомобиль с внутренностями безвестного нашего бедолаги, предназначенными для продления жизни акулы империалистического бизнеса, нечисто плотного политикана, мафиози или какого-то другого кровопийцы-миллионера!

В состоянии сильнейшего возбуждения Лебедев приехал домой, достал папку, в которой накапливал нужную информацию, нашел заметку, неровно вырезанную из центральной газеты, и не смог сдержать вскрика: адресатом контрабандных трансплантатов называлась Австрия! Все совпадало один к одному!

Наверное, это был звездный час в жизни Гоши Лебедева. Он шутил, что такое железная логика умозаключений, умение наблюдать, анализировать, выдвигать версии и находить им стопроцентное подтверждение. Он испытывал упоение мощью своего интеллекта и одновременно нешуточный, до пупырышек на коже, страх от того, что проник в тайны международной мафии. Сколько же они зашибают, подумать страшно! Да еще в валюте… А он, Григорий Лебедев, поставил их на грань разоблачения!

По канонам всех фильмов, которые он видел, и книг, которые прочитал, его ждала участь опасного свидетеля. Причем в нашем неправильном мире милиция не станет охранять его днем и ночью, не разрешит постоянно носить верный револьвер и даже плохонького пулезащитного жилета не выдаст. Даже разговаривать с ним ни один милицейский чин не станет, а попросту отправит в психбольницу или, в лучшем случае, посмеется.

Он, Григорий Лебедев, был наедине с опаснейшей преступной организацией! В животе снова забурлило, и он опять поспешил в туалет. Наверное, расшалилась печень. С этими сыщицкими делами он перестал регулярно питаться и даже пропускал время приема лекарств. Лучше всего заняться здоровьем, бросив любительскую игру, которая ничем хорошим не завершится. Что, ему больше всех надо? Пусть ломают себе головы, а у него есть свои дела!

Гоша успокоился, покушал творожка без сахара, выпил зеленоватую пилюлю «Лива 52» и уселся у телевизора. Недавно он подключился к кабельному вещанию и теперь регулярно смотрел «крутые» боевики и эротические фильмы. Первые пробуждали желание скорей взять в руки любимый наган, а вторые облегчали половую жизнь, которую он вел в одиночестве.

На экране очередной супермен разделался в одиночку с целой бандой. Ситуация была похожей: полиция тоже не захотела прийти на помощь, герой собирался уехать, а потом пересилил себя и приобрел «магнум», отбрасывающий человека на несколько метров. Бандиты не ждут отпора, решительность, жестокость и первый выстрел — беспроигрышные козыри даже в неравной на первый взгляд игре. Главный негодяй прибегнул к хитрости, надев бронежилет, который не взял даже «магнум». Но у героя под рукой оказалась базука, и реактивный снаряд проломил бронированным мерзавцем толстенную стену, размозжив ему голову, как сырое яйцо.

Лебедев почувствовал прилив уверенности, а на следующий день, оставшись один в комнате дежурной смены, долго выхватывал перед зеркалом наган, вскидывал и щелкал разряженным барабаном семь раз подряд. Получалось очень быстро и ловко.

Бандитов было как раз семь, если не считать ело переставляющего ноги старика… Да и грузный не в счет, и этот, с кислой рожей… Опасен гигант с лицом убийцы да переодетый милиционером… Тот, который блевал, — слабак, он тоже не в счет, сколько там остается? Двое? А патронов — семь! И стрелок Григорий Лебедев отличный! И внезапность на его стороне! Надо перебороть себя и все: почести, награды, слава…

А чтобы никаких осечек, можно захватить с собой собаку. Точно! Льва или Беса! Или обоих! Эти псы разметают всю шайку даже без выстрелов, разве в воздух, для острастки…

Настроение у Лебедева улучшилось, страх прошел, и перед сном он в очередной раз прокручивал картину предстоящего задержания.

И вот наконец ожидаемая среда. Он ходил вдоль забора, прислушиваясь к звукам с той стороны. Щель, через которую он вел наблюдения, оказалась замурованной, это сто насторожило. Опустив руку, он нащупал холодную рифленую рукоять, торчащую из-за отвернутого клапана кобуры, чуть сдвинул пальцы вперед и за кольцо вытащил стальной, сплющенный на конец шомпол.

Вновь расковырял цемент, заглянул и облегченно вздохнул: территория прилегающего двора была убрана. Исчезли груды металлолома, ржавый остов грузовика, гора старых покрышек. Очевидно, когда наводили порядок, подлатали и забор. Только и всего.

Приедут или нет? Эта мысль жгла и не давала покоя. Сегодня он решился и ни за что не отступит, но если боевой настрой не удается реализовать… Кто знает, что будет в следующий раз. Глубоко в сознании копошилась мыслишка: «Не получится — значит, не судьба, забудь и проси путевку в санаторий. Лечиться надо, а не в ковбоев играть». Лебедев хорошо знал себя и подозревал: если сегодня сорвется, больше оп не решится. И придется клянчить путевку на общих основаниях, не будет статей в газетах и фотографий. Приедут или нет?

В двадцать три тридцать ржаво заскрипели петли, ворота разошлись. Лебедев прилип к щели в бетоне. Сердце его бешено колотилось.

На. этот раз в серой «Волге» находились три человека. Рядом с водителем важно сидел молодой прокурор, не удостоивший спутников ни одним словом, сзади привычно развалился Буренко. Шитов был недоволен: четвертый номер не должен крутить баранку, открывать да закрывать ворота. Мало ли что нет приказа! Раз переместили сразу на два номера, значит, он им нужен, вот пусть и устраивают, как положено, это их дело! Сергеев за два номера работает — тоже его дело, может, ему так нравится… Впрочем, самому себе Шитов мог признаться, что злится он не из-за лишней работы. Подумаешь, попашет и за четвертого и за шестого один раз! Задевало другое: все так и смотрят на него как на вечную «шестерку». Ну, Федька ладно, тот просто завидует, а остальные? Вот прокурор… Григорьев тоже был не шибко приветливым, но от него так презреньем не веяло… А ведь подсуетился в прошлый раз — домой отвез, анекдот рассказал: с прокурором надо дружить, это завсегда пригодится. Хоть бы улыбнулся, руку подал… Нет — буркнул что-то и сейчас воротит физиономию, как от картонного чучела! А тут еще угораздило в новых брюках, замотался, забыл переодеться, если как в прошлый раз…

