Борисович Юрченко Сергей

Социология: Левиафан и дитя

© С.Б. Юрченко 2014

Социология: Левиафан и дитя

Люди приходят к убеждению, что поскольку у них есть государства, то они в них нуждаются.

Энтони де Ясаи

Содержание

Введение

Патриотизм и Психология

Иерархия и Природа

Государство versus Общество

Общество vs Человек

Власть vs Бог

Империя vs Коррупция

Россия vs Социология

Заключение

Введение

Единственная цель науки – давать правильные предсказания. В кратковременной перспективе человек (его мозг) только это и делает - предсказывает себе причинные последствия своих действий в ближайшем будущем. Но по мере отдаления во времени этих последствий его способность к предсказаниям резко ухудшается. Знание детерминистических законов природы позволяет ему существенно улучшить ситуацию. Мозг, как и все физические тела во Вселенной, подчинен термодинамической анизотропии времени. Мы помним прошлое, но не знаем будущего и пытаемся компенсировать это незнание вероятностными прогнозами. Если бы мозг не страдал этим вселенским недостатком или работал наоборот, зная будущее, но не помня прошлого, то в науке не было бы нужды вовсе. Каждый заранее знал бы все алгоритмы бытия (впрочем, он должен был бы их тут же забыть). Но даже если бы это было возможно, такое всезнайство не имело бы человеческого смысла. Любая жизнь оказывалась бы прожитой еще до того, как началась. Смысл жизни – в поисках ответов путем проб и ошибок.

Прагматическая ценность науки есть лишь попутное следствие ее способности делать успешные прогнозы. В таком понимании многие академические дисциплины науками не являются, а некоторые не могут быть причислены к ней в принципе, как то: философия, история, филология, юриспруденция и т.д. Это не умаляет их эстетическую или утилитарную ценность: философия может приносить умиротворение, история – удовлетворять любопытство, юриспруденция - вносить порядок в жизнь. Ни одним из этих качеств социология не обладает. В том виде как она была определена Контом и Спенсером, социология может быть наукой, но в смысле успешных предсказаний она ею все еще не стала. Современная социология в большей мере остается причудливой амальгамой философии, истории и психологии. А поскольку из этих трех дисциплин лишь психология удовлетворяет вышеназванному условию, то отсюда следует, что социология может преуспеть только через психологию. Кроме очевидных истин вроде тех, что общество обладает структурной функциональностью, состоит из страт, социальное действие в которых вызывает горизонтальную и вертикальную мобильность, а общественно-политический строй связан с уровнем развития производительных сил и производственных отношений, социология не содержит каких-либо универсальных утверждений, которые можно было бы назвать законами так, чтобы с их помощью делать предсказания столь же весомые, как в физике или биологии.

Гоббс, оценивая дикость как состояние войны всех против всех (bellum omnium contra omnes), где «человек человеку – волк», определял роль государства через образ библейского чудовища Левиафана, которого люди призвали себе на помощь с целью упорядочить собственное социальное бытие. «Цель государства - главным образом обеспечение безопасности», - так начинает Гоббс вторую часть своего труда [1]. Циничный труд Макиавелли под названием «Государь» есть ничто иное как инструкция по применению Левиафана в личных интересах правителя.

С тех пор о сущности государства было сказано многое. Гегель возносил его на мистический постамент «божественной воли», Прудон низвергал государство до «средства угнетения и насилия над ближними». В современном определении государство эквивалентно корпорации. Оно обладает (i) собственным юридическим лицом, отдельным от личности правителей, (ii) включает в себя правительственный аппарат и совокупность граждан (подданных), но не совпадает ни с тем, ни с другим, (iii) имеет четко определенные границы и (iv) существует только при условии признания другими государствами, которые впускают его на свой «рынок». Различие между корпорацией и государством лишь в том, что цель корпорации – максимизировать свою прибыль, цель государства – максимизировать свою власть [2].

Уже из одного этого определения можно сделать некоторые выводы. Стремление корпорации максимизировать прибыль приводит к монотонной инфляции и необратимому росту цен (не считая локальной дефляции). Экономист М. Фридман, считая, что «инфляция всегда и везде является денежным феноменом», предлагал конституционно ограничить инфляцию, т.е. запретить неумеренную эмиссию денег [3]. Говоря простыми словами, необходимо конституционно запретить человеческую жадность. Благая мысль!

А теперь далее по аналогии, если верно сравнение корпорации и государства, то можно утверждать, что стремление последнего максимизировать власть ведет к монотонной бюрократизации и неизбежному росту централизации в любом социуме, независимо от того, какой политический режим в нем осуществляется. Государства с течением времени неуклонно дрейфуют в сторону тоталитаризма, – точно так же как рынок сползает в инфляцию. Современный опыт нам показывает, что даже самая лучшая демократия по мере ее эксплуатации все больше становится ширмой, за которой общество бюрократизируется, а политический режим становится все более самодостаточным. Следуя рецепту Фридмана, государство должно конституционно запретить самому себе быть государством. Напоминает историю вдовы, которая высекла саму себя.

В данном исследовании мы попробуем взглянуть на государство прямо из человеческой души, из тех ее глубин, которых может достичь наш взгляд. Нами будут рассмотрены социологические корреляции между патриотизмом и коррупцией на историческом примере Римской империи и в статистике современного мира. На базе формального определения таких понятий как иерархия, родина, человек и общество будут выведены социологические законы пирамиды, орбиталей и сакрализации власти. А далее, следуя логике, мы придем к выводу, что империи противоестественны. Так мы найдем объяснение одному странному историческому факту: почему все империи, будучи по определению самыми могущественными образованиями, а значит не имеющими вокруг сильных врагов, не оказывались при этом самыми живучими (вечными в земных масштабах) государствами, но всегда разрушались – и часто от ничтожных встрясок. Неужели Левиафана может погубить укус блохи? Ближайший к нам по времени пример – СССР, для распада которого на одной шестой части планеты хватило манифестации в Москве.

I. Патриотизм и Психология

Прежде чем говорить о каком-либо феномене, его нужно определить. Иногда определения оказывается достаточно, чтобы все тем и кончилось, ибо читатель может сразу же не принять его и начать спор. Сошлюсь на исторический анекдот [4]. Платон, решив порассуждать о сущности человека, дал определение человеку как существу с конечностями, которое не умеет летать. Диоген-киник принес петуха и заявил: «Это – человек Платона». Тогда Платон добавил к своему определению: «Без перьев». Диогену оставалось только ощипать своего петуха. Хотите порассуждать о сущности человека? Попробуйте дать ему определение.

Дать определение понятию, чтобы потом можно было применить к нему логику, - такова суть науки. Этого требует элементарное уважение к языку, к тому самому Логосу, который, по Гераклиту, и есть наша психо-лингвистическая реальность. Ведь видим мы мир не предметами, а впечатлениями, осмысляем не физическими процессами, а идеями. Этот спор в западной философии о сущности языка длится уже 2,5 тысячи лет.

Так что такое «патриотизм»? Если кто-то скажет: патриотизм есть любовь к тому месту, где живешь, - то я последую примеру Диогена и укажу этому человеку на таракана. Он – патриот вашего дома и вашей тарелки с супом. Именно в этом смысле нужно понимать знаменитую фразу С. Джонсона: «Патриотизм есть последнее прибежище негодяя».

Отсюда напрашивается вывод, что истинный патриотизм (не негодяйский) должен абсолютно и полностью состоять из бескорыстия и заключаться в самопожертвования. Все ура-патриотические идеологии апеллируют именно к самопожертвованию. Зачем солдату терпеть предписанные ему воинским уставом «тяготы и лишения армейской службы», а если прикажут – убивать и быть убитым? Зачем полицейскому ловить, рискуя жизнью, воров и убийц (а они – патриоты?) или разгонять толпу радикальных манифестантов (а они – патриоты?), слыша от них оскорбления и угрозы? Зачем чиновнику добросовестно служить государству, зарабатывая невроз и радикулит? Зачем судье ревностно выносить приговоры, отправляя соотечественников в тюрьмы? Все – ради самопожертвования. И этого им достаточно? Никакого вознаграждения?

Конечно же, нет! Все понимают, что патриотизм и вообще любое доброе дело требует субсидий. Это понимают даже в Церкви. Если верующему ничего не нужно от Бога и он ничего не ждет от него в будущем, включая загробную жизнь, то зачем ему Бог и его жрецы? А сами жрецы служат Богу бескорыстно? Они не ждут от него воздаяния за усердие? Только камни бескорыстны. Камни – вот истинные безбожники без родины и дома.

Так каковы тарифы патриотизма? Коммунистическая идеология в СССР эти тарифы, по крайней мере, официально отрицала (раздавая пайки подпольно). Очевидно, именно поэтому коммунистическое бескорыстие 70 лет трещало по швам, пока, наконец, не лопнуло. И тогда новообращенные капиталисты заговорили о тарифах, – как для ЖКХ, так и для патриотизма. Актуальными стали призывы обеспечить чиновникам, полицейским, судьям, банкирам, врачам и учителям такие зарплаты, чтобы их патриотические аппетиты были полностью удовлетворены. Как измерить аппетиты человека? Сколько ему надо, чтобы родину любить? Похоже, патриотизм опять пришел в полное капиталистическое негодяйство.

Знаменитые 10 заповедей Моисея – это исторически один из первых Кодексов Патриотизма, который нам известен. Представлять Моисея космополитом, гуманистом и монотеистом – это не более чем простодушие и невежество. Моисей был национальный вождь евреев. Он ненавидел египтян, готовил свой народ к завоеванию Палестины, а понятия «гуманизм» в его времена не было и в помине. Человечество состояло из разрозненных, враждебных племен, многие из которых даже не догадывались о существовании друг друга. Что касается монотеизма, то со стороны Моисея было бы невероятно нахальным и бессмысленным утверждать, что все боги, включая древнейших богов Египта и Вавилона, есть выдумка, и только один бог настоящий – Яхве, явившийся ему в пустыне и говоривший с ним из горящего куста. Даже в псалмах Давида все еще можно услышать отголоски политеизма.

Яхве есть воплощение национального патриотизма для племени, затерявшегося в Синайской пустыни, и только он, бог-патриот, может дать евреям родину (землю обетованную). Это написано черным по белому в Пятикнижии. Собственно, с этого начинается 1 заповедь первой скрижали. Служить чужим богам – значит совершать предательство национальных интересов. Поэтому 2 заповедь с этой же скрижали гласит: «Не сотвори себе кумира». Еще совсем недавно (по историческим меркам) в СССР борьба с космополитизмом заключалась именно в низвержении несанкционированных властью кумиров из враждебного мира. Заметим, кстати, что «движение маккартизма» в США тоже велось под этим лозунгом. К параллели между СССР и США мы еще не раз вернемся.

Вторая скрижаль Моисея была посвящена нравственным запретам. Уж они-то, кажется, являются несомненно космополитными и гуманистическими. Да, - в той мере, в какой они универсальны для всего рода людского. Но Моисей – национальный вождь, а вовсе не учитель человечества. Лгать, красть, убивать, прелюбодействовать и завидовать – это, прежде всего, не патриотично. Народ, который так с собою поступает, губит себя сам. Нравственность – это просто здравый смысл, возведенный в ранг коллективного утилитаризма. Действия любого члена общества, приносящие вред именно этому и, возможно, только этому обществу, признаются безнравственными внутри общества. Ренегатство осуждается лишь со стороны того государства, которое предали. На противоположной стороне перебежчика объявляют героем (как, например, в истории Сноудена). Так появляются семейная мораль (ведь семья – это уже общество), корпоративная этика, классовая добродетель, национальная преданность. А теоретически венчает все эти субморали общевидовой гуманизм Гомо сапиенса, до которого Моисею, вообще говоря, не было никакого дела.

Поскольку социумы, в которых живет человек, вкладываются друг в друга как матрешки, то и его мораль оказывается полиорбитальной как положение электрона в атоме. Нравственный выбор человека в конкретном случае зависит от того, в какой орбитали он сам себя воспринимает. Древнекитайский теоретик патриотизма Мо-цзы выдвигал, например, такой постулат: «Если отец украл овцу, сын должен донести на него». Понятно, что здесь государственный, общенациональный патриотизм вступает в противоречие с патриотизмом семейным. Нравственный выбор сына в этой ситуации есть субъективный выбор орбитали, на которой он хочет остаться. Он должен решить, что ему дороже: семья или родина.

Ну, а ради чего его отец украл овцу? Не ради семьи? Не проявил ли он тем самым высочайший фамильный патриотизм, спасая от голода своих потомков? Так, сила и живучесть мафии заключается именно в фамильном патриотизме. А выживание и процветание нации в целом – в племенном патриотизме. Об этом и говорил Моисей. Идеальный народ – это народ-мафия, где все – за одного и один – за всех.

