Питер Бигл

Соната единорогов

Глава первая

Ей казалось, что улица не закончится никогда. Конец весны, жара, дышать нечем, да еще рюкзачок с книгами прихлопывал Джой по липкому прогалу между лопаток, пока она плелась мимо заправок, парковок, косметических кабинетов, салонов проката автомобилей, маленьких, полных торгующими видео магазинчиками пассажей, школ карате, рынков здорового питания и многозальных кинотеатров, — все это повторялось через каждые несколько кварталов, не изменяясь, как и короткая мелодия, которую раз за разом насвистывала Джой. Ни деревьев, ни травы. Горизонта и того не видать.

На одном из углов теснился между офисом торговца недвижимостью и обувным магазином греческий ресторанчик. Несколько секунд Джой простояла в его дверях, перебегая взглядом со столика на столик, затем прошла еще с полквартала и оказалась у витрины, полной гитар, труб и скрипок. Выцветшие золотые буквы сообщали: «Папас, Музыка — продажа и починка». Джой, сощурясь, оглядела свое отражение, состроила рожу угловатому тринадцатилетнему существу, ответно глазевшему на нее, пригладила волосы, потянула тяжелую дверь и вошла.

После яркого солнца улицы магазинчик казался тусклым и прохладным, как вода, в которую ныряешь летом, в лагере. Здесь пахло свежими опилками, старым фетром, полировкой для металла и дерева.

Джой немедля чихнула. Седой мужчина, прилаживавший к саксофону новый мундштук, сказал, не оглянувшись:

— Мисс Джозефина Ангелина Ривера. С ее всегдашней аллергией на музыку.

— На пыль у меня аллергия, — громко ответила Джой. Она стянула с плеч рюкзак и плюхнула его на пол. — Если бы вы пылесосили эту нору хотя бы раз в два года…

Мужчина коротко всхрапнул.

— Так мы сегодня в отличном дурном настроении? — в хрипловатом голосе его присутствовало нечто, не вполне заслуживающее название акцента — скорее, эхо другого языка, наполовину забытого. — Газетам следовало бы печатать прогнозы Риверы на каждое утро, вроде прогнозов погоды.

Джону Папасу было лет шестьдесят, шестьдесят пять — низкорослый и плотный, с темными треугольными глазами над высокими скулами, широким, мощным носом и косматыми черными с проседью усами. Он вернул саксофон в футляр.

— Домашние-то знают, что ты здесь? Ну-ка, правду.

Джой кивнула. Джон Папас снова всхрапнул.

— Ну, разумеется. Вот я как-нибудь позвоню твоей матери и выясню, известно ли ей сколько времени ты проводишь в этой норе да так ли уж ей это нравится. У меня своих забот хватает, к чему мне еще неприятности с твоим семейством? Дай мне ваш номер, я им тут же и позвоню, что?

— Ага, ладно, только попозже, — пробормотала Джой. — Они еще не все до дому добрались.

Она оседлала стул, положила голову на спинку и закрыла глаза.

Джон Папас взял со стола потрепанный кларнет и, прежде чем заговорить снова, внимательнейшим образом изучил его клапаны.

— Ну-с. И как он прошел, твой важный экзамен?

Джой, не поднимая головы, пожала плечами.

— Кошмарно. Как я и думала.

Джон Папас сыграл гамму, недовольно поворчал, и повторил ее в более низкой тональности.

Джой сказала:

— Ничего как следует сделать не могу. Ну ничего. Дай мне любое дело, я его тут же изгажу. Экзамены, домашние работы, спортзал — господи-боже, мне еще волейбол завалить предстоит. Мой младший брат, язва такая, и тот учится лучше, чем я. — Она хлопнула по спинке стула, открыла глаза. — Танцует он тоже лучше. И выглядит.

— Ты помогаешь мне в магазине, — сказал Джон Папас. Джой отвела взгляд в сторону. — Музыку сочиняешь. Интересно, как твой учитель физкультуры или красавчик-брат справились бы с этим.

Не услышав ответа, Джон Папас спросил:

— Ну, так говори. Мы явились на урок, просто поболтаться здесь и поканючить или чтобы принести старику какую-то практическую пользу. Что именно?

Мысли Джой, забредшие куда-то совсем далеко, медленно вернулись назад. Глядя в сторону, она пробормотала:

— Все сразу, наверное.

— Все сразу, — повторил Джон Папас. — Ладно, очень хорошо. Я прогуляюсь до логова Провотакиса, куплю себе то, что у него на этой неделе называется ленчем. Может, в шахматы сыграю, если он не очень занят мухляжом с кассой. А ты подмети здесь, попылесось, делай что хочешь, глядишь, бачок в туалете еще раз починишь.

Он вдруг улыбнулся ей, коротко и ласково.

— Когда вернусь, поговорим немного о музыке, поразбираемся с аккордами, может даже попробуем на сей раз записать кое-какие твои вещи. А канючить будем потом. Договорились?

Джой кивнула. Джон Папас резво пошагал к двери, говоря через плечо:

— Запомни, держи свои загребущие ручонки подальше от моих вещей. Тут парень, забыл как его, придет за саксом, скажи ему чтобы подождал. Я обернусь быстро и принесу тебе хорошего греческого кофе.

Когда он ушел, Джой огляделась вокруг взглядом неожиданно хозяйским. Магазин представлял собой одну большую комнату, которую разделили на две поменьше, руководствуясь не более чем настроением. Та часть, в которой находилась Джой, представляла собой подобие демонстрационного зала, полного витринок с инструментами, стеллажей и теней от висящих на стенах гитар. Дальняя часть, в которой было и потемнее, и порядка побольше, служила Джону Папасу мастерской и кабинетом. Беленые стены ее остались голыми, если не считать двух обрамленных концертных афиш на греческом языке. На длинном столе были аккуратно разложены несколько струнных инструментов и, в гораздо больших количествах, язычковых и деревянных духовых, пребывающих в разных состояниях разборки; на каждом имелась бирка с номером. Стоявший в темном углу высокий железный шкаф содержал рабочие инструменты Джона Папаса.

Джой, еще раз чихнув, принялась за работу. Большую часть времени она провела в демонстрационной, расставляя по стеллажам книги и брошюры по музыке, собирая бесчисленные пластиковые стаканчики из-под кофе и опорожняя две пепельницы от окурков тонких сигарок, уже не умещавшихся в них и потому валявшихся на стойке среди груд счетов и квитанций. Теперь она напевала совсем другую, чем на улице, мелодию, и лицо ее, пока она прибиралась, понемногу разглаживалось. Голосом чуть более высоким и чистым, чем тот, которым она говорила, Джой выпевала, почти сама того не сознавая, песню без слов. Мелодия блуждала от мажора к минору, наобум меняя тональности. Джой называла ее своей посудомойной песней, если вообще как-то называла.

Она привела в порядок подтекающий туалетный бачок, напомнив себе, что нужно еще раз напомнить Джону Папасу, чтобы тот сменил древний механизм бачка, и направилась в чулан, за пылесосом, теперь она пела громче, чтобы слышать себя сквозь его дребезжащие завывания. Работала она тщательно и прилежно и пропылесосила даже выходящую на стоянку машин черную лестницу. За ревом пылесоса она не услышала, как отворилась дверь магазина, и только выключив пылесос, обернулась, увидела юношу и ахнула от удивления, издав во внезапно наступившей тишине звук, похожий на вскрик.

Юноша улыбнулся ей, разведя перед собой пустые руки.

— Я тебя не обижу, — сказал он. — Я Индиго.

Юноша был хрупок, ростом ненамного выше Джой да и выглядел не старше; но в движениях его присутствовала плавность, напомнившая Джой документальные фильмы о леопардах и гепардах, которые показывают по телевизору. На нем была синяя ветровка, застегнутая, несмотря на стоявшую в Вэлли жару, желтоватые хлопчатобумажные брюки и ветхие кроссовки; глаза юноши отливали самой густой синевой, какую Джой когда-нибудь видела — действительно, индиго, — кожа схожего очерком с сердечком лица казалась почти прозрачной. Рот был широк, а маленькие уши заострены — не так, как у мистера Спока[1] из телевизора, но заострены определенно. Джой он показался самым красивым человеком, какого она видела в жизни, и все же ей было не по себе.

— Я Индиго, — повторил юноша. — Я ищу… — он запнулся, неловко произнося столь простые слова, — «Папас Музыку». Это ведь «Папас Музыка»?

Выговор его отличался от выговора Джона Папаса, в нем слышалась гармоническая ритмичность, так разговаривали девочки из Вест-Индии, учившиеся в школе Джой.

— Это «Музыка Папаса», — ответила Джой, — только мистера Папаса сейчас нет. Он вот-вот вернется. Могу я чем-нибудь вам помочь?

Индиго вновь улыбнулся. Джой заметила, что, когда он улыбается, глаза его становятся темнее и таинственнее. Он не ответил ей, но сунул руку под ветровку и вытащил рог. Длинный, как предплечье юноши, спирально изогнутый наподобие морской раковины. Поначалу Джой решила, что рог пластмассовый — из-за его цвета, густого, переливистого, серебристо-синего, такой можно встретить в раздаваемых на улицах маникюрных наборах или еще у спортивных автомобилей. Но когда юноша поднес рог к губам, Джой по первым же нотам поняла, что тот изготовлен из неизвестного ей материала. Звук был мягкий, но теплый, богатый, ни дерево, ни медь ничего похожего не создают — так мог бы звучать далекий голос человека, поющего без слов о местах, которые, и он это знает, ей неведомы. Когда Джой услышала его, у нее перехватило горло и защипало в глазах, и все же, она с изумлением обнаружила, что улыбается.

Пальцевые отверстия на роге отсутствовали — да и вообще любые, кроме одного, отполированного, для вдувания воздуха. Ноты сначала казались разрозненными, но после стали сливаться в неторопливо раскачивающийся, серебристо-синий напев, ритм которого ей никак не давался, то и дело выскальзывая из рук, как разыгравшийся котенок. Джой стояла, забыв обо всем на свете, и лишь голова ее медленно покачивалась в такт игре Индиго. Он не двигался, но сама музыка подступала все ближе — котенок, набравшийся храбрости: то уютно знакомая, как детский стишок, то холодная и чужая, как превратившийся в мелодию лунный свет. Раз или два Джой неуверенно протягивала руку, словно желая погладить звуки, но всякий раз взгляд юноши становился таким свирепым, что она руку отдергивала. Ей казалось, будто рог, пока на нем играют, светится все ярче и ярче, будто, если она очень старательно проследует взглядом по его серебристо-синим спиралям, те, кружа, приведут ее прямо в музыку. Индиго не сводил с нее лишившихся выражения глаз, густая синева которых обратилась в еще более густую черноту «Звездного пути».

Джой не имела понятия ни как долго играл юноша, ни как долго простоял в дверном проеме Джон Папас. Она обернулась лишь услышав скрипучий голос, негромко спросивший:

— Прошу прощения. Это кто же у нас тут такой?

Индиго немедля прервал игру и, резко повернувшись, отвесил поверх рога поклон.

— Он вас искал, — сказала Джой. Собственный голос показался ей после музыки громким и чужим. — Его зовут Индиго.

— Индиго, — сказала Джон Папас. — Ваши родители, часом, в Вудсток не заезжали, а?

Шутка прозвучала странно, был в ней некий неуловимый подтекст. Джон Папас стоял, глядя на юношу так, словно узнал его, лицо старика стало бесцветным, глаза были открыты что-то уж слишком широко. Тем же ровным тоном Джон Папас спросил:

— Что это у вас? Покажите.

Поклонившись еще раз, Индиго вручил ему серебристо-синий рог. Джон Папас медленно принял его и, не сводя с юноши глаз, пробежался пальцами по поверхности рога — отсутствие пальцевых отверстий явно удивило его. Поднеся рог ко рту, он подул над единственным отверстием, потом в него, поначалу легко, но когда не услышал ни звука, сильнее, надувая щеки, прикрывая отверстие языком. В конце концов, — раскрасневшийся и, что вполне понятно, рассерженный, — сказал:

— Так. Давайте еще разок.

По-прежнему улыбаясь, Индиго взял рог.

— Я думаю, он не всякому дается.

Подняв рог к старомодной фрамуге над входной дверью, он заиграл мелодию, простую, как пение птицы, настолько незамысловатую, что Джой испугалась так, как и вообразить-то прежде не могла. Что-то закололо в корнях волос на ее шее, губы и щеки болезненно онемели, желудок стянуло в холодный ком. Но музыка танцевала, изливаясь из Индиго в рог, не испытывая нужды в формирующих и направляющих ее пальцах: миг — и в ней слышался жестяной детский свисток, другой — снова далекий голос, наполовину посмеивающийся над собственной музыкальностью, искушающий и в то же время дразнящий.

Джон Папас, стоявший бок о бок с Джой, дышал, как бегун, губы его обвисли, голова двигалась за музыкой. Когда музыка закончилась, он спросил, хрипло и негромко:

— Что это? Где вы его взяли?

— Он мой, — ответил Индиго. — Но попал сюда издалека.

Джон Папас сказал:

— Синтетика, иначе и быть не может. Ничто в природе не способно создать подобный звук. Уж я-то знаю, мальчик, это мое ремесло.

Не ответив, Индиго сделал такое движение, словно намеревался вернуть рог под ветровку. При этом Джон Папас ахнул, негромко и хрипло, словно его ударили в живот. За полгода почти, прошедших с дня, когда Джой впервые забрела в его магазин, она ни разу не слышала, чтобы он издал такой звук, и не видела ничего подобного нагому желанию, застывшему теперь на его лице. Медленно, он спросил:

— Что вы за него хотите?

Протянув руку, чтобы снова взять серебристо-синий рог, Джон Папас смахнул на пол картонную чашку, и Джой с опозданием поняла, что он сдержал обещание принести ей кофе. Кофе выплеснулось на пол у ее ног, обожгло лодыжки, но она и не пошевелилась.

Джон Папас с силой потряс головой, словно пытаясь пробудиться от навязчивого сна. И произнес медленно, с заметным теперь греческим акцентом:

— Я куплю. Скажите, сколько вы хотите.

Индиго поколебался, похоже, его впервые застали врасплох.

— Он обойдется вам очень дорого, мистер Папас.

Джон Папас облизал губы. И произнес:

— Я жду.

Индиго по-прежнему выглядел неуверенным, даже встревоженным, и Джон Папас сказал, на сей раз с нажимом:

— Ну, давайте, давайте, что вы за него просите? Сколько?

— Золото, — сказал юноша. — Мне нужно золото.

Джон Папас уставился на него и Джой тоже. Индиго немного отступил назад, ухватив рог покрепче. И сказал:

— В моей… в моей стране денег не существует, там не покупают и не продают за листок бумаги, как здесь, у вас. Но я много путешествую и вижу, что все и всегда хотят золота, повсюду. Вам придется заплатить мне золотом.

Джой расхохоталась:

— Да у мистера Папаса нет никакого золота. Кто он, по-вашему, пират?

Индиго повернулся к ней, и она отступила на шаг.

— Ни у кого больше нет золота, — сказала она. — Господи-боже, оно только в книжках и осталось.

Однако Джон Папас протянул руку, чтобы угомонить ее, и резко вымолвил:

— Подожди, девочка, и помолчи, — и затем снова к Индиго: — Так. Сколько золота?

Улыбка Индиго и его холодная самоуверенность вернулись почти мгновенно.

— А сколько у вас есть?

Джон Папас открыл рот, но тут же и закрыл его. Индиго сказал:

— Если золото — редкость, то рог — редкость еще большая. Поверьте мне.

Прежде чем кивнуть, Джон Папас долгое время вглядывался в него. «Подождите» — сказал он и ушел в темноту мастерской. Джой услышала как открылась и закрылась дверь крохотной угловой кабинки, служившей ему кабинетом. Чувствуя себя с Индиго неловко, как будто ее оставили развлекать скучного родственника, она смотрела мимо него, стараясь не встречаться с его нагоняющим тревогу взглядом. За витриной магазина виднелась плоская, горячая улица с мелькающими машинами, странно редкими, они налетали, разрастаясь в размерах, и уносились, уменьшаясь, точно кружащие в аквариуме рыбы. Освещенный кривоватой улыбкой Индиго, уныло знакомый мир за окном начинал казаться таким же нереальным, как тот, в который что ни день удалялись ее мать и отец. Джой обрадовалась, услышав шаги возвращающегося Джона Папаса.

— Золото, — сказал он. — Вы хотите золота, мальчик? Папас покажет вам золото.

Под мышкой он нес деревянный ящик, длинный, мелкий, вроде тех, с какими ходят художники, и даже пятна и мазки краски виднелись на его боках. Когда Джон Папас поставил его на прилавок, Джой услышала как что-то звонко осыпается, соскальзывая внутри, и почувствовала, что дыхание обдирает ей горло. Джон Папас вставил ключ о двух бородках туда, где, казалось, не было никакой скважины. Замок, когда повернулся ключ, не издал ни звука. Джон Папас откинул крышку и Джой увидела, что ящик наполовину заполнен старыми монетами размером от десятицентовика до доллара. На некоторых различались узоры и рисунки, другие стерлись до гладкости стеклянного шарика, но все отливали грязноватым, желто-коричневым цветом, цветом латунных накладок ящика. От монет чуть веяло сыростью, хоть они и были совершенно сухи, попахивало землей.

— Драхмы, — сказал Джон Папас. — Гинеи, кроны, соверены, золотые пятидолларовики. Здесь есть дукаты и дублоны, как в книжках про пиратов, господи, даже муидоры. Давайте рог и мы квиты.

Из-под тугих, бледных губ его чуть видны были зубы.

Увидев, что Джой не сводит с него глаз, он сурово сказал:

— Не мои, Джозефина Ривера. Моего отца. И его отца, частично. Мы греки. А быть греком — значит не знать, когда тебе придется второпях уносить ноги. Купить паспорт, визу, подмазать капитана, полицейского, пограничника. Никто тебе не поможет, никогда и ни за что, только золото. Только золото, — он с силой встряхнул ящик и монеты тяжко зашипели одна на другую.

Индиго выгреб из ящика несколько монет, повертел на ладони, разглядывая с разных сторон. Джон Папас сказал:

— Отец отдал мне их, когда умирал. Я до сих пор ни одной не продал. Ни единой, греку они всегда могут понадобиться. Теперь, за этот рог, — все. Берите, мальчик! — и он с силой ткнул ящиком в лицо Индиго.

Юноша перевел взгляд с него на Джой, потом обратно. С небрежным любопытством глянул на монеты и Джой показалось, что начальная опасливость Индиго снова распахивает глубины его темно-синих глаз. Глядя в лицо Джой, он зачерпнул полную пригоршню монет, наморщил лоб.

— Берите, — нетерпеливо повторил Джон Папас. — Решайтесь, они все настоящие, у любого скупщика вы получите за них хорошие деньги, а у коллекционера так и еще побольше.

Он втиснул ящик в руки юноши и потянулся к серебристо-синему рогу.

— Нет, — резко сказал Индиго. — Нет, этого мало.

Неожиданно повернувшись, он вложил рог в руку Джой. На миг их пальцы соприкоснулись и Джой костями ощутила нежную, жаркую дрожь.

— Играй, — сказал Индиго. — Покажи ему, почему этого мало.

Рог пахнул далекими цветами. Едва он коснулся губ Джой, как обратился в одно целое с нею, они вместе ощущали и создавали музыку и никаких перегородок не было между ними. Она не сознавала даже, что дует в рог или что пытается слепить из звуков мелодию — музыка просто была с нею, и всегда была с нею, протанцовывая на своем пути сквозь Джой. «И что-то еще было со мной», что-то окружающее ее отовсюду, долгожданное и пугающее вместе, что-то, что она сразу увидела бы, если б открыла глаза. Но глаза закрылись, как только она заиграла, и Джой держала их закрытыми, потому что какую-то ее часть снедал слепой страх.

Далеко-далеко голос Индиго сказал: «Довольно». Джой потом часто гадала, перестала ли бы она играть — или перестали бы играть на ней, — если бы он не заговорил. Дрожащими руками она положила рог на прилавок и открыла глаза. Джон Папас смотрел на нее взглядом, в котором ужас мешался с безумной радостью, а странный юноша улыбался, снимая с прилавка серебристо-синий рог.

— Мое имя Индиго, — сказал он. — Запомните меня, Папас Музыка. Возможно, я еще загляну.

И с этими словами он ушел, исчез в такой же полноте, в какой присутствовал здесь, когда Джой поворотилась, пропылесосив черную лестницу. Очень медленно она приотворила дверь, поморгала, озирая знакомый мир, но никаких признаков юноши не обнаружила. За спиной ее Джон Папас негромко сказал: «Закрой ее. Закрой ее, Джозефина».

Джой захлопнула дверь, прислонилась в ней спиной. Джон Папас стоял у прилавка, вытирая мокрый лоб. Он походил на себя в большей мере, думала Джой, чем с тех пор, как в магазине появился Индиго, но выглядел постаревшим и очень усталым. Он бесцельно перебирал в ящике старые монеты, не глядя на них.

— Вы с ним уже встречались? — спросила Джой.

Джон Папас мгновенно поднял на нее глаза.

— С кем, с ним? Думаешь, я стал бы встречаться с теми, кого зовут Индиго, Желтый Кадмий, как там еще? Думаешь, я из тех, кто водит знаком с людьми наподобие этого мальчика? Забудь. Я его в жизни не видел.

Что-то уж больно он рассердился. Ему это не шло. Джой сказала:

— Ну, так это выглядело со стороны. И еще было похоже, что музыку вы тоже узнали.

Она ощущала усталость, раздражение и еще что-то непонятное.

Джон Папас проглядел на нее очень долгое, как ей показалось, время. Глаза его были пусты — ничего в них, только ее отражения. Джой глазела в ответ, упрямо отказываясь моргать. Джон Папас поскреб в затылке и медленно улыбнулся, одним краем рта, как будто в губу ему засадили крючок.

— Джозефина Ривера, — сказал он.

Затем произнес что-то на другом языке и следом по-английски:

— Джозефина Ривера, откуда ты вообще взялась? Откуда ты, зачем торчишь со старым греком в пыльной старой музыкальной лавке? Почему не играешь в бейсбол, футбол, не гуляешь с мальчиками, не танцуешь? В кино, наконец, не идешь? — он все еще боролся с улыбкой, но она уже вторглась в его глаза.

— Бейсбола я не люблю, — ответила Джой. — Мальчиков у меня нет, танцую я плохо, все так говорят. А здесь мне нравится, помогать и вообще. Я просто хочу, чтобы вы объяснили мне, что происходит. Что уж такого дурного, спросить об этом?

Джон Папас вздохнул.

— А то, что отвык я от них, от разговоров, не связанных с музыкой или починкой инструментов. Поживи одна, вроде меня, так и забудешь, как люди разговаривают.

Он подергал себя за усы, за один, потом за другой, пригладил оба костяшками пальцев. И наконец, сказал:

— Джозефина Ривера, у тебя возникало когда-нибудь чувство, будто кто-то идет рядом с тобой — стоит лишь чуть повернуть голову и вот он? Но только, когда оборачиваешься, никогошеньки там нет. Ощущала когда-нибудь такое?

Джой кивнула.

— Вроде как кто-то смотрит на тебя, а ты его не видишь?

— Примерно так, — согласился Джон Папас. — И может, похоже еще на то, что смотришь-то ты сама, смотришь на что-либо, оно здесь, прямо через улицу, но только ты видишь маленький его кусочек, а целого — никогда. Такое с тобой бывает?

— Думаю, да, — медленно ответила Джой. — Абуэлита — моя бабушка, — когда я была совсем маленькой, повторяла, что если достаточно быстро повернуть голову, то можно заглянуть себе в ухо. Примерно на это похоже.

Джон Папас приобрел вдруг вид совсем усталый, отсутствующий.

— Ага, — сказал он. — Ладно, ты просто держи глаза открытыми, вот и все.

Он снова потер усы, сунул ящик с монетами под мышку и повернулся, чтобы уйти в мастерскую.

— Этот юноша. Индиго, — сказала Джой.

Джон Папас остановился, не оборачиваясь.

— Ничего не имею сказать. Иди домой, я нынче закроюсь пораньше, такое у меня настроение. До свидания.

— Ладно, — сказала Джой. — До свидания.

Голос ее звучал тонко, обиженно и она злилась на себя за это. Она шагнула к старику, собираясь спросить: «Хотите я завтра приду?» — и замерла, потому что снова вернулась музыка…

…теперь далекая, только почему-то во времени, а не в пространстве, звук, обладающий запахом, зеленым и смуглым, запахом яблок, и больших, нагретых солнцем перьев. Мелодия парит и просит и вдруг падает вниз, будто бумажный змей, то близкая, как мое дыхание, то настолько далекая, что мне приходится вслушиваться кожей, не ушами. Где это, где? Я должна попасть туда.

Она не сознавала, что шепчет последние слова, не сознавала, пока не услышала голос Джона Папаса:

— Что где? О чем ты говоришь?

— О музыке, — ответила Джой. — Та же музыка, откуда она?

Джон Папас молча глядел на нее.

— Здесь, сейчас, прямо сию минуту, — ошеломленно оглядевшись, она побежала к двери, крича: — Откуда она? Она повсюду, неужели вы не слышите?

Дверь, как всегда, заело, дергая ее, пытаясь дорваться до музыки, Джой потянула запястье и сломала ноготь.

Тут рядом с ней оказался Джон Папас, ласково положил ладонь ей на плечо. Музыка стихала, хоть Джой еще слышала ее волосками предплечий, ощущала ее вкус на пересохших губах.

— Ступай домой, Джозефина Ривера, — негромко сказал Джон Папас. — Ступай прямиком домой, нигде не останавливайся и ничего не слушай. Включи плеер и слушай его. Мы с тобой потом поговорим подробнее, может быть, завтра. Вот, держи, твои учебники. Ступай. Теперь домой.

— Это тот юноша, — сказала Джой. — Индиго. Музыка началась с него. Мистер Папас, я должна понять…

— Завтра, — сказал Джон Папас. — Может быть. Теперь домой.

Он пинком распахнул дверь, вытолкал Джой на улицу и уже опускал узкие жалюзи и переворачивал картонную табличку словом «ЗАКРЫТО» наружу, когда Джой вновь взгромоздила на плечи рюкзак.

Глава вторая

Первое число месяца, поэтому к обеду приезжает Абуэлита. За стол уселись позже обычного, поскольку мистеру Ривера пришлось после работы ехать за Абуэлитой в пансион-интернат «Серебристые сосны» и потом везти ее домой. Она сидела за столом напротив Джой: маленькая, смуглая, кругленькая, гладкие черные волосы ее поредели, но сверкали по-прежнему. Каждый раз, ловя взгляд Джой, Абуэлита улыбалась улыбкой медленной и завершенной, как восход солнца.

Джой так толком и не знала сколько бабушке лет — отец любил повторять, что Абуэлита и сама-то не знает, — и с самого детства Джой было по-настоящему трудно представить ее отцовой матерью. Дело тут было не в отсутствии сходства, поскольку черные волосы, коротковатые пальцы и маленькие, изящные уши мистера Ривера были точь-в-точь как у Абуэлиты; дело было скорее в том, что глаза его никогда не принимали своенравного, неуяснимого выражения, никогда не мелькало в них быстрое, потаенное озорство, которое Абуэлита обнаруживала только перед Джой. Джой, совсем еще маленькую, донимала тревожная мысль, что Абуэлита вовсе и не член их семьи, просто она взяла их всех под свое крыло из каких-то одной только ей ведомых соображений и в любой миг может удрать к своим настоящим детям и внукам. Ей и поныне снились такие сны.

На громком каульском испанском Абуэлита расспрашивала сидящего рядом с сестрой десятилетнего брата Джой, Скотта, о его школьных делах. Скотт ерзал на стуле, гонял по тарелке куски и все поглядывал на отца. Мистер Ривера отвечал за него по-английски.

— У него очень хорошие отметки, мама. Учится в классе для особо одаренных да еще и в футбол играет. Команда может в этом году выйти в финал штата.

— А по-испански не говорит, — сказала Абуэлита. — Мой внук не умеет говорить со мной на нашем языке.

В голосе ее не было ни обиды, ни осуждения, ни даже сожаления, — лишь не свойственное ей отсутствие юмора, — но лицо мистера Ривера все равно покраснело.

Вмешалась мать Джой.

— Мама, у него времени не хватает, он так занят в школе, в команде, с друзьями, ну, и так далее. И потом, ты же знаешь, он просто не часто слышит испанскую речь.

— Да уж не в этих же местах, — не без любезности согласилась Абуэлита. — Хотя Фина говорит не хуже меня.

Никто, кроме Абуэлиты, не называл больше Джой ее детским именем.

— Да, но в ее время ты жила с нами, — сказала миссис Ривера. — Пока мы не переехали. Обстоятельства были другие.

Абуэлита кивнула.

— Muy differente, las circunstansias.

Повернувшись к Скотту, она похлопала его по руке и заговорила по-английски с такой тщательностью, словно он был иностранцем.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что нам с тобой следует съездить этим летом в Лас-Перлас. Когда уроки закончатся — вдвоем, только ты и я. Пара месяцев в Лас-Перлас и ты будешь говорить как настоящий coahuileño. Может даже вкус к menudo приобретешь, как знать? — она подмигнула Джой.

Скотт, как и всегда, заглотнул приманку.

— Menudo это такая гадость! Коровий сычуг — бррр, уврлвх!

Скотта согнуло над тарелкой и на миг Джой показалось, что его сейчас действительно вырвет — он умел делать это по команде, или вернее, на манер более практичный, на пари. Абуэлита косо глянула на него, и он немедля выпрямился.

— Джильберто? — спросила она у мистера Ривера. — А как ты думаешь? Может быть, нам съездить всем в Лас-Перлас? Дети увидели бы откуда они родом, где мы все начались. Я бы хотела, чтобы мы туда съездили.

Быстрый взгляд, «я с этим управлюсь», брошенный отцом на жену, был так же знаком Джой как перемена в его голосе, когда ему кто-то звонил с работы.

— Знаешь, мама, — сказал он, — я даже не уверен, что Лас-Перлас все еще существует. По-моему, там все заасфальтировали. Уже много лет назад.

— Лас-Перлас стоит на месте, — негромко ответила Абуэлита. — Никуда он не денется.

— Да не хочу я туда ехать, — объявил Скотт. — Тренер, если мы выйдем в финал, повезет всю нашу команду в Диснейленд.

По дороге в «Серебристые сосны», Джой сидела с Абуэлитой на заднем сиденье. Они держались за руки. Джой сказала:

— Слушай, мне этим летом заняться особенно нечем. Хочешь, поедем вместе в Лас-Перлас?

Абуэлита покачала головой.

— Я в последнее время слишком часто вспоминаю Лас-Перлас, Фина. Для старухи это не хорошо. Давай забудем об этом.

Джой сжала ее ладонь.

— Ладно, тогда отправимся в Китай, как раньше, помнишь? В старом доме, когда я была маленькая. Усядемся на заднем дворе и будем копать землю. Это-то мы всегда сможем сделать.

Была у Абуэлиты одна улыбка, с которой она всегда казалась Джой маленькой, проказливой черноглазой девчонкой, какой когда-то, давным-давно, и была, босиком бегущей по грязной улице за козой.

— Да, волшебный задний двор. Мы с тобой побывали тогда в Оахаку. И в Индии. Я помню.

— Это не двор был волшебным, — сказала Джой, — а ты. Ты и сейчас такая.

На гравиевой подъездной дорожке «Серебристых сосен» Джой на прощание обняла Абуэлиту, сказав:

— Я приеду в воскресенье, в обычное время. Привезти тебе что-нибудь?

— Привези песню, — ответила Абуэлита. — Одну из тех, что ты сочиняешь, мне они нравятся. Споешь, когда мы пойдем прогуляться.

— Договорились, — сказала Джой. И быстро полезла в машину — ей всегда тяжело было смотреть, как Абуэлита с трудом пересекает двор, уменьшаясь и исчезая за слепящими струями подсвеченного фонтана. Отцу она сказала:

— Всякий раз как мы привозим ее сюда, я думаю: «А что если это в последний раз, а вдруг?». Ничего не могу с собой поделать.