Прокурор ни о чем особенном не думал, он был человеком маловпечатлительным, к фантазиям не склонным, потому и выбрали на замену Григорьева. Знал он, что держаться нужно строго, дистанцию соблюдать, панибратства не допускать, потому как он есть орган надзора, а все остальные — поднадзорные. Какие тут могут быть разговоры да выпивки? Понятно, что никаких. Выпить он вполне и дома может. Только какая нужда? В прошлый раз попил чайку и распрекрасно заснул. И рожу не перекривило, как у Григорьева! Нормально вошел в работу, начальника здешнего, Викентьева, на место поставил, тот выводы сделал, старикашки этого противного сегодня уже нету. Глядишь — и пьянку затевать не станут…

Буренко находился в самом скверном настроении. По своему должностному положению он постоянно имел дело со следователями и оперативниками, часто уезжал из дома и возвращался на капареечном «рафике» дежурной части, поэтому окружающие считали его полностью причастным к тайнам сыска, вроде как милиционером с медицинским дипломом. Бывало, обращались с соответствующими просьбами: кому-то надо техосмотр пройти, кому-то племянницу прописать, кому-то сообщение из вытрезвителя на работу перехватить. Иногда, правда нечасто, Буренко брался похлопотать, и иногда ему шли навстречу. Хотя случалось такое довольно редко, этого хватало для поддержания репутации «своего человека в милицейском мире».

На самом деле судмедэксперт не был здесь своим и прекрасно это понимал. Доверие в совместных делах доходило лишь до некоего предела, определяемого людьми в милицейской форме. Сколько раз прекращали при его появлении разговоры, казалось бы, закадычные друзья, с которыми обнюхано сто мест происшествия и выпито десять литров спирта! Сколько раз отшучивался на вопрос о способе раскрытия того или иного дела дежурный по городу, безотказно присылающий «разгонную» машину, когда ночью возвращаешься из гостей и не можешь вызвать такси! Милицейская среда выталкивала его, как в далеком детстве морская вода, когда он, ныряя за рапанами, достигал предельной по своим возможностям глубины.

Будучи человеком неглупым и склонным к анализу, он догадывался, какие тайны скрывали от него следователи и оперативники. Но чувство какой-то неполноценности не проходило, хотя он и пытался успокоить себя тем, что секретов «Финала» не знает никто из не доверяющих ему людей.

«Финал» был чем-то ирреальным, существующим за пределами привычного мира. Заходя в «уголок», он терялся и трусил, а чтобы скрыть это, цинично шутил и дразнил чудовище в обличье безобидного старичка Ивана Алексеевича Ромова. Впрочем, все члены спецгруппы казались чудовищами, иногда появлялась мысль, что они с привычной легкостью могут пустить пулю и ему в затылок, как положено по какой-то сверхсекретной инструкции для предотвращения утечки информации. Или откроют еще одну дверь в той дьявольской комнате… Нет, скорее разгребут влажные опилки, поднимут крышку люка и увлекут вслед за собой в преисподнюю…

Чтобы успокоить себя, он вспоминал Павла Сысоевича, которого сменил на этом посту и которому ничего плохого не сделали. «Держи с ними ухо востро», — говаривал тот и многозначительно поднимал палец, но никаких дальнейших пояснений не давал. Воспоминания помогали мало, куда лучшее действие оказывала добрая порция спиртного, потому Буренко норовил врезать перед выездом да иногда приматывал к животу грелку со спиртиком.

Неожиданное предложение двух чудовищ, которое несомненно исходило из высоких сфер, ибо самодеятельность тут исключалась, вконец испугало врача. Противиться не имело смысла, все равно сделают, как захотят, у них на то секретные приказы имеются, а вот как бы не подставили его, не выставили в случае чего виноватым. Длинный и худой палец был у Павла Сысоевича: «Держи ухо востро!» Может, с прокурором поговорить? Да небось они все заодно!

Когда «Волга» заехала в «точку» исполнения, Шитов привычно загнал ее в гараж и подошел к воротам, поджидая остальных. Прокурор прошел в диспетчерскую, сел к шаткому столу, брезгливо застелил пятна на зеленом сукне. «Почему я должен их ждать? — раздраженно подумал он. — Надо это дело поломать! Пусть они меня ждут!» Он вытащил приговор на Лунина, постановление об отклонении ходатайства о помиловании, еще раз бегло просмотрел. Врач подошел и стал рядом.

— Освоились на новом деле? — довольно развязно спросил он.

— Занимайтесь своим делом! — отрезал прокурор и сделал вид, что углубился в бумаги.

«Точно, заодно!» — подумал Буренко.

«Только не сразу порядок ломать, — думал прокурор. — У них ведь своя круговая порука… Викентьев генералу, тот моему шефу: «Кто, мол, у тебя такой шустрый, только пришел и все под себя перекраивает?» А шеф за свое: «Скромность, выдержка, достоинство…» Ладно, сразу не будем…»

Лебедев растерянно метался вдоль забора. Может, сейчас, пока их трое?

Он побежал к седьмому посту, чтобы спустить с проволоки Беса, но стоило протянуть руку к карабинчику ошейника, пес свирепо лязгнул зубами, и он едва успел отдернуть кисть. Бес грозно зарычал, Гоша шарахнулся в сторону.

— Сбесился, скотина…

Взъерошенный, с выпученными глазами и перекошенным ртом, он излучал такие мощные биоволны смятения и страха, что собака громко залаяла.

Зайдя за зеленый ангар, Лебедев сел на пустой ящик из-под гвоздей, перевел дух, причесался и попытался успокоиться. Это ему удалось, во всяком случае, Бес позволил отстегнуть цепь и послушно пошел рядом. Громадная черная собака внушала уверенность еще больше, чем револьвер, потому что была способна действовать самостоятельно, без участия человека.

Но когда они подошли к нужному месту, Лебедев понял, что допустил ошибку: не предусмотрел, как волкодав преодолеет более чем двухметровый забор.

Тем временем вновь заскрипели ворота. Лебедев взглянул на часы. Ноль десять.

Спецавтозак въехал на территорию «точки» исполнения.

— Как считаешь, почему врач решил, что нас прислал Викентьев? — неожиданно спросил Попов.

— Хрен его знает!

Сергеев пошарил под сиденьем и осторожно положил что-то в карман.

— Слышь, Палыч! Не подведи! Упал вперед и не двигайся!

— Я бы уже сейчас не двигался, — еле ворочая языком, 112 вымолвил Лунин. — Хотите — стреляйте, хотите — что хотите…

Дверь фургона резко распахнулась.