Т.о. возвращаясь к ворам и убийцам, следует признать, что они – скверные национальные патриоты. А взяточники? Если законы пишутся в интересах всего общества, то те, кто нарушают их в угоду себе, ставят тем самым собственный (фамильный, корпоративный, кастовый) патриотизм выше национального. Именно поэтому их сажают в тюрьмы, где они, очевидно, должны пройти курс патриотического воспитания. В этой связи на память мне приходит афоризм, услышанный в армии на курсе молодого бойца: «Мы вас тут научим родину любить» (недаром та армия, в которой я служил, немногим отличалась от тюрьмы). Значит ли это, что люди, чьи действия подпадают под статьи Уголовного Кодекса, безнравственны? Вовсе нет! Так они решили дилемму орбиталей. Казнокрад может быть заботливейшим семьянином, а вор и убийца пользоваться большим почетом в своей социальной группе.

Предметом социологии по определению является социум. Но какой именно? Социальные страты обволакивают человека и непрерывно ставят его перед выбором. Предпочтения формируются в нем подсознательно. В «понимающей социологии» Вебера предметом социологического исследования должны быть осознанные, целенаправленные действия людей [5]. Аффективное и бессознательное следует оставить психологии. Разве человек – машина, работающая по программе, которую себе назначила? Да, человек только и делает, что ставит перед собою цели. Но нравственный выбор в нем – это почти всегда спонтанное решение, а не продукт долгих размышлений, на которые у человека попросту нет времени в повседневности. Именно поэтому, кстати сказать, коллизия «ангела и демона» в человеке – главная тема искусства во все времена.

Фундаментальный вопрос социологии может звучать так:

Как коррелируют в человеке его социальные орбитали?

Почему человек подсознательно отдает предпочтение одним орбиталям в ущерб другим? Почему он бессознательно сужает круг своего патриотизма до членов семьи, до корпоративных коллег и т.д.? Почему преступность и коррупция в разных странах сильно разнятся? Национальные, т.е. генетические качества мы сразу же оставляем вне рассмотрения. Тогда остается экономическое положение. Причина – в нем? Не совсем. Но даже если бы это было так, и богатство прямо указывало на национальный и даже общечеловеческий патриотизм, а бедность сужала орбитали до примитивного эгоизма, само по себе экономическое положение нам ничего не объясняет. Экономика лишь указывает на то, как материальное благосостояние сказывается на психологии человека, которую он весьма слабо контролирует, являясь продуктом симбиоза биологии и среды.

Единственной реальностью, имеющей для нас значение, является человек. П. Т. де Шарден замечал: «Центр перспективы – человек, одновременно центр конструирования универсума. Поэтому к нему следует в конечном итоге сводить всю науку» [6]. Именно в человеке нужно искать все интересующие нас ответы. Как же быть с теми вопросами, которые на первый взгляд не имеют отношения к человеку? Таких просто нет. Даже вопрос черных дыр в космосе имеет значение лишь в человеческом смысле. Если бы и нашлись какие-то совершенно бесчеловечные вопросы, то ответы на них по определению были бы нам не интересны. Кажется, физик Паули, доказавший спин-статистическую теорему, говорил, что вопрос о том, сколько ангелов может уместиться на острие иглы, является бессмысленным. Но только человека может интересовать животрепещущая проблема бестелесной бозонно-фермионной сущности ангелов.

Нас же сейчас в первую очередь интересует такой вопрос: с чего начинается родина человека? А с чего начинается патриотизм? Очевидно, с любви к самому себе. Камни не бывают патриотами. Они просто не любят себя. Но один патриот может разбить камнем голову другому патриоту (даже если родина у них одна на двоих). Великая заслуга Иисуса перед миром и его великое преступление перед народом Моисея заключается именно в том, что он нашел в любой форме патриотизма (т.е. в любой форме любви к самому себе), как бы широко она не определялась, долю негодяйства и объявил ее социальным эгоизмом того или иного сообщества человеческих существ, объединившихся под знаменем той или иной святыни, будь то Бог, Родина, Священная Идея, Наследие Отцов и тому подобное.

Возлюби ближнего как самого себя? А что же делают все негодяи, объединившись в то или иное священное сообщество? Именно это. Этимологические корни «фашизма» заключены в слове «сплоченность». Возлюби ближнего больше, чем самого себя. Но это психологически невозможно, ибо вся психология начинается с солипсизма. Попробуй просто не любить себя. Это и есть задача, поставленная Иисусом (а также Гаутамой, Гераклитом и Лао-цзы). Пожалуй, тогда тебе и до ближнего не будет дела. По крайней мере, ты не станешь лгать, красть, убивать и прелюбодействовать, ибо все это делается из любви к себе. Но тогда лозунг «За Бога, Царя и Отечество» тоже перестанет иметь для тебя силу. А зачем Бог, Царь и Отечество тому, кто не любит себя? За порогом брошенного жилища его ждут смерть и Царство Небесное.

Все начинается с естественного эгоизма, эволюционно закрепленного в психике любого живого существа как инстинкт самосохранения. Этого же требует физиология: избегать боли и неприятных ощущений. Сколько не говори, что боль – лишь иллюзия, иллюзия остается болезненной. Мы вправе сказать, что любой организм обладает биологическим патриотизмом по отношению к самому себе. С него и начинаются все остальные формы патриотизма.

Будет считать по определению орбиталь естественного эгоизма нулевой. Соответственно, все прочие орбитали, возникающие вокруг нее, как то: фамильные, родовые, дружеские, классовые, региональные, национальные (при условии, что мы можем все их выявить) и т.д. вплоть до вселенских, – нумеруются по возрастающей.

Закон орбиталей. Патриотическое (эмоционально-нравственное) значение орбиталей убывает пропорционально их номеру.

Возможно, кто-то захочет сразу опровергнуть этот закон, приведя в качестве контрпримера многочисленные акты самопожертвования людей в военных условиях. Зачем человеку идти на смерть, если в нем преобладает эгоизм? Но тогда войны вообще должны быть невозможны, ведь никто не хочет умирать.

Во-первых, акты подобного самопожертвования являет нам и дикая природа: самка может погибнуть, защищая свое потомство, а самец погубить себя, добиваясь внимания самки. Все это – игры инстинктов, которые естественным образом включены и в психологию человека. Героем могут двигать инстинкты, или причиной его подвига может оказаться совершенно подавленная воля, или он до последнего момента рассчитывал на успешный конец, или шел на смерть в ожидании вознаграждения на небесах и в памяти потомков. Во-вторых, умирая за родину, человек всегда умирает в первую очередь за своих близких (даже если он, будучи зомбирован пропагандой, считает таким близким Вождя нации). Наконец, на миру и смерть красна. Тщеславие тоже может стать поводом для смерти.

Лучшим же подтверждением Закона орбиталей послужит такой мысленный эксперимент (его можно провести и лабораторно, тестируя мозг). Человеку предъявляют список новостей, в числе которых: (i) взрыв сверхновой звезды II типа в удаленном космосе, (ii) ураган на другом конце планеты и (iii) авария в доме, где он живет. Нетрудно угадать степень интенсивности его реакций: они будут усиливаться по мере сужения области последствий перечисленных событий вокруг данного человека.

Дети в Африке голодают. Кому это мешает спать но ночам, кроме их родителей? Мозг защищается в точном соответствии с Законом орбиталей. Он не в силах сострадать всему смертному человечеству. Нужно понимать, что мозг – величайший труженик, день и ночь контролирующий функции организма на протяжении всей его жизни, и единственное отдохновение от забот, которое он может себе позволить, это – самостимуляция. Безмерный патриотизм убьет его чрезмерными заботами и не оставит ни грамма удовольствия от жизни. Поэтому в основе всех форм патриотизма лежит здравый смысл. Т.о. Закон орбиталей совершенно рассудочен и преисполнен той мудрости, которой наш мозг с нами даже не делится, заставляя реагировать на информацию или игнорировать ее подсознательно.

Выясняется, что патриотизм – это фундаментальная проблема бытия, ибо человек – существо социальное, и по утверждению Аристотеля, вне социума он – или бог, или зверь. Так в какие социальные условия нужно поставить человека, чтобы в нем было побольше божеского и поменьше звериного? Как правильно обустроить планету, на которой он проживает свою жизнь?

II. Иерархия и Природа

Иерархия – совершенно естественная структура в природе. Обычные агрегатные состояния вещества, скажем, в виде воды или металла, не являются иерархией. Вода – однородна, а металл связан кристаллической решеткой. Удаление некоторой части ничего в них не меняет. Но отдельно взятая молекула воды или атом, изъятый из кристаллической решетки, – это уже иерархия, и удаление любого члена в них меняет иерархию.

Тут удобно воспользоваться геометрической интерпретацией. Прежде всего заметим, что иерархия не однородна и не изотропна. В ней присутствует выделенная ось, в направлении которой и происходит усложнение структуры, как в математической решетке. Ее симметричность минимальна: в ней есть верх и низ. Иерархия геометрически выглядит как пирамида (конус), но не как шар, куб или цилиндр.

Рис. 1

Асимметрия иерархии в природе связана с тем, что она выстраивается по функциональному принципу. Новый ранг в иерархии создается под новую функцию или, наоборот, новая функция требует создания высшего уровня на базе имеющихся. Цель такого строительства, вообще говоря, остается неизвестной нам, поскольку эволюция – не по механизму, а по своему предназначению – метафизична. С какой, например, целью природа (Бог) создала человека, нагромоздив огромное количество иерархий? Закон о переходе количества в качество лучше всего подходит именно к функциональной сущности иерархии, а не к простым фазовым переходам в физике (пар – вода – лед), хотя возможно, именно в них (путем конденсации) природа и нашла главный механизм для создания новых функциональных уровней иерархии.

Определение. Иерархия есть структура с минимальной симметрией, устроенная таким образом, что удаление любого ее члена (звена) приводит к разрушению иерархии (потери функции).

Все биологические виды есть результат генетических мутаций и естественного отбора. Этот механизм позволяет природе всегда создавать оптимальный продукт. Примем это как аксиому.

Постулат. Размеры естественной иерархии оптимизированы под функцию.

Это значит, что иерархия минимизирована сверху. Снизу она минимизирована элементарными частицами. Поскольку эти частицы составляют нижнюю «сырьевую» границу для всех физических тел, то все функциональные иерархии выстраиваются над этой базовой площадкой. И что же говорит нам «иерархология»? Ограниченность периодической таблицы, насчитывающей чуть более ста элементов, говорит нам, что первая же созданная природой иерархия – атомная – имеет предел. Почему не существует химические элементы со сколь угодно большим количеством орбит и соответственно электронов на них? Разве это не разнообразило бы мир еще больше? Природа предпочла оставить этот путь и перейти к более высокоорганизованной иерархии на следующем функциональном уровне.

Следующий качественный уровень иерархии природа представляет в виде молекул, построенных их атомов как из уже готовых кирпичиков мироздания. Органическая химия дает молекулярные структуры огромных размеров, а теоретически молекулярные цепочки могут быть сколь угодно длинными. Тем не менее, их оптимальный предел задается биологической клеткой, которая и определяет размеры структуры, представляя собою новый уровень иерархии. Очевидно, что оптимальность клеточной колонии в свою очередь определяется органом, из которых он формируется, создавая новую иерархию. Из органов складывается организм.

Организм также имеет свои оптимальные размеры. Недаром ведь динозавры вымерли. Будь причиной тому падение астероида на Юкатане, изменение климата или пандемия ящеров, нежизнеспособность всех этих гигантов (при том что многие другие организмы выжили) можно оценивать как прямую отсылку к Постулату об оптимальности иерархии. Динозавры оказались не оптимальными. В частности, это значит, что физические размеры Гомо сапиенса также заданы природой оптимально, по крайней мере, в земных условиях, и невозможно «сотворение» на Земле человека разумного с размерами муравья. Такая структура не способна обеспечить необходимую функциональную сложность, заложенную в человека. С другой стороны, минимизация сверху, очевидно, делает избыточным и бесцельно затратным создание человека с физическими размерами библейских великанов (может быть, они тоже вымерли?).

Попутно из нашего Постулата можно сделать априорный вывод, касающийся уже современных научных технологий, вызвавших всплеск кибер-энтузиазма: попытки создать искусственный (на кристалло-атомарном, а не на био-молекулярном уровне) интеллект, функционально равный человеческому мозгу, но при этом более компактный, обречены на неудачу. Если бы природа (Бог) могла бы сделать нас меньше, она бы так и поступила. Мальчик-с-пальчик и Дюймовочка экономичнее нас во всех смыслах.