Мистер Ривера ответил:

— Мама крепка как гвоздь. Она нас всех переживет, можешь мне поверить.

Во весь остальной путь домой он наговаривал на карманный диктофон заметки для памяти, так что Джой свернулась, привалившись к дверце, на сиденье и вспоминала, как они с Абуэлитой рыли ход в Китай и Индию.

В эту ночь ей никак не удавалось заснуть, — в конце концов, она впала в тревожную дрему, но через несколько часов проснулась в темном и тихом доме, только в посудомоечной машине все еще воркотала вода. Джой проскользнула на кухню, выпила стакан шоколадного молока и опять раскинулась на кровати с одним из женских романов матери, терпеливо ожидая, когда ее сморит сон.

Уже сильно за полночь, так и не заснув, — Джой как раз начала подумывать, нет ли у нее шанса посмотреть телевизор — если лечь перед ним на полу и включить его тихо-тихо, по-настоящему тихо, — она вдруг услышала музыку, так близко, что прежде чем признать ее, подумала: Скотт, похоже, опять заснул, не выключив свое дурацкое радио. Однако музыка доносилась снаружи, звучала прямо у дома, зовя ее на улицу, и Джой успела отпереть два замка, прежде чем поняла, что музыка прекратилась. Она услышала собственный горестный плач, хорошо хоть никто не проснулся.

Выйдя на крыльцо, она постояла, прислушиваясь. Ни звука, лишь икотное шипенье брызгалок на лужайке, и дальний ропот движения на автостраде. Потом Джой снова услышала ее — притихшую, не такую ясную, но определенно не далекую, нужно только точно определить место, откуда она исходит. За искусственным озером, за школой Скотта, за зданием добровольной пожарной команды, прямо за ним, вот оно где, это место. Джой вбежала в дом, сменила пижаму на джинсы и великоватую ей майку с надписью «Северная выставка», подхватила кроссовки — натянув их уже снаружи — и помчалась по улице, к музыке.

Музыка вела ее, дразня, как сама она дразнила кошку тети Изабелы комком бумаги на веревочке, не позволяя кошке сцапать его. Дрожащее скольжение рога Индиго — наверняка его, потому что — чьего же еще? — вело Джой в бездыханной калифорнийской ночи; порой ей казалось, что она слышит второй рог, буйно резвящийся, скачущий вокруг мелодии, как кошка тети Изабелы; время от времени она готова была поклясться, что их там дюжина, вступающих и умолкающих с гармониями и контрмелодиями, от которых у нее сжималось сердце и спирало дыхание. Музыка, которую я слышу в голове, всегда, всю мою жизнь, музыка, которой никак не могу дать имя…

Пустые улицы под оранжевым месяцем, лишь две-три машины слышны в нескольких кварталах отсюда, их бухающие стерео отдаются эхом между домов. Странно, они не приглушают музыку, даже когда подъезжают достаточно близко, чтобы водители смогли оглядеть ее, выкрикнуть какую-нибудь гадость и унестись прочь. Джой не обращала на них внимания, но лишь ускоряла бег, поворачивая вправо или влево — в зависимости от того, насколько близкой казалась музыка на той или иной улице. Музыка больше не прерывалась, но наплывала и оттекала с таким непостоянством, что Джой приходилось до крайности напрягать внимание в попытках понять, откуда она изливается. По этой-то причине Джой так и не смогла точно определить, где впервые пересекла Границу.

Там, на другой стороне, разгоралась утренняя заря. Заря, между одним шагом и другим.

Джой замерла, подняв и не успев опустить ногу. Очень медленно Джой опустила ее — не на асфальт, на прохладный по весеннему утру папоротник. Долгое время Джой глядела на нее, на утонувшую в траве ногу, потом задрала голову, чтобы взглянуть на небо, не похожее ни на что, когда-либо ею виденное. Такое небо могло бы простираться над другой планетой — не из-за цвета его и ряби абрикосовых облаков, но потому, что воздух был так прозрачен, что все казалось более ярким и близким, чем на самом деле. В ошеломлении своем Джой подумала, что могла бы сорвать с неба восходящее солнце и съесть его на завтрак.

Знакомые улицы пригорода исчезли. Она стояла на пологом склоне, в окружении высоких расходящихся по трем направлениям синих деревьев. Деревья смахивали, насколько Джой вообще могла сказать что-нибудь о деревьях, на дубы, только листья их отливали синевой, даже более глубокой, чем у неба, цветом вдруг вспомнившихся глаз Индиго. С одной стороны она различила за деревьями холмы — повыше, чем ее, с другой — проблески солнца на воде, а в третью тянулся яркий луговой простор, нежный от диких цветов. Что бы ни значило в этих краях слово «дикие». Домов-то здесь нет, дорог и людей тоже. Тут, может, все дикое.

Музыка, вот что мешало Джой испугаться. Теперь музыка была повсюду, явственно близкая, и все-таки, определить источник ее было невозможно. Музыка то вскипала, то стихала, она источалась, как голос ручья, из камней, радостная, безответственная, казалось; щебетала в траве и на земле, подобная свиресту насекомых, дождем осыпалась на Джой. Забыв обо всем, кроме музыки, — потом разберемся, — Джой пометалась из стороны в сторону, несколько раз промазав с направлением, и решила двинуться к открытому лугу, подальше от деревьев. Там я расслышу ее лучше, определю курс. Найду ее. Она хочет, чтобы я ее нашла.

Джой уже далеко углубилась в луг, следуя за музыкой по аквамариновой, высотой в ее голень траве, останавливаясь, чтобы разглядеть цветы с длинными оранжевыми языками, и блестящие, цвета черного дерева бутонами, когда музыка вдруг прервалась. Удар был ощутимым почти физически: Джой завертелась, бестолково озираясь по сторонам. Тяжкая, прохладная, как змея, тень легла ей на шею.

Казалось, и сам широкий луг потемнел, сжался, отшатываясь от нее во всех направлениях, оставив ее опасно выставленной напоказ чему-то, чего она не могла понять. Тень пронеслась слишком быстро, слишком высоко над нею, чтобы Джой смогла различить хоть что-то, помимо того, что тень состояла из множества маленьких летучих существ — но это не птицы, не птицы, — и что они перекликались на лету, издавая тоненькие, холодные, щелкающие звуки. Развернувшись, Джой побежала к деревьям.

Развернулась и тень, почти мгновенно; Джой, не оглядывалась, кожей ощутила темный вихрь. О Господи, мне не стоило шевелиться, они заметили меня. Мягкая трава цеплялась за кроссовки, оранжево-черные цветы впивались в ноги, в лодыжки, а холодный стрекот за спиной приближался, синие же деревья оставались по-прежнему далеки. Голову Джой заполнили страшные звуки. Она спотыкалась на каждом шагу, отчаянно семеня, чтобы не упасть; воздух врывался в горло, точно глотаемый огонь. Джой чувствовала, что тень пикирует, целя ей в сердце.

Одним последним, кренящимся прыжком она нырнула в другую тень, приютную, сладко пахнущую и упала ничком. Вмиг она поднялась, проковыляла еще несколько ярдов и снова упала. И все равно цеплялась за корни деревьев, подтягивая себя к ним, и тут услышала голос, прошептавший ей прямо в ухо: «Спокойно, дочурка. Очень и очень спокойно».

На миг Джой показалось, что это звук, преследовавший ее, преобразился в слова, похоже, последние, какие ей пришлось услышать в жизни. Однако голос сказал: «Деревья, думаю, их остановят», — и она поняла, что в голосе нет ни алчного стрекота, ни цепенящего пыла. Голос, чуть хрипловатый, продолжил: «Деревьев они не любят», а когда она попыталась поднять голову: «Лежи! И спокойно!».

Джой послушно застыла, хоть в глаза ей набилась грязь и какой-то корень больно воткнулся в бок. Тень медленно удалялась, Джой это чувствовала, хоть и слышала сердитый стрекот, разливающийся над нею, подобно зарнице. Она пошевелила прижатой телом рукой, и голос не остановил ее, и тогда Джой осмелилась глянуть туда, откуда он исходил. Сначала она не увидела ничего, хоть и ощутила теплый, едковатый запах, нелепо знакомый, как в школьной душевой после уборки. Потом увидела его.

Он был на голову ниже нее и до того походил на картинки, которые Джой видела в книгах по мифологии, что ей пришлось придушить в себе смех, внезапный, как чихание. Он кривовато улыбался, выставляя из обросших густым волосом губ квадратные зубы, все в пятнах от ягодного сока. Буроватое, треугольное лицо его было человеческим, если не считать заостренных ушей — заостренных по-настоящему, куда сильнее, чем у Индиго, — но зрачки в желтых козлиных глазах располагались горизонтально. И ноги были козлиными, с раздвоенными копытцами, как их и изображают в книгах, а там, где у человека полагается быть коленям, круто прогибались назад скакательные суставы. И был он гол — грудь, живот и ноги покрывали жесткие, темные волосы, прямые, все в грязных колтунах; на голове же волосы лежали такими плотными завитками, что почти прикрывали короткие рожки. Пока Джой таращилась на него, он широко улыбался.

— Меня зовут Ко, — сообщил он. — Можешь любоваться мною без всякого смущения.

Он разгладил бороду корявыми пальцами со сломанными ногтями и добавил:

— В молодости я был покрасивее, но мне не хватало зрелой опытности, какой я обладаю теперь.

Джой наконец нашла слова, хоть они и прозвучали, как затрудненное карканье.

— Я знаю, кто ты, видела на картинке. Ты фавн или как там — сатир, вот как. Самый настоящий сатир.

Ко приобрел вид несколько озадаченный.

— Так, значит, называют меня в вашем мире? — раз и другой он попробовал это слово на вкус, потом пожал плечами. — Ну, думаю, для Внемирников сойдет. Тут, конечно, все дело в том, к чему вы привыкли.

— А эти существа?.. — прошептала Джой.

Ко сразу понял ее.

— Перитоны, так мы их тут зовем, а мой народ называет себя тируджа. Хорошо, что тебе удалось удрать от них, дочурка. Это мало у кого получается. Я бы посидел пока на месте да и говорил бы потише. Они твари очень терпеливые, перитоны, значит.

Джой послушалась, хоть и поерзала немного, принимая более удобную позу, подбирая под себя локти.

— Ты сказал, «в вашем мире». Если я в… если я и впрямь не в моем мире… ладно, где же я? — она затаила дыхание, не вполне уверенная, что так уж сильно хочет услышать ответ.

— В Шейре, — ответил Ко.

На Джой слово произвело впечатление ветерка, скользнувшего по щеке. Она даже коснулась своего лица, переспросив:

— Где?

— Это Шейра, — повторил сатир. — Должен тебе сразу сказать, ты не первый Внемирник, отыскавший сюда дорогу. Но, правда, первый за очень долгое время, так что я очень рад нашей встрече. Я их всегда любил, Внемирников, стало быть.

Стрекот перитонов понемногу стихал — Джой уже приходилось напрягать слух, чтобы расслышать его. Она села и попыталась вытрясти грязь из волос.

— Мое имя — Джозефина Ангелина Ривера, — отчетливо произнесла она. — Хотя все зовут меня Джой. Я живу на Аломар-стрит, в городе Вудмонте, только это не совсем город, а скорее большой бестолковый торговый центр к западу от Лос-Анджелеса. Мама занимается недвижимостью, а отец как-то связан с компьютерами, с электроникой. У меня есть брат, полный козел, и бабушка, она живет в доме для престарелых, о чем я очень жалею. Я учусь в неполной средней школе, называется «Риджкрест». Назавтра я записана к зубному врачу. Спрашивается, что я делаю в месте с таким имечком, как Шейра?

Она перевела взгляд с пытливой физиономии сатира на синие деревья, потом на землю, и улитка размером с мяч для софтбола ответила ей внимательным взглядом.

— Я к тому, что мне, собственно, полагается лежать в постели, — негромко сказала Джой.

Музыка зазвучала опять, хоть Джой и не могла бы точно сказать, когда именно. Сатиры, вспомнила она, играли на таких смешных дудочках, бамбуковых, что ли, однако Ко, похоже, пользовался руками преимущественно для того, чтобы чесаться, к тому же, на этот раз, музыка слышалась совсем издалека. Ко потянулся — ну и вонь же от него — с явным наслаждением поскреб задницу, при этом щегольский, лохматый хвост его вращался, как пропеллер, и наконец, сказал:

— Ладно, думаю, теперь особой опасности нет. Пошли, что ли, дочурка?

Нелепость этого слова в устах подобного создания, заставила ее против собственной воли прыснуть.

— Пошли? Куда? — спросила она.

Ко поднял кустистые, покатые брови.

— Как куда, с Древнейшим знакомиться, куда же еще? Уж Древнейший-то знает что делать.

— Древнейший? — Джой вскочила на ноги. — Какой-такой Древнейший?

Ко ухмыльнулся, но не ответил.

— Да не могу я никуда идти, — воскликнула Джой, — мне завтра в школу, у меня экзамен, Господи-боже. И родители, если они проснутся и обнаружат, что меня нет… Слушай, не знаю, как я сюда попала, но должен же отсюда быть выход. Ты просто покажи куда идти и все будет отлично. Прости, но мне правда нужно домой.

Улыбка сатира стала положительно жалостной.

— Дочурка, теперь ты Границу не перейдешь. Луна-то уже зашла.

— Границу, — сказала Джой. — Какую еще границу? И при чем тут луна, вообще? О чем ты?

Но Ко уже шел под деревьями, и Джой заковыляла за ним, не желая остаться в одиночестве.

— Мне домой надо! — завопила она, поравнявшись с ним. — В школу! Далеко до этого твоего Древнейшего, кем бы он ни был?

Ко обернулся, взял ее руку, похлопал по ладони пальцами, толстыми и шершавыми, как подушечки на собачьей лапе.

— Дорогой поговорим, — сказал он. — Да все будет хорошо, дочурка, я в этом почти совсем уверен. В Шейре довольно часто все складывается к лучшему.

Глава третья

Путешествие заняло целый день. На луг Ко выходить не желал — «В такой близи от Границы лезть на открытое поле — все едино, что приглашать перитонов к обеду» — и держался закрытых мест, какой бы неровной ни становилась тропа. Он вел Джой из леса в ежевичные заросли, а из них опять в густой, темный лес, где подрост лишь изредка прерывался испещренными солнцем полянами, на которых птицы, такие невозможно яркие, словно их раскрашивал братец Джой, пели, как поет ветер над водами и вода над камнями. Какое-то время за ними следовала чета черно-золотых пичуг, снижавшихся, чтобы повиться вокруг головы Ко, безостановочно щебеча в его волосатые уши. Ко ни разу им не ответил, и почему-то это внушало Джой облегчения, но слушал внимательно.

По временам Джой испытывала полную уверенность, что по дороге за ними кто-то следит и следит внимательно. Поначалу она замирала и резко оборачивалась, но так никого и не увидела, и все это стало напоминать ей насмешливые предложения Абуэлиты попробовать еще разок заглянуть себе в ухо. Мысль об Абуэлите опечалила Джой, она перестала оглядываться, но все равно чувствовала, что за нею следят, изучают ее, внимательно оценивают — возможно, то были синие деревья, возможно, ветер.

По одной из прогалин бежал прозрачный ручей, Джой опустилась близ него на колени, крикнув Ко, чтобы тот подождал ее. Вода была холодная, сладкая, вкус ее пронизал Джой, как озноб. Снова наклонившись попить, она увидела свое лицо, смуглое, худое, такое заурядное, и, как всегда, показала ему язык. Но на этот раз, на этот раз, из-под ее лица, сквозь него, всплыло другое, раздробив отражение Джой на смеющиеся пузырьки — всплыло, показало ей зеленый язык и в совершенно непристойной радости расхохоталось, словно сама непрестанная музыка. Джой взвизгнула, вскочила и отчаянно понеслась к сатиру, и врезалась в него, едва не сбив с ног. «Успокойся, дочурка, старина Ко с тобой. Ты чего так испугалась?».

Джой рассказала, чего, и взбеленилась, когда и он тоже расхохотался да так, что его согнуло вдвое, и захлопал себя руками по козлиным ляжкам.

— Детка, — отдуваясь, произнес Ко, когда к нему вернулся дар речи, — дочурка, это ты ручейную яллу видела, только-то и всего. Безвредны, как пескари в канаве, яллы, стало быть, и так же многочисленны, не обращай на них внимания. Вульгарные представления о юморе, — и посерьезнев, прибавил: — Вот те, что в реках, те — другое дело. Взрослая речная ялла мигом утопила бы тебя и сейчас бы уже твои кости обгладывала. Никогда не подходи к реке, никогда, если рядом не будет Древнейшего или меня. Поняла, дочурка?

— Да, — прошептала Джой и следом: — Почему ты все время называешь меня дочуркой? Ну, то есть, единственное, что я сейчас знаю наверняка, это что я не твоя дочь.

И испугавшись, что сатир обидится, торопливо добавила:

— Ну, то есть, я к тому, что это клево, нет проблем, но просто вот так.

Ко ухмыльнулся, отчего его желтые глаза сразу стали теплыми, золотистыми, усеянными крохотными темными искорками.

— Когда тебе сто восемьдесят семь лет, вот как мне, — ответил он, — ты вправе называть кого угодно как тебе нравится. Я зову тебя дочуркой, потому что мне это приятно и ни по какой другой причине. Пойдем, до Древнейшего еще далеко. Держись поближе ко мне.

Джой так и сделала и они двинулись дальше: на какое-то время вернулись под кроны синих деревьев, потом вышли на место сравнительно открытое, с рощицами гораздо меньших, хрупкого вида деревьев, разбросанными, как украшения из цветного стекла между низких, заросших цветами холмов. Джой ни одного из цветков не признала, но их далекий, мучительно знакомый аромат заставил ее снова вспомнить Абуэлиту. Абуэлиту, которая говорила слишком громко, потому что понемногу глохла, причем нарочно все чаще и чаще говорила на испанском, на котором родители Джой говорили все реже и реже. Абуэлиту, любившую всякую музыку, в особенности ту, что сочиняла ее внучка, Абуэлиту, пахнувшую лучше всех на свете.

Джой остановилась, думая: Целая страна, пахнущая Абуэлитой. Ну вот, пожалуйста, теперь я заскучала по дому, а раньше мне было все равно. Абуэлита, это ты меня сюда завела, не знаю как, но ты. Когда я вернусь, у тебя все будет хорошо. Слышишь, Абуэлита?

Она побежала вдогонку за Ко и тот остановил ее выброшенной в сторону рукой. Ко молча показал ей на камни, выступавшие из земли, преграждая им путь. Тропу неторопливо переползала белая змея. Она была толще ноги Джой, хоть и не длиннее, цветом походила на городской снег и у нее было две головы. Одна, та что на хвосте, похоже, спала, во всяком случае глаза ее были закрыты и она волоклась по пыли вместе с остальным телом. Блестящие же черные глаза передней головы были широко распахнуты и искоса поглядывали на Джой и сатира с выражением остерегающего презрения. Ко нарочно сделал один-единственный шаг к змее и тут же из середины ее глаз полыхнуло красным жаром, а голова быстро поднялась на толстой шее, показав длинные клыки, с которых стекала прозрачная сероватая слизь. Ко отступил, а змея нырнула в подрост, шедший пообок тропы. Джой слышала медленное потрескивание, сопровождавшее продвиженье змеи, даже когда та уже скрылась из виду.

— Джахао, — сказал Ко. — Этих никто особенно не любит.

Он шустро потопал вперед, а Джой осталась стоять, ноги вдруг отказали.

— У нее же две головы было, — крикнула она вслед сатиру. — Две головы!

— Так я ж тебе говорю, это джахао, — через плечо ответил сатир. — Поспешай, дочурка.

— Какая я тебе дочурка! — завопила Джой. — Я вообще не здешняя! Мне сейчас полагается спать в моей комнате, в моей комнате. Я не из тех мест, где водятся сатиры, двухголовые змеи и летучие твари, которые гоняются за тобой, чтобы убить, я даже не знаю кто они такие.

Она понимала, что впала в истерику, однако понимание это оставалось для нее таким же далеким, как дом.

— Что это вообще за место такое и кто играет эту музыку? Я просто хотела найти музыку, ничего больше! — она ощутила на лице слезы и вконец разъярилась, но слезы все равно продолжали капать.

Ко обернулся и еще раз без всякого выражения оглядел ее. Потом подошел и молча обнял. Рогатая голова его неловко прижалась к груди Джой, жесткие волосы на руках скребли ей кожу — в такой близи он пах еще хуже, чем Кенни Роулс, который сидел с ней на математике за одним столом. Но обнимал он ее с неподдельной нежностью, и Джой тоже обвила его спину руками и заплакала, и плакала, пока не перестала.

А когда перестала, Ко легонько оттолкнул ее и сказал:

— Это Шейра, я тебе уже говорил. Мир вроде вашего, вроде многих и многих, пролетающих один мимо другого среди звезд, — он похлопал ее по плечу. — А большего я и не знаю. Но я веду тебя туда, где тебе все расскажут.

Джой пошмыгала носом.

— Родители проснутся и решат, что я умерла. Что меня похитили, такие штуки все время случаются.

Она чуть не расплакалась снова, но сумела сдержаться.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Мы хотели повидаться с Древнейшим, так давай повидаемся. Хорошо.

Дорога, которой они шли, поднималась на холмы и спускалась с них, но все равно идти было легче, чем по лесу. Небо отливало такой густой синевой, что Джой трудно было смотреть на него: ей казалось, что если она засмотрится, то упадет вверх и застрянет в небе навеки. Она спросила Ко насчет перитонов.

— Я просто видела что-то вроде тучи, налетавшей на меня с этим их ужасным шумом. Так ни одного и не разглядела.

— Мы никогда не говорим «один перитон», — неторопливо ответил сатир. — у нас нет… нет такого представления — перитон сам по себе. Они всегда странствуют большими роями, стаями — тучами, как ты сказала, — и охотятся на все, что движется, а поймав, сжирают на месте. И ничего не оставляют, ничего — есть пословица, что перитоны съедают даже твою тень.

Джой вспомнила цепенящую тяжесть тени самих перитонов на своих плечах и слегка содрогнулась.

— Ладно, черт с ними, с перитонами, — сказала она. — Эта, как ее там, в воде, ялла, и змея о двух головах, забыла как ты ее назвал, и…

Она ахнула, потому что ослепительно ясное небо прочертила вдруг золотисто-алая молния, и Джой мгновенно поняла, что видела птицу, птицу, летевшую так быстро, что та скрылась из глаз еще до того, как Джой сообразила, что раскаленно белое клеймо в ее глазах оставлено красотой в чистом виде.

— И вот это, это! — завопила она, — вот это! Да что же это за место такое? На что ни взгляни, оно либо напугает до смерти, либо разобьет тебе сердце. Нет, ты объясни, что это за место?

— А вот это был мири, — невозмутимо сообщил Ко. — Тебе здорово повезло, ты увидела его в первый твой день в Шейре. Только один мири и существует зараз, а состарившись, он поджигает свое гнездо и сгорает дотла. И когда огонь догорает, в гнезде уже сидит молодой мири. Ну, что ты об этом скажешь, дочурка?

Джой трясло.

— Феникс, — прошептала она. — Это феникс. Мы читали о них в школе. Но это же плод воображения, миф. И сатиры тоже — или как вы себя называете?

Ко пожал плечами и почесался.

— Древнейший тебе все объяснит.

— Ну да, конечно, — мрачно сказала Джой. — Древнейший. Ты бы хоть рассказал мне о нем, раз уж мы волочем наши задницы в такую даль, чтобы увидеться с ним.

— Увидеться с ними, дочурка, — Ко захохотал от удовольствия и взял ее за руку. — Кто такие Древнейший, я тебе рассказать не могу, — продолжал он. — Они есть и были всегда, все три разновидности. Другого названия для них не существует. Они Древнейший.

— Вот тебе сто восемьдесят семь лет, — сказала Джой. — А они еще и Древнейший.

Ко радостно закивал.

— И их три разновидности? — ей представились телевизионные пришельцы с огромными, так и этак сморщенными лысыми черепами.

— Один как небо, — ответил Ко. — Другой как огонь, а третий — земля, как земля. Но все они — Древнейший.

Джой вздохнула.

— Отлично, — сказала она. — Кстати, ты мне вот что скажи. Древнейшие — это они играют музыку? У вас тут везде музыка.

Пока она произносила эти слова, одинокий рог, зазвучавший вдруг в такой близи, в какой находился Ко, запел мелодию, грустную и грациозную, как долгое падение листа — поймал ее, подержал на весу и отпустил на свободу. В наступившей тишине Ко сказал:

— Нет, дочурка, Древнейший не играют музыку. Древнейший и есть музыка.

Джой не ответила.

Теперь дорога шла вверх по узкой долине, поросшей терновыми деревцами, треугольные листья которых отливали под солнцем серебром. Музыка поднималась и опадала по собственной воле, оплетая, словно цветущий вьюнок, мягкое шарканье раздвоенных копыт Ко. Временами казалось, что играет один рог, от силы два; временами — не меньше четырех; временами могла звучать дюжина, если не больше, целый оркестр Индиго. Джой старалась слушать музыку натренированным Джоном Папасом, понимающим ухом, но ничего у нее не получалось.

Маленькие существа, дремавшие на залитом солнцем валуне, поднялась, наблюдая, как Джой с Ко проходят мимо. Джой почти равнодушно отметила, что они походят на изображения драконов, вот только росточку в них не больше шести дюймов да цвета они песчаного, цвета камня, на котором они притулились. Когда глаза Джой встретились с прикрытыми набрякшими веками глазами самого крупного из них, тот тихо, но вызывающе зашипел и раскинул коричневатые крылья, прикрывая драконят.

— Шенди, рановато они в этом году, — сказал Ко, словно сообщая с приятным удивлением о появлении весенних цветов.

Дорогой Ко подбирал для нее с земли плоды — сладкие, темно-лиловые фиги и то, что он называл «явадуром». Последний выглядел как помесь манго и авокадо, пах мокрой собакой, а вкусом напоминал заварной крем с жженым сахаром. Джой, у которой после выпитого в другом мире стакана шоколадного молока не побывало во рту ни крошки, умяла все явадуры, какие Ко удалось найти, и попросила еще. Сатир, с наслаждением следивший за нею, сказал: «Постой, дочурка, передохни. Самые лучшие явадуры растут в глубине леса. Эти — только их тени, сама увидишь. Подожди-ка меня здесь».

Джой, благодарно плюхнувшись наземь, привалилась спиной к стволу дерева, покрытому приятными шишками, похожими на крупные золотистые ананасы. Заснула она почти мгновенно и увидела во сне Би-Би Хуанг, лучшую свою школьную подругу. По какой-то только во сне понятной причине они вместе купали маленького брата Джой, Скотта, причем Би-Би говорила, что это дело требует большой осторожности, потому что в мыльных пузырях водятся премерзейшие твари — вот набьются они Скотту в нос, он и дышать не сможет. Джой приходилось в жизни слышать о возможностях и похуже. Она как раз собиралась сообщить об этом, как вдруг обнаружила, что ей самой дышать становится все трудней и трудней. В собственном ее носу стоял смрад горящего мусора, шею сводила боль. Скотт и Би-Би исчезли, но кто-то где-то громко кричал голосом, который она почти узнала. Джой открыла глаза.

Холодная шершавая рука крепко зажимала ей рот, другие больно стискивали под мышками. Пока ее не стукнуло веткой дерева по голове, она не сознавала, что оторвана от земли, что ее с неумолимой силой волокут куда-то вверх. Сердитый голос все продолжал кричать, всюду вокруг шипели и бренчали золотистые листья — или это другие голоса? Джой еще успела заметить, что рука на ее губах шершава из-за покрывающей ее чешуи, а потом и эта рука, и остальные выпустили ее и она, стукаясь о короткие ветви, полетела вниз и грохнулась на голую землю. Лишь на миг увидела она лица, глядевшие на нее сверху — тоже золотистые, с жесткими зелеными глазами: лица рептилий, но не вытянутые, а плоские, с ушами, до смешного похожими на уши плюшевых медведей. Затем ветви сомкнулись и лица исчезали.

Когда Джой наконец отдышалась, а на это ушла целая вечность, она села, и набрала в грудь побольше воздуху, чтобы завопить, призывая Ко. И застыла, с открытым еще ртом, потому что глядела прямо в жарко-синие глаза Индиго. Он сидел рядом с ней на корточках, как всегда немыслимо прекрасный, но ставший почти похожим на человека — по причине гнева, с которым он обратился к ней:

— Что с тобой такое, Внемирное дитя? У тебя в голове совсем пусто?

Джой, потирая плечи и шею под затылком, ошеломленно потрясла головой. Все болело, ее начинала колотить крупная дрожь. Индиго сказал:

— Это додуматься надо, улечься спать под деревом крияк. Тебе повезло куда больше, чем ты заслуживаешь, что я оказался рядом.

— Откуда ты взялся? — прошептала Джой. — Где Ко? Я хочу Ко.

Юноша всхрапнул, на удивление похоже на Джона Папаса. Он было заговорил, но тут рядом с ними очутился сатир и крепко обнял Джой жилистыми, вонючими, уютными руками.

— Я здесь, дочурка, здесь твой старый Ко, никто тебя больше не тронет, ты только отдохни немного, — однако голос его дрожал почти так же сильно, как ее.

— Отдохни немного, — грубо передразнил его Индиго. — Отдыхать под крияком, все равно что обед сервировать на свежем зеленом листе. Что на тебя нашло, тируджа, как мог ты позволить ей заснуть здесь?

Ко свесил голову и ответил почти неслышно:

— Я думал… поговаривали, будто они ушли отсюда. Они ведь кочуют, крияку, стало быть, ты же знаешь, — а в этом лесу их уж три лета не видели или четыре…

Последние слова жалостно стихли в волосах Джой.

— Они вернулись, — сказал Индиго, — и уж тируджа следовало бы проведать об этом раньше других.

Джой переводила взгляд с него на Ко и обратно. Когда сатир снова обратился к ней, голос его прозвучал громче.

— Дочурка, я не прошу, чтобы ты меня простила. Но только… только я правда думал, что эти деревья безопасны. Правда.

— Да кто они такие? — дрожащим голосом спросила Джой. — И почему они… ну, то есть, чего им нужно?

Даже зажмурясь, она все еще видела перед собой плоские, алчущие змеиные глаза на золотистых лицах.

— А кто их знает, — ответил Ко. — Из тех, кого зацапали крияку, никто не вернулся. Они живут на этих деревьях, хватают, если получится, моих соплеменников, с ветвей, как чуть не схватили тебя. Мы никогда не находим костей или… или еще чего, так что ничего и не знаем…

Он прижимал к себе Джой так сильно, что у нее заболело еще в нескольких местах.

— Не верю, — сообщила Джой. — Ни в одно, ни в другое, ни в третье. Не верю даже, что это вообще произошло. Да и в тебя тоже, — сказала она Ко, но на всякий случай зарылась лицом в его смрадную шерсть.

Она услышала, как Индиго спросил у сатира: «Куда ты ее ведешь?» — и ответ Ко: «К Древнейшему, конечно. Куда же еще вести Внемирницу».

Голос Индиго, когда он снова заговорил, прозвучал до странного глухо:

— Они не… — он умолк, потом произнес, еще тише: — Ты ведь знаешь, что с ними случилось, с Древнейшим?

— Они все еще те, кто они есть, — с пугающей силой ответил Ко поверх головы Джой. — Ты лучше меня знаешь, в Шейре меняется все, но не Древнейший. Я не вижу в них перемен и верю их разумению, как верил всегда.

Какое-то время Индиго молчал. А когда заговорил, в голосе его проступила не характерная для него усталость:

— Я мог бы и сообразить, что толковать с тируджа о Древнейшем бессмысленно. Ладно, веди ее, куда ведешь, но хотя бы держись вместе с ней подальше от деревьев крияк. По ту сторону Границы живет старик, который будет тебе благодарен.

Как он ушел, Джой не слышала.

— Я так виноват, дочурка, — жалко сказал Ко, когда Джой принялась вертеть головой вправо-влево, чтобы понять, работает ли у нее еще шея. — Если бы не Индиго…

— А он-то как сюда попал? — пожелала узнать Джой. — Он что же, последовал за мной через Границу?

Тут уж Ко, не смотря на все его горестные чувства, улыбнулся.