— Такси по расписанию! Пассажиров просят выходить! — бодро сказал Шитов.

Прокурор, как обычно, сидел за столом, сбоку приткнулся Буренко, Викентьев стоял у сейфа, все трое смотрели, как Попов и Шитов вводили Лунина. Тот почтя не стоял на ногах, его чуть ли не тащили. Руководителя спецгруппы и врача это не удивляло, прокурор же был новичком и видов не видывал.

— Спекся? А еще милиционер! Самому убивать легче?

— Пожалуйста, по инструкции, — почти не разжимая губ, сказал Викентьев.

— Что?

— По инструкции! — рявкнул второй номер. И почтительно добавил: — Пожалуйста.

Прокурор мотнул головой, как одернутая за узду лошадь.

— Имя, фамилия, год рождения…

Покончив с необходимыми формальностями, прокурор хотел что-то сказать, но, покосившись на Викентьева, передумал и махнул рукой.

Будто подчиняясь жесту, Попов и Шитов развернули осужденного, втащили в комнату с опилками, Сергеев вошел следом. Викентьев шагнул вперед, внимательно наблюдая за происходящим, Буренко встал, следя за рукой Сергеева, поднимающей пистолет к голове смертника.

— Ба-бах! — надтреснуто грохнул выстрел. Стриженая голова дернулась, на затылке вспыхнула пузырящаяся рана. Тело повалилось вперед.

«Чего же они мне мозги полоскали? — подумал врач. — Неужели розыгрыш? Мол, предложили такую фигню, а он согласился…»

Викентьев сел на место. Лицо у него было мрачным.

Сразу после выстрела Сергеев разжал левую руку, и на опилки упал перевязанный красной ниткой красный детский шарик, в который было налито двести граммов имитационной краски. Правой ногой он наступил на него и раздавил.

— Не везет тебе, Петя, опять перемазался…

Тот крутанулся вокруг позвоночника: брючина почти до колена забрызгана кровью, кровь разлилась по опилкам, и огромный башмак Сергеева был в потеках.

— Вот гадство! — Петя неожиданно согнулся пополам, его стошнило.

— Иди мойся! — скомандовал Сергеев. — И быстро назад вместе с Сивцевым — уберете все здесь… Валера, давай брезент!

У Буренко полегчало на душе. Значит, никаких коварных планов никто не строил и козлом отпущения выставлять его не собирался. А шутить он тоже умеет. Сейчас подойдет, возьмет труп за запястье и скажет: «Пульс бьется, не дострелили!» То-то смеху будет… И сразу все расставится по местам: дал понять, что понял шутку и сам юмор проявил!

Сергеев и Попов уже заворачивали брезент.

— Подождите, я еще не констатировал…

Буренко вразвалку приблизился к расстрелянному и взял его за руку. И челюсть у него отвисла, и мороз пошел но коже потому, что пульс действительно бился размеренно и спокойно, как у спящего человека.

— Убедились?

Врач поднял голову, наткнулся на страшный взгляд Сергеева и почувствовал, что у него опускаются внутренности.

— Э-э-э, кх-э, м-да, — откашливаясь в скомканный платок, он вернулся к прокурорскому столу.

Сзади шуршал брезент. Викентьев начал заполнять акт. Что-то в сергеевском выстреле показалось ему странным, и эта странность занозой засела в подсознании, отвлекая от важного документа, он сосредоточился на тексте. Прокурор безразлично прятал в папку бумаги.

«Заодно, все заодно, — бились в голове врача панические мысли. — У них руки развязаны, что захотят, то и сделают. Ладно! Что мне, в конце концов, больше всех надо?»

— Выпивать будем? — нахально спросил Сергеев.

Прокурор вскинулся, как ужаленный.

— Никаких пьянок! Это не ресторан, а рабочее место!

— Ладно, тогда я расписываюсь и поехал, — Сергеев подошел к столу, небрежно черкнул свою фамилию, следом расписался Викентьев, потом прокурор и подвинул бланк врачу. Тот на секунду замешкался.

«А чего там, их три подписи, а моя одна…»

Буренко поставил малоразборчивый автограф.

Викентьев спрятал акт. Сергеев и Попов поднимали но лестнице брезентовый сверток. Впервые в истории «Финала» южной зоны этот подвал покидал человек, который вопреки самым грозным бумагам, наперекор самым авторитетным подписям и самым официальным печатям остался в живых.

Лунин оказался неожиданно тяжелым, Попов перехватил сверток поудобней, обернулся к Сергееву. Тот подмигнул.

В подвале Буренко неподвижно сидел над бланком справки о смерти гражданина Лунина.

Штанины Шитова были насквозь мокрыми, волосы тоже. Он немного успокоился и теперь оправдывался перед пятым номером:

— Это от неожиданности… И вообще одно к одному: плотно поужинал, тут штаны новые жалко, да еще наклонился… Неприятно, конечно, но я повторю: мог бы и за первого сработать! Особенно если чуть привыкну….

Из подвала поднялись первый и третий номера, с двух сторон держа длинный сверток.

— Давайте вниз, — строго сказал Сергеев. — Нечего болтать, когда дело не сделано! Уберите все, и свободны. Мы сами отвезем!

Лебедев пытался подсадить Беса, но в нем было под цент-пер веса, к тому же пес вырывался и когтем расцарапал ему щеку.

— Скотина, скотина, — забывшись, Лебедев несколько раз ударил волкодава ногой, тот отскочил и ощерился.

«Сейчас прыгнет!» Страх толкнул Лебедева к забору, вскочив на ящик, он неожиданно легко подтянулся и оказался наверху, так же легко перекинул — тело на ту сторону, повис на руках и пружинисто спрыгнул. Наган удобно лег в ладонь, и, еще охваченный инерцией удачливой легкости, Лебедев бесшумно перебежал через двор и приоткрыл дверь в гараж. Дверь обязан был запереть шестой номер, но, переключившись на исполнение функций третьего, этого не сделал.

В гараже гигант со зверским лицом и блевавший слабак несли к санитарному фургону брезентовый сверток. Распахнув дверь, Лебедев шагнул через порог.

— Руки вверх! — окрик получился визгливым, но громким. Гигант повернул голову, рука скользнула в карман.

И вдруг кураж прошел, и Гоша Лебедев ощутил себя слабым, беспомощным мальчиком, который по глупости встал с жалкой столетней пукалкой на пути опасной и наверняка хорошо вооруженной банды.