Организм создает особь, из которых складывается как из элементарных частиц социум с его структурой. Если возможна зоопсихология, то возможна и зоосоциология. Что же она в свою очередь говорит нам? Согласно принятому Постулату она требует, чтобы социальные иерархии в животном мире также были оптимизированы. Когда мы обращаемся к классу насекомых, то обнаруживаем, что единственной по сути иерархией в нем является семья из пары родители-потомки. Коллективные насекомые вроде муравьев или пчел, несмотря на их многочисленность, создают все ту же семью с королевой-маткой во главе. Но нам не встречаются в природе сколь угодно большие муравейники или сеть пчелиных ульев с единой иерархией. Семья (рой), перейдя некий численный предел, просто делится на две половины, и отделившаяся часть создает собственную независимую иерархию.

Точно так же в классе млекопитающих не существует сколь угодно больших социумов. Например, львиный прайд состоит из самца, самок и потомства. И хотя некоторые виды хищников образуют стаи, размер таких стай, очевидно, имеет ограничение сверху. Что мешает гиенам или шакалам организовываться в такие полчища, которым не страшен ни один львиный прайд? Очевидно, их останавливает тот самый Постулат об оптимальности, закрепленный в их инстинктах (ведь в противном случае гиены истребили бы все виды хищников, кроме самих себя, обеднив земную фауну до катастрофических последствий).

В таксономии классификационная система называется иерархической, если любые два ее таксона (множества объектов) либо (i) не пересекаются (нет объектов, одновременно принадлежащих обоим таксонам), либо (ii) находятся в отношении соподчинения (то есть один из этих таксонов есть часть другого). Таким образом, каждый таксон иерархии состоит из одного или большего числа таксонов нижнего ранга, а также является подмножеством другого вышестоящего таксона [7]. Иначе говоря, порядок в иерархии определяется наследственными признаками: если таксоны А и В обладают признаком Р, то таксон С, принадлежащий им обоим, так же обладает этим признаком.

Рис. 1

Условие (i) логически необходимо лишь потому, что иерархия (например, биологическая) выделяется локально из мира в целом, определяя собственную нижнюю грань в виде элементарной базы (биологических особей). Та глобальная иерархия, о которой мы говорили выше, этим условием не страдает. Она едина, как едина природа. Так, например, два класса «планеты» и «люди» имеют в пересечении молекулы, атомы и частицы. Тем не менее, в дальнейшем, говоря об иерархии, мы будем иметь в виду таксономическую иерархии в социологии, нижней границей которой являются люди-функции (если не оговорено противное).

Человеческий социум начинается с пары родители-потомки, которые организовываются в родовые семейства. Фраза «Семья – ячейка общества» не перестает быть истинной из-за своей банальности. Из исторического опыта нам известно, что вид Гомо сапиенс практиковал на некоторых первичных этапах своего развития полигамию и полиандрию, но остановился он на традиционной семье из мужчины и женщины. И уж, конечно, произошло это не по причине нравственного выбора, а в силу все той же оптимизации иерархии.

Семья по форме и содержанию – это уже иерархия и продукт общественного договора. Классическая семья «муж – жена – дети» обладает в скрытой форме всеми атрибутами государства: правительством, бюджетом, планируемой экономикой, системой инвестиций и распределения благ, правосудием, полицией и даже пенитенциарной системой (непослушных детей наказывают).

Ее оптимизацию лучше всего характеризуют парадокс Кондорсе и теорема Эрроу, из которых следует, что при коллективном выборе достаточно трех членов (), чтобы суммарный итог их голосования по мажоритарному принципу приводил либо к результату, который не отражает мнения ни одного члена, либо создает «диктатора», чье мнение перевешивает все остальные [8]. Допустим 3 человека голосуют по 3 вопросам, принимая по каждому положительное или отрицательное решение.

Рис. 2

Большинством голосов оформляется решение, которое a) не устраивает никого или b) приносит полную победу мнению единственного.

Любой семейный психолог подтвердит, что оптимальная в численном значении семья состоит из двух голосов: мужа и жены, которым постоянно приходится принимать какие-то решения относительно самих себя и своих детей. Кому-то необходимы лекарства, кому-то нужна новая одежда, а кому-то хочется предметов роскоши. Подобные дилеммы решаются в нормальной семье автоматически. Чтобы разрушить институт семьи достаточно было бы заставить людей жить очень большими группами со всеми своими родственниками: родителями, братьями и сестрами (включая их семьи), дядями и кузинами, их детьми и внуками. Очень скоро такому семейству пришлось бы призвать на помощь семейного Левиафана, делегировав ему законодательную и исполнительную функции, бюджет и распределение благ, контроль, принуждение и репрессии в отношении несогласных. Возможно, именно поэтому общинная (полигамная) семья не сохранилась, царские рода приходили в упадок, а мировой фольклор полон шуток про тещ и свекровей.

III. Государство vs Общество

Государство и общество. Если вы не считаете это словосочетание абсурдным, если оно не кажется вам тавтологией, то это значит, что вы, сознавая то или нет, на интуитивном уровне разделяете их. Вы признаете, что Государство и Общество – это не одно и то же. С обществом на первый взгляд все более или менее понятно, - это люди, человеческая масса. К нему мы вернемся позже. Что же тогда есть государство? Каково его человеческое содержимое?

Если государство и есть общество, то нет причин противопоставлять их друг другу. Бессмысленны фразы, звучащие с политических трибун, вроде: (i) «государство должно быть гуманным и правовым», (ii) «государство имеет обязательства перед обществом» или (iii) «государство должно повернуться лицом к народу». Очевидно, (i) нельзя предписывать обществу быть гуманным и правовым (люди таковы, каковы они есть), (ii) человек и группа лиц не могут иметь обязательства перед собою, их можно иметь только по отношению к отчужденному существу, (iii) и уж совсем физически невозможно стоять к самому себе задом.

Так что есть государство, которое отчуждается от человека и часто противостоит обществу не лучшей своей стороной? Каков семантический денотат этого слова? Здравый смысл подсказывает, что всякий раз когда упоминается «государство», в контексте сказанного его денотатом является власть, бюрократия. Человеческое содержимое «Государства» - это чиновники. Это подтверждает и этимология (в русском языке): государство происходит от государя, правителя и всей его чиновничьей рати. Термин «государство» как эвфемизм избыточен. Правильно говорить: Общество и Бюрократия.

Знаменитая «бритва Оккама», положенная в основу научно-языковой методологии, требует изгонять из корректного словоупотребления лишние сущности: пустые понятия, дублирующие слова, термины-паразиты, поскольку они лишь запутывают картину мира, которую мы рисуем в своем уме. От слова «государство» в строгом научном смысле следовало бы отказаться. Возможно, оно удобно в истории, где летописцу – хронологу событий нет нужды отделять власть от общества. Там они идут тандемом. Именно поэтому история ничего не объясняет, но лишь констатирует. Из истории невозможно узнать, почему те или иные исторические события стали возможны. Какой, скажем, глубинный конфликт между обществом и властью привел это самое государство к расколу и гражданской войне, в результате чего, возможно, на месте одного государства образовалось несколько новых или остались одни лишь руины?

Например, из истории можно почерпнуть много информации о Риме со дня его основания в 753 г. до н.э. и до его разрушения вандалами в 455 г. и официального конца Западной Империи при гунне Одоакере в 476 г. Но история не объяснит нам, почему эта могущественная империя (как и все другие до нее) бесследно исчезла, да так, что сам имперский (титульный) народ сгинул вместе с нею, а его язык стал мертвым. В современном мире можно найти многие порабощенные этой империей народы: греков, евреев, сирийцев, армян, германцев, бельгов, италийцев, даже кельтов и иберов (басков), но не сыскать ни одного римлянина. Почему в мире не осталось даже самого крохотного народа, который хотел бы говорить на латыни? Что погубило римский народ?

Итак, государство состоит из чиновников-бюрократов. Это следует понять раз и навсегда. Фраза «Я служу государству» всегда означает одно: Я служу бюрократии». Если же гражданин произносит фразу «Я служу народу», то это значит, что он либо служит себе и своей семье, либо он – лицемер, «оборотень в чиновничьем мундире», для которого «народ и партия едины». Тот, кто служит народу (если такое допустимо) не может быть заодно с его антагонистом – государством.

Определение. Государство есть иерархия власти.

Иерархия естественна и необходима. Общество без иерархии невозможно даже на уровне семьи как биологической и социальной единицы размножения, эволюции и прогресса. Вероятно, отсюда и родилась идея, что цивилизованность социума определяется степенью его организованности. Хаос – враг цивилизации. Когда Гегель говорил: «Государство есть воплощение нравственной идеи», – он имел ввиду именно это [9]. Социальная иерархия есть благо, поскольку она упорядочивает мир. Культурные ценности создаются в условиях порядка и преемственности. Следовательно, служить государству, т.е. служить иерархии чиновников – это нравственно. Будучи университетским профессором, Гегель охотно служил государству, на содержании которого находился.

Так что есть государство? Это – благо или зло?

Руссо видел в государстве общественный договор кооперированных собственников. Левиафан Гоббса призывается собственниками для борьбы с хаосом собственного эгоизма точно так же, как они до этого приручили собак, чтобы те охраняли их жилища и стада. Вопрос лишь в том: можно ли приручить чудовище? У него проявляются те же самые эгоистические признаки. Он сам формируется из класса собственников, а класс, как известно, «тоже выпить не дурак!». Ничто человеческое ему не чуждо. Говорить, что государство может быть бесчеловечно, - это глупость. У Левиафана всегда человеческое лицо.

Социолог М. Вебер, например, полагал, что государство невозможно определить по его исторической цели или по специфической функции кроме одной: узаконенного права на насилие. «Современное государство есть организованный по типу учреждения союз господства, который внутри определенной сферы добился успеха в монополизации легитимного физического насилия» [5]. А поскольку иерархия всегда создается под функцию, то единственной функцией, ради которой создано государство, есть насилие. На фоне гегелевского определения более позднее и весьма популярное среди социологов мнение Вебера показательно в том смысле как меняется интеллектуально-позитивистское отношение к государству. Отсюда недалеко до анархического признания всякого государства злом. Кропоткин, обозревая идеи социалистов и коммунистов заключал: «…государство раздавит личность и местную жизнь, завладеет всеми областями человеческой деятельности, принесет с собою войны и внутреннюю борьбу за обладание властью, поверхностные революции, лишь сменяющие тиранов, и как неизбежный конец – смерть» [10].

Прежде чем понять, почему иерархия власти есть зло, необходимо выяснить, обладает ли эта иерархия какими-нибудь неотъемлемыми от нее свойствами? По крайней мере, одно такое свойство мы сейчас и проясним. Очевидно, что основание пирамиды состоит из того самого общества, над которым выстраивается бюрократическая иерархия. Существует ли какая-либо зависимость между площадью основания и высотой пирамиды? Иначе говоря, как формируется бюрократия в зависимости от численности социума? Понятно, что, скажем, армии из 10 тысяч солдат для эффективного функционирования нужно больше командиров первого звена, чем для такой же 1-тысячной армии. Для этого первого звена также требуется большее число управленцев во втором звене. За 2 звеном следует 3 и т.д. Следовательно, высота пирамиды Н прямо пропорциональна площади ее основания S:

H = kS                                    (1)

Здесь H – высота иерархии, измеряемая просто числом звеньев в ней. Логика подсказывает, что S соответственно должна измеряться численностью социума. Отсюда можно было бы просто перейти к территориальным владениям социума, т.е. интерпретировать S как географическую площадь, занятую социумом. Однако очевидно, что эта переменная устроена сложнее и зависит еще от плотности населения. Социум с высокой плотностью (скажем, в Европе) создает иную иерархия, чем социум с такой же численностью или такой же территорией, но при этом меньшей плотностью населения (в пустыне или тундре). В этом случае сам коэффициент k является индексом цивилизованности:

k = H/S                              (2)

Т.о. социальное содержимое S должно учитывать корреляции между численностью социума и его территориальным расселением. Современная статистика (2010 г.) показывает, что бюрократия в государствах сильно варьируется:

Таб.1

(http://www.profi-forex.org/novosti-rossii/entry1008060978.html)

Из таблицы нельзя сделать каких-либо выводов о прямой зависимости между численностью бюрократии Q и социума S. Лидерами «цивилизованности» оказываются огромный Китай и крохотная Латвия, тогда как экономически развитые социумы (Франция, Германия) минимально бюрократизированы, а сырьевая Россия вместе с технологическими США оказываются в середине списка. Данная статистика лишь говорит нам, что высота пирамиды Н и ее бюрократическое содержимое Q связаны опосредствованно через национальные и культурные особенности N:

Q = NH = kNS                              (3)

Пусть имеется социум с площадью S, который распадается на две равные части. Что произойдет с иерархией при сохраняющемся N? В силу уравнения (1) пирамида распадется на две равные части, а высота H каждой сократится вдвое. Конечно, по каким-то субъективным факторам (из естественного эгоизма чиновников, которые не желают быть сокращенными) пирамиды могут сохранить прежнюю высоту, но это уже предмет другого исследования. Для нас значение имеет то, что пирамиды в естественных условиях станут меньше. Это вполне соответствует Постулату об оптимальном размере иерархии.