— Я разве не говорил тебе, что Границу переходят многие, причем в обоих направлениях? В Шейре немало тех, кто, возможно, знает ваш мир не хуже тебя.

— Так Индиго здешний, — медленно произнесла Джой. — Он с Шейры.

Она еще раз потрясла головой, легко, словно вытрясая воду, похлопала себя ладонью по уху.

— Вообще, могла бы уже и сама додуматься. При его-то внешности. Да, все правильно, — она встала, вытирая губы, чтобы избавиться от кислого холодка, оставленного на них лапами крияку. — Ладно. Вперед.

К вечеру длинная дорога начала, наконец, выравниваться и Джой различила на горизонте полоску леса. Как ни был он далек, Джой видела, что деревья в нем не синие, не золотистые, но красные: не по-осеннему багряные, а темно-рубиновые — и стволы, и листва, — почти черные в свете позднего вечера. Словно в них струится кровь, как в людях, а не этот, как его, хлорофилл. Когда они подошли поближе, Джой поняла, что этот лес больше любого из пройденных ими за день и что Ко ведет ее прямиком в темно светящуюся гущу леса.

— Древнейший живут здесь, — сказал он. — Мы можем найти их, можем не найти, но тут их дом.

— Можем не найти? — взвилась Джой. — Как мило! Родители уже всполошили из-за меня ФБР и военно-воздушный флот заодно, мистер Папас не знает, что со мной, я пропустила важный, важнейший экзамен по математике, а братец Скотт уже, наверное, перетащил все свое барахло в мою комнату. И ты говоришь мне, что мы можем даже не найти тех, кто в силах вернуть меня домой?

— Я сказал, что Древнейший знают, как поступить, — ответил сатир. — Поверь мне, дочурка, увидим мы их или нет, это без разницы. Они всегда знают, что лучше для Шейры.

— Для Шейры? — переспросила Джой. — А как насчет того, что лучше для меня?

— Так это одно и то же, — ответил Ко тоном более уверенным, чем тот, которым он изъяснялся со времени встречи с крияку. Впрочем, после этого заявления он примолк, а когда заговорил опять, голос его оказался тоньше и звучал не так уверенно. — Древнейший… ну, в общем, Индиго в чем-то прав. Ты помни — они теперь, возможно, не совсем такие, как раньше. Но только возможно, поняла?

Джой в отчаянии хлопнула себя ладонями по ляжкам.

— Да я даже не знаю какие они!

Но музыка, танцуя, приближалась из глубин леса, сильная и странная, рождая в Джой чувства, ей прежде не ведомые. И она сказала: «Ладно. Ладно, Ко, будь по-твоему». В первый раз назвала она сатира по имени.

С той минуты, как Джой и Ко вошли под самое первое дерево, красный лес — Ко сказал, что он называется Закатным, — ощущался Джой, как живое существо. Самые нижние ветви высоко возносились над нею, тени их согревали ей лицо, и куда бы она ни ступила, почва словно вздрагивала в ответ. Музыка Шейры, казалось, пульсировала, не только во всем во что вглядывалась или вслушивалась Джой, но и в ней самой, беседуя с нею в том укромном уголке сознания, в котором она сочиняла свою. Ей представлялось, будто ее ласково сжали в огромных рубиновых ладонях и согревают дыханием.

Как глубоко ни уходили Джой и Ко в Закатный Лес, в нем так и не темнело по-настоящему. Солнце давно уже село, однако лес продолжал светиться изнутри, и зябко в нем не становилось. В светозарном покое Джой слышала встревоженный топоток каких-то маленьких ножек, безмолвные вздохи широких крыльев над головой и грузное, нарочитое «топ-топ-топ», которое в любом другом месте нагнало бы на нее страху. Но сатир потянул ее за руку, сказав: «Теперь сюда, дочурка», — и музыка промурлыкала: «Сюда, сюда». Джой последовала за нею.

И вот красные деревья расступились, как расступается перед ветром высокая трава, и Джой с Ко вышли на поляну под небом в водовороте звезд, таких густых, что казалось, будто в Закатном Лесу идет снег. Посреди поляны стояли, ожидая, Древнейшие.

Один был величав и стар, как сами деревья, и столь черен, что ночь бледнела вокруг него. Другой, сизоватый, как грозовая туча, утешал своим присутствием взор, третий был похудощавее, с телом, более длинным, с изящной бородкой клинышком, выглядевшей так, словно она сделана из морской пены, зелено мерцающей изнутри. Они стояли, высоко подняв головы, прекрасные хвосты их плыли в красном ночном воздухе, подобно призракам, длинные витые рога светились под звездами. Музыка цвела вокруг них.

Сердце Джой, когда она увидела их глаза, ухнуло и перевернулось. Глаза всех трех Древнейших вздулись и закрылись, голубовато-зеленая корка покрывала их так плотно, что казалось, будто глаза усыпаны драгоценными камнями. И Джой поняла, что Древнейшие слепы.

Глава четвертая

Джой проснулась уже при солнечном свете — свернувшись калачиком, она лежала на боку под красным деревом, укрытая для тепла его же ветками. Двое единорогов смотрели на нее. Один выглядел так, словно он не столь телесен, как прочие, но сотворен скорее из ветра и моря. Другой, цвета звезд, был намного меньше; пританцовывающий, неугомонный, слишком юный для плавной легкости движений, слишком непоседливый для царственности. Джой и разбудил-то легкий перестук его передних ног. У нее перехватило дыхание, когда она поняла, что лунные глаза молодого единорога уже припорошила корочка, ослепившая трех великих Древнейших.

— Мам, видишь? — выпалил единорожик. — Она проснулась!

Джой села, вытряхивая из волос листья.

— Привет, — сказала она голосом хриплым и надтреснутым, как всегда по утрам. — А где Ко?

Второй единорог, вернее, самка единорога, подступила поближе, неторопливые движения ее напоминали струение ртути. Слепота, похоже, не отяготила ее поступь, да и смотреть прямо на Джой не мешала.

— Я Фириз, — сказала она, — а это Турик, мой сын. Хорошо поспала?

Голос Фириз был низок и легок, и неуловимо шутлив.

— Да вроде бы, — ответила Джой. — Сны какие-то сумасшедшие снились, правда, я не уверена, что это были сны.

Она примолкла, потом медленно прибавила:

— Вы из Древнейших. Мне Ко говорил.

— Мы самые старые из Древнейших, — ответила Фириз. — Кроме него.

Она кивком указала на сына, изучавшего кроссовки Джой.

Там, где его рог касался их, грязь и глина тут же осыпались, и скоро они поблескивали не хуже этого рога.

— Был еще черный, — сказала Джой.

Теперь голос Фириз прозвучал немного тише.

— Да, лорд Синти.

Тут возбужденно встрял Турик:

— Ты заснула, и он принес тебя сюда на своей спине! Синти такого никогда не делал! Он живет совсем один, его и не видит-то никто — разве что изредка, — даже я ни разу не видел его до вчерашней ночи. Ты, наверное, очень важная, для Внемирницы…

— Турик, — произнесла его мать — одно только слово, однако юный единорог немедля умолк. Фириз сказала: — Лорд Синти самый старый из всех нас. У нас даже слова нет, чтобы описать его возраст.

Она вдруг захихикала — неожиданно, нелепо, заливисто — и добавила:

— Прости за неучтивость, но я тоже волей-неволей гадаю о том, что произошло между вами, когда он принес тебя сюда. Вы, вообще-то, разговаривали?

Джой поднялась на затекшие ноги.

— Не помню. Может быть, — она собиралась улыбнуться, но вдруг осеклась и сказала: — Да нет, это наверняка был сон. По-моему, он расспрашивал меня про Абуэлиту, мою бабушку. Конечно, сон, как же иначе — ну, то есть, откуда ему знать о ней, здесь, в Шейре?

— Лорд Синти знает все! — выпалил Турик, а его мать подтвердила сказанное, хоть и не так восторженно:

— Думаю, при возрасте и мудрости лорда Синти, вещи вроде Границ уже не имеют большого значения, — она чуть подтолкнула в бок Турика, уже переступавшего передними ногами, явно собираясь ее перебить. — А вот сынок у меня взбалмошный и невоспитанный, хотя что с него взять, ему еще и двухсот лет не исполнилось…

— Постойте, — сказала Джой. — Постойте, постойте, простите, извините меня. Двухсот?

Она уставилась на двух единорогов: на сына, бесконечно нетерпеливого, дерзкого, как воробей; на мать с ее неторопливо плавной грацией, белую, как морская пена, и постоянно мерцающую, переливаясь то в синеву моря, то в его зелень — наросты, застлавшие ей глаза, казались злой насмешкой над ее естественным цветом.

— Мы не умираем, — негромко ответила Фириз. — Нас можно убить, но естественной смерти, ожидающей даже тируджа, мы не знаем. Мы и не болели-то никогда — до этой поры.

— Это вы про глаза? — спросила Джой. — И вы действительно ничего не видите? Все вы?

Она указала на Турика, который уже с напыщенной гордостью прохаживался взад-вперед — с рога его свисала на шнурках одна из кроссовок Джой.

— По-моему, он видит совсем неплохо.

— Лучше всех, — похвастался Турик.

Фириз снова шикнула на него и пояснила:

— У большинства молодых зрение еще сохранилось, правда, не у всех. Все началось совсем недавно, незадолго до рождения Турика, и даже лорд Синти пока не может установить причину этой напасти. Впрочем, он расскажет тебе о ней больше, чем смогу рассказать я.

Джой глубоко вздохнула.

— Столетия, — пробурчала она и начала натягивать кроссовки, между тем как единороги со степенным любопытством ожидали дальнейших ее поступков. Наконец, она повернулась к ним, снова вздохнула и сказала: — Я так понимаю, нет никаких шансов, что прошлой ночью, когда я вышла из дома, со мной произошел несчастный случай и теперь я, на самом-то деле, лежу в больнице, в какой-нибудь там реанимации?

Турик недоуменно глянул на мать. Джой вздохнула еще раз.

— Похоже, никаких. Ладно, все это по-настоящему настоящее, я здесь, а вы самые что ни на есть единороги и живете вечно. Вот только, если вы меня не видите, откуда же вы знаете, что я здесь?

Турик все также недоуменно смотрел на мать. Фириз негромко ответила:

— Мы ощущаем твое присутствие. Ты отбрасываешь тень на наше сознание, как дерево, птица или вода. Мы научились двигаться вслепую, от тени к тени. Примерно так же мы не произносим слов ртами, как делаешь ты и Ко и другие тируджа. Мы говорим сознанием. А ты слышишь нас своим.

Тут-то и объявился Ко, волоча доходившую ему до подбородка груду цветастых, ароматных плодов. Джой признала только явадуры, а из всех остальных выбрала парочку круглых, красных, отдаленно напоминавших апельсины (хоть вкус у них был банановый), и еще один, матовый, как слива, со вкусом забродившей дыни. С формальной вежливостью поприветствовав единорогов, Ко сообщил Джой:

— Как позавтракаешь, тебя ожидает Лорд Синти.

— А! Хорошо. Наверное, — Джой быстро проглотила фрукты, вытерла губы и взглянула на Ко, полагая, что тот ее проводит. Однако сатир покачал головой, сказав:

— Иди куда захочешь, он все равно будет там.

Турик куснул мать за облачную гриву.

— А можно мне с ней? Я тоже хочу Синти повидать, можно?

— Когда ты ему понадобишься, ты это узнаешь, — ответила Фириз.

Джой переводила взгляд с единорогов на сатира и снова на единорогов. И наконец, тихо произнесла:

— Столетия. Мама родная.

Потом поворотилась, выбрала тропку и вскоре затерялась среди деревьев.

Закатный Лес что-то удовлетворенно нашептывал сам себе в лучах раннего солнца. Джой казалось, будто воздух пахнет сохнущим на веревке свежевыстиранным бельем; деревья же и бледно-бурая почва отзывали корицей. Остановившись, чтобы прислониться к огромному красному стволу, она ощутила, как жизнь дерева волнуется за мохнатой корой под ее плечом. Прямо над нею пичуга, золотая, как подарочная обертка, пела с такой незатейливой страстностью, что даже волшебная музыка, преследуя которую Джой попала в Шейру, притихла. Лавандово-зеленое существо, смахивающее на помесь тритона с богомолом, пристроилось на ее правой ноге и снизу-вверх уставилось на Джой глазами, полными неколебимого сознания своей значительности. «Здорово, — сказала Джой. — Ну что, тоже будешь говорить в моей голове?». Однако при первых ее словах существо ускакало. Джой пошла дальше.

Черного единорога она увидела лишь когда тот оказался шагающим бок о бок с ней. Другие трое не превосходили величиною оленей, но этот был настолько росл, что ей приходилось откидывать голову назад, чтобы заглянуть в его грубо инкрустированные, как и у леди Фириз, глаза. Слепые или нет, они притягивали ее взгляд с такой настоятельной силой, что Джой забывала посматривать под ноги, спотыкалась и, чтобы восстановить равновесие, хваталась за его бок. За почти поражающим жаром его тела — единороги выглядят холодными, но они определенно источают тепло, — Джой различала смех, которого ей не по силам было услышать, как не слышишь беззвучного мурлыканья кошки. Синти пах апельсинами.

— Мне нужно домой, — сказала она. — Это самое главное. Ну, то есть, мне здесь нравится, у вас действительно красиво и все такое, я бы с радостью пожила здесь немного, но мне пора отправляться домой.

Голос Синти медленно потек сквозь нее от головы к ногам, словно вода Шейры.

— Я могу показать тебе дорогу.

Джой остановилась.

— Можете? Но Ко сказал, что мне не попасть домой, потому что Граница сдвинулась или что-то там такое. Я толком не поняла. Как это граница может сдвигаться?

Черный единорог взглянул не нее сверху вниз, рог его выглядел под утренними красными деревьями, как прорезь в полночь.

— Она движется вместе с Шейрой.

Он немного помолчал, прежде чем заговорить снова, осторожно роняя слова в ошеломленное молчание Джой.

— Миров существует многое множество, но наш, Шейра, каким-то образом, а каким — я и доныне не понимаю, связан с вашим миром. Мы плывем с ним рядом, скользим над ним, как тень или облако. Мы можем оставаться на одном месте день, можем — тысячу лет, выбирает Шейра. Однако всегда существует Граница и тот, кто по-настоящему чувствует нашу музыку, способен пересекать ее — с любой стороны и в любую ночь, нужно лишь, чтобы луна стояла в зените.

— С ума сойти! — сказала Джой. — Нет, просто сойти с ума!

Она вдруг застыла на месте, вцепившись обеими руками в волосы.

— Бог ты мой, а сколько ж я здесь пробыла? Я и думать забыла о времени, не знаю почему, а там родители с ума сходят, я должна бежать туда прямо сейчас.

И вновь ласковое веселье Синти отозвалось, хоть она и не прикасалась к единорогу, во всем ее теле.

— В Шейре время течет по-другому. Когда ты вернешься, тебя еще никто не хватится. Это я тебе обещаю.

— Постойте, — сказала Джой. — Постойте-постойте-постойте-постойте. Постойте. Вы хотите сказать, что я могу проваландаться здесь сколько хочу, а когда вернусь, там так и будет стоять прошлая ночь? Ничего себе! — простите, я не хочу показаться невежливой, но это уж что-то совсем несусветное. У меня при одной мысли об этом живот сводит.

Синти не ответил. Джой шагала рядом с ним, пытаясь сосредоточиться только на музыке. Становившаяся в присутствии единорогов более близкой и ясной, она тем не менее оставалась странно уклончивой, с дразнящим вызовом взлетающей вверх из ручьев, камней и красных деревьев. Джой неуверенно спросила:

— Почему вы все слепнете? Ну, то есть, столетия все-таки, кто-нибудь мог бы хоть что-то придумать.

— Это связано с вашим миром, — ответил черный единорог. — С узами, которые нас соединяют. Вот и все, что я знаю, все, что я смог понять, а этого мало.

Голос внутри Джой чуть подрагивал от горечи.

— Я Синти, древнейший в Древнейшем. Предполагается, что мудрость моя безгранична. Я никогда не подводил мой народ, не подводил Шейру. Многие расстаются со зрением каждый день и продолжают жить в совершенной уверенности, что я отыщу целительное средство. А я не могу помочь ни им, ни себе. Я не могу им помочь.

— Мне жаль, — сказала Джой. — Правда. С глазами сейчас много чего делают — в моем мире, но, наверное, вам от этого толку не будет. В Шейре.

Синти промолчал, они пошли дальше. Джой видела как Закатный Лес согревается, встречая черного единорога, как наливается зрелостью, видела, как спешат раскрыться неведомые ей цветы, видела зверей и полузверей, затаившихся в подлеске, чтобы посмотреть, как Лорд Синти пройдет мимо; слышала, как сам лес издает звуки, настолько низкие, что почти уже и неслышные.

Внезапно Синти остановился и Джой вновь ощутила сладкое, насылающее слабость головокружение, возникающее, если долго смотреть в глаза Древнейшего, пусть даже они тебя и не видят.

— Выслушай меня, — сказал он. — Есть нечто, что следует знать о нас смертному. Слушай внимательно, Джозефина Ангелина Ривера.

Имя ее, произносимое беззвучным голосом Синти, струилось и позванивало, — Джой и вообразить не могла, что оно на это способно. Она смиренно кивнула, и Синти сказал:

— Мы умеем менять обличье. Нам дано выглядеть, как вы.

Джой покивала еще. Синти продолжил:

— Не часто, часто не получается. Я не Изменялся уже очень долгое время, а большинство из нашего народа и вовсе забыло, что способно на это. И все же это так — мы можем принимать человеческий облик и переходить через Границу в ваш мир, и по временам мы делаем это. Ты уже встречала Древнейшего прежде, Джозефина Ривера.

Сквозь деревья за его плечом Джой различала какое-то движение и зеленый простор, слышала летящую оттуда музыку Шейры. Синти продолжал:

— Во всю вашу историю между вами всегда жило несколько наших. Большинство задерживалось лишь ненадолго, на миг вашего времени, ровно настолько, чтобы их можно было заметить, не поверить в них и никогда не забыть. Но были и другие, немногочисленные… ты ведь слышала легенды о бессмертных скитальцах, известных в разных местах под разными именами во времена, превосходящие сроки человеческой жизни. То были Древнейшие, ученые, первооткрыватели, картографы вашего мира. Однако и они со временем возвращались в Шейру, как тому и быть надлежит. Ваш мир убивает нас, одних быстрее, других медленнее. И мы никогда не сможем об этом забыть.

Джой вспомнила юношу Индиго, яркого, как нож, в сумраке музыкального магазина Джона Папаса, наигрывающего первые ошеломительно радостные ноты музыки, увлекшей ее из одного мира в другой. Она пыталась набраться храбрости и спросить Синти об Индиго, но слова не шли к ней, так что она выпалила взамен:

— А когда вы… когда Древнейший меняет облик, что происходит с рогом?

— Когда мы Изменяемся, рога отделяются от нас, — ответил Синти. — Но мы всегда берем их с собой. Приходится, иначе нам не вернуться домой. А тот из Древнейших, кто не сможет вернуться в Шейру, умрет.

Джой поняла вдруг, что замерзла, что озноб колотит ее под утренним солнцем Шейры.

— А если кто-нибудь потеряет рог или даже продаст…

Черный единорог уже было стронулся с места, но теперь обернулся, чтобы взглянуть на нее. И Джой неожиданно испугалась сильнее, чем когда за ней гнались перитоны. Она отступала назад, слыша в себе его голос:

— Я не знаю, что значит продаст, Джозефина Ривера.

И он исчез, так же беззвучно, как появился, настолько стремительно, что Джой не могла бы сказать, в какую сторону он удалился. Она попыталась окликнуть его, но само это действие ощутилось как чуждое, как проявление самонадеянности. Недолго помешкав, она повернулась и пошла дальше одна. Шла она быстро и глядела прямо перед собой, пока не вышла на опушку Закатного Леса.

И здесь на залитой солнцем равнине, лишенной деревьев, но оживляемой лишь цветами, уходящими вдаль, вдаль, к зеленым, как море, холмам и синим, как море, горам за ними, Джой увидала Древнейших. Их были десятки, самых разных расцветок, не просто белых, какими Джой только и видела их на картинках, но карих, серых, как грозовая туча, черных, как Лорд Синти, темно-красных, как деревья Закатного Леса, некоторые из них отливали даже розовым золотом зари. Кто-то пасся, кто-то гонял друг дружку из никуда в упоительное никуда, самые юные, напористые, игривые, фехтовали еще не отросшими рогами; кто-то сбивался в небольшие табуны, укладывая один другому головы на спину, кто-то стоял, совершенно обособленно и недвижно — так сверкали они на равнине, наполняя и переполняя зрение Джой, и музыка их присутствия вливалась ей в сердце. Ослепленная, зачарованная, она, ни о чем не думая, пошла к ним.

Единороги не замечали ее, пока она не подошла довольно близко. Головы стали поворачиваться одна за одной, зыбь звуков потекла во все стороны. То было не встревоженное лошадиное ржание, но мягкий зов, всего о двух нотах, быстрый, похожий на птичий. Некоторые, поднимаясь на дыбы, отпрядывали от нее, однако в большинстве своем единороги стояли на месте или отступали в сторону, пропуская Джой. Впрочем, двое из них устремились прямо к ней. Таких она еще не видела: оба красные, рослые как Синти, но значительно более грузные, с толстыми мускулистыми шеями, поддерживавшими рога фута, пожалуй, в три длиной. Копыта у них были крупней, чем у прочих, хвосты и гривы гуще и жестче, и приближаясь к Джой, они издавали низкие, остерегающие звуки.

— Я Джой, — громко сказала она. — Я друг Синти — ну, то есть, я с ним знакома.

Она стояла, не двигаясь.

Красные единороги остановились на расстоянии едва ли большем длины рога. В такой близи, она ощущала исходивший от них — чего в других встреченных ею до сей поры единорогах не замечалось — сильный звериный запах, сыроватый, так пахнут в зоопарке львиные клетки. Они не произнесли ни слова, но переглянулись и снова уставились на Джой, и истекавший из горл их свирепый звук стал еще более низким. Джой произнесла:

— Я никому вреда не причиню.

Она так и не узнала, что собирались сделать эти здоровенные твари, потому что между ними внезапно протиснулась фигурка поменьше и голос Турика, сына Фириз, зазвучал в ее голове: «Ну вот, нашел наконец! Пойдем!».

Сопротивляться Турику было так же бессмысленно, как братцу Скотту; он повел ее прочь от двух красных единорогов, подпихивая, точно буксир-толкач. Единороги даже не шевельнулись, чтобы воспрепятствовать ему, однако, всякий раз, оглядываясь на них, Джой видела, что они не спускают с нее подозрительных глаз.

— Да плюнь ты на них, — сказал Турик. — Они — просто пустое место. Как и все каркаданны.

— Ну и страшилища, — сказала Джой. — Я так рада, что ты появился. Как ты их назвал?

— Каркаданны, — небрежно ответил Турик. Изогнув шею, он подтолкнул Джой плечом. И сказал: — слушай, а давай поиграем. Залезай ко мне на спину.

— Куда? — плечо Турика как раз доставало до плеча Джой.

— Я слишком большая, — сказала она. — Да и ноги у меня длинноваты, тебе будет тяжело…

— Залезай, — нетерпеливо повторил Турик. — Прижми ноги к моим бокам, держись покрепче и ни о чем не тревожься. Давай, я хочу показать тебя друзьям!

Джой легонько сглотнула, набрала в грудь побольше воздуха и неловко взгромоздилась на спину Турика, оказавшуюся шире, чем она полагала, и гораздо крепче. Она легла ему на шею и с изумлением ощутила как та вздулась от мощи, когда единорожик подогнул тонкие ноги и рванул с места вперед. Со вторым скачком он перешел на полный галоп, и Джой с ужасом поняла, что сейчас он непременно налетит на какого-нибудь из других, столь мирно пасущихся на его пути единорогов. Но те по большей части грациозно отскакивали, даже не поднимая голов, а несколько единорогов помоложе, поднялись на дыбы, заржали, пронзительно принимая его вызов, и понеслись за ним. Яркое поле звенело и мерцало под их копытами.

Джой медленно, в несколько осторожных приемов, выпрямилась. Турик мчал так стремительно, что глаза ей жгли выдуваемые ветром слезы. Поле сияло, текло, размываясь, громовый перестук единорожьих копыт заглушал всю прочую музыку. Тесно прижатыми к бокам Турика ногами она ощущала легкость его маха, ровность дыхания и понимала, что он даже не возбужден сверх обычного. Он играет. Он просто играет.

Слева от Турика скакал серебристо-серый единорог, справа черный, но ни тот, ни другой не обходили его. Насмелясь, наконец, обернуться, Джой ахнула от изумления, увидев их всех: друзей и товарищей Турика, буйство красок, разливавшихся по равнинам Шейры подобно весне. На скаку они перекликались и Джой сообразила вдруг, что ей знакомы эти высокие, пронзительные, западающие в память клики — она слышала их в музыке, которую Индиго играл в магазине мистера Папаса, в музыке, которая вытащила ее из постели и притащила сюда, в это место, в этот миг. Она откинула голову, забарабанила пятками по бокам Турика и пустила по ветру собственный безумный, вызывающий вопль.

Прежде чем единороги начали хотя бы сбавлять ход, они позволили скачке донести их до окружающих равнину предгорий. Их чистое наслаждение, их довольство собой вибрировало в Джой, она ощущала себя переполненной их голосами, сияющим смехом, видениями, для описания коих у нее не было слов, и более всего — музыкой, буйной, озорной, бесконечно успокоительной музыкой Шейры. Ко был прав, это их музыка. Это они сами.

Когда Турик наконец остановился, она соскользнула с его спины и припала к нему, задыхаясь и смеясь. «Чудесно, — в конце концов выдавила она. — Это было чудесно».

— Я могу скакать гораздо быстрее, — простодушно похвастался Турик. — Как-то, я тогда еще маленький был, я обогнал целую стаю перитонов.

Джой в тревоге взглянула в небо. Турик, проследив за ее взглядом, сказал:

— Когда мы все вместе, как сейчас, они к нам не лезут. Только к молодым и одиноким. Да и вообще, я их не боюсь.

— Зато я боюсь, — сказала Джой. — Я тут практически всего боюсь, кроме Ко и твоего народа. Одна эта двухголовая тварь чего стоит, не говоря уж о тех, с деревьев, которые меня чуть не сцапали, и как ее там, ялле, что ли, ну, той, в воде…

Турик расхохотался.

— Ручейная ялла? Как ты можешь бояться маленькой глупой ручейной яллы? — Он быстро огляделся по сторонам, толкнул ее плечом и сказал: — Пойдем, покажу.

Прочие молодые единороги принялись кто пастись, кто, по большей части в шутку, фехтовать рогами, Джой это уже видела. Некоторые улеглись погреться на солнце, не закрывая глаз — у большинства их, как у Турика, на глазах уже появились ранние признаки подступающей слепоты, — неподвижные, погружающиеся в покой, столь совершенный, что смолкала даже их музыка. Джой повернулась, чтобы последовать за Туриком и вдруг заметила, что один из единорогов следит за нею.

Он был белым, белым, как цветок ромашки, рог его пылал под солнцем, но замереть на месте Джой заставили его глаза. Ясные, незамутненные, они были глазами Индиго. Джой сделала шаг в его сторону, но единорог прыгнул и сразу же растворился среди других, да так, что она утратила даже уверенность, что вообще видела его.

Турик повел ее тенистой тропой вверх, в горы, навстречу звуку бегущей воды. Густая тень лежала на потоке, красные листья плыли по нему и одно голубое перо. Турик подошел к воде и испустил троекратный зов, низкий, вибрирующий. И ничего не произошло. Турик позвал еще раз.

Внезапно вода у его копыт забурлила, всплеснулась, и откуда ни возьмись появилась ручейная ялла, лежащая, опершись локтем о берег и хохочущая, выставляя напоказ тонкие, острые зубы. «Ну-ну, — сказал она, — Древнейший да еще и с Внемирницей, чудеса да и только». Она была миниатюрнее Джой, ростом примерно с десятилетку, и совершенно голой, и кожа ее переливалась в пятнах солнечного света зеленью и синевой. В ромбовидных глазах, сидевших на круглом детском личике, — они такого же цвета, как ее кожа, — мерцало вполне взрослое озорство. Джой ожидала увидеть русалочий хвост, но понять, имеется он у яллы или нет, пока не могла. Руки яллы посверкивали точно от мыльных пузырьков, и Джой поняла, что ее длинные пальцы оплетены нежной паутиной.

— Чудеса, — повторила ялла, — сроду Внемирницы не видала. Подойди поближе, деточка.

Джой взглянула на Турика, потом спустилась по гальке к воде и присела на корточки, чтобы глаза ее оказались на одном уровне с ромбическими глазами яллы. «Меня зовут Джой» — сказала она.

Ручейная ялла издала звук, похожий на тот, с каким пересыпались все вместе монеты Джона Папаса. «А это мое имя, — сообщила она и опять засмеялась, когда Джой попыталась его воспроизвести, а отсмеявшись сказала: — Давай поплаваем. Я научу тебя ловить пятнистых рыбок».

Джой торопливо потрясла головой и удивилась, увидев, как ручейная ялла потупила свои странные очи.

— Я тебе ничего плохого не сделаю, — пообещала она. — Нам, яллам, необходимо общество друг дружки, а я тут одна на весь поток. Иногда так одиноко становится.

— Прости, — сказала Джой. — И вправду, грустно. Но почему тебе не перебраться в другой ручей или речку, куда угодно?

— Мы живем и умираем там, где родились, — ответила ручейная ялла. — Я завожу, конечно, друзей, каких удается завести, — птиц, водяных змей, даже кое-кого из Древнего Люда, только они со мной не плавают, а я не могу гулять по их лесам.

Она встала, никакого хвоста у нее не было, ноги как ноги, вот только ступни крохотные, трехпалые, трогательно бесполезные.

— А для нас поплавать вместе, — сказала ручейная ялла, — значит стать близкими.

Она протянула руку и положила на плечо Джой паутинную ладошку, легкую, как поцелуй мыльного пузырька.

Джой еще раз глянула на Турика. Единорожик явно не собирался давать ей какие-либо советы. Ко говорил, что они безвредны. Речные, вот те и сожрать могут. И Джой начала раздеваться.

Вода была холодна, как и подумала Джой прежде чем нырнуть в нее с берега. Джой вынырнула, задыхаясь, и огляделась, ища ручейную яллу. Ни слуху, ни духу, но тут паутинная лапка уцепила Джой за лодыжку и потянула на дно. На миг она испугалась, забилась, уходя под воду — Господи, ну и сильна же она! — но рука тут же отпустила ее, а сама ялла с сияющими от удовольствия глазами оказалась бок о бок с Джой.

— Да! — крикнула она. — Вот так мы играем. А теперь давай ты.

Джой собиралась спросить: «Что давать?» — но ялла уже исчезла. В голове ее Турик, наблюдавший за ними с берега, разгоряченно крикнул: «Догони ее! Ну, давай!». Джой окинула взглядом поверхность воды, углядела совсем рядом дорожку серебряных пузырьков и нырнула.

Ручейная ялла метнулась ей навстречу, мускулистая, гладкая, обтянутая почти чешуйчатой кожей. Удирать она не пыталась, но выкручивалась и кувыркалась, выскальзывая из рук Джой, счастливо урча и булькая, по временам обращаясь в стремительный, неодолимый водоворот, утягивавший Джой на дно. Она могла оставаться под водой дольше, чем Джой, но всегда, по малейшему знаку, отпускала ее и всегда следила за тем, чтобы удерживать свою силу и проворство в отпущенных Джой пределах. Обе плескались, смеялись, вопили, умолкая лишь когда искали одна другую под водой, и Турик, следивший за ними с берега, время от времени задремывал на росшем между камней плотном желтом мху.

Джой и понятия не имела, сколько проплавала она с ручейной яллой. Угомонилась она, только когда сил у нее совсем уже не осталось, так что Джой просто плюхнулась на отмель, передохнуть. Ялла, ровно дыша, прилегла рядом, коснулась груди Джой, потом своей.

— Теперь мы сестры, — сказал она.

Джой заморгала.