«Судьба барабанщика», — мелькнуло в голове название гайдаровской повести: смелый пионер, пересилив страх, выпрямился с браунингом в руках и уложил матерого врага, отделавшись неопасным ранением в шею.

Наган дернулся в руке и негромко пукнул, больше играть в барабанщика Гоша не мог: захлопнув дверь, он опрометью кинулся обратно к забору, каким-то чудом перелетел на заводской двор, даже не выпустив револьвера.

Разъяренный Бес был хорошо обучен сторожевой службе и мгновенно отреагировал на вооруженного нарушителя охраняемого периметра. Увидев оскаленную пасть и горящие красноватым огнем глаза распластанного в прыжке волкодава, которого он своими руками спустил с цепи двадцать минут назад, Гоша Лебедев успел подумать, что неправильный мир в очередной раз выкинул с ним скверную шутку, но за секунду до того, как мощные челюсти сомкнулись на тощем горле, еще понадеялся, что обойдется и на этот раз.

— Что вы тянете время? — сухо спросил прокурор. — Выписывайте справку, и разъезжаемся!

Вот она, ловушка! Справку подписывает один человек — врач Буренко и тем самым отдает себя в руки тех, кто в любой момент сможет упрятать его за решетку. За бюллетени Сажают, а тут…

— А кто будет отвечать? — противным сварливым голосом спросил врач. — Ваши штучки, ваши спектакли, а я крайний?

— О чем вы говорите, Николай Васильевич? — Викентьев брезгливо поморщился. — Что это за истерики?

— А то! Ваш Лунин живой и здоровый, пульс около шестидесяти! Нечего делать из меня дурака и прикрывать мной свои делишки!

— Что?! — Прокурор поднялся и бросился вслед за Викентьевым, который в три прыжка преодолел пятнадцать стертых каменных ступеней.

Буренко откинулся на спинку стула.

«И что теперь? — механически думал он. — Расстреливать два раза уставы не велят? Так то в песне… Тут уставов нету…»

— Ничего, Николай Васильевич, — мягко сказал начальник спецгруппы. — Вы переутомились. Надо отдохнуть, попить бром, валерианку, да вы лучше меня знаете…

Каменная ладонь похлопала врача по жирной спине.

— Но дело надо довести до конца. Бумаги требуют полного порядка, а других врачей сейчас здесь нет. Поэтому померьте пульс еще раз и убедитесь, что вам померещилось. А после этого выпишите справку.

Теперь Буренко рванул вверх по лестнице. Брезентовый сверток, наполовину развернутый, лежал на кафельном полу у стены. Куртка на голове осужденного набухла от крови. Врач все же взял безжизненную руку. Пульса не было.

«Дострелили! — подумал Буренко. — Не прошла их химия, и дострелили. Как же я выстрела не услышал? Хотя дверь, подвал… Ну и дела…»

Он вернулся в подвал и оформил справку о смерти.

— Мне тоже мерещится всякое, — сказал Валера Попов прокурору. — То люк неожиданно привидится, то галоша с расстрелянного. А однажды пошел на такой люк и чуть не провалился.

«Они все шизики, — подумал прокурор, направляясь к выходу. — И Григорьев был шизик. И я стану…»

— Я вас отвезу, товарищ прокурор, — вызвался Шитов.

— Куда там… Расстрелянного повезешь, — грубо перебил Попов.

— А товарищ майор сказал — вы сами…

Сергеев сидел на старой покрышке, и лицо его было совершенно безжизненным.

— Лучше бы его эти подонки убили… Тогда похоронили бы. по-людски, с салютом. А сейчас как собаку закопают. Езжай, тебе сказали!

— Могу и я поехать, — Шитов обиженно подошел к развернутому брезенту.

— Давай, Федька, заворачивай, и поехали, — скомандовал четвертый номер пятому.

В Предгорье шла обычная размеренная жизнь. Перевыполнял план химкомбинат союзного значения, закрытия которого уже несколько лет добивались местные жители, знаменитый коньячный завод наоборот — не дотягивал до уровня прошлых лет. Исправно работали мясокомбинат и колбасный завод, хотя куда девалась их продукция, оставалось для всех загадкой. В роддомах появлялись на свет новые жители, в системе спецобъединения коммунальных услуг завершали свой путь старые. Выходили на маршрут карманные воры и милицейские бригады по борьбе с ними. Обильные и неимоверно дорогие базары обходили важные участковые и шустрые оперативники. Торопился утром к станкам, а вечером по пути домой терся в очередях рабочий люд. Прилетали с разными опозданиями самолеты, и приходили старые, подлежащие списанию по ветхости поезда. Чаще, чем обычно, их ожидали Беймураз Абдурахманович со своими подчиненными, встречая похожих друг на друга пассажиров — молодых, крепких, почти без багажа. Прибывающих поселяли в гостинице МВД, после чего те сразу же включались в работу по реализации розыскных дел «Дурман», «Кочевники» и «Трасса».

Однажды вечером Беймураз Абдурахманович подогнал автобус прямо на взлетную полосу аэропорта к трапу выполнявшего спецрейс Як-40. Четырнадцать накачанных, коротко стриженных парней мигом забросили в салон с тонну снаряжения, среди которого опытный глаз без труда распознал бы зачехленные автоматы АК-47 и АК-74, мощные снайперские самозарядки Драгунова, новейшие защитные костюмы «Мираж», «Комплекс», «Система». Были здесь и импортные микрорации, и ящики с гранатами, дымовыми шашками, газовыми зарядами. Натягивая поводки, ворвались в автобус четыре молчаливые овчарки, настороженно косящие в сторону незнакомого человека. Беймураз Абдурахманович опасливо подобрал ноги. В Предгорск прибыла единственная в Союзе особая группа захвата «Удар», которая ставила точку в истории наиболее опасных банд, вооруженных группировок, кровавых бунтов заключенных и особо «выдающихся» террористов.

Но перехваченный в ту же ночь телефонный разговор отсрочил введение в действие «Удара» и перебросил внимание всех задействованных в операции лиц к Тиходонску.