Рис. 2

А теперь допустим, что имеются два социума А и В. Какова будет пирамида власти при их объединении?

Больший социум не поглотит меньший. Более того, их «федеративная сумма» не окажется простым аддитивным сложением пирамид. Новая пирамида создаст федеральную надстройку над высшими точками двух пирамид, связывая их вертикально, а образовавшуюся пустоту между ними заполнит бюрократической пульпой, выполняющей функции горизонтальных связей внутри иерархии. И в условиях новообразовавшейся пирамиды такая пульпа будет вполне целесообразной, удовлетворяя условию оптимальности. Бюрократия не терпит пустоты. Внутреннее пространство иерархии стремится к равномерному заполнению всех возможных путей связи. Здесь можно вспомнить шутливый закон Паркинсона: чиновнику для исполнения своих обязанностей необходимы другие чиновники.

Рис. 3

Закон пирамиды. Количество звеньев в иерархии власти возрастает пропорционально размерам социума.

Именно это и значит, что при объединении социумов бюро-пульпа растет не линейно, а гиперболически, поскольку под каждое новое чиновничье место в верхнем звене необходимо создается n-ное () количество мест в нижележащем звене.

Первый очевидный вывод из этого закона – самые высокие пирамиды власти создаются империями. Здесь нам необходимо определиться в отношении понятия «империя». Под империей мы будем подразумевать супергосударство, не давая ему точный измеряемый эквивалент. Я не вижу возможности определить верхнюю границу размеров государства (в численности населения или в территории) так, чтобы можно было говорить, что государство, перерастая эту грань, переходит в состояние империи. Будем исходить из интуитивного смысла этого слова, позволяющего нам называть какое-то государство империей, а какое-то – нет.

Здесь нет возможности сослаться и на политическое устройство социума. Например, Британская или Российская империи были монархиями, СССР и КНР – тоталитарными режимами, а США – демократией. С другой стороны, Швейцария, как и США, является конфедерацией, но это не делает ее империей. По крайней мере, так не принято считать. Словом, империя – это супергосударство, которое переросло некоторую стандартную грань. Так, республиканский Древний Рим по мере расширения своих границ превратился в монархическую империю. Распадение Кореи на два примерно равных социума создало в них совершенно разные политические режимы (что вообще дает хороший образец для социологического исследования, поскольку коэффициент N для них один и тот же).

Итак, государство становится империей в нашем определении прежде всего по количественным параметрам социума S. В соответствие с определением государства этой верхней гранью должно быть некое значение высоты пирамиды H, за пределами которой формируется империя.

Определение. Империя есть супериерархия власти.

Все плохое, что можно сказать в адрес одной империи, можно сказать обо всех империях. Все политические обвинения, которые обычно одна империя предъявляет другой, она бы с легкостью могла обратить против себя. По отношению к ним фраза о «бревне в собственном глазу» становится особенно актуальной. Какое количество, например, новых чиновничьих мест создал Евросоюз на базе уже имеющихся национальных пирамид власти? И как это отразилось на бюрократизации объединенного европейского социума? Критика в адрес ЕС со временем лишь усиливается, а сепаратистские настроения нарастают даже в рамках отдельных государств: в Англии, Испании, Италии, Бельгии.

В рамках той модели, в которой цивилизация и организованность становятся синонимами, в современном мире активно проводится политика глобализации. Верхом цивилизованности в представлении глобалистов является единое человечество, возглавляемое Всемирным правительством. Первым историческим шагом на этом пути стало создание ООН и МВФ. В чем прежде всего проявилось бы создание такого Всемирного правительства?

Согласно Закону пирамиды это в первую очередь потребовало бы создания самой большой иерархии власти, некой Вавилонской башни. Если воспользоваться визуальными образами, то современный мир можно представить как плато, покрытое горами разной высоты. Глобализация должна породить Вавилонскую башню, в которой сойдутся все вершины. Для создания Всемирного правительства потребовалось бы объединить все национальные пирамиды в региональные, их – в континентальные, а последние – в правительства полушарий, увенчанные Кабинетом Высших Чиновников под руководством Президента Земли.

Человечество наняло бы себе на службу такого Левиафана, которого легко спутать с Богом. Уж очень они становятся похожи. Это правительство не повелевало бы планетами, но на той единственной, где живут люди, оно стало бы всесильным и вездесущим. В его руках были бы тотальный контроль над всеми и ничем не ограниченное право на насилие.

Рис. 4

Кто были бы эти чиновники, создавшие Левиафана-бога? Самые мудрые и достойные представители человечества? Вовсе нет! Тогда, по крайней мере, ими оказались бы самые харизматичные лидеры наций? Тоже нет. Это были бы самые ловкие и влиятельные политики, сумевшие договориться со своими конкурентами, финансовые магнаты, купившие себе голоса. Здесь можно вспомнить «железный закон олигархии» Р. Михельса [11], согласно которому политическая элита возникает при любом жизнеспособном режиме, а ее значение возрастает пропорционально тому, что в нашем определении выражается высотой H пирамиды власти.

И что принесло бы это человечеству? Всеобщее равенство, благополучие, гуманизм, прекращение территориальных, межнациональных и религиозных конфликтов? Увы. Все человеческое осталось бы с человечеством. Создание Всемирного правительства и соответственно превращение всей планеты в Единую для всех Родину административно и законодательно внесло бы в психологию человека еще целое множество социальных орбиталей, требуя от него новых форм патриотизма, увенчанных патриотизмом всемирным. Разрушил бы глобализм все остальные ценности, создав нового Homo kosmopolites? Или это еще более запутало бы устаревший Homo sapiens?

Постулат об оптимизации иерархии связывает ее размеры с функцией. Поскольку функцией государства должно быть общественное благо, являющееся неизменной величиной (речь не идет о росте потребностей), то сама эта функция и задает параметры оптимального социума, т.е. площади основания S пирамиды, а следовательно и ее высоту H согласно (1).

Т.о. из Постулата об оптимальности и Закона пирамиды выводится правило для государств, запрещающее им быть сколь угодно большими.

Следствие 1. При неизменной функции размеры государства могут быть оптимальными лишь в некотором диапазоне социальных величин, как то: численность населения и территориальные владения при определенной плотности их заселения.

Природная (биологическая) иерархия способна естественным образом перерасти в супериерархию лишь при изменении ее функции. Такой функцией в случае государств может быть, например, космическая угроза для всего человечества в виде фантастического вторжения инопланетян. Тема вторжения оказывается хорошим средством для пропаганды глобализации. Она, собственно, так и используется в голливудском кинематографе, возводя США на пьедестал защитника человечества (и оправдывая таким образом претензии этой империи на мировое лидерство).

Идея новой расширенной функции при естественном стремлении империй к максимизации своей власти оказывается очень популярна в высших политических кругах. Так, например, ЕС был создан Маастрихтским договором в 1992 г. под новую функцию – общий рынок и «создание особой многоуровневой системы управления». Роль «глобальной угрозы» способны сыграть и вполне земные проблемы: мировой терроризм, экологическая катастрофа и т.д. Внушив социуму необходимость введения новой функции для государства, бюрократия тем самым добавляет к легитимному по Веберу праву на насилие столь же легитимное право на максимизацию этого насилия. Скандал с тотальной слежкой правительством США за своими гражданами – ближайший тому пример. В этом случае призывы к планетарному патриотизму под эгидой Всемирного правительства могут стать последним прибежищем планетарного негодяя, который, очевидно, станет политической силой в недалеком будущем. Блок НАТО – первая ступень к нему.

Нетрудно видеть, что Закон орбиталей и Закон пирамиды разнонаправлены: значимость патриотизма убывает по мере удаления от человека, тогда как значимость иерархического звена, напротив, возрастает по мере возвышения над индивидом. Поэтому они неизбежно вступают в противоречие, известное нам как революционное противостояние верхов и низов.

Рис. 5

Так что дало бы человечеству Мировое правительство (естественно, с единым военным командованием, всеобщим контролем спецслужб и планетарными тюрьмами)? Принесла бы Всемирная власть еще большую бюрократизацию и регламентацию жизни? Да. Усилила бы централизация нетерпимость и карательные процессы? Да. Усугубила бы она те самые конфликты между верхами и низами? Да. И это меньшее из зол. А чтобы понять большее из зол глобализации, нам понадобится обратиться к природе человека, приняв во внимание его психологию, ибо этот человек никогда не оказывается простым функциональным элементом единого бюрократического механизма, предназначенным для добросовестного патриотического исполнения своих обязанностей перед социумом.

IV. Общество vs Человек

Гамлет говорит о своем отце: «Он человек был!» И кажется, все понимают, о чем идет речь. Но о чем идет речь? Что значит – человек? Это – то, что звучит гордо? Мы все с легкостью пользуемся этим словом, но отдаем ли мы себе отчет в том, о чем говорим? Кто он – человек? Из чего состоит этот человек? Из рук, ног, сердца, гениталий? Конечно, нет. Он может остаться без рук и ног, ему можно заменить сердце и другие органы, он не перестанет от этого быть человеком. Человеку нельзя заменить мозг. Собственно, мозг и есть то, что мы в просторечии называем человеком.

Если провести общественный опрос среди людей на тему «Что хочет человек?», в списке ответов будут фигурировать счастье, здоровье, деньги, власть, слава, любовь, бессмертие и т.д. А теперь заменим в этом вопросе «человека» на «мозг», которые по сути являются синонимами, а значит просто переформулируем тот же вопрос. Но ответы окажутся совершенно другими. Прежде всего, большинство людей вдруг осознают, что они ничего не знают про мозг. Каждый обыватель – носитель мозга, но он им совсем не интересуется. Человек как таковой есть марионетка мозга, кажущаяся себе совершенно независимым существом.

Увы, вся его свобода укладывается в рефлекторную дугу. Достаточно ткнуть в этого человека пальцем, чтобы в нем произошел выброс адреналина. Так ведь и собака, если ткнуть в нее палкой, начнет лаять. А если ударить этой палкой по мячу для гольфа, то он покатится в лунку. Разве с точки зрения того, в чьих руках палка, это – ни одно и то же? От мяча до собаки и от собаки до человека – один шаг.

Совершенно не следует путать человеческую свободу воли со свободой от человеческого. Метафизика последней есть предмет той высшей душераздирающей философии, в которой мысль отрицает все: материю, Вселенную, человеческую душу и человеческого бога. Но нас в данном случае интересует приземленная свобода воли. Эта свобода доступна и собаке (а, возможно, и мячу, если принять во внимание нарушение локальности в квантовой механике).

Так чего хочет мозг? Очевидно, он не хочет еды и секса, ведь живет он нейронными импульсами. Не имеют для него смысла деньги, власть, слава, сила, красота, успех. По сути, все человеческое чуждо мозгу. Ему необходим такой набор импульсов, который оценивается им как комфортное состояние. Мозгу нужен нейрокомфорт. Его высшие формы мы называем эйфорией, благодатью, нирваной. И ради этого мозг занимается самостимуляцией. Мир оказывается для него психогенным местом, которое периодически приводит его к дискомфорту. Постоянный дискомфорт мы называем депрессией, острый – неврозом, а фундаментальный – психозом. Мозг защищается от такого состояния выработкой дофамина и других нейромедиаторов. Но именно в повышенном содержании дофамина психиатры видят главную причину шизофрении и лечат этот мозг, который спасаясь от депрессивного мира создает собственную альтернативную реальность, анти-дофаминовой терапией.

Зависть как социальный фактор – это зависть к чужому нейрокомфорту. Обездоленного приводит в ярость один лишь вид самодовольного собственника. Ему не нужно видеть, чем именно владеет этот человек и в каком количестве, чтобы понимать, как этому человеку хорошо в этом мире. Но и озабоченного бизнесом богача может кольнуть «в самое сердце» (т.е. в самый мозг) вид блаженствующего бедняка, который счастлив в своей хижине или на обочине дороги (если это возможно). Биржевой спекулянт, если отбросить частности, ищет в конечном итоге той же благодати, что и монастырский отшельник. Не в деньгах счастье, оно – в нейрокомфорте.