— Правда? Здорово. Всегда хотела сестричку а получила дурацкого брата, Скотта…

— Сестры, ты и я, — повторила ялла. — Если будет что-нибудь нужно, ты только приди сюда и позови.

— Хорошо, я так и сделаю, — отозвалась Джой. — А если я тебе понадоблюсь…

Она примолкла, вспомнив ступни яллы.

— Все, мы сестры, — сказала она. — Буду знать.

— Да, — сказала ручейная ялла. — Ну, пока.

Она еще раз коснулась Джой и себя, а потом соскользнула на глубину и исчезла, даже не взволновав воду. Джой еще долго сидела, глядя на поток.

Уже одетая, встряхивающая волосами, чтобы те просохли, Джой спустилась с Туриком с гор. Они приближались к равнине, на которой происходила скачка, когда Джой увидела далеко впереди белого стоявшего в тени огромного валуна единорога. Даже на таком расстоянии она узнала его глаза.

— Индиго! — закричала она. — Индиго, подожди!

Белый единорог поколебался, он даже сделал шаг им навстречу, но потом развернулся и в два прыжка скрылся из виду. Джой хотела было еще раз окликнуть его, но не окликнула, обняла Турика за шею и сказала:

— Одно могу про вашу Шейру сказать. Все исчезают прямо на глазах.

— Я — нет, — горячо отозвался Турик.

Джой прижалась щекой к его голове.

Глава пятая

Она честно намеревалась в тот же день отправиться домой. Даже когда Турик легким галопом скакал, возвращаясь в Закатный Лес, она обдумывала слегка отличающиеся одна от другой истории, которые станет рассказывать родителям, учителям, Би-Би Хуанг и Абуэлите — ой, а Абуэлите, может, и стоит рассказать как все было на самом деле? — в случае, если ее все-таки хватились. Однако время проскальзывало мимо с таким неуследимым лукавством, что Джой по большей части чувствовала себя как в те утра, когда она просыпалась в темной еще спальне и, взглянув на часы, с невыразимым наслаждением понимала, что до школы остается целый час, а то и два. В такие утра она видела самые лучшие, самые странные свои сны, однако и будильник неизменно трезвонил в них с особым злорадством, и сама она до конца дня ощущала себя немного не в своей тарелке. Дни, проведенные ею в Шейре, походили на эти рассветные сны, во время которых некий маленький уголок сознания прислушивался, ожидая, когда затрезвонит будильник.

— Я знаю, что мне следует тосковать по дому, — сказала она, разговаривая с Ко, — да только трудно тосковать по нему, когда не знаешь, проснулась ты уже или нет.

И как в тех снах, дни в Шейре не делились на часы, минуты, секунды. Нередко она бродила по лесам с Ко и другими тируджа. Сатир по-прежнему называл ее «дочуркой», относясь к ней, как к своей подопечной и ученице во всем, что касалось Шейры. Многочисленные двоюродные братья и сестры его — каждый тируджа, с которым знакомилась Джой, похоже, приходился родственником всем остальным, причем родство их было настолько запутанным, что даже Ко не мог толком его объяснить, — все до одного, без колебаний, признали ее и принимали как свою. Джой с наслаждением поглощала плоды, ягоды, клубни, коими питались тируджа, и даже попробовала, хоть и с опаской, черную бурду, которую они изготавливали, кажется, из всего, способного быстро перебродить. Те, что помоложе, хлебнув ее, впадали в буйство, однако Джой почти сразу стала чувствовать себя в присутствии любого сатира так же легко и спокойно, как в обществе самих единорогов. Как-то раз Ко не без гордости объявил ей: «Мы, тируджа, похожи на Древнейшего, отчасти. Мы видим во всех направлениях сразу — впереди, сзади, там, здесь, — и он, помолчав, прибавил: — Мы правда живем не вечно. Думаю, это хорошо, я так думаю».

По временам она целые утра, или вечера, проводила с ручейной яллой. Они плавали вместе, играли в подводные прятки, дремали на солнечном бережку; русалка, как и обещала, обучила Джой ловить голыми руками рыбу. Яллу, правда, несколько озадачивало, что Джой, изловив рыбешку, не съедает ее, но отпускает, чтобы с восторгом ловить снова. Но больше всего, если не считать плавания, ялле нравилось рассказывать длинные, запутанные истории о страшных бурях, охотах, битвах и пиршествах, истории, которое ее мирное племя слышало от ялл речных, — ну, и еще слушать рассказы о чужом, диковинном мире, лежащем за Границей. Понять, что такое компьютер, магазин или торговля недвижимостью, она была не в состоянии, но слушала о них с удовольствием. Что такое братья, она тоже никакого представления не имела, и тем не менее сделала несколько леденящих кровь, но весьма увлекательных предложений касательно Скотта.

И все же, лучшими в Шейре днями были те, которые Джой провела в обществе единорогов. Спала она обычно, втиснувшись между Туриком и его матерью, Фириз, принадлежавшей, как выяснила Джой, к племени единорогов морских, ки-линов. «Лорд Синти происходит из небесного племени, ланау, — объяснила ей Фириз. — Каркаданны это каркаданны, земля и камень. Мы сотворены не одной и той же рукой, но всем нам была дана для обитания Шейра. А уж остальное мы сделали сами».

Третьим единорогом, с которым Джой познакомилась тогда же, когда и с Синти и Фириз, сизым, изящным, элегантно безмятежным, была Принцесса Лайша, дочь Синти. Она была молчаливее прочих, молчаливее даже своего отца, и все-таки Джой с самого начала чувствовала себя с нею уютнее, чем с остальными, хотя почему — сказать никак не смогла бы. Они часто прогуливались вдвоем по Закатному Лесу — перед самым рассветом или ночами, пахнувшими слишком хорошо, чтобы ложиться спать. Под звездным небом музыка Шейры всегда казалась более близкой и ясной, особенно в обществе единорога.

Как-то раз, когда уже смеркалось, Джой сказала:

— Ничего не понимаю. Ну, то есть, вот вы то и дело переходите Границу. Будь я единорогом, господи, я бы и ноги из Шейры не высунула. Потому что практически все, что имеется в нашем мире, это смог, кино и люди, которые без телевизора просто сдохнут. А тут так красиво, даже несмотря на двухголовых змей и прочее, — я просто не понимаю, на фиг мы вам сдались.

Принцесса Лайша рассмеялась негромко. На Джой смех Древнейших неизменно производил впечатление теплого ветерка, овевающего ее сознание.

— Сны, — сказала Принцесса. — У нас есть легенда, что мы, народ Шейры, сотворили ваш мир из своих снов. Я в это не верю, и все же Древнейший проводит большую часть времени, размышляя о людях и дивясь на них так, как тебе и не снилось. Быть может, Шейра связана с твоим миром просто-напросто нашей беспредельной зачарованностью им. Я не могу этого объяснить, но почти наверняка так оно и есть. Иначе почему нам дана способность принимать ваше обличие и никакое иное? Мы остаемся такими, какие мы есть, вовеки, не изменяясь, а вы, вы — все сразу, прошлое, настоящее, будущее, бесчинствующие одновременно. Мне страшно жаль вас, я не смогла бы вынести такого существования, но изумляете вы меня бесконечно.

Джой хотела ей возразить, перебрала три варианта, все три отбросила, и в конечном итоге пролепетала лишь:

— Все-таки, ваша слепота это не так уж и страшно, правда? Ну, то есть, вы с ней справляетесь — никто ничего бы и не заметил, если б не эта штука на ваших глазах.

— Переходить с места на место, ни на что не натыкаясь, это еще не все, — тихо ответила Принцесса Лайша. — Слепота унижает нас, принуждая жить среди теней. В каком-то отношении, мы — существа более простые, чем люди. Мы созданы, чтобы видеть мир, окружающий нас, видеть и сущность его, и детали, а не просто воображать, вслушиваться, следить за ним разумом. Вы, люди, насколько я понимаю, научились уживаться со слепотой самого разного рода, и все-таки, по временам оставаться самими собой. Нам же, Древнейшим, такого счастья не дано.

Она замолчала и молчала довольно долго, прежде чем прибавить:

— Но Лорд Синти наш целитель, он, конечно, отыщет средство вернуть нам зрение. Мы подождем.

Небо неуловимо смягчилось, побледнев, став сквозисто зеленым, каким оно всегда становилось на Шейре перед рассветом.

— Я познакомилась там с одним… — сказала Джой, — ну, с Древнейшим… в общем, его зовут Индиго. — Вы его… вы его знаете?

— Я знаю Индиго, — Принцесса Лайша взглянула на Джой слепыми, инкрустированными, никаких чувств не выдающими глазами.

Джой затараторила:

— Да, ну вот, а я нет. Ну, то есть, я знаю, что он Древнейший, но только я познакомилась с ним в человеческом облике, потому что он часто пересекает Границу из-за того, что ему очень нравится мой мир, а больше я совсем ничего о нем не знаю, кроме того, что он спас меня от этих, как их, от крияку. Он мне не то чтобы нравится или еще что — просто я хотела его поблагодарить, вот и все.

Лайша медленно произнесла:

— Индиго не любит, когда его благодарят. Индиго много чего не любит.

— Чего же? — расскажите, — попросила Джой. — Насколько я знаю, единственное, что любит Индиго, это Вудмонт, штат Калифорния, а он может нравиться только сумасшедшему.

Она помолчала, колеблясь.

— С вами это случается, когда-нибудь? Ну, вы понимаете, бывает, что Древнейшие сходят с ума или еще что?

Принцесса Лайша рассмеялась.

— Слова такого у нас нет, но я понимаю о чем ты. Нет, что касается Индиго, дело не в этом. Хотя он никогда не походил на большинство из нас. Он не способен испытывать довольство, просто лишен этого дара — в нем нет легкости, умения, так сказать, примиряться. Не знаю, хорошо это или плохо, или и не хорошо, и не плохо, а просто как-то иначе, но жить в Шейре ему из-за этого очень и очень трудно.

— И все равно я его не понимаю, — сказала Джой. — Я бы, наверное, сказала ему пару слов, попадись он мне под горячую руку.

Так, беседуя на ходу, они покинули, не заметив того, пределы Закатного Леса и уже прошли немалое расстояние по равнине, на которой резвились молодые единороги. Джой как раз собиралась сказать: «Я к тому, что кроме Абуэлиты, это моя бабушка…», когда рассветное небо потемнело и послышался ледяной стрекот.

Джой, чтобы не рухнуть от ужаса наземь, обеими руками вцепилась в гриву Принцессы Лайши. Пикирующий рой перитонов, за которым всходило солнце, окрасился в красно-золотые тона. Лайша, не утратив спокойствия, обернулась, чтобы бросить короткий взгляд в сторону Закатного Леса. Голос ее зазвенел в голове Джой:

— Укрыться мы не успеем. Придется драться. Отпусти меня, малыш, но держись поближе ко мне. Они, похоже, сильно проголодались.

Наружно перитоны походили на оленей. Величиною они не превосходили обычную кошку, летающую на темных, сужающихся крыльях, похожих на крылья морских птиц, а тела их были совершенно оленьими, вплоть до изящных копытц и миниатюрных рожек у самцов. Единственное, если не считать размеров, отличие состояло в том, что пахло от них гнилым мясом, а из нежных, мягкогубых ртов торчали великоватые для них острые зубы. Джой, укрывшаяся за Принцессой Лайшей, поняла, что страшный стрекот перитонов есть ни что иное как клацанье их зубов, вечно затачивающихся один о другой.

Лайша, встречая нападающих, поднялась на дыбы. Вызывающий рев ее изумил и испугал Джой, никогда не слышавшую боевого клича разъяренного Древнейшего. Рог Лайши посверкивал то справа, то слева, встречая передовой отряд врагов, разбрасывая их, сбивая с неба по трое сразу, оставляя их дергаться и скрежетать среди полевых цветов. На миг перитоны в беспорядке отпрянули, произвели вираж, затем прореха, образовавшаяся в их рядах, с илистой точностью затянулась, вся стая накренилась, как единое существо, и они, поджав тонкие ножки, снова ринулись на Джой и единорога.

Следующие несколько секунд, или минут, или часов, навсегда сохранились в памяти Джой как нескончаемый кошмар крыльев, буйно молотящих ее по голове, бесчисленных желтых челюстей, неистово щелкающих в дюйме от ее лица, и жутких тоненьких предсмертных воплей, следующих за каждым оглушительным боевым взревом Принцессы Лайши. Слепая или не слепая, она сражалась с перитонами, нанося удар за ударом, и рог ее описывал смертоносные, охранительные круги в середине которых съежилась Джой. При каждом ударе рога, иногда слишком стремительном, чтобы Джой могла его различить, очередная горстка летающих оленей валилась наземь, но в небе их все равно оставалось больше, чем среди цветов. Лайша казалась совершенно неутомимой, однако Джой видела кровь, сочащуюся из десятков мелких уродливых ран на ее шее, плечах и боках. Внезапно она услышала спокойный голос, произнесший: «Похоже, тебе все-таки лучше бежать к деревьям, малыш. Я их такими еще ни разу не видела».

— Не пойду, — всхлипнула Джой. — Ни за что. Я вас не брошу.

Перитон, прорвавшись сквозь созданный Принцессой Лайшей спасительный круг, нацелился прямо в глаза Джой. На миг она увидела собственные его симпатичные карие глазки, налитые кровью, горящие отчаянной алчностью, и тут рог разорвал его почти надвое и отбросил в сторону.

— Если побежишь прямо сейчас, — сказала Лайша, — я смогу удержать большую их часть. Держи голову пониже и думай только о ногах. Станешь оглядываться, споткнешься.

Впоследствии Джой нередко размышляла о том, не стоило ли ей послушаться и бросить Принцессу Лайшу, и очень утешалась тем обстоятельством, что ко времени, когда за ее спиной послышался оглушительный рев, не отошла, чтобы спастись, ни на шаг от Лайши. Огромный каркаданн вылетел из-под деревьев Закатного Леса и земля задрожала под ногами, несшими его по полю битвы. Красные бока его пылали под утренним солнцем, пена капала изо рта и в ошеломительной своей слепоте он больше походил на сорвавшийся с привязи локомотив, чем на единорога.

Перитоны заметили его. Были ль они или не были одним существом, наделенным единым сознанием, но, уподобясь впавшему в замешательство смерчу, они винтом ушли вверх. Половина их, похоже, предпочитала отступить, но другая явно оголодала настолько, что оказалась неспособной прислушиваться к каким бы то ни было доводам, кроме доводов собственных животов. Пока они колебались, каркаданн уже ворвался в самую их гущу и, вздыбясь между ними и Принцессой Лайшей, принялся безжалостно выкашивать их рогом, вдвое большим, чем у нее. Какой-то страшный миг они еще промедлили, а затем сдались и, подвывая, понеслись по небу впереди двух единорогов, которые еще недолго гнались за ними, прежде чем остановиться и повернуть назад. Труся по направлению к Джой, они любовно терлись боками, и Джой увидела, что каркаданн, то тычется мордой в Лайшу, зализывая ее раны, то неуклюже танцует вокруг нее, пригарцовывая, вскидывая ноги, совершенно как козленок.

— Это Тамирао, — почти со смущением сказала Принцесса Лайша.

Каркаданн склонил перед Джой голову, легко коснувшись ее плеча огромным рогом. Глаза у него были сиреневые.

Наручные часы Джой встали при переходе Границы, и хоть она скоро научилась довольно точно определять время по положению солнца и луны — или по вкусу воздуха — само это умение потеряло для нее всякое значение еще скорее. Проголодавшись, она кормилась фруктами и ягодами, устав, отсыпалась на мягкой траве, потом играла с Туриком и его друзьями, потом, если шел дождь, — укрывалась в логове сатиров, если же не шел — учила ручейную яллу петь «Желтую подводную лодку». Временами она целый день и ночь просиживала под деревом, слушая музыку Шейры, неподвижная, как один из Древнейших. Джой не пыталась больше приблизиться к этой музыке или уяснить истинную ее связь с единорогами, каким-то образом порождавшими ее. Она просто сидела и слушала, весь день, негромко напевая про себя.

И может быть, больше всего ей нравилось наблюдать за Принцессой Лайшей и Тамирао. Могучий каркаданн был существом немногословным, крупным, как все, кто принадлежал к его племени, но на взгляд Джой, его преданность Лайше сообщала Тамирао почти ту же спокойную грацию, какой обладала сама Принцесса. Когда Джой видела их прогуливающимися вечерами по Закатному Лесу или вглядывающимися в зарозовевший от зари водопад, спадающий с утеса почти к их ногам, ее согревало отражение радости, которую они испытывали. Лайша нередко приглашала ее побродить с ними, но Джой всегда смущалась и приглашения не принимала.

Лорда Синти она встречала обычно, когда менее всего ожидала. Ей так и не удавалось услышать либо увидеть его, пока он не обнаруживался бок о бок с нею. Иногда он был дружелюбен и разговорчив — для Синти, то есть — иногда далек, отрешен и настолько спокоен, что она начинала ощущать себя дурочкой, слегка пугалась и не могла понять, на что она ему сдалась. И все-таки выпадали мгновения, когда она вдруг слышала разумом его голос, даром, что самого Синти нигде видно не было, предупреждавший ее о близком рое перитонов или о том, что в Закатный Лес заползла джахао. Однажды, валяясь на животе у маленького, затененного прудика — ей нравилось пожевывать здесь стебли клевера, прихлебывать прохладную, чистую воду и ни о чем решительно не думать, она увидала в воде, рядом со своим лицом, изрябленное ветерком отражение его головы и совершенно отчетливо услышала, как он произнес: «Помоги мне, Джозефина Ривера». Однако, когда она села и обернулась, с ней осталась только музыка его ухода.

Несколько раз она издалека видела Индиго, неизменно в обличие единорога, но поговорить с ним смогла лишь однажды. Вскоре после ее появления в Шейре, Ко сводил Джой в аскетичную почти до голизны горную лощину, в которую Джой быстро влюбилась. Путь, ведший в лощину, был крутоват, однако Джой часто забиралась туда, чтобы посидеть среди нагромождения огромных камней, образовавших на редкость удобное подобие кресла, смотреть на дымчатые спины походивших на крылатых рыб птиц, почему-то часами паривших всегда над одним местом. В вечном изобилии Шейры, место, в котором смотреть, кроме неба, камней и далеко внизу поблескивающей реки, было не на что, странно умиротворяло ее. Ко раз за разом предупреждал ее, чтобы от воды, в которой таилась речная ялла, она держалась подальше, и Джой усердно блюла его заветы до самого послеполудня, в который увидела у кромки воды Древнейшего.

Миг, и она полезла вниз по камням, обдирая колени и ладони и не обращая на это никакого внимания. Расстояние было слишком велико, чтобы отличить одного белого единорога от другого, однако, спускаясь, Джой насмешливо повторяла себе: «Да он это, он, вот увидит меня и тут же смоется — по этому и узнается Индиго».

Это и впрямь был Индиго, но только никуда он не смылся. Он стоял, глядя на стремительно текущую воду, неподвижный, сухощавый для своего роста и странно темноватый под прямым солнечным светом. Джой, робко приближавшаяся к нему, замерла, когда из прибрежного водоворотика поднялась гладкая золотистая голова на высоких плечах. Лицо у речной яллы было ошеломительно милое, огромные глаза, бархатистая, как у бабочки, кожа и широкий, нежный рот отдавали таким совершенством, что Джой от зависти сжала щеки руками. Она услышала, как Индиго сказал что-то, услышала, как пронесся над водой ответивший ему голос с низкими переливами, с насмешливой и сладостной алчностью. Чуть повернув голову, речная ялла взглянула на Джой.

Взгляды их встретились лишь на секунду и тут же Джой пришлось закрыть глаза из-за того, что она раз и навсегда увидела во взоре речной яллы. Она вновь услышала чарующий смех и голос Индиго, ставший вдруг повелительным — и открыла глаза, успев увидеть последний насмешливый взблеск улыбки на рыбьем рту, когда речная ялла ускользнула, скрывшись из виду, не оставив на воде даже ряби. Джой стояла на месте и просто-напросто тряслась, пока Индиго не сказал, не глядя на нее: «Сегодня она не уже не вернется. Иди-ка сюда».

На близком расстоянии длинноногое изящество и сравнительная грубость шкуры Индиго обращали его в явного лунау, неборожденного единорога, такого же как Синти и Принцесса Лайша. Джой медленно приближалась к нему, стараясь, просто на всякий случай, чтобы он оставался между нею и кромкой воды.

— Более красивой женщины я еще никогда не видела, — сказала она. — И в жизни своей не испытывала такого страха.

Индиго не ответил.

— Да, кстати, — сказала Джой, — спасибо, что спас мне жизнь.

— Сегодня я сделал это еще раз, — ответил Индиго. — Речная ялла способна передвигаться по суше куда шустрее твоей ручейной подружки. Скажи, Ко хоть понимает, какая ты дура?

Джой мгновенно вспыхнула.

— Я знаю, что к реке подходить нельзя! Я спустилась только потому, что хотела поговорить с тобой! Почему ты меня избегаешь?

— Ты не здешняя, — голос Индиго звучал в ее голове бестонно, не обнаруживая никаких чувств. — Тебе совершенно нечего делать в Шейре.

— Да? А что тебе делать в моем мире? — Джой уже кричала на него, как могла бы кричать на брата. — Какого черта ты слоняешься по Вудмонту, штат Калифорния, пытаясь спустить свой рог за золото?

Услышав собственные слова, Джой осеклась.

— А, ладно, ведь так оно и было, — прошептала она. — Ты же показывал мистеру Папасу собственный рог.

Индиго резко отвернулся от реки и полез вверх, к каменистым холмам, предоставив Джой брюзгливо препираться с его раздвоенными копытами.

— Что, разве не твой? Единороги не умирают, значит, это непременно был твой рог. Я права? Права, я знаю.

Белый единорог вел Джой за собой, пока она буквально не прижала его к валуну вдвое большему, чем она, высоты. Индиго мог легко перескочить его, оставив ее безнадежно карабкаться следом, однако он обернулся к ней и в глубоких, огромных синих глазах его прочитался вызов.

— Ну, мой, и что с того?

Джой замерла, уставясь на него.

— Но ты же не можешь! Не можешь пересечь Границу без рога, а если ты не вернешься в Шейру, то умрешь! Сам Синти сказал мне это!

— А, ну еще бы, — откликнулся Индиго. — Высокоученый Лорд Синти, наш повелитель, он же наставник и руководитель Внемирников. Благородный, всезнающий, таинственный Синти. Синти-лжец.

— Что ты такое говоришь? — Джой хотелось, чтобы в ее словах прозвучала презрительная насмешка, но что-то в повадке Индиго сделало их хриплыми, запинающимися. — Синти не лжец!

— И Синти, и все остальные, — ровно сказал Индиго. — Фириз, Лайша, все великие Древнейшие. Лжецы, все до единого.

— Ну еще бы, — сказала Джой, — еще бы.

Изо всех сил старалась она сдержаться.

— Ладно, давай поговорим о лжецах. Вроде тебя, уверявшего мистера Папаса, что тебе нужно золото, потому что ты много путешествуешь. Ты же единорог, живешь в Шейре — зачем тебе, чтобы еще и путешествовать, золото? Ты ведь уже здесь!

Долгий миг Индиго смотрел на нее, долгий настолько, что Джой успела проникнуться нелепой уверенностью, будто от него исходит душок имевшего форму рыбки ароматного мыла для ванной, она его очень любила в детстве. Потом Индиго вздыбился, так внезапно, что она отпрянула, и на этот раз все же вспрыгнул на валун, и копыта его едва коснулись вершины камня со звуком, негромким, как потрескивание расчесываемых волос. Джой даже и не пыталась последовать за ним. Медленно и трудно она вскарабкалась к своему каменному креслу и долго еще сидела, глядя на реку и гадая, покажется ли опять речная ялла — и наполовину боясь, что покажется.

Маленькие, похожие на драконов существа, шенди, неизменно очаровывали ее, она провела немалое время, валяясь в высокой траве и наблюдая за одним их семейством, населяющим неглубокую пещерку невдалеке от того места, где она увидела двухголовую джахао. Родители либо игнорировали ее, либо наскакивали, шипя, как разгневанный чайник, но малышей снедало не меньшее, чем ее любопытство, и одним утром Джой, едва дыша, подманила одного достаточно близко, чтобы увидеть, что его узкие, покрытые роговицей губы зелены, как трава, а зрачки отливают белым золотом, и как раз в этот миг шорох за спиной Джой заставил малыша припуститься наутек, к миниатюрной тени его матери.

Обернувшись, скорее досадливо, чем испуганно, она увидела Ко.

— Пора, — сказал сатир. Джой поморгала, не понимая, и Ко пояснил: — Если ты еще задержишься в этом мире, в твоем пройдет слишком долгое время. Лорд Синти приказал мне отвести тебя к Границе.

— А. Верно. Да, — Джой бессмысленно оглянулась вокруг, внезапно почувствовав себя такой же потерянной и неуверенной, как в первую свою ночь в Шейре. — Ладно. Только мне нужно со многими попрощаться. С ручейной яллой, с Фириз, Лайшей, Туриком, со всеми Древнейшими…

Ко покачал головой.

— Нет времени. Вспомни, как долго мы добирались сюда, — и увидев, что глаза ее расширились от еще не полившихся слез, мягко прибавил: — Дочурка, Древнейший проводят нас до самой Границы, точно так же как они присматривали за тобой и следили, когда ты в первый раз перешла ее. А что такое прощание, они не понимают. У нас тут никто не прощается, разве что мой народ, почти что.

Он взял ее руку в свою и улыбнулся беззаботной, кривоватой улыбкой тируджа.

— Так уж устроена Шейра, — сказал он. — Пойдем.

Путь показался ей куда более коротким, чем прежде, хотя ко времени, когда они спустились в узкую, тенистую долину и Джой впервые увидела Границу, уже садилось солнце. В гаснущем свете Граница выглядела яркой, неуловимой воздушной зыбью, подобьем обманного зеркала, обращающего все, что лежит за ним, в крадущиеся тени и отглаженные ветром снега. Джой сказала:

— Она не там, где была. А что если меня занесет в Нью-Йорк или еще куда?

Ко ободряюще похлопал ее по плечу.

— Ничего такого не будет.

— Ты-то откуда знаешь? Ты же ни разу ее не пересекал, откуда тебе знать, куда я выйду?

Джой ощутила вдруг ближайшее подобие самой что ни на есть паники.

Ко остался невозмутимым.

— Граница есть Граница. Где вошла, там и выйдешь, дочурка. Так сказал Лорд Синти.

— А-а, — откликнулась Джой. — Ну если сам Синти сказал…

Она намеренно подчеркнула имя черного единорога, но, увидев, как по косматому лицу Ко пронеслось выражение боли, быстро им сокрытое, неловко обняла старика.

— Прости, прости, — забормотала она. — Просто я чувствую себя так… не знаю, плохо, а я этого терпеть не могу.

Космы сатира пахли давней немытостью, пахли непристойно, очаровательно.

— Ну и возвращайся, — сказал он. — Граница никуда не денется, Шейра тоже. Возвращайся, когда захочешь.

— Так она же смещается, — Джой шмыгнула носом. — Синти говорил, Шейра все время движется. Может, я ее вообще никогда не найду.

Ко, на миг попридержав Джой, торжественно подмигнул ей.

— Я так думаю, дочурка, — заметь, я сказал «думаю», — что тебя Шейра малость подождет. Стало быть, скоро свидимся.

И он указал на дремотную полную луну, только что всплывшую над деревьями.

— А вот она ждать не станет. Так что топай.

Он еще раз обнял Джой, потом развернул, взял за плечи и легонько подтолкнул к мглистому свечению, отделяющему мир единорогов, сатиров и шестидюймовых драконов от того, к которому принадлежала она. Джой протерла глаза, хотела оглянуться, но не оглянулась, услышала последний, дерзкий, надрывающий душу взлет любимой музыки, примолкшей, когда они с Ко направлялись к Границе, и зашагала вниз по склону в кроссовках, теперь казавшихся ей железными кандалами, устало, но без колебаний побрела прямо в трепещущее сверкание…

…и чуть не врезалась в почтовый ящик на углу Аломар и Валенсия, в двух кварталах от своего дома. Ошеломленная, утратившая представление о направлении, она вцепилась в ящик, тупо озираясь вокруг. Ночь была темна, так же, как когда она бежала по улице за музыкой, и тот же полумесяц — не луна Шейры — низко висел на востоке. Джой несколько раз потрясла головой, трудно сглотнула, подождала — может стошнит, — и спрятала лицо за почтовым ящиком, на случай, если какой-нибудь прохожий видел, как она вылезла прямо из воздуха. И наконец, вздохнула поглубже, выпрямилась, покачиваясь, и направилась к дому.

Никто в доме не проснулся, пока она на цыпочках поднималась к себе по лестнице. Джой, не сняв майки с надписью «Северная выставка», повалилась на кровать и ей тут же стали сниться крохотные дракончики и ромбовидные глаза ручейной яллы.

Глава шестая

Единственным, кому она все рассказала, был Джон Папас. День уже клонился к вечеру, Джой возилась с упаковкой новых скрипичных струн, сортируя их, как он ее научил, когда, подняв взгляд, увидела его стоящим, ссутулясь, у окна и глядящим на улицу. «Дурень, — пробормотал он, обращаясь более к себе, чем к ней. — Упустил вещь, Папас, старый ты дурак».

Джой хотела было сказать: «Он вернется», но передумала. Повинуясь внезапному порыву, она отложила струны и подошла к одному из нескольких электронных пианино, которые Джон Папас держал для продажи. «Мистер Папас, послушайте минуту!» — сказала она и начала по памяти медленно наигрывать мелодию, чаще других звучавшую в Закатном Лесу при наступлении ночи.

Джой играла этот медленный, запинающийся мотив, беря левой рукой разрозненные аккорды, — неуверенно, поскольку могла лишь догадываться, какие из гармоний Вудмонта пригодны для передачи напевов и ритмов Шейры. По большей части, она импровизировала, рукам ее трудно было передать музыку, которую помнило сердце. Все не так, не так, сплошное вранье, постыдилась бы. И все-таки, неуклюжее исполнение захватило ее настолько, что Джой, как и прежде, утратила представление о времени, способность сказать, как долго она играет. Остановилась она, лишь когда открыла глаза и обнаружила, что Джон Папас безмолвно плачет.

Слезы взрослых всегда повергали Джой в смущение. Она поторопилась встать и вернуться к работе. Джой Папас заплетающимся языком сказал:

— Оставь струны, оставь. Пора начинать записывать твои вещи, девочка. Не знаю, откуда ты их берешь, но пора начинать их записывать. Сегодня что, пятница? — приходи завтра с утра, ремонтировать мне все равно пока нечего…

— Это не моя вещь, мистер Папас, — сказала Джой. — Ну, то есть, может, немного и моя, в каком-то смысле. Но это музыка вроде той, что играл Индиго, когда пытался продать вам рог.

Лицо Джона Папаса оставалось лишенным выражения, странно настороженным. Джой сказала:

— Она не из наших мест — на самом деле, из другого мира, вот откуда. Этот мир называется Шейрой.

Джон Папас выслушал ее рассказ, ни разу не перебив, даже не шелохнувшись. Когда Джой закончила, он покряхтел, отвернулся и принялся изучать древний клапанный тромбон, сданный этим утром в починку. И не оборачиваясь, обронил:

— Крупнобюджетные сны тебе снятся, Джозефина Ангелина Ривера. Тысячи статистов, да еще спецэффекты — кто у тебя режиссер? Дай мне знать, когда фильм выйдет на экраны, ладно?

Джой, разумеется, не думала, что Джон Папас сразу возьмет и поверит ее рассказу о единорогах, сатирах и плотоядных летающих оленях, однако и подобной отповеди, безразличной и насмешливой, не ожидала. Сердито повысив голос, она сказала:

— Это не сны! По-вашему, я сна от яви отличить не могу? Я провела там несколько дней, недель — я была там!

Склонившийся над тромбоном Джон Папас пробормотал что-то, чего Джой не разобрала. Гнев окончательно овладел Джой и она закричала:

— И вы знаете, что это правда! Знаете, откуда эта музыка, потому что знакомы с Индиго! Я с первой минуты поняла, что вы с ним знакомы!