Операция, проводимая в Предгорной АССР союзным уголовным розыском, позволяла полностью закрыть розыскные дела «Кочевники» и «Дурман». С «Трассой» обстояло иначе: прослеживался и мог быть доказан только сбыт похищенных автомобилей. Главные фигуры — убивавшие людей и захватывающие машины оборотни в милицейской форме — не попали в сеть оперативных мероприятий. Завершение операции отсекало «трассовиков», заставляло их «лечь на дно» и заметать следы. Была, конечно, вероятность «расколоть» задержанных, того же Петруню, например, но все понимали, что вероятность эта носит чисто теоретический характер. Но откладывать задержание тоже было рискованно. И тут телефонный перехват.

«— …ты сколько думаешь му-му водить? Я уже пообещал и аванс взял…

— Не получилось: одно сорвалось, другое…

— Кому это интересно… Короче, когда?

— Что ты давишь? Мне не веришь, с Николаем говори… Сказали — сделаем! Завтра попробуем, послезавтра… Что-то да подвернется…

— Что-то не нужно… Нужен черный солидняк, экстракласс. Понял меня? И не тянуть…

— Понял. Завтра сделаем».

Запись содержала разговор полностью, но в копии нецензурщину заменили точками, и объем сразу уменьшился наполовину. В общем, обычная беседа — матерятся сейчас почти все, от мала до велика, независимо от пола, должности, образования. Чтобы понять ценность перехвата, надо было знать ход реализации РД «Трасса» и то, что грубый напористый голос принадлежит самому Петруне, а второй — деланно-солидный, но выдающий страх перед собеседником, — ранее неизвестному лицу, звонящему по междугородному автомату из Тиходонска.

Для того чтобы установить нового фигуранта, у бригады МВД в Предгорске имелось в запасе не больше пяти минут. На расстоянии семьсот километров эффективно использовать это время можно было только в кино. Необычная важность РД «Трасса» и ряд благоприятных случайностей позволили сделать невозможное.

Уже через тридцать секунд после соединения оператор сообщил о звонке Беймуразу Абдурахмановичу. Тот мгновенно потащил за собой руководителя союзной бригады к кабинету министра, на ходу излагая суть дела. По аппарату ВЧ-связи оторопевшего министра, который возмущенно пожирал глазами тянущегося по стойке «смирно» начальника отдела особо тяжких, москвич передал информацию тиходонскому генералу, а тот сразу связался с дежурной частью. Шла пятая минута разговора, когда машина УВД подъехала к пункту междугородной связи. Автомат на Предгорск работал плохо: глотал монеты и постоянно разъединялся, другого автомата на это направление не было. Молодой, но грамотный опер вошел в зал, неприметно подошел к кабине как раз тогда, когда вновь объявившийся фигурант «Трассы» закончил разговор и, зло ударив по рычагу, повесил трубку.

Опер ухитрился не наделать ошибок и незаметно вести «трассовика» до самого дома. Когда дверь за наблюдаемым закрылась, опер сел на бордюр и долго не мог встать, безуспешно пытаясь унять дрожь во всем теле.

Потом он позвонил, и на место выехала уже специальная группа, которая обложила входы и выходы, установила личность фигуранта и перетряхнула его связи. Иван Гребешков, двадцать семь лет, судим в несовершеннолетием возрасте за грабеж, судимость погашена. Работает грузчиком мебельного магазина, но месту жительства и работы компрматериалов не имеется. Поддерживает отношения с тремя знакомыми детских лет и двумя сотрудниками своего магазина — бригадиром грузчиков и продавцом. Иногда совместно употребляют спиртное, с друзьями детства ездит рыбачить. С коллегами отношения больше деловые: кому достать мебельный дефицит, куда привезти, сколько получить… Знакомых Гребешкова по имени Николай выявить не удалось.

Информация, собранная о «трассовике» за неполных восемь часов, была, естественно, довольно скудной. К вечеру стало известно, что один из друзей детства — авторихтовщик высокой квалификации. Чуть позже пришло сообщение, что Гребешков иногда ездит на красном автомобиле, принадлежащем не то родственнику, не то знакомому.

— Дома мы у него вряд ли что-то найдем, — рассуждал вслух Ледндк, как всегда морщась то ли по привычке, то ли желудок его мучил постоянно. — Даже если вытряхнем из него этот «Жигуль»-«коррида», привяжем его по краске и что? Скажет, давал кому то покататься, или угнали, а потом вернули… Что еще? К фотороботу он не подходит. Остается телефонный разговор, хорошо теперь это доказательство. Только что доказывает?

Совещание проходило поздним вечером в просторном кабинете начальника УУР. Сам Скляров — плотный, среднего роста сорокапятилетний полковник — почти все время молчал и чертил на листе изогнутые под острым утлом линии. Наконец он поднял голову.

— Нет, надо брать на такой крючок, чтобы уже не соскользнули. Этот Николай нужен, оружие нужно, форма… Да хорошо бы с поличным — в момент нападения.

— А еще лучше, когда уже застрелят водителя и начнут труп прятать, — вдруг ляпнул Сергеев, и все присутствующие, человек восемь, обернулись к нему. — Чтобы обратного хода не было.

Раньше майор не позволял дерзить начальству, поэтому его фраза была расценена как не слишком продуманное предложение.

— Мы обязаны, — Скляров выделил это слово. — Мы обязаны пресечь преступление, а не наблюдать за ним со стороны!

— Тогда есть только один способ — подставная машина с засадой, — спокойно предложил Сергеев. — Я могу и поехать.

Наступило молчание. Начальники отделов и несколько оперативников размышляли над предложенным вариантом. У него имелось множество достоинств и почти столько же недостатков. Следовало определить, что же перевешивает.

— Пожалуй, разумно, — прервал молчание Скляров. — Выберем участок, выставим прикрытие, посадим парочку снайперов. Троих в машину: один за рулем, двое сзади внизу, сиденье снимем… Разумно. Надо только знать: когда и где они намечают действовать.

— Ну это-то сущая ерунда, — небрежно сказал Сергеев, и Ледняк взглянул на него внимательно: не оставалось сомнений, что подчиненный попросту издевается.

— А вот где подходящую машину взять? — продолжал майор. — У генерала черная «тридцать один», приманка что надо, но ведь, наверное, не даст? Как думаете, товарищ полковник? Вдруг стрельба, а это почти сто процентов, вот машине и конец!

Попов видел, что после последней операции «Финала» Саша здорово изменился. И сейчас ерничает и лезет на рожон, балансируя на самой грани дозволенного, а иногда заходя за эту грань — именно новый Сергеев, которому по фигу и служба, и субординация, и начальство. Чуть что — удостоверение на стол, ключи с личным жетоном и печатью — на стол, и будьте здоровы, товарищи полковники с генералами!