Все начинается с социума. Младенец (мозг) издает свой первый вопль, вывалившись из лона солипсизма в социум. Отныне он – один из многих. Но новорожденный мозг этого еще не знает. Он не знает, что родился в какой-то стране, в каком-то городе, с каким-то цветом кожи, полом и национальностью. Он не знает, что у него есть родители. Он даже не знает, что у него есть тело. Эти путы свяжут в нем ангела и зверя позже. А пока он – бог, творец собственной Вселенной, в которой есть только он сам. Жизнь низведет его с этого престола, оставив в нем ностальгическую «волю к власти» от тех времен, когда он был всем и все было им. Вселенная принадлежала ему. Ее единственным законом была воля младенца. И криком выражал он свое недовольство. Он был той самой ницшеанской «белокурой бестией» в колыбели солипсизма. Не будет преувеличением сказать, что сверхчеловек Ницше – это дитя. Может быть, человек и произошел от обезьяны, но формируется он из новорожденного сверхчеловека, лишенного всякой нравственности, не ведающего животного страха и не питающего почтения к святыням.

Мозг – нейросолипсист. Он хочет вернуть себе власть над Вселенной, которая была безжалостно отобрана у него в детстве, когда ему открылись размеры этого мира и его собственная ничтожность в нем. С этой утратой он вынужден жить. Социум с выстроенной над ним иерархической структурой предоставляет ему компенсационные возможности. О притягательности власти в истории было сказано много. Г. Киссинджер характеризовал ее как «самое сильное возбуждающее средство», Д. Оруэлл утверждал, что «цель власти – сама власть». Власть – это дофаминовый нейрокомфорт. Перефразируя Оруэлла, можно сказать, что цель наркомании – сама наркомания. Действительно, разве в употреблении наркотиков есть еще какой-то смысл? Пожалуй, наиболее известный афоризм в области «филократии» приписывают Дж. Актону: «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». Алкоголь и наркотики развращают всех, кто к ним приобщился.

Чем власть развращает мозг? Тем, что возвращает его в лоно солипсизма, где «есть только я, все остальные – подделки» (Ходасевич). Абсолютная власть делает человека великовозрастным младенцем. Нравственность, как мы уже говорили, имеет смысл лишь в отношении к отчужденному существу, и возникает она как компромисс между разными волями. Ребенок даже не понимает смысл слова «воровство», он просто берет то, что ему понравилось, ведь этот мир – его собственность. Разве одного его желания владеть вещью недостаточно? Собственно, мир именно потому и оказывается психогенным местом для мозга, что в нем оказывается слишком много людей, с которыми приходится считаться. «Ад - это другие» (Сартр).

Возвращаясь к социальным орбиталям, по которым движется человек, можно утверждать, что его патриотический выбор всегда совершается в пользу той орбитали, на которой его мозг ожидает получить наибольший нейрокомфорт. Династии служат фамильному патриотизму, но истории монарших семей полны и кровавых конфликтов: отцы обезглавливали сыновей, жены травили мужей. Вопрос лишь в том, какую орбиталь мозг счел более предпочтительной для себя. Для монаха, принявшего схиму, монастырь может оказаться более нейрокомфортным местом, чем дворец.

V. Власть vs Бог

Давно замечено, что тираны и диктаторы отличаются детской капризностью. Их наивное своеволие поражало и поражает приближенных. Еще одним сопутствующим им качеством являются одиночество и недоверчивость. Одиночество – это расплата за младенческий солипсизм того, кто хочет быть в мире единственным, а недоверчивость – состояние повзрослевшего младенца, который понял, что мир его не любит, и он ничего не может с этим поделать. Людей можно подчинить себе, запугать их до дрожжи, но нельзя заставить их любить себя. Осознание своей ничтожности перед миром и временем есть путь в безумие. Оно столь невыносимо для мозга, что эту дорогу никто не проходит до конца, прячась в какой-нибудь нише солипсизма вроде семьи, религии или народа.

Правителю же хочется, чтобы им дорожили в соответствии с ростом значимости звеньев в иерархии власти. Сколь показательна и забавна фраза Луи-Филиппа I, который, уезжая в изгнание в 1848 г., говорил: «Бедные мои подданные! Они погибнут без меня!». В мире не было и никогда не будет правителя, который желал бы зла своему народу (разве что при психических патологиях как у Нерона или Павла), ведь для него патриотизм и солипсизм становятся одним и тем же, выражая его любовь к самому себе. Поэтому, кстати сказать, ни один правитель не может быть оправдан любовью к народу. Короля делает свита. Никто не мечтает спилить сук, на котором сидит.

В патриотической парадигме Мо-цзы индивид должен ставить общественное благо выше личного, его патриотизм должен возрастать по направлению оси пирамиды. Конфуций, считая ритуалы цементом, скрепляющим общество, и возводя правителя в ранг полубожества, был более последователен, чем Мо-цзы, который считал ритуалы и религию пустой тратой времени и сил. Именно поэтому конфуцианство стало имперской идеологией Китая. Общественное благо должно быть сакрально.

Олицетворением этого общественного блага становится тот, кто возглавляет пирамиду. Так кому должен донести сын на вора-отца? Правителю через его слуг. Индивид должен ставить главу государства выше отца и матери, друзей и коллег. Вся природа пирамиды власти понуждает ее членов к самообожествлению. Даже если бы они не являлись носителями солипсической психологии, этого требует идеология общественного блага. Именно это общественное благо становится ширмой для реализации своего врожденного солипсизма людьми, стремящимися во власть. При этом от социума, состоящего из таких существ с той же психологией, требуется отказ от солипсизма.

Мудрецы всех времен, следуя парадигме государства как общественного блага, не уставали препровождать свои рассуждения призывами к правителям быть подобными отцам. Трудами этих умов была создана Святая Троица человечества: Бог, Царь, Отец. Эти три ипостаси уже со времен Моисея начинают сливаться как тертуллиановские una substantia (одна субстанция) и tres personae (три лица). Биологический отец царствует над юным сыном (порождая у него фрейдовский «комплекс Эдипа»), земной царь приобретает сакральные признаки бога пред своим народом.

Спустя тысячелетия Гегель продолжает повторять эту идею: «Государство есть осуществление свободы не согласно субъективному капризу, а согласно понятию воли, т.е. согласно ее всеобщности и божественности» [9]. Итак, (1) государство (иерархия чиновников) есть воплощение нравственной идеи, (2) правитель (верхнее звено иерархии) есть воплощение государства. А далее по законам классической логики (3) правитель становится носителем божественной воли. Так ведь это просто образец конфуцианства, в котором правители являются посланниками неба, а сама власть божественной.

Закон сакрализации власти. Иерархия власти над социумом подвергается сакрализации пропорционально высоте пирамиды.

Этот социологический закон имеет корни в глубинной психологии человека, в его первородном солипсизме, который подвергается двойной фрустрации извне и внутри: со стороны общества и при осознании своей смертности самим индивидом. Археологические свидетельства этого закона мы обнаруживаем в древних захоронениях, где цари погребены с божественными почестями и надеждой на загробную жизнь. Из этого же источника питается социальный институт религии. Власть (чиновники) и религия (жрецы) идут по истории человечества рука об руку.

Не харизматичный лидер создает сакрализованную власть, сакрализованная власть создает харизматичного лидера. Степень его сакральности соответствует его месту в иерархии. Персонифицированным воплощением сакральности становится тот, кто находится на вершине власти. Так возникает «гений места». Идеальная по Веберу бюрократия при этом ничего не меняет в статусе правителя. Его правление через «слуг» может нести благоденствие или нищету и мучения народу, но сам статус не подлежит переоценке.

Всем известен президент США, но немногие помнят президента Швейцарии, при том что их политические (конфедеративные) статусы равны. Обладают ли президенты США некими замечательными личными качествами, которых нет у швейцарских? Они и в этом скорее всего равны. Их отличает лишь высота пирамид, на которых они находятся, и соответственно величины социумом (а также территорий, занятых социумами). Иначе говоря, США – империя, а Швейцария – нет. Могущество внушает почтение, за которым не стоит какое-либо нравственное чувство. Так, верующий почитает божество, даже если имеет неоспоримые свидетельства его жестокости и несправедливости. Ведь Творец создал Вселенную и человека по законам, которые очевидным образом бесчеловечны.

Представим себе, что Россия фантастическим образом сжалась до размеров Финляндии. Согласно Закону пирамиды ее высота уменьшится во столько же раз. Это сокращение вертикали власти станет катастрофическим для лидера империи, который лишится большей части своей сакральности. Его личность может иметь значение для тех, кто непосредственно окружает его, для социума харизма правителя зависит лишь от высоты пирамиды, с которой он возвышается над толпой. В конце концов, любому правителю достаточно лишиться власти, чтобы стать частным и, возможно, совершенно заурядным лицом. Низверженных правителей презирают, обыватели плюют им в лица и казнят их на площадях.

Рис. 6

Возьмите первого встречного с улицы, возведите его на этот сакрализованный престол, - и метаморфозы, происходящие с психикой этого человека, станут легко предсказуемыми. И действия его, как «гаранта Конституции», одним из первых пунктов которой является целостность государства, т.е. целостность иерархии, окажутся вполне ожидаемыми. Он будет усиливать вертикаль власти, лишь усиливая роль бюрократии, а значит – и ее коррупционность. Ему придется преследовать сепаратизм вплоть до военных акций против того или иного региона или национального меньшинства. Ему захочется подавлять и цензурировать естественную моральную неприязнь к себе как разновидность анти-государственности (равной антинародности в той мерзкой терминологии, где власть и общество едины). Он станет ревниво поддерживать свой сакральный статус, все больше притягивая к себе тех людей, чей патриотизм прямо пропорционален их негодяйству.

Перефразируя Актона: власть возвращает человека в солипсизм, абсолютная власть возвращает его в солипсизм абсолютно. Самовластный диктатор становится богом, а бог - чудовищем. Ницше тонко чувствовал это сходство между богом и чудовищем, младенцем и Левиафаном. В дохристианском мире такое сравнение не показалось бы кощунственным, поскольку в нем не было противопоставления между ужасным и прекрасным, между демонами и ангелами. Даже эллинистические боги, самые антропоморфные из древних богов, были полны того детского эгоцентризма, при котором можно отрывать по очереди все лапы и крылья у насекомого, желая посмотреть, как оно будет жить дальше. Эти боги были прекрасны и лишены сострадания к тем ничтожным существам, что копошатся у них под ногами.

VI. Империя vs Коррупция

Нами уже установлено, что Закон пирамиды и Закон орбиталей разнонаправлены. Их естественное противоречие власть пытается преодолеть сакрализацией своего статуса. По мере возвышения иерархии (государства) над мозгом (человеком) ее собственная внутренняя значимость возрастает, тогда как в мозге патриотическая ценность социальных институтов и групп убывает по мере их удаления от него. Так, проблемой религии во все времена было то, что верующие в жизненных заботах забывают своих кумиров. Бога нет в повседневности. Именно с этой целью Моисей ввел в свои скрижали 4 заповедь о субботнем дне, в который следует отрешиться от всех дел и посвятить себя Яхве.

Точно также власть, воспринимая себя как благо (а была ли власть, которая считала себя злом?), считает благом возводить процесс самосакрализации в ранг государственной идеологии. Ее атрибуты всегда священные: Конституция, Суд, Армия, Тайные службы. Священными оказываются даже фетиши: флаги, гербы, гимны, памятники, удостоверения, униформа, номерные знаки автомашин. Если так обстоит дело в государствах, то что же в этом случае происходит с империями? В них по определению начинается процесс суперсакрализации власти. Он абсолютно объективен в том смысле, что не зависит, пользуясь терминологией Гегеля, от «субъективных капризов», но совершается согласно «всеобщности и божественности». Правитель империи становится тем самым «гением места» автоматически.

Республиканский Рим являл образцы патриотизма граждан и царей. Но по мере превращения его в Римскую империю патриотизм граждан по Закону орбиталей все более сужался. Самым простым, исторически верифицируемым и статистически проверяемым индексом антипатриотизма в том или ином государстве можно считать степень его коррумпированности. В социологии подобный подход принято называть теоретической моделью предмета исследования (ТМПИ). В качестве ТМПИ мы примем параллель между патриотизмом и коррупцией как логически коррелирующие показатели.

Мы не можем протестировать древних римлян (даже если бы у нас был разработанный тест на патриотизм), но мы имеем записи римских историков, из которых следует, что эта империя захлебывалась в коррупция. «Патронаж», при котором богатые граждане покровительствуют бедным, существовал в Риме издавна. Подкуп электората кандидатами стал открыто применяться со времен Первого триумвирата. Попутно этой практике развивался и обратный процесс – мздоимство должностных лиц: законодателей, чиновников, судей, полиции. Империя жила войной, облагая народы налогами. Захват чужих экономик был чем-то вроде добычи полезных ископаемых: максимум прибыли при минимуме затрат. Это все более развращало титульный народ, который требовал «хлеба и зрелищ». В конце концов, сама армия стала наемной, состоящей преимущественно из варваров. Бытует мнение, что Рим отказался от «религии отцов» и принял христианство лишь потому, что его исповедовала большая часть варваров. Во времена так называемых «солдатских императоров» трон чаще всего получали за взятки, которые раздавались армии наемников.