Джон Папас медленно повернулся к ней. Он был очень бледен, отчего черные глаза его казались большими, чем обычно, кожа под левым глазом заметно подергивалась.

— Я встретил его на Границе, — тихо сказал он.

Неожиданное признание это почти лишило Джой дара речи.

— На… Границе, — запинаясь, пробормотала она. — Вы переходили Границу, были там? Были на Шейре?

Джон Папас покачал головой и даже как будто улыбнулся.

— Нет. Чистая случайность. Я просто наткнулся на твою Границу — и знаешь где? В нашем квартале, прямо через улицу от заведения Провокакиса. Прямо через улицу, как-то ночью, год, примерно, назад. Граница.

— Она движется, — сказала Джой. — Я-то ее толком и не заметила. Просто гналась за музыкой.

— Гналась за музыкой, — улыбка Джона Папаса стала чуть шире, хотя, похоже, и давалась ему с трудом. — Я, я никакой музыки не слышал. Ты играешь ее, он играет, вот тогда я слышу хорошо. А по-другому — нет, не через улицу, не через Границу.

Коротко всхрапнув, он потянул себя за ус.

— Ну вот. Я пил с Провокакисом узу, мы с ним время от времени предаемся этому занятию. Ну и вот, он закрылся, в час, два ночи, я уже крепко накачался, выхожу на улицу и нате вам. Граница. Прямо перед моим носом и походит — на что? — на дождь. Этакий электрический дождичек.

— И вы не перешли ее? — спросила Джой.

— Я же не ребенок, — ответил Джон Папас. — Просто подвыпивший старик. Стоял, смотрел на нее, и все. Пытался понять, что же такое я вижу. По другую-то сторону мне почти ничего видно и не было. И вдруг. Вдруг белый единорог.

— Индиго, — выдохнула Джой.

Джон Папас ее, похоже, не услышал.

— Белый, как соль, как кость, — продолжал он. — Стоит прямо на границе, клац-клац передними ногами по тротуару Вудмонта, а задние — где они, задние? И глядит на меня. Знаешь, как это, когда он на тебя глядит?

— Знаю, — ответила Джой. — Уж я-то знаю.

— Увидел он меня, — сказал Джон Папас. — Я, я и сейчас не уверен, что видел его, но он меня увидел. И мы разговорились.

Он вдруг засмеялся, негромко.

— Я, старый Папас, перебравший узы, всю ночь проговорил с белым единорогом. Как тебе это понравится, Джозефина Ангелина Ривера?

— А о чем вы говорили? — спросила Джой. — Что он вам рассказывал, единорог?

Джон Папас развел руки в стороны.

— Да он все больше спрашивал. Всю ночь задавал мне вопросы о нашем мире — о людях, странах, языках, истории, о деньгах. Да, о деньгах в особенности, — он потер пальцем о палец и наморщился, вспоминая. — На следующее утро просыпаюсь, голова раскалывается, ну, думаю, сон приснился. Единорог в Лос-Анджелесе, от узы, знаешь ли, и не такое может привидеться. А потом он заявляется в магазин. На двух ногах, но я его все равно узнал.

Глаза старика вдруг снова наполнились слезами, но голова все равно покачивалась в такт безмолвному смеху.

— Он хочет поселиться здесь, ты можешь в это поверить? Хочет навсегда пересечь Границу, выглядеть, как человек, жить, как человек, продать рог и послать всех единорогов к чертям собачьим. Ты в это можешь поверить?

— Ему нельзя, — сказала Джой. — Нельзя, ничего из этого не выйдет. Он умрет.

Джон Папас молча смотрел на нее.

— Древнейший, единорог, который лишается рога, не может вернуться на Шейру. Он умрет здесь. Он это знает.

— Ты бы все же напомнила ему об этом, — тихо сказал Джон Папас. Он кивнул, глядя мимо Джой и та, обернувшись, увидела Индиго, входящего в магазин, небрежно держа в одной руке серебристо-синий рог. Даже зная, кто он, она дивилась нечеловеческой грации его движений. — нет, не нечеловеческой — скорее это выглядит так, будто он настолько горд способностью принимать наше обличие, что старается выжать из него все возможное. Мы-то рядом с ним и на людей не больно похожи.

— Я подумал, что вам, может быть, захочется еще раз взглянуть на рог, — сказал Индиго, протягивая рог Джону Папасу.

Тот почти уж коснулся рога, но затем покривился, насмешливо и горько, и уронил руку.

— Что толку? — сказал он. — Золота у меня с прошлого раза не прибавилось.

Индиго, не отвечая, поднес рог к губам. Короткая, быстрая вереница нот пронеслась по магазину, вот вам, из Шейры с любовью. Резко оборвав музыку, Индиго вручил рог Джону Папасу.

Джон Папас держал рог, как мог бы держать ребенка. Индиго, чуть улыбаясь, смотрел на старика. Оба молчали. С секунду Джон Папас глядел на Индиго, потом ушел в мастерскую.

— Ты же умрешь без него, — сказала Джой. — Мне Синти говорил.

— А что я говорил тебе о Лорде Синти? Каким воспользовался словом? — улыбка Индиго стала немного шире. — В одном только вашем городе живут трое Древнейших. Ты каждый день встречаешь их на улицах, просто не узнаешь.

— Ты с ума сошел, — прошептала Джой. — Древнейшие в Вудмонте? Ты сумасшедший.

Индиго рассмеялся, звук его смеха был почти так же неуловим, как музыка.

— И в Вудмонте, и повсюду, где Граница соприкасается с вашим миром. Я же говорил тебе, врут они, и Синти, и все остальные. Мы можем жить здесь без всякого ущерба для себя. Отличнейшим образом можем.

Джой собралась было выпалить: «Не верю я тебе», — как вдруг вспомнила задумчивый голос Принцессы Лайши, произнесший: «Быть может, Шейра связана с твоим миром просто-напросто нашей беспредельной зачарованностью им». И потому, понизив голос, тем более, что уже слышались шаги возвращающегося Джона Папаса, просто спросила: «Почему? Почему хоть кто-то из вас хочет жить здесь? Выглядеть как мы? Когда можно быть Древнейшим в Шейре?».

Индиго взглянул ей в глаза и на миг лицо его лишилось и всегдашней легкой насмешливости, и красоты другого мира, в нем осталось лишь что-то, похожее на человеческую боль.

— Ты думаешь, это так уж прекрасно? Вечно оставаться волшебным, подобным ангелу, чистым, лишенным возможности выбора? Не говорить и не думать о том, кто ты есть, просто из-за того, что ты собой представляешь? Говорю тебе, глупое, глупое, невежественное, жалкое смертное существо, — я скорее предпочту быть тобой, чем самим Лордом Синти. А этого никто из Древнейших никогда и никому не говорил.

— Ладно, — сказала Джой. — Ладно, флаг тебе в руки.

Слова Индиго разозлили ее, но страстность, прозвучавшая в них, ошеломила настолько, что никакого другого ответа придумать она не смогла. Джон Папас был уже рядом, в глазах его читалась страшная усталость.

— Может, мне и удастся раздобыть еще немного золота, — сказал он. — Загляните через несколько дней, через неделю, там видно будет.

— Может быть, — отозвался Индиго. Он взял серебристо-синий рог из рук Джона Папаса и вышел, не сказав больше ни слова, хоть Джой и окликнула его:

— Послушай, погоди, нам надо поговорить!

Дверь хлопнула, оставив ее и Джона Папаса по-дурацки моргать, уставясь друг на дружку, и музыка Шейры почему-то еще посмеивалась в темных углах магазина.

— Я должен его получить, — ровно произнес Джон Папас. — Во всей моей жизни не было ничего, ничего, чем я хотел бы обладать так, как этой вещью, этим рогом. И сказать по правде, мне за себя стыдно.

— Я знаю, — отозвалась Джой. — Знаю. Но это безумие, он не может так поступить, продать свой рог. Что бы он ни говорил — если Древнейший теряет здесь свой рог, ему уже не вернуться на Шейру. Он умрет здесь, мистер Папас, и он это знает!

— Его дело, — сказал Джон Папас. — Его выбор. Я Границу не пересекал и единственное, что знаю я, — он вдруг запустил руку в волосы, — вертелась тут у меня худущая девчонка, и вдруг из нее полилась такая музыка, какой я отродясь не слышал, и не я один — никто. Но они ее услышат. Клянусь Иисусом и всеми святыми его, они ее услышат.

Джой попыталась его перебить, но старика было уже не остановить, он мечтал вслух, таким она его еще не видела.

— Ладно, главное, ты должна научиться записывать музыку, и побыстрее, научится сплетать голоса, писать ими картины, понимаешь? Научиться настолько, чтобы люди смогли увидеть место, в котором ты побывала, Шейру, смогли ощутить ее, не просто услышать. Придется нам с тобой попотеть, Джозефина Ангелина Ривера.

И он мягко подтолкнул ее к пианино.

— Не могу, — сказала Джой. Во рту у нее пересохло, в горле першило. — Мне нужно идти, увидимся завтра.

И она выскочила на улицу, в первый миг ослепнув от белого солнца, и побежала, потея от страха, налетая на людей, заглядывая в лица прохожих в поисках глаз, принадлежащих Шейре.

К большому ее удивлению, она нагнала Индиго в двух кварталах от магазина. На этот раз он шел неторопливо, двигаясь, как всегда, плавно, однако плечи его, казалось, немного сутулились, несмотря на высокомерную посадку шеи и головы.

Нагнав его, Джой, отдуваясь, перешла на шаг. Как только способность говорить вернулась к ней, она потребовала:

— Ладно, покажи мне.

Индиго коротко взглянул на нее и отвел глаза.

— Древнейших, — сказала Джой. — Где они? Покажи хоть одного.

Индиго ускорил шаг.

— С какой стати? У меня других дел хватает.

Джой рассмеялась.

— Знаешь, что Абуэлита, моя бабушка, говорит о таких как ты? Сплошные перья.

Индиго остановился, повернулся к ней. Джой улыбнулась.

— А птицы-то и нет, — сказала она. — Всего только перья.

На миг ей показалось, что на Индиго, всматривающегося в нее, вдруг навалилась усталость, почти тоска. Три девушки, глядя в сторону, прошли мимо них в медленных сумерках; прокатил развозящий мороженное грузовичок, из кабины которого неслись звуки «Увеселителя». Насмешливость, которую он извлекал из какого-то глубокого, неисчерпаемого источника, вновь наполнила синие глаза Индиго.

— Почему бы и нет? — сказал он. — В конце-то концов, почему бы и нет? Пойдем.

Джой пришлось поспешать, чтобы не отстать от Индиго, впрочем, он вовсе не хотел от нее избавиться, напротив, когда они пересекали огромную стоянку машин или проходили кишащей людьми торговой галереей, он брал ее за руку, чтобы не потерять. Они направлялись в деловой квартал, туда, где за скоростной автострадой Вудмонт перетекал в другой пригород и где магазины работали до девяти-десяти часов вечера. Неутомимый Индиго вел Джой от одной залитой неоновым светом витрины к другой, от аркады к аркаде, и в каждой новой музыка звучала громче и была еще уродливей, чем в предыдущей. Наблюдая как он вглядывается в толпу, как неустанно вертит высоко поднятой головой, Джой думала: «Ему здесь нравится, нравится все, все, что не имеет отношения к Шейре. Мне этого ни за что не понять.»

— Когда она здесь, она вон там, — сказал вдруг Индиго, кивнув в сторону входа в мексиканский ресторанчик. — Но, думаю, она уже отправилась домой. Пойдем.

Джой семенила за ним по растрескавшемуся тротуару, старалась обходить вонючие лужи и кучки мусора стороной, но туфли все равно изгваздала. В сумерках мимо проходили или объезжали их люди, толкавшие перед собою лязгающие проволочные тележки с покупками, зажимавшие под мышками длинные картонные коробки, или волокущие, как отчаявшиеся Санта Клаусы, здоровенные, битком набитые зеленые пластиковые мешки. Никто не заговаривал с Джой и Индиго, даже выручить мелочью не просил. Из женщин некоторые заглядывали им в лица, но мужчины — никогда.

Джой различила музыку Шейры за несколько мгновений до того, как действительно услышала ее — здесь, в таком окружении. Музыка казалась обиженной, — как глаза людей, шедших им навстречу под скоростной автотрассой, — где-то впереди вспорхнул на миг звук одинокого рога и тут же замер, и все-таки то была Шейра, дающая знать о себе. Джой застыла на месте.

— Пойдем, пойдем, — нетерпеливо поманил ее за собою Индиго. — Ты хотела поглядеть на Древнейшего, живущего в твоем мире, в твоем городе, в твое время? Вот и пойдем, поглядишь.

Он пошел, не оглядываясь, и Джой, недолго поколебавшись, поспешила за ним.

Женщина, прислонясь спиною к колонне, сидела на кипе старых газет и наигрывала на алом роге, длиной почти в половину ее роста. Лохмотья, слоями облекавшие ее, отдавали цветом в омертвелую кожу. Густые, грязные рыжие волосы, худое лицо с шишковатым подбородком, светлые глаза с чуть скошенными книзу внешними уголками. Но в теплой улыбке ее, вспыхнувшей при виде Индиго, засветился безошибочно узнаваемый свет самой Границы, а когда она подняла, как королевский герольд, свой рог, мгновенная музыка Шейры пронзила сердце Джой насквозь, как всегда неожиданно, не дав ей времени приготовиться. Впрочем, музыка скоро умолкла, изнуренная, нераскрывшаяся, утекла, как утекает вода по земле, слишком иссохшей, чтобы впитать ее. Женщина пожала плечами, ей это, похоже, было все равно.

— Боже мой, — тихо сказала Джой. Она обошла Индиго и встала перед женщиной, говоря: — Что вы здесь делаете? Вам здесь не место. Вы должны вернуться на Шейру.

Светлые глаза женщины — припухлые, в красных прожилках, — с леденящим спокойствием оглядели Джой.

— Мне нравится здесь, — сказала женщина. Протянув руку, она подхватила пластмассовый стаканчик для кофе и встряхнула его, и несколько монет звякнули, как в деревянном ящике Джона Папаса.

Джой едва удержалась, чтобы не вцепиться в высокие, худые плечи женщины.

— О чем вы говорите? Что тут может нравиться, — попрошайничать на улице, играть такую музыку за несколько центов? Вы же помните Шейру, я знаю это, знаю! Там, в вашем мире, вы выше всех, вы словно принцесса. Да что же вы делаете?

Женщина лишь сонно кивала, глядя в сторону, на Индиго, подошедшего к Джой и присевшего на корточки, глаза его явно не видели ничего, кроме ее глаз.

— И мне здесь нравится, — тихо-тихо сказал он ей. — Здравствуй, Валадиа.

— Индиго, — прошептала женщина. Опустив рог, она вглядывалась в него с таким же напряженным вниманием, с каким он глядел на нее. Джой отступила в сторону, она казалась себе невидимой, отторгнутой. Нога ее поскользнулась на чем-то, во что она предпочла не вглядываться, и Джой рассерженно вытерла ее о мостовую, казавшуюся ей такой же далекой, как Шейра. Индиго говорил что-то, Джой не слышала — что, но голос его звучал на удивление нежно. Женщина засмеялась в ответ и отчетливо произнесла:

— Да нет, все хорошо. Все хорошо.

Кто-то врезался Джой в спину, едва не сбив ее с ног. Коренастый, лысеющий негр с пегой бородкой протолкнул между нею и быстро отступившим в сторону Индиго тележку с табличкой «Бесплатные лекарства».

— А что я тебе приволок, — сказал он женщине надтреснутым, астматическим голосом. Порывшись в заполняющем тележку неописуемом хламе, негр извлек на свет засаленный белый пакет. — Кусок пиццы и диетическая «Фреска». Налегай.

Женщина, принимая пакет, улыбнулась медленной улыбкой. Она протянула чернокожему кусок подсохшей пиццы, но он, покачав головой, просипел:

— Нет, бэби, это тебе. Давай, кормись.

Он расстелил рядом с нею газету, осторожно присел, тяжелой рукой обнял женщину за плечи и только тогда оглядел Индиго и Джой.

— Это моя женщина, — твердо сказал он. — Мы вместе.

— Да, — с удивительной нежностью отозвался Индиго. — Да, я это вижу.

Он произвел прощальный жест — легко коснулся рукою лба там, где прежде был рог. И женщина лениво подняла свой алый рог и попрощалась с ним вскипающими, как мыльные пузырьки, фанфарами Шейры. Повернувшись, Индиго пошел прочь.

Джой уже уходила, нагнув голову, словно борясь с ветром, и теперь Индиго пришлось догонять ее. Молчала, пока они не миновали съезд с автострады и не удалились от нее. И только тогда произнесла:

— Ужасно. Сидеть на куче мусора, кормиться пиццей — и это Древнейшая! Самое мерзкое, самое худшее, что я видела за всю мою жизнь!

— Как интересно, — голос Индиго был сух, но никакой насмешки в нем не слышалось. — Я вот и сам Древнейший, и на много лет старше тебя, а мне это кажется самым прекрасным, что я когда-либо видел. Тебе этого никогда не понять.

— Нет, — ответила Джой. — Никогда.

Шла она, не глядя по сторонам, и потому не знала, где именно Индиго покинул ее.

Глава седьмая

В первое же воскресенье после своего возвращения Джой, сначала на одном автобусе, потом на другом, приехала в «Серебристые сосны», навестить Абуэлиту — она делала это каждое воскресенье, с родителями или без них. Абуэлита спустилась, чтобы встретить ее, вниз, сидела на жесткой скамеечке у парадного входа, там, где обитателям «Сосен» полагалось принимать гостей. На ней было старое потертое цветное платье, которое Джой обожала с самого детства, изношенные соломенные сандалии и черный шерстяной reboso[2], который Абуэлита носила на плечах во всякую погоду. Когда они обнялись, широкий индейский нос Абуэлиты уткнулся в подбородок Джой.

Пышненькая дежурная — la bizcocha rubia, называла ее Абуэлита, — заворковала, как делала каждый раз, как они расписывались в книге ухода:

— Как замечательно, ну просто все так говорят! Вот мы и отправляемся на нашу маленькую увеселительную прогулочку, правда? Как мило!

На степенном, точном английском, на котором она все еще могла говорить, когда хотела, Абуэлита ответила:

— Нет. Это я отправляюсь на прогулку с моей внучкой Джозефиной. А вы останетесь здесь и помолитесь, чтобы до ужина никто не умер. Пойдем, Фина, — она подмигнула Джой, поворачиваясь, и само это движение напомнило девочке медленное закрывание двери.

— Я пропустила дневной сон, — продолжала она по-испански, обвив Джой рукой. — Здесь этого не одобряют. Думаю, они в это время обжимаются по углам.

За их спинами la bizcocha rubia раз за разом, все громче и громче повторяла мутноглазому старику в купальном халате:

— Мистер Герберт, вы не можете найти ее потому, что она уже две недели как в больнице. Она в больнице, мистер Герберт!

Абуэлита спокойно пояснила Джой:

— Его жена умерла. А женщина, которой полагается сообщать нам об этом, в отпуске. На следующей неделе вернется и скажет ему.

— Ненавижу это место, — сказала Джой. — Ненавижу еду, ненавижу запах — здесь пахнет больницей, только для них главное не вылечить человека, а утихомирить его. Лучше бы ты вернулась и жила с нами.

Абуэлита обняла ее за плечи.

— Ничего не получится, Фина. Я слишком стара, упряма и придирчива, чтобы жить с кем бы то ни было, правда, — может быть даже с твоим дедом, если б он смог вернуться. А жить одна я не могу, это я понимаю, из-за артрита и из-за того, что я время от времени падаю. А это место для меня — как любое другое, не лучше и не хуже. Давай, пройдемся немного, да?

«Серебристые сосны» стояли на невысоком холме, с которого открывался вид на две автострады и кладбище. Абуэлита находила это забавным; впрочем, присущее ей чувство юмора вечно озадачивало всю, если не считать Джой, ее родню. Держась под руки и переговариваясь по-испански, они шли вдоль плавательного бассейна к полю для гольфа, центру всей общественной жизни дома для престарелых. Прямо за полем располагался небольшой ухоженный парк, место прогулок обитателей Дома, место, в котором еженедельно выступали здешние дарования и иногда проводились занятия по тай-ши[3]. Весь этот парк Джой с Абуэлитой, медленно шагая, обходили за одиннадцать минут. Впрочем, обычно они укладывались в три.

Только под конец второго круга Джой заставила себя нерешительно спросить:

— Абуэлита, ты когда-нибудь верила в существование других миров? Не планет, я не об этом. Просто других — других, совсем близких к нам, мест, которых мы не видим.

Старуха взглянула на нее со снисходительным удивлением.

— Ну разумеется, Фина. То место, где Рикардо, твой дедушка, где он ожидает меня, откуда следит за нами, конечно, я верю в него. Как же иначе?

— Ну, я на самом деле не о небесах или рае говорила, — сказала Джой. — Не совсем о них.

Абуэлита хмыкнула, ласково и загадочно.

— Да и я тоже. Уж я-то твоего дедушку знала, — она повнимательнее вгляделась в лицо Джой. — Фина, в моем возрасте я могу поверить во что захочу и буду верить столько, сколько захочу. Так что, наверное, да, наверное, я могла бы поверить в какой-то другой мир, а то и во множество их, как знать? А почему ты спрашиваешь?

Джой набрала полную грудь воздуха и короткими попыхиваниями выдохнула его.

— Потому что я… потому что… не знаю, Абуэлита. Забудь об этом.

Ее бабушка остановилась.

— Что, Фина, что? — она положила на запястье Джой короткопалую, на удивление сильную ладонь.

— Gatita, pajarita, в чем дело? Рассказывай.

— Дело в том, — сказала Джой. Она опять глубоко вздохнула. И почему-то перейдя на английский, затараторила. — Дело в том, что другой мир, другое место, называй как хочешь, действительно существует, и я там побывала. Там есть сатиры, фениксы, двухголовые змеи, там есть единороги, Абуэлита, только они называют себя Древнейшими, и они создают музыку, она исходит от них и не похожа ни на что, о чем я тебе когда-либо рассказывала. И есть еще существа, которые живут в воде, там можно пробыть долгое время, я и пробыла, а здесь никто даже не заметит, что тебя нет. Мне это не приснилось, Абуэлита, я ничего не выдумываю, правда-правда. Этот мир называется Шейрой и я была там.

Абуэлита, словно бы шутливо сдаваясь, подняла обе руки.

— Socorro, despacio, медленней, медленней, Фина. Я старая женщина, я не могу слушать с такой скоростью, с какой ты говоришь, — она засмеялась, но глаза ее оставались спокойными и серьезными. — Расскажи мне все, Фина. Медленно. И по-испански.

В этот день они обошли парк на много раз больше обычного, чего ни одна из них не заметила. Последний круг совершался в молчании, внезапно нарушенном голосом, звавшим: «Миссис Ривера! Миссис Ривера!». Джой обернулась и увидела, что через поле для гольфа к ним спешит одна из служительниц «Серебристых сосен».

— Mierda! — сказала Абуэлита. — У меня же сегодня осмотр, а я и забыла. Им всегда так не терпится выяснить, сколько времени я еще буду занимать тут кровать.

Она помахала служительнице и, повернувшись к Джой, нежно взяла ее лицо в ладони.

— Послушай, Фина, мне нужно обдумать то, что ты рассказала. Просто немножко подумать, понимаешь? — Джой кивнула. Абуэлита продолжала: — В этом месте, в Шейре, ты там нигде Abuelo Рикардо не видела? Нет. Ну, ладно.

Она еще раз помахала рукой и крикнула:

— Мы идем, Senorita Эшли! Не надо так бегать, заработаете сердечный приступ, а свалят все на меня!

Шли дни. Джой ходила в школу, общалась, относительно мирно, с родителями, когда те бывали дома, то и дело ссорилась со Скоттом, от случая к случаю ночевала в доме Би-Би Хуанг, несколько вечеров в неделю проводила, помогая по хозяйству, в «Музыке Папаса» и обзавелась привычкой вглядываться в глаза уличных музыкантов, бездомных бродяг и пошатывающихся, полусумасшедших нищих, каковых, согласно постановлению городского совета, в Вудмонте не существовало. Ни одного Древнейшего она так больше и не повстречала, но поисков не прекращала.

Индиго не вернулся. Джон Папас, шаркая, бродил по магазину, непривычно раздражительный, часто удаляясь в свой кабинетик для телефонных переговоров, как правило, длительных и ведшихся всегда по-гречески. Нередко он прерывал обычную работу Джой, чтобы дать ей импровизированный урок музыки, постоянно повторяя: «Пиши, пиши, нужно записать то, что ты слышала там, в том месте. Что толку слышать, если записать не умеешь?». Джой старалась, как только могла, не забывать о трезвучиях и обиходных ладах, децимах, малых септимах и квинтах, однако слова, цифры да и сами фортепьянные клавиши, казалось, имели столь далекое отношение к воздуху, которым она дышала на Шейре, что у нее часто опускались руки и она вылетала из магазина, хлопая дверью так, что дребезжали старые стекла витрины. Но на следующий день возвращалась. Больше пойти ей было некуда.

И еще она боялась попытаться вновь побывать на Шейре. Дни проходили, Индиго не появлялся, и Джон Папас все чаще возвращался к одному и тому же разговору:

— Ты когда-нибудь думала попытаться еще раз найти это место, Границу? Просто, ну знаешь, — просто попытаться?

Джой кивала, отворачиваясь от нотных альбомов, которые расставляла по полкам.

— Все время. Практически, каждую минуту.

Джон Папас отводил взгляд и, закрепляя колок на шейке гитары, бормотал:

— Так, может, стоит попробовать. Вреда-то никому не будет.

— Мне, — отвечал Джой. — Мне будет. Я каждый день дважды прохожу тот угол, и всякий раз думаю: «Хорошо, сегодня, на этот раз я точно пройду квартал, половину квартала, и попаду в Шейру, в Шейру и в музыку, и увижу Древнейших, всех, прямо сейчас, прямо сейчас». И ничего не предпринимаю. Потому что — что со мной будет, если я пройду до конца улицы, и ничего не найду? Ни музыки, ни Границы, ни Шейры, ничего? Я этого не вынесу мистер Папас. Лучше уж ничего не знать, понимаете?

Она не плакала, но собственные глаза казались ей вставленными в орбиты холодными, тяжелым камнями.

— Да, — говорил Джон Папас. Голос его звучал глухо, невыразительно, но руку он с плеча Джой не снимал. — Да, я знаю, Джозефина Ангелина Ривера. Только жизнь вся и состоит из того, чтобы пойти и попробовать. Поверь мне. Это я тоже знаю.

И через минуту смущенно добавлял:

— А этот юноша, Индиго, ты не могла бы там с ним повидаться?

Джой молча смотрела на него, и Джон Папас пояснял:

— Ты могла бы сказать ему, что Папас собирает деньги. Еще немного времени, вот все, что мне нужно. Запомнишь?

— Запомню, — говорила Джой и уклонялась от его руки. — Запомню, что вам нужен рог, а все прочее безразлично. Он, музыка, даже я. Вам следовало бы стыдиться, мистер Папас.

Она проработала до вечера, не разговаривая с ним, а Джон Папас до самого ее ухода сидел у себя в кабинете.

Но прямо на следующую ночь, ночь, когда в небе снова стоял полумесяц, при всех опасениях Джой, что Граница отодвинулась далеко, туда, где ее нипочем не найти, бледное серебристое мерцание обнаружилась в точности там, где Джой вышла из Шейры, в аккурат за почтовым ящиком на углу Аломар и Валенсия. Джой долго стояла, ожидая, пока проедут машины и автобусы, пока дети ее лет, со снисходительным презрением поглядывая на нее, пронесутся мимо на отблескивающих в свете неона роликах. Затем шагнула вперед, шагнула еще и вот она уже смеялась и плакала под горчичным солнцем Шейры в вонючих объятиях Ко.

— Как ты узнал? — спросила она, когда снова смогла разговаривать. — Как понял, что я пересеку Границу именно здесь именно в эту минуту? Турик, щекотно… — это рог нежно скользнул по ее шее ниже затылка. Сатир расплылся в улыбке и обеими сомнительной чистоты руками разгладил бороду.

— Вот ею и почувствовал, дочурка, — с гордостью пояснил он. — Мы много чего узнаем от наших бород, мы, тируджа. Всякий раз как мы пребываем в сомнении, в неуверенности, кто-нибудь из нас произносит: «Не забывайте прислушиваться к бороде», — так мы всегда и делаем, и борода непременно приводит нас туда, куда надо.

Он снова обнял ее и отступил в сторону, чтобы Джой могла забраться на ожидающую ее спину единорожика. Турик испустил трубный вопль, под стать боевому кличу Принцессы Лайши, и в радости вздыбился так, что Джой едва не съехала на землю. Ко подхватил ее, восклицая:

— Поосторожнее с моей дочуркой, Древнейший! Хорошо же ты приветствуешь гостью Лорда Синти, внемирную сестру ручейных ялл! Будешь так с ней обходиться, я ее лучше сам понесу.

Турик смиренно свесил голову, подождал, пока Джой устроится поудобнее, а затем пошел иноходью с таким напускным выражением благостной осмотрительности, что бежавший пообок с ним Ко, загоготал, подпрыгивая в воздух и прищелкивая раздвоенными копытами. Вот так Джой и возвратилась на Шейру, прижимаясь щекой к изогнутой шее гарцующего единорога, с ушами, полными низкого, приятно хрипловатого хохота получеловека, полукозла, то и дело вскрикивавшего: «Добро пожаловать, дочурка! Добро пожаловать домой!». И музыка Шейры подпрыгивала и ликовала с ним вместе.

Она так никогда и не узнала, ни в тот раз, ни при других своих возвращениях, проходили ль без нее в Шейре недели, месяцы или годы. Ближе всего подошла она к пониманию этой загадки, когда Лорд Синти сказал ей:

— То, что Шейра соприкасается с вашим миром, вовсе не значит, будто оба движутся по вселенной с одинаковой быстротой. Вообрази, что ты скачешь на своем приятеле Турике, а я никакой не Древнейший, но кадруш, — так назывались обитавшие в холмах Шейры огромные, бескостные, четвероногие улитки. — Ты можешь тридцать раз обскакать весь мир, пока я одолею расстояние, которое нас сейчас разделяет. И если ты потом перепрыгнешь со спины Турика на мою — сохранишь ли ты уверенность, что вообще проскакала хоть какое-то расстояние? Вот так оно и с Шейрой и твоим Вудмонтом, штат Калифорния.

Этим объяснением ей и пришлось удовольствоваться.

В этот, второй раз уже опадали синие листья — но не красная листва Закатного Леса, — и ночи стали так холодны, что ей пришлось на манер тируджа сооружать для себя перед сном травяное гнездо. Стало быть, времена года в Шейре все же имелись. Турик и друзья его на взгляд Джой не переменились (хотя может они и стали чуть выше, а мягкие, молодые гривы их — чуть гуще); а вот шенди, дракончики явно уменьшились в размерах, и это тревожило Джой, пока она не сообразила, что видит просто-напросто новый помет, всего месяц как вылупившийся из яиц. Перитоны, с другой стороны, зловеще покрупнели, это было видно даже с опасливого, насылающего озноб расстояния, — отрастили зимние шкуры, как делают все олени. Страшные двухголовые джахао исчезли, пересыпая, как объяснил ей Ко, холодную пору в своих древних родовых пещерах. Джой заметила меж грязноватых завитков на его груди седую прядь, которой, она готова была поклясться в этом, прежде там не было. Сатир заверил ее, что это всего-навсего добрая грязь Шейры, и больше они о ней разговаривать на стали.

А вот ручейная ялла осталась неизменной, как вода ее потока, — даже более, поскольку вода оказалась еще холоднее, чем на памяти Джой, а ялла была по-прежнему теплой, как ребенок спросонья, которого она всегда напоминала. Уяснив, что Джой не имеет намерения совать в воду больше, чем одну ступню, ее сестра по Шейре вылезла из потока и, вся мокрая, свалилась в объятия Джой, хохоча и целуя ее, пока обе катались по берегу.

— Как долго тебя не было! Я думала, ты вернешься совсем, совсем старухой!