Однако и Скляров, и насторожившийся было Ледняк восприняли замечание майора как серьезный и дельный «гвоздь», забитый по самую шляпку в начавшийся вырисовываться план предстоящей операции.

— К генералу мы за этим не пойдем, — решительно сказал Скляров. — Надо придумать что-то другое.

— Где-нибудь договориться… В автоколонне, например, — предложил Ледняк.

— Хорошую не дадут, а какую дадут — на такую не позарятся, — выразил кто-то общее мнение.

— Да, вот незадача. — Скляров выглядел обескураженным.

— Разве это незадача? — бодро воскликнул Сергеев. — Я достану машину люкс! Черная «Волга», новенькая, с люком в крыше, на тридцать первой резине, с желтыми противотуманками! Пальчики оближете! Если меня из-за нее не убьют, можете увольнять!

— Что ты болтаешь, Александр, — отечески строго пожурил Ледняк. — Где ты возьмешь такую машину?

— Одолжу, — буднично ответил майор. — У моего друга Ашота. Знаете пельменную на Вокзальном спуске? Он ее хозяин. Очень вкусные пельмени, между прочим. Рекомендую попробовать.

— Ладно тебе с пельменями, — отмахнулся Скляров. — Точна будет машина?

— Сто процентов. Если, конечно, Ашот не уехал. Или «Волгу» не угнали.

На этом оперативное совещание закончилось.

— Ты что, Александр? — спросил в коридоре Ледняк. — Какой-то нервный, взвинченный, серьезные дела шуточками разбавляешь… Переутомился? Нервы сдают?

— Да нет, я в порядке. — Сергеев отвернулся и пошел по коридору. Начальник отдела пристально смотрел ему вслед.

На следующий день в восемь утра Гребешков вышел из дома, чем привел в движение бригаду наблюдения и фиксации. По дороге в магазин зашел в будку телефона-автомата, набрал номер, зафиксировать который не удалось. Зато заимствованная на время в КГБ система «Звук» фиксировала лазерным лучом колебания стекла кабины и вновь преобразовывала их в слышимую речь. Несмотря на расстояние (около ста метров), качество записи было отличным, если не считать кратковременных провалов, когда линию лазерного луча перекрывал случайный прохожий.

«Доброе утро, Николай, это я. Звонил вчера, как дог-лись. Ругается, кричит, говорит, уже аванс взял…»

Недостатком системы «Звук» являлось то, что она не воспринимала ответов собеседника.

«Я так и с-зал. Но сегодня надо делать. Ага-чше попозже, мне надо левый — нитур отвезти. Ладно, в пять. Понял».

С этого момента отдел особо тяжких, да и весь УУР завертелись в стремительном круговороте дел.

Иван Гребешков неторопливо добрался до магазина, где важно выполнял свои служебные обязанности, которые заключались в погрузке купленной мебели, но в связи с отсутствием мебели и покупателей сводились к расхаживанию по залу, веселым разговорам с молодыми продавщицами да перешептыванию с какими-то людьми, возникающими время от времени из двери черного хода.

Тем временем Сергеев заглянул в пельменную и попросил у Ашота «Волгу» покатать девочек. Если просьба хозяина и не понравилась, то виду он не подал.

— Конечно, дорогой, какой, разговор! Отдай когда захочешь, хоть всю жизнь катайся!

Правда, радушие в голосе казалось не вполне натуральным.

Сергеев загнал машину во внутренний двор УВД, снял заднее сиденье, примерился. Поместиться мог только он один. Валера Попов предложил, чтобы майор сел за руль, а сзади спрячутся они с Тимохиным. Попробовали, все выходило отлично. Но Ледняк этот вариант забраковал.

— Машина просела сильно, настораживает. Ну это можно списать на загрузку багажника… Но Саша за рулем… Фигура огромная, да и физиономия отпугивающая. Могут не рискнуть. Или наоборот: сразу откроют огонь, чтобы наверняка…

— Да один я сяду, — презрительно сказал Сергеев. — И пусть попробуют повыделываться, суки! Раскрошу!

В перерыв Гребешков с приятелями обедали в подсобке. Кассирши пожарили картошку и даже сварили подобие супа, мужчины выставили водку. Бутылка на четверых — компания явно знала мору.

В это время ОМОН и рота спецназначения полка ППС прочесывали прилегающие к Тиходонску трассы всех четырех направлений, знакомясь с местностью и выбирая удобные места для засад.

Ровно в три продавцы мебельного закончили обед, Гребешков с двумя напарниками загрузил в грузовик кухонный набор и отвез в новый микрорайон.

Когда они возвращались обратно, снайперы спецназа получили винтовки и патроны и выставились в начале Северной, Южной, Западной и Восточной магистралей. А Сергеев готовил фасонистую «Волгу» Ашота к предстоящей работе, привязывая тонкие, но надежные тросики к защелкам дверных замков. Попов должен был распахнуть дверцу водителя, одновременно дернув за свой тросик, и, против ожидания противника, выпрыгнуть в противоположную, правую дверь. Сергеев собирался тросиком распахнуть левую дверь, что должно было явиться для нападающих пугающей неожиданностью, немедленно приковывающей к себе все внимание, а сам тоже выпадал вправо. Таким маневром оперативники сбивали нападающих с толку, выигрывали несколько секунд и оказывались в тактически более выгодном положении — под прикрытием машины. Бедный Ашот!

— А если они станут сразу с двух сторон? — сам у себя спросил Сергеев и сам же ответил: — Тогда — как повезет…

Потренировались выпрыгивать с оружием на изготовку, и оба с проклятиями сияли десятикилограммовые бронежилеты, безнадежно сковывающие движения.

— Надо «Миражи» достать. В ОМОНе есть несколько штук, но они их своим не выдают: только почетным гостям демонстрируют.

Ледняк вызвался вырвать два «Миража» у командира ОМОНа и тут же пошел к генералу. Действительно, через полчаса лейтенант в высоких шнурованных ботинках, свободных шароварах, удобной куртке и спортивного вида головном уборе привез требуемое.

Попов надел легкий кевларовый жилет, будто из многослойной болоньевой ткани, обычный предмет гардероба — где в нем жесткость и стромкость, обеспечивает защиту? Но однажды на переподготовке он видел, как в такой несерьезный джемперок стреляли с десяти метров из «пээма», а потом удивленно катал застрявшую между слоями пулю. Поверх жилета надевалась фасонистая, с меховой опушкой синяя куртка типа «аляски», как раз по погоде, из ткани более грубой и жесткой, а сердце и живот прикрывали титановые пластины. Рукава были тоже из кевлара и совершенно не стесняли движений. Весила вся амуниция меньше трех килограммов.