И при этом со времен Юлия Цезаря, первым узурпировавшего власть в Риме, был принят закон об оскорблении величия «crimen laesae majestatis» (46 г. до н. э). Показательно то, как этот закон в противовес патриотическому разложению империи, вместе с которым росло глухое недовольство социума, все более ужесточался. Если при Августе, объявившим себя приемником Юлия и захватившем власть после гражданских войн, только явные заговорщики наказывались, а словесные вольности просто оставлялись без внимания (8 г. до н.э.), то в конституции императоров Аркадия и Гонория (397 г.) смерть с конфискацией имущества предусматривалась не только за посягательства на власть, но даже за умысел вступить в заговор [12].

Как широки возможности трактовки «умысла» хорошо показывает опыт сталинских репрессий в СССР. По сути, все обвинения с формулировкой «враг народа» были тем же самым законом об оскорблении величия. А основы этого порядка были заложены по мере становления Российской империи. «Воинским уставом» Петра 1 словесное оскорбление величества и всякое неодобрение действий и намерений правящего государя были подведены под понятие преступления против величества, влекущего за собой смертную казнь и конфискацию имущества. Чем не закон римских императоров, прославившихся своей порочностью и подлостью?

Из этих примеров можно вывести еще один социологический закон, быть не может, не самый фундаментальный, но весьма характерный для кризисных периодов в развитии отношений между государством и социумом.

Закон компенсации. Государство, стремясь к самосохранению, компенсирует упадок патриотизма ужесточением своего права на насилие.

Иначе говоря, иерархия власти замещает индекс доверия государству индексом государственного устрашения. Подобным образом корпорации (если уж государство признается корпорацией), стремясь избежать разорения, избавляются от запасов продукции, снижая цены, и уменьшают затраты, сокращая персонал. В случае государства это «сокращение» принимает самые зловещие формы вплоть до геноцида. Закон компенсации распространяется и на сакральные символы. Именно в том государстве, где патриотизм убывает, ужесточается кара даже за непочтительное обращение с флагами, гербами и прочими знаками государственной власти. В королевстве, где все прогнило, достаточным основанием для казни может стать плевок в изображение короля. В самом прогрессивном государстве судья может наказать гражданина за неуважение к собственной персоне, воплощающей сакральное правосудие.

Так почему пал Рим? Э. Гиббон писал по этому поводу так: «Упадок Рима был естественным и неизбежным последствием чрезмерного величия. Среди благоденствия зрел принцип упадка; причины разрушения размножались вместе с расширявшимся объемом завоеваний, и, лишь только время или случайность устранили искусственные подпорки, громадное здание развалилось от своей собственной тяжести. История его падения проста и понятна, и, вместо того чтобы задаваться вопросом, почему Римская империя распалась, мы должны были бы удивляться тому, что она существовала так долго» [13].

Читая эти строки, вспоминаешь распад СССР, ту карточную легкость, с какой развалилась эта супериерархия и готова была развалиться до основания уже в рамках РФ, если бы процесс не заморозили под воздействием великодержавных амбиций верхов и многовековой привычки низов жить в империи. Однако эти слова опять не объясняют нам причин распада всех империй в истории человечества с самыми плачевными последствиями для титульных народов.

Свое объяснение гибели Рима давал А.Х.М. Джонс: «Никто из знакомящихся со скудными свидетельствами причин упадка Западной империи не может не удивляться апатии, охватившей римское население сверху донизу… Стали процветать коррупция и вымогательство, сеявшие недовольство среди народных масс и приносящие убытки и без того ограниченным ресурсам империи, распространившееся на широкой территории учение церкви о том, что спасение можно отыскать в мире грядущем, а вещи этого мира ценности не имеют, по-видимому, несло с собой апатию и пораженческие настроения» [14]. Для нас давно уже банальной социологической истиной является тот факт, что, наряду с коррупцией, мистицизм и религиозность усиливаются в неблагополучных обществах и часто служат признаками грядущего тотального кризиса.

Так что есть родина человека, с вопроса о которой мы начали эту статью? Мы знаем, с чего начинается родина. С самого себя. Где кончается эта родина? Человечество насчитывает 7 млрд. существ, расселенных по всей планете, и как бы возмутительно это не звучало, но для каждого отдельного индивида человечество по большей части является неразличимой массой, абстракцией. Абстракция не предполагает эмоционально-нравственного отношения к себе, которое психологически складывается в два акта: через персонализацию объекта и перенос его на себя (за эту функцию в мозге отвечают зеркальные нейроны). Мы сострадаем тому, что видим, а затем идентифицируем это с собою (и поэтому из всех искусств важнейшим для пропаганды является кино). Невозможно увидеть в зеркале многомилионную толпу. Из Закона орбиталей следует, что значимость социальных страт и сообществ убывает по мере удаления от человека. Для индивида (мозга) это выражается в том, что объекты, приобретая абстрактную форму, утрачивают нравственно-эмоциональное содержание.

Следствие 2. Эмоционально и нравственно значимое для человека общество, в просторечии именуемое родиной, не может быть сколь угодно большим.

Империя отчуждает человека от себя, но при этом, создав супериерархию власти, требует ее суперсакрализации и компенсирует упадок патриотизма ужесточением собственного законодательства и карательными актами.

Следствие 3. Все супериерархии внутренне противоречивы (противоестественны).

Коррупция (как критерий антипатриотизма) всегда сопровождала человечество. Обширное исследование коррупции от эпохи античного мира до современного периода можно найти в книге [15]. Но этот труд, как и любой другой исторический труд, не объяснит нам природу коррупции. У историка нет инструментальный базы для этого. Когда же юрист берется объяснять причины коррупции, то у него на первом месте оказывается «несовершенство законов». Законы – это костыль для больного общества. Назначение всех законов – ограничить солипсические претензии человека, ибо этот человек злоупотребляет возможностями всегда в пользу самого себя. И лечебный эффект их такой же, каким обладают костыли: хромого они не вылечат.

Когда же политолог начинает анализировать падения того или иного государства, включая Рим, то в его терминологии начинают фигурировать «недостаток воли», «упадок нравов», «политические просчеты» и прочие «человеческие факторы». По мнению политологов бытие социумов складывается как череда удачных волевых решений или ошибок власть имущих. Здесь можно сказать лишь одно: роль личности в истории ничтожна. Обширность предмета вынуждает историка пользоваться схематизмом и персонализацией. Точно также в механике для упрощения расчетов вводится «центр масс», который фактически может быть пустым. «Великая историческая личность» может быть таким же пустым центром масс.

Все, что может сделать та или иная историческая личность, – сесть заранее в тот поезд истории, который привезет ее в желаемое место. Если бы в начале 20 века, когда Романовы праздновали 300-летие своей династии, кто-то предсказал бы, что следующим правителем Российской империи станет сын грузинского сапожника, его сочли бы сумасшедшим. Сын сапожника, да еще грузинского в принципе не может быть русским монархом. Но некий семинарист-недоучка сел в нужный поезд, который, в конце концов, привез его в Кремль и сделал Отцом народов Иосифом Сталиным. Сколько благоприятных обстоятельств, сколько чужих воль так или иначе способствовали этому? Их не счесть.

Законы истории и социологии – это часть законов природы, и как невозможно волевым усилием преодолеть гравитацию, так же невозможно изменить эти законы. Но еще раньше их нужно понять и сформулировать. В человеческой коррупции нет никакого злого умысла, нет национального менталитета, нет недостатка политической воли, есть лишь социальная психология, нарушение законов которой делает организованное государством общество (совокупность мозгов) таким, каким оно становится, подсознательно принимая или отвергая навязанные ему порядки и ценности. Вспоминая Постулат об оптимальности иерархий, можно утверждать, что в больном обществе этот постулат нарушен. Левиафан нуждается в оптимизации. Костыли и подпорки его не изменят. Левиафан должен умереть.

Всем законодателям, т.е. тем же самым обывателям, встроенным в чиновничью иерархию, следует понять, что законы, написанные человеком, имеют силу для мозга лишь в той мере, в какой они отражают фундаментальные законы этого мозга. Именно поэтому даже сам законодатель не способен жить по законам, им же самим придуманным. Он не контролирует свой мозг. Как же это существо, эта марионетка психики и нейробиологии собралась контролировать мозги всех остальных в социуме?

Антикоррупционная борьба в Китае ведется с 80-х годов. Ху Цзиньтао заявил, что жизнестойкость империи прямым образом зависит от того, насколько сильна в стране политическая воля и от того, как будут наказывать и предотвращать явления коррупции (Закон компенсации). Несколько ведомств – Министерство контроля, Центральная комиссия и Госуправление борются с этим антипатриотическим явлением. С 2000 года по сей день в Китае было расстреляно более 10 тысяч чиновников. Исправило ли это нравы? Их не исправит и расстрел миллиона.

На следующей картинке совмещены мировые атласы двух показателей: индекса восприятия коррупции – ИВК (Transparency International, 2010 г.) и индекса качества жизни – ИКЖ (Economist Intelligence Unit, 2005 г.)

Рис. 7

Легко видеть, что эти показатели сильно коррелируют (по некоторым подсчетам до ¾), что в общем-то ожидаемо. Благополучие, стабильность, социальные гарантии, по которым рассчитывается ИКЖ, прямо связаны с патриотическими предпочтениями мозга: его солипсизму необходимо то, что в психологии называют «закреплением эго». Именно об этом прежде всего говорят нам эти карты: нейрокомфорт (и связанный с ним патриотизм) прямо зависит от политического устройства государства (иерархии власти). А иерархия власти согласно Закону пирамиды определяется площадью социума. Это возвращает нас к империям.

Необходимо различать, по крайней мере, две формы патриотизма:

фактический патриотизм, выражаемый человеком (мозгом) в его непосредственном отношении к окружающим его стратам социума;

идеологический патриотизм, выстроенный на пропаганде, воспитании, традициях.

Именно так общество получает оксиморон в виде «патриота-коррупционера». Закоренелый преступник, нарушающий все нормы общественного блага, чиновник, презирающий народ, которому служит, промышленник, отравляющий среду обитания своих соотечественников, обыватель, тихо ненавидящий всех вокруг, - все они могут искренне считать себя патриотами. Человек не просто лицемерен, он бессознательно лицемерен. И лучше всего это показывают общественные опросы, в которых люди склонны давать «правильные» ответы, нисколько не заботясь о собственной искренности. Да и что значит быть искренним? Вот мы показываем человеку таблицу, на которой написано: 2 + 2 =… Его ответ: 4. Насколько искренен он при этом? Зная это, психологи давно уже выстраивают свои валидные тесты на обмане, скрывая от испытуемого смысл того, что они в нем исследуют. Им нужна правда мозга, а не социальная маска индивида.

Так, например, по ИВК за 2013 г. первое (наилучшее) место заняли Дания и Новая Зеландия, получив по 91 баллу, второе - Финляндия и Швеция с 89 баллами. США получили 73 балла. У России 28 баллов, что соответствует 127 месту в общем списке. Столько же получили Азербайджан, Пакистан, Никарагуа, Мали, Мадагаскар, Ливан, Гамбия и Коморские острова. Среди стран Восточной Европы и Центральной Азии лучшие показатели у Турции и Грузии (50 и 49 баллов соответственно), худшие - у Туркмении и Узбекистана (по 17 баллов). Аутсайдеры рейтинга - Сомали, Северная Корея и Афганистан с 8 баллами.

Сравнение ИВК и ИКЖ дает нам важную информацию. Мы можем видеть, что наибольшего нейрокомфорта по ИКЖ и патриотизма по ИВК в мире достигают компактные демократические социумы. Это прямо подтверждает Закон орбиталей. Согласно Постулату об оптимальности мы можем сделать вывод, что их иерархии достаточно оптимизированы. И действительно, по количеству бюрократов на душу населения эти государства также находятся в верхних строках соответствующего рейтинга. Столь же компактные, но авторитарные режимы (сильно бюрократизированные) имеют высокий ИВК (антипатриотизм) при низком ИКЖ. Эти показатели очевидным образом имеют перекрестное влияние друг на друга:

>>> низкий уровень жизни поощряет в индивиде собственнические инстинкты, и его мозг начинает пренебрегать удаленными орбиталями;

<<< чем менее каждый индивид склонен служить общественному благу, тем ниже будут экономические показатели социума.

Т.о. низкий уровень жизни поощряет коррупцию, а коррупция в свою очередь снижает уровень жизни. Возникает порочный круг.

И, наконец, все супериерархии (за частичным исключением США) оказываются ближе к нижней границе, чем к верхней. Почему самые могущественные в экономическом и военном плане государства с самыми обширными территориями не являются самыми счастливыми и патриотичными, но имеют высокую коррупцию и преступность в целом? Вечно бедная Россия на 127 месте по коррупции, Китай – на 1 месте по числу чиновников на душу населения, а США – в числе лидеров по количеству уголовных преступлений и тюремных заключенных. Что с ними не так? Почему «мировые запасы счастья» не совпадают с мировыми запасами полезных ископаемых?