Джой вымокшая так, что могла бы теперь и поплавать, разницы никакой уже не было, начала толковать ей о расхождении во времени, но ручейной ялле быстро надоело слушать ее объяснения и она попросила лучше рассказать что-нибудь новенькое о скоростных автострадах и рыбных палочках. Касательно последних она выработала совершенно оригинальную концепцию.

Вторая побывка на Шейре пролетела до ужаса быстро — особенно для девочки, полагавшей, что ей нипочем не удастся вновь отыскать дорогу сюда. Джой как могла делила время между скачками, прогулками и новыми скачками с Туриком и другими молодыми единорогами, слушанием повествований тируджа, рассказов об их целебных снадобьях и древних, древних секретах, и купаниями в леденящей горной воде потока ручейной яллы, которые Джой терпела ради буйного смеха и буйной нежности своей названной сестры. Ялла настояла на том, что будет сама стирать одежду Джой — неслась вниз по течению, размахивая тряпьем, будто захваченными знаменами, и театрально шлепая их для просушки на камни. И одежда, и грязь были для ручейной яллы понятиями равно чарующими.

Великого же Древнейшего Джой не видела ни разу. Турик, — очень гордый тем, что, наконец, зажил отдельно от матери, Фириз, — объяснил, что в эту пору старейшие единороги удаляются вместе с Лордом Синти в некую часть Закатного Леса, неведомую даже тируджа. Джой тут же обуяла страстная потребность отыскать ее, она часами одиноко рыскала по Закатному Лесу, вслушиваясь в негромкие разговоры красных листьев и воркотню неведомых существ, переворачивающихся с боку на бок в глубоких зимних логовах. Именно в эти часы она яснее всего слышала музыку Шейры, какой бы далекой или близкой та ни была.

Однажды, бредя в сумерках через заросли, она лицом к лицу столкнулась с испуганной четой птиц, окраской похожих на соек, но покрупнее, с длинными, как у цапель, ногами, и щегольскими хохолками калифорнийских куропаток. Оперение птиц, казалось, светилось изнутри, облекая их, неспешно ковылявших с ней рядом, голубоватым звездным сиянием. Ко сказал после, что они зовутся эркинами, и что если она когда-либо заблудится, светящиеся следы их выведут ее из леса. Но заблудиться Джой не боялась: в Закатном Лесу заблудиться было попросту негде.

Шенди редко показывались в это время года, крияку не показывались вообще, да и перитоны, похоже, охотились теперь в других каких-то местах. Как-то раз Джой полдня проиграла в переглядки с котолицым созданием, ухитрявшимся непонятным образом поддерживать дюжее, чешуйчатое тело на ножках, выглядевших бескостными и бесконечно гибкими, как садовый шланг. Общение у них получилось несколько ограниченное, поскольку зверь сидел на земле, а Джой благоразумно залезла на дерево, хоть новый знакомец явно приглашал ее спуститься и составить ему компанию. Приглашение Джой отклонила, а под вечер тот куда-то убрался, — однако Джой все равно провела ночь на дереве.

— Эта тварь не с Шейры, — сказал Ко, когда Джой описала ему нового знакомца. — Древнейший говорят, дочурка, что кроме твоего мира и нашего есть и другие, много. Если так, почему бы не быть и другим Границам?

— Ох, не нравится мне это, — отозвалась Джой, хотя теперь она испытывала скорее гнев, чем испуг. — Совсем не нравится. Это уж слишком, слишком жутко.

Ко пожал плечами, вздохнул, поскреб кудлатую голову и криво улыбнулся.

— А, ладно, мы о таких вещах особенно не задумываемся, мы, тируджа. У нас от них головы болят.

Джой долгое время молча глядела на него. И вдруг, неожиданно для себя, спросила:

— Ко, а сто восемьдесят семь лет это какой возраст? Для вас? Ну, то есть, по-настоящему.

Сатир поерзал, старясь не встречаться с ней взглядом. Джой повторила вопрос. Наконец, Ко почти неслышно ответил:

— Для тируджа я примерно в твоем возрасте. Почти что.

— Ну, знаешь, — возмутилась Джой. — Ну, ты и прохвост! Все время называл меня дочуркой, а сам — такая же глупая малявка, как я, как Турик. Ко, ты самый что ни на есть пустобрех!

— Турика я старше, — пробормотал Ко. Он выглядел таким несчастным, что Джой пришлось обнять его и уверить, что ей он всегда казался намного старше его настоящих лет, и в конце концов, сатир успокоился.

Старших Древнейших она так и не увидела, разве что две тени, вполне могшие принадлежать прогуливающимся в сумерках Принцессе Лайше и ее возлюбленному, каркаданну Тамирао, однажды на миг мелькнули перед ней. Но во время своих поисков она совершила открытие, о котором не помышляла и которого совершать никак не желала. Она обнаружила кости единорога.

Случилось это в высокой гористой местности Шейры, прометенной ветрами, явно необитаемой — Джой редко забредала сюда и из-за джахао, и оттого, что здесь ее неизменно начинали грызть тревога за Абуэлиту и чувство вины за то, что она совсем забросила прочих своих родных. Однако огромные змеи сидели в эту пору глубоко под землей, а Джой как раз начала всерьез подумывать о том, не набросать ли ей карту всей Шейры, чем, скажем, Би-Би Хуанг наверняка занялась бы в первый же день. Она сидела на окаменелом пне, рассеянно чертя что-то на песке, и вдруг наткнулась на нечто жесткое и принялась голыми руками откапывать находку. Ей потребовалось больше, чем следовало бы, времени, чтобы понять что она нашла.

Невозможно было сказать кто из Древнейших покоился под этим песком. Некоторое время Джой просидела с тонким черепом и длинными, все еще сохранившими изящество костями; потом аккуратно, как только могла, вернула их на прежнее место, прочитала короткую молитву, которой научила ее бабушка, и ушла.

Ни Ко, ни Турику она ничего не сказала, да и себе не позволяла слишком помногу размышлять о том, что проистекает из ее находки. Вместо этого она стала проводить куда больше времени в обществе ручейной яллы или тируджа, которых тайны Древнейших нимало не интересовали. Ей было хорошо с ними, не лезшими к ней ни с какими вопросами, и Джой этого хватало, она даже простудилась, слишком увлекшись попытками научиться плавать, извивая особым манером тело. Она еще ощущала по утрам слабость, когда однажды в ней шевельнулся голос Лорда Синти, произнесший: «Пора» — и тут же явился, чтобы проводить ее до Границы, Турик.

Джой очень надеялась встретиться по пути с самим Лордом Синти. У нее были вопросы к нему, к тому же она чувствовала, что черный единорог где-то недалеко. Но он так и не появился. Они уже почти добрались до Границы, когда Джой, обернувшись, чтобы сказать что-то Турику, услышала запашок мыла и обнаружила шагающего рядом Индиго.

— Твой дружок, — сказал юноша, — унесся выполнять какое-то идиотское поручение. Скоро прискачет назад.

Несмотря на такой выбор слов, в голосе его не слышалось обычной надменности. Джой остановилась.

— Вы смертны, — сказала она.

— Мы не бессмертны, — ответил Индиго, — мы просто очень долго живем, очень. И не каждый из нас уходит с Лордом Синти, чтобы провести зимние месяцы в глубоких медитациях. Настанет весна, один-другой из нас не вернется, и тогда Древнейший скажет, что он просто покинул нас, удалился в Великое Одиночество, которое рано или поздно ожидает каждого. Это их первая ложь. Вторая тебе известна.

— Но почему? — прошептала Джой. — Почему не сказать молодым все с самого начала? Ведь все же умирают.

— Старая ложь становится истиной, дай ей только достаточно времени. А это ложь очень старая, старше самого Лорда Синти. И тот, кто прожил достаточно долго, присоединяется ко лжи. Разве по вашу сторону Границы дело обстоит иначе? — Джой не ответила. Индиго прибавил: — Как все началось, я не знаю. Я знаю только, что не хочу в этом участвовать.

— Угу, — отозвалась Джой. — Поэтому ты собираешься вести честную жизнь по нашу сторону Границы. Полная дурь.

— Ты уже знакома с другим Древнейшим, думающим так же, как я, — впервые в голосе Индиго послышались извиняющиеся нотки. — А их намного больше.

— Ну, если все они живут так, как она, я бы сказала, что вы столкнулись с проблемой, — тон Джой, даже на ее собственный слух, был таким же презрительным, как прежний тон Индиго, но она не пыталась смягчить его. — Я просто думаю, что это не менее глупо, и хотела бы, чтобы вы так не поступали, вот и все.

— Глупо, — тихо ответил Индиго. — Конечно, глупо, и сделавших этот выбор среди нас всегда будет немного. Но это наш выбор, первый, какой когда-либо делал любой из нас. Ты и вообразить не можешь, что значит выбор для единорога, пусть даже глупый. И никогда не сможешь, Внемирница.

Джой порывисто взяла в его лицо ладони, как делала с нею Абуэлита.

— Индиго, та женщина под автострадой, ведь рог еще при ней. Готова поспорить, что и другие со своими не расстались. Поспорить, что никогда ни один Древнейший не продавал своего рога, — Индиго резко отскочил, встряхивая головой. Джой продолжала: — А ты хочешь продать свой, чтобы иметь деньги и жить лучше, чем они. Только ведь жить-то будут они, а ты умрешь. Уж об этом-то Лорд Синти сказал чистую правду. Ты умрешь, Индиго.

Она едва расслышала ответ белого единорога:

— Нет, я буду жить! Я буду жить!

И он исчез, а миг спустя вернулся Турик, держа в зубах связку вяловатых на вид луковиц.

— Это тебе, мормарек, так мы их называем. Они уже малость подвяли, но все равно, будешь жевать их и вспоминать меня, маму, Ко и Шейру.

Джой на прощание обняла его за шею, и единорожик прошептал:

— Возвращайся поскорей, я по тебе скучаю.

Никто, кроме Абуэлиты, отродясь не говорил Джой таких слов, и Границу она перешла в слезах. Не может быть, чтобы в последний раз.

Глава восьмая

Занятия в школе закончились. Брат Джой, Скотт, отправился в футбольный лагерь, а ее родители, как и каждый год, уехали к заливу Сан-Франциско, чтобы провести две недели с семьей миссис Ривера. Джой после долгих ее упрашиваний и тонких интриг разрешили остаться с Би-Би Хуанг, однако каждую свободную минуту она проводила у мистера Папаса, пытаясь научиться записывать музыку Шейры для фортепиано. Ее лихорадочное нетерпение делало эту и так-то сложную задачу еще более сложной: язык музыкальных обозначений она усвоила довольно быстро, а вот преобразование синих деревьев и крохотных драконов Шейры в черные закорючки на замусоленном листе нотной бумаги доводили Джой до приступов отчаяния и припадков ярости.

— Почему вы-то не можете этого сделать? — снова и снова стенала она, обращаясь к Джону Папасу. — Запишите мою игру на магнитофон и через десять минут у вас будет готова нотная запись. Почему именно я должна заниматься этой писаниной?

— Потому что именно ты слышишь музыку, — отвечал ей несокрушимо спокойный Джон Папас. — Потому что ты особенная. Я не слышу музыку так, как ты ее слышишь, может, когда-то и слышал, а теперь уже нет, оттого я и играть не могу. И вообще, это на самом деле грех, позволять кому-то другому записывать то, что чувствуешь и слышишь ты. Грех, ты лишишься индивидуальности и кончишь, как я, продажей банджо. Давай-ка повнимательнее, по-твоему, это тактовая черта? Виляет из стороны в сторону, как я, когда возвращаюсь от Провокакиса. И сколько раз я тебе говорил, флажки, обозначающие длительность — половинную, четвертную, одну шестнадцатую, не важно, — всегда ставятся справа от нот. Давай, давай.

Так он натаскивал ее, поддразнивал, улещал и изводил, пока Джой вдруг, к собственному удивлению, не увидела Фириз, глядящую на нее сквозь линии нотного стана, и не ощутила в пальцах, рассыпающих по бумаге ноты орнаментики, смех ручейной яллы. Я, может, и справлюсь с этим, Шейра. Абуэлита, я, может быть, все сделаю правильно.

Когда она насмелилась сказать это Джону Папасу, он долгое время смотрел на нее, прежде чем ответить голосом на удивление нежным:

— Не-а, правильно, Джозефина Ангелина Ривера, не получится никогда. В этом мире, в том, все едино. Тебе никогда не заставить людей увидеть то, что видишь ты, почувствовать, услышать то, что ты слышишь. Ноты тут не помогут, слова тоже, краски, бронза, мрамор — ничего. Если тебе повезет, может быть, сумеешь подобраться чуточку ближе, самую чуточку. А правильно — о чем ты говоришь? Нет. Нет.

Джой отправлялась теперь на Шейру по собственному выбору, иногда пересекая Границу в каждый из трех-четырех дней кряду. Но случалось и так, что осознав свою все усиливающуюся потребность в мире Древнейших, она пугалась и заставляла себя целую неделю держаться от Границы подальше. Граница, похоже, прочно — в смысле как земных координат, так и временной протяженности — обосновалась на углу Аломар и Валенсии, темной, узенькой улицы, скорее даже проулка; но всякий раз, пересекая ее, Джой попадала в разные места Шейры, в лес или на луг, на берег реки или на каменистое горное пастбище, которого она и не видела прежде. Тем не менее, Ко неизменно встречал ее — а нередко и Турик тоже, — и каждый раз повторял: «Борода все знает, дочурка. Нужно лишь слушаться бороды». Только на присутствие сатира она и могла рассчитывать наверняка: Вудмонт перетекал из лета в осень, дни неслись, а Джой все еще сохраняла способность с такой же легкостью переходить от дышащих пожаром ветров Санта-Ана к мирному голубому безмолвию весенней ночи на Шейре, с какой пляжная погодка южной Калифорнии сменяется вдруг холодным дождем. Никакой логики в этом не было, никакой закономерности Джой обнаружить не смогла. Впрочем, она с благодарностью довольствовалась и загадочностью того, что с ней происходило.

Теперь, пересекая Границу, она всякий раз брала с собой блокнот для рисования и несколько карандашей, решив составить по возможности точную карту Шейры. Ко и Турик отводили ее, куда она просила, всегда терпеливые и услужливые, хоть, может быть, и несколько недоумевающие; ручейная ялла никогда своего потока не покидавшая, знала, оказывается, пути и истоки каждой реки и каждого ручья своей земли, знала в таких подробностях, словно родилась в каждом из них.

— Ну, просто мы знаем, — сказала она, когда Джой выразила ей свое изумление. — Вы, люди, знаете же всякие штуки, о которых ты мне рассказывала, — как их там? — электроны, ролики. А мы, яллы, знаем воду. Чего проще?

А вот Шейра не желала, чтобы ее узнавали, сопротивлялась почти физически. Холмы, похоже, меняли профиль всякий раз, как Джой наносила их на карту; долины и речные ущелья не просто вывертывались из-под кончика ее карандаша, но, как правило, когда Джой отрывалась от блокнота, чтобы снова найти их глазами, выглядели решительно неузнаваемыми. Контуров этой земли Джой установить не сумела — здесь не было границ, только Граница. А кроме того, она понемногу начинала понимать — лишь мимолетная музыка повелителей этой земли, единорогов, и придавала Шейре какие-то очертания, а я — единственная, кто может придать очертания их музыке, сделать ее реальной в моем мире. Чтобы люди узнали ее. На сей раз она отправилась домой при полной луне, не произнесла ни единого слова протеста, когда Джон Папас сказал ей, что она полностью завалила упражнение на голоса и аккорды, которое он ей задал, но уселась за стол и переделала упражнение быстро и умело. Джон Папас приложил ладонь к ее лбу и это было шуткой лишь наполовину.

— Начинает на что-то походить, — сказал он как-то под вечер, проиграв на старом кларнете то, что она к этому времени записала. — Какую в точности форму это примет, сказать пока не могу, но какую-то примет определенно. Может быть, мы назовем это «Сонатой единорогов», ты как?

Джой сказала, что ее такое название вполне устраивает.

В магазин повадились захаживать друзья и знакомые Джона Папаса, тихие мужчины и женщины, задерживались они ненадолго, но игру Джой слушали с таким напряженным вниманием, что в ней росло чувство неловкости, нежелание разговаривать, даром, что глаза слушателей расширялись, а на лицах выражался потрясенный восторг. Джон Папас сказал ей впоследствии, что никто из них никогда еще не слышал такой музыки, они просто не знали, что ей потом сказать.

— Ты внушаешь им робость, это ты понимаешь? Эти люди, послушай, они играют на своих Стради, Конах и Безендорферах по всему миру, играют перед королями, королевами и кинозвездами, и боятся, боятся заговорить с Джозефиной Ангелиной Ривера, ученицей неполной средней школы «Риджкрест». Как тебе это, малыш? Так, может, поработаешь еще немного над обращениями, а?

В неподстриженных усах, с волосами, которые уже много дней не расчесывались, он выглядел так, словно его распирала гордость.

Индиго появлялся в то лето дважды. Каждый раз он приносил с собой серебристо-синий рог и каждый раз, грациозно облокотясь о прилавок, подносил рог к губам и приводил в затхлый магазинчик музыку Шейры, играя и Древнейших и крияку, пока даже паутина в углах, до которой Джой никак не удавалось достать, не начинала искриться в лунном свете, и Джой не впадала в отчаяние, пытаясь воспроизвести его музыку на фортепиано. И каждый раз Джон Папас предлагал Индиго все больше невесть где раздобываемого им золота, — не только монеты, но и украшения, даже статуэтки, — и каждый раз Индиго надменно заявлял, что этого мало, хотя Джой ощущала в себе, в самой своей глубине, там, где хранила смех ручейной яллы, его колебания.

Однажды, когда Джон Папас отошел ненадолго и не мог услышать ее, она требовательно спросила:

— Ты же не хочешь его продавать, правда? Ты просто притворяешься, потому что знаешь — рано или поздно тебя потянет домой. Так зачем же валять дурака?

Индиго ответил ей почти с изумлением:

— Твое-то какое дело, Внемирница? Шейра не дом тебе и народ ее — не твой народ, чтобы ты там ни воображала. Так какое же тебе дело?

— Просто там у меня больше друзей, чем здесь, — резко сказала Джой. — Вот и получается, что Шейра — мой дом, вроде как.

Индиго, покачав прекрасной головой, с горечью улыбнулся ей.

— Ну, тогда и этот твой мир стал бы моим домом, но он им не стал и никогда не станет. А Шейра так и останется моим домом, даже когда я покину ее навсегда. Пусть так, и все же я хочу поселиться здесь. Когда получу настоящую плату за то, что отдаю.

Воскресная ночь перед самым началом занятий в школе была и последней перед рождением новой луны. Джой подумала было, не навестить ли ей Абуэлиту в другой раз, однако установившаяся традиция значила для бабушки слишком много.

— Это все, что у меня нынче осталось, Фина, — однажды сказала она Джой. — Люди моего возраста, niños, все ушли, друзья ушли да и тело мое тоже понемногу уходит, — что мне еще остается, как не любоваться на тебя? Не сохранись у меня глупых старушечьих привычек, я бы уже и не помнила кто я и что я, ты понимаешь?

Джой точно распланировала день. Луна взойдет под самый вечер: если удастся поймать нужный автобус, она попадет домой задолго до обеда. Хотя в семье ее ни разу еще не хватились, да никто и не знал, как далеко от них она забредает, Джой, дивясь сама на себя, обнаружила, что в дни, когда она собирается перейти Границу, родные становятся особенно дороги ей.

Она приготовила все заранее, — в те дни она уже точно знала, что следует уложить в рюкзачок, отправляясь в Шейру, — Джой не забыла даже книжку с картинками, которую собиралась показать ручейной ялле, и представления не имевшей что это за штука такая. Покончив с приготовлениями, она поехала в «Серебристые сосны». Абуэлита поджидала ее на скамеечке у входа.

— Что у тебя с волосами? — спросила Джой. — Откуда столько седины? Раньше волосы белыми не были.

Абуэлита рассмеялась, захлопала себя руками по бокам, смуглая кожа ее почти порозовела.

— Я просто перестала краситься, Фина. Я красила их — ну, не знаю, годы и годы. Рикардо они нравились черными. А теперь, чего с ними возиться? Рикардо меня и такой примет.

Она обняла Джой, потом, еще продолжая смеяться, подержала ее перед собой на расстоянии вытянутой руки.

— Неужели ты ничего не знала, нет, правда? Как я люблю тебя, Фина.

Они уже обошли маленький парк по кругу, когда Абуэлита свободной левой рукой сняла с запястья правой золотой, инкрустированный слоновой костью браслет, и прежде чем Джой поняла, что происходит, ловко защелкнула его на руке внучки.

— Подтяни его чуть выше, девочка. У тебя такие худые руки.

Джой застыла на месте.

— Ты что это делаешь? — выдавила она, от ужаса перейдя на английский. — Возьми его обратно, Абуэлита, он слишком дорогой. Такие вещи нельзя давать девочкам.

Она попыталась подцепить пальцем тонкую старинную защелку и снять браслет.

Абуэлита положила свою руку поверх ее.

— Фина, он всегда принадлежал тебе, с самого рождения. Я хочу увидеть, как ты носишь его, сейчас, а не с небес. Небеса далеки, а глаза у меня уже не те, — глаза Джой тут же наполнились слезами и старуха пожурила ее. — Слушай, ты только не начинай вести себя как твой брат. Это всего лишь браслет, всего только бабушка, всего только жизнь. Не хуже, не лучше, я тебе уже говорила — только жизнь, и этого довольно для всякого.

— А мне и подарить тебе нечего, — Джой шмыгнула носом.

Абуэлита смерила ее нежно презрительным взглядом.

— Даже когда такие слова произносит маленькая девочка, они все равно остаются настолько глупыми, что не стоит тратить время на разговор о них. Дорог не подарок, дорога его причина. Какую-нибудь дорогую вещицу может подарить всякий, но никто больше не подарит мне Фину. С дня твоего рождения — о чем мне еще оставалось просить?

Внезапно она замерла, застыла, прижав к уху сложенную чашей ладонь.

— Что это? Что я слышу?

Джой, не смея сказать ни слова, затаила дыхание. Далекая, призрачная, но слышная так же ясно, как удары ее сердца, музыка пронеслась над двумя автострадами, насмешливая и любящая, каждой каденцией счастливо противоречащая самой себе: вечная, смехотворно обольстительная. И Абуэлита слышала ее. Джой признала бы отражение музыки Шейры на лице бабушки, даже если б сама вдруг стала глухой, как пень.

Абуэлита бессознательно поднесла другую руку к груди, в глазах ее засветилось молодое томление.

— Это она, — прошептала старуха. — Музыка снов. Вот ее ты могла бы мне подарить.

— Музыка снов, — Джой показалось, что слова эти произнес далеко отсюда кто-то другой, не она. — Ты способна слышать ее?

— Каждую ночь, — сказала Абуэлита. — Каждую ночь напролет, не знаю как долго. Мне снятся такие странные места, Фина, ты не поверишь, насколько странные. Лица, животные, всякие существа — и эта музыка. Я как-то рассказал о них Бриттани, — это моя няня, ну и имена же у них, — так та вкатила мне укол. Так что теперь я о ней никому не рассказываю, о музыке. Только тебе.

Впоследствии, когда были сочинены всякого рода объяснения, ни одному из которых никто так и не поверил, Джой ни разу не усомнилась в правильности того, что сказала в ту минуту.

— Ладно, — произнесла она. — Ладно, Абуэлита. Давай вернемся, ты наденешь плащ, может быть прихватишь еще пару вещей. И я отведу тебя к музыке снов.

В конце концов, им пришлось покинуть «Серебристые сосны» без разрешения. На конец дня Абуэлите была назначена массажная терапия, это во-первых; во-вторых, обитателям санатория никогда не дозволялось покидать его в обществе одних только детей. И наконец, этим вечером показывали «Гарольд и Мод», и то, что старая женщина готова была пропустить очередную серию «Гарольд и Мод», выглядело невнятно подозрительным. Они упустили два автобуса, пока Абуэлита не взяла все дело в свои руки и не вывела Джой через задние ворота, у сторожа которых лежал в кармане запретный плеер, отчего вернуть его в реальность могла разве что автомобильная сирена. Они проскользнули мимо, не прервав ни единого прищелкивания его пальцев.

Абуэлита, сколько ее помнила Джой, всегда считалась в семье авантюристкой, единственной из взрослых, кому имело смысл предложить прорыть подземный ход в Китай, исследовать упоительно пугающий ненаселенный домишко или уплыть на весельной лодке через летнее озеро на полуостров Калифорния. Но ту же Абуэлиту, с которой Джой нередко проходила половину города в поисках ее любимой цыганки-гадательницы, подруги детства из Лас-Перлас или фильма с Марией Феликс либо Кантинфласом, Абуэлиту, казавшуюся почти такой же неутомимой, как ее внучка, всего несколько лет спустя явственно вымотали две долгих поездки на автобусе, хоть она и не жаловалась и никаких объяснений не просила. Музыка Шейры еще удерживала все ее внимание, еще цвела в ее глазах, однако, пройдя несколько кварталов, Абуэлита захромала и по смуглой индейской коже ее стала разливаться пугающая бледность.

Еще квартал. Луна уже подходящая. Еще квартал до Аломар и мы в Шейре, и все будет хорошо. Стоит ей перебраться в Шейру, и она поправится.

Однако Граница исчезла.

Оставив Абуэлиту отдыхать у почтового ящика, Джой принялась отчаянно рыскать по всем направлениям, все безнадежнее то бросаясь в проулок, то наполовину перебегая улицу — тщетно. Музыка еще пробивалась сквозь шум машин на Валенсия, но не было знакомых переливов сумеречного воздуха, не было ни малейших признаков того, что в одном шаге отсюда другой мир вдыхает свое серебристое утро. Граница сгинула.

Абуэлита терпеливо ждала у почтового ящика. Джой повернулась и медленно пошла к ней.

— Абуэлита, — сказала она, — я не могу отвести тебя туда, откуда исходит музыка. Это то место, о котором я тебе рассказывала, я знала, как в него попасть, но больше найти его не могу. Прости. Мне так ужасно жаль.

Бабушка улыбнулась, потрепала ее по волосам.

— Ну и ладно, Фина. Расскажешь мне о нем на обратном пути, это будет не намного хуже. Все хорошо, Фина. Не плачь.

— Какое там хорошо, — сказала Джой. — Я правда, правда хотела взять тебя в Шейру. Она необычная, слишком необычная, ее не перескажешь, и в мире нет больше никого, кому я могла бы ее показать. А теперь она исчезла, я потеряла ее и никогда не найду снова и ты никогда не узнаешь.

Ни при ком, кроме бабушки, не смогла бы она произнести эти последние слова.

Абуэлита обнимала ее, здесь, на уличном углу, низко выпевая:

— Маленькая, маленькая Фина, ты так и не научилась плакать вслух, правда, mi corazón? Ну, и пусть, и пусть. Абуэлита поверит всему, что ты ей расскажешь, ведь так оно и было всегда?

Джой почувствовала, что бабушка вдруг подняла взгляд вверх, что тело ее гневно выпрямилось и напряглось. Абуэлита резко произнесла по-английски:

— Простите, но у нас свои секреты. Уходите.

И сардонически вежливый голос Индиго ответил:

— Я бы с удовольствием. Но, возможно, вы сначала спросите у нее?

Стремительно повернувшись в руках Абуэлиты, Джой увидела его, невозмутимо прекрасного даже в джинсах, исчерканной надписями майке и синей ветровке. Серебристо-синий рог был при нем. В вечернем свете молоденькой луны глаза Индиго казались почти черными. Он сообщил негромко:

— Граница сместилась. Скоро, очень скоро, произойдет большой сдвиг, но пока до Границы еще можно добраться. Тут недалеко.

Джой во все глаза глядела на него.

— Ты пришел указать нам дорогу? Почему? Зачем тебе было беспокоиться?

Впервые на ее памяти улыбка Индиго стала насмешливой, подтрунивающей, почти человеческой.

— Не знаю. Честное слово, не знаю. Пойдемте.

Абуэлита по-испански сказала Джой:

— Ты его знаешь? Я бы и на минуту ему не поверила. Уж слишком красив.

Против воли своей рассмеявшись, Джой обняла ее.

— Абуэлита, это Индиго. Длинная история. Индиго, это сеньора Алисиа Ифигениа Сандовал-и-Ривера. Моя бабушка.

К ее изумлению, юноша с беспредельной почтительностью взял руку Абуэлиты, склонился над нею и поцеловал, словно приветствуя королеву. У Абуэлиты перехватило дыхание. Однако она улыбнулась и кивнула: королева приняла то, что ей причитается. Индиго произнес:

— Если хочешь снова увидеть Шейру, пора идти.

Джой взглянула на Абуэлиту и та сказала:

— Мне надо вернуться домой, Фина. Эта Шейра, она у нас много времени отнимет?

— Совсем немного, — ответила Джой. — Обещаю, абсолютно, ты вернешься в «Серебристые сосны» еще до того, как там заметят, что тебя нет. Обещаю, Абуэлита.

— Ладно, — сказала бабушка Джой. — Тогда вперед. Vamonos, chicos!

Абуэлита отважно выступила в поход, следуя за Индиго, уводившего их с Аломар-стрит, — как ни странно, к деловому кварталу. Однако теперь старуха сильно прихрамывала и скоро она и Джой с ней стали отставать от проворно и плавно шагающего Индиго. Когда Джой наконец окликнула его, он, ушедший от них уже на полквартала, обернулся, чтобы с явственным нетерпением дождаться, когда они нагонят его.

— Тебе придется нести ее, — сказала Джой. — Придется измениться.

Индиго расхохотался, Джой еще не слышала, чтобы он смеялся так открыто и грубо.

— Я тебе не Турик. Никого я не понесу.

Абуэлита переводила взгляд с Индиго на Джой и обратно. Джой сказала, тщательнее, чем когда-либо в жизни, подбирая слова:

— Послушай. Это моя бабушка. Может быть, ты и будешь жить вечно, мне все равно, но за всю твою жизнь ты не встретишь никого, подобного ей. Она увидит Шейру, даже если это будет последнее, что я сделаю на этом свете, а мне начинает казаться, что так оно и есть. Ты понесешь ее прямо отсюда — на двух ногах или на четырех, это уж ты сам решай. И не суй мне палки в колеса, Индиго!

Джой не сознавала, что орет на него, пока не замолкла. Болело горло, Древнейший, изумленно разинув рот смотрел на нее во все глаза, и где-то неподалеку Абуэлита с гордостью объясняла по-английски:

— Вот это и есть моя Фина. Не знаю, о чем она говорит, но какая же она лапочка!

А из-за автомобильной стоянки, из-за холодно светящейся витрины мебельного магазина — о, как близко, как близко! — музыка Шейры звала их.

Индиго долгое, как показалось Джой, время смотрел на нее, не отвечая. Час был еще ранний, но улица вокруг уже почти опустела. Только и остались на ней, что разъезжающиеся по домам машины жителей пригорода. Проехали на велосипедах двое мальчишек, за ними патрульная машина, водитель которой мимоездом смерил Индиго, Абуэлиту и Джой снисходительно удивленным взглядом. Джой услышала свисток поезда, железный кашель ставень, закрывающих магазинные витрины.

— Ну-ну, — сказал наконец Индиго. — Вот, значит, как. Даже Лорд Синти никогда не разговаривал со мной в подобных тонах. Для этого требуется смертный ребенок, лишенный манер, терпения и понимания что важно, а что нет. И ты еще спрашиваешь, почему я предпочитаю жить по эту сторону Границы.

Тут он улыбнулся.

— Хорошо. Раз ты меня просишь, я изменюсь.

Джой быстро повернулась к Абуэлите и ласково взяла ее за плечи.

— Абуэлита, пожалуйста, выслушай меня, — сказала она по-испански. — Что бы ни произошло, что бы ни сделал Индиго, прошу тебя, не пугайся. Он просто обладает такой способностью, вот и все, просто собирается помочь нам. Обещай, что не испугаешься.

Мудрые, усталые глаза бабушки глядели на Джой из-под черепашьих век. Ответила она по-английски.

— Я уже пыталась втолковать тебе, и не понимаю, о чем тут говорить. Пусть делает, что хочет, и перестань ты тревожиться за меня. Я слишком стара, чтобы пугаться чего-то, Фина.