— Другое дело! — жилет на Сергеева не налез, и куртка тоже не застегивалась, но он был доволен. Несколько раз провели генеральную репетицию. Вначале Ледняк, а потом Скляров останавливали медленно катящуюся по двору машину. Попов открывал левую дверцу, но выпрыгивал вправо и секунду спустя уже целился из пистолета, удобно оперши его о крышку «Волги». Сергеев тоже удачно выполнял обманный маневр и наводил автомат.

В начале пятого Гребешков отпросился с работы и двинулся к центру города. К этому времени Скляров наконец выбил вертолет без опознавательных знаков милиции и отправил двух сотрудников на аэродром.

Гребешков зашел в пивную, потом в кафе, занял очередь в кассу кинотеатра и вдруг резко развернулся и пошел к хвосту очереди.

Начальник ГАИ сформировал две маневренные группы, которые должны были задержать черные «Волги», представляющие интерес для преступников.

Очень примитивно проверившись несколько раз, Гребешков зашел в ничем не примечательный дом на углу Каменногорского и Речного проспектов.

В семистах километрах к югу томился в вынужденном простое «Удар», нервничали местные и прикомандированные оперативники, ожидая вестей из Тиходонска. А тиходонская милиция, по крайней мере тридцать-сорок человек, непосредственно задействованных в операции, ждали неприметного грузчика Ивана Гребешкова и его приятеля Николая.

— Гребень вышел, — бесстрастно передал пост наблюдения. — На нем форма сержанта милиции. С ним второй, присваиваем ему псевдо «Волк». Тоже в форме сержанта милиции…

Наблюдатели очень точно ухватывали признаки внешности объектов наблюдения, и их псевдоним, как правило, могли заменять словесные портреты.

— Гребень и Волк сворачивают с Речного на Малосадовую. Заходят во двор. Волк открывает гараж. Выезжают на «Жигулях», цвет «коррида», без номеров. Едут по Малосадовой. Свернули по Замковому. Свернули направо по Трудовой.

— Южная трасса, — подумал Сергеев, а Попов и Ледняк сказали вслух.

— Заградительная группа ГАИ перемещается к Южному мосту, — скомандовал в микрофон Ледняк. — Все группы ОМОНа и спецроты вытягиваются от моста вдоль Южной трассы. Держитесь в лесопосадках, соблюдать максимальную маскировку.

— Свернули налево на Южный мост, — продолжали докладывать наблюдатели. — Машин немного, отстаем.

— Поднимайте вертолет! — скомандовал Ледняк. Он на глазах изменился: исчезла страдальческая гримаса, разгладились морщины. И взгляд стал решительный и жесткий, и глаза светятся уверенностью и волей. Молодой еще мужик, и лучше с ним не ссориться… — Пусть держится в стороне от трассы и на достаточной высоте. Наблюдение — только через оптику!

Через сорок минут, отъехав от Тиходонска на шестьдесят километров, Гребень и Волк остановили на обочине машину и стали рядом, ни дать, ни взять — передвижной пост ГАИ.

Заградительная группа начала искать в транспортном потоке ухоженные черные «Волги», чтобы под любым благовидным предлогом задержать их или отправить по другой дороге.

Подтягивались группы наблюдения, прикрытия, захвата. Па высоте двух километров вертолет лениво описывал круги. Заняли позиции снайперы.

— Давайте, ребята, с Богом! — напутствовал Ледняк.

Тяжелые железные ворота раскрылись, и Попов почему-то вспомнил учреждение КТ-15. Ему стало неприятно.

«Волга» шла тяжелее привычных «Жигулей», и первое время Валера чувствовал себя довольно неуверенно. Он неуклюже перестраивался, медленно трогался, осторожно проезжал перекрестки. Уже перед выездом на мост освоился, машина пошла ровнее.

— Включи печку сильнее, холодно, — сказал Сергеев. Он все. время возился, кряхтел, пытался вытянуть ноги, но так и не смог найти удобного положения.

— А если сразу оружия не достанут? Начнут документы проверять, в машину заглядывать? Вот черт! Сяду пока нормально, все равно стекла темные, не видно.

В зеркале заднего вида отразилась голова гиганта.

— Значит, надо раздразнить, — сквозь зубы произнес Попов. Разговаривать не хотелось.

Ранние зимние сумерки сгущались.

— Какой сейчас прок от снайперов…

Оба оперативника думали об одном и том же.

— У них ночные прицелы.

— Да уж…

Шоссе было пустынным. Далеко впереди нод яркой ртутной лампой виднелась черная точка.

— Готовься, — сказал Попов. — Я их вижу.

Сергеев сполз на пол. Лязгнул автоматный затвор.

— Хорошая куртка — совсем не мешает.

Все должно было решиться через несколько минут. Попов чуть убавил скорость и перешел в правый ряд. Сейчас увидим вас, сволочей, в лицо! Фотографию Грсбешкова им показали: круглое лицо, большие круглые глаза, нос картофелиной. Более подробно ничего рассмотреть на снимке не удалось. По второму, Волку, передали только приметы: вытянутое лицо, острые скулы, запавшие глаза, массивный подбородок… Сейчас увидим…

— Машина на бровке трассы, — быстро сказал Попов. — Один с палкой рядом, второго не вижу…

— Небось в кабине, не хочет на ветру стоять, сволочь…

Ветра как раз не было. Черное полотно трассы кое-где припорошило снежной пылью, на обочине намело побольше, так что свернувшие под фонарь «Жигули» цвета «коррида» (Попов был в этом уверен, хотя под мертвенным светом ртутной лампы кузов казался темно-вишневым) оставили четкие следы шин.

Человек в милицейской форме внимательно вглядывался в приближающуюся «Волгу» и медленно-медленно поднимал руку с полосатым жезлом.

«Вот тебе!» Попов включил сигнал поворота и сбавил скорость, как делает опытный нарушитель, чтобы обмануть бдительность инспектора, и вдруг вдавил педаль газа до упора. «Волга» стала набирать скорость. В такой ситуации гаишники наверняка кинулись бы вдогонку. «Трассовики» сделали то же самое.