Ответ в наших социологических законах.

VII. Россия vs Социология

Необъявленную войну с социологией в виде «человеческого фактора» Россия ведет со времен своего имперского становления.

Согласно теории Маркса исторический материализм есть последовательная и закономерная смена общественно-экономических формаций, обусловленная ростом и совершенствованием способов производства. Иными словами, новые средства производства порождают новый класс и делают прежний экономический режим не эффективным. А проще говоря, двигателем истории являются новые научные знания. В этом смысле марксизм заодно со сциентизмом. В качестве экспериментального доказательства приводилась мировая история: первобытно-общинный строй сменился античным рабством, вместе с изобретением сельскохозяйственных приспособлений рабство уступило место средневековому феодализму. Паровые машины создали буржуазию и Новое время. Отсюда делались пророческие предсказания о грядущем социализме и его высшей форме – коммунизме. Все в полном соответствии с диалектикой, где количество переходит в качество, а отрицание сменяется отрицанием.

Однако у Маркса возникла проблема с Россией. Киевская Русь уже жила при феодализме (но ведь не при первобытно-общинном строе). Так почему же, по мере своего превращения в Империю, она повернула колесо исторического материализма вспять? Почему в Европе Хартия вольностей и нарождающийся буржуазный класс, а в России – Крепостное право и нарождающийся класс рабовладельцев? Через окно, прорубленное, кстати сказать, тем самым Петром в ту самую Европу, новоявленные рабовладельцы облачились в парики и стали утонченными натурами. С тем же успехом можно сказать, что европейские монархи прорубили окно в Америку. Через Африку, откуда везли рабов на плантации. Наверное, не найдется ни одного афро-американца, который восхвалял бы белых колонизаторов. Но Россия высоко чтит царя, который расширил Священную империю и скрепил ее рабством, чтобы она не расползалась, как квашня, или не рассыпалась, как карточный домик.

Так почему же Россия не попала в модель исторического материализма? Маркс просто отнес Россию к уродствам, к аномалиям. Ответ отвратительный по форме и по содержанию. Он не соответствует духу науки. Если ваши законы не описывают какое-то явление, это значит лишь, что эти законы не полны и вам следует их переписать так, чтобы аномалия имела объяснение. У природы нет аномалий. Она едина. Если, скажем, физик обнаруживает, что некое космическое тело движется не так, как должно согласно известным ему уравнениям, он сообщает об этом как о сенсации. И тогда начинается коллективный поиск решения.

Итак, почему Россия оказалась аномальной? Проще всего последовать за Марксом, который писал: «Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства. Она усилилась только благодаря тому, что стала виртуозной в искусстве рабства. Даже после своего освобождения Московия продолжала играть свою традиционную роль раба, ставшего господином. Впоследствии Петр Великий сочетал политическое искусство монгольского раба с гордыми стремлениями монгольского властелина, которому Чингиз-хан завещал осуществить план завоевания мира» [16]. Это значит, что у русских есть врожденный ген рабства. По сути все славянофильство к этому и сводится, поскольку представляет собою ничто иное как вывернутое наизнанку славянофобство.

В отличие от русской литературы, музыки и даже науки русская философия не приобрела какого-либо признания в мире. Она писалась исключительно для внутреннего употребления и была «доморощенной» в худшем смысле этого слова. Все или почти все русские философы были великодержавниками, славянофилами и мистиками. Мистицизм, вообще говоря, умонастроение интернациональное, но русские философы даже его умудрились сделать православным. Глядя на русскую философию я почему-то вспоминаю фразу все того же Маркса про «вздох угнетенной твари». Этой философии впору ставить диагноз и назначать лечение. В анамнезе у нее – имперское рабство. Как результат – мозговая травма в виде комплекса неполноценности. Мозг включает известный компенсационный механизм, генерируя комплекс превосходства.

Даже у свободолюбца Бердяева в 1911 г. можно было прочесть: «Те, которые верят в миссию России, а в нее можно только верить, те всегда видели и всегда будут видеть это призвание в творческом достижении религиозного синтеза и в жизни, и в сознании. Отвлеченная философия не может у нас создать ничего замечательного, ее работа у нас в лучшем случае лишь педагогическая. Если существует своеобразный дух России, то дух этот ищет истины как пути и жизни, т.е. истины живой, конкретной. Только в этом может быть наше всемирно-историческое дело» [17].

И вот в русской философии появляется «загадочная душа», «соборность», «особый путь», «мессианское назначение». В современном мире мне известно еще одно большое сообщество людей, претендующих на особый путь и мессианство. Это – исламские фундаменталисты. Они тоже собираются спасти мир. И, конечно же, все это под лозунгом Святыни. Очевидно, русские спасут мир, если даруют планете счастье жить под властью Всемирного Российского правительства. Ну а мусульмане его спасут, если всюду установят Священный Ислам. Похожие настроения, имеющие тенденцию к патологии, есть у американцев (а теперь и у европейцев с тех пор, как они тоже захотели стать Империей, не понимая, что всеми своими достижениями обязаны своей исторической раздробленности): спасти мир Священной Демократией.

Страстное желание человека унифицировать весь мир по образу и подобию своему – это еще одно проявление его первородного солипсизма.

Почему же Россия, прожив 1000 лет рядом с Европой, имея общие с ней гены, культурные ценности и даже религию, учась у нее и подражая ей во всем, не стала культурной частью Европы? Человек, как уже было здесь сказано, есть продукт симбиоза биологии и среды. Если не принимать идею славянской генетической ущербности, которой нет ни малейшего подтверждения, то остается только вторая составляющая симбиоза – быт. Что отличает исторический быт россиянина от быта европейца? Только одно – необъятная родина.

Европейца взрастила его компактная страна. И эта компактность, как мы установили, следуя Постулату об оптимальности иерархии, социологически фундаментальна. Именно поэтому совершенно естественно то, что цивилизованная Европа, которую мы сегодня знаем, началась с итальянских городов-республик. В самом сердце павшей Римской империи сформировались эти независимые города, на обломках римского права строилось гражданское общество в них, ведь гражданин (citizen, bourgeois) есть изначально горожанин. Патриотическая ценность городов заключалась в их малости. Гражданин знал, где кончается его родина. Действительность предъявляла его мозгу весомые аргументы в пользу того, что ему следует дорожить общественным благом этого компактного социума. Закон орбиталей работал в нем естественно, без уродств. Что касается Закона пирамиды, то правитель сидел невысоко и сдернуть зарвавшегося самодура с трона не составляло труда.

Города-княжества Древней Руси были подобны этим европейским городам-республикам и часто также являли образцы патриотизма – не великодержавного, имперского, а естественного, человеческого. Поводом для такого патриотизма было и то, что эти княжества часто враждовали, что тоже естественно для человеческого солипсизма. Ведь и Европа формировалась в бесконечных войнах всех со всеми. Сколь бы ни были оправданны или надуманны ссылки на исторические обстоятельства, толкавшие якобы эти русские княжества к объединению, будь то вынужденная борьба с Востоком или противостояние Западу, важен сам факт превращения этих княжеств в централизованное Московское супергосударство.

Летописец Нестор начинает историю этой империи с рассказа о том, как призывали Рюрика и двух его братьев на царство: «Сказали руси чудь, славяне, кривичи и весь: Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами» [18]. Ключевые слова здесь «величина» и «порядок». Порядок в том смысле, который всегда подразумевается при оценке человеческого социума, социологически обеспечивается Законом пирамиды согласно известной триады: порядок – организованность – иерархия. Величина подразумевает высоту складывающейся пирамиды власти, и она же отсылает нас к Закону орбиталей, который не согласуется естественным образом с иерархией. Именно ради совмещения величины и порядка Россия всегда тяготела к тоталитарно-авторитарному режиму. Это - необходимое условие ее целостности, проявление гегелевской «божественной воли», а не продукт «субъективных капризов» того или иного деспотичного правителя. Закон компенсации в виде дыбы, плахи и каторги учил холопов родину любить.

На память мне приходит невеста из «Женитьбы» Гоголя. Барышня рассуждает: Вот если бы взять фигуру Ивана Ивановича, да приделать к ней голову Ивана Васильевича, да вложить в эту голову ум Ивана Кузьмича, да преобразить все это осанкой Ивана Степановича, вот получился бы красавец-мужчина. Третий век русская интеллигенция задается вопросом: Кто виноват и Что делать? И остается в полной растерянности. Как бы сложить политические органы Необъятной Родины таким образом, чтобы получился Завидный Жених, за которого она, интеллигенция, могла бы с удовольствием и чистой совестью выйти замуж?

Тысячи русских умов бьются над вопросом: как совместить необъятную родину с патриотизмом, в котором нет негодяйства, как получить цивилизованную экономику без централизации власти и бюрократии, как создать при имперском инфантилизме народа и патернализме власти гражданское общество. Не складывается одно с другим. А посему историческая роль этой русской интеллигенции сводится к брюзжанию. Брюзжала на царей, брюзжала на генсеков, ныне брюзжит на президентов. Похоже, у этой русской интеллигенции ума не больше, чем у гоголевской невесты. В Российской империи можно строить что угодно: монархизм, коммунизм, капитализм, да хоть Царство Божье с Патриархом во главе, - всегда будет одно и тоже: тоталитарное бюрократическое государство с сакральным правителем на вершине супериерархии. Святы били цари, святы были генсеки, ныне святы становятся президенты.

У Священной Империи всякая власть священна, какой бы тупой и подлой она ни была. И правитель всегда будет самодур, и бюрократия всегда будет косной, и чиновники будут казнокрады, и судьи будут презирать свой собственный Закон, и полицейские будут нечисты на руку. И тарифы на патриотизм, как и на ЖКХ, будут расти до бесконечности. Сколько нужно заплатить негодяю, чтобы он родину любил? И на сколько лет его нужно посадить в тюрьму, чтобы эта любовь в нем окрепла?

Большевики пришли к власти на анти-монархических лозунгах, но очень скоро они поняли, что если хотят сохранить и расширить Священную Империю (теперь уже коммунистическую), то им не следует подрывать сакральный авторитет власти. И тогда некоторые монархи были реабилитированы. Их список возглавил Петр 1. Согласно канонизированной истории этот царь прорубил России окно в Европу. Чем? Крепостным правом? Если он и прорубил куда-то окно, то оно смотрело в Азию, в дремучую Азию времен Ахеменидов. И по-другому в Священной Империи не могло быть!

Во все времена никак не декларированной, но по сути единственной и фундаментальной идеологией Российской империи был инфантилизм. Народ – дитя. Дети – милейшие существа, но они не самостоятельны. Русский народ – святой божий народ. Но он не разумен. Нельзя давать детям играть со спичками, нельзя русскому народу давать вольницу. Он сам себя погубит. Не проживет он без зрелых, мудрых правителей. Даже Крепостное право объясняется исключительно заботой о народе. Этот святой божий народ сделали рабом ради его же пользы.

Обратной стороной инфантилизма становится патернализм власти. Царь – батюшка, генсек – отец, а президент – старший брат. Имперские чиновники, скорее бессознательно, чем осознанно, начинают играть роль пастырей-покровителей, источающих отеческую снисходительность, а при необходимости и родительскую строгость по отношению к обществу. Государство поворачивается лицом к народу. Раз уж инфант-народ не способен сформировать гражданское общество, то власть сама готова создать Общественную палату, многопартийность, финансировать оппозицию себе (если та не посягает на Конституцию и ее гаранта).

Социологический Закон сакрализации делает любого правителя супериерархии «гением места». Так, в списке сценических амплуа герой-любовник должен быть красавцем, инженю - простаком, субретка – лукавой. Глава Российской Империи, как бы он при этом ни назывался: Царь, Генсек, Президент, – и какими бы личными качествами ни обладал – есть такой «гений места». Именно это неизбежно делает его в глазах более или менее свободомыслящих умов «злодеем места»! Он обязан быть таким. Это его «планида» (конечно же, священная). Василий Темный, Иван Грозный, Петр Страшный, Николай Палкин, Иосиф Сталин, Леонид Застойный – все «злодеи места» созданы «гением места».

Величайшей своей заслугой считает русская интеллигенция свой неизменный статус тихой оппозиции великодержавной власти, возводя свое брюзжание в ранг духовно-исторических поисков. При этом вся она или почти вся придерживается той же великодержавности. Она тоже черпает силы для компенсации своего русского комплекса неполноценности в Священной Империи, в Третьем Риме. Быть может, эти люди историю не читали? Они не знают, чем кончился Первый Рим? В этом мире не осталось ни одного римлянина. И даже латынь стала мертвым языком.