И она стряхнула руки Джой с плеч.

Индиго отступил от них на шаг. Он с силой встряхнул головой и плечами, беззвучно открыл рот. Казалось, нечто невидимое стиснуло его челюстями и принялось трясти и трясло, пока он не начал расползаться, утрачивая четкость очертаний, разваливаясь во всех направлениях на части. Абуэлита вцепилась в руку Джой, ахнула, но то был единственный изданный ею звук.

Здесь, на углу улицы южно-калифорнийского пригорода, под далекий ропот ведущего к Сан-Диего шоссе, Индиго прямо на глазах у них растворился, чтобы мгновенно перетечь в новое обличье: парнокопытное, со щегольской бородкой, казавшейся в этом мире белее, чем в его собственном. В уличном свете Джой увидела, что и рог Индиго стал таким же белым, лишь у основания его и на кончике белые тона сгущались до цвета теней на снегу. Единорог склонил перед Абуэлитой голову и та вздохнула, точно влюбленная.

— Он понесет тебя на спине, — сказала Джой. — Не бойся, он будет осторожен.

Индиго преклонил колени, опершись ими о край тротуара.

Некоторое время Абуэлита вглядывалась в него, потом посмотрела на Джой, потом на темное небо. И наконец, тихо произнесла по-испански, на языке столь чистом, что Джой с трудом разобрала слова:

— Рикардо, может быть, так мне и назначено прийти к тебе. Может быть, так.

А затем, с живостью и уверенностью движений, какие встречаешь лишь в юной девушке, она взлетела на спину Индиго и ухватила его, медленно двинувшегося вперед, за гриву.

— А как же я? — запротестовала Джой. — У меня уже сил никаких не осталось, мне за вами не угнаться. Можно я тоже поеду?

Индиго скосил на нее яркий, насмешливый глаз. Он нарочно ускорил шаг, заставив Джой с пыхтеньем трусить рядом с ним, вцепившись в коленку Абуэлиты.

— Когда Граница сдвинется снова, — сказал он, — она покинет эти места. Постарайтесь вовремя убраться из Шейры.

— Что значит «вовремя»? О чем ты? Как мы это узнаем?

Индиго оставил ее вопросы без ответа. Теперь он уходил от улиц делового квартала и Джой, с растущей тревогой, поняла, что Индиго направляется прямиком к автостраде на Сан-Диего. Она взглянула на Абуэлиту, та, выпрямившись, сидела на спине единорога, лицо ее помолодело от восторженного изумления, губы беззвучно шевелились, черно-белые волосы вольно летели по воздуху. Она не боится, дедушка. Ох, она ничуть не боится.

Какая-то машина гудела и гудела за ними. Джой на миг обернулась, увидела за ветровым стеклом молодые лица с разинутыми от изумления ртами, но тут Индиго подцепил Джой зубами за подол, без всякого усилия оторвал от земли и плюхнул себе на спину, перед Абуэлитой, поддержавшей ее, беспорядочно машущую руками в попытках обрести равновесие. Копыта Индиго забили по пандусу, вынося их в самую гущу движения по автостраде, и вот уже безумно взвыли клаксоны автомобилей, завизжали покрышки, и фары машин, уподобившихся испуганной стайке рыбешек, прыснули во все стороны сразу, водители их тормозили, прибавляли скорость, меняли полосы, все что угодно, лишь бы избежать столкновения с невозможным. Слишком ошалелая, чтобы испугаться, Джой зажмурилась и вцепилась в гриву Индиго, чувствуя на пояснице поддерживающие ее спокойные руки Абуэлиты.

— Все хорошо, Фина, — сказала ей на ухо бабушка. — Дурного с нами ничего не случится.

Джой показалась, что Абуэлита посмеивается.

Индиго забирал все влево и влево, проскальзывая между легковушками, фургончиками и громовыми грузовиками с легкостью хладнокровнейшего из калифорнийских водителей. Поросший травой островок показался слева, Индиго плавно заскочил в эту убогую гавань и замер, игнорируя пролетающих по обе стороны от него темных призраков, предсмертные завывания, раздававшиеся, когда автомобили, ведомые людьми, которые оборачивались, чтобы вглядеться в него, сцеплялись крыльями. В этом слепящем бедламе голос Индиго прозвучал особенно отчетливо:

— Без меня ты бы ее нипочем не нашла. Помни об этом.

Она сделал два неторопливых шага вперед, к дальнему краю островка безопасности. В безмолвии, обступившем их, расцвела яркая луна Шейры. За спиной Джой Абуэлита негромко промолвила: «Ох».

Глава девятая

Джой приготовилась, как могла, к тому, что придется успокаивать Абуэлиту, отгонять страхи и умерять замешательство старой женщины, но ничего этого не случилось. Негромкое изумленное восклицание, с которым бабушка ее грациозно соскользнула со спины Индиго, относилось к лугу, тому самому, который Джой увидела, впервые попав в Шейру. «Ау, — прошептала старуха, наклоняясь, чтобы погрузить руки в цветы с оранжевыми языками, — ay, que milagro». Когда она подняла взгляд на Джой, лицо у нее было такое, какого Джой никогда еще не видела, лицо новорожденного младенца. «Ау, Фина, ты сделала это. Подарила мне музыку».

Джой обняла ее, одновременно бросив опасливый взгляд на сверкающее небо.

— Нам лучше уйти в лес. В любую минуту могут появиться перитоны.

Индиго исчез, не сказав ни слова.

— Перитоны, — гладя Джой по волосам, Абуэлита попробовала слово на вкус. — Перитоны. Звучит приятно.

Она глянула через плечо Джой и ласкающая внучку рука ее вдруг замерла. Джой быстро обернулась. К ним приближался Лорд Синти.

Джой не помнила, чтобы ей приходилось видеть черного единорога при свете дня: он был знаком ей как существо зари и заката, сумерек и теней, всегда близкое, но никогда не различимое полностью. Теперь же он, неторопливо идущий к ним в свете солнца, выглядел еще более черным, таким черным, что все, кроме его черноты, резью отзывалось в глазах Джой. Голову он держал высоко, отчего корка, запечатлевшая его глаза, бирюзой сверкала под солнцем, и музыка Шейры звучала ближе, чем когда-либо на памяти Джой, резвясь вокруг него, будто эскорт дельфинов. Нелепая мысль мелькнула в ее голове: Это он для Абуэлиты расстарался. Джой чувствовала, как в горле ее теснятся смех и слезы.

Синти миновал ее, словно и не узнав, и подойдя к Абуэлите, склонил черный рог и коснулся им подола ее платья. Абуэлита медленно, зачарованно протянула руку, чтобы притронуться к рогу там, где он выходил изо лба Лорда Синти.

— Мне это снилось, — сказала она. — Ты снился мне.

— Мы снились друг другу, — отозвался Лорд Синти. Голос его угомонил скачущие мысли Джой. — Добро пожаловать, Алисиа Ифигениа Сандовал-и-Ривера.

— Алисиа Ифигениа Жозефин, — поправила его Абуэлита.

Она сжала руку Джой, но смотреть продолжала на Синти. Черный единорог сказал:

— Иногда, один только раз за долгие годы, случается, что сон из вашего мира соприкасается со сном Шейры. Очень редко, но случается.

Далеким, изумленным краешком сознания Джой отметила, что слышит Синти по-английски, между тем как Абуэлита отвечает ему на беглом испанском.

— Редко, ты говоришь? Тебе стоило бы побывать в пансионе-интернате «Серебристые сосны». Там полным-полно старух вроде меня и всем им снятся места наподобие этого. Да и чем нам еще заниматься, ну, скажи, чем? Если мне, как только я попала туда, каждую ночь, ночь за ночью, снился ты, кто знает, что снилось тем, другим viejas?

Она погладила Синти по шее и Джой увидела, как старейший из Древнейших, изогнулся под ее ладонью, точно домашняя кошка.

— Но ведь и ты мне снилась, — сказал он, — а я не старушка из «Серебристых сосен».

Он повернул слепое лицо к Джой.

— Когда ты впервые пришла, я решил, что ты это она. Подумал, что мне приснилось не то время.

Свободной рукой Абуэлита обвила плечи Джой.

— Так моя Фина и есть я, только лучше. Новая усовершенствованная модель, — лицо ее посерьезнело, она положила ладони на глаза черного единорога. — Ты мне не снился слепым, pobrecito. Что это?

— Это произошло с ними со всеми, — сказала ей Джой. — Сначала со старшими, потом… с малышами.

Она подумала о Турике и ей захотелось, чтобы он был с ними.

Абуэлита снова коснулась глаз черного единорога.

— Так, надо будет припомнить, что мы делали с этим в Лас-Перлас. Мы были слишком бедны, чтобы ходить к докторам, но что-то у нас было… Я вспомню.

И оглядев луг, она удовлетворенно вздохнула.

— Ну-с, — сказала она. — Кто мне тут все покажет?

Ручейная ялла некоторое время ревновала Джой к Абуэлите. У самой у нее семьи никакой не имелось — лишь полная осведомленность обо всех остальных яллах, присущая каждой из них, как бы ни были они одиноки, — и поняв, насколько близки Абуэлита и Джой, она немедля сочла себя отвергнутой. Странно, но она понимала, что один человек может занять место другого, или думала, будто понимает. Возраст Абуэлиты был для яллы поразительным чудом, а морщинистая смуглая кожа и белые волосы — подарком, которому она безмерно завидовала.

— Если ты можешь каждую минуту проводить время с кем-то настолько прекрасным, — резонно заявила она Джой, — зачем тебе возиться с заурядной ручейной яллой?

Русалочка не желала и близко подходить к Абуэлите, пока та однажды не уселась мирно на бережку, побалтывая в воде подагрическими ногами, и не принялась читать вслух из книжки, принесенной Джой в рюкзачке. Джой благоразумно удалилась с Туриком, а несколько часов погодя, вернувшись в одиночестве, обнаружила обеих спящими. Голова ручейной яллы покоилась на коленях Абуэлиты, мокрые, паутинные ручки крепко сжимали книжку с картинками.

Время, проведенное с Абуэлитой в Шейре, было, — стоит ли говорить? — счастливейшим в жизни Джой. Но присутствовало в нем и нечто такое, на что она не рассчитывала: бабушка, такая воодушевленная и любознательная, словно с плеч ее свалилось лет семьдесят, стремилась побывать повсюду, все узнать и всему научиться.

— Это все равно, что за трехлетним младенцем присматривать, — сказала Джой, разговаривая с Ко. — Стоит мне отвернуться, как она норовит поближе разглядеть джахао или выходит, рада-радешенька, чтобы нарвать цветов, на открытое место, на котором перитоны, того и гляди, самой ей голову оторвут. И ведь рада-радешенька, — Джой рассмеялась, пожимая плечами. — Вчера я на минуту упустила ее из виду, а потом не могла найти до самого заката. Тут уж я испугалась по-настоящему. И знаешь где она была? Попробуй, угадай.

— Гуляла кое с кем из моих кузенов, — Ко потупился. — Прости меня, дочурка.

— Да что ты, она отлично повеселилась, можешь мне поверить, — сказала Джой. — Роскошно провела время, отплясывая в лесу буги-вуги. Поверить не могу. Я словно нашла еще одну бабушку, совсем другую, которую я толком и не знаю.

Она вздохнула.

— Знаешь, мне все неприятнее мысль, что придется вернуть ее домой. Когда настанет время.

Однако когда именно оно настанет, ни Ко, ни Древнейшие сказать не могли. Самое большее, что узнала Джой, — от матери Турика, Фириз, — это что настоящий Сдвиг Границы, отличающийся от временных качаний, одно из которых перенесло Границу прямо в середину идущей к Сан-Диего автострады, отменит все правила перехода из одного мира в другой.

— Луна не понадобится, Сдвиг может произойти в любой день или ночь. И время, отпущенное на переход, будет короче, гораздо короче обычного. А места перехода, как ты знаешь, меняются, — она пожурила Турика, слишком грубо игравшего с малышом-сатиром, и вновь повернулась к Джой. — Знаешь, что я тебе скажу? Приглядывайся к шенди.

— К шенди? — повторила Джой. — К дракончикам?

Фириз кивнула.

— На этот раз Граница будет там, где они. Все время следи за ними. И бабушке скажи, — сотворенный из пены морской единорог обратил к ней безмятежные, лишенные глубины глаза, от которых у Джой, если она подолгу в них вглядывалась, неизменно начинала кружиться голова. — Нам придется проститься с тобой навсегда, Джозефина.

Если не считать Синти, Древнейшие редко называли ее полным именем. У Джой перехватило горло.

— Может, и нет. Ну, то есть, все может быть, Граница просто передвинется в Сан-Франциско или еще куда. Или в Юба-сити, то-то будет весело. У меня в Юба-сити дядя живет.

Турик прижался к Джой, притиснул голову к ее груди и отдавил ей ногу.

— Нынешний Сдвиг унесет Шейру далеко-далеко. Я это чувствую, — сказала Фириз. Она поколебалась, легко мазнула рогом по щеке Джой и добавила: — Те из наших, кто живет сейчас в твоем мире… думаю, им уже не удастся снова найти Границу, но, может быть, это удастся тебе. Если найдешь, скажи им. Присматривай за ними и все расскажи, когда у тебя получится, Джозефина.

— Да, — прошептала Джой. — Да, я расскажу.

Теперь она составляла карту, зарисовывала виды и картинки из жизни Шейры с новым, яростным усердием. Благодаря урокам Джона Папаса, ей удавалось набрасывать на самодельной нотной бумаге обрывки музыки, это стало такой же частью каждого ее здешнего дня, какой был аромат цветов, названий которых она так и не узнала. Ручейная ялла, храня редкое для нее молчание, наблюдала за Джой, как зачарованная, но в конце концов спросила:

— Что ты станешь с этим делать, сестричка? Ну, когда накрепко запрешь все песни Шейры за этой черной решеткой?

— Наверное, людям покажу, — ощущая неловкость, ответила Джой. — Ну, то есть, там, откуда я, много людей, самых разных, которым может понравиться играть музыку Древнейших. Они научатся ей по моим записям и станут играть по всему миру. Моему миру, тому что по другую сторону Границы.

— Ага, — сказала ручейная ялла. — А что потом?

— Да откуда ж мне знать? — осерчала Джой. — Ну, то есть, они люди взрослые, а я еще ребенок, как я могу знать? Просто они будут играть ее, вот и все, и может быть, я прославлюсь и меня даже по телевизору покажут. Ой, не начинай сначала, про телевиденье я тебе уже рассказывала.

Ручейная ялла лениво потянулась в воде и сцапала, даже не взглянув на нее, рыбешку. С задумчивой точностью пожевывая ее, — словно обгладывая кукурузный початок (Джой всегда отворачивалась), — она заметила:

— А меня ты не записала.

Джой не ответила. Ручейная ялла негромко продолжала:

— Я теперь знаю, что значит записывать, что такое книги и картинки, даже про телевидение знаю. Но все это не я. Ты можешь нарисовать меня, можешь записать каждое мое слово, но когда ты все это сделаешь, ты же все равно не сможешь плавать с мной в моем потоке или слышать, как я называю тебя сестричкой. Так что все это глупости. Давай лучше рыбу половим.

Выследить шенди оказалось еще труднее, чем удерживать в узде Абуэлиту. Брачные союзы у шенди пожизненны и чаще всего они живут колониями вместе с другими супружескими парами; однако Джой не смогла отыскать ни единого известного ей драконьего выводка ни в одном из тех сухих жарких мест, где они обычно откладывали яйца и растили своих не превосходящих величиною ладони малышей. Как-то под вечер, она наконец натолкнулась на маленькую их стайку в неглубокой лощине Закатного Леса. Дракончики ютились в сыром полом бревне — место для шенди на редкость неподходящее. Невдалеке от бревна стояла Абуэлита, следя за малышами, притворявшимися, будто они вот-вот взлетят, и взрослыми, которые следили за Абуэлитой. Рядом с бабушкой стоял Лорд Синти.

Джой бросилась к Абуэлите и крепко ее обняла. На лучшем своем испанском она сказала:

— Бабушка, с этого дня не отходи от меня ни на шаг. Возможно, нам придется в великой спешке драпать отсюда.

Абуэлита улыбнулась.

— Единственное, чем хороши мои лета, Фина, так это то, что ничего уже не нужно делать в спешке, — она подмигнула и повела головой в сторону черного единорога. — Он тоже это знает.

Синти, обращаясь к Джой, произнес:

— Ты хорошо сделала, что нашла это место. Думаю, когда придет Сдвиг, здесь будет один из переходов.

— Вы думаете, — отозвалась Джой. — Вы не уверены.

Синти не ответил. Джой набрала воздуху в грудь и сказала:

— Индиго уверяет, что Древнейшие могут выжить и по ту сторону Границы. И это правда, я видела их.

Черный единорог, не двигаясь, ждал продолжения.

— И… и он говорит, что Древнейшие не живут вечно. Говорит, это ложь…

На последних словах голос ее совсем замер.

— Деточка, вечно никто не живет, — сказала Абуэлита. — Просто не положено.

Синти, казалось, погружался в себя самого: становясь сразу и больше, и темнее, и почему-то бестелеснее: огромным сумеречным призраком, придавленным собственной призрачной мудростью.

— Быть может, это и связывает нас, — сказал он, — ваш народ и мой, ваш мир и наш. Мы живем настолько дольше вас, дольше даже, чем тируджа, так долго, что искренне забываем о нашей смертности. И все-таки мы боимся смерти так же сильно, как вы — на самом деле, сильнее, потому что Шейра гораздо добрее к нам, чем, как я полагаю, ваш мир к вам. Знание того, что мы умрем, порождает в нас стыд, и если мы скрываем его от наших юношей, то скрываем и от себя тоже, насколько удается. Я верю, когда-то мы были иными, но давно, до моего еще времени, теперь же истина такова.

— Ау, тебе определенно следовало побывать в «Серебристых соснах», — мягко сказала Абуэлита, — там ты узнал бы, чем кончают те, кто лжет своим детям.

Синти по-прежнему не отводил взгляда от Джой.

— Я однажды сказал тебе: с самого начала, в каждом вашем поколении, всегда были Древнейшие, перешедшие Границу в человеческом облике. Я не сказал только, что некоторые из них так и не возвратились, сгинули среди вас. Таков был их выбор, мы чтим его, но не ободряем, — он резко отвернулся, однако скорбный голос его продолжал звучать в голове Джой. — Быть может, слепота наша — результат того, чего мы не желали видеть. Вполне возможно.

Глядя, как он уходит под синие деревья, Абуэлита сказала Джой:

— Как красиво он говорит. Твой дедушка тоже, бывало, разговаривал на такой же манер — после второго стакана pulque[4].

Длинное, свободное платье, которое Джой уговорила ее прихватить с собой, обмахрилось по подолу, пятна земли и трав Шейры покрыли его, но на щеках Абуэлиты горел теплый румянец, которого Джой не видела прежде, а глаза искрились, как поток ручейной яллы под послеполуденным солнцем.

— Спасибо, что привела меня в эти места, Фина, — сказала старуха. — Где бы они ни находились.

— Хотел бы я знать — где, — откликнулась Джой. — Ну, то есть, мне здесь нравится, но когда на Шейре пообвыкнешься, оказывается, что заняться тут особенно нечем, ты заметила? Возможно, тебе тут прискучит и все такое.

Абуэлита улыбнулась.

— Фина, в «Серебристых соснах» для стариков придумана куча всяких занятий. Есть гольф, есть пинг-понг, курсы по сочинительству, костюмированные балы, постановка спектаклей… Желающие могут даже освоить карате или массаж. И все-таки, впервые за долгое-долгое время я могу просто быть. Сидеть целый день и ни о чем не думать. Нюхать цветы, которых я в жизни не нюхала. Рассказывать истории девчушке, живущей в воде, или пить и танцевать с волосатиками, которые так удивительно пахнут. И ничего никому не объяснять. Когда ты проживешь с мое, Фина, то поймешь, до чего это здорово — никому ничего не объяснять.

Один из малышей шенди, ускользнув из-под родительского надзора, подполз к Абуэлите, уперся в ее башмак чешуйчатыми, когтистыми передними лапками и зашипел на нее. Абуэлита уютно присела на корточки и протянула ему руку, воркуя: «Ven aqui, сокровище мое, шалунишка, ven aqui». Дракончик задком-задком отполз, повалился, перекувыркнувшись, поднялся на ноги, и с опаской снова подполз к приманчивым смуглым пальцам. Абуэлита оглянулась на самцов и самок, уже растопыривших бирюзовые с черной каемкой крылья и изогнувших в знак предостережения шеи, и ясным голосом произнесла: «Я не человек. Я дерево, камень, пятнышко солнечного света, не более». Крылья очень медленно опустились.

— Я этого не переживу, — сказала Джой. — Я месяцами пыталась подобраться к ним поближе.

Малыш шенди надумал, наконец, и забрался в сложенную чашкой ладонь Абуэлиты. Не вставая, она подняла его к лицу и двое долго разглядывали друг дружку.

— Вот тебе еще одно достоинство старости, — сказала Абуэлита. — Тебя больше не боятся.

Она опустила малыша на землю и тот, выглядевший теперь вдвое больше обычного, потрусил к родителям. Мать сноровисто сшибла его с ног и подтянула к себе.

— Фина, — сказала Абуэлита, — я знаю, мы можем что-то сделать с их слепотой. Я вспомню, теперь уж с минуты на минуту.

— Абуэлита, ты разве не слышала, что я тебе сказала? — спросила Джой. — Возможно, нам придется улепетывать отсюда внезапно, действительно внезапно, иначе мы попадем, перейдя Границу, в Китай или еще черт знает куда.

— Ммм, — промурлыкала Абуэлита. Она так и сидела на корточках, закрыв глаза. — Оказаться, в конце-то концов, в Китае это что-то.

Джой сдалась и плюхнулась на землю рядом с ней, лежавшей на животе и наблюдавшей за дракончиками.

Глава десятая

Абуэлита вспомнила в самый глухой час безлунной ночи, до того теплой, что она и Джой спали под открытым небом, уютно свернувшись калачиками на укромном склоне холма, стоявшего невдалеке от Закатного Леса. Абуэлита вдруг села, словно и не спала вовсе, хлопнула Джой по ноге и громко объявила:

— Oro! Oro, вот что нам нужно!

— Погромче, пожалуйста, — пробормотала Джой, слишком сонная, чтобы говорить по-испански. — Может, поблизости остался еще перитон, который тебя не расслышал.

Абуэлита уже вскочила на ноги — хлопала в ладоши и, прискакивая, описывала маленькие, восторженные круги.

— Золото, Фина! Для глаз нужно золото, да! Вот что мы делали в Лас-Перлас!

Джой медленно села, потрясла головой, разминая затекшую шею.

— Абуэлита, ну какое могло быть золото в Лас-Перлас? У вас там и водопровода-то не было.

— Водопровода не было. Денег тоже, еще бы! Но золото! — Она присела рядом с Джой на корточки, серьезная, хоть за словами ее и слышался смех. — Золото есть везде, особенно в нищих городках наподобие Лас-Перлас. Браслет вроде того, что я тебе подарила, серьги, часы, может быть, старая медаль, да хоть обувная пряжка. Ты бы ахнула, узнав, сколько в таких городках золота и кто его хранит, совсем чуть-чуть — просто на всякий случай, tu sabes?

— Как мистер Папас, — Джой, пытаясь заставить глаза раскрыться, терла их костяшками пальцев. — Мистер Папас, который держит в ящичке кучу золотых монет, просто на всякий случай.

Последние ее слова заглушил зевок.

— Ладно, так что насчет золота? И насчет глаз?

— Pues, чего у нас в Лас-Перлас всегда хватало, так это слепых и людей с больными глазами. Особенно детей, — Абуэлита склонилась к ней, опершись локтями о колени и сжав перед собою ладони. — Вот. У кого-то находилось колечко, браслетик, его нужно было расплавить и кое-что туда подсыпать. Растолочь в metate[5], приготовить — как это называется? — embrocacion[6]? — что-то вроде мази, и втереть ее прямо в глаза. Помню, она была горячая. Не знаю, в золоте тут дело или нет, но ладонь моя помнит это притирание до сих пор.

Она вздохнула, глубоко и нежно.

— Ау, Фина, ты так много потеряла оттого, что выросла не в Лас-Перлас.

— Да уж я думаю, — ответила Джой. Она уже совсем проснулась и старательно напоминала себе, что Абуэлита рассказывала про Лас-Перлас истории совершенно несусветные. — И она помогала? Хоть кто-нибудь от этой мази прозрел?

— La verdad! Люди, которые вообще ничего не видели, прозревали спустя недолгое время. Это правда, Фина!

Даже в отсутствие луны глаза Абуэлиты блистали от радости.

— Ну ладно, но только на Шейре нет золотых часов, уж это-то я знаю… — Джой осеклась, медленно поднялась на ноги и спросила так тихо, что Абуэлите пришлось напрячь слух, чтобы расслышать ее: — А что еще? Что вы туда добавляли?

— А вот тут мне придется немного подумать, — Абуэлита вздохнула, нахмурилась, почесала затылок. — Что же это могло быть? Что вообще у нас было? Листья, был один особенный лист, который приходилось размалывать. Знаешь, Фина, пока я буду вспоминать, попробуй найти немного золота. Сразу вспомнить такие вещи старухе трудно. Давай, топай, а я пока здесь посижу.

Абуэлита уселась на землю, сложила домиком пальцы, улыбаясь неизвестно чему, мирная и вечная, как дерево, а Джой, ощущая не то веселое счастье, не то отчаяние, заковыляла в темноте на поиски золота.

Насколько Джой знала Древнейших, специально искать их было совершенно бессмысленно. Они сами находили ее — или не находили. Помня об этом, она шла по опушке Закатного Леса, пока не добралась до равнины, на которой впервые увидела пасущихся и резвящихся юных единорогов. Тут она остановилась, пошире расставила ноги, сцепила за спиной руки и мысленно обратилась к Индиго. Слушай, я тебе не нравлюсь, не знаю, нравится ли тебе кто-нибудь вообще, вот только с Абуэлитой ты был очень мил. Так вот, я насчет Абуэлиты и насчет слепоты Древнейших, поэтому, если для тебя это хоть что-то значит, приходи сюда и мы поговорим. Ладно? Ладно, я думаю, ты придешь. А затем, поскольку она чувствовала себя совершенной дурой, идиоткой с головы до пят, добавила: Говорило «Свободное радио Вудмонта», передача окончена, и уселась, в ожидании, наземь.

Ко времени, когда Джой увидела его, солнце взошло уже высоко и музыка Шейры, обычно вскипавшая на заре и понемногу стихавшая на протяжении утра, выцвела до сладкого шепота. К великому ее удивлению, Индиго пришел в человеческом облике, и она встала, чтобы поздороваться с невысоким юношей, приближавшимся к ней по равнине.

Их разделяло несколько играющих Древнейших, не обращавших на Джой и Индиго никакого внимания. Юноша показался ей усталым, почти некрасивым.

— Спасибо, что пришел, — сказала она. Индиго окинул ее долгим, холодным взглядом и Джой впервые увидела размытые сине-зеленые пятнышки в уголках его глаз.

— Да, — сказал он, поняв на что она смотрит. — Да, и что дальше? Что ты мне хочешь сказать?

Джой заговорила быстро, стараясь помешать себе думать.

— Нам нужно золото. Мне и Абуэлите.

Выражение лица Индиго не изменилось ни в малой малости, однако он заморгал, и Джой сочла это своим личным триумфом.

— Это для ваших глаз, для всех вас, мы расплавим золото и приготовим что-то вроде мази. Абуэлита знает — как. Но только надо спешить, потому что Граница может передвинуться в любую минуту.

Она ожидала взрыва издевательского смеха, ожидала его все утро, понимая, что важнее всего то, что последует за ним. Однако Индиго вновь удивил ее, сказав лишь, после недолгого молчания:

— У меня нет золота. Если тебе нужно золото, попроси его в «Папас Музыке».

— Мне он его не отдаст, — сказала Джой. — А тебе отдаст все до последней крохи. И сейчас у него золота куда больше, чем в день, когда ты пришел к нему. По-моему, он обзвонил, собирая его, всех своих друзей, всех, кого знает.

— Понятно. Стало быть, я должен продать мой рог, а золото отдать тебе.

Странное спокойствие Индиго пугало Джой сильнее, чем надменность, которой она ожидала. Пара совсем молоденьких единорогов прогарцевала мимо на длинных ногах, театрально сражаясь коротковатыми рогами и пыхтя, как паровозы. Налетел ветерок, принесший из гущи Закатного Леса надушенную пыльцу желтых цветов шайя.

— Да, — сказала Джой. — Именно так. Об этом я тебя и прошу.

Индиго потряс головой — изумленно, насмешливо, быть может, все сразу.

— Я должен очень точно понимать, о чем ты меня просишь. Ты хочешь, чтобы я остался голым — без рога, без золота, в твоем мире, где золото это все, где я, не имея денег, обращусь в ничто, в полное ничто, будь я даже с Шейры и будь я Древнейшим. И если я сделаю это, твоя бабушка состряпает волшебную мазь, которая позволит моему народу прозреть. Я правильно тебя понял?

Тут Джой заметила, что Индиго трясет, трясет зримо; голос его сорвался на последних словах.

— Я уже ответила тебе — да, — упрямо повторила она. — И когда ты перейдешь Границу и попадешь в мой мир, я обещаю сделать все, что смогу, чтобы помочь тебе. И мистер Папас тоже. У нас есть друзья, ты не станешь таким, как другие, те, что живут на улице и так далее. Обещаю, абсолютно.

И помолчав, добавила:

— Да и золото у тебя, наверное, еще останется. Абуэлита говорит, что его нужно немного.

Индиго улыбнулся ей — не косой, сардонической улыбкой, столь хорошо ей знакомой, но такой, которая казалась пришедшей издалека и предназначенной вовсе не ей.

— Нет, — сказал он, — я не стану таким, как другие, покинувшие Шейру, потому что у меня не останется даже рога, чтобы играть на нем на углах улиц. Мне придется полагаться лишь на свою изворотливость и, как ты сказал, на друзей — быть может, этого хватит, чтобы прожить, быть может, не хватит. А вернуться я уже не смогу никогда.

Джой попыталась ответить, но не смогла, во рту у нее совсем пересохло. Индиго спросил, тихо-тихо:

— И почему я должен сделать это?

Она так и не поняла потом, как долго смотрела на него, ощущая, что в голове ее не осталось ни единой мысли. Похоже, прошло очень долгое, гулкое время, прежде чем она смогла отыскать слова, хотя бы для того, чтобы подумать: Абуэлита, послушай. Я должна сию же минуту сказать что-то действительно умное и значительное, но ты же знаешь — я всего лишь твоя недотепа-внучка. Если мне предназначено помочь Древнейшим, помоги, и поскорее, мне, иначе нам придется бросить все это и навек поселиться вдвоем в «Серебристых соснах». И Джой откашлялась, борясь с зевотой, неизменно нападавшей на нее, когда она чего-то боялась.

— Потому что именно этого ты и хочешь, — сказала она. — Потому что ты знаешь мой мир гораздо лучше, чем я знаю твой, ты знаешь, что он собой представляет, и все-таки хочешь жить в нем, потому что он именно таков. Ну, то есть, ты каждый раз почти продаешь свой рог мистеру Папасу — и все-таки не продаешь. Конечно, ты испуган, мир, в котором я живу, напугает кого угодно. Но потому-то ты и хочешь жить в нем, потому, что он ничем не похож на Шейру. И я не думаю, что золото что-то значит для тебя, по-настоящему. Золото — это просто предлог для того, чтобы не сделать последнего шага. Я думала так с самого начала.

Собственный голос ее казался Джой надтреснутым, неуверенным, точно стрекот зимнего кузнечика, а доводы — жалкими, как истовое вранье братца Скотта насчет того, почему он не вынес мусор. Она чувствовала, что иссякает, иссыхает, истощается, что ей остается только умолкнуть под странно терпеливым взглядом Индиго. И внезапно сказала:

— Нет. Нет, забудь об этом, не слушай меня, прости, я не права. Прости меня.

И она повернулась, чтобы уйти, потому что никаких слов у нее уже не осталось, но легшая ей на плечо рука Индиго остановила ее.