Вначале Валера хотел имитировать срыв с трассы, но решил не рисковать: обочина в снегу, а машина ведет себя непривычно. Он просто дал «трассовикам» вырваться вперед, из открытого окошка высунулась черная рука с жезлом. Попов остановился.

— Идет! — снова сквозь зубы бросил он. — Один. Это кругломордый, Гребень. Волк в машине. Видно, прикрывает.

Гребешков подошел на несколько метров и открыл рот.

— Так-перетак, почему не остановились? Я вас сейчас…

Попов медленно тронулся с места, объехал орущего страшные слова Гребня и покатил на юг, в сторону Предгорья, куда и должна была попасть Ашотова «Волга».

«Даже трассу подобрали поудобней, сволочи, — думал Попов, наблюдая в панорамное зеркало огни фар преследователей. — Хозяевами себя чувствуют…»

Операция по задержанию, можно сказать, провалилась. Разработанная в спешке, она была рассчитана, по сути, на один вариант: прямое нападение, позволяющее начать действия по его отражению. А те не захотели рисковать на шоссе…

Впереди должен быть съезд вправо — к дачным участкам, на которых зимой никого не бывает. Но это уже пойдет чистой воды импровизация, а отступления от отработанного плана грозят неприятностями…

— Что там? — спросил Сергеев сдавленным голосом.

— Догоняют… Сейчас сверну на проселок, там и начнется…

Огни фар в зеркальце увеличивались и становились ярче.

Засада и снайперы остались далеко позади, рассчитывать можно было только на себя. Два на два — нормально. И Сашка стоит троих, к тому же у него автомат… А те не ожидают отпора, значит, растерянность, замешательство, дрожь в руках…

Мысли проносились, как титры на фоне завершающих кадров фильма: зимняя степь, черный асфальт в лучах фар, мелькнувший съезд на проселок. Попов затормозил, управляемым юзом вошел в поворот, и мысли исчезли, остались только кадры, отснятые в жесткой манере: черно-белые, без всякого украшательства, прыгающей камерой — непроглядная ночь и два слабых желтых огонька вдали, остатки сугробов по сторонам проселка, слепящие огни, настигающие сзади…

— Приготовься, Сашок, — прохрипел Попов, притормозил и уткнул «Волгу» капотом в сугроб.

Сзади скрипнули тормоза. Попов отработанным жестом распахнул левую дверцу, дернул тросик, привязанный к замку правой, и прыгнул в открывшийся проем. Когда он падал в снег, грохнул выстрел. Все, руки развязаны. Кадры закрутились с огромной скоростью: кувырок по мерзлой земле, холод за шиворотом и в рукавах, пружинистый прыжок на полусогнутые ноги, выброшенный перед собой пистолет над крышей кабины, набегающий Гребень, вспышка и рывок рифленой пластмассовой рукояти.

Где второй? Попов обежал «Волгу» и лицом к лицу столкнулся с давним напарником и своим первым наставником, сержантом Клинцовым. Их взгляды встретились за мгновенье до выстрела, и Волк дрогнул: пуля прошла мимо. Впрочем, может, сыграла роль спешка и неудобное положение. В следующую секунду Клинцов выронил пистолет, нелепо размахивая руками, отлетел назад и рухнул на заснеженную землю. Пленка остановилась.

Степная дорога, черные голые деревья вдоль трассы, сиротливые желтые огоньки вдали, Ашотовская «Волга» и находящийся в розыске «Жигуль» цвета «коррида», распластанные на снегу тела «трассовиков», Валера Попов с пистолетом, оттягивающим руку до колена…

Он еще не пришел полностью в себя, и не появилось чувство расслабленного облегчения от того, что все позади. И было тревожно от того, что что-то не так… Сергеев из машины не вышел!

Медленно-медленно Попов обошел «Волгу», скользя пальцами по лакированной поверхности и до замирания сердца боясь обнаружить пулевую пробоину, но обшивка была цела. Так же медленно он открыл дверь, потрогал холодное лицо гиганта, нащупал запястье. Пульса не было.

— Странно, похоже на сердечный приступ, — сказал врач полчаса спустя.

Весной состоялся суд над Учителем. Процесс был закрытым, но Дом правосудия окружила огромная толпа, жадно впитывающая просачивающиеся из зала слухи.

— Мягко судят, не дадут расстрела…

— У-y-y — людская масса рвалась к высоким дверям и, натыкаясь на колючие шинели конвоя, откатывала назад.

— Приговорят, по настрою видно, — сообщил очередной вышедший свидетель.

Толпа снова гудела, но одобрительно.

— Как таким тварям можно жить на свете? Да его надо на куски разорвать, живьем в землю зарыть…

Почти неделю шло разбирательство, полдня читали приговор. На высокое крылечко выставили мощный динамик, и несколько сот человек, замерев, слушали перечень злодеяний подсудимого. Иногда по рядам слушателей пробегал возмущенный стон:

— Ну как такого гада земля носила? Неужели не расстреляют?!

Наконец прозвучали завершающие фразы резолютивной части: «…К высшей мере наказания — расстрелу…»

Раздался гром аплодисментов, крики «ура!», полетели в воздух шапки. «Есть, есть на свете справедливость!»

О результатах процесса сообщило радио и телевидение, дали информацию газеты. Население встретило приговор с одобрением.

Оставалось привести его в исполнение.

Город ждал сообщения.

ОБ АВТОРЕ

Теодор СТАРДЖОН родился в 1918 году в Нью-Йорке. При рождении получил имя Эдвард Уолдо, а когда его мать вышла замуж за шотландца Старджона, усыновленный мальчик получил новое имя — Теодор Старджон. Писать фантастику начал рано, его рассказы и повести печатались в американских и английских журналах научной фантастики, включались в антологии. «Программным» произведением является роман «Нечто большее, чем просто человек». На русском языке рассказы Старджона были опубликованы в журналах «Вокруг света» и «Знание — сила», а также в сборниках зарубежной фантастики издательства «Мир».

Примечания

1

МРЭО — подразделение ГАИ, регистрирующее автотранспорт,

2

«В ы в о д к а» — воспроизведение показаний на месте совершения преступления (профессиональный сленг).

3

Статья 108, ч. II УК РСФСР — умышленное причинение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть.

Content

ИСКАТЕЛЬ 1991
Выпуск № 6

Теодор Старджон СВЕРХОРУЖИЕ Повесть

Данил Корецкий ПРИВЕСТИ В ИСПОЛНЕНИЕ Роман

ОБ АВТОРЕ

Примечания