У русской интеллигенции, верной своим имперским амбициям, есть еще одно качество. После падения очередного режима, который она охотно ругала, приходит новая власть, и она тоже не вызывает у нее особой любви и разочаровывает ее все больше со временем (просто потому, что делает то, что должна делать – собирать империю в кулак, не давая ей развалиться). Последующее смирение с очередным режимом напоминает мне сцену из Пушкина в «Капитанской дочери». Там Пугачев сует свою руку в лицо Гриневу и требует: «Целуй». Юный дворянин морщится, а сзади его толкает в бок старый слуга-воспитатель и шепчет: «Плюнь и поцелуй злодею ручку». Удел русско-российской интеллигенция плеваться и целовать ручку очередному «злодею места». А что ей остается при ее великодержавности? Хотели Третий Рим? Получите Кесаря. И не говорите: кесарю - кесарево, а богу – богово. Кесарь и Бог едины.

В Российской империи конца 19 – начала 20 веков освободительное движение связывалось с неизбежным разрушением монархии как «душителя свободы». И вот монархия свергнута. Если бы большевики объяснили монархистам, что они тоже великодержавники, да еще какие – крепостники, то, возможно, и гражданской войны не понадобилось бы. Не все ли равно, кому петь: «Боже, царя храни»? Все тот же Бердяев, уже в эмиграции, став свидетелем исторической метаморфозы монархической России в коммунистический СССР при неизменном сохранении супериерархии, приходит к мистическому соборному анархизму и пишет: «Люди не только нуждаются в государстве и не могут обойтись без его услуг, но они прельщены, пленены государством, связывают с ним мечту о царстве. И в этом главное зло, источник рабства человека» [19].

Религия мешала коммунистам просто потому, что она была им конкурентом. У них был свой бог – коммунизм, возведенный в ранг исторической истины, свой вечно живой мессия – вождь в Мавзолее, свой храм – КПСС. Но когда коммунистическая идея перестала обслуживать Империю, новая власть быстро приблизила к себе церковь для ее обслуживания. РПЦ великодержавна не менее, чем КПСС. Лозунг «Каина дети! Бога разбейте!» становится протестным девизом тех, кому христианская великодержавность кажется отвратительной. Ведь и Священный синод предал Толстого анафеме за то, что он подрывал устои Священной империи, защищая раскольников и дезертиров. Если Бог ответственен за своих верующих, если он заодно со своими официальными жрецами и пророками, то да здравствует атеизм!

Все империи подобны проклятым древним богам, пожиравшим своих детей. У человечества хватило ума отказаться от этих богов, но у него все еще не хватает ума отказаться от святынь. А для русских – это в первую очередь их Священная Империя. Если бы этот народ не страдал исторической амнезией, он бы понял, что во всей этой Вселенной нет для него большего зла, чем его Необъятная Родина. Никто его так не унижал, никто его так не истреблял и не мучил, не калечил и не развращал. История России - это история имперского геноцида. Они хотят Третий Рим? Они его получат! 500 лет имперского геноцида даром не проходят. Нация давно уже не порождает творцов, она лишь генерирует реставраторов, поденщиков и музейных хранителей – в искусстве, в науке и в духе. В ней процветают алкоголизм, мистицизм, коррупция и ханжество. Пройдет еще немного времени, - и «великий и могучий русский язык» станет равен великому и могучему римскому языку. Говорить на нем будет некому.

Кажется, Вольтер говорил: «У французов головы не эпические». Я же скажу так: у русских головы не аналитические. Метафизически и нравственно я не желаю служить божеству, пожирающему своих детей. А в повседневности я не хочу иметь соотечественниками унифицированных тупиц и патриотических негодяев. Конфуция как-то спросили: «Может ли благородный человек поселиться в захолустье?» Конфуций ответил: «Можно ли назвать захолустьем место, где поселился благородный человек?» [20]. Лучшее место в мире там, где поселились благородные люди. Только такое место можно назвать родиной. Я хочу такую родину. Где же мне ее взять?

Будь на месте Священной империи десяток независимых образований, у меня появился бы выбор. Пусть одни мои соплеменники строят монархию, другие – коммунизм, третьи – капитализм, четвертые – шариат, а пятые и десятые – что угодно. Человек имеет право приносить себя в жертву собственным убеждениям (или заблуждениям), он вправе проживать свою жизнь в любой степени собственного идиотизма. Он не имеет права делать жертвами своего идиотизма других. Пусть они строят что угодно. Я не поеду к ним. Мне не нужно их единство. И доказывать им я ничего не хочу. Насильно мил не будешь. Ведь и в личной жизни мужчины и женщины ищут себе подходящую пару, но не пытаются первого встречного переделать под себя или приспособиться к нему. Государства – как люди, они должны жить по тем же правилам. Общество должно иметь право на развод, а каждый его член – остаться с той частью, которая ему подходит.

И тогда я поищу среди этих образовавшихся малых стран то место, где собрались самые благородные, и попрошусь к ним в сограждане. Я тоже благородный человек! Я хочу проживать свою единственную жизнь среди подобных себе, а не среди народа-инфанта. И ведь ничего более демократичного придумать нельзя! Со времен древних греков признается, что демократия в условиях единого полиса есть насилие большинства над меньшинством. Это, конечно, лучше, чем обратный порядок, приводящий к диктатуре, олигархии и тирании. Но ведь эта формула выглядит прозрачной только концептуально, на практике же торжествующее большинство делегирует свои полномочия избранным. Если бы при этом избранные были бы лучшими в самом высоком смысле, то можно было бы говорить о скрытой аристократии. Демократия де юре оказывается бюрократией де факто. Сильно ли это отличается от диктатуры меньшинства?

Если уж существует рыночная экономика с запретом на монополии, то почему не существует такая же рыночная политика? И пусть человек голосует не руками, а ногами. Вот тебе не одна родина, а целых десять. Выбирай ту, которая по нраву. Демократия без права на отделение любого малого сообщества от остальных – паллиатив, насмешка над гражданской свободой. Высочайшее уважение к человеку – признать его право на независимость.

В условиях же Единой и Неделимой мне и всем остальным, благородным и не очень, остается лишь одно: либо смириться с Империей (и, быть может, даже целовать ручку очередному «злодею места»), либо призывать с кружком единомышленников к гражданской смуте в надежде навязать остальным свою волю, либо эмигрировать к другим народам, устроившим свою жизнь более разумно. А ведь это и есть продолжение все того же имперского геноцида, в котором коммунистические репрессии и расстрелы были лишь его крайней формой. Подсчитать жертв бытового геноцида так же невозможно, как невозможно никакой статистикой определить количество эмигрировавших, спившихся, покончивших с собою, убитых в стычках, умерших от инфарктом и инсультов и просто недолеченных или депрессивных. Психосоматика становится орудием геноцида. Даже количество дорожных аварий связано с особенностями быта социума.

Человек вне общества или бог, или зверь, в обществе же он – жертва существующего быта. И жертвы – все, если общество живет в противоестественных условиях!

Заключение

Человеческая мораль – удел смертных, а не богов.

Насколько этот метафизический принцип близок власти? По сути, в этом и состоит катехизис Макиавелли для правительств. Кем-то замечено: государства делают предметом своей гордости такие поступки, которых обычный человек стыдится. Христианские государства завоевывают, грабят, порабощают, делая свои преступления объектом исторического нарциссизма. Правительства лгут, интригуют и подличают, называя свои низости государственной политикой. Куда подевалась их обыденная человеческая мораль? Неужто эти люди и в жизни таковы: грабят слабых, лгут близким, унижают малых и подличают с сильными? Мир полон государственного насилия. Насилие привычно и поучительно: империи служат образцом подражания для малых государств в том, каких вершин могут достичь их злодеяния. Бомбежки мирного населения никого не трогают, общественность начинает возмущаться, когда узнает, что бомбы содержали обедненный уран.

Об этом говорится давно и много. Если бы кто-то вознамерился составить список разоблачителей государства-Левиафана, ему пришлось бы включить в него всех мало-мальски приличных и разумных людей. Кто же истинный виновник всех мерзостей? Человек с его первородным солипсизмом! Кого следует пригвоздить к позорному столбу? Младенца, в котором бог и чудовище неразличимы! В детстве его постигло величайшее разочарование: у него отобрали исключительные права на мир, которым он владел безраздельно, выражая свою волю криком. Именно с тех пор он начал мечтать о власти. Все тираны и кандидаты в президенты растут из детства.

Рис. 8

Что следует признать главным преступлением против человечности? Святыни. В святынях человек закрепляет свое эго. Святыни развязывают ему руки. Человеческая мораль – удел тех, у кого нет святынь. Святыня позволяет ощутить себя богом-чудовищем. Смертные выстраиваются в очередь к святыни: завладевший ею освобождается от морали, навязанной ему обществом в детстве. Со святыней в руках можно почувствовать себя сверхчеловеком и делать все: лгать, красть, убивать и прелюбодействовать. Младенец хочет оседлать Левиафана.

Все политики в мире убеждены, что история – это «политическая проститутка». Имей волю и делай с ней, что хочешь, она все стерпит. Но История – не шлюха, она – часть природы. У нее есть законы, столь же незыблемые, как и законы физики. Честолюбивый негодяй может выиграть для себя прижизненные дивиденды и даже обеспечить себе до самой смерти нейрокомфорт, но эти законы безжалостно уничтожают те народы, которые противятся им в угоду тем самым честолюбцам. Незнание и нежелание узнать эти законы не освобождает их от ответственности во времени.

Если уж мир Гомо сапиенса устроен таким образом, что каждый социум в нем вынужден делегировать свои права и полномочия избранной консолидированной группе, именуемой правительством (всегда олигархической по Михельсу), то не нужно даже доказывать какую-либо теорему, чтобы видеть: выбор из множества альтернатив тем оптимальнее, чем больше множество альтернатив. Именно разделение любого социума на части снижает негативный эффект теоремы Эрроу.

Для обустройства мира по этим социологическим законам его необходимо согласно Постулату об оптимальности иерархий раздробить в мелкий государственный порошок, чтобы человеческий солипсизм не имел возможности взбираться на высоченные пирамиды власти, получив статус и полномочия бога, к которому он всегда тайно тяготеет. Мировой идеологией должен быть не культ силы, а культ слабости, в котором нет места супериерархиям, создающим особые возможности для сверхчеловечности. Ведь недаром Ницше свой труд о культе силы озаглавил как «Антихрист», противопоставляя его евангельскому культу слабости, которому Церковь никогда не следовала, выступая всегда заодно с Левиафаном и деля с ним естественную (инстинктивную) неприязнь человека к государству.

Позволяет ли наше исследование сделать какие-либо предсказания, которые по нашему определению являются главной целью науки? Очевидно, да.

ЕС – не оптимальное, затратное и бесперспективное образование, которое естественным образом прекратит свое существование в недалеком будущем.

РФ –поддерживающая свой экономический статус невозобновляемыми природными ресурсами нежизнеспособная супериерархия, которая в короткой перспективе либо распадется, либо в долгой перспективе будет компенсировать утрату патриотизма репрессиями на фоне бытового геноцида титульного народа и замещения его иммиграционными потоками .

США и КНР либо распадутся, либо начнут борьбу за мировое господство, максимизируя корпоративную власть путем наращивания ВПК, внутренней милитаризации общества, экономических блокад и военных акций.

Всемирное правительство невозможно.

Нет никаких «империй зла», потому что все империи – зло. Государство тем лучше, чем оно меньше. Об этом говорит статистика ИКЖ и ИВК.

Литература

1. Гоббс Т. «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского»

2. де Ясаи Э. «Государство»

3. Кизилов В., Сапов Г. «Инфляция и её последствия»

4. Диоген Лаэртский «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»

5. Вебер М. Избранные произведения

6. де Шарден П. Т. «Феномен человека»

7. Майер Э. «Принципы зоологической систематики»

8. Эрроу К. Дж. «Коллективный выбор и индивидуальные ценности»

9. Гегель Г.В. «Философия права»

10. Кропоткин П. «Анархия»

11. Михельс Р. «Железный закон олигархии»

12. Щеголев А.Б. «Закон об оскорблении величия в кодексе Юстиниана»

13. Гиббон Э. «История упадка и крушения Римской империи»

14. Джонс А.Х.М. «Гибель античного мира»

15. Кузовков Ю.В. «Мировая история коррупции»

16. Маркс К. «Разоблачения истории тайной дипломатии XVIII века»

17. Бердяев Н.А. «Философия свободы»

18. «Повесть временных лет» СПб.: Наука, 1997 т. 1: XI—XII века

19. Бердяев Н.А. «О рабстве и свободе человека»

20. Лунь Юй, «Аналекты Конфуция»

Content

Борисович Юрченко Сергей Социология: Левиафан и дитя