— Погоди, — сказал он. — Это что же у нас получается? Столько слов, столько шума, и вдруг — не слушай меня.

Он не повысил голоса, но пожатье его руки заставило Джой вспомнить руки крияку, тащившие ее в крону их дерева.

Она повернулась к Индиго. Темно-синие глаза его были надменно вопросительными, как в день первой их встречи, и таким же вызывающим казалось чуть отвернутое в сторону лицо. Но вглядывался он в нее с вниманием, какого она не помнила. И Джой, пожав плечами, ответила:

— Ты прав, тут не о чем говорить. Я не пошла бы на это даже за тонну денег, какое же я имею право упрашивать тебя? Я уже сказала, забудь об этом, ладно? Абуэлита умная, она что-нибудь да придумает. А ты не беспокойся.

И снова она отвернулась, и снова Индиго развернул ее лицом к себе. Сохраняя интонацию неспешной беседы, он произнес:

— Я мог бы пересечь Границу прямо сейчас, голым, с пустыми руками, и отправиться в твой Вудмонт или еще куда-то. Без твоей дурацкой помощи и без помощи мистера Папаса. И ты это знаешь.

— Господи, я и забыла, как ты любишь перечить, — устало сказала Джой. — Теперь ты сделаешь это лишь потому, что я сказала тебе — не делай. Знаешь что, Индиго? Я тебе вот что скажу. Иди ты к черту. Делай что хочешь, а я возвращаюсь к Абуэлите. Когда осядешь где-нибудь, пришли мне по почте открытку, ладно?

Она уже далеко углубилась в Закатный Лес, все еще пытаясь придумать как ей оправдаться перед Абуэлитой, — я все провалила, ну все, это моя вина, он меня просто довел, — когда Индиго нагнал ее. Джой остановилась и молча ждала, пока он смотрел на нее так, точно никогда прежде не видел. И она свирепо таращилась в ответ, каким-то дальним краешком сознания понимая, что давно уже не боится его и даже почти жалеет.

Индиго вздохнул:

— Столько музыкальных магазинчиков на свете, — сказал он. — Столько магазинчиков в твоем роскошном и жутком мире, а мне непременно нужно было впереться в тот, в котором засела Джозефина Ривера. Ах, Джозефина, Джозефина, тебе следовало родиться в Шейре. Это избавило бы нас обоих от кучи хлопот.

Джон Папас принял рог почти неохотно, спросив у Индиго:

— Ты уверен? Послушай… — он кивнул в сторону Джой, — она рассказала мне об этой штуке, о ее значении, поэтому я кое-что понимаю. Так ты уверен?

— Ну, я всегда хотел этого, — негромко ответил Индиго. — Разумеется, — хотя нет, может, и вовсе не хотел, однако делал вид, будто хотел всегда. Разве это не первый урок по части искусства жить в вашем мире?

Индиго вложил серебристо-синий рог в руки Джона Папаса.

— Однако он дорого вам обойдется, я это уже говорил.

Джон Папас медленно приподнял рог, словно тот был намного тяжелее, чем думалось Джой.

— Не так дорого, как тебе. Это я тоже знаю, — он взглянул на Индиго, на Джой, вздохнул и опять покивал. — Ладно. Ладно. Если хочешь, подыщу тебе какую-нибудь коробку.

Пришлось дожидаться луны, сидя в открытом кафе невдалеке от автострады. Индиго раз за разом заказывал café mochas[7], — «Пока это величайшее открытие, какое я сделал в вашем мире! И кто знает, какие еще чудеса ожидают меня?» — а Джой все пыталась придумать, от чего его еще нужно предостеречь: ну, уличные грабители, ну, холестерин, ну, прививка от столбняка, ну, Служба иммиграции и натурализации («La migra, называла ее Абуэлита — Индиго, запомни, тебе совершенно необходимо получить „зеленую карту“, вертись, как хочешь, но получи!») — да, точно, истощение озонного слоя. В конце концов, после того, как она поведала ему о стрельбе из проезжающих автомобилей, Индиго со странным раздражением сказал: «Расскажи о твоем мире что-нибудь хорошее, такое, что тебе нравится, чего нет у нас в Шейре. Все остальное я узнаю и сам».

Джой долго думала, прежде чем ответить ему.

— Ну, кошки здесь хорошие. Мы кошку не завели, потому что у меня аллергия, но они правда хорошие.

Она чувствовала себя так, словно Шейра смотрит на нее глазами Индиго, ожидая правильного ответа.

— Тот мужчина под автострадой, — сказала она. — Ну, который заботится о твоей подруге. Который ей пиццу принес.

Индиго кивнул.

— Ты был прав, — сказала Джой. — Вот это лучшее, что у нас есть. Самое лучшее.

Небо над Вудмонтом набрякло, отяжелело от смога, и Джой затруднялась сказать, взошла ли уже луна, но Индиго знал — взошла. Он допил очередной café mochas, отер губы, улыбнулся улыбкой прогулявшего уроки школьника и протянул Джой руку. Та сидела, замерев, неспособная встать из-за столика.

— Пойдем, — сказал Индиго. — Я отведу тебя домой.

Джой оставила его на островке безопасности, руки ее были полны золотых монет, украшений, статуэток святых, а глаза так слепы от слез, что Индиго пришлось, взяв ее за плечи, повернуть кругом и указать на Границу.

— Ступай, — сказал он. — Верни моему народу зрение или оставь его с глазами, слипшимися от бесполезных притираний. Теперь уж не важно. Мы сделали, что должны были сделать.

— Мистер Папас поможет тебе, — прохлюпала Джой. — И я, как вернусь, тоже помогу. Все будет хорошо.

— А все уже хорошо, — тихо ответил Индиго. — Как ты думаешь, почему вообще стали слепнуть Древнейшие?

— Что? — Джой дернулась, пытаясь повернуться в его руках. — Что ты сказал?

— Спроси у своей бабушки, — на миг сжимающие ее плечи руки Индиго сдали ласковыми. — Уж она-то знает, твоя Абуэлита. — Да не дергайся ты, Фина Ривера, тут все-таки грузовики кругом… вперед!

Руки Индиго сползли ей на поясницу и с силой толкнули через Границу, в девственное спокойствие Шейры.

Как выяснилось, раздобыть золото для глазной мази Абуэлиты было гораздо легче, чем отыскать необходимые для нее травы. У некоторых из тех, что припомнила Абуэлита, точных подобий на Шейре не существовало, их пришлось выбирать наугад, и помощи было ждать не от кого; остальные же оказались и хорошо известными, и обескураживающе редкими. Однако в распоряжении Абуэлиты и Джой имелась бесценная помощь тируджа, побывавших везде и все знавших о травах, да и ручейные яллы обладали глубокими познаниями по части всего, что росло по берегам их ручьев и потоков. Названная сестра Джой обратилась даже за советом к речной знакомой Индиго, хотя как она уговорила речную яллу доставить необходимый для мази компонент — животный жир, — и как та его раздобыла, Джой не спрашивала да и спрашивать не хотела. Абуэлита проявила себя в этом отношении, как во всяком другом, женщиной практичной, сказав лишь: «А как, по-твоему, мы добывали его в Лас-Перлас? Не будь такой жеманницей, Фина». Она как раз растирала мазь смуглыми голыми руками.

Абуэлита же и разрешила, в конце концов, проблему получения огня, достаточного, чтобы расплавить золото. А именно, уговорила кучу взрослых шенди вдуть их крохотные, но белые от жара язычки пламени в ямку, которую она вкопала в сыром песке на берегу ручья и которую заполнила монетами Индиго. Когда Джой пожелала узнать как она общалась с дракончиками, Абуэлита ответила: «Querida, меня даже ночные дежурные в „Серебристых соснах“ и те понимали. Господи, я и с твоими родителями ухитрялась до чего-то договориться, как правило. Что мне после этого стайка дракончиков? — мелкая дробь».

Ко сбегал как-то ночью в пустынные нагорья и притащил оттуда алую тыкву-горлянку размером ненамного меньше его самого. Джой ничего подобного в тех местах не встречала, однако Ко сказал, что они там произрастают во множестве, нужно только знать, где их искать. Целый день ушел на то, чтобы продырявить хрящеватую оболочку тыквы и выдолбить ее изнутри, но когда это было проделано, Абуэлита получила отличный котел, в котором могла сколько душе ее угодно смешивать золото, сало, искрошенные листья, стебли травы и сок собранных ею растений. Этому занятию она предавалась в совершенном уединении, не подпуская к себе даже Джой, насвистывая сквозь зубы старинные песенки погонщиков мулов. И наконец, она дважды плюнула внутрь тыквы, произнесла два-три слова, никакого отношения к испанскому языку не имеющих, и призвала к себе Джой.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь мы с тобой выясним, понимали мы что-нибудь в Лас-Перлас или нет. Может, понимали, может, не понимали.

Джой в испуге вылупилась на нее.

— Может, не понимали? Ты же говорила, что эта штука всегда помогала.

— Я сказала — всегда? — Абуэлита выпятила нижнюю губу и легонько пожала плечами. — Ну, что со старухи возьмешь? Я могла и забыть что-то. Мы жили в ничтожном городишке, полном нищих фермеров, и уж какие только снадобья не пробовали, с ума можно было сойти. Но то, все-таки, был Лас-Перлас. А тут не Лас-Перлас.

— Индиго говорил, что это не сработает, — сдавленным голосом произнесла Джой. — И все равно продал свой рог.

Абуэлита мигом повернулась к внучке, обнимая, тряся и браня ее одновременно.

— Фина, ну что ты так дергаешься по всякому поводу? Мы сделали, что могли, большего от нас никто требовать не может. Сработает, не сработает, Индиго же все равно знает — мы старались изо всех сил. И Бог, он тоже это знает. Давай, гони всех сюда, пора.

Как ни боялась Джой, что Граница сдвинется, оставив ее с Абуэлитой в тысячах миль от дома, вид первых Древнейших Шейры, сходившихся, чтобы исцелиться, вымел из ее головы все прочие мысли. Абуэлита сидела с тыквенным котлом, под которым горел костерок, на краю смахивающего на прерию пастбища, граничащего с двух сторон с далекими, пустынными горами, а с третьей с тем, что сатиры называли Летней Топью — многие из них собирались там в самые жаркие дни. Здесь и увидела Джой шествие единорогов, растянувшееся до горизонта, за которым фигуры их терялись в дымке и мареве пронизанного солнцем воздуха. Такого количества Древнейших она не видела даже на равнинах: она пыталась сосчитать их, но почти сразу сбилась со счета. Они переливались всеми цветами — от красноты каркаданнов до золота, более яркого, чем монеты Индиго, до почти полуночной синевы ки-линов; царственные Древнейшие стояли, храня безмятежность, меж тем как отроки годами моложе Турика скакали и гарцевали вкруг них. И музыка Шейры, звучавшая яснее, чем ее когда-либо слышала Джой, праздновала их разнообразие, восставая со всех сторон так, словно ни воздух, ни земля больше не могли удержать ее. Будто люди выстроились в очередь на прививку от гриппа, — думала она, и бессмысленно хихикала, и отворачивалась ото всех, и плакала.

Абуэлита, перекрестив ноги, сидела у котла, смазывая запекшиеся, набухшие глаза Древнейших — тех, кто, подобно Турику, еще мог видеть, и давно уж ослепших, — называя знакомых ей единорогов по именам (Джой обалдела, поняв, с каким множеством их бабушка успела перезнакомиться за столь недолгое время), и повторяя снова и снова: «Подожди несколько дней — три, четыре, не знаю. Если ничего не изменится, вернись, попробуем еще разок». Так она просидела целые сутки, задремывая на несколько часов, — Древнейшие молча ждали, — и просыпаясь, пока не зашла луна. Джой раз двенадцать-тринадцать предлагала сменить ее, и всякий раз Абуэлита отвечала: «Нет, Фина, gracias[8]. Лучше я, не знаю уж, почему. Ты не волнуйся, мне хорошо. Ярадаи, ну что ты так трясешь головой? Я знаю, немного жжется, а ты потерпи».

Все это заняло два дня и еще одну ночь. Последним пришел Лорд Синти, и когда он склонил величавую черную голову к испачканным мазью усталым рукам Абуэлиты, та заснула, и все равно продолжала втирать мазь в его глаза. После этого она проспала, почти не просыпаясь, еще два дня и потому не увидела первого из Древнейших, пришедшего, чтобы поблагодарить ее. Видели они пока еще неясно, неуверенно, как бы во вспыхивающем и угасающем свете, но видели, видели по-настоящему, не тени, которыми так долго довольствовались, — и даже старейшие из них вглядывались в окружающий мир и в себе подобных глазами только что вставших на неверные ноги малышей. Абуэлита, как Джой в ее первое утро на Шейре, проснулась окруженная единорогами, и хоть они глядели на нее, не произнося ни слова, мгновенно села и сказала: «Сработало, а? Вот, будете знать, что такое Лас-Перлас!». И тут же заснула опять, и Древнейшие терпеливо ожидали, не шевелясь, пока она не проснулась снова.

Глава одиннадцатая

Именно Ко, чего, впрочем, и следовало ожидать, пришел за ними в ночь, когда Граница, наконец, передвинулась. Джой, разбуженная его запахом, как всегда отвратным и успокоительным, быстро села и повернулась, чтобы разбудить спавшую на лиственном ложе Абуэлиту. Однако Абуэлита была уже на ногах, глядела в темноте на бревно, в которое забивались на ночь шенди. Воздух казался горячим и словно бы похрустывал на коже Джой; горьковатый, грозовой привкус ощущался в нем.

— Время идти, дочурка, — сказал Ко. — Борода знает.

Джо обняла его.

— Я больше никогда тебя не увижу, — сказала она. — Никогда.

— Я перестал говорить «никогда» в девяностый мой день рождения — ответил сатир. — Шейра не исчезнет, луна тоже да и Граница не вечно же будет закрыта для тебя или твоей бабушки. Ты найдешь ее снова, где-нибудь в твоем мире — и может быть, раньше, чем думаешь. А мы подождем.

Он нежно прижал Джой к своей зловонной груди.

Послышался голос Абуэлиты:

— Фина, они исчезли. Дракончики.

Джой и Ко, развернувшись одновременно, подбежали к бревну. От шенди не осталось ни следа, расточился даже их странный медноватый запах. Паника сжала горло Джой.

— Граница! Я же не знаю, где Граница! Ко, что мне теперь делать?

— Спокойно, — ответил Ко, беспомощно вертясь туда и сюда. — Спокойно, дочурка.

Абуэлита присела под деревом и принялась неторопливо закалывать волосы.

В ужасе Джой вцепилась в плечи Ко и изо всех сил потрясла его.

— Ко, мы останемся запертыми в другом мире! Как же я верну Абуэлиту домой? Ко, пожалуйста, я должна вернуть ее!

— Ничего ты не должна, Фина, — негромко сказала Абуэлита. Джой с сатиром уставились на нее, улыбающуюся в темноте под деревом. А она продолжала: — Я решила, Фина. Я не вернусь.

— Что? — сказала Джой.

Желтые глаза Ко буквальным образом вылезли от изумления из орбит. Джой прошептала:

— Абуэлита, что ты такое говоришь? Мы обязаны вернуться домой.

— Ты, да, — мирно согласилась старуха. — У тебя семья, скоро начнутся занятия в школе, у тебя впереди целая жизнь, все там ожидает твоего возвращения. И Индиго, ты должна отыскать Индиго. А меня ничего не ждет, кроме «Серебристых сосен» и смерти. Нет, здесь мне нравится куда больше.

Пока Джой, разинув рот, молча смотрела на нее, в зарослях послышался зловещий треск и сразу за ним торжествующий крик Турика: «Ага, вот ты где!». Единорожик галопом проскочил лощину и подлетел к Джой, и слегка пихнул ее рогом, втискивая морду в свое любимое место — ей под мышку.

— Ты что тут делаешь? — требовательно спросил он. — Все шенди спят у Озера Трех Лун, там, где купаются каркаданны. А ты чего тут застряла?

Следующие несколько мгновений как-то смазались в памяти Джой. Она помнила, как ощупью искала в палой листве свой рюкзачок и кое-какие вещи Абуэлиты, как Ко поносил свою бороду последними словами за то, что та проморгала шенди. «Я должен был знать, что они могут уйти и ночью. Чем ближе Сдвиг, тем беспокойней и непоседливей они становятся». А затем, безо всякого перехода, она и Абуэлита оказались на спине Турика, летящего вверх по склону сквозь колючие, цепкие заросли, и Ко мчал следом, совершая на своих козлиных ногах большие скачки. Во всю скачку Джой орала на Абуэлиту, но та лишь пожимала плечами, показывала пальцем на ухо и приветливо улыбалась.

Озеро Трех Лун Джой видела до сих пор только издали — она все еще побаивалась каркаданнов. Окруженное скалами горное озерцо казалось маловатым для таких крупных созданий, но во всякое время трое-четверо их плескалось, взревывая, в его зеленых тенях. Однако в эту ночь озеро оставалось пустым, бледным в последних косых лучах уходящей луны. Шенди нигде видно не было.

— Здесь они, дочурка, — сказал Ко. — Второй раз моя борода меня не подведет.

Джой соскользнула со спины Турика и помогла спуститься бабушке. Они стояли, держась за руки.

— Это безумие, Абуэлита, — сказала Джой. — Господи-боже, что я родителям-то скажу?

Абуэлита легко махнула рукой.

— Скажи, что я вернулась в Лас-Перлас. Я уже много лет грозила им этим.

Улыбка ее вдруг стала не старой и кроткой, но такой по-молодому озорной, что сердце Джой, рванувшись к бабушке, попыталось выскочить из груди.

— И знаешь, что, Фина? — по-английски добавила Абуэлита. — Это почти что правда.

— Вот она, Граница, — объявил Турик. — Я же говорил!

Прямо посередке Озера Трех Лун возник переливающийся всеми красками занавес, обращая воду в самоцветное мельтешение лун. Джой старалась не смотреть на него. Она отчаянно цеплялась за Абуэлиту, повторяя:

— Я не хочу оставлять тебя здесь. Я буду скучать по тебе. Да и ты, разве ты не будешь — по мне, по всем?

— По тебе, моя Фина, буду, — ответила Абуэлита. — Я буду скучать по тебе так же, как скучаю по твоему дедушке. Разница только в том, что ты рано или поздно придешь навестить меня здесь, как приходила каждое воскресенье в «Серебристые сосны», а он не придет никогда. По остальным… — она протянула руку, ладонью вниз, и с сомнением поболтала ею по воздуху, — по остальным не так сильно.

Она еще раз обняла Джой, на краткий миг, и отступила назад, указывая на Границу.

— Ступай, ступай, на автобус опоздаешь. Да, — она вдруг с силой взяла Джой за запястья, — скажи Индиго… ладно, просто передай, что я люблю его.

— Индиго! — Джой снова рванулась к Абуэлите. — Индиго сказал, чтобы я спросила у тебя, почему ослепли Древнейшие, а я и забыла. Он сказал, что ты знаешь.

— Ау, этот мальчик, — Абуэлита с коротким смешком покачала головой. — Все произошло из-за того, что он слишком долго пытался продать свой рог, продать за деньги. А им такого делать нельзя, не в их это природе и не в природе этих мест. Вот и начались разброд и шатание, все стало разваливаться, comprendes, Фина?

— Но ведь он его все-таки продал, — закричала Джой. — Единственный, единственный из Древнейших, когда-либо продавший свой рог…

— Ну, так ведь не для себя же, — освещаемое Границей лицо бабушки, казалось, пульсировало, переполненное смыслом. — Я тебе уже говорила, дорога причина. Ладно, ступай, торопись. Я люблю тебя, Фина.

Граница танцевала, покачивалась над Озером Трех Лун. Джой взглянула на воду, на Турика, и тот гордо сказал: «Лезь на спину». Ко молча подсадил ее. Джой, и сама неспособная выговорить хоть слово, склонилась, чтобы обнять сатира, и тот прошептал: «Это ведь правильно, что я называл тебя „дочуркой“, правда?» Джой смогла только кивнуть.

Турик вступил в воду, высоко, как конь на параде, поднимая ноги, пока вода не дошла ему до колен, а Джой до туфель. Она обняла единорожка за шею и, пока они приближались к Границе, все говорила ему: «Это не прощание, нет, обещаю, Турик. Я найду вас опять, куда бы ни переместилась ваша дурацкая Граница, я снова найду Шейру. Обязательно».

— Ой, да знаю я, — беспечно ответил единорожик. — Я бы и не пришел сюда, если бы думал, что ты покидаешь нас навсегда.

Рог его переливался в свете Границы красной, зеленой и фиолетовой зыбью.

Небо уже наливалось охряным светом, тьма его кое-где серебрилась, показывая, что там, внизу, ждет нетерпеливая заря. Куда бы ни повернулась Джой, ей казалось, что она видит десятки и десятки притаившихся за деревьями, обступившими Озеро Трех Лун Древнейших, которые следят за ней — видят меня. Тень Принцессы Лайши приветственно опустила рог, как и тень ее огромного красного друга; голос Фириз медленно поплыл в мозгу Джой, мурлыча: «Я буду присматривать за твоей бабушкой, как ты присматривала за моим сыном. Спокойного тебе пути, смертное дитя».

Черного Лорда Синти она разглядеть не смогла, но голос его различила яснее, чем голоса остальных.

— Скажи Индиго, мы понимаем, что он сделал. Если страстная жажда его полностью принадлежать вашему миру навлекла на нас слепоту, то жертва, им принесенная, освободила нас, а может быть, и его тоже. Мы будем помнить. Скажи ему это, Джозефина Ангелина Ривера.

Когда они, наконец, достигли Границы, Турик почти уже плыл, а вымокшая по пояс Джой дрожала от предрассветной прохлады. Граница нависла над ними, куда более величественная и широкая, чем та, которую Джой привыкла уже воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Граница погуживала громко и глухо, как горячий жир на сковородке.

— Ну что же, — сказала Джой.

Она погладила Турика по шее, мрачно приготовляясь соскользнуть в воду и проплыть последние несколько ярдов. Однако единорожик дернул головой, остановив Джой рогом. И тут же Синти в последний раз заговорил в ней:

— Не пытайся плыть — одежда утянет тебя на дно. Встань на спину Турика и прыгни в Границу. Сделай как я тебе говорю.

Джой поколебалась, сбросила туфли и с трудом, размахивая, чтобы удержать равновесие руками, встала. Турик вдруг произнес:

— Может, я, когда вырасту, как-нибудь навещу тебя в твоем мире. В один прекрасный день ты поднимешь глаза, а я тут как тут.

— Нет! — воскликнула Джой. — Нет, Турик, не смей! Оставайся здесь, обещай мне! Обещай сию же минуту.

Турик пробормотал нечто, способное сойти за согласие — или не сойти. Потом сказал:

— Ну, тогда давай, упрись покрепче ногами и прыгай как сможешь дальше. Я помогу, — он медленно наклонил голову. — Считаем вместе… один, два…

На три спина его вздыбилась под ногами Джой, как большая волна, а сама она, присев, оттолкнулась и полетела в пылающее, шипящее буйство красок — и в то же мгновение начался Сдвиг. Граница вдруг обратилась в дым, в серые завихрения внутри медленно плывущей серости, и Джой полетела сквозь нее, бестолково маша руками, наугад, как ребенок, нашаривающий в ванне игрушку. Она утратила представление и о времени, и даже о том, падает она или взлетает в бесконечном дыму. Протянув ладонь, она нащупала ноги и подтянула их под себя, крепко обвив руками, чтобы обратиться в маленький мячик, только одна связная мысль и осталась у нее в голове: а что будет, если я вылечу обратно на шоссе? И Джой зажмурилась, отчаянно стараясь вспомнить милый смрад Ко…

…и обнаружила, что катится между ржавых насосов заброшенной заправочной станции. Вокруг на несколько кварталов тянулась изгородь, все здесь предполагалось снести для нового строительства; Джой увидела множество стоящих там и сям грузовиков и бульдозеров, но ни одного человека. Вечернее солнце висело низко, в воздухе витал еле слышный прохладный запах, нагнавший на Джой такое чувство одиночества, что она присела на островке самообслуживания и, опустив голову на ободранные коленки, заплакала. Спустя какое-то время она поднялась, попыталась выжать из джинсов хотя бы часть воды Озера Трех Лун и медленно огляделась, чтобы понять, в какую сторону ей идти.

Ладно. Ладно. Если переход прошел как обычно, я навещала Абуэлиту в «Серебристых соснах», а сейчас только еще еду домой. Ладно. Домой так домой.

Однако она долго еще стояла, глядя на пустые улицы, где уже снесли половину домов, и не видя их. Ни малейших признаков Границы она не увидела, как не смогла, сколько ни вслушивалась, различить ни единой ноты неуместной здесь музыки Шейры. А может быть, я ее на самом-то деле никогда и не слышала. Может быть, просто ощущала ее в себе, как голоса Древнейших, Теперь мне этого уже не узнать. Джой резко поворотилась и пошла прочь.

Однако домой она попала не сразу. Вечер застал ее в «Папас, Музыка», сидящей за столом Джона Папаса в старом купальном халате его друга, мистера Провокакиса; над джинсами ее, наброшенными поверх маленького нагревателя, вился парок. Джон Папас то задавал ей вопросы, то подливал греческого кофе, то напоминал, чтобы она позвонила родителям, что она, собственно, давно сделала.

— Из Дома уже звонили насчет Абуэлиты. Я сказала, что она в последнее время много говорила о Лас-Перлас, и может быть, все-таки отправилась туда, наконец. Это она вполне могла проделать, Абуэлита.

— Думаешь, они на это купились? — спросил Джон Папас.

Джой устало пожала плечами.

— Не купились, так купятся. Держать в этом их Доме человека стоит немалых денег, родители часто разговаривали об этом по ночам. Не думаю, что они поставят всех на уши, чтобы ее найти.

Некоторое время они сидели молча, наконец, Джон Папас спросил:

— Так, значит, все и расплавили, а? И он позволил ей сделать это? Силен, этот твой Индиго, — он кивнул в сторону серебристо-синего рога, лежащего в старом футляре от тромбона. — Знаешь, у меня теперь какое-то странное чувство, ну, вроде того, что мне, может, и следует вернуть рог ему. Как ты думаешь?

— Он не возьмет, — сказала Джой.

Джон Папас покивал.

— Ну, постараюсь как-нибудь всучить, сделаю что могу. Надо по честному. Он, стало быть, все еще где-то здесь?

— Ему пришлось остаться, когда Шейра… когда Шейра передвинулась.

Привыкни произносить это, думать, ты просто обязана, вот и все. И Индиго придется привыкнуть.

— Силен, — повторил Джон Папас. Он опять махнул рукой в сторону рога.

— Поиграй мне. Поиграй о Шейре старику, который ни разу ее не видел. Пожалуйста, поиграй.

Джой покачала головой.

— Не могу. Он его. Ты можешь хранить его, продать, сделать с ним что захочешь, все так, но он все равно останется его рогом.

Тут она встала, поколебалась, едва не села снова, но все-таки подошла к пианино и уселась за него, положив открытые ладони на клавиатуру. На подставке для нот стояли исписанные ею листы, но Джой даже не взглянула на них.

Долгое страшное время ничто не шевелилось в ней, не пело.

Она ушла. Ушла вместе с Шейрой — музыка, Абуэлита, все они, просто ушли. Ничего не происходит. Ее больше нет. И вдруг правая рука Джой дернулась, словно сама собой, и сыграла три взволнованных ноты, и левая последовала за нею в долгой, медленно восходящей роскоши поднимающейся над Шейрой луны. Где-то вдали Джон Папас сказал: «Ах!», и сказал: «Вот оно!», и еще что-то по-гречески. Джой подтянула рукава халата мистера Провокакиса.

Музыка Шейры начала подниматься, паря, из-под рук Джой, поздравляя ее с возвращением домой. В маленьком магазине пианино звучало как оркестр в полном составе, торжественно расцвечивая напевы, рожденные по ту сторону Границы и водопадом льющиеся сквозь Джой, выплескивающиеся из нее с таким ликованием, что она не могла ни вслушаться в них, ни их удержать. Играя, она закрыла глаза, и не только увидела Ко — унюхала его, как унюхала плод явадур, который он ей принес, и мягкую от синих листьев лесную землю. Она снова шла рядом с Принцессой Лайшей, снова вцеплялась в спину Турика, скачущего наперегонки с другими юными единорогами; она слышала похожий на звуки потока смех ручейной яллы, и зубовный стрекот пикирующих на добычу перитонов. Этого для нее было уже многовато, она почти заставила себя остановиться, но тут руки вспомнили молчание Лорда Синти, безмятежность дня, проведенного в наблюдении за дракончиками, хриплые голоса тируджа, распевающих что-то скабрезное, крапчатое уединение прогулок по Закатному Лесу. Если то и не была подлинная музыка Древнейших, она все равно привела Джой по-настоящему близко к ним, и закончив игру, Джой закрыла руками лицо, наполовину смеясь от изумления.

— Я поймала ее, поймала! Может быть, неправильно, не до конца правильно, но хотя бы так. Я поймала Шейру!

Джон Папас кивал, нелепая ухмылка его становилась все шире и шире.

— О да, кое-что ты поймала, это уж точно, кое-что совсем ни на что не похожее. Не знаю, что теперь будет — мы покажем ее нескольким людям, может, кто-то сыграет ее, выпустит записи, может, да, может, нет, — но свою «Сонату единорогов» ты поймала, малыш, и уже навсегда. Никуда она от тебя не денется. Она останется, — и минуту спустя старик добавил: — Спасибо.

Они сидели в темном музыкальном магазинчике, улыбаясь друг дружке. Наконец, Джон Папас встал, грузно протопал к витрине.

— Мне пора закрываться. Не хочешь проглотить что-нибудь отвратное у Провокакиса?

Джой натягивала еще сыроватые джинсы.

— Нет, спасибо, я лучше домой пойду, — она подобрала с пола потертый рюкзачок и тоже подошла к витрине. — Уже и темнеет рано. Ненавижу это время года.

Она помолчала.

— Особенно когда больше нет другого места, в которое я могла бы отправиться.

Джон Папас положил ладонь ей на плечо.

— Да будет тебе, Джозефина Ангелина Ривера. Будет тебе. То место, оно ведь еще существует, верно? Не похоже, чтобы оно исчезло совсем, — где-то оно все еще есть, так? Ладно, оно передвинулось, ну и что? Значит, и тебе нужно двигаться. И куда ты ни пойдешь, поглядывай по сторонам, вдруг оно рядом, — прямо сейчас и начни. Единорогов тут хоть пруд пруди, даже в Вудмонте. Ты это знаешь, я знаю, правда, может, больше никто. Ищи их, прислушивайся к музыке, прислушивайся к Шейре. Она где-то есть и ты найдешь ее, потому что хочешь найти. А времени у тебя предостаточно.

Джой выдавила улыбку.

— Наверное. Абуэлита сказала, что я отыщу ее снова. И Турику я обещала. Ну, до понедельника, — она отворила дверь магазина и вышла.

Джон Папас окликнул ее, показал на босые ступни.

— Ты уверена, что не поранишь ноги? Постой, я дам тебе денег, такси поймаешь.

Джой усмехнулась.

— Нет, я лучше пешком. Хочу пройтись.

— Они заметят, что ты босая, — сказал Джон Папас. — Если не родители, то братец твой уж точно. Как ты им объяснишь потерю туфель?

— Не знаю, — сказала Джой. — Успею еще что-нибудь придумать. Сейчас для меня главное не проглядеть худого паренька с красивыми, по-настоящему красивыми глазами и осанкой. Он где-то рядом.

Она аккуратно закрыла за собой дверь и пошла в сторону дома.

Примечания

1

Персонаж телесериала «Звездный путь».

2

Длинный черный шерстяной шарф, традиционная одежда мексиканских женщин.

3

Китайская система физических упражнений, развивающая навыки самообороны и медитации.

4

«Пульке», мексиканский алкогольный напиток из сока агавы.

5

Каменная ступка (амер. исп.).

6

Жидкая мазь, притирание, примочка (амер. исп.).

7

Кофе мокко (исп.).

8

Спасибо (исп.).

Content

Питер Бигл
Соната единорогов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания