Сергей Кузнецов

Затворник: Почти реальная история

Смерть не имеет к нам никакого отношения. Пока мы существуем, смерти еще нет, а когда есть смерть, уже нет нас.

Эпикур

Мир мысли – единственная реальность в том водовороте привидений и призраков, который зовется реальным миром.

Иво Андрич

Искусство есть стрельба в неведомое, где степень точности попадания соответствует степени приближения человека к Богу.

Андрей Макаревич.«САМ ОВЦА»

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Все события и действующие лица произведения являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальностью носят исключительно случайный характер.

Автор

Симоновой Юлии с любовью от автора. Храни тебя Господь, милая.

Пролог

Литература способна творить чудеса.

Литература воздействует на человека не хуже физических приборов и медицинских препаратов.

Какая чушь, несусветная чушь!.. Даже сейчас, после всего случившегося, я, скептик и насмешник, продолжаю думать, что показалось, привиделось, меня убедили, что это было...

Нет, насчет иных областей искусства у меня нет сомнений. Музыка облагораживает и возвышает душу. Беременным мамочкам настоятельно рекомендуется почаще слушать легкую классическую музыку – что-нибудь из Моцарта, Вивальди, Чайковского. За примером далеко ходить не надо: моя собственная мама неоднократно рассказывала мне, в каких количествах отец притаскивал в дом виниловые пластинки с классикой, и, пока она меня носила, в нашем доме всегда звучало из колонок проигрывателя что-то прекрасное. «С этого начинается воспитание!» – не раз назидательно говорила мама. А я, уже в зрелом возрасте, собрал отличную коллекцию музыкальной классики и с удовольствием слушаю ее, да и на концертах в Консерватории мы с женой бываем регулярно. Эта музыка живет во мне и помогает оставаться тем, кто я есть.

Изобразительное искусство также что-то делает с человеком, настраивает некие расстроившиеся внутренние струны. Я с интересом и любопытством наблюдал за посетителями Эрмитажа, Лувра, национального музея Барджелло во Флоренции: когда человек стоит перед картиной или скульптурой, если только он действительно старается пропустить то, что видит, через себя, – с ним что-то происходит. Он отходит уже чуточку другим, пусть микроскопически – но изменившимся. К лучшему.

О драматургии нечего и говорить: самолично был свидетелем, как на спектакле «Сирано де Бержерак» с Константином Райкиным плакали не только женщины, но и взрослые здоровые мужики, которых, казалось, ничем пробить невозможно.

Даже в кино – правильно выстроенный кадр с хорошей игрой актеров, приправленный щемящей музыкой, способен вызвать в душе человека целую бурю эмоций, как говорится, очищающий ураган.

Я, разумеется, имею в виду гениальные либо талантливые, близкие к гениальным, произведения.

Но что такое литературный текст? Внятный, логически выстроенный словарный ряд, напечатанный на бумаге или набранный на компьютере, более ничего. Где тут кроется тайна, загадка? Им просто не остается места! Перефразируя известную личность, самым одномерным из всех искусств является литература. Книги читают в метро, просто чтобы убить время. Литературные произведения в большинстве своем давно превратились в суррогатный продукт, подобие фаст-фуда. Нередко ажиотаж вокруг выхода той или иной книги формируется искусственно, интерес подогревается умело, профессионально...

Тем поразительнее выглядели события, произошедшие в Москве осенью и зимой 20... года, связанные с выходом книги Константина Егорова «Люди и море», – их можно было с уверенностью назвать одним из значительных потрясений в литературном мире Москвы за последние несколько лет.

* * *

Начиналось с малого. Литературовед Петр Машковский, ведущий на Радио России ежевоскресную передачу «Моя библиотека», в одном из выпусков сентябрьской программы несколько минут эфира посвятил новой книге. Я был на кухне и слушал его комментарий о произведении никому не известного писателя Егорова.

В кухню вошла жена София и некоторое время слушала осторожные восхваления ведущего.

– О Костиной книге? – спросила она.

Я кивнул.

– Как ты думаешь, – сказала она, – это началось?

– Еще нет, – ответил я, – но почти. Уже совсем скоро. Ты сама увидишь...

Голос ведущего в этот момент сменил замечательный баритон актера Михаила Буданкова: он читал главы из романа «Люди и море».

И мы увидели.

Вячеслав Цветков на канале «Культура» посвятил роману пятиминутный сюжет – небывалое событие, сравнимое (в программе Цветкова) лишь с освещением прибытия в Россию мировых оперных знаменитостей.

– Ты думаешь, могут позвонить тебе? – спросила София в тот вечер.

– В течение ближайшего месяца, – сказал я.

– Двух. Но было бы лучше, если б Костя объявился. Мне не очень нравится эта ситуация.

Между тем события развивались. В одном из телевизионных интервью представитель кинокомпании «Варяг» в некотором замешательстве заявил, что студия готова начать переговоры об экранизации романа «Люди и море» с автором, господином Егоровым. К сожалению, сказал чиновник, мы никак не можем связаться с Константином Геннадьевичем и убедительно просим его в ближайшие дни дать о себе знать: позвонить по любому из контактных телефонов, данных бегущей строкой.

Этот сюжет София пропустила, а рассказывать я не стал.

На другой день продюсер одного из телеканалов Дмитрий Ершов также озвучил идею экранизации книги, но выглядел не менее озадаченным, чем чиновник из «Варяга». «Самым большим нашим желанием сегодня, – сказал он, – является знакомство с автором произведения. Очень не хочется разочароваться, узнав, что его не существует, а книгу написала команда так называемых... э-э... «литературных подмастерьев» – явление, к сожалению, очень распространенное в наши дни. Мы предпринимаем усилия для поиска Константина Егорова. Очень странно, что до сих пор он не объявился сам, когда все вокруг только о нем и говорят».

София сидела рядом со мной и внимательно слушала. Как только начался другой сюжет, она повернулась ко мне:

– Ты знаешь, где он?

Я улыбнулся и пожал плечами.

– Я уверена – знаешь. Не можешь не знать. Давай, сознавайся. Колись.

– Софи, честное слово, я понятия не име...

– Все ты врешь! – Она вскочила, красная от обиды. – У тебя на лбу написано: ВРУН! Вот такими буквами!

– Слушай, – сказал я, – а чего ты-то так разволновалась? Объявится он, никуда не денется...

– Тогда почему... – Она не договорила, махнула рукой и, надувшись, унеслась в кухню.

– Что «почему»? – крикнул я вдогонку.

– Ничто!

Я знал, о чем она хотела спросить, и жалел, что так много ей рассказал. Много – это примерно четверть. Но не стоило говорить даже этого.

Три дня спустя телеканал «Домовой» в вечерних новостях показал сюжет, снятый в книжном магазине «Столица». В центральном торговом зале толпа, не протолкнуться. Женщины, мужчины, юноши и девушки, даже подростки – у всех в руках по одному, но нередко больше, комплекту романа «Люди и море», состоящему из двух книг. Потрясенный голос корреспондента: «Это похоже на массовую истерию, гипноз... Скажите, зачем вам три экземпляра?» На экране – лицо дамы лет сорока, интеллигентное и некрасивое. «Себе, – отвечает она. – Дочь просила – у нее еще нет. И подруге. Завтра день рождения, я просила ее не покупать». – «Вы читали ее?» – «Только первый том. Брала на работе, у коллеги». – «И как?» Женщина несколько секунд молчит. «Очень сильно», – наконец говорит она.

Камера снимает торговый зал. Кажется, людей прибавилось.

– Алеша, что происходит? – негромко спросила София.

– Тебе же сказали. Истерия, гипноз... Но больше всего – реклама. Не этого ли ты ждала?

– Не в таких масштабах. К тому же, я не смогла читать...

– Исключение лишь подтверждает правило. Костя создал литературный шедевр.

– Нет, – сказала она. – Не понимаю. Кто сказал, что его роман – шедевр? На каком основании? Скучно, однообразно, банально, перепевки «мыльных» сюжетов...

«Уважаемые покупатели! – донеслось между тем с экрана телевизора. – Администрация книжного магазина извещает, что все экземпляры книги Константина Егорова «Люди и море» распроданы. Через несколько дней...»

Окончание фразы потонуло в возмущенном гуле толпы.

– Кто-то обязан был написать... именно эту книгу, – сказал я. – Профессионалов у нас довольно, но ремесло убило в них... что-то такое... А Костя – профан, дилетант – сумел.

– Тогда где он сам, скажет мне кто-нибудь?!

– Успокойся, Софи. Придет время, мы все узнаем.

После передачи Машковского прошел месяц. Читающая Москва гудела, как разбуженный улей. Все печатные издания от бульварной «Жизни» до серьезных и деловых «Коммерсанта» и «Денег» поместили свои статьи о книге – большие и поменьше. Журналисты разделились на два лагеря: тех, кто считал, что такого автора никогда не существовало, книгу написали «негры» по частям (описания, диалоги, экшн), а собрал один, в целом довольно талантливый редактор; и тех, кто был уверен, что Егоров – реальное лицо и сейчас пишет следующий роман. Просто человек он очень замкнутый и не выносит шума вокруг своей персоны.

Заехав как-то в «Литера-глобус», я разговорился с продавцом в зале, молодым всклокоченным парнем.

– Все хотят только Егорова, – сказал он. – Какой-то дурень пустил слух, что есть изданный небольшим тиражом сборник его рассказов, написанный до «Людей и моря». Замучили, честное слово...

– Сами-то читали? – спросил я.

– Все орут о его гениальности, – негромко сказал он, наклонившись ко мне. – Никакой он не гений. Да, есть там что-то... Притягательность, недоговоренность... Финал опять же. Но таких – знаете, сколько?

– Не знаю, – искренне сказал я. – Сколько?

– Во, – он провел ребром ладони по горлу. – Кто о них ведает? И вообще: слабо верится, что он существует, этот Егоров.

– Существует, – сказал я убежденно, – не сомневайтесь.

– Молодой человек! – визгливым голосом позвала полная дама в бордовой накидке. – Где тут у вас Константин Егоров?

– Видали? У меня от них скоро инфаркция приключится, – сказал парень и, уже отворачиваясь от меня, вздернул на лицо улыбку. – Одну минуточку, мадам!

Залы всех московских книжных магазинов и ярмарок были увешаны кричащими, но довольно грамотно и умело составленными, изготовленными на отличной бумаге рекламными плакатами, где Костина книга называлась лучшим романом первого десятилетия нового века, неразгаданной тайной, крупным явлением русской культурной жизни. Скромненько и со вкусом. Видно было, что автор рекламного текста книгу не читал, – впрочем, ему платят деньги не за это.

В метро и наземном транспорте все читали Егорова. По «Радио России» шла многосерийная постановка по роману. Каждый вечер, в восемь пятнадцать, мы с Софией садились и слушали. После очередной серии она сказала:

– Если бы я не знала его и не дружила с ним много лет, я бы подумала, что его действительно не существует. Алеша, пусть он появится, пожалуйста...

Я не ответил и вышел из кухни.

Никому не известное издательство «Вест», издавшее «Людей и море», продало права на последующие публикации знаменитому «Флагману». Дышавший доселе на ладан «Вест» расправил плечи: в издательство, опубликовавшее самого Егорова, авторы, известные и не очень, повалили валом, и теперь главред с надутой важностью мог решать, «что берем и кому отказываем».

Главред «Веста», Дмитрий Валюшкин, позвонил мне на мобильный в четверг и предложил встретиться.

В тихом кафе в одном из сретенских переулков мы выпили по чашке кофе, после чего он достал из внутреннего кармана пиджака плотный пухлый конверт, положил на стол и подтолкнул ко мне. Я без слов понял, что в конверте, и скрестил руки на груди.

– Берите, берите, – сказал он. – Это ваши.

Я помотал головой.

– Да ладно, Алексей. – Никакой снисходительности или вальяжности не было в его тоне – скорее, благодарность. – Будет вам. Я ничего не понимаю в ваших играх и не очень верю в то, что вы мне рассказали о Егорове... но я знаю, что вы вытащили «Вест» из бездны. Издательство – значит, и меня лично. Мне, возможно, следовало поставить вас в известность о переговорах с «Флагманом»...

– С какой стати? – перебил его я. – Я не издатель, а обыкновенный журналист. Есть договор, в котором все прописано.

– То есть, вами движет не обида? Тогда почему вы отказываетесь от денег?

– Я не могу их взять. Просто не могу.

– Можете, – сказал он. – И возьмете. Я не позволю вам поставить меня в идиотское положение. Там не так много... Было бы, из-за чего спорить.

Очень хочется сказать, что я не взял деньги. Но я их взял и распределил на три части, одну маленькую и две одинаковые большие. Маленькая предназначалась на памятник дяде Грише, а большие переданы в соответствии с обязательствами, которые я выполнял.

Прошел еще месяц. Роман нашел отражение в других областях искусства: художник Василий Демьян, завсегдатай богемных тусовок, написал серию картин, навеянных прочтением романа «Люди и море». Выставка его работ с успехом и помпой прошла в ЦДХ на Крымском. Театр «Мир драматургии» приступил к репетициям спектакля по пьесе Афанасия Жука «Ольга, годы жизни...», написанной по мотивам первой книги романа.

Краем уха я слышал, что несколько зарубежных издательств обратились в «Флагман» с просьбой о приобретении прав на перевод и публикацию романа.

Но самое знаковое для меня событие произошло во второй половине ноября.

Я грипповал, поэтому лежал дома и щелкал пультом телевизора. Остановился на канале, по которому показывали ток-шоу «Тема для обсуждения» с Георгием Топилиным. В числе приглашенных – знаменитости, режиссеры, писатели, несколько генеральных директоров крупных издательств. Ждали Владимира Лощинина. Тема программы: «Писатели и книгоиздание в России в начале XXI века». Немного и как-то вяло поговорили об этом, но довольно быстро все свелось к обсуждению книги «Люди и море».

Обсуждение пошло настолько живо и неформально, что я мигом забыл о болезни, поднял повыше подушки и устроился поудобнее, обратившись в зрение и слух.

Было отмечено много позитивных моментов, но лейтмотивом разговора был все-таки негатив. Все присутствующие книгу читали, и не наспех. Личность автора и его существование или несуществование решено было не затрагивать. Говорилось о языке, тематике, настроении... Все вторично, во многом – банально. Никакой новизны. Язык бедноват. Смешение жанров свидетельствует о непрофессионализме и растерянности автора – он скачет по жанрам, не знает, о чем писать. Многие персонажи плоски, трафаретны, природа дана грубыми мазками. Во взаимоотношениях героев нет глубины. Тут же взяли несколько отрывков, зачитали и обсудили. Подавляющее большинство выступавших сошлись во мнении, что книга снискала незаслуженную славу.

Высказался редактор некоего толстого литературного еженедельника:

– ...Очень хочется узнать: кто же упорно раскручивает весьма средний, если не сказать – посредственный роман никому не известного автора? На читателей обрушился мощный пиар, помощи которого, к несчастью или к счастью, были в свое время лишены, пожалуй, все сидящие здесь знаменитые писатели.

– Справедливо, – поддержал его кто-то из критиков. – Хорошо известно, что столь агрессивный пиар – весьма распространенный прием в наше время. Не удивлюсь, если окажется, что сцена в книжном магазине, показанная недавно по телевидению, была постановочной.

Писательница и известный режиссер сказали в самом начале обсуждения несколько теплых слов, после чего либо молчали, либо их обрывали на полуслове.

Лощинин ворвался в студию, как ураган, был встречен аплодисментами и плюхнулся на диванчик.

– Ребята, я, пока ехал на запись программы, слушал все, что здесь говорилось, – сказал Владимир Сергеевич, отдышавшись. – Технической службой программы мне была любезно предоставлена такая возможность... – кивок и улыбка в сторону ведущего. – Обсуждение замечательное, всестороннее. Вы только оставили без внимания одну небольшую деталь. – Он победным взглядом обвел присутствующих в студии. – Эта деталь – магия книги, ее притягательность, неразгаданность финала. – Я мгновенно вспомнил слова продавца книжного. – Ну, смотрите: все присутствующие роман прочли, судя по уровню обсуждения. Просьба к зрителям в студии: поднимите руки те, кто книгу не читал... Вот видите – нет таких. Я сейчас говорю о том, что в произведении есть некая магия, волшебство, которое заставляет читать и обсуждать его большое количество людей, в том числе и нас с вами. Я не прав? – Никто не ответил. – Многие мои коллеги по кино негативно отнеслись к этой книге, но здесь сыграло роль то, что мы до сих пор не видели живого автора. Они считают, что фотография на обложке – блеф. Что касается меня – я совершенно уверен, что Егоров существует.

– Какой матерый человечище, – сказала София от двери.

Я повернул голову:

– Привет. Я не слышал, как ты вошла.

Она поставила сумки на пол, быстро разулась, вошла в комнату и, присев на краешек дивана, уставилась в экран. Даже не спросила, как я себя чувствую, подумал я с обидой.

– ...Вы посмотрите, какая любопытная штука. Магия романа нарастает от части к части. В начале ее практически нет. Обычный бытовой роман, драматическая история женщины на сломе судьбы. Но уже в конце первого тома все не так просто. Не знаю, как у вас, а у меня временами было ощущение нереальности окружающего мира и в то же время – стопроцентной реальности мира романа, его ткани. А финал!..

– Ты понимаешь, о чем он? – спросила София, обернувшись.

– Да, – сказал я, – понимаю.

– Кстати, как ты себя чувствуешь?

– Спасибо за заботу. Великолепно.

– ...ни с кем не хочу спорить, – продолжал Лощинин. – Здесь говорилось много. Кое с чем я не согласен, некоторые мысли поддерживаю. Абсолютно уверен в одном: именно такая книга русского автора нужна. Теперь о планах... Студия «Варяг» собирается снимать по роману...

Софи права. Матерый человечище. Просто и ясно сформулировал то, о чем никто до него не говорил.

...Но ни один человек – ни бывшие жены, ни мимолетные знакомые, ни соседи, ни наш третий друг, ни бывшие коллеги по работе, с которыми он продолжал поддерживать отношения, ни покойная мама, ни даже моя жена София – не знал всей истории создания романа «Люди и море» от начала до конца.

Так получилось, что единственным в полной мере посвященным оказался лишь я, его друг, Алексей Померанцев.

И только сегодня, два года спустя после тех событий, я решил рассказать эту историю...

* * *

...Телефонный звонок раздался 25 ноября, в пятницу, вечером.

– Господин Померанцев? – спросил приятный женский голос. – Алексей Александрович?

– Да, – сказал я.

– Одну минуту.

В трубке зашуршало – и известный всей стране голос произнес:

– Добрый вечер, Алексей Александрович.

– Добрый, Владимир Сергеевич. Я ждал, что вы позвоните. Ну, может, не конкретно вы...

– Тем лучше. Избавим друг друга от преамбул. Ждем вас завтра в офисе студии часов... в десять утра. Вас устроит?

Я подумал несколько секунд и сказал:

– Буду.

– Вот и отлично. Сейчас мой сотрудник объяснит, как нас найти...

Глава 1

Она достала его, эта сука.

Видит бог: она его достала.

Едва появившись на работе – как всегда, с опозданием на час двадцать, – она вызвала его к себе через секретаря... и это был первый тревожный сигнал, ибо обычно она кричала из приемной: «Кость, зайди!»

«Брать с собой документы на подпись и визирование или не брать?» – думал он, стоя посреди кабинета. Решил не брать. А если б взял – может, все бы и обошлось?..

С блокнотом в руке он пересек приемную (их с Дарьей кабинеты располагались напротив друг друга, разделенные приемной), поймал шальной взгляд секретарши Галочки, выглянувшей из-за монитора (записной нимфоманки; в 22 года – четвертый раз замужем. Однажды в столовой он услышал, как девочки из канцелярии обсуждали ее: «Я и говорю: совсем необязательно выходить замуж, чтобы спать с понравившимся мужчиной. А она: все должно быть по-честному. Клиническая идиотка!»), и вошел в стильный кабинет начальницы, оформленный в мягких бежевых тонах. Поздоровался.

Она сидела за своим столом. Не глядя на него и не отвечая не приветствие, она коротко кивнула в сторону небольшого модернового стола для совещаний, а сама продолжала что-то быстро и ожесточенно строчить на компьютере, не глядя на клавиатуру, бормоча – негромко, но отчетливо: «Вот уроды! Нет, ну это надо!..» Это был второй тревожный сигнал: таким или почти таким было ее лицо и поведение, если она собиралась устроить ему выволочку.

Стало душно, он чуть ослабил узел галстука. Сердце билось тяжело и учащенно. Во рту появилась горечь; он пожалел, что не взял с собой «Орбит».

Костя сел за стол для совещаний на свое обычное место и смотрел сбоку, как она строчит и чертыхается. Наконец она шарахнула по кнопке «Enter» и резко повернулась к нему в своем кресле. На лице ее была написана еле сдерживаемая ярость.

«Постарайся успокоиться, – сказал себе Костя. – Что бы это ни было – все уже случилось».

– Константин, скажите, пожалуйста, – начала она слегка дрожащим от переполнявших ее чувств голосом (и это был третий тревожный сигнал: обычно она называла его «Костя» и на «ты»), – сколько вы у нас работаете?

– Пять месяцев и четырнадцать дней, – сразу ответил он. Он считал время. Каждый день работы здесь приравнивался для него к маленькому подвигу, а месяц шел за год – если сравнивать с другими, нормальными организациями.

– Вам надоело?

Мне надоело быть твоим мальчиком для битья, подумал Костя и сказал:

– Нет.

– А мне надоело, – сказала Дарья. – Вы не справляетесь с работой, вы постоянно валите мои поручения, и это утомило меня до крайности.

Костя с усилием сглотнул и постарался, чтобы голос не выдал его состояние:

– Нельзя ли ближе к делу? В чем проблема?

Дарья держала паузу, и, надо признать, делала она это мастерски, сверля его взглядом маленьких, глубоко посаженных темных глаз, в которых плескалась ярость. В компании госпожа Кувшинович имела два прозвища, о которых ему было известно: юристы прозвали ее «Бульдожка» за внешность, а финансисты – «Челюсти» за хваткость и жесткость в обращении с подчиненными, граничащей с жестокостью. Сам Костя точно знал: ничего женского – за исключением первичных половых признаков, – а уж тем более женственного в его начальнице не было.

Дарья порывисто поднялась, прошла по кабинету и захлопнула дверь в приемную. Обернулась и, не отходя от двери, заорала:

– В чем проблема?! Он еще спрашивает! Ты моя проблема!!! Ты с завидным упрямством пять с половиной месяцев плюешь на департамент, компанию, работу и своего руководителя (надо же, какая умница – себя упомянула в последнюю очередь, механически мысленно отметил Костя) – а потом, сидя развалившись в моем кабинете, с хамским выражением на лице блеешь: «В чем проблема?»!!!

«Я не блею. Блеют бараны», – сказал Костя... но не произнес этого вслух.

Она вернулась и села за свой стол. «Все правильно, – подумал Костя. – Ты поорала для нимфоманки Галочки, и через десять минут вся компания будет в красках пересказывать друг другу, как Кувшинович в очередной раз поимела своего тупого зама».

Она смотрела на него, и мощь ее ненависти в этот момент не смогли бы измерить никакие фантастические, придуманные лучшими писателями мира приборы.

– Все это время, – снова заговорила начальница, – я не могу поручить тебе ни одного серьезного проекта, а если все-таки приходится поручать – день и ночь контролирую исполнение. Один раз! Один раз я позволила себе расслабиться и (получить удовольствие, немедленно добавил он про себя, несмотря на драматичность ситуации, – будто бесенок ущипнул его за мягкое место) отпустить контроль...

Костя слушал ее истерику и лихорадочно перебирал в голове: о каком из порученных ему восьми проектов идет речь? Оборудование стоянки? Покупка машин для двоих новых зампредов? Строительство столовой? Внедрение системы электронного документооборота?.. Да нет, по этим направлениям все было в порядке. Другие? Кажется, тоже никаких сбоев. Между тем меньше всего было похоже, что она устроила выволочку просто так, от плохого настроения, начала месячных либо невразумительного сексуального контакта накануне. Нет, что-то действительно произошло...

Она умолкла: поняла, что он пытается определить, где прокол. С минуту смотрела презрительно, потом сказала:

– Как идет ремонт большой переговорной на втором этаже?

– По графику, – ответил он, не понимая, к чему этот вопрос. – Я вам вчера утром докладывал...

– Напомни: когда окончание работ?

– В следующий вторник, – сказал он, холодея. – Мы идем с опережением на день. Отлично успеваем к четвергу, дню переговоров с американцами...

– А ты знаешь, что переговоры перенесены на эту субботу? – вкрадчиво спросила она.

В глазах у Кости потемнело, и в этой темноте он увидел себя со стороны, падающего в обморок.

– О... откуда я мог об этом узнать? – хрипло спросил он и схватился за подлокотник кресла, чтобы не сползти, не стечь на пол.

– Умение держать руку на пульсе, а нос по ветру, вовремя и по делу применять административный ресурс, постоянно следить за изменением ситуации, работая в организации такого уровня, – все это основные качества моего заместителя, – с ненавистью сказала Дарья. – Я говорила тебе об этом, когда брала на работу. Я быстро увидела, что у тебя их нет, но считала, что появятся. Пооботрешься и выработаешь. Именно поэтому подписала окончание испытательного срока. А ты, м...звон, все развалил.

– Как я мог узнать?.. – тупо повторил он, не выпуская подлокотник кресла.

– Помощник Горензона знала об этом еще вчера утром. Да, меня целый день не было. Значит, связь нужно было держать с ней.

Помощник председателя правления компании Андрея Абрамовича Горензона и лучшая подруга Дарьи Капитолина была не менее замечательной сукой; даже если бы он, Костя, валялся у нее в ногах и облизывал самые нежные места, она бы ничего не сказала. Она презирала мужчин вообще и Костю в частности – с первого дня его работы в компании.

– На минуту допуская невозможное... – с неимоверным усилием начал он, – а именно, что Капитолина дала бы мне информацию... это ситуацию не спасло бы.

Сказав это, он с удивлением обнаружил, что ему стало чуть легче.

– Надо было вызванивать меня, общаться с помощниками зампредов – они тоже в курсе... Не сидеть на жопе, Костя, работать! А так мы потеряли день. Целый день! Ты знаешь, что такое день в подобной ситуации?! Мы имели возможность напрячь строителей и электриков работать в три смены! Это нам надо, понимаешь?! Ты знаешь, что шеф хочет принимать американцев ИМЕННО В ЭТОЙ ПЕРЕГОВОРНОЙ и нигде больше, а следовательно, важная встреча высшего руководства компании под угрозой срыва?!! Ты знаешь, что он наговорил мне сегодня утром (так вот в чем дело! – почти обрадованно подумал Костя) и как назвал тебя?!!

В этот момент он принял решение.

– Наверное, не менее лестно, чем я сейчас готов назвать его, – сказал Костя и улыбнулся человеческой улыбкой, а не гримасой-оскалом – впервые за пять с половиной месяцев.

Ее маленькие злобные бульдожьи глазки увеличились в четыре раза, а пальцы руки, которые были в поле его зрения, свело судорогой, и стало похоже, что они вот-вот превратятся в когти.

– Что?.. – выдохнула она.

«Укусит или нет?» – подумал Костя.

– Я имею в виду, – сказал он, – что выполняю ваши поручения еще по семи проектам различной степени сложности и физически не могу думать все время только о ремонте переговорной. Да, эта задача стоит на первом месте... но Капитолина должна была сама поставить меня в известность о переносе даты переговоров. Впрочем, повторюсь: это не спасло бы ситуацию. Мы не закончим работу еще на три дня раньше, как бы Горензон ни называл меня или вы меня ни оскорбляли. Раз переговоры пройдут в эту субботу, пусть уважаемый Андрей Абрамович принимает американцев где угодно. Хоть в столовой.

– Ты соображаешь, б... – начала она, брызжа слюной.

– Извините, Даша, – сказал Костя, чувствуя, как куски коросты сваливаются с его души, – но вы мне надоели. Ваши плановые и внеплановые выволочки, приуроченные к выплатам премий и надбавок, в результате чего моя зарплата – треть от обещанного первоначально. Ваши разговоры о моей непроходимой тупости и медлительности. Ваше презрение. Ваше отношение к сотрудникам Департамента, многие из которых вас ненавидят и боятся, но понимают, что деться им некуда, потому все терпят. Меня утомило колоссальное напряжение, которое я испытываю каждый день работы в компании, лицемерие и ханжество большинства ее сотрудников – от уборщиц до председателя правления. Эти пять с половиной месяцев – худшее, что случилось в моей жизни. Жаль, что я говорю это всего лишь вам – кто вы такая, если вдуматься? – а не Горензону или Большому Боссу. С какого числа мне писать заявление?..

* * *

– Вы оба погорячились, – сказал Главный Юрист. – Я все улажу.

– Нет, – сказал Костя, – не уладишь...

Его язык чуть заплетался: после разговора с Кувшинович он выпил в буфете две бутылки девятой «Балтики», ощущая на себе взгляды проходивших мимо и сидящих за соседними столиками сотрудников. Взгляды любопытные, подозрительные, презрительные, насмешливые – и ни одного нормального, человеческого...

– Ты что, матерился? Оскорблял Горензона?

– Нет, просто перестал быть тряпкой и сказал все, что думал. Кувшинович это не понравилось.

– Ты пьян, – сказал Главный Юрист; в его тоне была жалость.

– Сейчас – да. Немного. Но тогда был абсолютно трезв. Знаешь, Толя, я за эти пять месяцев вытерпел столько унижений, сколько не знал всю предыдущую жизнь. Почему? Или, как говорит мой друг Санчо, в честь чего?! Просто потому, что не умею и не желаю играть в ваши подковерные игры, наушничать и сплетничать? Я пришел работать. А меня с первого месяца стали обкрадывать в деньгах.

– Ты озлоблен и не контролируешь себя. Нельзя было так... Теперь тебе в отрасль путь заказан...

Костя расхохотался так, что два водителя во дворе вздрогнули и покосились на них.

– Какая потеря! – закричал он. – Я не переживу! Где мои портняжные ножницы для харакири?!

Главный Юрист дернул его за рукав.

– Уймись. Давай думать, что предпринять... если что-то еще можно. Ты ведь пока не писал заявления?

– А ты считаешь, что после своих слов я могу его не писать?! – в веселом изумлении, все так же громко, воскликнул Костя. – Просто пойти к Бульдожке, пасть в ноги, заплакать, сказать, что я действовал в состоянии аффекта и в наказание следующие полгода готов работать вообще бесплатно, но по двенадцать часов... Нет, Толя, с этим все. Помнишь, у дедушки Крылова:

«Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».

Сказал и в темный лес Ягненка поволок.

Я вот о чем думаю. С месяц назад ты говорил, что в Роснефти нужен толковый хозяйственник...

Взгляд Главного Юриста мгновенно стал фальшиво-участливым.

– Попробую узнать. Все-таки месяц прошел, может, они взяли кого... Но твои шансы в любом случае невелики: потребуют характеристику отсюда. Представляешь, что напишет или наговорит Кувшинович? Ты большой дурак, Костя. Сам вырыл себе яму, сам же в нее и улегся. Кто тебя за язык тянул? Чего ты добился своим выступлением? Ей от твоих слов ни тепло ни холодно, зато они дают ей право в очередной раз лишить тебя денег, оставив с голым окладом, да подпортить впоследствии, если к ней обратятся за рекомендациями по поводу тебя. А обращаться будут. Не все, конечно. Но трое работодателей из пяти – это немало. Странный срок работы здесь. Вроде, и испытательный ты перевалил, но до полугода не дотянул... – Он выбросил окурок и поежился. – Ладно, Кость, пошли. Я замерз.

Главный Юрист вошел в здание, а Егоров еще несколько минут постоял на улице. Февральского холода и пронизывающего ветра он не чувствовал совсем, ему было, скорее, жарко – даже душно, как два часа назад в кабинете Кувшинович.

«И гадко на душе. Толя прав. Надо было сдержаться. Слова ничего не меняют. Решил уйти – уйди достойно. Что за мальчишество, кому ты что доказал? Они плевать хотели...»

Но в том и беда: сдержаться не получилось. Через два дня после его ухода она уже и не вспомнит о сегодняшнем разговоре... Зато и он не станет себя корить: почему промолчал? испугался? Расставаться нужно мирно, чтобы не аукнулось? А он не смог мирно – впервые не смог.

После трех Кувшинович вызвала его к себе. Как обычно, крикнула из приемной: «Кость, зайди!»

С полной папкой документов на подпись и визирование он вошел в ее кабинет, прикрыл дверь и остановился на пороге. Она смотрела на него со своего места: с любопытством и, кажется, с легким оттенком уважения.

– Заявление написал? – спросила она.

Он кивнул, подумав о том, что с этого дня может не говорить с ней вообще, а если все же придется отвечать на вопросы – то коротко.

– С какого числа?

Он молча подошел, вынул из папки и положил перед ней лист с заявлением. И отступил на шаг, боясь не ее, а себя: так хотелось ее удавить.

Она несколько секунд смотрела в текст, не видя; потом сосредоточилась, прочла, протянула листок.

– С открытой датой... Поставь: с двадцать четвертого февраля. Ровно две недели тебе придется отработать. Трудовое законодательство мы соблюдаем. – Ему не нравилось, как она говорит, что подразумевает; хотелось крикнуть: «Даша, на минуточку... Это не вы меня увольняете, это я от вас ухожу!!!» – С завтрашнего дня начинай передавать дела Валентинову... – Кто бы сомневался, подумал Костя. Первый лизоблюд. Все делал для того, чтобы меня побыстрее убрали, так стремился в замы к Кувшинович, а там, глядишь, – и в постель. – Не смей больше пить на работе, даже пива. Еще две недели ты получаешь здесь зарплату. После рабочего дня – что угодно, хоть с бомжами под забором, но в офисе чтобы никто тебя в таком состоянии не видел!

Он молча слушал. Она сделала паузу, махнула рукой:

– Оставь документы и пошел вон. Сиди тихо в кабинете и не вылезай, правдолюб хренов. В твоих же интересах...

До конца дня к нему воровато, то один то другой, заглядывали сотрудники его отдела. Жали руки, соболезновали. Откровенных, искренне сочувствующих среди них было наперечет. Говорились пустые, ничего не значащие слова. Никто не понимал, да и не хотел понимать, в каком потрясении пребывал он сам. Осознавая – подстава, очередной элемент дрессировки, – он все-таки ощущал себя виноватым и в глубине души воспринимал свое увольнение во многом не только как избавление, но и как наказание.

Вечером, по дороге с работы, потерял ключи и порвал пальто. Приехал домой совершенно обессилевший и больной. Оксана, к счастью, уже пришла. Он ввалился и сел по стене на пол здесь же, в коридоре.

Она заметалась, совала ему какие-то капли, градусник, начала раздевать. Он молчал, смотрел на нее глазами побитой собаки и вяло отбивался. Она отступила и села напротив – рядом, на пол. Ничего не спрашивала: терпеливо ждала, пока он сам начнет рассказывать.

На него вдруг с такой силой накатило ощущение случившейся сегодня трагедии, непоправимой потери, что стало солоно на глазах и очертания окружающих предметов поплыли.

– Я написал заявление об уходе, – сказал он придушенно и постарался не всхлипнуть.

Она пробормотала что-то. Он не расслышал и спросил:

– Что?

– Я говорю: наконец-то, – сказала Оксана. – Они пожалеют. Они чуть не угробили тебя. Ты выжег себя изнутри. Ни одна работа не стоит этого.

– Я не смог, – сказал он и все-таки всхлипнул. – Я сильный, но я не смог. Меня хватило только на пять с половиной месяцев...

– Это было как десять лет, – сказала она. – Я боялась за тебя. Зная тебя, я каждый день молилась, чтобы не случилось чего-то плохого. Нервы не выдержат, или сердце... Бог услышал и вразумил тебя.

– Маме не говори, ладно? – Он с трудом поднялся и медленно начал раздеваться. – Зачем расстраивать старушку...

– Она звонила. Сказала, целый день сердце было не на месте. Спрашивала, не уволился ли ты...

– Не говори ей.

Он уснул только в начале третьего в полной уверенности, что жизнь его в ближайшие месяцы кардинально изменится. Он еще не знал, как, но в том, что это произойдет, у него не было сомнений.

Был странный сон: абсолютно реальный, наполненный красками, запахами и звуками, построенный с логикой повседневной жизни – светлый и... удивительно безысходный. Проснувшись утром, он помнил его в мельчайших подробностях, в пять минут набросал на бумаге, сам не зная, зачем, а за завтраком обдумывал, к чему это могло присниться... Но так и не решил, к чему.

Теперь на работу можно было не торопиться, и Костя с удовольствием опоздал на полчаса.

* * *

Телефон звонил не переставая, но всех сотрудников с вопросами – серьезными и не очень – он, не разбираясь, переадресовывал к Валентинову. Тот примчался через пятнадцать минут; Костя как раз заканчивал работу по обновлению резюме.

– Ты что ж делаешь?! – запыхтел красный, взъерошенный Валентинов; его брюшко над ремнем брюк энергично задвигалось в такт словам. – Думаешь, написал заявление – и работать не надо?! Вот тебе хрен! Паши еще две недели, а мне начинай дела передавать, как Дарья велела, – но медленно, с чувством, с толком, с расстановкой!

– Не то говоришь, дружище! – с фальшивой досадой сказал Костя. – Ты просить меня должен, а не наезжать! Считаешь, не прав я, не по поступкам поступаю? – Он взял со стола толстую папку с документами и сунул ее в руки ошалевшему Валентинову. – А ты пожалуйся на меня Бульдожке. Кстати, на доклад теперь тоже ты будешь ходить, привыкай. В папке сверху – срочные документы, их Горензон должен подписать до обеда. Затянешь вопрос – и карачун тебе, новый заместитель.

В полной растерянности, прижимая к пузу папку, Валентинов попятился к двери.

– Да, совсем забыл, – сказал Костя. – Перед тем как идти на доклад, не забудь смазать очко вазелином. Чтоб не на сухую пошло.

После того как совершенно уничтоженный Валентинов выполз из его кабинета, Костя созвонился с несколькими кадровыми агентствами, мило пообщался с тамошними дамами, стараясь говорить бодро и не выдавать того, что творилось в душе. Отправил им резюме. Он был выгодным клиентом для любого кадрового агентства: хозяйственники-профессионалы на вес золота, и продать их можно задорого. Он и был профессионалом, но интриган и лицемер из него никакой; серьезный недостаток, и Костя это понимал. Хорошо, что в Москве еще остались коммерческие организации, которым требовался сотрудник, а не подковерный игрок. С каждым годом их все меньше, но пока они есть.

«Месяц, – сказал он себе. – Вот мой dead-line. Дольше я без работы не просижу, сейчас все-таки не девяносто восьмой год. Кувшинович – ты овца».

Он сделал погромче музыку в бум-боксе и сел играть в «Морской бой» на Яндексе. Трубку телефона даже не поднимал, «кидал» все звонки сразу на Валентинова.

В полдень его вызвали в службу безопасности.

Михаил Панкратьевич, заместитель начальника службы, человек с добродушным, простоватым, слегка обрюзгшим лицом, выдававшим тайного алкоголика, и цепкими внимательными глазами, с первого дня проникся к Косте симпатией, сказав: «Таких, как вы, нам очень не хватает...» Тогда Костя не понял смысла этой фразы.

Сегодня Михаил Панкратьевич выглядел озабоченным и даже немного расстроенным.

– Что ж ты так, Константин?.. – сказал Михаил Панкратьевич, посмотрел на сидящего напротив Костю и закашлялся. – Тут так не принято... Она на тебя зла, уже доложила наверх в таком ключе, что ты нарочно саботировал выполнение важнейшей задачи...

Было видно, что он в растерянности и не знает, что говорить и как. Но Косте не было его жалко. Самого бы кто пожалел.

– Меня хотят уволить по статье? – спросил Костя.

– Скрывать не буду: вчера высказывалась такая идея.

– А основания?

– Знаешь, как в тридцатые годы говорили? «Был бы человек – статья найдется». Ты уж не подводи, Константин...

– Кого?

– Да никого! Ни себя, ни нас... Раз уж так вышло. Ну нельзя с ней работать, все это знают. Сделать никто ничего не может. Она человек Горензона. Неприкасаемая, понимаешь? Х... сдвинешь.

Костя поднялся.

– Могу идти?

Михаил Панкратьевич совсем расстроился:

– Ну чего ты так?..

– Ничего! – сказал Егоров со злостью. – Где вы были с вашими откровениями и предостережениями, когда я устраивался на работу? Вы же прекрасно знали, что такое она, и видели, что такое я! Я не настолько проницательный, чтобы мгновенно расшифровывать ваши ужимки, ухмылки и сочувственные похлопывания по плечу! Почему тогда мне никто не сказал, что человека на мою должность искали год и никто не соглашался! А вы знаете, сколько денег не доплатила мне компания по милости Дарьи? Около четырех тысяч долларов! Что это значит?!

– Что ты ничего не делал... – еле слышно сказал Михаил Панкратьевич.

– А разве я ничего не делал?

– Ты работал, – убито сказал Михаил Панкратьевич. – Я это знаю. И все это знают...

– Тогда почему, вашу мать, я не получил своих денег?!!

Михаил Панкратьевич молчал.

Костя дошел до двери и, уже выходя, сказал:

– Обещаю оставшиеся две недели вести себя смирно.

...Александр Степанович, начальник отдела кадров, человек с хитрым вороватым взглядом, который нашел Костю по его резюме в Интернете, оформлял на работу и которому Костя первое время доверял и делился своими опасениями и настроениями, когда Бульдожка начала его прессовать, позвонил Егорову на следующий день. Костя последние два месяца с ним не общался, потому что понял: кадровик такой же, как и все, – фальшивый.

Идти к нему не хотелось. Костя тянул под разными предлогами, пока в конце дня Александр Степанович не зашел сам. Он вообще любил заходить сам, полагая, что таким образом демонстрирует демократичность и легкость на подъем: дескать, начальник – а не погнушался, вот так, по-простому...

– Если гора не идет к Магомету!.. – бодро возвестил он и выжидательно посмотрел на Костю.

Тому очень хотелось сказать, куда в этом случае должен отправиться Магомет, но на электронный адрес поступило два предложения по вакансиям, и он делал вид, что внимательно их изучает.

– Костя! – позвал Александр Степанович. – Отвлекись!

– Зачем? – спросил Егоров. – Я занят. Давай попозже, Степаныч.

Кадровик крякнул, не зная, как реагировать: воспитанный Егоров никогда себя так не вел. Другие – да, могли, но Егорову это не было свойственно. Именно поэтому он не прижился.

– Попозже нельзя. Через полчаса рабочий день закончится.

– Тогда завтра. Иди, Степаныч, не мешай.

Кадровик наклонился через стол, протянул руку, мельком глянув, что читает Егоров (ого, уже два предложения!), и щелкнул кнопкой монитора.

Костя поднял на него глаза. Во взгляде было спокойное презрение.

– Ну, хорошо. Только поговорим в холле.

Здание компании к концу рабочего дня затихало: все были на низком старте.

– Что хочешь? – бесцеремонно спросил Егоров, когда они вышли из его кабинета и уселись на кожаный диванчик.

– Я знаю, у тебя неплохие связи в нескольких кадровых агентствах... – сказал Александр Степанович и ожесточенно потер шею большой ладонью. – Пожалуйста, не давай информацию о том, почему ты ушел и что вообще здесь за обстановка. С нами и так три агентства отказались работать. Текучка, понимаешь ли. Будто в других местах ее нет...

– При одном условии, – сказал Егоров. – Мне выплатят все, что удержали за пять с половиной месяцев. Удержания были незаконными. Если я подам в суд, я его выиграю.

– Не в моих силах, – развел руками Александр Степанович. – А насчет суда... Ты заключал договор на фиксированный оклад, который и получал исправно каждый месяц. Все, что было обещано сверху, нигде не фигурирует. Это «черные» деньги. И я тебе об этом говорил.

– Тобой было обещано-то, Степаныч. Тобой.

– Что поделать, если так вышло? На тебя возлагались надежды, Костя... Хотели со временем ее подвинуть, а тебя на ее место...

– Знаешь, как иногда Дарья говорит? «Горензон – это я». Интересно, кто такой дурак, что хотел сдвинуть человека Горензона?

– Не скажу. Ты нынче неадекватный, разболтаешь кому-нибудь. Костя, она же злая, как собака. Хоть бы ты трахнул ее, что ли?..

Егоров подумал, что ослышался. После долгой паузы он спросил:

– Что, прям щас? И расписаться на презервативе в память об этом знаменательном событии.

– Да ну тебя! – Александр Степанович махнул рукой и отвернулся.

– Знаешь, Степаныч, я себя не на помойке нашел. А вы свои ублюдские планы теперь стройте с кем-нибудь другим... Да вот хоть с Валентиновым – вполне подходящая кандидатура.

– Кость, ты не знаешь...

– Ну-ка, ну-ка, и чего же это я не знаю? Что она ненавидит мужиков за то, что никому не нужна, не замужем в тридцать пять лет и искала на место зама человека, который бы работал не покладая рук, а она над ним непрерывно измывалась, пользуясь властью и железобетонным тылом в лице Андрея Абрамовича? Всем вам расклад был прекрасно известен! Не могли до меня почти год найти такого мальчика для битья – очень умные кандидаты попадались, один я на денежный крючок клюнул! Оказывается, моя жена дождаться не могла, когда я уволюсь из вашей клоаки, потому что я на человека перестал походить!

– Костя, ты успокойся. Помолчи, сделай глубокий вдох и послушай меня...

– Да пошел ты, Степаныч. Не о чем говорить. Обещаю: раззвоню везде, где только смогу, о том, какое в компании отношение к сотрудникам и как здесь обманывают в деньгах. К сожалению, Кувшинович тут не одна такая. Принцип руководства общий, и он идет даже не от Горензона, а от Большого Босса. И не хрен мне трепать нервы перед увольнением, я своего корвалола выхлебал достаточно. Не шастайте ко мне. Я ищу работу, а на вас, лицемеров и рвачей, положил во-от такого... Все, шесть часов. Мой рабочий день закончился.

Глава 2

Славный малый Костя Егоров, будучи порядочным человеком и профессионалом-хозяйственником высокого уровня, имел один, но существенный, с точки зрения современных нравов, недостаток: он ждал от окружающих такого же отношения к себе, как относился он, – а относился он к людям с уважением, невзирая, как говорил Высоцкий, «на вероисповедание, таланты и зарплату». Этот принцип Костя приносил с собой всюду; не афишировал, но старался следовать. Почти всегда это ему вредило.

...Умение работать руками, смекалка, ловкость и глазомер передались ему от отца. Период, когда дети ломают игрушки, у Кости закончился гораздо раньше, чем у его сверстников: ему вдруг стало необходимо и интересно их чинить. В детстве он постоянно что-то выпиливал, выжигал, лепил из пластилина; клеил и раскрашивал целые многокомнатные, многоэтажные дворцы для маленьких кукол двоюродной сестры. Руки его вечно были в канцелярском клее, красках и занозах от дощечек, которые он находил на улице (нередко – на помойках) и тут же принимался что-нибудь из них мастерить.

В школе по труду у него была твердая пятерка. В пионерских лагерях, если ходили с вожатыми в походы, он всегда быстро и ловко ставил палатки, разжигал костры; откуда-то совершенно точно знал, как сколотить плот, зашить рюкзак и наловить рыбы, а уху и каши варил лучше вожатых. Ни я, ни наш третий друг Саня Панченко – Санчо Панса – ничего подобного не умели.

Период сколачивания скворечников, как и прочие мелкие строительные радости, прошел у Кости довольно быстро: заниматься этим ему стало скучно, хотелось попробовать чего-то более сложного, глобального.

Летом после седьмого класса мы с Санчо его почти не видели. Втроем – Костя, его отец и брат отца, дядя Гриша, – строили дачу. Дело по тем временам непростое, недешевое (если хочешь сделать хорошо) и очень нервное. Но Костин отец, которого этому тоже никто никогда не учил, откуда-то знал, как нужно строить загородные дома.

Костин дед, прошедший войну, герой и орденоносец, много лет проработавший в органах, изловивший не один десяток шпионов, за год до смерти получил казавшийся тогда огромным участок в только что образованном садовом товариществе неподалеку от станции Лесодолгоруково – пятнадцать соток. В то время как советским стандартом были шесть. Участок был завещан сыновьям – Гене и Грише, Костиному отцу и дяде. Таким богатством просто грех было распорядиться непродуманно.

Сначала был проект. И не одного дома, а всего участка. Почти три месяца Костин отец, дядя Гриша, да и сам Костя корпели над ним, обложившись справочниками по проектированию и строительству загородных домов. Ругались и спорили до хрипоты, прекращали планировать, рвали и выбрасывали чертежи – и снова собирались, чертили, обсуждали ночи напролет (а наутро Костик прогуливал школу). Но в результате учли все: большой двухэтажный дом с мансардой, хозблок, парники, огородик, «шашлычный угол» и даже баньку.

Материалы доставали в четыре руки: у дяди Гриши были свои каналы, у Костиного отца – свои. Строился дом на две семьи, и никто был не вправе филонить.

Но Костя! Мы с Санчо тем летом несколько раз приезжали на строительство усадьбы, как гордо именовал дачу наш друг, – не столько помочь, сколько повидаться. Создавалось ощущение, что Костя везде. В шортах и кедах, загорелый, окрепший ( не то что мы – бледные задохлики), он носился по участку: приносил, оттаскивал, приколачивал, пилил, устанавливал, копал... При этом у каждого из участников процесса была стройная и строгая логика действий, разработанная вдохновителем процесса – Костиным отцом.

Аборигенов к строительству привлекали, конечно, но эпизодически: во-первых, они все время норовили что-нибудь стянуть, во-вторых, постоянно выклянчивали за работу водку помимо полученных денег, а в-третьих... Вся округа ходила глазеть на диковинное строительство, и доброты во взглядах этих людей не было...

Костя пришел в школу только в октябре. При сумасшедшей нагрузке всех участников проект осуществили за шесть месяцев и закончили глубокой осенью. Построили грандиозно, на славу и на века: мы, как лучшие Костины друзья, в числе прочих гостей были приглашены на открытие (слова презентация тогда в лексиконе русского человека не существовало), дивились, бродя по участку, где все было стройно и красиво, и даже попарились в бане, оказавшейся на деле не такой уж и маленькой.

Костиного отца, человека замечательной души, это строительство доконало – морально и физически. Всю последующую зиму и весну он проболел, полтора месяца погрелся на солнышке на своей половине недавно отстроенной фазенды, и отсюда увезла его скорая с сердечным приступом: то ли по радио что-то услышал, то ли увидел по телевизору (а он всегда воспринимал окружающую жизнь очень близко к сердцу, пропускал через себя). До Москвы его не довезли.

Участие в строительстве дачи, а особенно последующая смерть отца, сильно изменили нашего друга. Он стал более серьезен, немногословен, прилежен в учебе и внимателен к окружающим, особенно к нам с Санчо и родным. В нем появились обстоятельность и деликатность, не свойственные этому возрасту. Без троек окончив восьмой класс, он вдруг объявил нам, что подал документы в строительный техникум. «Зачем? – недоумевал Санчо. – Ему прямая дорога в девятый, а после школы – в институт! Что за дурь у него в башке?!» Мы попытались Костю отговорить; оказалось, что сделать это невозможно. Мы горячились, размахивали руками, приводили доводы – как нам казалось, железобетонной силы: какой-такой техникум?! Учебное заведение типа ПТУ, стыд и позор! Нет, для кого-то нормально – но только не для Кости!

Он выслушал, поблагодарил, обещал подумать и позвонить в выходные. И позвонил через месяц, уже будучи учащимся строительного техникума.

Конечно, мы продолжали дружить. Я и Санчо – мы уважали его выбор... точнее, смирились и стали думать, что уважаем. И не мы, а именно Костя возвел тоненькую и абсолютно прозрачную, но очень прочную преграду. Мы с Санчо оказались по одну ее сторону, а он – по другую.

Каждое лето он с остервенением продолжал шлифовать свою часть фазенды: ему все время казалось, что чего-то не хватает, что-то не достроено или уже пообносилось. Это приобрело, по мнению Санчо, форму мании. «В память об отце, – сказал он мне, – понятно... Но это перебор, Леха». Костина мама, тетя Лена, имела сходную точку зрения: «Хоть бы вы отвлекли его, переключили на что-нибудь, а то ведь никого не слушает: Гриша и дочь его, Лизанька, сколько раз пытались. Ни о чем думать и говорить не может с апреля по октябрь – только о даче, что там сделать и переделать. То воду подведет, то сутками с крыши сарая не слезает, латает несуществующие дыры. То начнет на доме огромную тарелку-антенну устанавливать: говорит, телевизор все телеканалы мира показывать будет. Зачем в этой глухомани каналы мира?» Мы приезжали, пили пиво, жарили шашлыки и с двух сторон брали расслабленного Костю в оборот, забывая о тонкой хрустальной преграде. Санчо называл это «посадить на детектор».

Костя все прекрасно понимал. Он, как и прежде, выслушивал доводы, чуть наклонив лобастую голову и глядя в сторону, изредка кивая, потом говорил: «Спасибо, я понял». И шел насаживать на шампуры новую порцию шашлыка. А мы с Санчо смотрели друг на друга в растерянности.

Девушки в Костиной жизни никогда не играли существенной роли. Он, несмотря на внешность и манеры – невысокий, коренастый, молчаливый, немного медлительный и слегка неряшливый в одежде, – а также непростой характер, имел у них успех (они тянулись к нему, ощущая внутренний стержень, натуру настоящего мужика, надежного и упорного в достижении цели), а сам оставался в большой степени равнодушным, воспринимая женщин – за исключением матери и племянницы – как досадную составляющую этого мира. И ни одна из немногочисленных Костиных девиц не приезжала на дачу, в ту половину дома, где наш друг после смерти отца стал полновластным хозяином. Исключение составили только его жены, но это произошло гораздо позже.

К окончанию техникума он уже жил один в дедовой двухкомнатной маломерке, от претензий на которую дядя Гриша отказался. Квартирку эту, «распашонку», Егоров умудрился превратить на неведомо каким путем заработанные деньги и с нашей с Санчо невнятной помощью в поистине президентские апартаменты. Мы зависали у него неделями, но шабашами старались не злоупотреблять. Потом он принялся за ремонт маминой квартиры, не обращаясь за поддержкой к нам, но и не отказываясь, когда мы эту поддержку предлагали. Он был странен в тот период, но чертовски притягателен; нас с Панченко тянуло к нему, как магнитом, но, как ни пытались, мы никак не могли разгадать феномен Егорова тех лет.

А потом Костя, с отличием окончив техникум, ушел в армию. Имея прекрасную возможность этой глупости не совершать: связи деда до сих пор работали, как часы. Дядя Гриша обрабатывал его неделю – с нашим участием и без оного. Костя был непреклонен. «Мне это нужно», – сказал он. «Я все больше утверждаюсь в мысли, – сказал Санчо с еле сдерживаемой злостью, – что ты либо упал к крыши дачи, когда устанавливал свою чудо-антенну, либо свалился со стремянки во время ремонта квартиры. Одно я знаю точно: ты навернулся вниз головой». Дядя Гриша, смирившись с фактом, тем не менее задействовал связи своего отца: Костю сняли с самолета (его должны были отправить в секретную ракетную часть куда-то под Иркутск) и оставили служить под Москвой.

Мы были на присяге (я всю церемонию поддерживал под локоть тетю Лену, пребывавшую в полуобморочном состоянии) и даже смогли немного пообщаться с Костей. На него было жалко смотреть. По дороге домой Санчо нашептал мне на ухо, что долго там Егоров не протянет.

Но Костя служил и даже, кажется, был, как тогда называлось, «отличником боевой и политической». Спустя год он все выходные проводил дома, благо дорога из части занимала меньше трех часов: отъедался и отсыпался. Мы с Саней в то время были студентами дневных отделений вузов. Почти не встречались: то был самый пик Костиной замкнутости, погруженности в себя. Проницательный Панченко сказал, что Костя жалеет о своем необдуманном поступке – уходе в армию, но никогда нам в этом не признается. О службе Костя рассказывать не любил, на подколки Санчо не реагировал. Мы дружили, да; это называлось «придет нужда – позвони в любое время дня и ночи, и я примчусь». Но тонкая преграда, возведенная Костей несколько лет назад, продолжала существовать и разделять нас.

Ни я, ни Санчо в армию не попали: дядя Гриша с чувством, кажется, облегчения, благодарности за наше решение (мы в какой-то мере компенсировали ему уход на службу родного племянника) предпринял все необходимые действия. Оставалось лишь расплатиться – не с дядей Гришей, разумеется! – но деньги по тем временам были невеликие, и наши родители вполне смогли их поднять.

«Знаешь, какая случилась парадоксальная вещь? – спросил меня пьяный, но вполне соображающий Санчо, когда мы курили на балконе Костиной квартиры во время вечеринки по случаю возвращения из армии нашего друга. – Он отживел». «О чем это вы?» – спросил Костик, входя на балкон. Мы повернулись к нему; мне показалось, что он совершенно трезв. «Вот Санчо считает, что ты отживел», – сказал я с глупым смешком. «Это правда, – сказал Костик, подумав. – По одной простой причине: от нелюдей я вернулся к людям».

Было и еще кое-что. Не мгновенно, но та тонкая хрустальная преграда, возникшая между нами и Костей после смерти его отца, постепенно истончилась и наконец разлетелась с тонким мелодичным звоном. Мы снова были Три мушкетера, а не Два и Один.

В институт он поступать не стал, а пошел работать в школу, где мы когда-то учились, – преподавателем труда. Этот поступок вызвал у нас с Санчо сдержанное недоумение, но мы решили посмотреть, к чему это приведет: помимо знания предмета нужно ведь обладать педагогическими способностями. Уже к весне следующего года выяснилось, что массовые прогулы мальчиками уроков труда прекратились. Кроме того, Костик начал интересоваться проблемами хозяйствования и охраны.

«Необходимо закупить новые парты и стулья для младших классов, – горячился он. – Обнести школу забором и оборудовать хотя бы несколькими камерами слежения, тогда местные алкаши и хулиганье перестанут лазить в школу, гадить у дверей учительской и воровать все, что попадется под руку. Деньги у школы есть, я узнавал. Только нужно этим заниматься! А нашему завхозу, Евсеичу, лишь бы глаза залить...»

«О! – оживился Санчо. – Ну надо же! Жив, курилка?»

«Вот такой – проспиртованный – он еще сто лет протянет. Я собираюсь пойти к директору и поговорить с ним на предмет передачи всех хозяйственных вопросов в мое ведение. Евсеич на пенсию, конечно, не захочет, да и не собираюсь я его трогать, пусть работает. Только пусть не мешает делать дело».

«Брось, старик, – сказал я. – Тебе не дадут. Странно, что ты не понимаешь: они все, и в том числе директор, видят в тебе того Костика, который учился у них совсем недавно. Тебе сколько – двадцать три? Веди труд и не парься!»

Но я ошибся. Его предложения были приняты администрацией на ура: как раз в это время подавались документы на получение школой статуса гимназии, а вопросы оснащения и безопасности в этой процедуре стояли не на последнем месте. К тому же, имела место явная экономия: Костя за одну ставку фактически исполнял две должности, ничего не требуя, а номинальный завхоз Евсеич получал сущие копейки. Вопрос о том, что Егоров не справится, не стоял: все видели, как не имеющий педагогического образования молодой парень вернул ученикам интерес к трудовому воспитанию (впрочем, пацаны таскались за ним табуном и вне его уроков).

В течение следующего учебного года Егоров осуществил все, что обещал. Школа получила статус гимназии, в связи с этим поборы с родителей возросли, но при этом был заключен чрезвычайно выгодный по тем временам договор с фирмой, которую нашел Костя, на оборудование компьютерного класса.

Именно в эти годы наш друг стал активно читать: все подряд, от классики до заполонившей книжные лотки беллетристики. В основном это была проза; драматургия его не интересовала вообще, поэзия – лишь в очень малой степени. В юные годы Егоров был к чтению равнодушен, брал книжку «из-под палки», в основном отцовской, вяло пролистывал и торопился заняться чем-то более, на его взгляд, полезным; теперь же читал везде: в транспорте, на работе, на ходу, в гостях... Исключение составляли, пожалуй, лишь часы, отведенные на сон, но спал он так мало – 5–6 часов в сутки, – что их можно в расчет не принимать. Одна из его девушек, подвыпив в компании, с обидой рассказывала мне и Санчо, что стоило ей упорхнуть в душ – на пять минут! – после... ну... вы понимаете... Возвращается – у этого наглеца в руках книга, а глаза так и бегают по строчкам. «Я тогда сильно обиделась и ушла, – сказала она, – но ваш друг, кажется, этого не заметил».

Я полагал, что Костя взялся за непосильную ношу: решил компенсировать то, что практически отсутствовало в его жизни до двадцати трех лет. Но он опять удивил нас. За пять лет Костя одолел большой пласт русской и зарубежной классики и беллетристики. Он любил рассуждать о литературном мастерстве Мопассана, говорил о мятущейся душе Достоевского, отраженной в его книгах, с большим уважением отзывался о произведениях Ивана Ефремова – особенно о «Лезвии бритвы» и «Часе быка»; подтрунивал над Чейзом и Хэмметом, обдумывал социально-философские истоки поэзии и прозы Редьярда Киплинга и Эдгара По; мог часами болтать о своих любимых авторах – Бунине и Шмелеве; с тяжелой неприязнью говорил о Горьком и Маяковском и с обожанием – об Агате Кристи, Вайнерах, Стругацких и Конан Дойле. Весь этот безумный коктейль писателей разных стран и эпох великолепно укладывался в его голове; Костя никогда ничего не путал и изредка мог даже ввернуть не очень точную цитату из Губермана или Моэма. Он был записан в несколько крупных московских библиотек, тратил на книги большие суммы, питаясь при этом черт знает чем и отъедаясь во время визитов к матери. К театру относился скорее безразлично, художественные выставки не посещал, кино не переносил; книги стали единственной страстью, вспыхнувшей в двадцать три года и оставшейся навсегда. Он и с первой женой-то познакомился в Ленинке...

Еще два года понадобилось Косте, чтобы понять, как замечательно его используют в новоиспеченной гимназии с его умениями, чутьем и отношением к детям. Робкие просьбы об аттестации с перспективой увеличения оклада разбивались о железобетонные доводы об отсутствии у него профильного образования. Тут подвернулось место в небольшой фирме, занимающейся установкой средств сигнализации, металлических дверей и сейфов в организациях, частных квартирах и загородных домах быстро набирающего силу класса «новых русских». А поскольку его тихая, бессловесная жена, «синий чулок» Машенька, потомственная тверичанка, студентка МГУ, была на шестом месяце, нужно было срочно что-то решать.

Костя перешел в фирму и резко «двинул в гору». К числу его бесспорных достоинств можно отнести умение слушать и постигать, учиться – всему, чему учиться в этой жизни есть смысл. Санчо часто говорил мне: напрасно Костик не поступил в вуз. С его жаждой к знаниям, тяге к постижению всего, что представляет для него малейший интерес... Егоров постоянно придумывал что-то, его мозг работал, как хороший швейцарский часовой механизм: четко и никогда не сбиваясь, позволяя себе отставание две секунды в год. Он запатентовал два изобретения, взялся за решение проблем по выходу фирмы на региональный уровень, и что-то начало получаться... Летом девяносто восьмого его назначили вторым заместителем генерального директора быстро растущей и развивающейся коммерческой структуры. В конце июля он ушел в отпуск и улетел с семьей – Машей и маленьким Ваняткой – на отдых в Испанию...

А вернулся в другую страну, в август 1998 года.

* * *

Фирма продержалась еще месяц, и ее не стало. Костя заметался по кадровым агентствам, но ничего вразумительного ему предложить не смогли: работодатели, да и вся страна пребывали в глубоком шоке. Егоров пришел к директору гимназии, которой отдал столько сил, но там ему озвучили такие смешные деньги, что он отказался сам.

Некоторый запас денег у них был; Костя решил перевести дыхание и оглядеться. Идти на завод не хотелось; вообще, он понимал, что государственные структуры не смогут предложить зарплату, которая обеспечила бы достойное существование ему и его семье. Но присутствия духа не терял, занимался поиском, запоем читал и подрабатывал починкой обуви для соседей, знакомых, знакомых соседей и соседей знакомых.

Совершенно неожиданно эта ситуация подействовала на Машу. В конце ноября, когда стало понятно, что до Нового года муж на работу не устроится, она объявила, что забирает сына и на время переезжает к родителям в Тверь. Для Кости это был удар. Он мгновенно понял, что означает на время, попытался уговорить, обнадежить, но оттого, что сам не верил в свои посулы, не верила и Маша.

Он не стал препятствовать. Помог собраться, нанял машину и сам отвез жену и сына к родителям. Те были рады зятю, которого уважали и любили; еще больше рады были дочери и внуку. Они пока ничего не понимали, а рассказывать Костя не стал. Пожил неделю и вернулся в Москву.

Он не устроился не только до Нового года, но и до лета девяносто девятого. С частной артелью занимался ремонтом квартир, но труд это был тяжелый, а работа непостоянная. Деньги, впрочем, водились; он жил очень экономно и даже что-то переводил семье. Мы с Санчо пока тоже ничем помочь не могли, сами висели на волоске. Каждый в тот период выживал, как умел. Правда, никаких обид друг на друга мы не таили.

В мае неожиданно нагрянула теща в весьма агрессивном настроении и принялась упрекать Костю в беспомощности, неумении жить, грозила если не отсудить, то уж точно разменять дедову «распашонку», две трети которой полагается прописанным в ней Маше и Ванечке... Костя выслушал истеричную преамбулу и поинтересовался, зачем она приехала. Возьми их назад, сказала теща. Сын очень скучает, а Маша не находит себе места. Она тебя любит. Маша сама приняла решение уйти, ответил Костя. В любой момент она может вернуться... Но валяться у нее в ногах и умолять сделать это он не станет. Он любит сына и жену, а Маша... Если бы она любила его, как уверяет дорогая теща, она не бросила бы его в такой сложный период. Тем не менее, повторил он, вернуться она может всегда.

После этого выслушал новую порцию гадостей от тещи, но, видимо, смирение, с которым он внимал ей, ее отрезвило. Они ни до чего не договорились, и теща укатила на родину весьма озадаченной: оказывается, все происходило, мягко говоря, не совсем так, как живописала обожаемая дочь.

А Костя на все лето уехал на дачу. Это был первый год, когда он ничего не достраивал и не ремонтировал на своей половине. Два месяца, практически без перерывов, он пил, лежа в комнате с плотно занавешенными днем и ночью окнами. Ни мать, ни двоюродная сестра, ни состарившийся, но все еще бодрый и крепкий дядя Гриша ничего не могли поделать. Он ненадолго выныривал из своего хмельного болота лишь тогда, когда приезжали мы с Санчо.

Тогда он отмокал в душе, приходил в себя, и мы шли в лес или на озера. Купались, загорали, пытались ухаживать за симпатичными девушками. У всех троих это получалось скверно: мы с Санчо были женаты, потому вели себя немного ненатурально, а Костя... он не верил. Чувство неверия в этот мир окутывало его, как облако. Костя существовал в этом облаке, и, кажется, ему было в нем по-своему комфортно. И не притворялся, точнее, не считал нужным. А женщины – существа проницательные.

Мы не могли стеречь его постоянно: заканчивались выходные, и мы возвращались в Москву. Думаю, он выпивал первый стакан прежде, чем машина Санчо покидала территорию дачного поселка. Наведываясь через неделю (чаще через две-три), мы заставали прежний натюрморт: зашторенная наглухо комната, вонь перегара, остатков пищи и нестиранного белья и наш храпящий друг – хорошо, если на постели, а не на полу.

Тетя Лена стремительно сдавала. «Ребята, сделайте что-нибудь! – взмолилась она однажды. – Я не переживу, но это ладно... Он сгинет, сопьется. Это неправильно. Ни одна любовь этого не стоит». Я тогда подумал, что вряд ли он до сих пор так убивается по Маше. Скорее, его давит ощущение собственной несостоятельности, которое вбила ему в голову теща в свой последний приезд.

Четыре часа спустя чисто выбритый, но худой и с нехорошо блестящими глазами, Костя осторожно вошел в нагретую воду озера и поплыл. Мы, лежа на берегу, не спускали с него глаз.

«Санчо, – сказал я. – Давай что-то делать». Саня лениво жевал травинку и молчал. «Нет, – сказал я, – теперь тебе отмолчаться не удастся. Я ведь знаю, ты что-то затеял». «Откуда? – спросил он, выплюнув травинку. – Я не говорил». – «Ты почти проговорился в прошлые выходные на дне рождения Леки».

Лека была нашей одноклассницей когда-то. Го д назад, на отдыхе в Анталии, Санчо столкнулся с ней нос к носу. Оказывается, оба они, каждый со своей семьей, жили в одном отеле уже три дня, но ни разу не встретились. Лека похорошела. У нее было двое детей (что почти не отразилось на ее фигуре) и муж – чиновник мэрии, сутками пропадавший на работе. Весь последующий год Санчо регулярно, дважды в неделю, днем в будни, наезжал к Леке – в миру Александре, Сашеньке – и славно проводил время. А две недели назад она пригласила Санчо на день рождения и очень просила, чтобы пришел «этот придурок Лекс Померанцев, который однажды в шестом классе после урока физкультуры заглянул в женскую раздевалку, когда я переодевала трусики». Странно: я этого случая совершенно не помнил. «Ты видел ее голой и, как джентльмен, обязан был жениться», – сказал Санчо, передавая приглашение. Увидев Леку, я понял, почему минимум дважды в неделю Санчо с великим трудом вырывается с работы и мчится к ней, рискуя, что кто-то узнает, либо внезапно нагрянет муж... А этаж-то одиннадцатый. Лично я с удовольствием бы снова посмотрел, как она переодевает трусики. Но это так, к слову. А на дне рождения своей любовницы Санчо, выпив, бил себя в грудь и вещал что-то о благих намерениях (дескать, «не корысти ради», а спасения погибающего друга для) и собственных титанических усилиях в этом направлении.

«Ну да, – неохотно признался Санчо. – Я работаю над этим». – «Получается?» – «Понимаешь, не терплю болтунов, поэтому и сам не хочу им выглядеть... – Он посмотрел на меня и поморщился: – Мне кажется, что да, получается! В любом случае, лето – не сезон для кадровых решений. Дождемся осени. Но очень нужно, чтобы Костян не растворил в водке свои гениальные мозги».

Наверное, далеко в этот момент заплывший и не имевший возможности нас слышать Костя все-таки услышал. Или ангел ему конспективно нашептал. Но две недели спустя все изменилось. Не кардинально, конечно. Егоров был под хмельком, но он сам вышел нас встречать! Его комната была полна солнца и чистого воздуха, прибрана. «Волшебники, – прошептала нам тетя Лена и смахнула слезу. – Руки буду целовать...»

Окончивший Финансовую Академию, аналитик с пытливым умом («счетовод Вотроба», как называл его Костя «во дни сомнений и тягостных раздумий»), наш друг Санчо в тридцать два года был самым молодым зампредом не очень крупного, но твердо стоящего на ногах банка, одним из первых в России впрягшегося в решение сложнейшей проблемы ипотечного жилья. Руководитель хозяйственного управления банка был, по словам Санчо, «склочным дикобразом», дело свое понимал плохо, держался трепом и оговорами, но приятельствовал с первым зампредом, оттого было его пока не сдвинуть.

Банк перелез через дефолт без тяжелых потерь. Часть персонала отправили в неоплачиваемые отпуска, которые, предполагалось, затянутся на полгода, но всех вернули уже через три месяца. Банк зализывал раны, благо умных голов хватало, а Санчо начал работу над проектом, носившим черновое название «Изгнание из рая». «Я его выдавлю, – говорил он мне в конце августа, имея в виду начальника хозуправления. – Я с весны этим занимаюсь. Если чего-то очень хочешь, рано или поздно это случится. Читал «Метафизику желаний» Гасслера?» «Нет», – отвечал я. «Ну да, конечно, – как бы спохватывался он, – я и забыл, тебе такую литературу еще рано. Буквы сперва доучи». – «А в бубен?» – «Нельзя. Сразу за ним у меня мозг, а мозгом я думаю. Словом, я эту дикобразину выдавлю и быстро рокирну на Костю. Они даже не успеют сказать «кушать подано»...»

Мне кажется, Саня провернул какую-то зловредную каверзу; да, он был финансистом с будущим, а в банке стал к тому же хитрецом и интриганом. Словом, в ноябре 1999 года начальник Хозяйственного управления уволился, и Костю пригласили на собеседование. Саня потом сказал, что даже не вылезал из своего кабинета, боясь сглазить, а Костик...

Истосковавшийся по работе, профессионал и умница, Егоров так всех очаровал, включая начальницу кадровой службы («тоже змея очковая», по словам Панченко), что его оформили за две недели – небывалый рекорд! «Вы слишком долго размышляли над вопросами на тестах, – сказала «очковая» кадровичка, бесстрастно глядя сквозь Егорова. Помолчала и добавила: – Но такой классный хозяйственник у нас впервые, а я тут с основания, восемь лет. Не разочаруйте!»

Костя пообещал.

* * *

И оказалось, что все для того, чтобы руководить столь непростым и масштабным делом, как хозяйственное управление живого, двигающегося вперед банка, Егоров умеет. Или интуитивно чувствует, как надо уметь.

В его подчинении было четыре отдела, двадцать восемь человек; все разные, многие вдвое его старше, и кое-кому очень не понравилось, что над ними поставили молокососа без большого опыта в этой сфере. Начались интриги и «проверки на вшивость». Но довольно скоро наш друг сумел расположить к себе всех, даже самых упрямых и резких, именно своим отношением к людям и работой.

Он лихо провел несколько тендерных мероприятий, безошибочно распознав две-три уловки особенно ретивых и считающих себя отменными хитрецами контрагентов. Он наравне и с уважением общался как с уборщицами и водителями, так и с начальниками подчиненных ему отделов. На совещаниях нередко полностью переформулировал задачи, стоящие перед управлением, но делал это столь деликатно и ненавязчиво, что руководители отделов после были твердо убеждены, что именно они предлагали работать так, а не иначе. Он наладил питание руководства банка, отыскав и переманив первоклассного повара. В течение последующих полутора лет работал над тем, чтобы организовать питание всех сотрудников – вне зависимости от увеличения штатной численности.

Мы с Санчо взирали на него с изумлением: никто из нас и предположить не мог в Косте тех талантов, что открылись в нем с его приходом на работу в банк.

К Егорову смело можно было отнести понятие «слуга царю – отец солдатам»: он умел сочетать в себе эти составляющие мастерски и тонко, в гармонии, хотя они то и дело норовили выпихнуть одна другую; никогда не давал в обиду своих, умея быть строгим и – по прошествии времени – грозным. В то же время – никакого раболепства перед руководством банка (впоследствии – холдинга), уважение при полном сохранении достоинства.

Он работал с удовольствием, приходил раньше всех и уходил поздно. Его авторитет в банке на всех уровнях и зарплата росли. Начав с шестисот, два года спустя он получал уже полторы тысячи. Когда я однажды спросил его, в чем причина успеха (присутствующий Санчо отмалчивался с загадочной улыбкой: ему ответ был известен), Костя ответил: «Атмосфера в коллективе. И управления и банка. Она такая, что хочется работать. Это бывает не часто».

Руководство пристально за ним наблюдало. Кое-что не нравилось: в первую очередь, отношение к подчиненным. Считалось, что Костя разводит панибратство. «Аккуратней, дружище, – говорил ему Саня. – Больше стали в голосе. Реже интересуйся у уборщиц, как их внуки. Довольно и тех денег, которые мы им платим». Костя молчал... и продолжал придерживаться своей линии.

Его уважали поставщики и контрагенты, любили сотрудники банка (особенно – женщины) и души не чаяли подчиненные, от начальников отделов до водил и дворников.

И год, и два спустя он продолжал учиться, шлифуя свои знания и умения: наравне с художественной литературой читал справочники, не реже раза в месяц посещал семинары; незаметно и естественно заведя знакомства в других банках с более опытными коллегами, много общался с ними...

Он нашел свое. Собственно, он нашел его давно, в тринадцать лет, когда начал помогать отцу и дяде в строительстве дачи. А теперь... он оттачивал мастерство, как оттачивает тонкое лезвие грифель карандаша.

Весной 2001 года вдруг объявилась Маша. Приехала с Ваней в Москву «на побывку». Надо сказать, Костя сразу стал отсылать семье в Тверь две трети зарабатываемых денег, оставляя себе лишь на самое необходимое. Маша, вышедшая было в родном городе на работу, вскоре уволилась: присылаемых сумм с лихвой хватало на жизнь не только ей и Ване, но и ее родителям и бабушке.

Но этого ей казалось мало. Ее изгрызли сомнения: если Костя отправляет им такие деньги, сколько же он оставляет себе?! Наверняка в два, в пять раз больше! Не хотела она быть «столбовой дворянкой», хотела быть «владычицей морскою». Мы с Санчо были убеждены, что Костя покорно примет их обратно, тем более, он очень любил сына и скучал по нему.

Мы долго не могли поверить, что Егоров Маше отказал. Он не простил ей предательства, визита накрученной Машей тещи, после которого впал в двухмесячный запой... к тому же в то время уже встречался с Оксаной, о чем мы до поры не знали. Замечательный «синий чулок» Машенька пустила в ход весь женский арсенал от запугиваний типа «ты никогда больше не увидишь сына!» и «я разменяю эту квартиру, а тебя выселю в коммуналку к соседям-алкашам!» до слез и попытки обольщения. Костя был тверд. Не до конца понимающий ситуацию Ванька тем не менее чувствовал, что происходит что-то нехорошее, и впал в тяжелую истерику. (Несколько лет спустя он говорил, что понял тогда: им придется снова уехать от отца и вернуться в опостылевшее «Дуево-кукуево» – родной город матери он не любил.)

Супруги, теперь уже окончательно бывшие, договорились, что Костя некоторое время поснимает жене и сыну в Москве квартиру, а там эмоции улягутся, и Маша с Ваней уедут в Тверь.

Но Маша быстро поняла, что возвращаться к родителям не хочет. Она устроилась на работу в парфюмерную сеть «Арбат-престиж» и, начав с малого, стала потихоньку зарабатывать и даже превращаться из «синего чулка» в околосветскую... если не львицу, то кошку – и отнюдь не драную. От Костиных денег она не отказывалась, но спустя еще год, видя, что дела у нее пошли на лад, Егоров урезал паек: он женился на замечательной девушке Оксане, сотруднице кредитного управления банка, презрев одну из житейских заповедей: «Не флиртуй, где работаешь».

Глава 3

В начале двухтысячных руководство банка, где работали друзья, дало добро на проведение крупномасштабной незаконной валютной операции, призванной вынести организацию на качественно новый финансовый уровень. Уже тогда существовало несколько подотчетных банку структур, превращавших его в холдинг и требовавших значительных денежных вливаний.

Санчо участвовал в разработке схем и осуществлении демарша. Цель была достигнута. Одним из результатов стало резкое увеличение должностных окладов всех без исключения сотрудников холдинга.

Но в процессе планирования (а возможно, и на иной стадии) чего-то недоучли или произошла утечка информации... В налоговой службе и прокуратуре достаточно светлых голов, не всех переманили в бизнес. В конце января 200... года появился в банке тихий, незаметный человечек, чиновник, представляющий государственную структуру, и очень мягко попросил встречи с председателем правления или президентом банка. Изложенная им руководству версия строилась во многом на домыслах и предположениях, однако имела под собой неплохую фактическую основу. Визитер спокойно дал понять: ребята, ведите себя прилично! правила знаете? «срубили» денег – поделитесь. По данным наших аналитиков, чистый доход от проведенной вами операции составил около шестидесяти миллионов долларов.

Руководство несколько стушевалось и совершило крупную ошибку. Боясь признаться в столь серьезной подмоченности кристальной репутации банка, каковая кристальность несколько лет была предметом кичливой гордости, оно указало гостю на дверь: вы, товарищ дорогой, что-то путаете! Мы чтим уголовный кодекс, ничем противозаконным сроду не грешили, а то, что вы здесь излагаете, не более чем домыслы самого сомнительного свойства! Ваши якобы факты не имеют под собой реальной основы, не выдерживают никакой критики, и вообще: все это – происки недоброжелателей.

Было видно, что аккуратный человечек несколько удивлен столь очевидно глупым упрямством финансистов, но постарался виду не показать. Да? Ну... не пожалейте, бесцветным голосом пожелал он. Счастливо оставаться.

И уже короткое время спустя стало понятно, что выскочить не удастся. Против банка началась неторопливая, но продуманная и серьезная работа. Запросы правоохранительных органов по клиентским счетам поступали десятками каждый день, их еле успевали обрабатывать и готовить ответы. Выемка финансовых и юридических документов – десятками томов, приглашения «на беседу» высшего руководства банка – не куда-нибудь, в Генеральную прокуратуру. Были задержаны и заключены под стражу двое руководителей управлений – кредитного и валютного: именно под их непосредственным контролем осуществлялась операция (у начальника кредитного управления в день ареста родился сын... но это так, лирика). Заведено уголовное дело, начато следствие. Одновременно разворачивалась травля холдинга в средствах массовой информации.

Санчо похудел, начал выпивать; руки тряслись, в глазах появился нехороший блеск. Со дня на день он ждал вызова в прокуратуру и ареста. На работе Костиного управления и на нем самом все происходящее отразилось мало, но он переживал за друга и свой банк. Именно Костя сказал Сане, что необходимо идти к руководству с проектом ряда мер по урегулированию ситуации. Каких-таких мер, спросил Саня нервно; от переживаний его мыслительные процессы явно затормозились. Заплатить, ответил Костя. Лучше поздно, чем никогда. Стоит попробовать.

Летом 200... года представитель банка, бывший комитетчик, имевший множество полезных связей и специально принятый на работу на неплохие деньги для осуществления «операции спасения», без особого труда вышел на руководителей давешнего тихого визитера и произвел первое вливание. Деньгами остались довольны и пообещали сделать все возможное.

День рождения банка 30 июля – 9 лет – отметили с размахом и помпой, на берегу Оки, с шикарным шведским столом, морем шампанского, артистами, танцами и фейерверком. Иллюзия того, что удалось вырваться, «проскользнуть между струйками», привела в эйфорию и затмила разум. В начале августа все сотрудники холдинга получили щедрую премию; Костя – двойную за великолепно организованный корпоративный праздник.

А уже в сентябре стало понятно, что ничего не изменилось. Ну, или почти ничего. Травля и давление продолжались, но приобрели характер разовых, нешумных акций. Следствие по делу шло медленно, но остановить его не удалось. Назрела необходимость кого-то отдавать; посовещавшись, наметили жертву, тем более, что она уже сидела. Начальника кредитного, доселе упорно отказывающегося от дачи показаний, пообещали вытащить, если начнет признаваться. Он очень хотел к семье, поверил и взял все на себя. Вытаскивать его, разумеется, никто не собирался: представители банка тут же радостно завопили, что он действовал в одиночку, вернее – в связке с начальником Валютного управления; руководство банка о его махинациях не ведало. Следствие этому не поверило, но перевело дух: дело сдвинулось с мертвой точки.

Еще дважды переводились крупные суммы на счет хозяев тихого человечка в расчете, что совесть у людей проснется и они начнут действовать. Надежды не оправдались: дальше пустых обещаний и фраз «делаем все возможное» ситуация не продвинулась.

В проведение новогоднего вечера, организованного в одном из новомодных арбатских ресторанов, вновь было вложено немало средств, но прошел он уныло, настоящего веселья не получилось. С января, теплого, хмурого и дождливого, невесть откуда стали просачиваться слухи, что в ближайшие полгода банк придушат окончательно. Люди начали увольняться.

В Костином управлении в марте уволилось сразу двое, и оба начальники отделов – транспортного и эксплуатации здания; немногословные, надежные, с которыми в свое время было немало выпито (а как иначе находить общий язык?!). На них он мог положиться, как, пожалуй, ни на кого. Егоров упрашивал, ругался, даже угрожал: «Денег не получите, вашу мать!!!» Все было напрасно. «Уважаем тебя, Геннадьич, – хмуро сказал главный водила, отводя глаза, – но ты нас не держи. У нас семьи, внуки. А тут со дня на день жди «Маски-шоу». Лично я староват, чтобы такие аттракционы на своей шкуре...» Второй вообще молчал. Выставил за уход литр «Смирновской», но пить не стали оба.

К лету следующего года денег тому аферисту «скормили» немало. Он продолжал успокаивать, но ему никто не верил, платили по инерции, воспринимая этого человека как некую плотину, сдерживающую более тяжелую волну. В том, что плотина была все же необходима, довелось убедиться в июле-августе. В конце июня президент банка запретил переводить деньги на известный счет, и немедленно хлынул поток разоблачительно-обличительных статей, где правда мешалась с вымыслом: в «Коммерсанте», «МК», «Комсомольской правде», деловых и полуделовых журналах; в негативном ключе замелькало имя банка в аналитических телепередачах и радиопрограммах... Как следствие, из банка стали уходить клиенты: крупные и помельче, уважаемые юридические и физические лица – никому не хотелось, чтобы имя их уважаемой организации было упомянуто в связи с запятнавшим себя банком, в котором есть их расчетный счет.

В срочном порядке предпринимались шаги, чтобы не допустить кризиса. Снижались ставки по кредитам, придумывались всякие хитрые схемы для удержания клиентов и привлечения новых... Ничего не помогало.

С осени холдинг начал медленно погружаться в пучину персонального кризиса. Одна за другой, как шлюпки с тонущего лайнера, «соскакивали» и уходили «в свободное плавание» афилированные структуры. Тонуть не хотелось никому.

В начале следующего года стало окончательно понятно, что ситуацию не выправить. Президент распорядился в полтора раза сократить оклады руководителям управлений и отделов (Кости это тоже коснулось), а чуть позже началось урезание штатной структуры: каждого четвертого рядового сотрудника ниже должности ведущего специалиста отправляли в неоплачиваемый отпуск до 1 октября.

В банке царила обстановка медленного умирания. В операционном зале в разгар рабочего дня можно было застать троих-четверых клиентов – зрелище небывалое, обычно здесь столпотворение, тяжелое и плотное облако из коктейля эмоций висело над людьми.

Костя, чья зарплата упала до уровня конца 99 года – шестисот долларов, – передвигался по банку еле-еле, сгорбившись, как старик. Мысли были вялыми. Его никто не беспокоил и никаких задач не ставил. Работников столовой, где питались рядовые сотрудники, уволили первыми, за ними сократили начальника службы питания и упразднили сам отдел. В банке убрали все кулеры с питьевой водой, давно не закупались канцтовары и не было горячей воды.

К безопасникам, с которыми дружил, и юристам Егоров старался не заглядывать, чтобы лишний раз не травмировать их и себя: подсознательно он именно их считал виновными в том, что ситуация была вовремя не локализована и не выправлена. Они не общались и с Саней, обоим было неловко смотреть в глаза друг другу. Костя знал, что Саня стоял «у руля» той многомиллионной финансовой авантюры, и одно время несколько раз говорил, что «украсть у государства – можно и не зазорно, оно ежедневно обкрадывает нас и очень не любит в этом деле конкурентов. Но сумел украсть – подстрахуйся. Поймали за руку – сразу дай отступного, сколько попросят. Иначе не простят, удавят. А воровать и при этом бить себя в грудь – мы честные! – Монблан идиотизма». Егоров понимал, что акция была спланирована и осуществлена талантливо, но не мог взять в толк, почему головастые аналитики не удосужились заглянуть немного вперед и разработать два-три варианта на случай форс-мажора. Вот к чему эта недальновидность и обманчивая уверенность в собственной непогрешимости в итоге привела.

10 марта был солнечный, по-настоящему весенний день. К Косте, бездумно уставившемуся в монитор, пришел Панченко. Рук не жали, поздоровались кивками.

«Ухожу, Костян, – бодро объявил Санчо. – Увольняюсь. Место нашел. И тебе советую. Корабль не выровняется. Поскрипит еще полгода-год, а потом потонет, вот увидишь. Правительство затеяло глобальную проверку всех банковских структур страны на предмет получения лицензии по клиентским рискам. Да ты и сам все по телевизору видишь. Человек несет в банк деньги, а через месяц банк лопается. Люди теряют свои сбережения, накопленные нередко за всю жизнь. Теперь государство будет отвечать перед своими гражданами за их сбережения. Получил такую лицензию, значит, государство доверяет, работай. Но, в отличие от ельцинских времен, купить такой документ сейчас невозможно, а проверку наши не пройдут, они уже замараны по самые... Центробанк лишит их лицензии на проведение банковских операций, а это означает конец фильма. То, что происходит сейчас, – агония».

«Что ж вы, умные головы, не просчитали все досконально, когда тырили бабки? – спросил Костя почти спокойно. – Я не уйду. Это было бы предательством. И потом, ты знаешь, я говорил тебе – здесь рай. – Санчо презрительно скривился. – Мне ведь предлагали место год назад, я съездил на собеседование... А когда вернулся, понял: нет. В этой точке пространства удивительным образом собрались нормальные люди, с ними можно работать. Здесь не смотрят на тебя, как на раба, которому еще нужно и деньги платить за его труд. Подобных мест в Москве практически не осталось».

«Ладно. Я освоюсь на новом месте и заберу тебя к себе... – Он сделал паузу и внимательно посмотрел на Костю: – Только ты ведь не пойдешь?..»

Костя помотал головой.

«И правильно, – с издевкой сказал Саня. – Сиди. Молодец. Патриот! Только, патриот, позволь напомнить: ты нынче работаешь за подачку, которую в нормальных конторах получают уборщицы и секретари-телефонисты... Пока».

Рана в Костиной душе саднила и болела. Он плохо спал, похудел, стал вспыльчивым и нервным. Он был совершенно не готов снова все начинать с нуля, искать работу, привыкать к людям, подстраиваться, переводить себя на новый биолого-психологический режим...

Но выбора ему не оставили. В июне сократили Оксану, и произошла реорганизация хозяйственного управления; из пяти отделов осталось два. В его подчинении теперь было семь человек.

Он отправил свое резюме в три крупных кадровых агентства и разместил его на самых работающих в этой области сайтах Интернета: «Job.ru» и «HeadHunter».

В конце июля он отправился на собеседование в Федеральную компанию «Сеть», не подозревая, чем эта поездка обернется.

Впрочем... если знать все заранее, будет неинтересно жить.

* * *

С начала девяностых Андрей Абрамович Горензон, друг и наперсник Большого Босса по жизни, работал у него в Одиозной Структуре первым зампредом. Поэтому в 200... году, при первой реорганизации Одиозной Структуры, когда встал вопрос о вычленении самостоятельной конторы, которой будет передана большая часть функций Структуры, но которая при этом будет некоторое время числиться «стопроцентной дочкой», не было сомнений, кто ее возглавит. Таким образом, Горензон стал председателем правления компании «Сеть», подчинившей себе большое количество предприятий отраслевого комплекса по всей России, но остался первым зампредом Большого Босса. Злые языки говорили, что хоть задница у Горензона и небольшая, зато руки крепкие: на двух стульях не усидит, но руками оба их удержит.

Даша Кувшинович с 1997 года работала секретарем и помощником Горензона в Одиозной Структуре, была посвящена если не во все, то во многие тонкости специфики функционирования организации, отношений между людьми. Хорошо знакома с Большим Боссом лично. Показала себя беспрецедентно работоспособной, четко и дальновидно мыслящей, политическим интриганом, истинной стервой. Только такие могли выжить «под крылом» Большого Босса. Став председателем правления «Сети», Горензон «с барского плеча» отдал под ее руководство целый департамент. В возрасте тридцати одного года невыразительная девица из Белоруссии с образованием учительницы начальных классов за плечами с сумасшедшим стремлением к карьерному и зарплатному росту, страстью к хождению по человеческим головам и душам возглавила административно-хозяйственный департамент, куда вошли хозяйственное управление и управление делами.

Первые два года работы показали, что топ-менеджер из нее никакой. Это, правда, касалось лишь кадровых вопросов. Самая большая текучка была именно в ее департаменте. Хребты людям она ломала без малейших сомнений и внутренних переживаний. К 2003 году набралось двадцать четыре административных иска к АХД от бывших сотрудников «Сети» по невыплатам зарплат и нанесенному в период работы и при увольнении моральному ущербу. Трое сотрудников юридической службы курировали ее департамент и представляли ее интересы в суде.

Со временем ее гипертрофированная стервозность стала настоящей головной болью компании. С ней не разговаривали два зампреда и начальник медслужбы. Ее мечтали убрать вовсе или хотя бы сдвинуть, попытаться перевести в Одиозную Структуру к Большому Боссу... Все это были смелые фантазии, не более. Она на тысячу процентов была «человеком Горензона», подчинялась напрямую ему (в то время как другие начальники департаментов подчинялись кому-то из зампредов), была в курсе всех его дел, включая взаимоотношения в семье и национальные пристрастия, и последнее время все чаще повторяла, перефразируя короля Франции Людовика XIV: «Горензон – это я». Узнавая о ее выходках и отношении к ней коллег, Андрей Абрамович лишь добродушно посмеивался. А что до исков... Ни одному из двадцати четырех бывших сотрудников, подавших в суд, компенсация выплачена не была. Юристы свое дело знали.

В управлении делами сменились трое руководителей; четвертый, воинственная дама сорока пяти лет, пришедшая в компанию из ВНИИДАДа, держалась уже седьмой месяц. В хозяйственном ушло пятеро начальников. Поиски шестого велись с октября прошлого года, и даже приходили двое, с точки зрения Кувшинович, интересных; но люди, как на грех, попались неглупые, и, как Даша ни притворялась, натягивая маску добряка поверх оскала, ее раскусили оба. Время шло, управление оставалось без начальника. Кувшинович собиралась в конце августа в отпуск в Испанию и страшно нервничала: если человека не найдут, она никуда не поедет. От ее выволочек и истерик на пустом месте истомился весь департамент.

Костино резюме с кадрового сайта «HeadHunter» выловил Александр Степанович. Прочел, впечатлился и побежал с ним к Кувшинович. За бездушной, довольно скупо составленной бумажкой она разглядели профи и поняла – надо брать.

Егорова обрабатывали в два этапа. На первом кадровик расписывал радужные перспективы, открывающиеся перед каждым сотрудником компании, честь, которую делает организация человеку, уже просто пригласив на собеседование; сказал, что на эту должность – конкурс, помимо Кости имеются два кандидата. Среднегодичная зарплата составляет порядка двух, а вероятно, и более, тысяч долларов.

Косте все это было по большому счету безразлично: он переживал за свой банк и уволенную Оксану, которая тоже ищет сейчас работу, но пока безрезультатно. Его не очень устраивало местонахождение компании – слишком далеко от дома. Он понимал, что режим работы здесь ненормированный, и он будет возвращаться домой только ночевать. Он выслушал все, что рассказывал Александр Степанович, поведал о себе, о том, почему уходит с прежнего места (кризис), и спокойно уехал, а на следующий день и думать забыл про компанию «Сеть».

Но третьего августа, в понедельник, Александр Степанович позвонил ему на мобильный и попросил приехать сегодня для встречи с начальником департамента.

Костя Даше понравился. Она поняла, что его можно будет мять и мутузить, как угодно, а он за это еще будет в пояс кланяться и вкалывать. То, что Егоров – профессионал, сомнений не вызывало. Во время беседы она притворялась изо всех сил и, кажется, даже переборщила. Не будь Костя так оглушен событиями последних месяцев, не воспринимай он все происходящее как сквозь вату, он обязательно бы что-то заметил.

В тот же вечер Кувшинович позвонила подруге и сказала, что в Испанию они летят.

* * *

– Здравствуйте, Константин Геннадьевич. Зонт можно раскрыть и поставить вон там, в углу... Присаживайтесь. Меня зовут Майя Леонидовна, я старший менеджер кадрового агентства «Гелиос». Нам понравилось ваше резюме. Я внимательно его прочла, теперь хотелось бы, чтобы вы рассказали о себе сами.

Костя послушно, почти автоматически произносил много раз говоренное, с напряжением ожидая, когда Майя Леонидовна начнет расспрашивать о последнем месте работы и коснется причин ухода. В зависимости от собеседника вариантов у него было несколько. Когда он видел (или ощущал), что говорить правду ни в коем случае нельзя, он начинал плести про несоответствие задач, озвученных перед приемом на работу, тому, чем пришлось заниматься на самом деле; про бюрократическую неповоротливость компании – наследие советских времен... и тому подобную чушь. Иногда собеседник понимал, что звучит всего-навсего версия, но в этом случае ни разу никто не начинал копать: всех устраивало, что Костя не поливает грязью контору, из которой уходит. В других случаях, сознавая, что можно (или даже необходимо) сдать часть правды, он, лакируя оценки, говорил, что получаемая зарплата сильно разнится с обещанной, психологический климат не дает возможности полноценно трудиться, организация отторгает людей, пришедших не из этой отрасли... Но существовал и третий вариант. В редчайших случаях он говорил то, что было на самом деле. То, что испытал на своей шкуре и никогда больше не хотел. Он знал, кому это говорить. Он либо не хотел идти туда работать – либо очень хотел, но полагал, что с его стороны с самого начала все должно быть предельно честно. В ста случаях из ста после его откровенной тирады люди из этой организации больше не давали о себе знать.

Последние полторы недели своей работы в «Сети» он ездил на собеседования каждый день, иногда дважды в день. Он ни минуты не сомневался, что одна из поездок в самое ближайшее время сработает и он не успеет расслабиться и сколько-нибудь зависнуть дома: отоспаться, сделать какие-то дела, съездить к матери, на могилу к отцу. В компании он бывал всего по нескольку часов, что страшно бесило Кувшинович и Валентинова. Но поделать Дарья ничего не могла: с тем, что всех мыслимых выплат сверх оклада он будет лишен, Костя смирился, а других рычагов воздействия в ее руках не было. Орать, оскорблять, топать ногами? Как-то на днях она попробовала этот проверенный способ, и что же?.. Медленно и спокойно взяв с ее стола итальянскую хрустальную пепельницу, Костя с неожиданной силой запустил ею в стену, повернулся и вышел из Дашиного кабинета, аккуратно прикрыв дверь. При этом нисколько не был похож на сумасшедшего, скорее наоборот – на излечившегося. А Дарья... Она испугалась.

Сотрудники компании разделились на два лагеря. Сторонники Кувшинович перестали с ним здороваться и в упор не видели. Противники жали руки, называли его поступок «победой над ехидной» и говорили, что он освободился. Косте было одинаково противно сталкиваться и с теми и с другими. Он не ощущал в душе победы и свободы. Очень корил себя за поспешное согласие на работу в компании, данное полгода назад; ведь были же другие предложения, но почему-то он не стал тогда, летом прошлого года, их даже рассматривать всерьез – будто морок на него напал! И напрасно он здесь так долго работал: в сущности, все стало ясно в течение первого месяца, но он все ждал, что приработается, пооботрется, свыкнется... или немного поменяется она. Как глупо...

18 февраля после работы он заехал к матери. Она с тревогой вглядывалась в его лицо, но вопросов не задавала. Он сказал ей сам.

– Я уволился, мама. Дорабатываю последнюю неделю.

Она покивала, будто просто получила подтверждение внутреннему знанию.

– Ужинать будешь? Ты ведь голодный. – Ей не хотелось, чтобы он уехал сразу. – Садись, все готово.

Она внимательно смотрела, как он ест.

– Помнишь, в августе, когда тебе сказали, что берут, что твои конкуренты отпали...

– Не было никаких конкурентов. Они блефовали, набивали себе цену.

– Я еще подумала: большие деньги, к добру они или не к добру...

– Я их не видел, больших денег.

– Я знаю. Ты решил окончательно? И заявление написал?

«Все ей известно, – увидел вдруг Костя. – Спрашивает просто так, чтобы не выдавать себя».

– Да. Пятница – последний день. После праздников не выхожу.

– И что думаешь делать?

– Ищу место, езжу на собеседования...

– Получается?

– Пока не пойму.

– Может, имеет смысл позвонить в банк? Они пока держатся...

– Нельзя, – сказал он, – два раза войти в одну и ту же воду. Даже если меня примут назад... Я ведь прошлым летом ушел, и кем-то мой поступок был расценен как предательство. Да и у меня к ним счет: Оксану сократили, она пережила стресс... А она-то была далеко не худшим работником...

– Надо уметь понимать людей, – наставительно сказала она. – Стараться понимать...

– Я стараюсь.

– Но иногда ты бываешь жутко упертым.

– Мамуль, я ведь Овен. А из Овнов – не самый худший. Во всяком случае, иногда довольно мягкий и внимательный.

– Ладно, ешь. Мы болтаем, а у тебя все стынет. – Она вздохнула и вышла с кухни.

Костя поужинал, поставил тарелки и бокал из-под чая в мойку и прошел в комнату. Мама сидела в кресле и делала вид, что с увлечением смотрит какой-то сериал по НТВ.

– Интересно? – спросил Костя, присаживаясь на диван.

– Ничего особенного. – Она сделала потише звук и повернулась к нему.

– Я совершил ошибку, – сказал Костя. – Больше не повторится.

Она засмеялась:

– Ты как маленький! Еще в угол стань... Не ошибаться в этом деле можно, только сидючи дома...

– Предлагаешь? А кушать на что? Пусть Оксана содержит?

– Ты же никогда не согласишься...

– Мам, не надо так расстраиваться. Работать там, откуда я ухожу, невозможно в принципе – во всяком случае, человеку не из отрасли, не привыкшему к хамству и обманам, не умеющему унижаться и пресмыкаться. Я бы все равно ушел, не в этом месяце, так в следующем. И даже знаю, что скоро захочет уйти мой зам Валентинов, который нынче и.о. начальника управления. Это пока он раздувает щеки, рвется в бой, а как Даша пару раз размажет его по стенке, да полишает денег месяцок-другой – мигом взвоет и тикать.

– Почему ты не поговоришь с Сашей? Он не откажет. И потом – это хоть какая-то гарантия...

– Саша мой друг, – твердо сказал Костя, – и другом останется. Но просить его о помощи по поводу работы я не стану.

– Вот, все твоя упертость дурацкая! А Алеша? Посоветуйся с ним, он умный, вдруг что-то подскажет?

– Мам, Лекса я даже дергать не буду, он человек творческий, у нас с ним разные векторы применения...

– Чего?

– Всего!

– Хорошо. Я старая и глупая, ты – молодой и умный. Делай, как считаешь нужным, но, Костя... Осторожней. Таких организаций, как твой банк, в Москве сейчас почти не осталось.

– Да все будет в порядке, ма! Вот увидишь: Восьмое марта я буду праздновать на новом месте в окружении хорошеньких, длинноногих... – Он положил на бар деньги и пошел одеваться.

– Мам, пока!

Она вышла его проводить и критически оглядела.

– Я надеюсь, хотя бы на улице ты ходишь в шапке? Что за дурацкая привычка – фасонить! Весна пока не наступила, холодно. Я тебя прошу, не снимай, пожалуйста, шапку хотя бы до метро.

– Спасибо за ужин, мам. Я поехал.

– Ты непослушный мальчишка. В субботу поеду повидаться с Иваном и обязательно ему на тебя пожалуюсь. Он скучает... Почему ты стал так редко его брать?

– Мам, у меня другая семья...

– Но Ксюша хорошая девочка, и она, насколько я знаю, не против...

– Поговорим об этом в другой раз, ладно? Я побегу.

– Ты всегда такой! Никогда у тебя нет времени для матери!

Вдогонку ему, уже на лестнице, она крикнула:

– Надень шапку! Я буду смотреть в окно! Не расстраивай меня!..

* * *

...Не то чтобы он избегал навещать первую семью или брать к себе сына, нет... Но, с одной стороны, он видел, что они все меньше нуждаются в его опеке, Машка работает и нормально зарабатывает, Ванятка ходит в сад, все налаживается. Живут они, правда, все еще в съемной квартире, но плата вполне умеренная – от центра далековато. Маша копит на собственное жилье, он помогал, как мог; кроме того, она стоит в какой-то полумифической очереди «Жилье молодой семье 2015», что, вероятно, означает, что к 2015 году они имеют шанс получить плохонькую квартирку где-нибудь в Южном Бутово... Машка даже пытается устраивать собственную личную жизнь – пока не слишком успешно...

А с другой стороны... Оба они, Маша и Ваня (последний – в меру своего детского разумения), не могут простить ему, что он когда-то не принял их назад. Возможно, он и сам не мог себе этого простить. Воспоминания, взаимные обиды и остатки непониманий мешали им нормально общаться. Ну а последние полгода вообще черт-те что, он никого не мог и не хотел видеть, даже любимого сына. И Оксана не против, ей симпатичен его непослушный вихрастый сын, да и у Ванятки нет к «тете Ксюше» неприязни... Просто... что-то сбилось в жизни, нарушилось; нужно подкрутить самую малость, а остальное восстановится само собой.

На улице шел мокрый снег. Шапку он, конечно, не надел и, как всегда, забыл помахать матери, поэтому не увидел ее сердитого лица.

Завтра опять на собеседование, к двенадцати. Не поеду с утра в компанию, решил он, отосплюсь, явлюсь к потенциальному работодателю бодрым, отдохнувшим, оптимистично настроенным... Что за люди, какую приготовить версию ухода с нынешнего места – он пока не знал. Не страшно. На месте разберемся.

Метро, автобус, тихий двор – и он дома.

– Оксана, привет!

– Фолик, папа вернулся, – послышался из глубины квартиры ее голос, и вот она появилась сама: уютная, домашняя, в халате.

Следом за ней, зевая и потягиваясь на ходу, неспешно вышел их кот Фолик, Фолиант (Фолиант Максимилиан Амадей Мурзик Шестнадцатый, как однажды сымпровизировал Померанцев), огромный, шикарный, хитрющий, но очень добрый бело-синий с дымчатым голубоватым отливом перс, подаренный Оксане крошечным комочком на день рождения подругой, когда Костя еще только за ней, Оксаной, ухаживал. «Всем ты хорош, – говаривал коту Санчо, когда сытый Фолик, урча, как советский холодильник «ЗИЛ», угревался у него на коленях, – одно меня смущает. Голубоват ты, братец. Во всяком случае, по окрасу. А может, и не только». «Наговариваете вы на нашу семью, – тут же со смехом цитировала Оксана. – Грех это».

Фолиант потерся о ноги хозяина и, будто просто так, ни за чем, прошествовал в кухню – наслаждаться запахами.

– Откуда так поздно? – спросила Оксана.

– К маме заезжал.

– Раздевайся. Ужинать, или тебя покормили?

– Ну разве мама могла отпустить меня без ужина? Чаю поставь.

Оксана отправилась на кухню, что-то строго сказала коту и, пока Костя переодевался и вешал костюм, гремела чашками и тихонько напевала. Ее мужчинам – Косте и Фолианту – нравилось, когда она в таком настроении.

Он умылся и сел за стол. Перс немедленно вспрыгнул ему на колени и, пошебуршавшись, угнездился. Себе Оксана заварила зеленый чай, Косте – пакетик «Липтона». Он любил горячий, она же обязательно разбавляла прохладной кипяченой водой. Но пить чай вечером на кухне любили оба.

– Как мама? – спросила она, подвигая ему вазочку с зефиром.

Кот внимательно следил за ее манипуляциями. Егоров с удовольствием откусил от целой кипельно-белой воздушной зефирины; Оксана осторожно разделила ее пополам, потом каждую половинку разрезала маленьким ножом еще на две части. Четвертинку поднесла к носу Фолианта, он понюхал, открыл рот, съел, а потом будто бы кивнул в знак благодарности.

– Нормально. Я сегодня понял, что она знала о моем увольнении. Ты ей все-таки сказала?

– С ума сошел? Ты же просил не говорить...

– Просто я знаю, как она умеет выведывать. Не захочешь – проболтаешься.

Он пил аккуратно, из чашки, маленькими глотками. Она – с чайной ложечки, хотя ей вовсе не было горячо. Кот время от времени приоткрывал один глаз и поглядывал то на хозяина, то на хозяйку.

Почему мы вместе, мелькнула у него мимолетная мысль, когда он поднял на нее взгляд. Наверное, вот поэтому: мы любим одно и то же... чуть по-разному. В этом – высший кайф. Невероятное везение – встретить ее!..

– Звонил твой друг, – сказала она через некоторое время, когда мыла чашки и блюдца под мощной и шумной струей; он никогда не пускал воду так сильно.

– Который?

– Лекс Померанцев. Спрашивал, не нужно ли чем помочь. Деньгами, например.

– И что ты ответила?

– Поблагодарила. Обещала, что ты перезвонишь, – она улыбнулась ему. – Завтра.

А в ночь с 18 на 19 февраля, на предпоследний рабочий день, ему приснилась Книга.

Глава 4

В этом маленьком пыльном провинциальном городке лето – самая изнуряющая пора. Оно здесь начинается рано, много раньше, чем в столицах, в мае... А пожалуй, и в конце апреля. Ни ветерка, ни облачка, ни капли дождя. В зное замирало все: сама природа, люди, животные. Не хотелось есть, пить, двигаться, разговаривать. Июнь превращал городок в белый ад. Тополя здесь сроду не стригли, и на три недели окружающее пространство обнимало огромное облако пуха. Пух не летел и не падал – он висел в воздухе, моментально набиваясь всюду, куда только мог. Общение всего живого на этот период вне помещений прекращалось вовсе; собаки, рискнувшие поругаться во дворе, потом долго и натужно кашляли, хрипели, выплевывая, как фокусник на сцене, клочья пуха.

Здесь было уютно, пожалуй, в любое время года, но летом – невыносимо. Река и озера – прилично в стороне, до них еще добраться. Взрослые предпочитали отсиживаться по домам, пить ледяное пиво и «Ситро» местного производства. Мальчишкам, им что: вскочили на велики и понеслись сквозь белую пелену по разбитому асфальту, сжимая зубы, щурясь и дыша носом куда-то в подмышку, чтобы не забился в ноздри пух. Игра у них такая – кто быстрее долетит до песчаного карьера, когда город во власти тополиного пуха.

Пряно-сладкий запах стоит над городом, тянется над садами; от него кружится голова и пересыхает в горле. Небольшой, но прохладный зал единственного на весь город кинотеатра сегодня пустует, и киномеханик вынужден отменить сеанс.

Конец июня. Жара за тридцать. Полдень.

Маленький, облезший автобус УАЗик подкатил к остановке, заскрежетал-громыхнул дверцами. Нет никого, никто не сядет... кроме, пожалуй, того странного человека в костюме, белой рубашке и галстуке, немилосердно потеющего, с двумя чемоданами. Щурясь от яркого солнца, сверкая покрасневшими залысинами, он поставил два туго набитых, видавших виды чемодана в салон, влез сам и сразу достал из кармана пиджака платок, принялся шумно вытирать им лицо и шею. Автобус шел через пух к станции, как подводная лодка в пучине, только при этом еще скрежетал и покачивался. Две сидящие впереди, у кабины водителя, лубочные старушки молча глядели на странного пассажира.

А он глядел в окно, почти не видя города за пуховой завесой.

Он уезжает. Уезжает...

На каждом ухабе салон автобуса сотрясался, дребезжа, и трое пассажиров сотрясались вместе с ним. Два чемодана странного человека выглядели (наверное, и были) тяжелыми, а сам он, беспрестанно обтирающий платком красное лицо и лоб с залысинами, сильно опаздывающим... Уже опоздавшим.

Автобус остановился на большом безлюдном пустыре у железнодорожной станции. Пассажир выронил платок, подхватил чемоданы и, провожаемый изумленными взглядами двух старушек и прищуренным – усатого водителя, вывалился из салона. Автобус еще несколько положенных минут постоял с открытыми дверями, потом скрипнул ржавыми створками, закрыл их и, урча и переваливаясь, неторопливо сделал по пустырю круг почета и покатил обратно к городу.

Конечно, человек опоздал. Он вбежал на изжаренный солнцем, белоснежный от пуха перрон, тяжело дыша и отплевываясь, и не увидел сквозь пелену даже хвоста поезда.

Он стоял и беспомощно оглядывался по сторонам. Часы показывали, что он успел вовремя. То ли поезд ушел раньше, то ли вообще – никакого поезда не было.

Он присел на скамейку здесь же, на перроне, этот опоздавший пассажир, вяло отмахивался от пуха и лениво поворачивал голову то в одну, то в другую сторону.

Он смутно догадывался, что поезда для него не будет, но все равно сидел и ждал.

Один.

Опоздавший пассажир.

* * *

Книга приснилась ему в виде огромного разноцветного, переливающегося, пульсирующего шара, висящего без опоры в пустом сером пространстве. Шар медленно поворачивался. На поверхности его вспыхивали слова, фразы и целые абзацы.

За время сна – часов шесть или чуть больше – у Кости была возможность прочесть всю Книгу. Она намертво, навсегда отложилась в его голове и совершенно очаровала Костю. В жизни он не читал ничего совершеннее, а уж за последние годы он одолел немалое количество книг.

Конечно, в ней кое-чего не хватало. Но, во-первых, Егоров догадывался или даже знал, чего именно, а во-вторых, понимал, что сочинить недостающее должен именно он.

Именно он напишет эту Книгу. Впрочем, применительно к данной ситуации сказать так – значит слукавить; кто-то (Бог, очевидно) ее написал, создал... ведь откуда-то она явилась Косте! А он просто передаст ее людям. Пока она существует только в его сне и его голове...

...Следующей ночью, на последний рабочий день 20 февраля, она приснилась ему снова. В прежнем виде. Разве что в содержании были целые куски, отсутствовавшие в прошлый раз, расцветившие повествование новыми, необычными и неожиданными, чудесными красками.

Проснувшись утром в шесть, он второй раз за последние две недели подумал о том, что его жизнь отныне круто меняется, только теперь он вполне мог себе сказать, в чем: нужно попробовать сделать то, чего прежде никогда не делал, потому что считал, что не умеет.

Он поднялся, наскоро умылся и сварил себе кофе. Держа чашку за бока и не ощущая жара, Костя прошел в комнату, включил компьютер, нашел в ящике стола лист бумаги с рукописным наброском сна, посетившего его в ночь после написания заявления об уходе, и, почти не заглядывая в записи, единым духом настучал короткий выразительный пролог, смутно понимая, что с основным содержанием книги этот текст соотносится весьма... опосредованно.

Костя почему-то точно знал, что история об опоздавшем на поезд (или опоздавшем жить) человеке – именно пролог его будущей книги.

Он как раз написал последнюю фразу, когда в соседней комнате скрипнула кровать. Этот звук наполнил его тихой паникой: нельзя, чтобы увидела Оксана! Господи, да почему нельзя? Просто – нельзя, и все!

В комнату тихонько проскользнул Фолиант. Шевеля пумпочкой носа – нюхая кофе, – он замер у порога и уставился на Егорова. Этот паршивец обязательно расскажет все хозяйке! Нет, ну что за бредни?.. Надо просто закрыть файл, а листок сунуть обратно в ящик...

Но под каким именем сохранить текст в компьютере?

«РАЗНОЕ», настучал Костя одним пальцем, косясь на Фолианта (не подглядел ли название?), и навел стрелку мыши на «Сохранить». «Не полезет, – подумал он про Оксану. – Зачем ей?»

– Костя! – раздался сонный голос. Фолиант обернулся. – Ты встал?

* * *

Два дня в неделю, во вторник и пятницу, с одиннадцати до половины второго, Дарья Кувшинович брала уроки английского языка прямо на работе – еще одно обстоятельство, поразившее воображение повидавшего всяких начальников Кости. Для этого в офис компании приезжал преподаватель из МГИМО – как правило, женщина, – и они с Дарьей на два с половиной часа закрывались в кабинете руководителя департамента. Секретарь Галочка в это время ни с кем, кроме Горензона, не должна была ее соединять. Платила за эти недешевые занятия компания.

На два с половиной часа все дела, требовавшие участия начальника департамента, останавливались. Самые срочные документы, на которых была необходима ее виза или подпись, дожидались окончания урока. Если какому-нибудь руководителю – управления, департамента или даже зампреду, легкомысленно вообразившему, что его документ важнее занятий Кувшинович английским, доводилось сунуться в эти часы к Дарье (такое могло произойти лишь с недавно пришедшими в компанию людьми: занятия длились третий год, все свои о них знали), то он становился зрителем и слушателем столь шикарного скандала и выслушивал о себе такое... Даша нисколько не смущалась ни присутствием постороннего человека, ни должностью и возрастом нечаянного визитера; потому ли, почему ли другому, только преподаватели у нее менялись каждые три-четыре месяца. Костя подозревал, что Дарья здорово льстит себе, изучая столько времени иностранный язык и все еще надеясь на результат.

Если учесть, что в эти дни она только к одиннадцати являлась на работу и сразу запиралась с преподавателем, то станет понятно: два раза по полдня она выпадала из рабочего процесса, а получали за это сотрудники ее департамента.

Вот и сегодня, в последний Костин рабочий день, несчастный и бледный Валентинов, растерявший свою самоуверенность и здоровое нахальство в первые же дни исполнения Костиных обязанностей, огребший только вчера за какую-то ерунду, с папкой, полной документов, маялся в приемной и с тоской поглядывал на дверь, ожидая, когда руководитель освободится, – и страшась этого.

Галочка пять минут назад упорхнула обедать.

– Тебе хорошо, – сказал Валентинов в приоткрытую дверь Костиного кабинета. – Ты сегодня последний день. А меня она сожрет. Я долго не выдержу.

– Ты ж так хотел, – сказал Егоров, – так ждал, стремился... Держись, не малодушничай.

– Я ее боюсь.

– Потише говори, услышит.

– Что мне делать с моим страхом, Кость?

– Посоветуйся с Бульдожкой.

Тут бубнящие голоса за закрытой дверью кабинета Кувшинович стихли. Валентинов подобрался, готовясь зайти и, кажется, пробормотал короткую молитв у.

Дверь открылась. Вышла преподаватель, быстро оделась, попрощалась и исчезла.

– Егоров! – крикнула Дарья.

– Дарья Тимофеевна, как же я... – забубнил расстроенный Валентинов, посунувшись в ее кабинет. – Тут у меня... Все срочное и важное... К совещанию... Голову оторвут...

– Странно, что она до сих пор на месте, – сказала Кувшинович и добавила фразу, которую Косте за пять с половиной месяцев работы под ее руководством доводилось слышать несчетное количество раз; при этом он видел, что Дарья не считает эти слова хамством или оскорблением: – Пошел на место, урод. Вызову.

Костя не торопился, и ей пришлось выкрикнуть его фамилию второй раз, уже с истерическими нотками в голосе, прежде чем он оторвался от чтения вакансий, размещенных на «Job.ru» и вошел к ней.

– Когда я вызываю, нужно заходить сразу. Или ты забыл? Сядь.

Он подошел к ее столу и помахал перед ее носом полученной утром из рук хитромудрого кадровика оформленной трудовой книжкой. И только после этого опустился на стул, отметив про себя, что сидит сегодня на нем последний раз.

– Вас мало пороли в детстве, – сказал он.

– Меня никто никогда пальцем не трогал, – сказала она, рассматривая его.

– Это была самая большая ошибка ваших родителей. После вашего зачатия и рождения, разумеется.

Ее лицо, при внешнем самообладании, медленно наливалось румянцем.

– Эк ты осмелел, Костя. Давно бы так. Я ведь предупреждала: не люблю и не умею работать с людьми, которые меня боятся.

– Если вы еще не поняли, Даша. Я никогда вас не боялся. Немного робел – в самом начале, несколько раз пытался уважать... Уважать вас нельзя, да и не за что, в общем. Но я, знаете ли, привык уважать тех, с кем работаю. Так уж воспитан. А вы слыхали о понятии «воспитание»?

– В нашей компании, – раздельно сказала Кувшинович, – уважать принято – необходимо! – только руководство. Прочее считается слабостью. Ты слабый человек, Егоров. Во всяком случае, для нашей компании, да и для всей структуры. Моя менеджерская ошибка, что я не поняла этого сразу. Думала, пообобьешься, из слабого и мягкого станешь жестким и сильным. А ты не стал.

– То, что вы называете «жестким и сильным», на самом деле – беспринципный хам и сноб. Таким я точно не буду.

– М-да... – Она откинулась на спинку рабочего кресла и бесцельно пошевелила бумаги на столе. – Не получается разговора, не получается...

– Не получается, – согласился Костя. – Потому что он не нужен ни мне, ни вам. У меня сегодня последний день, и я просто не вижу цели разговора. Все мои прежние попытки нормально пообщаться, расставить акценты вы пресекали: не считали нужным тратить на меня время. Мы все друг о друге поняли. Ошибки признали: вы свои, я свои. О чем говорить? Ясно же – ничего не изменится. А больше я ни о чем говорить не хочу. Во всяком случае, не с вами и не раньше, чем мне выплатят деньги, которых незаслуженно лишили. Только вы ведь все равно не заплатите.

– Обещаю организовать с твоим будущим трудоустройством такие проблемы, какие только смогу, – сказала она. – А могу я немало.

– Тогда мне остается только убить вас, – совершенно серьезно сказал Костя, поднимаясь. – Очень хочется посмотреть, как вас сбросят, когда Горензон перестанет быть нужным Большому Боссу или вы – Горензону. Готов поменять все будущие блокбастеры мира на единственно это зрелище. Сообщите мне, а? Я помашу вам флажком из первого ряда.

– Без пяти два, – сообщила Дарья, посмотрев на часы. – Твой рабочий день окончен.

– Он был окончен три часа назад, когда я получил на руки трудовую. Просто мне хотелось напоследок взглянуть вам в глаза и сказать... Не буду. Бесполезно.

Костя собрался и, ни с кем в своем управлении не попрощавшись, уехал.

Сорок минут спустя он вышел из станции метро «Арбатская» и медленно двинулся в сторону одной из самых знаменитых московских улиц.

Было пасмурно, промозгло; на Арбате – довольно пусто: ни художников, ни продавцов матрешек и подделок под армейские шапки. Костя сидел, пил кофе в маленьком уютном кафе на углу Староконюшенного и думал о Книге.

Она не отпускала его. Костя то и дело мысленно обращался к ней даже во время сегодняшнего последнего, как он надеялся, разговора с Дарьей. Книга придавала ему сил, помогала держаться на равных с этой странной и страшной женщиной, с которой по какому-то дьявольскому капризу судьбы ему пришлось работать почти полгода.

«Как будет называться моя Книга, – думал он, глядя в окно на серый февральский день. – В соответствии с тем, что я уже о ней знаю, как она должна называться?..» Наверное, это неправильно: подбираться название еще не написанному произведению... Но ему очень хотелось, чтобы бесплотный фантом обрел еще что-то, помимо написанного утром пролога (или некоей зарисовки). Надо же, он совершил то, чего не умел прежде. Ему и в школе-то ставили тройки за сочинения исключительно из жалости, а литераторшу он боялся как огня. А сегодня утром он набил на компьютере целую печатную страницу... или немного больше и, кажется, почти не наделал ошибок.

«И все-таки, как она должна называться? Лаконично. Выразительно».

Ничего не приходило в голову кроме словосочетания, которое немедленно ассоциировалось с рассказом Хэмингуэя. Ладно, к названию можно вернуться чуть позже...

«А жанр? Какой жанр?

Черт, черт! Начинать надо вовсе не с этого!

Сперва следует понять, как происходит процесс написания книги, если делать это не для собственного удовольствия с последующей демонстрацией друзьям и знакомым, а чтобы...»

Тут он на несколько секунд зажмурился от собственной смелости. Он был не прочь стать писателем, вот в чем дело. Не фантастом, не автором детективов и боевиков. Он хотел бы стать настоящим писателем, таким как Набоков, Аксенов... Поляков. В достижении этой цели приснившаяся Книга окажет неоценимую помощь. Это именно та вещь, с которой начинаются настоящие писатели. Но вот беда...

Он не знает, как пишутся книги.

То есть – совершенно не знает. Определенно существуют некие правила. Каноны.

То, что произошло с ним сегодня утром, создание крохотной истории об опоздавшем пассажире, лишь подтверждает его растерянность. Он не представляет, что делать дальше.

Конечно, книга есть в его голове, но что с того? Во-первых, в ней многого недостает, некоторые сюжетные линии оборваны... Но это полбеды. Главное: как писать? Просто сесть за компьютер и печатать «из головы»? Допридумывая то, чего не хватает?

Или...

Он опять на мгновение зажмурился.

...Попробовать изучить процесс?

Писателей готовят годами, люди учатся в литературных институтах, и Костя знал об этом. Но у него не было этого времени. Наверняка существуют сотни пособий по исполнению таинства, называемого писательским трудом. Когда-то он своими глазами видел у одного из старшеклассников в школе, где работал, книгу Стивена Кинга под названием «Как писать книги. Размышления о писательском ремесле». Чем не образец для подражания? Жанр для Кости не слишком интересен, но можно ведь почерпнуть все полезное, прочее – отбросить... Потом – воспоминания классиков, интервью современных писателей, того же Аксенова... Если он, Костя, хочет достичь результата (пока следует говорить лишь о написании этой, конкретной Книги), манкировать нельзя ничем. В Интернете наверняка – бездна информации. Еще есть библиотеки, где обязательно подскажут, что почитать. Книжные магазины, в которых опытные продавцы-консультанты посоветуют, на что обратить внимание...

Кроме того, существуют учебники русского языка (наверное, лучше вузовские; школьные он все-таки немного перерос...) и словари. Последние – его основные товарищи, спутники в предстоящем путешествии.

«Вот теперь мы подходим к главному. Пожалуй, к самому главному».

Необходимо решить, вот сейчас, сию минуту, в этом маленьком душном арбатском кафе: насколько нужно, действительно нужно ему, Косте Егорову, тратить время, силы, внимание, деньги, наконец... Он устраивается на новую работу, почти устроился. Пока у него есть немного свободного времени, но скоро его не станет вовсе. Когда ему писать Книгу? Когда, черт побери, становиться писателем? Это не его, никогда не было его; он и читать-то по-настоящему начал года в двадцать два. Он талантливый хозяйственник, золотые руки, неплохой руководитель... в этом его призвание!

«Но все это я уже умею, – сказал себе Костя. – Почему бы не попробовать что-то еще? Да, непривычное. Да, непростое. Но кто сказал, что Костя Егоров должен браться непременно за привычное и легкое? Надо как-то заполнить образовавшиеся каникулы? Почему не так?»

Внутренний спорщик не унимался. «Глупо, – нудел он, – тратить свободное время на беготню по книжным магазинам (в поисках, кстати, неизвестно чего: пока неведомы авторы и наименования книг, рассказывающих о писательском труде), лазание по интернетовским сайтам в надежде собрать по крупицам потаенное знание, а потом вымучивать строку за строкой, страницу за страницей... Ниспосланное во сне и отпечатавшееся в памяти – слишком ничтожно, разрозненно, бедно языком и трафаретно характерами... Брось. Отоспись, погуляй, почитай и с новыми силами – в бой. Ты нарасхват! Ты профессионал! Ты нужен!..

Если ты не напишешь эту Книгу – мир не перевернется? Он не перевернулся после ‘‘Братьев Карамазовых’’, ‘‘Войны и мира’’... И теперь ничего не произойдет. Остальным шести с половиной миллиардам абсолютно все равно, напишешь ты ее или нет. Никто и не заметит, потому что...»

«Стоп!» – сказал Костя.

Кажется, он сказал это вслух: парень за барной стойкой с подозрением взглянул на него и тут же отвернулся – слишком поспешно. Мало ли каких придурков носит по Арбату в разгар пятничного рабочего дня.

«Стоп! – снова сказал он себе, на этот раз гарантированно молча. – Произойдет. Уже произошло, если он позволил появиться подобным мыслям. И еще. Остальным шести с половиной миллиардам, возможно, и все равно... Но не ему. Кто знает, не суждено ли этой потрясающей, сумасшедшей идее воплотиться в дело его жизни, самое важное дело?

Я напишу Книгу. Для меня это важно.

Я ее напишу».

Он расплатился и вышел из кафе.

В Театре Вахтангова завтра дают «Сирано де Бержерака» Ростана. Костя давно хотел посмотреть этот спектакль. Он зашел в кассу и купил один билет: никакая компания не была ему нужна, даже и в лице Оксаны.

Костя дошел до станции «Смоленская», спустился в метро и поехал к Маше и Ванечке. Очень хотелось повидать сына.

* * *

Дверь открыл Иван и сразу радостно завопил, кидаясь к отцу и залезая на него:

– Папка! Ура! Молодец! Мама, папка приехал!

Доносившиеся из комнаты голоса – мужской и женский – мгновенно смолкли. «Ну вот, – расстроенно подумал Егоров, – я не вовремя. Маша устраивает личную жизнь, а тут являюсь я со своим неуместным желанием повидаться...»

В прихожей он поставил свою сумку и большой пакет с подарком для сына в угол, почему-то не подумав, что нужно немедленно отдать его Ивану, и зная: сын так воспитан, что никогда не полезет шарить по пакетам, даже если уверен, что ему привезен подарок; разделся и, приглаживая волосы приказчичьим, издевательски-плебейским жестом, вошел в комнату.

На диване напротив нарядно одетой и празднично намакияженной Маши на приличном расстоянии сидел широкоплечий брюнет в черных брюках и белой водолазке. Рядом с диваном на сервировочном столике (пару лет назад Костя собрал его сам; Мария потом хвасталась, что все гости ахали и охали при виде этой красоты, приставали – где купить) начатая бутылка мартини, бокалы и легкая закуска. В воздухе разлит негромкий голос Адамо, любимого Машиного певца.

– Здрасьте, – сказал Костя и, опустив плечи, шагнул к гостю. Протянул руку.

Парень и Мария поднялись одновременно.

– Знакомьтесь, – сказала Маша. – Константин. Мой бывший муж, отец Ивана. А это Виктор.

С приятной нефальшивой улыбкой, демонстрируя отличные зубы, Виктор пожал руку Кости. Ладонь у него была сухая и крепкая, а рукопожатие сильное, но без нажима. Он был выше Кости на голову и, судя по рельефу мышц под водолазкой, неплохо сложен. Внешне симпатичен, но не смазлив. Немного небрит. Запах туалетной воды был еле ощутим и хорош.

Виктор и Маша вернулись на диван. Костя взял стул, поставил спинкой вперед и уселся напротив. Их разделял сервировочный столик. Маша снова поднялась, чтобы достать третий бокал, но Костя одними глазами показал, что пить не станет. Она села.

Примчался Ванька, полез к отцу на колени, терся, ластился, пока Костя не сказал – негромко, но отчетливо: «Сын, уймись». Тот немедленно отстал и, как собачонок, уселся возле стула на пол, на палас.

– А мы с Виктором говорили о тебе, – сказала Маша. Тон выдавал волнение.

– Константин, я адвокат, – истинный джентльмен сразу пришел на помощь даме. – Маша немного рассказала мне о ситуации на вашем последнем месте работы...

– Надеюсь, что не последнем, – перебил Костя.

– Конечно... Предыдущем. Если хотите, мы можем это обсудить и попытаться выбить из них деньги. Я подключу свои связи... Разумеется, только под выигрыш. В случае победы вам это будет стоить тридцать процентов. Но оставшиеся семьдесят лучше, чем ничего, верно?

«Вот это хватка, – оценил Костя. – Видит человека впервые, и сразу обрабатывать. Не постеснялся. Он, наверное, как американский город Нью-Йорк – никогда не спит. Всегда в строю. Чуть расслабишься – и деньги пройдут мимо. Хотя, юристы... Что с них взять?..»

Не отвечая, Костя огляделся. Зачем я только поделился с ней, с тоской подумал он.

– Вань, – сказал Егоров. Сын задрал голову и преданно поглядел на него. – Музыка кончилась. Поменяй диск.

– Мигом, пап, – Иван метнулся к музыкальному центру. – Что ставить?

– Давай Элтона Джона, там хорошая подборка...

– Пап, да ну его, он старый педик, лучше что-нибудь посовременней...

– Иван, что за выражения?! Где ты этого набрался?! Куда смотрит твоя мама?! Ладно, ставь, что хочешь...

Они разговаривали так, словно этих двоих – Маши и адвоката Виктора – здесь не было вовсе.

Через полминуты бравый Агутин с «Отпетыми мошенниками» грянул «Границу».

– Сделай потише, – велел Костя и повернулся к Виктору: – Так о чем это мы? Я весь внимание.

– По поводу вашей работы, – терпеливо и все так же доброжелательно повторил Виктор. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Ну и выдержка, подумал Костя. – Давайте попытаемся отбить...

Костя поднял руки.

– Извините, Виктор. Мне жаль лишать вас и ваших друзей тридцати процентов заработанных мною денег, но с их потерей я смирился и возвращаться к этой теме не хочу. Чем еще могу помочь?

Маша вскочила и, подняв в воздухе легкий вихрь выходным платьем, умчалась на кухню. Оттуда позвала:

– Костя, можно тебя?

Егоров поднялся.

– Что ты себе позволяешь?! Как ты себя ведешь?! – зашипела на него Маша, плотно прикрыв дверь в кухню. – На меня тебе наплевать, на сына тоже, это я давно поняла. Но человек тебе помочь хочет!

– Во-первых, не приплетай Ваньку, – спокойно сказал Егоров, усаживаясь на табурет. – Но, если уж приплела, позволь заметить: с таким лексиконом у него в школе скоро начнутся проблемы.

Она нависла над ним.

– А вот это – прямой результат отсутствия нормального мужского воспитания. Не мы от тебя – ты от нас отказался три года назад и практически выставил на улицу!

Он поднял на нее взгляд и очень тихо, почти проникновенно сказал:

– Ты что говоришь-то?.. Послушай себя, что ты говоришь? Я больше года оплачивал эту квартиру и давал деньги... Ладно. Не будем мелочными. Теперь насчет помощи. Тебя никто не просил вмешивать в мою жизнь юриста. Или он тебе долю пообещал? На алиментах моя временная – ясно тебе, временная! – потеря работы никак не скажется... Тем более, за те годы, что мы не живем вместе, я перетаскал тебе денег, будто у нас не один ребенок, а десять. И последнее. «Сеть» – не та структура, которая даст себя свалить какому-то адвокатишке, пусть даже со связями. Он не Генри Резник. Пойми: не дай бог, кто-то создаст прецедент, что с компании можно стрясти невыплаченные деньги. Мгновенно выстроится очередь от Москвы до Турции страждущих получить свои кровные...

– Конечно, ты парень богатый, две с половиной «штуки» баксов тебе лишние...

– Извини, сейчас я скажу резкость, но ты либо дура, либо не слушаешь меня. Но даже если допустить невозможное... Мне жаль отдавать свои деньги неизвестно кому. Пусть уж они останутся на бедность «Сети». Вот такой я альтруист.

– Ты идиот.

– Знаю. Иди к гостю, неудобно... Обещаю прилично вести... Постой. – Он ухватил ее за запястье, легко поднялся и сказал: – Не целуйся с ним сегодня. У тебя перегарный выхлоп.

– Хам, – бросила она, вырвала руку и вышла из кухни.

Он потер лицо ладонями и двинулся следом.

– Пап, посмотри, что мне дядя Витя подарил! – Ванька подбежал к нему и сунул оседлавшему свой стул Косте огромное пластиковое чудовище стального цвета, напоминающее некое фантастическое оружие. – Лучемет, как у роботов Империи в «Звездных войнах»!

Мельком глянув на гостя, Егоров увидел, что тот снисходительно наблюдает за ними.

Костя покрутил странную игрушку в руках, почувствовав вес, разглядел крошечный, набивший оскомину китайский лейбл, нашел спусковой крючок и нажал. Чудо заорало, засверкало разноцветными огнями по бокам, завибрировало. От неожиданности Костя выронил игрушку, а Ванька, в совершеннейшем восторге, захохотал и запрыгал вокруг отца.

Егоров перехватил его и заставил успокоиться.

– Скажи-ка мне, сынок, – он смотрел мимо Вани, на бывшую жену; и она, как загипнотизированная, уставилась на него, – кто такой дядя Витя, который подарил тебе эту... замечательную игрушку?

– Как... кто? – Иван глядел на него огромными удивленными глазищами. – Пап, ну чего ты глупости какие-то спрашиваешь?! Вот он сидит, дядя Витя, вот он, мамин знакомый!

– Ага, я понял. А для тебя он уже дядя Витя? В который же раз вы встречаетесь?

– Что ты пристал к ребенку, – раздраженно сказала Маша. – Как он, по-твоему, должен называть Виктора?

– А ну-ка, ребенок, – преувеличенно бодро сказал Костя и улыбнулся сыну, – шагом марш в коридор! Там в большом пакете подарок от меня...

Ванька убежал.

Костя взглянул на Виктора. Тот преувеличенно спокойно маленькими глотками отпивал мартини и смотрел в сторону. Чего я на него взъелся, подумал Егоров. Нормальный парень! Помочь хотел... Но сегодня – не самый лучший день для знакомств. Прежде чем приезжать, следовало позвонить. Испортил Машке всю обедню!..

Он посмотрел на бывшую жену. Та ответила гневным взглядом.

В этот момент раздался восторженный Ванькин вопль:

– Вот это да! Папка!

Он примчался, сияя, прыгнул на Костю, чмокнул в щеку и снова унесся. Вернулся через минуту, неся в руках большую красно-синюю коробку.

По дороге в гости Егоров заехал в «Детский мир» и купил для Ивана шикарную немецкую пожарную машину: металлическую, красную, лакированную, с мигалками, лестницами, шлангом и двумя баллонами, куда можно было налить воды. Машина управлялась с пульта и стоила баснословных денег, но, делая что-то для сына, Костя никогда не думал о цене.

Иван выключил в комнате свет и запустил машину. Она ездила по паласу, натыкаясь на мебель и стены, разворачивалась, мигали огни, вопил ревун, а трое взрослых и ребенок завороженно наблюдали за ней. Совершенно счастливый Иван время от времени издавал восторженные нечленораздельные звуки.

Костя не отрываясь следил за переливами огней мигалок и думал о Книге. Она основательно поселилась в его душе и грела изнутри.

Он тряхнул головой и поднялся со стула. Машина подъехала и ткнулась ему в ноги.

– Мне пора, – объявил Костя. – Спасибо за гостеприимство.

До метро он шел пешком. В воздухе разливался едва ощутимый аромат надвигающейся весны.

Настроение было такое, будто собрались судить, да вдруг закрыли дело и отпустили восвояси...

Глава 5

Как там у Пастернака?

«Гул затих. Я вышел на подмостки»...

Так и для Кости – затих гул и остановилось время. Он читал.

Но теперь это была не беллетристика и не классика, а научная литература, которая, как он полагал, способна помочь ему в подготовке к написанию сложного многопланового художественного произведения.

Егоров с детства привык подходить к решению любого вопроса, основательно подготовившись. Так учил его отец. Тем более, если речь идет о деле, которым прежде ему никогда не приходилось заниматься.

Он читал все, что мог найти по интересующему вопросу, а нашел он не так уж и мало. Читал, жадно впитывая, как сухая почва впитывает долгожданную влагу, все, что попадалось, до чего удавалось дотянуться. Задавал в поисковой системе на «Яндексе» параметры «Литературное творчество», «как писать книги» – и машина выстреливала многостраничным списком авторов, наименований книг и статей, зачастую с прикрепленными текстами, в которых литературоведы, писатели, критики раскрывали тайны собственного и чужого мастерства, делились секретами успеха у читателей, рассказывали о своем видении литературного процесса вплоть до того, в какое время суток и в каком настроении следует этим заниматься, чтобы обеспечить регулярные визиты «большепопых сисястых муз».

Михаил Веллер: «Технология рассказа». Мастер-класс Леонида Жуховицкого. Нора Галь: «Слово живое и мертвое». Ян Парандовский: «Алхимия слова». И. Викентьев: «Правила хорошего текста».

Он читал все подряд, продираясь сквозь дебри терминов («самоактуализация»; «способность структурировать восприятие мира»; «позитивность общего начала»; «осмысление процесса и тайн души, за ним стоящих»), до изнеможения роясь в словарях, которыми обложился так, что со стороны стал за ними почти невиден. Голова раскалывалась, к концу дня перед глазами все плыло, и он уже не понимал смысла прочитанного, но продолжал вгрызаться, даже не с упорством – упрямством. Останавливался лишь тогда, когда появлялось ощущение, что под веки насыпали горячего песку. Выключал компьютер, ложился на диван и ставил на глаза примочки из слабого раствора марганцовки. Кот устраивался в ногах. Иногда оба – Фолиант и измученный хозяин – засыпали. Костя просыпался резко, ночью. Раздевался и ложился в постель, уже до утра.

Жена не была свидетельницей этого процесса: у нее заболела мама, и Оксана на некоторое время перебралась к родителям. Звонила регулярно. Костя разговаривал бодро, живо, врал вдохновенно; продолжает ездить на собеседования, в нескольких организациях предложили выйти к ним. Думает. Все хорошо, золотко, не беспокойся. Главное, чтобы теща поправилась. Питаюсь регулярно, кот тоже всегда накормлен и, кажется, еще больше растолстел. На собеседования езжу в чистых выглаженных рубашках. Созвонимся...

Фолианта Костя действительно старался не забывать кормить... остальное было трепом. Всех звонивших по поводу работы он просил перенести собеседования на после мартовских праздников. Сам питался плохо и нерегулярно, съедал бутерброд с сыром и черствым плесневеющим хлебом лишь тогда, когда ощущал себя на пороге голодного обморока. Обычно это происходило раз в день-полтора. Тратить время на еду было жаль. Не брился и не мылся – опять-таки жалел времени, боясь не успеть за процессом. Сейчас подготовлюсь к написанию романа, уговаривал он себя, и дальше все покатится само, тогда отъемся, как Фолиант, и отмоюсь...

В одной из статей встретилась фраза старика Хэма: «Пишите жестко и ясно о том, что причиняет боль». Понравилось. Понял, что роман будет написан именно в этом ключе. У Голдырева в «Курсе молодого бойца, или Как стать крутым писателем» прочел: «Не бойтесь выкидывать абзацы, не тряситесь над каждым оборотом, который считаете удачным». Перенес в свой файл «ПОДГОТОВКА», но задумываться пока не стал, решил вернуться позже, когда начнет писать и напишет достаточно много, чтобы фраза стала актуальной.

(«Позитивно-структурированное начало»; «монологическое провозглашение некоей правды»; «ощущение придуманной жизни»; «поиски смысла через литературное творчество»; «способность воспринимать себя как субъект действия»...) Воратха: «Стилистика начинающего автора». Нортроп Фрай: «Анатомия критики». Н. Голдберг: «Как надо писать. Несколько правил». Грибанов, Зверев, Козлов, Борис Васильев, Роберт Говард, Кир Булычев...

«Магическая сила слова заключается в его способности вызывать представления, образы. Оно невидимый представитель вещей, воспринимаемый пятью чувствами».

«Будьте точны. Не машина, а ‘‘кадиллак’’. Не фрукт, а яблоко. Не птица, а крапивник».

«Будьте осторожны с психологическими клише. Обойдите их и пишите о конкретном».

«Обычно мы живем в мире мыслей о мыслях, забывая то, что пришло в голову в самом начале, о нашей непосредственной реакции. Не теряйте ее. Писательская практика поможет вам вернуться к первоначальным ощущениям. Главное, пишите побольше и забудьте обо всем».

«Не волнуйтесь по поводу пунктуации, орфографии и грамматики». Здорово! Осталось убедить себя не волноваться по таким пустякам...

И снова термины. И снова словари. И головная боль, и ватка в марганцовке на веках, под которыми медленно растворяется раскаленный песок...

«Вы имеете полное право написать такую дрянь, что никому и не снилась»...

– Константин Геннадьевич, добрый день. Я представляю компанию «Золотая Ладья», мы прочли ваше резюме и хотели бы видеть вас у себя. Когда вы можете подъехать?

– Спасибо за приглашение, но я очень болен. Температура, кашель... Кхе-кхе... Боюсь, не раньше десятого марта. Вы не оставите координаты? Я перезвоню.

«Если ваша творческая рука все время будет в движении, редактор не сможет за ней угнаться и перекрыть ей кислород. Она получит возможность писать все, что заблагорассудится. Непрерывное движение руки – вот основа писательской практики».

– Константин Геннадьич, здрасьте. Тамара Евграфовна.

– Здравствуйте. Я узнал.

– Для принятия окончательного решения необходимо, чтобы вы прибыли на встречу с руководством компании.

– Извините, Тамара Евграфовна. Я болен. Грипп. Весна, такое сложное время... Температура держится уже четыре дня. Нельзя ли перенести переговоры на одиннадцатое – двенадцатое марта? Спасибо, постараюсь. Жду звонка.

«Автор нуждается в первом читателе. И это должен быть благожелательно настроенный читатель. И этот читатель должен обладать изрядной выдержкой и чувством такта».

Л. Горинцев: «Надо ли быть компетентным, если пишешь книгу?»

Этот простой вопрос ненадолго поверг Костю в состояние столбняка. Ответ очевиден и не предполагает разночтений: надо. Автор обязан быть компетентным. «А сможешь ли ты, – спросил себя Егоров, – быть компетентным в том, о чем собираешься рассказать людям? И дело не в технических деталях. Дело в мироустройстве, во взаимоотношениях людей и их душ.

Есть у тебя эта уверенность? Сможешь быть компетентным, когда начнешь писать?»

«Пусть рука не останавливается. Если вы сели за письменный стол, не имеет значения – на десять минут или на час. Не останавливайтесь. Если через восемь минут к вашим ногам шлепнется бомба, а вы планировали творить еще две минуты, не обращайте на нее внимания. Пишите – и все!»

Писатели, в отличие от критиков и литературоведов, с трудом представляют себе, как технически должен строиться литературный процесс. Во всяком случае, у Кости сложилось такое ощущение. Все их рекомендации были расплывчаты, неконкретны; они не выдавали, в чем тайна, фишка: не знали... но, скорее, не хотели раскрывать. Из их полуслащавых мемуаров о ремесле он так и не смог почерпнуть, откуда берутся образы, сюжеты; как сочинять диалоги, чтобы они не выглядели нелепыми или искусственными; как должна строиться описательная часть, неважно, природа это либо внешность человека.

Словом, дельных советов и приемов литературного труда в такого рода исследованиях было минимум. Зато отвлеченной болтовни с изрядным оттенком самолюбования – хоть отбавляй. На десятках страниц рассказывалось, как писатель N во время работы над популярным циклом романов о приключениях спецназовцев американской армии в стране эльфов и колдунов познакомился со своей будущей женой, какие рестораны они посещали, чем закончилась мимолетная интрижка с подругой (сестрой, мамой) будущей жены. Сколько галлонов кофе употребил и какое количество улиц маленького уютного французского предместья обошел бессонными ночами современный русский классик-эмигрант, пока создавал знаменитый роман-эпопею о судьбах нескольких поколений московской семьи на фоне исторических событий, происходящих в России. Какие видения посещали одного суперпопулярного литератора, когда он вымучивал дилогию о вурдалаках, живущих среди нас. Какие кулинарные рецепты в ходу у плодовитой писательницы, любящей мопсов, трафаретные персонажи и туповатые сюжеты и пытающейся убедить читателя, что свои детективные шедевры она по-прежнему ваяет сама. Сколько вина и водки выпил тот-то, причем возлияния ни в малейшей степени не отразились на качестве произведения. В каких странах (и борделях этих стран) побывал такой-то, и как поездки обогатили его опус, наполнив яркими живыми красками... Каким нетривиальным образом готовился этот к написанию книги о сексуальных меньшинствах, их жизни и взаимоотношениях...

«М-да, – подумал Костя о последнем. – Помнится, в восьмидесятых годах прошлого века Илья Штемлер, готовясь написать роман ‘‘Таксопарк’’, полгода проработал таксистом. К вопросу о компетенции. Даже если сочиняешь бред под названием ‘‘Голубое и розовое’’, должен быть спецом в вопросе».

Словом, Егоров читал все подряд, очень внимательно и вдумчиво, а все ненужное отсеивалось. Процесс был отлажен и не давал сбоев.

На шестой день он случайно в одной из статей наткнулся на понятие, которое искал. Читая и перечитывая слово из трех слогов, Костя вновь подумал: Бог мне помогает.

Он немедленно раскрыл Словарь терминов.

«Пастораль (от лат. pastoralis – пастушеский).

Жанровая разновидность европейской литературы XIV–XVII вв., связанная с идиллическим мировосприятием. В переносном значении слово «пастораль» обычно имеет иронический оттенок и означает состояние нежности, тишины, покоя, умиротворения, однако с долей приторной слащавости».

«Только не у меня, – подумал Костя. – Пастораль – вот жанр моего романа. Но никакой слащавости. Скорее, наоборот».

«Поешь», – сказал желудок. Больная голова поддержала.

«Отстаньте, – сказал Костя, – отвалите. Некогда». Подготовительный период начал его утомлять, уже хотелось его завершить, но Костя пока не ощущал себя подготовленным.

И он продолжал читать. Продолжал готовиться, время от времени думая с тревогой: как бы не испортить чистоту того, что жило в душе, чужим влиянием, правилами, дыханием чужого творчества... Испортить, исказить было нельзя. Никак нельзя.

Костя не ограничился Интернетом и несколько дней зачем-то ездил в библиотеки, беседовал с пронафталиненными старушками, которые, кажется, участвовали в изгнании из Москвы Наполеона (в крайнем случае – дружили с Распутиным), а последние лет восемьдесят – сто жили прямо тут, в библиотеке под растрескавшимся столом с облупившейся бордовой табличкой на ржавом штыре «Говорите вполголоса». (Он сразу вспомнил фразу из номера сочинской команды КВН в исполнении неподражаемого Миши Галустяна: «Потому что тишина должна быть в библиотеке!») Здесь был другой мир, другой запах; другой свет падал из окна даже в пасмурный день: желтый и абсолютно библиотечный, с летающей пылью. Это было царство «ботаников» – количество посетителей колебалось от трех до десяти, и все в очках. «Нормальные люди, – думал Егоров, – всю необходимую информацию давно добывают посредством Интернета».

Старушки скучали и очень старались помочь Косте, но то, что ему рекомендовалось, либо он уже отрыл в Интернете, либо не соответствовало его устремлениям.

Не довольствуясь теми словарями и справочниками, которыми обложил себя дома, в книжных он приобрел еще несколько, потом заехал к матери и «подчистил» у нее все, что было, воспользовавшись ее отсутствием. В результате около десятка словарей оказались в двух экземплярах.

Пятого марта позвонила Оксана. Сказала, что со дня на день вернется: маме значительно лучше.

«Не затягивайте процесс подготовки к написанию художественного произведения. Как только почувствовали зуд в кончиках пальцев, отбросьте все, садитесь и начинайте работать».

Удивительно. Он прочел эту фразу в ночь с четвертого на пятое. Зуд в кончиках пальцев Костя ощущал уже несколько дней, но толчок к началу работы дал звонок жены. Егоров понял, что должен начать писать до ее приезда, хотя вряд ли смог бы внятно ответить на вопрос, почему.

Он поел, покормил изрядно исхудавшего за десять дней, подрастерявшего оптимизм и обиженного на хозяина Фолианта, побрился и сел за компьютер. Кот вспрыгнул на диван и улегся между словарями и справочниками; с его позиции был прекрасно виден экран монитора.

Войдя в файл РАЗНОЕ, Егоров перечитал написанное ранее, потом повернулся и погрозил пальцем Фолианту, который внимательно следил за действиями хозяина:

– Только попробуй проболтаться...

Фолиант зевнул и махнул на него лапой.

Пора, сказал себе Костя.

* * *

Яркий свет полоснул по глазам, и Ольга, зажмурившись на мгновение, открыла их.

В нескольких сантиметрах от ее лица, над травой, неторопливо перебирался с цветка на цветок большой тяжелый шмель – с коричневой попой, желтым брюхом и толстыми мохнатыми лапами. Выражение его лица было очень сосредоточенным. Он сучил лапками, надолго зарываясь лицом в каждый цветок; желтое брюшко время от времени уморительно подрагивало. Гудения шмеля Ольга не слышала.

Впрочем, она не слышала ни единого звука вокруг. На мгновение представив себе, что оглохла, она не испугалась и даже не расстроилась: мало осталось в мире того, подумала она, что мне хотелось бы слышать.

Запахов она не чувствовала тоже. Голова была восхитительно пустой и не болела, хотя, кажется, выпила она прошлой ночью немало. Несмотря на то что Ольга лежала на лесной поляне прямо на траве (и, скорее всего, проспала здесь несколько часов), она не замерзла. Дискомфорт она ощущала лишь от затекших рук и ноги; следовало пошевелиться, но заставить себя сделать это она пока не могла.

Некоторое время она наблюдала за работой деловитого шмеля, притворяющегося, что ему безразлична самка человека, которая разлеглась на его территории и, между прочим, наверняка подавила собой не один десяток цветов, столь необходимых шмелю в его работе. Изменить-то он все равно ничего не мог. Она вдруг ощутила неловкость оттого, что разлеглась здесь, мешая кому-то трудиться. Ольга решила, что попытается немедленно подняться. Именно это она сказала шмелю – мысленно, разумеется. Он был недоволен, но старался скрыть раздражение и продолжал свою работу в отдалении от самозваной варварши.

Постепенно слух и обоняние начали возвращаться к ней, будто кто-то медленно поворачивал регулятор громкости от минимума до нормы. Орали лесные птицы, радуясь солнцу; неподалеку стрекотал кузнечик. Аромат травы и клевера был пряный; к нему примешивался едва уловимый запах пота. Неприкрытые части тела, особенно ноги, стали вдруг невыносимо чесаться: ну конечно, прошедшей ночью у местных комаров был пир духа, им, вероятно, давно не предоставляли такой шикарный и беспомощный «тортик».

Следом за этим она ощутила отвратный вкус во рту.

Над ней кто-то деликатно кашлянул. На всякий случай она снова прикрыла глаза и лежала без движения, хотя очень хотелось выпрямить одну руку, выпростать из-под головы вторую и пошевелить ногой.

– Что происходит? – спросил знакомый, чуть хрипловатый мужской голос. – Почему она здесь? Давно вы ее нашли?

– С полчаса, наверное, – ответил другой голос, принадлежащий мужчине постарше.

– А почему... – заорал было первый, но немедленно перешел на громкий шепот, – почему, твою мать, дядя Женя, эта женщина до сих пор не на корабле, в своей каюте, а в лесу, на траве?! Хочешь, чтобы она застудила себе что-нибудь по женской части?! Как ты можешь, дядя Женя? Как такое вообще возможно?!

– Вадим Юрьевич...

– Где тот мудозвон, который ее нашел? Это он прибежал за мной?

Дядя Женя помолчал.

– Матрос Петя Шалашкин, – сказал он сухо. – Я отправил его назад, на судно.

– Предусмотрительно... – Тон Вадима стал угрожающим.

– На том стоим, хозяин.

– Я ведь просил тебя! Так меня не называть!!

– Мы одни. Ольга не в счет: она спит и не слышит. Увольнять никого не нужно. Ночи сейчас теплые, ничего с ней не случится.

– А если... – снова заорал Вадим, забывшись, – и снова быстро перешел на шепот, – если б ее кто увидел здесь? Пьяную, беспомощную... Сколько шпаны ночами по округе болтается, обкуренные через одного. Сам не знаешь?!

– Шалашкин позвонил мне сразу, как только нашел ее. Я прибежал, был здесь безотлучно, пока он слетал за вами. Он наткнулся на нее случайно, понимаете? Никто не думал, что она забредет сюда, мы искали совсем в другом месте.

– Я спросил...

– Я слышал. Извините. От шпаны мы бы ее не защитили. И ни от кого бы не защитили. Мы понятия не имели, куда ее понесет!

Помолчали. Потом Вадим сказал безадресно:

– Урою. Идиоты, дебилы. Поубиваю.

– Меня, – сказал дядя Женя. – Я не углядел. Виноват только я.

– Да пошел ты, дядя Женя!

Ольга открыла глаза и подмигнула шмелю. Тот замер на цветке. Несомненно, он все слышал и был вне себя от возмущения: как она могла доставить столько беспокойства двум – а скорее, гораздо большему числу! – важным и серьезным самцам!

Она вздохнула и пошевелилась.

Вадим немедленно присел перед ней на корточки и заглянул в лицо. Она вспомнила фразу, сказанную им при второй встрече: «Ты хоть понимаешь, кто перед тобой? Самый богатый человек на этом побережье!»

– Как ты себя чувствуешь? – Выражение его лица было почти беспомощным. Как у Мамонтенка, потерявшего маму.

– Я жива... видишь?.. – слова прозвучали не вполне внятно. – Нельзя так, Вадим. Действительно, никто не виноват.

– Ты все слышала? – спросил Вадим.

Она не ответила, а он поднял голову и ледяным взглядом смерил капитана. Вадим действительно терпеть не мог, когда его при посторонних называли хозяином. Да и не только при посторонних. «Вы не рабы, – говорил он дяде Жене и ребятам из команды. – Вы – мои сотрудники. Так же, как те, что работают в нескольких моих офисах здесь и в России. Я для вас начальник, шеф, босс, патрон... Но не хозяин. Еще раз услышу – дам по шее. Рука тяжелая, знаете сами». Единственным человеком, от которого Вадим Юрьевич терпел этот титул, был дядя Женя. Ему по шее не дашь... можно получить сдачи.

– Встать можешь, Оля?

– Попробую. – Она вытянула руки и ожесточенно почесала сначала одну ногу, потом вторую.

Подняться Ольге Вадим не дал. Вдруг словно опомнившись – да что это я? – он легко подхватил ее на руки и прижал к себе, как драгоценнейшую ношу, дохнув ароматом хорошего кубинского табака. Она ойкнула и прикусила губу: болезненно отходили затекшие руки и нога. Ей не хотелось быть притиснутой к его мускулистой груди, поэтому она негромко сказала:

– Ты делаешь мне больно, – и немного отодвинулась.

Поглядела на дядю Женю. Капитан смотрел в сторону и жестко ухмылялся под усами.

Просить Вадима поставить ее на землю было бессмысленно; к тому же она не хотела сейчас раздражать его; необходимо, чтобы отрицательные эмоции, направленные на подчиненных, поутихли.

И они пошли через лес, мимо заброшенной лесопилки. Вадим с Ольгой на руках впереди, дядя Женя чуть сзади. Все молчали. Ее покусанные ноги невыносимо зудели, но она терпела.

Когда лес кончился и они шли через виноградники, Ольга ощутила, что руки Вадима едва заметно дрожат.

– Ты устал, – сказала она. – Отпусти меня.

Он упрямо помотал головой и продолжал нести ее до самого города. Только на окраине поставил на ноги и позволил идти самой. Она тут же наклонилась, почесала ноги и даже тихонько взвизгнула от удовольствия.

Ольга чувствовала себя виноватой, а она очень этого не любила. Когда вчера... нет, сегодня ночью она сбежала с приема, то никак не предполагала, что ее станут искать... да и вообще заметят ее исчезновение. Разве что Вадим. Но его внимания жаждали три девицы – одна шикарнее и фотомоделистее другой, с ними Ольга и не помыслила бы соперничать.

«Сколько сейчас времени?» – внезапно подумала она. Часы оставила вчера в каюте, предполагая туда вернуться, да так за ними и не зашла, когда сбежала с приема. Спрашивать у мужчин не хотелось. Судя по полному отсутствию людей на улицах, очень рано: часов пять, наверное.

Они вышли на набережную. Издалека было видно, как на «Святой Терезе» суетятся матросы: приводят все в порядок после ночного нашествия. Увидев подходящих хозяина судна, капитана и женщину, которую все искали почти половину ночи, замерли на своих местах. Вадим, Ольга и дядя Женя молча поднялись по трапу. Ольга шла с опущенной головой, ни на кого не глядя: ей было неловко перед ребятами.

Вадим открыл дверь на нижнюю палубу и пропустил ее вперед.

– Спускайся ко мне в кабинет, – сказал он. – Там открыто.

Потом повернулся к капитану:

– Дядя Женя... Шалашкину – премию. Два... нет, полтора оклада. И должность старшего матроса.

Он говорил тихо, но Ольга услышала. Перевела дух и заспешила по коридору к кабинету Вадима. Дверь действительно была не заперта...

Вадим глядел на нее исподлобья. Он дождался, пока стюард расставит на столе чашки с кофе, тарелки с тостами, вазочки с икрой, маслом и джемом и выйдет. Только потом спросил:

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– А?..

Она замерла. Заломило виски, сердце сковало холодом.

Ты ничего не хочешь мне сказать?

Дежа вю. Оно, проклятое, преследует ее, в самые неподходящие моменты возвращая к «маленьким трагедиям» ее жизни. Маленьким для кого-то – возможно. Но не для нее.

Глаза против воли наполнились слезами. Сдерживаясь изо всех сил, она медленно повернула к нему лицо и встретилась взглядом.

– Что?! – перепугался он и приподнялся, – что?!! Ты ничего не хочешь мне сказать?

Это спросила она, там и тогда, в прошлой жизни, черта под которой подведена. А что ей ответили? Она прекрасно помнит...

– Смотря что ты хочешь услышать, – сказала она побледневшему Вадиму. Ее голос почти не дрожал.

...Сколько раз она слышала эту фразу в американских фильмах, чаще всего мелодрамах, которые они смотрели с мужем, сидя (или лежа) на диване, обнявшись, под пледом. Фраза, со всеми своими вариациями, да и ситуации, в которых она произносилась, Ольгу раздражали до крайности, казались заезженными, банальными, надуманными, «мыльными». Звучание этой фразы в фильме являлось для Ольги критерием профессионализма сценариста и режиссера; если она слышала ее в соответствующем антураже (жена/муж узнает о связи мужа/жены с другой женщиной / другим мужчиной, и происходит выяснение отношений), она сразу засыпала где-то в области мужниной подмышки: дальнейшее развитие сюжета становилось неинтересным. В фильмах иных жанров Ольга эту фразу просто не замечала или признавала органичной... Но в мелодрамах с адюльтером... Все понятно, говорила она и зарывалась в мужа с намерением поспать.

Другой вещью, которую она терпеть не могла, были анекдоты из серии «Возвращается муж из командировки...», Вообще, она была довольно смешливой, с отличным чувством юмора, но эти анекдоты ее бесили. Аркадий знал об этом и никогда их не рассказывал, но если их рассказывал кто-то в компании, за столом, Ольга моментально поднималась и, извинившись, выходила из комнаты.

Она, пожалуй, и сама не смогла бы объяснить ни один из этих странных феноменов отторжения... но, когда все произошло, поняла, что таким странным образом судьба готовила ее к испытанию.

Ольга прилетела из Женевы с семинара для специалистов по рекламе на сутки раньше: культурная программа была внезапно резко сокращена, но все, кто хотел, могли остаться. Она не хотела. В Женеве она была четвертый раз и все, что вызывало ее интерес в этом великолепном городе, посетила в предыдущие три приезда.

Она звонила Аркадию из отеля, из Женевского аэропорта и из Шереметьево – сразу, как только получила багаж. Мобильный был недоступен, на домашнем никто не брал трубку. «Что такого, – думала она, – вечер пятницы, наверняка встретился с друзьями и засел в каком-нибудь злачном месте. Может, в баню пошли. Я-то должна прилететь только завтра, вот он и отрывается...»

Все оказалось проще. Гораздо проще.

Он забыл запереться на задвижку, только и всего. Если бы он это сделал, Ольга не смогла бы войти в квартиру сразу – этот замок нельзя было отпереть снаружи, ключом. Все остальные можно, а этот нельзя. Но он забыл, и она вошла.

Будь заперта задвижка, это мало бы что изменило, но осталась бы, по крайней мере, возможность для маневра: вскочить, одеться, накрыть постель, вылить недопитое шампанское, выбросить бутылку, распахнуть балкон в попытке проветрить... Сделать вид, что коллега приехала просить помочь по работе, так как в офисе фирмы не решилась обраться за помощью... Уболтать. Осталась бы хрупкая возможность уболтать. Ольга не застала бы факта.

Но он забыл. Просто расслабился: знал, что жена вернется только завтра. И она застала.

На несколько секунд она окаменела на пороге комнаты, потом повернулась и механически, как робот, прошла на кухню, упала на табурет и уставилась на красный глаз выключателя вытяжки, которую приобрели и установили в прошлом году. Как она радовалась этой вытяжке!.. Дура.

Хлопнула входная дверь, раздался характерный звук: теперь он запер дверь за задвижку. А может, он не сделал этого раньше – специально? Дура. Зачем ты прилетела? Почему не осталась до завтра? Сходила бы в оперу... Торопилась к любимому мужу? Возвращается жена из командировки, а муж...

Аркадий, в шортах и футболке, разгоряченный и смущенный – но совсем немного! – вошел на кухню. Поставил на стол пепельницу, вытащив сигарету, бросил рядом пачку. Закурил, сел.

Звон в ушах. Сердце под ледяным панцирем.

Она заставила себя повернуть голову и посмотреть на него. Голова опущена, на щеках легкий румянец (смущения? возбуждения?). Сигарета пляшет: губы трясутся.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – Она не узнала своего голоса.

Он едва заметно усмехнулся:

– Ты сказала фразу, которую так ненавидишь... Смотря что ты хочешь услышать.

– Я хочу услышать... Аркаша, почему это стало возможно... Почему это произошло. Давно ли ты с ней... И что будет дальше.

Он выпустил ноздрями дым и взглянул на нее.

– Ты не плачешь.

– А ты хочешь, чтобы я плакала?

Он пожал плечами:

– Это было бы естественно... в подобной ситуации.

– Но я не плачу, – сказала она. – Не сейчас и не перед тобой. Итак?..

– Много вопросов. – Он раздавил в пепельнице окурок. – У меня нет ответа ни на один. Ты оказалась не в то время не в том месте. Вот, пожалуй, и все.

Его слова заглушались звоном в ушах. Она зябко передернула плечами.

– Я видела...

– Нет, – перебил он. – Ты ничего не видела. Это все твое дурацкое воображение. Слишком много американских мелодрам. Воображение сыграло с тобой злую шутку. Давай попробуем остановиться на этом, Оля.

И он осторожно накрыл своей большой ладонью ее руку. Он совершенно успокоился, потому что считал, что произнес именно те слова, которые она услышит в своем теперешнем состоянии. А услышав, примет их, примирится с их логикой, положит на сердце. Так человек, которого обокрали в метро или контролеры выволокли из автобуса, когда у него не оказалось ни билета, ни денег, чтобы откупиться, и долго измывались над ним на остановке, орали и запугивали, – так человек старается забыть ту неловкость и стыд, свою беспомощность, которые пережил, переступить через них, убежать вперед во времени... И мозг помогает, завешивает шторками неприятное событие. И через пару-тройку дней при желании вспомнить, осторожно раздвинуть шторки, требуются немалые усилия...

Ольга знала, что не сможет. Слишком мало она видела, слишком недолго и... слишком много удалось ей увидеть за бесконечно долгий отрезок времени.

– Шампанское осталось? – спросила она, ощущая пенопластовую шершавость льда на сердце.

В его взгляде плеснуло веселое удивление: он поверил, что победил.

– Да... Ты хочешь шампанского?

– Принеси.

Пока он ходил в комнату за бутылкой, она достала чашку и бросила в нее кубик льда.

– Вот, – он отдал ей бутылку.

Ольга посмотрела на этикетку, оценила уровень («Вдова Клико», девяносто евро за бутылку), потом вылила в чашку все до капли. Получилось почти до краев. Пригубила. М-м... божественный вкус.

Отведя руку с чашкой, она выплеснула шампанское и лед в лицо мужу. От бессилия, конечно, однако на сердце стало чуть теплее. Маленький кубик льда попал Аркадию в глаз, но, слава богу, не повредил.

– Сука, – сказал потрясенный Аркадий, вытирая ладонью лицо.

– ...О чем ты думаешь? – спросил Вадим.

– Мы знакомы без малого три месяца, – сказала ему Ольга, – а ты ничего обо мне не знаешь.

– Расскажи.

– Не сейчас. Можно, я немного поем? И дай какой-нибудь одеколон, ноги натру, а то от этого зуда сойду с ума...

– Очень замечательно, – сказала Оксана. – Да тебя, дружок, оказывается, нельзя надолго оставить одного.

Глава 6

– Что там? – спросила Оксана с кухни.

Костя не ответил. Оксана, наскоро вытерев руки о полотенце, вошла в комнату.

Он сидел на диване, глядя перед собой. Преданный Фолиант лежал у него в ногах.

– Кто звонил, Костя? – спросила Оксана.

Он повернул голову. Вид у него был растерянный и расстроенный.

– Отказ, – ответил он. – Снова. Уже шестой за два дня.

Она пожала плечами:

– Ну и что? Ты очень хотел туда выйти?

– Понимаешь, я думаю, что многие из них звонят в «Сеть», на мое последнее место работы. А Кувшинович и рада – разливается соловьем. Меня предупреждали. Как бы то ни было, это уже тенденция, и она меня настораживает.

– Никакой тенденции нет, не выдумывай, пожалуйста. Пусть себе звонят на здоровье. Те работодатели, которые оценят тебя по-настоящему, поймут твой уровень и сообразят, как ты им нужен, не послушают злопыхательства какой-то вздорной бабенки. Вспомни, сколько было приглашений, и среди них пара-тройка не самых скверных вариантов. Другое дело – ты сам не захотел их принять, поскольку...

– ...не могу занижать планку, – подхватил Костя. – Зная свой уровень, я не стану опускаться ниже его.

– Значит, ты должен быть готов к отказам – и собственным, и со стороны работодателей, какими бы причинами они ни руководствовались. Без работы ты пока полтора месяца, срок ничтожный. И потом, сам знаешь: не все фирмы готовы удовлетворить твои запросы по зарплате, даже если понимают, что такой сотрудник им необходим. Извини, у меня мясо готовится... – Она вернулась на кухню и продолжала оттуда, громко: – Кость, что за паника? Не вижу причин. Денег на жизнь нам хватает, предложения тебе продолжают поступать... Чуть раньше, чуть позже – но ты выйдешь. У тебя ведь завтра еще одно собеседование?

– Да, – сказал он.

Когда я научился так виртуозно притворяться, спросил он себя.

Как только Оксана вышла из комнаты, выражение его лица моментально изменилось. Он был в прекрасном, приподнятом расположении духа, и отказы по предложениям о работе, какими бы причинами они ни были вызваны, не могли поколебать его состояние даже слегка.

Все дело в книге. За месяц он напечатал три главы, почти сорок пять листов. Неплохой результат для человека, который прежде не писал ничего длиннее отчетов о проделанной работе и деловых писем партнерам.

Начало выходило живым. Диалоги и описания героев, их внутренние переживания, сюжетные коллизии, ретроспекции, все было живым, органичным, логичным, неплохо выстроенным, плавно перетекающим друг в друга. Да, начало положено, и начало недурное. «Работай, дружище, – говорил он себе, – и ты станешь писателем!»

В этом волшебном вихре писательства, внутреннего ощущения успеха мысли о работе и неудачах в ее поиске отступили на второй план.

Оксана, вернувшись от родителей, так и не поняла, чем все эти дни занимался дома в одиночестве ее муж. Главное, что не приводил женщин. Да, в общем, она особенно и не вникала, все еще занятая мыслями о здоровье матери. Костя заболтал ее, заморочил голову невнятной ерундой по поводу того, что помогал писать реферат для племянницы, дочери Лизы. Оксана была слегка удивлена, зная, что ничем подобным ее любимый муж отродясь не занимался, но быстро переключилась: все-таки они около трех недель не виделись и соскучились друг по другу...

Прошел месяц, Костя вовсю работал над книгой, имевшей рабочее название «Люди и море» (оно ему самому не особенно нравилось, но пока он смирился: такое название, по мнению автора, отражало суть произведения)... а Оксана ничего не подозревала. Так, во всяком случае, считал Егоров.

Больше того. Совершенно точно жена не подозревала о том, какие крамольные мысли роились в его светлой голове. И Костя намерен был еще максимально долго не раскрывать ей суть своих устремлений и планов на жизнь, потому что считал, что Оксана навряд ли сможет оценить их по достоинству.

– Костя, все готово! – крикнула Оксана с кухни.

За ужином он вдруг поймал на себе ее взгляд – пристальный, изучающий. Его это встревожило, и он спросил:

– Что ты?

– Два вопроса, – сказала она, подкладывая ему салат.

– Давай по порядку.

– Хорошо. Первый: что ты думаешь насчет своего дня рождения? Намерен отметить и пригласить кого-то?

Он помотал головой и отхлебнул остывшего чаю:

– Не в этом году.

– Как и в прошлом, и в позапрошлом... – со вздохом и мягкой укоризной в голосе сказала Оксана. – Костя, почему? Ты разучился радоваться?

– Я разучился радоваться своему дню рождения, – ответил он. – Грустный праздник – после тридцати пяти это стало для меня очевидно. С друзьями и родственниками я могу повидаться и выпить в любой выходной, а после шумного застолья и танцев до упаду на день рождения, праздничного торта со свечами и подарков, многие из которых никогда не пригодятся и их втихушку передариваешь... Ничего, кроме усталости, душевного опустошения и, нередко, разочарования, не ощущаешь... Знаю, ты воспринимаешь свой праздник иначе, потому с удвоенной силой и удовольствием веселюсь на нем. А мне самому... Очень жалко своих лет, уходящих столь стремительно, поэтому я не готов отмечать расставание с ними.

– М-да... – протянула Оксана, откладывая вилку, и процитировала: – «Я не узнаю вас в гриме». Когда ты превратился в философа-скептика и отчаянного пессимиста, любимый?

– Наверное, я был им всегда, просто старался не особенно демонстрировать это, чтобы не разочаровывать и не пугать окружающих. Но к тридцати пяти годам все обострилось.

– Кризис среднего возраста?

– Терпеть не могу это затасканное понятие. Скажем так: переоценка результатов совершенного и более трезвый взгляд на будущее.

– Длинно и коряво. Я почему спросила... Вчера в «Седьмом континенте» на Маяковке случайно столкнулась с Панченко. Он интересовался, как ты. Переживает. И насчет дня рождения любопытствовал...

– Мог бы позвонить, – проворчал Костя. – Лекс Померанцев звонит регулярно.

– Я то же самое ему сказала... У меня ощущение, что он все еще тяготится той историей с банком. Считает себя виноватым в том, что ты вынужден был уйти так неудачно, испортил себе нервы в «Сети»...

– Фигня, – отрезал Костя. – Рефлексии. Всегда можно поговорить и все выяснить, а подобного рода расшаркивания и подлизывания... Никогда их не понимал. Но спасибо, что ты мне рассказала, я сам ему перезвоню.

– О, Костя, ради бога! – встревожилась Оксана. – Только не выдавай меня!

Он рассмеялся:

– Ты еще не знаешь этого хитреца Егорова! Я так ловко выведу Сашку на тему, что он и не подумает связать мой звонок с вашим разговором... А раз его что-то мучает и я могу помочь – я это сделаю.

– Не помню, говорила ли тебе... Ты самый лучший.

– Даже если говорила, и даже если недавно – мне приятно это слышать. Овны вообще падки на лесть. Какой второй вопрос?

Оксана посерьезнела.

– Я вчера платила за квартиру... Утром, перед работой, сняла показания счетчика электроэнергии. Слушай, у нас за март и начало апреля такой расход электричества... Ощущение, что целый день включен свет в комнатах и на кухне, работают оба телевизора, музыкальный центр, компьютер, стиральная машина... Ты не можешь объяснить, что происходит?

Костя слушал Оксану со смятением в душе. Он вдруг раз и навсегда осознал, что она не поймет и не оценит, если он расскажет ей о книге и своих планах на жизнь. А раз так – нужно молчать до последнего.

На самом деле, почти сутками не выключался лишь компьютер, особенно в начале марта, когда Костя готовился к написанию книги и набирал первые страницы, мучительно раздумывая над каждой фразой, именем героя, запятой. Он спал по три-четыре часа и, едва пробудившись, садился работать. Был как одержимый, вкладывал в роман всего себя. Утром было еще темно – он включал верхний свет, и нередко забывал его гасить днем, особенно если за окном было пасмурно. Иногда оставлял надолго свет на кухне, в ванной или туалете... Но больше всего электричества съедал, конечно, компьютер. Даже когда Оксана вернулась от выздоравливающей мамы, Костя находил возможность помногу работать над книгой, стремительно переключаясь на Интернет лишь при приближении жены. Он и на собеседования-то ездил в двух случаях из тех пяти, о которых говорил Оксане; остальное время просиживал за компьютером. И вот результат: сорок пять листов. Конечно, текст еще нуждался в корректуре, но Костя старался работать так, чтобы сократить до минимума правки написанного.

– Ты же знаешь, – осторожно начал он, погладив ее по руке, – я довольно много времени провожу, высиживая в интернетовских сайтах, обновляю резюме, рассылаю, переписываюсь...

– Но ты и часто уезжаешь на встречи и собеседования. Значит, дома никого нет. Такого расхода не может быть. А если к нашему счетчику кто-то подключился? Помнишь, одно время, когда в продаже только появились радиотелефоны, некие умельцы нашли возможность подключаться к ним, и к несчастным владельцам новинок стали проходить счета с астрономическими суммами на оплату разговоров, которых те не вели? Вдруг и к нашему счетчику вот так же...

– Оксана. Успокойся и послушай. Ты сгущаешь краски...

– Я покажу тебе квитанцию!

– Наверняка все как обычно, ну, чуть больше в связи с моей перепиской по Интернету. И я обещаю тебе завтра же посмотреть наш счетчик. Насколько я знаю, подключиться к нему невозможно. Спасибо, все было вкусно. Я помою посуду, а ты завари чай, ладно?

– Кость, я думаю...

И в этот момент зазвонил телефон. Как сказал Егоров полтора года спустя, это был не просто звонок. Это был первый звонок.

Оксана взяла трубку, поздоровалась и некоторое время слушала, бледнея. Потом протянула трубку мужу.

– Это Лиза. Беда с дядей Гришей. Только что отвезли в больницу на неотложке...

* * *

Палуба «Святой Терезы» была уютно освещена разноцветными фонариками. Из огромных колонок, расставленных по периметру, звучала красивая песня «The tide is high» в исполнении Майкла Преста.

Наверное, издалека корабль сейчас похож на рождественскую игрушку, подумала Ольга. Она огляделась. Несколько пар танцевало; между ними бесшумно скользили стюарды, разнося напитки и закуску.

– О чем вы думаете? – спросил Андрей, высокий сухощавый мужчина, с которым она танцевала.

Он был партнером Вадима по бизнесу, партнером старым, испытанным не раз, надежным... Они с Вадимом знали друг друга много лет, но никогда не дружили и даже не приятельствовали, ибо каждый из них являлся системой, четко работающей, много добившейся и находящейся вблизи от пика успеха, славы и достатка. Ни одна из таких систем никогда не потерпит возле себя такую же – в качестве друга. Ибо дружба предполагает иной уровень взаимоотношений и доверия, а в бизнесе доверять нельзя никому, подчас даже себе. Схавают и не заметят. Потому, как правило, у таких людей друзей не бывает вообще.

– Я? Ни о чем, – сказала Ольга. – Мне просто хорошо. Я рада, что оказалась здесь.

Если бы кто-то сейчас, вот сию минуту сказал ей, что меньше чем через два часа она с безобразным скандалом и в слезах сбежит с приема и уснет на траве на лесной поляне в двух километрах отсюда, – она бы назвала этого человека сумасшедшим.

Песня закончилась, и тут же зазвучала другая: «Speak softly love», исполняемая божественным голосом Энди Уильямса. Некоторые пары распались и направились за столики; другие продолжали танцевать – Андрей и Ольга были среди них.

– Вам нравится Вадим? – спросил Андрей нейтральным тоном.

– Он... безусловно, неординарная личность, – неловко вывернулась она.

– Сделай сам, – пробормотал Андрей. – Конструктор Лего.

– Что-что? – не поняла Ольга.

– Вадим – self-made man, – ответил Андрей. – Так сказать, типичный представитель. Знакомо понятие?

– Слышала, – осторожно сказала Ольга.

– Вездесущие американцы его придумали, – хохотнул Андрей, – самые деловитые ребята в мире. Означает «человек, который сделал сам себя», создал, понимаете? Не «из грязи в князи», конечно, но кое-кто проводит именно такие аналогии, хотя я утверждаю, что к Вадиму они не применимы. Пикантности добавляет то, что его фамилия – Князев, так что в этой поговорке последнее слово многие произносят с большой буквы...

– Он действительно всего добился сам?

Ольга ждала, что Андрей начнет ерничать, подтрунивать. В бизнесе, насколько ей было известно, не принято по-настоящему хвалить партнеров, это считается дурным вкусом. Настоящий бизнесмен обязан уметь всегда ловко и красиво перевести разговор с коллеги на себя – и вот тут уже разливаться соловьем, распускать павлиний хвост и ходить гоголем. Тем более, когда пытаешься отбить у партнера женщину: Андрей оказывал ей знаки внимания с самого начала вечера, усиливая натиск моментально, как только от Ольги отходил Вадим.

Но оказалось, что Андрей – скорее исключение из общего правила. Правда, начало было весьма ироничным.

– Воистину так, – сказал он. – Мы с ним знакомы с восьмого класса, лет с четырнадцати, хотя никогда не дружили. Видели бы вы его тогда! Пухлый неповоротливый увалень с румяными лоснящимися щечками, вечно что-то жевал, трудный на подъем, любитель поспать или поваляться в кровати с книжкой часов до трех. Подвижные игры не переносил, кататься на велосипеде не умел, физкультуру в школе вечно прогуливал... Девчонки его презирали, мальчики сторонились. Друзей у него не было... Вам интересно?

– Очень, – сказала Ольга и посмотрела на высокого, бритого наголо (что, впрочем, добавляло ему шарма), поджарого, немного неряшливо, но очень дорого одетого Вадима. Он стоял в стороне, засунув руки в карманы, покачиваясь с пятки на мысок, и беседовал с двумя девицами интеллектуально-блядского вида. Девицы время от времени заливисто, но немного натужно смеялись.

Песня закончилась, сразу зазвучала другая, но Ольге надоело танцевать, и она направилась к столику.

– Закажите шампанского, пожалуйста, – попросила она Андрея.

– Какое вы предпочитаете?

– Какое угодно, хоть дрожжевое российское – только не французское.

Ольга сидела у самого парапета и смотрела на воду. Море было черным и густым, как мазут, таящим опасность. По поверхности гуляли блики от разноцветных лампочек, развешенных над палубой, но от этого стихия не становилась менее страшной... разве что обманчивой.

– Ольга, – сказал Андрей, – шампанское.

Она обернулась и взяла бокал. Напиток имел тонкий привкус ванили и был очень хорош.

– Когда же все изменилось? – спросила она, услышав новый взрыв натужного смеха девиц, которые из кожи вон лезли, стремясь понравиться хозяину вечера.

– Летом после восьмого класса наш герой с родителями два месяца жил в Геленджике, – рассказывал Андрей. – Там была соседка, девочка... Года на три старше его. Вадик и влюбился, как только можно влюбиться в пятнадцать лет, не особенно разбираясь, достоин ли предмет твоего отношения. А эта деревенщина издевалась над ним, назначала свидания – и не приходила, он ждал по два часа. Один раз его отлупили и обчистили местные, а потом он случайно узнал, что она наблюдала за дракой и оценивала, кто из местных битюков достоин ее расположения... В общем, личная драма на заре жизни. Но зато с осени – как отрезало. Он записался в секцию плавания, куда поначалу его не хотели брать, потому что он двигался, как поплавок. Через некоторое время параллельно с бассейном стал захаживать в подвал соседнего дома, где было оборудовано подобие фитнес-центра – по меркам того времени, разумеется... Вадик поднимал железо. Я сам не видел, но мне говорили, что зрелище было не для слабонервных. Он завелся и просто не смог и не захотел остановиться. Он вдруг словно осознал себя, поглядел на себя со стороны и понял, насколько жалок. Два года спустя его было не узнать. Окончил школу так хорошо, как только смог. Весь десятый класс усиленно занимался с преподавателями из МГУ, деньги на которых зарабатывал сам, устроившись на почту и разнося по утрам, перед школой, газеты. Поступил на экономический факультет МГУ, и пошло-поехало... Живой ум, жадность до знаний, контактность, на сон – максимум шесть часов в любое время года... Умел слушать, умел учиться... Никаких связей родителей и папочкиных звонков. Да и какие связи у машиниста метропоезда?

– То есть, вы хотите сказать, что какая-то юная геленджикская шлюшка сделала из московского Обломова человека? – Ольга была поражена.

Андрей развел руками:

– Мечта классика. С поправкой на возраст и реалии времени, разумеется. Но насколько рано он задумался о себе, это великолепно, не правда ли? Кое-кто из наших с Вадимом коллег лет до тридцати на печи сидят, как Илья Муромец, и только потом просыпаются и начинают шевелиться... Как вам история?

Она все еще не могла оправиться:

– Достойно уважения...

– В самую точку, – кивнул Андрей. – Относиться к нему можно по-разному... Но совершенно точно: его есть за что уважать. Вадим – могучий парень.

Ольга допила шампанское и поставила бокал на стол. Она вдруг ощутила, как изнутри поднимается волна бешенства по отношению к этим длинноногим безмозглым тварям, увивающимся вокруг Вадима. Что это со мной, подумала она, но вопрос прошел по касательной, не задев всерьез.

– Возьмите мне коньяку, Андрей, – попросила она.

* * *

– Все вкупе, дорогие мои, – сказал доктор. – Возраст, нервы, курение... Он ведь в последние годы много курит?

– Да, – сказала Лиза. – Доктор... Он поправится?

– Мы сделаем все возможное.

– Так говорят все врачи, – отрезал Костя. – Все и всегда.

– А вы, уважаемый... – доктор вцепился взглядом в Костино лицо, – что хотите... слышать что-нибудь другое?

– Нет, – ответил Егоров. – Я отлично понимаю, что медицина – наука хоть и древняя, но во многом... относительная. В смысле, «если пациент выживет, то жить будет. Давайте не станем ему мешать».

– Костя!

– И то, что российская медицина стремительно становится платной, никакой роли не играет, – упрямо гнул свое Егоров, не отводя взгляда. – Деньги-то платим мы и делаем это для самоуспокоения. Никто по-прежнему ни от чего не застрахован. Все в руках Божьих.

– С таким настроением, – сухо сказал врач, – вам следовало обратиться в церковь, а не в больницу. До свидания.

– До свидания, – беспомощно сказала Лиза. – Извините нас...

В молчании они покинули здание больницы и дошли до стоянки. У машины сестра долго рылась в сумочке в поисках ключей, но вдруг с силой швырнула сумку на асфальт и закричала на Костю:

– Ну что на тебя нашло?! Какого черта ты наговорил столько гадостей?! Какие деньги – я не платила еще ни копейки!

– Значит, заплатишь, – сказал Костя.

– Ты дурак, братец! И всегда был дураком. Это не лечится – даже за деньги.

– Знаю, – сказал он.

– За что тебя только любит мой отец... А в твоих бедах никто не виноват, только ты сам.

– Спасибо за разъяснения, – невозмутимо сказал Костя, нагнулся, поднял сумочку и протянул Лизе. – Мы едем или нет? Я опаздываю.

Лиза смерила его уничтожающим взглядом, выхватила сумку и быстро достала из нее ключи на брелоке.

Машина приветствовала хозяйку веселым тявканьем. Будь у нее хвост, подумал Костя, обязательно завиляла бы.

– Садись, – сказала Лиза. – Куда везти?

– На Преображенку.

* * *

В длинном, без окон, помещении, в которое выходили три двери, за шатающимся пыльным столом Костя около часа от руки заполнял трехстраничную анкету. По соседству сопели, усердствуя над аналогичной работой, еще двое мужчин и дама.

Костя поглядывал на них с улыбкой. От этих кандидатов его отличало всего одно обстоятельство – зато какое! Им очень хотелось получить место в компании, хорошую зарплату, стол с компьютером в офисе, а возможно – и отдельный кабинет... Как с издевкой поет Сергей Шнуров:

«Тебе повезло, ты не такой, как все:

Ты работаешь в офисе»...

Это их основная цель; все дальнейшие планы, вся жизнь связана с этим...

Только не для Кости. Возможно, место предложат здесь, либо где-то еще... В любом случае, дорога его судьбы пролегает в стороне от наезженных и комфортных трактов офис-мэна. Он посвятит себя иному... Уже посвятил.

– Закончили, Константин Геннадьевич? – спросила появившаяся на пороге смешливая девчонка-кадровичка Глафира. – Так идите уже к нам, поболтаем... Кофе налить? У нас настоящий, бразильский...

«Хотя, собственно, почему нет?» – сказал себе Костя, собирая и складывая листки. – Если здесь работают вот такие, адекватные, незаносчивые... Непосредственный шеф – мужик. Одно это обстоятельство говорит в пользу предложения. Компания солидная, известная, название на слуху; работа в первом приближении моя, плюс что-то новое... Зарплата хорошая. Вцепляться зубами я, естественно, не стану, но если все чудесным образом сбежится в один угол, если меня поймут и оценят... Почему нет?

А роман можно писать вечерами и в выходные, не торопясь, раздумчиво, в свое удовольствие... В голове выстроены главы на следующие двести страниц. Можно позволить себе роскошь превращать эти построения в книгу медленно, сибаритствуя, смакуя... А после поразить Оксану – и всех – мгновенным триумфом, нелегкой, но победой. ‘‘Когда же ты успел?’’ – спросит она. Следует обязательно придумать ответ, стремительный, точный, как стрела Робин Гуда, – и ироничный, философский, как высказывание Жванецкого...»

– Не отвлекайтесь, Константин Геннадьевич, – сказала смешливая, делая серьезную моську и проглядывая анкету. – И пейте кофе, остынет.

– Можно по имени, – сказал Костя, наблюдая за ней.

– Да? – рассеянно спросила она, не отрываясь от написанного. – Хорошо... Ну, почему вы ушли из «Сети», можете не рассказывать – здесь о тамошних нравах наслышаны...

Этой фразой она избавила Костю от мук подбора подходящей версии увольнения – и тем купила его с потрохами. Он испытал мгновенное облегчение и расцвел.

– Подходите, подходите нам, Константин, – бормотала смешливая Глафира, бегая глазами по строчкам, – именно такой человек нужен. Немного о предыдущих работах, пожалуйста, до «Сети»...

Внутренне обмирая от ощущения своего, печалясь и радуясь одновременно (все-таки по работе, по возможности применить себя он тосковал, и книга пока не помогла избыть эту тоску в полной мере), Костя много раз говореными, выстроенными фразами рассказал, видя, что каждое слово падает на благодатную почву... и не умея разглядеть истинной подоплеки происходящего.

– Спасибо, Константин, – сказала смешливая, внимательно выслушав. – Теперь я. Петр Матвеич наш, первый зам генерального, человек-кремень. Работать с ним нелегко, стрессоустойчивость нужно иметь, но интересно и полезно со всех точек зрения, среди которых финансовая – не основная. Он в компании двенадцать лет, с основания, с маленькой фирмочки. Говорят, начинал чуть ли не водилой-экспедитором. Дорос... Не легко и не быстро, но по головам не шел, а без этого, сами знаете... Сейчас ведает самыми сложными вопросами, хозяйственными – в том числе. Секретари у него есть, двое, необходим помощник. Направление деятельности помощника – хозяйственное, плюс широкие полномочия, доверие руководства... Об этом Петр Матвеевич сам поподробнее расскажет. Ваш опыт для нас бесценен, а так как мы – компания мобильная и солидная, не любим размазывать кашу по тарелке... то зам генерального изъявил желание встретиться с вами прямо сегодня. Чего откладывать, верно? Вы готовы?

«Похоже, – думал Костя. – Очень похоже: то, что мне нужно. То, что я искал. Прости меня, книга... Выясняется, что я все еще очень хочу работать. Я тебя закончу, обещаю. Но в этих стенах, мне кажется, возвращается в душу что-то такое... Впервые после увольнения из ‘‘Сети’’. Я-то по глупости полагал, что нет этого больше, не осталось... И ошибся. Есть».

Петр Матвеевич, подтянутый, седой, безупречно одетый мужчина за пятьдесят, смотрел строго, говорил сухо, без малейшего намека на дружелюбие; выспрашивал детали Костиных предыдущих работ, но не поинтересовался, почему тот ушел из «Сети». Костю это устраивало. Его вообще все устраивало. Изнутри его распирало ликование: «Нашел, наконец-то нашел!»

– Константин, ваше резюме и анкета, на мой взгляд, отражают трудовой путь человека, который идеально мне подходит. Но хочется, чтобы вы понимали, так сказать, нюансы... Легких задач и ухода вечером в шесть совершенно точно не будет. Работы много, и она трудная. Времени вхождения в курс дела, специфику и стратегию дам минимум. Неделю... А может, меньше. Здесь все пашут. Впрочем, я уже понял: вы не понаслышке знаете, что это такое. Как у вас с иностранным языком? – Костя развел руками. – Придется заняться, компания оплатит. Иностранных партнеров у нас немало, и мне часто приходится общаться с ними. Мне нужен не просто помощник. Это должен быть на тысячу процентов мой человек, не способный предать, доверенное лицо. Человек, владеющий информацией, сумеющий, при необходимости, если не заменить меня, то продержать ситуацию сбалансированной до моего появления. Я должен доверять ему абсолютно. Мера ответственности велика. Вознаграждение – еще больше. Все наши сотрудники знают, за что работают, и это основа корпоративного кодекса: они горой за компанию. Текучки у нас нет. Просто никто не уходит, за исключением тех, кто не справился, конечно. Но мы всегда даем людям шанс, и не один, исправить допущенные ошибки и проявить себя. Уходят упрямцы, не желающие хвататься за протянутую руку.

Петр Матвеевич сделал паузу, и Костя расслабился. Он уже приступил к работе: внимательно слушал все, что говорил будущий босс, пропускал через себя.

– Теперь к делу, – снова заговорил Петр Матвеевич. – Одной из крупных задач, которые будут поручены моему помощнику, является детальная проработка и изложение – с описанием и чертежами – проектов, призванных оптимизировать работу сотрудников. К слову, их число, с учетом филиалов, приближается к восьмистам, а в ближайшие три года эта цифра вырастет в полтора раза. Проекты одобряются мной и передаются на утверждение генеральному, являющемуся одновременно основным акционером компании. Что за проекты... Ну, например. Нужно разработать макет технической библиотеки, поскольку руководителями отделов справочная литература покупается в больших объемах, и она зачастую дублирует литературу в соседних отделах или филиалах. Нет согласованности, налицо, пусть небольшое, разбазаривание средств. Необходимо процесс упорядочить. Литература должна приобретаться централизованно, сотрудником секретариата генерального, по заявкам руководителей подразделений. Помещаться в некий банк, откуда немедленно, по требованию любого из сотрудников, поступать в его ведение, в бумажном или электронном виде... Неважно. Следует рассчитать площадь помещения, ежемесячные суммы на приобретение такой литературы с учетом нашей специфики и численности сотрудников, причем заложить рост численности... алгоритмы составления и поступления заявок на закупку и предоставление литературы... Словом, ничего не упустить. Как вам задача?

– Сложная, – сказал Костя с удовольствием. – Но интересная и выполнимая. Я приблизительно представляю, как за нее взяться. Посмотреть в Интернете аналогичные проекты...

– Сколько времени вам могло бы потребоваться на разработку?

– Десять дней... Две недели.

– Допустим, – кивнул Петр Матвеевич и переглянулся со смешливой. – И второй проект: столовая для сотрудников. Этим вам уже приходилось заниматься. Но следует сделать поправку на разницу в численности. Остальное – по аналогии.

– Еще неделя, – сказал Костя.

– Двадцать один день, – подытожил Петр Матвеевич. – Займитесь, Константин. Будем считать это испытательным сроком. Справитесь – значит, успешно его прошли и приняты на работу на должность моего помощника. – Тут он впервые улыбнулся одними уголками губ. – Верю, что у вас получится... Всю необходимую информацию получите у Глафиры. Вообще, не стесняйтесь к ней обращаться, она получила задание помогать и сопровождать вашу работу.

Костя взглянул на смешливую и поднялся. Петр Матвеевич поднялся тоже, протянул руку:

– Удачи.

...Три недели, забросив все дела, забыв о книге, Костя работал над проектами. Он скачал и установил на компьютере современные чертежные программы, часами рисовал и разворачивал так и эдак макеты помещений и стеллажей, учитывая освещение и вентиляцию. Располагал столы в столовой и оборудование в кухне. По три раза на дню созванивался с Глафирой, которая охотно отвечала на его вопросы. Высчитывал и подробно описывал, стараясь ничего не упустить.

Кормить получалось в две смены... Руководство отдельно... «А если попытаться учесть завтраки... Нет, лучше полдники, утром люди могут позавтракать дома, кофе попить на рабочем месте, а вот перекусить часов в пять, если понимаешь, что придется зависнуть на работе допоздна, необходимо...»

И он снова погружался в вычисления.

Оксана очень тревожилась и однажды не выдержала:

– Костя, они тебя точно возьмут?

– А что за сомнения? – весело удивился он.

– Не знаю... Ты не их сотрудник, они тебе не платят, а ты уже на них работаешь. Я никогда ни с чем подобным не сталкивалась, и меня это настораживает.

– Глупенькая! – он легко рассмеялся. – Мне доверяют, понимаешь?! Я уже почти их человек! Чтобы получить это место, деньги и потрясающе интересную работу, не грех три недели попахать бесплатно!

И он уходил в свои чертежи. О том, как внутренне подтрунивал над соседями-соискателями в день собеседования, уже не вспоминал, как не думал и о том, что превратился в их клон.

Краем уха слышал какие-то отрывочные сведения о здоровье дяди. Будто ему внезапно стало хуже, он лежит под капельницей... Эта информация не затрагивала ни сознание, ни сердце; Костя вообще старался в эти дни ни с кем не общаться (маме, например, прорваться так и не удалось), но Оксана пару раз буквально заставила его поговорить с Лизой.

Он не слышал сестру, просто вырубил в своей голове звук, и ее слова и рыдания не доходили до него, теряясь по дороге. Кажется, дядя Гриша, приходя в себя, очень просил, чтобы приехал племянник. Ждал его, Костю... «Все потом, – сказал себе Егоров. – Сейчас я не могу. Мне осталось совсем немного».

...Гладко выбритый, в костюме, с улыбкой на лице и пухлой папкой чертежей под мышкой утром пятого мая приехал он в компанию «Золотая Ладья» и позвонил из проходной по внутреннему телефону Глафире. Через несколько минут она спустилась за ним.

Обычно веселая, открытая и располагающая, сегодня Глаша была хмурой и озабоченной, но Костя списал это на загруженность после первых майских праздников. Она проводила его на четвертый этаж, усадила на стул перед огромными дубовыми дверьми в приемную Петра Матвеевича. На соседнем стуле сидел странный ушастый парень, который, казалось, негромко сам с собой разговаривал. Костя покосился на него с опаской.

Глафира пообещала минут через двадцать пригласить Костю к будущему боссу («возможно, потребуются ваши комментарии к проектам...»), сказала, что приказ о приеме уже подготовлен («вы привезли трудовую и копии документов, о которых я предупреждала?»), забрала папку и вошла в приемную.

Сорок минут Костя просидел, как на иголках. Он не знал, что думать. Определенно, что-то не понравилось, но тогда почему не пригласят его? Он подготовил по три варианта каждого из проектов, неужели не подошел ни один?! Быть этого не может!

Он вставал, расхаживал по коридору, снова садился, ежеминутно поглядывая на часы. Один раз заместил, что ушастый наблюдает за ним с усмешкой, и уже собрался сказать что-нибудь грубое, но сосед его опередил:

– Да не волнуйтесь вы... Сейчас все выяснится, – произнес он со странной, жалостливой интонацией.

– А почему вы, собственно... – повернулся к нему Костя, и в этот момент дверь приемной распахнулась.

На пороге появился Петр Матвеевич. Костя шагнул ему навстречу, но тот, задержавшись всего на мгновение и ни на кого не глядя, быстро пошел по коридору к лестнице.

Костя провожал его ошарашенным взглядом и не услышал, как приблизилась Глафира.

– Константин, – сказала она.

Он вздрогнул и обернулся. Глафира была пунцовой от смущения.

– Извините, Костя... – сказала она, делая видимые усилия, чтобы не дрожал голос. – Ни один из проектов не подошел. Настолько, что Петр Матвеевич не захотел, чтобы я пригласила вас прокомментировать...

– Как?.. – беспомощно спросил Костя, понимая, что сердце вот-вот остановится. Этого просто не могло быть. Они были гениальны, его проекты. – Как же так?.. Три варианта каждого...

– Все они признаны негодными. Петр Матвеевич ждал от вас вовсе не этого. Извините. Дорогу найдете? До свидания...

И она, цокая каблучками, быстро пошла к лестнице.

Костя попятился, нащупал рукой стул и опустился на него.

Надежды рухнули. Перед глазами все плыло, во рту стоял гадостный, железистый привкус.

«Как же так? Три недели сумасшедшего труда, вычислений, чертежей... Отложенная книга, дядя при смерти в больнице, к которому ни разу не выбрался...

И все – зря?

А проекты... Моя папка!»

Он вскочил, дернул за ручку двери приемной – она оказалась заперта.

– Вы так ничего и не поняли? – раздался голос. Костя обернулся. Все тот же сочувствующий взгляд. – Вас кинули. Пошло обманули. Здесь это практикуется, именно поэтому я увольняюсь... Вы, кстати, не первый. Ни один из порученных генеральным проектов Матвеич не разработал сам. Мозгов недостает. Зато хитрости – хоть отбавляй. Вот он и выезжает на кандидатах... Принятому на работу помощнику нужно платить немалые деньги, и Матвеич убивает разом двух зайцев: деньги для компании экономит и чужими руками и головами разработал уже восемь проектов – чемпиен по внедрениям. У него и термин есть для таких олухов, как вы: «Вахмурка». Был такой рисованный детский персонаж. За него все Вахмурки делают, – он хихикнул. – А Глаша – его человек. Она в курсе. Только, кажется, никак не привыкнет...

Костя не помнил, как вышел на улицу. Вокруг была весна, палило солнце... Его знобило. Он был разбит, раздавлен, уничтожен. Хотелось умереть.

Он достал мобильный телефон. В левом нижнем углу горел значок неотвеченных звонков. Нажал просмотр. Лиза... Лиза... Еще Лиза... Оксана... Померанцев... Снова Лиза... И снова Лиза. Вчера он отключил звук телефона, проверяя и редактируя проекты, распечатывая на принтере...

Вчера ему было не до разговоров.

Он заставил себя набрать номер сестры. Она ответила сразу, и он закричал в трубку:

– Лиза, это я! Прости, старушка, я так виноват! Все объясню, ей-богу! Еду в больницу! Дядя Гриша все в той же палате? Что ему отвезти? Может, врачам деньги передать, у меня с собой есть! Сестренка, я почти у метро, тут езды двадцать минут, от силы полчаса! Лиза, я дурак, полный и беспросве...

– Егоров, заткнись, – чужим хриплым голосом каркнула Елизавета. – Просто так, для сведения: папа вчера умер. Он до последнего часа ждал тебя, хотел попрощаться... Все, я не могу с тобой говорить.

Глава 7

Я открыл дверь, и Костик не вошел – ввалился, упал мне на руки. Его трясло, лицо бледнее смерти, а глаза совершенно сумасшедшие.

– Лекс, – бормотал он, как в ознобе, – все пропало... Я такое совершил... Лекс, что делать? Что теперь будет...

Я кое-как отвел-оттащил его в комнату (тяжелый какой, зараза...), усадил на диван, сбегал на кухню в холодильник за водкой, прихватил стакан, вернулся, предусмотрительно налил до половины – все равно расплескает – и сунул стакан ему. Схватив и постучав зубами о край, он выхлебал все до капли, но, по-моему, даже не понял, что это была водка.

Костя уронил пустой стакан, закрыл лицо руками и тихо заплакал. Я не стал ему мешать.

Я знал, что произошло: разговаривал вчера по телефону с Оксаной и Елизаветой, которая оставалась в больнице с отцом до последних его минут. Костю мне было жаль. Он стал заложником собственной доверчивости и стремления быть нужным (а ведь как он прекрасно умел быть нужным!), купился на талантливо построенный развод. Оксана сказала, что поняла это очень быстро и даже пыталась осторожно донести до мужа подоплеку происходящего, как видела ее она, умная дальновидная баба, но Егоров завелся и никого не желал слушать. Кроме того, тетя Лена была не просто обижена на сына – она чувствовала себя оскорбленной.

Словом, моему другу предстояло в ближайшее время учиться верить людям (в первую очередь это касалось работодателей) и заново выстраивать систему отношений с близкими родственниками.

– Я пойду, – сказал Костя, отняв руки от лица.

– Да? – спросил я. – И куда, интересно? И, главное, как? Ты ж ничего перед собой не видишь. Переведи дух, потом я тебя в такси посажу... Что, дружище, хреново?

Он глядел на меня мокрыми, несчастными глазами.

– Издеваешься?

– Ты не виноват, – сказал я твердо. Я действительно так думал.

– Не-ет, – протянул он с сумасшедшинкой в голосе и покачал указательным пальцем; я увидел, что его снова начало колотить. – Виноват. Именно что виноват. Только вина моя такая... Не построена еще та церковь, где я смог бы отмолить этот грех...

– Выпей, – сказал я и сунул ему новый стакан с водкой.

Он выпил, поморщился, поставил стакан на пол и откинулся на спинку дивана. Лицо порозовело, веки отяжелели. Откачаем, подумал я и сказал:

– Приляжешь?

Подушка и плед были под рукой. Я стащил с него туфли, пиджак, брюки, ослабил галстук и тихонько подтолкнул в бок. Он сполз головой на подушку, вздохнул, как ангел, и вырубился.

Я развесил его костюм на вешалке, позвонил тете Лене и живописал появление у себя полумертвого Кости. Несмотря на чувство оскорбленности, она не на шутку встревожилась и изъявила желание приехать. Я отказал. «Он знает, что похороны завтра?», – спросила она. Не знает и не узнает, отрезал я. Ему только скажи – попрется, и хоронить придется обоих: дядю и племянника. Я буду приводить его в чувство. Оттает до девяти дней, тогда (возможно!) встретится с Лизой. Но это мы поглядим... Пообещал держать в курсе и распрощался.

Следующие переговоры были с Оксаной. Отпущу на волю, когда пойму, что адекватен, посулил я, ну... или если будет сильно рваться – не держать же силой. Сюда не звони. Позвоню сам. Мне Оксана доверяла – и согласилась.

«Черт бы побрал твою тонкую душевную организацию», – добродушно думал я, поглядывая на спящего Костю и набирая третий номер телефона. В кого только? Родители простые, сам – не поэт и не писатель, работа грубая, практическая... Откуда что берется?..

«Не надо песен! – хрипло прокаркала Елизавета. – Ничего не хочу слушать! На одну минуточку, Лекс: вчера умер мой отец. Последние две недели он наряду с моим именем и именем внучки чаще всего вспоминал Костю. Любимого, любимого, бесконечно любимого племянника. Племянник предал дядю, брат – сестру... Устраивается на работу? Флаг в руки, якорь на шею, шесть футов под килем. Считай меня бессердечной сукой, но ни видеть, ни слышать, ни знать... Раскаивается? Плачет? В добрый путь в монастырь. Все, Лекс, завтра похороны, у меня куча дел. Помощь не нужна, я справляюсь».

Последний мой звонок был Софии на работу. «Поживи дня три у своих», – попросил я. Честно сказать, я опасался, что она не сумеет быть осторожной с Костей. София поняла и не обиделась. «Не будете справляться – позовешь», – сказала она приличествующим моменту скорбным тоном.

Костик проспал сутки, не вставая. Вообще не шевелясь. Иногда закрадывались сомнения: жив ли? Я подходил и слушал дыхание. Ждал – и боялся его пробуждения.

...Я допил чай и вошел в комнату в тот момент, когда он, проснувшись, сидел на диване и тер руками лицо. Из-под пледа высовывались, но не доставали до пола его бледные голые ноги в черных носках.

– Который час? – спросил он сквозь широкий зевок.

– Если тебя интересует, сколько ты спал, я скажу: сутки.

Это не произвело на него никакого впечатления. Он на мгновение замер, прислушиваясь к себе, рывком откинул плед и нетвердым галопом метнулся в туалет. Оттуда послышалось характерное «бз-з-з» тугой струи, потом низкое, блаженное горловое «о-о-о...»

Я терпеливо ждал.

– У тебя пожрать есть? – спросил Костик, выходя.

Я оглядел его и расхохотался. Мятая рубашка, приспущенный мятый галстук, большие «семейные» трусы в желто-голубой цветочек, ноги и черные носки... Странно, почему он до сих пор не на пати особ королевской крови.

– Грешно смеяться над юродивыми, – сказал он печально.

– Сейчас приготовлю, – я ушел на кухню. – Омлет устроит?

– Если только с колбасой, лучком и из трех яиц. Жрать хочу зверски!

– Еще бы, столько дрыхнуть...

– Яйца взбей и сметанки подбавь, если есть – для нежности.

– Сейчас я твои яйца взобью. Для нежности. Гурман, твою мать.

– А вот этого делать не надо... – Он вошел в кухню, закутанный ниже пояса в плед, край которого волочился по полу. Уселся на стул. – Как я у тебя оказался?

– Приехал вчера, – сказал я серьезно. – После облома на фирме и разговора с Лизой.

– Это не облом, Лекс. Тем более – не разговор... Что мне делать, дружище Биттнер?

– Ничего, Костик. – Я вылил замечательную густую массу на сковородку поверх кусочков колбасы и лука, убавил огонь и накрыл крышкой. – Ничего. Жить.

Егоров уехал домой спустя еще два дня. Он начал рваться, и я не стал удерживать. Смерти дяди Гриши мы, по молчаливому согласию, в разговорах не касались. Равно как и возможных (скорее – невозможных) будущих отношений с Лизой. Для себя я решил: обратится за помощью, советом – не откажу. А лезть без спроса не стал.

Мы вообще эти два дня мало разговаривали. Костя пересмотрел кое-что из моей домашней видеотеки, немного слушал музыку, в основном – французский шансон, Лама и Азнавура, а также канадского шансонье Леонарда Коэна. Я обратил внимание, что на некоторых песнях Коэна лицо моего друга неуловимо менялось, становясь... странно одухотворенным. Я записал ему диск Коэна и отдал с собой.

– Ты хоть на день рождения ко мне придешь? – спросил я.

– М-м... помню, шестого июня. – Он был во власти своих мыслей. – Это ведь воскресенье, кажется? Конечно, приду, если позовешь...

Но на мой день рождения он не явился, и я тогда здорово обиделся на него. Костя не сидел с нами за одним столом, и потрясающую новость о том, что Панченко пригласили работать в Канаду и в конце августа он уезжает, не слышал.

* * *

Костя сражался.

Он сражался, и битва была изнуряющей, отнимающей все силы. Отчасти потому, что некоторое время он сражался на два фронта.

Первым было доверие. Еще перед возвращением домой он убедил себя: все, больше никаких поисков работы, унижений, хождений с протянутой рукой. Хватит. Довольно. Он не позволит так с собой обходиться.

Он перестал обновлять резюме на сайтах в Интернете, связанных с работой, не отвечал на электронные письма работодателей, хотя среди них попадались завлекательные (в другое время, при других обстоятельствах он наверняка рассмотрел бы некоторые предложения, но не теперь!) и не съездил ни на одно из запланированных собеседований. Спал, ел, много читал. Варил борщи и готовил к приходу Оксаны с работы ужины, говоря ей: «Да, я домохозяй! Разве это плохо?» Ходил за продуктами. Не отвечал на звонки на мобильный, если номер не идентифицировался, и не подходил к городскому телефону.

Его хватило на десять дней. А потом он случайно ответил на телефонный звонок.

Звонила настойчивая и энергичная дама (один раз они встречались: в ней был добрый центнер весу) из инвестиционной компании, куда позарез был нужен толковый хозяйственник. В разговоре Костя вертелся, как уж на сковородке: он и болен, и у него проблемы в семье, он ухаживает за престарелым родственником жены, от которого не может отлучиться ни на час, а замок на двери в квартиру заклинило, и теперь она запирается только изнутри, а мастеров они никак не могут вызвонить... Он врал неумело и отчаянно, не решаясь послать, сказать, что больше не верит никому... Не решаясь играть в открытую – все еще не решаясь. А тетка в центнер весом, даром что здоровая, была упорной. И уговорила его приехать через четыре дня, когда выздоровеет родственник и починят замок.

После беседы с ней он провел еще два телефонных переговора, дав согласие на приезд, потом сел за компьютер и обновил резюме на всех сайтах.

– Ну да! – сказал он в пространство, сдаваясь. – Да, да! Я проиграл! Я продолжаю искать работу! – Он помолчал. Тишина не ответила, и он добавил еле слышно: – Хотя это вовсе не означает, что я на нее выйду...

И именно потому это прозвучало тихо и неуверенно, что в эти дни и многие последующие Костя проигрывал вторую битву. С книгой.

Она не шла. Не получалась. Не было ни слов, ни мыслей. Фразы не хотели выстраиваться. За весь месяц он не написал ни строки, хотя часами просиживал за компьютером, перечитывая написанное ранее и силясь выдавить из себя, изнутри, из души хоть что-то.

Ничего не было. То есть абсолютно ничего. Пустота. В нем самом, в мире, который он начал создавать и который внезапно замер, как на стоп-кадре. Персонажи валялись тут и там бесформенными кучами – кукловод ушел... или умер, неважно. Небо море и горы из живых постепенно превращались в нарисованные скверным художником, пачкуном, приобретая ненатуральный цвет.

Костя проигрывал эту битву. Он проигрывал ее, уже допуская страшную мысль, что не может писать и, скорее всего, никогда не сможет. Понимая, что это поражение может обернуться последним серьезным поражением в его в общем-то не особенно кчемной жизни. Оставив внутри эту пустоту, не сумев ее заполнить, он станет растением – умным, добрым, хорошим... но растением. Тем, чем был до книги, со всеми взлетами той жизни. Возвращаться туда он не хотел и день ото дня садился за работу, вымучивая, выдумывая...

Тщетно. Все, что появлялось на экране, через несколько минут безжалостно стиралось. Это не была книга, это был суррогат – без вкуса, цвета и запаха. Без жизни.

Все, конец. Оглушительное поражение. Крах.

Кроме того, что он предал дядю Гришу, ему предстояло пережить еще и это.

Но он бился. Два фронта плавно сливались в один. Он бился. Он цеплялся за те сто листов текста, которые написал раньше, за тот внушительный осколок мира, который уже создал. Но прежнее не отзывалось, хотя он орал во все горло. Оно ничем не могло помочь своему создателю.

Он пробовал зайти с другой стороны. «В чем феномен утраты способности писать книгу, – рассуждал он... пытался рассуждать – почти спокойно. – В потрясении от смерти дяди... В том, что я в этой ситуации вел себя, как последняя... Ладно. Допустим. Я не поехал на девятидневные поминки, боясь утратить с таким трудом восстанавливаемое внутреннее равновесие. Прошло больше трех недель; это и мало – и много. Я оттаял, отошел, схлынул стресс... Я вернулся. И все остальное должно вернуться тоже. Нельзя, НЕЛЬЗЯ допустить, чтобы я был так наказан. Да, я должен быть наказан за свою гордыню... но не убит. А если я не смогу писать... Если я не смогу написать эту книгу, – поправлял он себя, – часть меня умрет. Возможно, существенная. Возможно, самая существенная...»

Какие уж тут дни рождения и поездки на переговоры по поводу работы! При этом следовало помнить, что не подозревающая о его литературных потугах Оксана должна оставаться в своем счастливом неведении... Поэтому у нее на глазах он неизменно разыгрывал бурную деятельность, вел телефонные переговоры (а иногда их инсценировал), обновлял резюме на сайтах и живо обсуждал с женой свои шансы относительно того или иного предложения по работе. Она вздыхала и смотрела на него пристально... В другом состоянии он обязательно увидел бы этот взгляд и задумался над ним. Но не теперь. Все его мысли были заняты битвой с книгой; он даже опасался однажды заговорить об этом вслух...

Он позвонил Померанцеву и поздравил его с днем рождения, но на настойчивые приглашения и длинную тираду по поводу того, что он, Костя, ведет себя неправильно, попросту не обратил внимания. Он съездил к маме и даже, кажется, помирился с ней... Но, выйдя на улицу, не смог вспомнить почти ничего из того, что она говорила.

На дачу до сих пор так и не выбрался, хотя, кажется, пообещал маме перевезти ее туда в ближайшие дни. Там была Лиза... А новые потрясения были совершенно излишни.

Достаточно того, что целый месяц не двигался роман.

«Черт! Месяц! Все так отлично начиналось! Книга не оживает! И... есть ли смысл бороться?..»

...Перевоз мамы и вещей на дачу, к счастью, прошел вполне мирно. Лиза ни разу не показалась из своей половины дома и вообще вела себя тихо как мышь, – но это было не в счет.

В какой-то момент Костя внезапно вознамерился покаяться, выяснить отношения; решительно поднялся по ступенькам на крыльцо той половины и даже занес руку, чтобы постучать... Постоял, помялся, опустил руку, повернулся и почти на цыпочках спустился со ступенек.

Из глубины комнаты, невидимая с улицы за тюлем, Лиза наблюдала за Костей, сглатывая слезы, пока он не ушел за угол. Она любила брата... Но покойного отца она любила еще сильнее.

Костя не поехал и на сорок дней. Не нашел в себе сил. За почти полтора месяца со дня смерти дяди Гриши Егоров ни разу не был у него на могиле.

Он продолжал исправно, но вполне механически искать работу: ездил на собеседования, выслушивал отказы и сам вежливо отказывался от каких-то предложений. С наступлением лета живость этого процесса несколько спала, но, тем не менее, выделилась, как выражался Костя, «лидирующая тройка» фирм, которые всерьез заинтересовались им как будущим сотрудником – и он ими как вероятными местами работы. Оставалось лишь определиться. Он не торопился, опасаясь повторения недавней истории; не спешили и в фирмах, рассматривая других кандидатов.

Каждый день, каждый час он пытался сочинять, раз от раза осознавая тщетность попыток. Творческое бессилие раздражало, бесило его, и через какое-то время стало сказываться на характере и других сторонах жизни, в том числе – интимной. В ответ на осторожные попытки Оксаны выяснить, что с ним происходит, он грубил и однажды довел ее до слез, чего прежде никогда не случалось.

Он и не подозревал, что книга имеет над ним такую власть! С самого начала работы над ней он думал, что он пишет ее... Но выходило, что и она пишет его; во всяком случае, даже мертвая (лежащая в летаргии) сильно влияет на всю его жизнь!

Снова в его голове мелькали мысли: бросить! Жил же он прежде спокойно, занимался своим делом (и преуспел!), никогда не сочинял даже стихов... Серьезно читать-то начал после двадцати!..

Нет. Все эти доводы никуда не годились. Сдаваться нельзя. Он хочет написать – и обязательно напишет...

– Мы на работе обсуждаем отпуска, – сказала Оксана. – Хочу посоветоваться с тобой. Лето в разгаре, июнь заканчивается... Как мне спланировать, чтобы мы смогли куда-нибудь поехать вместе?

– В августе, – сухо сказал он. – Во второй половине. К этому времени я планирую решить вопрос с работой, остановиться на одном предложении и выйти в начале сентября. Надеюсь, на этот раз осечки не будет.

– Да, – сказала Оксана. – Будем надеяться.

* * *

Вечером первого июля позвонила Маша. С весны, последнего визита Кости к ним домой, с бывшей женой он не виделся, а с Ванькой встречался раза три, поздравлял с днем рождения, водил в кино... Как складывается личная жизнь Маши, Костя не ведал; не сына же расспрашивать, в самом деле...

– Ваня хочет в зоопарк, а я занята. Свози его, пожалуйста.

Костя вспомнил, что как раз в эти выходные собирался помыть окна, – он обещал это Оксане еще в марте, но все было недосуг. Впрочем, мыть окна он не любил, а поход с сыном в зоопарк – отличная «отмазка».

– Конечно, – сказал он. – Я заеду в субботу с утра.

– Кто это? – спросила Оксана, когда он положил трубку.

Костя рассказал.

– Значит, окна опять не помоем...

– В воскресенье? – несмело предложил он.

– Знаю я эти воскресенья... – Качая головой, она ушла в соседнюю комнату. За ней, так же качая головой и притворно морщась, двинулся Фолиант.

– В крайнем случае – в понедельник! – громко сказал Костя. – Я все равно дома!

Утро субботы было солнечным. Костя приехал за Иваном в половине десятого, позвонил в дверь, и Ванька сразу открыл. Он был одет и готов к походу.

Костя вошел в квартиру.

– А мама?.. – спросил он.

– Да спят они еще! – махнул рукой сын. – Ты есть будешь? Я, правда, уже позавтракал – чаю попил с бутербродами... Сейчас «Бэтмен» закончится, и поедем.

И он уселся перед телевизором.

Дверь соседней комнаты открылась, и появился Виктор – в трусах, всклокоченный, зевающий.

– Хай, Иван Калита, – невнятно сказал он и прошлепал босыми ногами к коридору. Увидев Костю и ничуть не смутившись, пробормотал: – Привет... – и скрылся в туалете.

Вот это да, подумал Костя. Жизнь-то как интересно разворачивается...

Примчался Ванька, стремительно обул кроссовки.

– Чего это он тебя Калитой зовет? – ревниво прошептал Егоров.

– Да ну, не обращай внимания... Погнали, предок, я готов.

С утра в зоопарке народу было не очень много, подход к клеткам и вольерам с животными не затруднен. Отец и сын получали удовольствие от встречи и общения.

– Пап, прикольный тигр, правда?

Мощное животное смотрело на старшего Егорова не мигая.

– Как они приветствуют друг друга, знаешь?.. – И Костя негромко зарычал тигру. Тот ответил таким же приглушенным рыком. – Ну вот, мы с ним поздоровались. Теперь в случае чего он всегда может сказать, что знает меня.

Ваня глядел на отца с восхищением.

– Слу-ушай! Но откуда ты...

«Действительно, – подумал Костя. – Откуда?..»

Чета макак, усевшись в сторонке, выискивала друг на друге блошек, удовлетворенно урча, или повизгивая – если партнер щипался. Выхаживала цапля, зорко поглядывая на посетителей.

В зоопарке царил особый, странный темпоритм, если суметь на него настроиться; здесь можно было бродить часами, ненадолго перемещаясь сознанием по ту сторону ограждения, глядеть на странных двуногих и пытаться постичь смысл их существования, столь далеко выходящий за рамки стандартного набора инстинктов...

Стоило лишь произнести: «Мутабор»...

– Мороженое и пони, – категорично сказал Иван.

– Будет.

Крокодилы были обманчиво-безразличны. Бегемот двигался медленно, шумно дышал, разевал огромную пасть, куда уместился бы целиком Ванька и еще осталось бы место. Пума нервничала; с утра у нее, видимо, было плохое настроение, и она расхаживала внутри вольера, всем своим видом выражая раздражение.

Сын достал из рюкзачка цифровой фотоаппарат и протянул отцу.

– Щелкни меня на фоне медведя. Там режим есть, чтобы объект на заднем плане хорошо получился...

Техника была хорошая. Костя сделал три снимка: с медведем, с зеброй и с орлом.

– Виктор подарил, – похвастал Ваня, бережно пряча фотоаппарат в рюкзак. – На день рождения.

– Ваня, дядя Виктор у вас насовсем... поселился? – как бы между прочим поинтересовался Егоров.

Мимо прошла девица в джинсах и футболке, ведущая под узцы печального пони с химией и бантами на гриве. На пони ехала девчушка лет пяти в цветастом сарафане и смеялась, будто звенели колокольцы.

Иван проводил всю троицу взглядом и сказал:

– Шут его знает... Вообще, он у нас с весны. Был женат, но ушел от жены и живет с нами. Мама рада.

– А ты?

Ванька по-детски сморщился и пожал плечами.

Они поели мороженого, потом сын проехал на пони три круга, вежливо поблагодарил сопровождающую, которая ему явно понравилась, а отцу сказал:

– Девчачья забава... Пошли удава смотреть.

Удав был настоящий. Тот, в «Маугли», был почти как настоящий – но все-таки рисованный, а этот... Костю даже пробрал озноб. В многометровой мускулистой фигуре ощущалась чудовищная беспощадная сила и власть над всем живым... То есть, не окончательно над всем, раз удав оказался здесь, – но почти.

– Интересно... Он умеет гипнотизировать, как Каа?

– Знаешь, – сказал Костя, – я бы не хотел убедиться в том, что умеет.

Он смотрел на огромную змею, и сознание его внезапно словно раздвоилось. На ближнем плане был московский летний день и зоопарк; животные, детский смех, голоса взрослых, объявления о потерявшихся... Ванька, пони, девчушка в цветастом сарафане...

А на дальнем...

Рассвет, солнце из-за гор, пустая набережная, роса на тентах палаток, дворники, убирающие мусор... И в конце причала – огромная яхта-шхуна «Святая Тереза», пожилой капитан, спускающийся по трапу в город.

Я не писал два месяца, подумал Костя.

Вот оно. Возвращается...

* * *

Сидя в пижаме на краю скомканной постели, взъерошенная, опухшая, с бутылкой «Белой лошади» в руке, вперив остановившийся взгляд в окно на пасмурный день, Ольга слышала странные звуки, раздававшиеся в пустой квартире с четкой периодичностью, но усталый мозг отказывался их идентифицировать.

Три последних дня слились в ватное безвременье – без разграничения на день и ночь. Иногда она забывалась; состояние ее в эти часы, близкое к обморочному, нельзя было назвать сном... Да его и никак иначе нельзя было назвать: она закрывала глаза и выпадала из мира, не выпуская бутылку со спиртным из руки (все это время она пила исключительно дорогой коньяк или виски, опустошая запасы из бара, а также употребляя то, что везла мужу из командировки

возвращается жена из командировки, а муж...

и только из горлышка. По комнатам катались три пустые бутылки), а иногда застывала на несколько часов с открытыми глазами.

Позвонив на работу наутро после прилета, с трудом сдерживаясь каждую секунду, чтобы не разрыдаться, она сказала, что берет больничный – на неделю. Больше трех дней больничный в ее компании не оплачивался, но ей было все равно.

Первые четыре часа она с методичным остервенением рвала и резала те фотографии, на которых они были запечатлены с Аркадием. Следом настал черед его рубашек и белья – всего того, что он не успел захватить, собирая ночью вещи в спешке и сбегая. И тут взгляд ее упал на стоящий в углу комнаты раскрытый чемодан, из которого высовывалось горлышко «Камю»... Полчаса спустя мир начал плавно погружаться сперва в легкую дымку, потом в туман, в смог и, наконец, в вязкое, тягучее болото пустоты, отчаяния и одиночества. Она не предполагала, что измена Аркадия превратится для нее в крушение мира... Наверное, потому, что сама и помыслить не могла ни о чем подобном.

Она двигалась, но не чувствовала своего тела, работающих мышц; что-то ела и пила, но не ощущала вкуса. В голове – огромном чердаке, в один момент лишившемся большого количества вещей, – клубился легкий серый дым. Ни думать, ни говорить не хотелось... да и не с кем. Единственная мысль, которая время от времени всплывала, прорывалась сквозь противный серый дым и которую никак не удавалось додумать: как он мог... после всего, что мы пережили... Что именно они пережили и почему после этого муж не имел права совершить то, что совершил, – вспомнить она не могла. На том, еще более страшном, чем нынешнее событие

предательство

стояла защита. Вспомни она, сломай защиту... Это было бы чересчур; она бы не справилась.

Мобильный телефон был выключен, городской поставлен на автоответчик. Вечерами первого и второго дня она, как сомнамбула, подходила к аппарату и прослушивала записанные сообщения, не понимая ни слова, бесстрастно фиксируя лишь звонивших: с работы... подруга... мама... отец... муж (бывший... теперь уже точно – бывший).

Стирала все сообщения и прикладывалась к бутылке. Это приносило облегчение.

На третий день она почти не отдавала отчета, где она, кто она и что произошло.

...Звуки не прекращались. С трудом поднявшись, крепко держа в руке бутылку, она двинулась по квартире в поисках их источника. Обходила горки нарезанных мужских рубашек (отдельно с длинным рукавом, отдельно – с коротким) и футболок, аккуратно сложенные кучки рваных и разрезанных фотографий; задевала ногой пустые бутылки, вываленные из чемодана несколько дней назад, да так и не разложенные по местам вещи...

Это был телефон. Автоответчик выключен, кассета вынута... Когда она успела? Зачем? И кто так настойчиво трезвонит, гад, надоел...

Она отхлебнула и неверным движением сняла трубку.

– Да?

На том конце помолчали.

– Ольгу, пожалуйста.

– Это я, – сказала она короткую фразу со столь пьяной интонацией, что, кажется, сама немного удивилась. – Кто звонит?

– А кто «я»? – не сдавался мужской голос, показавшийся знакомым.

– Ольга...

Собеседник опять помолчал.

– Вы не Ольга. Или не та Ольга, которая мне нужна. Внезапно серый дым в голове начал понемногу рассеиваться.

– Папа? – осторожно спросила она.

– Женский алкоголизм, доченька, не лечится. Я думал, тебе это известно.

Она смотрела на свою руку, в которой по-прежнему была зажата бутылка «White horse».

– Папа... – Изнутри стремительно поднялась волна рыданий и хлынула через край. – Па...

– Доченька, я буду у тебя через два часа. Не дай мне повода ломать дверь, хорошо? Сделать это не так-то просто: она у вас добротная.

Она уже рыдала в голос:

– Па... Я не могу... Па...

– Дождись меня, Олеся. Я скоро.

Единственный и неповторимый мужчина ее жизни, мудрый, добрый и ироничный, выдумщик и балагур, академик Российской Академии Наук Сергей Михайлович Дружинин – любимец женщин, он одной своей внешностью и манерами опровергал мнение об Академии как о сборище нелепых, замшелых, ничего не соображающих старых маразматиков, храпящих на совещаниях, поголовно носящих очки, неопрятные бороды и слуховые аппараты.

Сколько она себя помнила, он звал ее именем из своей любимой песни ансамбля «Песняры» – Олеся. Мама рассказывала, что при рождении он хотел ее так назвать, но воспротивились родственники с обеих сторон, и было выбрано наиболее близкое имя. Но отец продолжал называть ее именно Олесей, именно это имя она воспринимала как свое истинное и, знакомясь с детьми во дворе и не выговаривая поначалу добрую половину букв алфавита, представлялась: «Аеся».

Именно папка поставил ее на лыжи и научил делать книксен. С ним она решала алгебру и геометрию; ему, а не маме – в те годы директору крупного универмага, всесильной Антонине Дружининой – поверяла сердечные тайны и плакалась в разочарованиях... Ее папка был ее папка: самый лучший, самый внимательный, умеющий посоветовать и утешить. Умеющий по части души нередко заменить маму, которую Ольга тоже очень-очень любила... но все же не так, как отца.

Однажды она назвала его «мой Фердинанд великолепный». Он смеялся: ему понравилось.

«...Папка, дорогой, зачем ты приехал? Тебе отказало твое чувство понимания и сострадания? Ты выбрал неправильное время, плохие обстоятельства и страшные слова! Неужели не понимаешь, что я уже падаю? Зачем подталкиваешь? Почему не протянул руку, не удержал? Ты всегда делал именно это – и я могла на тебя положиться... Я ждала тебя, чтобы спастись, а вместо этого...»

– Олеся, это факт, и деться от этого некуда.

– Папа, нельзя. Столько лет...

– Последние семь из них мы просто жили в одной квартире. Сосуществовали...

– Но мама тебя любит! Ты не можешь.

– Она давно меня не любит. Как и я ее. И сейчас в моей жизни появился человек...

Черно. В голове – пустом чердаке – висел серый дым. Сейчас он стал черным.

– Папа, что ты говоришь?! Какой человек?!

– Женщина, естественно. – Он улыбнулся. – Возможно, я и выжил на старости лет из ума, но ориентацию не поменял, это точно.

– Ты выжил из ума, папа. Зачем ты приехал и рассказываешь мне все это?

– Ты моя дочь. Я хочу, чтобы ты знала...

– Ты меня не слушаешь. – Язык еще плохо ей подчинялся, она напрягалась изо всех сил. – Зачем – ты – приехал?! Зачем ты... вы мучаете меня сейчас? Чем я заслужила? Мне плохо, я умираю... Мне изменил муж, понимаешь, я застукала Аркадия, он ушел от меня, а теперь ты...

Лицо отца внезапно стало пепельно-серым и очень старым. Такой точно не мог понравиться ни одной женщине... если только она не слепая.

– Что? – спросил он тихо и потерянно. – Прости, я не расслышал... Ты что-то сказала насчет Аркадия...

Он был настолько озабочен тем, что происходило сейчас в его собственной жизни, что попросту не видел ни дочери, ни ее дома.

– А ПОЧЕМУ, ТЫ ДУМАЕШЬ, Я ТАКАЯ?!! – закричала она во весь голос, показав рукой молниеносно (почти одновременно): рваные рубашки – рваные фотографии – разбросанные вещи – пустые бутылки...

Она была настолько страшной в эти мгновения, что отец отшатнулся и закрыл лицо руками.

Глава 8

...Ольга стола на берегу и смотрела на море, вдаль. Раскаленная докрасна монета солнца садилась за горизонт.

...Она повернулась на другой бок и открыла глаза.

Часы на тумбочке в противоположном углу комнаты показывали четыре минуты третьего. 02:04. Бездушные цифры ядовито-салатового цвета. У кого это она прочла: «...не способные говорить о времени, способные только его показывать». Неплохо сказано, черт побери, а?

Она откинула простыню и села на постели. На часах стало 02:05. Идет времечко-то...

Слева, с набережной, из ресторана «Якорь», пел Киркоров:

Тебя звали Салма,

Как розовый остров

В загадочной стране...

Не лично, конечно, – в записи. Справа, из кафе «Гульба», находящегося ближе к ее дому, чем «Якорь», неслось сумасшедшее БУМ-БУМ-БУМ-БУМ, перекрывавшее голос Филиппа Бедросовича, который ей нравился, – голос, не певец.

Но разбудило ее даже не это, и не звуки матюков и драки под окнами – опять курортники сцепились с местными... Духота ночи и комары. Она только ступала на тонкую, едва различимую тропинку сна, как очередной «бомбовоз», повизжав над ухом подобно мини-бормашине, тяжело плюхался на ее щеку или руку (что там на ногах – она старалась не думать) и вскидывал свое жало. Причем, как бы ни был он тяжел, когда она заносила руку, ему непременно удавалось улепетнуть. И ни ветерка за окном, ни вздоха воздуха в комнате.

Укладываясь в постель, она минут десять простояла под холодным душем, рассчитывая охладить разгоряченное за день тело, но желаемого результата не добилась: трубы холодной воды прогревались за день и совсем не остывали ночью, так что из холодного крана текла теплая вода. Сейчас простыня, которой она накрывалась, была влажной от пота.

Она вспомнила Астрахань, конец восьмидесятых, трудовой лагерь, куда в погоне больше за самостоятельностью и самоутверждением, чем за деньгами, ездила студенткой два лета подряд. Работали на бахчевых в совхозе. Пацаны покупали у местных самогон, иногда спирт и шприцами загоняли огненную жидкость в поспевающие или поспевшие арбузы, потом срывали их и вечерами устраивали попойки арбузной водкой, которая была еще и газированной, потому что спирт и самогон в арбузах на солнце бродили. Все это неслабо шибало по мозгам и выгоняло на подвиги – в основном на воровство по садам и на битву с местным населением. Постоянно хотелось... не есть, а именно жрать; сельпо было убогое, а в совхозной столовке кормили отвратно, норовя подсунуть студентам несвежее. Парни и девушки то и дело маялись животами. Но главное: изнуряющая жара, днем за тридцать в тени. Душными ночами, чтобы уснуть, следовало напиться арбузной водки или хорошенько намочить простыню, подержать ее пару часов в холодильной установке, потом закутаться и постараться быстро отрубиться. Успел – твое счастье, сон до восхода обеспечен. Нет – начинай по-новой. Правда, у таких экспериментов была и обратная сторона: студенты заболевали от переохлаждения, иммунитет у всех от тяжелой работы был ослаблен; кого-то даже приходилось отправлять в Москву.

Она улыбнулась своим воспоминаниям. Пожалуй, все светлое и радостное осталось там, в юности. Последующее – лишь череда потерь и поражений.

И значит, она поступила правильно, когда собралась и приехала сюда.

Если только... она действительно приехала для того, чтобы...

Последние несколько месяцев в ее жизни происходят события, призванные поколебать решимость. Сам город, море и горы ежедневно осторожно нашептывают ей при каждом удобном случае: не спеши... Ты не погорячилась? Есть время взвесить, передумать... Не тобой дадено – не тебе отнимать.

Шептали, убеждали... Ольга слышала их, но слова не достигали сердца, которое было занято решимостью. Все сердце, целиком, без остатка.

Даже если попытаться... что потом? Да и нужно ли ей потом, если понятно, что судьба отвернула от нее свое светлое улыбающееся лицо и оборотилась оскалом; и все хорошее, что происходит с ней здесь, – обман, готовый в любой момент стать правдой, ее правдой. А в ее правде нет ничего, кроме обид, слез, предательства и горя.

Ждать нового удара она не хочет. Само ожидание удара болезненно, не говоря о факте.

Она приехала затем, зачем приехала. «Ожидание отложенной казни», вот что сейчас происходит. Месяц, два, три... что они изменят? Можно решиться сейчас, сию минуту. Или дать себе очередную порцию временной форы, отодвинуть неприятный момент.

Она усмехнулась: неприятный...

«Душа и сердце хотят жить. Разум не видит смысла. Кого слушать?»

Она медленно поднялась и, почти не сознавая, что делает, стала одеваться.

На это не ушло много времени: шорты, футболка, шлепанцы. Надевать на себя что-либо еще в такую жаркую душную ночь было преступлением. То, чем могла

могла? должна?

закончиться ее прогулка, тоже было преступлением – единственным на свете, за которым не следует наказание, поскольку было и наказанием одновременно: так сказать, «все включено»...

Но шла она именно на прогулку, убеждая себя в этом, затыкая тонкий писклявый голосок, вопящий: «Держите! Не пускайте! На самом деле она хочет...»

Народу на улицах было предостаточно. Все, как один, – курортники; аборигены спят (или пытаются уснуть; чем дальше от центра, от набережной – тем больше шансов): многим завтра на работу. Отдыхающие же веселятся на полную. Набережная залита огнями. Всюду музыка, смех, фотовспышки.

По дороге ей пару раз приходилось почти продираться сквозь толпу, уворачиваясь от тянущихся мужских рук, морщась от перегарных «выхлопов», стараясь не слышать скабрезностей и недвусмысленных предложений. Пьяных и в подпитии много; еще бы! все увеселительные заведения работали до утра. Сейчас – пик сезона. Хозяева ресторанов, баров, кафе и дискотек даже в этом захолустье не хотели терять прибыль.

Ольга вышла на набережную и некоторое время издалека смотрела на «Святую Терезу», упорно не желая признаваться себе в том, что прощается с яхтой. Красавец корабль, единственный среди буйства света, цвета и звука, был тих и темен. И он прощался с ней, откуда-то зная, что она не вернется с прогулки. Он был почти живым существом – и Ольга знала, что ему жаль прощаться с ней. Если бы он мог, он бы ее удержал. Но он не мог. Как не могла и она сама.

Аура спокойствия и мира, которая неизменно окутывала Ольгу, как только она оказывалась на борту «Святой Терезы», даже сейчас висела над женщиной, будто охраняя, медленно растворялась, таяла.

Они прощались.

Горечи не было, только светлая печаль. Все доброе и красивое когда-то уходит. Не нужно удерживать, чтобы не стать свидетелем увядания. Отпусти...

Словно в ответ на ее мысли в кармане шорт зазвонил мобильный. Оказывается, выходя, она машинально положила телефон в карман. Его полтора месяца назад подарил Вадим, он же оплатил прямой номер и безлимитный тариф.

«Что это он звонит в такой час? Почувствовал?»

Она извлекла телефон из кармана и, не глядя на экран, легким движением кинула изящную «раскладушку» в море. Несколько гуляк удивленно уставились на нее.

Ольга еще раз взглянула на «Святую Терезу», повернулась и пошла прочь, провожаемая зычными, точеными, как их фигурки, голосами «Стрелок». Ей необходимо было попасть на ту сторону бухты, на платный пляж. Она молила бога, чтобы дискотека там уже закончилась.

Чем дальше Ольга уходила от центра городка, набережной, света, шума, разгульной жизни курортников... тем больше успокаивалась. И, хотя двигалась теперь вдоль высокого темного забора военно-морской базы с одной стороны и жилых домов – с другой, нисколько не боялась. Собственно, бояться следовало одного: того, к чему она шла.

Вокруг уже не было ни души. Последний раз она повстречалась с патрульными в украинской военно-морской форме несколько минут назад, у поворота. Ребята курили и посмотрели на нее с подозрением, но ничего не спросили и не стали останавливать.

Огни городских фонарей остались позади. Сюда, в узкий проулок, доставал лишь свет низко висящей луны. Было почти тихо в окружающем мире; грохот ночной жизни отдалился и превратился в едва уловимый шум. Где-то рядом в траве стрекотали цикады.

Она вдруг осознала, что идет быстро – почти бежит, – и сбавила скорость. В самом деле: куда торопиться?

Сердце билось тяжело и медленно; Ольга ощущала мощный выброс адреналина в кровь. «И правильно, – подумала она. – Нечего себя обманывать. Надо быть сильной. Это были восхитительные каникулы. Будет о чем вспомнить в последние мгновения».

Страха, отчаяния или ложного трагизма с внутренним заламыванием рук и рыданиями она не испытывала. То есть вовсе. Ольга слегка изумлялась своей холодной решимости, хотя все разложила и определила для себя, и произошло это не вчера; решение было принято давно, осталось лишь сделать дело. А уж по части воплощения задуманного в ее жизни ни разу не было сбоев (один раз все-таки был...), даже если речь шла – идет! – о ее собственной жизни. Чего-чего, а силы в ней предостаточно.

Лунный человек в пижаме и колпаке, бросив случайный взгляд из окна своего лунного дома на землю, в этот уголок мира, увидел маленькую одинокую фигурку женщины, неторопливо но уверенно идущую... к своей цели.

Выйдя на набережную с другой – правой, если стоять лицом к морю, – стороны залива, она некоторое время двигалась вдоль полузатопленных и заброшенных гротов и штолен: здесь во время войны и после ее окончания располагалась одна из важнейших и секретнейших баз подводного Черноморского военно-морского флота Советского Союза. Сам город был закрыт для туристов. Несколько лет назад секретность сняли, на сохранившиеся стоянки подводных лодок водят туристов, а сама база перешла в ведение Министерства обороны Украины.

Набережную освещали фонари. Отраженная от воды какофония звуков из разнообразной музыки и неразборчивых криков слышалась здесь прекрасно.

Она дошла до строящегося небольшого отеля, предназначенного для состоятельных туристов, и остановилась.

Не реже двух раз в неделю Ольга выбиралась на платный пляж, располагавшийся неподалеку, и всегда замедляла шаги и любовалась на построенное здание. Отель напоминал стилизованный средневековый замок с башенками, окнами-бойницами, конусообразными дверями-воротами из красного дерева, витражами из разноцветного стекла. Он выглядел громоздким и легким одновременно; из материалов преобладали металл и стекло, но при этом возникало стопроцентное ощущение надежности и защищенности человека за этими стенами.

Она никогда не видела его ночью, и сейчас, при свете луны и фонарей по периметру ограды (территория была довольно большой), отель производил сильное впечатление.

Чтобы разглядеть его получше, она подошла к самой ограде.

«Будет жаль оставить их, – подумала Ольга. – Будет жаль только их двоих: "Святую Терезу’’ и отель. Я привязалась к ним».

Справа, в глубине двора, под навесом, она увидела запыленный мебельный фургон. Скоро они обставятся, и тогда появятся первые постояльцы...

Она постояла еще несколько минут и двинулась дальше.

Справа надвинулась темная громада гор, слева было море. Освещенная набережная осталась позади. Шум с той стороны залива отдалился.

Не доходя ста метров до платного пляжа, дискотека на котором закончилась давным-давно, на высоте пятнадцати метров над водой был мост, под которым выходили в отрытое море в надводном положении советские субмарины с ближних стоянок. Здесь большая глубина. Сейчас с этого моста в воду прыгают подростки, в основном – местные: приезжие боятся. Высота слишком велика.

Этой ночью первый и последний раз в жизни с моста решила прыгнуть Ольга.

Стать частью моря. Раствориться в нем.

Именно для этого она приехала в маленький пыльный захолустный украинский городок, с самой высокой горы которого днем в ясную погоду видно тонкую, едва различимую кромку турецкого берега.

Городок на краю мира.

Она стояла на самом краю бетонного карниза, обеими руками держась за парапет сзади. Море и небо были одного цвета. Море было абсолютно спокойным, в нем отражались луна и звезды, и оттого казалось, что она собирается сигануть в небо.

Впрочем, так оно на самом деле и было.

Время даже не остановилось – оно просто исчезло. Пропали звуки. В ее голове не было ни одной мысли, а в душе – чувства. Она не вспоминала свою короткую и непутевую, как всегда ей казалось, жизнь, ни с кем не прощалась. Она вглядывалась в необъятную равнодушную бездну, силясь увидеть, кто встретит ее там, по ту сторону. Получалось – никто, кроме...

Она медленно махнула сначала одной ногой, потом другой – шлепанцы беззвучно полетели вниз.

Она подняла голову, бросила спокойный, чистый взгляд на луну, потом отпустила руки и слегка толкнулась ими.

* * *

Приподнявшись на локте, Саша глядел на Оксану.

Она сидела на краю постели, поджав ноги и положив подбородок на колени. Смотрела в окно, за которым, по его твердому убеждению, не было ровным счетом ничего интересного: небо и окна соседних домов – некоторые занавешены шторами или тюлем, в других мелькают жильцы. Десятый этаж. Улица, машины, жизнь – внизу, далеко.

Впрочем, Оксана уставилась в окно не потому, что хотела увидеть там что-нибудь замечательное. Ей важно было не смотреть на Сашу. Всем своим видом и репликами она демонстрировала, как сожалеет о произошедшем, чем привела его в состояние раздражения: он не верил в ее раскаяние, помнил, как она вела себя во время близости. «Лицемерие, – думал он. – Обыкновенное женское лицемерие».

Он протянул руку и осторожно провел указательным пальцем по ее обнаженной спине вдоль позвоночника, сверху вниз. Она не дернулась и не отстранилась, вообще не пошевелилась. Только негромко произнесла (в который уже раз – в двадцатый, в сорок пятый?):

– Какая дура, блин. Дура.

Он убрал руку и лег на спину.

– Ты еще заплачь. Подай, пожалуйста, сигареты.

Взяв с тумбочки пачку она, не глядя, бросила ее за спину. Он поймал.

– Когда ты улетаешь? – спросила она негромко.

– Через пятнадцать дней.

– Ну и дура же я...

– Ну и хватит! – отрезал он, устав сдерживаться. – Все это поняли. И странно, что ты не употребляешь других, не менее расхожих эпитетов: лгунья, лицемерка... Шлюха. Что за истерика? Никогда не изменяла мужу?

– Представь себе.

– Все когда-то происходит впервые. Жалеть о том, что сделано, – глупо и бесперспективно. Думать надо было раньше...

– Вот только ты меня не учи! – сказала она зло.

– Не собираюсь. Можешь врать кому угодно, но себя-то не обманывай... Ты хотела этого с самого начала, с первой минуты, как пришла. Нет, даже раньше! Зачем ты уговорила меня отпроситься с работы и интересовалась, во сколько приходит Тома? Вот что тебе было нужно, а не посоветоваться, не пожаловаться на своего благоверного...

– Мой благоверный, между прочим, – сказала она, – твой друг.

– И что? – зычно воззвал к потолку, как к небесам, Саша и раскинул руки. – Что? Если жена моего друга, привлекательная женщина, сама лезет мне в штаны, я – что? Должен отпихивать ее и стыдливо прикрываться ладошками?

– Заткнись. Я не лезла ни в какие штаны.

– Конечно. Я лез... Ну не притворяйся, Ксю! Ты получила то, за чем шла. Не изображай оскорбленную невинность и жертву насилия. Лариса в «Бесприданнице» тоже рыдала наутро: безбожно, безбожно... Но с Паратовым-то она поехала сама.

– Ты не Паратов.

– Да уж, пароходы не покупаю и не продаю. Да и ты не Лариса... А насчет друга... Я уезжаю, если ты забыла. Не знаю, на сколько. Думаю, надолго. Там у меня будут новые друзья. Так что все относительно.

– С их женами ты тоже переспишь?

Он легко засмеялся: его уже забавлял сам разговор и то, что она пыталась изобразить.

– Если жены начнут настаивать – не откажусь. А ты стараешься убедить меня, что я предал друга, трахнув его жену, тебя то есть? Во-первых, как я сказал, неизвестно, кто кого трахнул...

– Какая скотина!

– А во-вторых, твой муж и мой друг Костик, дай ему бог здоровья и душевного благоденствия, всегда был немного е...нутым. То, что ты рассказываешь, лишь подтверждает сей постулат. Идеалист и зануда. И наш с тобой отличный во всех отношениях секс я лично предательством не считаю. Он все равно живет в собственном придуманном мире, ему наше мельтешение – до фонаря. Как я понял из твоих туманных намеков, у вас с ним по этой части проблемы...

– Саня, замолчи.

– Да ладно тебе, Ксю! Я циник, хам и вообще говно, но иных моих достоинств это ведь не умаляет! Признайся: ты рада, что пришла. Получила то, что хотела...

– Я тебя прошу...

– ...и оставшиеся до отъезда две недели я в полном твоем распоряжении. Это правильно. Во всяком случае – по адресу. Не к благородному же сэру Померанцеву кидаться со своей бедой...

Оксана вскочила, рывком накинула простыню, закуталась в нее и повернулась к нему. Лицо ее было белым от сдерживаемой ярости.

– Ты подонок, Санчо. Я тебя ненавижу. Если бы я раньше знала, какая ты мразь, ты никогда не переступил бы порога нашего дома.

– Ну-ну-ну, потише, – сказал он серьезно, приподнимаясь. – Не переводи стрелки. Ты ко мне приехала, переспала со мной и получила удовольствие.

– Если бы могла – я бы тебя сейчас убила.

Он потушил в пепельнице окурок.

– Как самка богомола убивает самца после случки. Жаль, что не можешь.

Она повернулась и умчалась на кухню.

– Как вы, бабы, правду-то не любите! – крикнул он ей вслед. – Там на столе коньяк, прими рюмашку, сразу успокоишься...

Он поднялся и начал натягивать майку и спортивные штаны.

Когда несколько минут спустя он вошел в просторную светлую кухню, Оксана сидела на одном из больших мягких стульев с высокой спинкой, все так же поджав ноги, закутанная в простыню, и цедила из маленькой рюмки коньяк.

– Умница девочка, – сказал он.

Он сел напротив, налил коньяку себе, решил чокнуться с Оксаной, даже протянул руку – и передумал. Залпом выпил и поставил рюмку на стол.

Она выжидательно посмотрела на него.

– Хочешь, чтобы я сказал? – спросил он. – Только не злись и не обещай убить. Я скажу то, что думаю, – тебе одной. Но если мои слова в той или иной интерпретации после всплывут где-то – отрекусь от всего. Твой муж и мой... друг Костик – социальный неудачник. Будучи профессионалом высокого уровня в своей области, он никак не может самореализоваться. Патологический социальный неудачник, все время ему что-то мешает, как плохому танцору. Зачем-то пошел в армию, хотя была прекрасная возможность ее избежать. После не поступил в институт – почему? Что за тараканы в голове? Работал в школе – его немилосердно эксплуатировали и мало платили, а он не умел за себя постоять. Нашел фирму, стал чуть приподниматься – дефолт, безработица. Ушла жена... так он лично отвез ее и сына к теще и тестю, а сам запил с горя от этой потери. Я устроил его в банк – снова не сложилось. Перешел в энергетическую компанию – не смог работать. Нашел тебя, все наконец устаканилось в личной жизни... но ты нынче в сомнениях... Сколько он уже без работы? Только, кажется, нашел место по душе, но там его использовали и обманули. С дядей Гришей все так неправильно получилось. У него будто на лбу написано: я простофиля. На самом деле все далеко не так, но написано именно это. Диагноз, Ксю. Ему следует подумать о том, чтобы устроиться в одну из частных фирм и зарабатывать ремонтом квартир. Деньги у людей есть, заказы будут. У него получится, золотые руки. Труд тяжелый и не постоянный, но хлебный. Останетесь на плаву.

– А мне?

– Что?

– Мне... о чем стоит подумать?

Он невесело засмеялся:

– Вот опять. Ты сама задала вопрос. Наверное, тебе стоит определить для себя: до какой степени тебе все это надо. Если он всерьез решил стать писателем, работать по профессии он не начнет и очень долгое время зарабатывать деньги не будет. Их должна зарабатывать ты. А, помятуя его... – он хмыкнул, – трудовой путь... Нет гарантии, что у него получится на этот раз. Точнее... Я убежден, что у него снова ничего не выйдет. И будет упущено время. Болезнь не лечится. Есть хочешь?

Переход был столь стремителен, что она непонимающе уставилась на него.

– Все мужики после секса страшно хотят жрать, а потом спать, – сказал он. – Если, конечно, выкладываются в постели. У женщин не так?

– Я пошла одеваться, – сухо сказала она, поднимаясь. – Спасибо за все. Твою точку зрения я приняла к сведению.

– Тебя отвезти? – спросил Санчо озадаченно.

– Нет! – крикнула она из комнаты. – Приберись лучше и проветри! Томка скоро вернется с работы...

* * *

...Иногда Костя писал словами, которых не было ни в приснившейся ему когда-то книге, ни в голове. Они откуда-то брались, приходили сиюминутно – и сразу обретали свою жизнь в романе. Именно тогда он впервые стал задумываться о природе творчества.

В первых числах августа позвонил Санчо.

– Скоро отбываю, старик. Хочу организовать отвальную. Снял для нас троих сауну и бильярдную в Мытищах на всю ночь с пятницы на субботу. Ты, я и Лекс. И пиво, конечно. С раками. Ни вина, ни водки не хочется.

– Втроем? – с подозрением спросил Костя.

– Есть возражения? Скорректируем! Кого предпочитаешь: блондинок, брюнеток, рыженьких? Русских, вьетнамок? Заказывай, Костя, не тушуйся.

– Лучше втроем, – сказал Егоров.

– Как скажешь. Ты у нас вольная птица, так что выспись днем хорошенько. В шесть я за тобой заеду.

Поспать не получилось: весь день в пятницу Костя работал. Книга опять слегка забуксовала; он уперся плечом и приложил все силы, чтобы сдвинуть ее с места. Кроме того, в тот день его посетила странная мысль, которая на два часа выбила его из колеи: я пишу одинаковыми словами. У меня бедный словарный запас, я все время повторяюсь.

Он был настолько расстроен, что минут сорок просидел без движения, уставившись в экран. Начал читать куски текста и убедился, что это правда: слова одинаковые. У классиков, признанных мастеров, книг которых он прочел за последние годы немало, язык был сочный, а главное – разнообразный. Так, во всяком случае, ему всегда казалось. А у него, Кости, одно и то же... Все правильно: он хозяйственник, а не писатель.

«Я подумаю об этом завтра», – вспомнил он фразу из «Унесенных ветром». Сварил себе кофе, вернулся с чашкой в комнату, согнал с теплого стула Фолианта, сел и снова изо всех сил надавил плечом. Книга двинулась. Совсем немного, чуть-чуть.

В половине шестого Костя стал собираться, нетерпеливо поглядывая в окно, не подъехал ли Санчо, и мысленно благодаря друга за замечательную идею. Переключиться сейчас было необходимо, причем можно не бояться, что он отрубится часа в три: этого не случится, так он, Костя, был возбужден.

В машине Сашки играло «Радио ретро». Август, вечер пятницы. Вся автомобильная Москва стоит по направлению к области.

Егоров сидел сзади. Лукавый взгляд Санчо, время от времени бросаемый в зеркало заднего вида, Косте не нравился. Раздражал. И Костя не мог понять, почему.

– Расслабься, – сказал Панченко. – Вечеринка уже началась. Слушай музыку и отдыхай. Быстро не приедем. Чем занимался? Поспал?

Косте в голову пришла вторая за этот день сумасшедшая идея: Санчо известно о том, что он, Костя, пишет книгу. От кого? От Оксаны, разумеется. Егоров даже тряхнул головой, отгоняя этот бред.

– Спал и читал, – сказал он. Добавил зачем-то: – Золя.

– М-м, – неопределенно отреагировал Сашка. Разговор не клеился. Егоров с удивлением осознал, что дело не в нем: Панченко отчего-то чувствует себя неловко, прячется за какой-то дурацкой маской. Такое произошло впервые; Костя пытался понять, в чем тут дело, не задавая вопросов, понимая, что правды не услышит.

– Ну-ка, давай вот так попробуем... – Сашка резко свернул и помчался по разделительной. Костя ощутил, как к горлу подкатил ком. Давно он не ездил в машине с такой скоростью.

– Сейчас мертвую зону проскочим, легче пойдет... – приговаривал Санчо. Их темно-синий «лексус» все несся по разделительной.

Столько не виделись, вяло думал Егоров, сглатывая кислую вязкую слюну. Совсем не разговариваем. Будто чужие, будто не друзья.

– Удачно промахнули, – сквозь шум в ушах услышал он голос Санчо.

* * *

– ...Моветон, – сказал Сашка, показывая на мою руку и притворно сдвигая брови. – Моветон, мон шер.

– Что, в чем дело? – забеспокоился я. – Разве я мухлюю? Кость?

– Всего лишь кольцо, – усмехнулся Сашка.

– Тьфу ты, пропасть... – Я ударил и, конечно же, промазал.

– Партия, – сказал Санчо. – Костя, соберешь шары?

– Так что насчет кольца? – спросил я.

– Ничего... Я просто хотел сказать, что в нашем возрасте обручальные кольца носят мужчины, которые уже ни на что не надеются. Остальные, даже если и выходят из квартиры окольцованные, демонстрируя дражайшей половине свою лояльность, снимают и суют кольцо в карман уже в лифте. А вечером, возвращаясь с работы, производят действия в обратном порядке. И все довольны, все смеются. – Он приложился к горлышку бутылки «Будвайзера» и встал в позу, опершись на кий. – Вы никогда не задавались вопросом, зачем люди вступают в брак? У меня есть своя, оригинальная версия.

– Кто бы сомневался... – проворчал Костя.

– Мужчины, – продолжал этот философ липовый, – женятся для того, чтобы постоянно иметь под рукой объект вожделения. А женщины выходят замуж в расчете, что их накормят, оденут и украсят цацками до, после и вместо процесса, к которому приводит мужское вожделение.

– А дети? – спросил я. Мне его плоская точка зрения не понравилась.

– Фигня, побочный продукт. Без них вполне можно жить.

– Бей, побочный продукт, – сказал Костя. – С кем играешь?

– Если кто-то обиделся, прошу извинить... – сказал Санчо, ловко разбивая пирамиду и загоняя в лузу шар. – Вы поодиночке – слишком слабые соперники для меня. Играйте вдвоем. Ваши два удара против моего одного. Так вот...

– Закрыли тему, – сердито сказал Егоров. – Не все так гнусно, как ты преподносишь.

– Как скажете. – Он ударил, промахнулся, отошел от стола и взялся за свое пиво.

Я подмигнул Костику: сейчас мы его уделаем, хмыря самоуверенного, как Бог черепаху. Нашел хорошую позицию, мягко ударил. Шар вошел в лузу, словно...

– Кость, теперь ты. Бей этим вон в тот. Не торопись.

Костик снова промазал. Он не загнал сегодня еще ни одного шара – о чем думает?

– Спишь, что ли?

Санчо двигался вокруг стола, как гиена: медленно, бесшумно, напряженно.

– Глазомер, мальчики, – сказал он. – И угол удара. Лобовой-то каждый го-разд! – ударил на последнем слове, но угол был выбран слишком большой, похвальбун несчастный. – Лекс, прошу!

Пока я примеривался, он отхлебнул пива и спросил Костю:

– Значит, на дачу ты больше не ездишь... А как же тетя Лена? Продукты ей отвезти, помочь по дому...

Ну чего лезет? Час назад, когда мы были в парилке, Костя уже дал понять, что эта тема его тяготит...

– Не могу, – сказал Костик. – Рана по отцу только зажила, теперь вот с дядькой... Не могу я там.

Я ударил и промахнулся. Костя открыл банку пива, сделал глоток.

– А если клин клином? – не унимался Санчо.

– Не для меня... – Егоров подошел к окну и вдохнул ночной воздух. – Кто бы там что ни говорил, я любил дядю Гришу. Бывал у него редко, особенно в последние годы, показывать свое отношение не умел... Но любил. Очень. Он не пытался заменить мне отца, и в этом состояло его главное достоинство. При необходимости неизменно оказывался рядом, а несколько его советов мне некогда очень помогли.

– Костя, бей, – сказал я.

– Я так перед ним виноват, – продолжал Егоров спокойно. – При жизни не ценим, пренебрегаем, а уйдет человек... Если бы я только мог, многое бы вернул, и мои взаимоотношения с дядькой в первую очередь. И повел бы себя иначе.

– А на дачу ты все-таки съезди, – сказал я. – Твой удар, Костя.

Он повернулся и в упор посмотрел на Санчо:

– Ты что-то знаешь?

Тот, не отводя взгляда, пожал плечами.

– Я не спрашиваю, откуда. – Егоров подошел к столу и уставился на шары невидящими глазами. – Наверное, потому, что ты уезжаешь. Очень хочется, чтобы там у тебя все сложилось.

Он вдруг стремительно наклонился, ударил – и сделал мастерские «штаны». Прошел вдоль стола, замер, наклонился – еще шар. И еще. И еще.

– Я бы не стал играть, – сказал Санчо хрипло.

– Партия, – сказал я.

Костя выпрямился, осторожно положил кий на стол. Он тяжело дышал, а руки слегка дрожали.

– Что-то меня познабливает, – сказал он. – Пошли погреемся.

* * *

– Привет, Стани́слав! – крикнул Олежа и отступил, пропуская фургон на территорию. Проводил его взглядом, повернулся и бдительно оглядел окрестности. По эту сторону было пусто и относительно спокойно. С той стороны и с платного пляжа неслась музыка и неразборчивые крики.

Олежа покачал головой, вошел следом за машиной во двор и нажал кнопку на пульте. Ворота с тихим жужжанием, как бы нехотя, сошлись и замкнулись с отчетливым щелчком.

Стас сидел в кабине, откинувшись на спинку водительского кресла. Было видно, что он изрядно вымотался за прошедший день.

Олежа посмотрел на часы:

– А ты чего так поздно-то? На какое время договаривались?

Стас открыл дверцу и почти вывалился наружу.

– Очень много заказов на доставку, – сказал он, пожимая руку охраннику. – Начальство торопит: быстрее, быстрее! А куда быстрее – не самолет же... Помотайся-ка по области в такое пекло... Кипел два раза... Да и у вас тут на подъезде авария, автобус перевернулся...

– Слышал, – сказал Олежа, – в новостях передавали. Что делать будем? Мы вдвоем с напарником. Он дрыхнет. Я разгружать не стану, мне за это не платят.

– Мне платят, – сказал Стас. – Но я тоже не хочу. Натаскался сегодня.

Олежа оглядел его мощную, словно высеченную из камня фигуру, увенчанную большой головой с длинными и черными, как смоль, волнистыми волосами, одетую в старые кроссовки на босу ногу, шорты и грязную желтую футболку, всю в пятнах пота. От Стаса несло взмыленным мустангом. «Опять Черный Викинг приедет?» – недовольно спросил сегодня днем в телефон начальник снабжения; почему-то он не любил Стаса, где-то они нехорошо пересеклись...

Олежа махнул рукой:

– Загоняй машину вон туда, вглубь, по навес, и пошли к нам. Чаем напою, потрындим...

– Ча-аем... – протянул Стас недовольно и, кряхтя, полез в кабину.

Олежа подождал, пока он припаркуется в глубине двора и все запрет. Спросил:

– А ты чего хочешь?

– Пиво есть?

Олежа поскучнел. Он поглядел на окна дежурки, потом в сторону набережной и неожиданно предложил:

– А хочешь – поезжай домой! Завтра утром привезешь. Я подтвержу, что ты успел в оговоренные сутки, только разгружать некому...

– Я тебе что, биоробот? – добродушно сказал огромный Стас, переминаясь. – Да и соляра сейчас – ого-го... Фирма мои вояжи не оплатит: генеральный просто не поймет. Перекантуюсь до утра, не взыщи. И не темни со мной, вещий Олег, я сам темнила. Что насчет пива?

Олежа тянул паузу, сколько мог. Потом сморщился, как от сильной зубной боли, и, глядя в сторону, неохотно признал:

– Два баллона.

– На пару глотков, – вздохнул Стас.

– Ты не понял, – еще медленнее и неохотнее протянул Олежа. – Два баллона по пять литров. Вообще, я их домой везу, отцу и брату. Завтра сменюсь, хотел побаловать. Хорошее пиво, самовар. Тут неподалеку, у умельцев отовариваюсь.

– А я рыбца́ везу. Воблу, леща, тараньку. И прочую корюшку. Утром мебель клиенту доставили, а ему, как на грех, расплатиться за доставку и сборку нечем: зарплату задержали. Вот мы ящик рыбы и забрали.

– Деньгами-то лучше было бы...

– У него хорошая рыба, – сказал Стас мечтательно. – Сам ловит, технология вяления какая-то особенная... Потом его ребята на рынке продают. Даже в Севастополь возят. Нежная, подкопченненькая. В деньгах вышло б дешевле...

Беседуя, они вошли в здание отеля, пересекли темный холл. Пахло известью, краской и клеем. В углах угадывались мешки с цементом, коробки с плиткой, рулоны обоев, банки с краской, строительный инвентарь. Период строительства маленькой элитной гостиницы у самого входа в бухту перемещался к стадии отделки.

Ночи стояли душные, прохлады в здании не было. Впрочем, в дежурке работал небольшой, но мощный кондиционер, давал свежесть.

У дальней стены на диванчике, свесив руку до пола, а другую уронив на грудь, тихо спал Олежин напарник.

Олежа подошел к мониторам, поглядел разом на все.

– Спокойно, – сказал он и кивнул на небольшой холодильник. – Посмотри.

Стас открыл дверцу.

– Впечатляет. Давай так: к твоему баллону я ставлю половину своей доли рыбы. Пяти литров на двоих нам хватит... Или нет?

– Это самовар, – снова с жалостью сморщившись, сказал Олежа. – Не какой-нибудь тебе светляк мочовый... Настоящее.

– Вот сейчас и отведаем, – сказал Стас. – Я пошел за рыбой.

...Время летело незаметно. В сторону города проехало несколько машин, продефилировала группами горластая молодежь – на платном пляже завершилась дискотека. Олежа и Стас ели рыбу, пили пиво (и то и другое вправду оказалось отменным), болтали на разные мужские темы: о соседках, машинах, футболе – российском и украинском, о будущих выборах, о небывалой жаре этого лета... Оба были уже под хмельком. В дежурке, несмотря на кондиционер, пахло рыбой, на столе росла гора очисток. Пива в баллоне оставался литр... или чуть меньше.

Кинув в очередной раз взгляд на мониторы, Олежа напрягся.

– Стас, – позвал он. – Посмотри-ка... Кто это? Задремавший было Стас с усилием поднял веки и посмотрел.

– Нь... Не понимаю, – сказал он. – Баба, что ли?

– В три часа ночи? – У Олежи начался медленный процесс отрезвления. – На набережной? На этой стороне? Стас, это не глюк?

– Глюк не отражается в мониторах, – наставительно и не вполне внятно заметил Стас, которому трезветь было ни к чему. – Или ты имеешь в виду композитора? Так он мужик, к тому же, вроде, умер...

Женщина на набережной стояла и смотрела на здание отеля.

Стас икнул.

– Вур... вур... нечисть тут ночами не шляется? – озабоченно спросил он.

Олежа взглянул на него с тревогой и осторожно потрогал кобуру с оружием под мышкой.

– Я не видел, – сказал он. – Да и не верю я в них...

– То, что ты не веришь, вовсе не означает, что их нет. – Стас оглушительно рыгнул и посмотрел на монитор.

Женщина на набережной сделала несколько шагов к ограде. Олежа в своем кресле на всякий случай чуть отъехал от мониторов и сказал осипшим голосом:

– Надо идти смотреть. Кто пойдет?

Они со Стасом одновременно повернулись и уставились на мирно спящего напарника.

...Когда Стас, слегка пошатываясь, вышел за территорию отеля, светлые шорты и футболка вурдалачки маячили далеко впереди, держа курс на платный пляж. В той стороне было тихо и темно.

«Куда ее черт несет, на шабаш, что ли, торопится?» – со злостью подумал Стас и некоторое время решал, оставаться или догонять. Потом все-таки потопал следом.

Было душно. Сердце бухало, как сумасшедшее, перед глазами плыло. Он быстро взмок. Ему стало казаться, что девица не идет, а скользит над дорогой в соответствии с русскими народными сказками и новеллами Николая Васильевича Гоголя.

Он почти проскочил то место, откуда она сиганула – со страшной высоты в бездонную ночную глубину. Он бы и проскочил, если б не зацепил боковым зрением стремительно летящий вниз светлый силуэт.

И тогда, не задумываясь над тем, что делает, мгновенно протрезвев, он перемахнул ограждение и прыгнул следом.

Глава 9

Оттого ли, что за прошедшие полгода он совершенно измотал себя в борьбе с собой же и с окружающим миром, выбрал все внутренние ресурсы, все силы; или простыл под холодным августовским дождем, когда однажды пошел в магазин без зонта... Так или иначе, в конце августа, через несколько дней после отъезда Санчо Костя заболел.

Девять дней держалась температура под сорок и почти не спадала; девять дней он не мог есть и разговаривать, поскольку чудовищно опухли лимфатические узлы, к тому же заложило нос, и каждый вдох давался ему с трудом; все девять дней он метался в бреду, огненный, и перед его внутренним взором проносились живые картины из первой книги романа, которая была почти завершена: герои говорили с ним, он оказывался в пейзажах тех мест, купался в море... Но все представало в искаженном виде, это был некий сюр, вполне уместный и логичный для больного воображения.

Если бы не мама, которая, узнав, что Костик заболел, спешно примчалась с дачи и выхаживала Костю три недели, не отходила от него, спала помалу и урывками первые, самые сложные девять дней, – он бы, наверное, умер. Она поила его по глотку с ложки куриным бульоном и сладким чаем с лимоном, меняла компрессы, капала капли в нос, делала полоскания, готовила свежевыжатые соки из фруктов, просто сидела рядом и держала за руку.

Несколько раз он был на грани. Когда это началось впервые, он заплакал от жалости к себе и только повторял еле слышно, на выдохе, сухими губами: «Все... Все... Все...» – то ли успокаивая себя, то ли озвучивая свой уход. Мать внутренне до смерти перепугалась, но этот страх перед вероятной кончиной сына вот так, у нее на глазах, вдруг придал ей невероятной силы, побудил к действию. Она влила в него три ложки бульона, потом растолкла в порошок, для лучшей усваиваемости, таблетку анальгина с хинином и две таблетки парацетамола и, залив апельсиновым соком в столовой ложке, осторожно, чтобы ничего не пропало, влила следом. Его глаза закатились, он почти не дышал. Сердце билось тяжело и медленно, словно извещая с каждым ударом, что приближается к остановке. Мать быстро измерила сыну давление: шестьдесят на тридцать. «Еще час... нет, два, – решила она, – и я звоню в ‘‘Скорую’’». В «скорую» она очень не хотела звонить: боялась, что приедут врачи и обязательно заберут Костю в таком состоянии. А отдавать было нельзя. «Я не отдам, – решила она. – Сама выхожу».

Оксана уехала в командировку на второй день, как у Кости поднялась температура и он слег. Наплела, что ехать необходимо, ситуация на работе и без того не из простых; кто будет их кормить, если ей придется уйти из фирмы (последние несколько месяцев в их семье это была главная «страшилка»)? На самом деле, она вполне могла не ехать; когда заболел муж, вызвалась сама. Она бросила его, и отлично это понимала. Все было кончено с того дня, как она напросилась к Сашке посоветоваться и переспала с ним. Все было кончено – и пути назад нет. Она ошиблась в Косте. Он не справился. Она рассчитывала на него, а он ее... кинул. Кто теперь посмеет обвинить ее в бегстве от тяжело больного мужа?

Командировка продлилась шесть дней, но, рассчитав с вещами и вернувшись из Кемерово в Москву, она еще двенадцать дней жила у подруги, ни разу за все это время не позвонив домой и не справившись о Костином здоровье.

Когда она уезжала, ей показалось, что свекровь все поняла. Елена Петровна на деле вообще была гораздо умнее, чем хотела казаться. Ни та, ни другая не подали виду, хотя, сидя в такси по дороге в аэропорт, Оксана с удивлением думала: «Неужели старуха знает про меня и Сашку? Не может быть... Ни одна живая душа... Да нет, быть не может!»

Конечно, она не думала, что Костя умрет, и не хотела этого. Но и выхаживать его она не желала. Просто решила: все кончено.

...Через два кошмарных часа, каждую минуту которых Елена Петровна запомнила навсегда, Косте стало чуть легче. Давление поднялось до семидесяти на сорок, он слабо, но задышал. Она чуть не упала в обморок, когда спало ее внутреннее напряжение; удержало лишь понимание, что она не может позволить себе такую роскошь. Ведь она – единственная надежда ее сына.

Костя во сне-бреду видел прямоугольник чистого, слепящего глаза света в конце длинного коридора, и будто бы там кто-то стоял... но кто именно, было не разобрать. Потом снова начались видения, связанные с романом: на фоне свинцово-черного неба или с чудовищами, появляющимися из моря и атакующими яхту. Было страшно; он метался, кричал, пытался предупредить... Его никто не слышал.

На другой день болезнь немного отступила, и мама смогла немного поспать. Сутки спустя все повторилось. На этот раз он точно знал, что умирает, и крепко вцепился в мамину руку, молча прося не отпускать, удержать его, ибо только так можно было попытаться приостановить его уход.

«Странное дело, – думала Елена Петровна, – антибиотики, которые я ему даю, не помогают. И пиков у болезни не один, как бывает обычно, а целых два (в тот момент она еще не знала, что будет и третий). Странная болезнь; все вместе: ангина, насморк, симптомы гриппа... Может, это какой-то новый вирус?»

– Не волнуйся, – сказала она Косте спокойно и негромко, держа его за руку, – мы справимся. Вот увидишь...

Она вспомнила, как тяжело, с высокой температурой Костик заболел в четыре года – подцепил какую-то заразу в детском саду. Елена Петровна в тот день не смогла быстро отпроситься с работы и примчалась домой, когда вокруг постели с мечущимся разгоряченным мальчиком собралась маленькая растерянная, напуганная толпа: Гена, Гриша с женой, две соседки, которые пришли помочь, еще какие-то люди. Женщины плакали: Костик был плох. Соседки предлагали вызвать «неотложку». Елена Петровна одна не растерялась. Выставив всех вон из комнаты, она энергично принялась за дело: обтерла сына, напоила чаем с лимоном и малиной, заставила выпить по полтаблетки аспирина и анальгина, укутала Костика и села дежурить. Наутро мальчику стало лучше. И ничего особенного не понадобилось, только то, что под рукой.

– Справились тогда, – пробормотала она, – справимся и сейчас...

Мелькнула мысль об Оксане, ее бегстве, но Елена Петровна тут же одернула себя, решив, что не имеет права ее судить. «Все выяснится, лишь бы поправился Костя...»

* * *

– ...И не суетись, – сказала Вика, когда Оксана поведала ей, что собирается уходить от Кости. – Кто гонит? Куда спешишь? А если он через месяц выйдет на работу, станет получать нормальные бабки...

– Никуда он не выйдет, – с досадой сказала Оксана, доставая из Викиной пачки сигарету и закуривая. – Единственная его работа – дурацкая книга, которую он пишет.

– Почему ты так уверена? Он ездит на собеседования? Резюме рассылает?

– Ездит. Рассылает. И все без толку уже полгода. Хотел бы работать – давно бы вышел. Было много неплохих предложений, от которых он отказался, посчитав непрестижными и малооплачиваемыми, и несколько отличных, после которых уже отказывали ему...

– Почему?

– Ведет себя слишком независимо. Надо уметь... ну... – Она щелкнула пальцами, подбирая слово.

– Поняла, – кивнула Вика. – Надо. Но он пока не сказал тебе, что будет заниматься только писательством... Кстати, ты читала то, что он сочиняет?

Оксана кивнула.

– И как?

Оксана состроила презрительную гримасу и пожала плечами.

– Ну, то, что книга не нравится тебе, вовсе не означает, что это действительно чушь несусветная. – Поймав удивленный взгляд подруги, пояснила: – Я просто стараюсь быть объективной! Что, если это новый Головачев, или, я не знаю... Улицкая?

Оксана рассмеялась.

– Немного зная Костю, – сказала Вика, – в том числе по твоим рассказам, сомневаюсь, что он стал бы тратить столько времени на нечто заведомо провальное. Блажить. Он неглупый, твердо стоящий на земле обеими ногами мужик. Я уверена – он разберется, что нужнее. И не надо на меня так смотреть! Сказала же: стараюсь быть объективной! Но я твоя подруга, а не его!

– Твоя объективность переходит границы, – заметила Оксана. – Хочешь, забирай его и целуйся с ним.

– Не понимаю одного, – сказала Вика. – Откуда в тебе это взялось? Вы так любили друг друга, вас все считали идеальной парой! Да вы и были такой парой! Почему вдруг все рухнуло? Кто виноват?

– Кто виноват... – хмыкнула Оксана. – Угадай с трех раз. Наверное, Санчо прав: Костя социальный неудачник. Это в нем заложено.

– Кобель твой Санчо.

– Кобель, – согласилась Оксана, – но элитной породы. Я, конечно, дура, что переспала с ним. Но вины перед Костей не чувствую. Подсознательно все было решено гораздо раньше, а сексом с Сашкой я только поставила жирную точку. Видишь ли, Вика... У нас с Костей нет детей. В чем – или в ком – причина, непонятно. Тысячу раз я просила, уговаривала и умоляла его провериться! Но он не хочет. Ему не нужно. У него уже есть сын.

Вика потрясенно молчала.

– А мне ведь тридцать два, – продолжала Оксана. Сигарета в ее руке дрожала. – Это за границей, в Европе и Америке, бабы рожают чуть не до пятидесяти. А в России первого ребенка родить в этом возрасте... – Она сделала неопределенный жест рукой с сигаретой. Теперь дрожали и губы, хотя глаза были сухими. – Но для того, чтобы родить, надо по крайней мере залететь! Не хочу. Все. Надоело.

– У тебя есть кто-то? – негромко спросила Вика.

Оксана помотала головой.

– Я прошу тебя только об одном, – сказала Вика. – Не торопись. Уходить в пустоту, да с такими настроениями, очень страшно, знаю по себе. Подожди. Поговори с ним последний раз. Дай еще шанс человеку...

Оксана глядела в сторону.

– Как хочешь. Ты взрослая девочка, все понимаешь сама. Будешь домой звонить? – Оксана мотнула головой. – Тогда давай укладываться...

– ...Привет, – сказал Костя и слабо улыбнулся. – Кажется, мне лучше. Ничего не помню. Я был плох?

– Самую малость, – сказала мать.

– А где Оксана?

– В командировке.

– Звонила?

– Вчера, – солгала она. – Сказала, скоро вернется... Если ситуация не изменится и ее не попросят задержаться...

– Какое сегодня число?

– Пятое сентября.

– Здо́рово... Девять дней...

– Напугал ты меня, Костик, – сказала Елена Петровна. – Немножко...

– Ничего не помню, – повторил он. – Тела не чувствую. Слабость. Помоги встать.

Сразу подняться не получилось. Несколько минут он сидел на постели; в глазах было темно, в ушах шумело. В комнате стоял тяжелый дух болезни.

– Все будет хорошо, – сказал Костя больше для себя, чем для матери. – Если я девять дней с температурой сорок... и поправляюсь, значит, мы победили. Правда, мам?

– Правда, – сказала Елена Петровна.

– Вот только не работал я долго... Скверно...

– Не работал? – переспросила мать.

Он посмотрел на нее.

– В смысле, переговоры, резюме... Там, где меня ждали, уже наверняка людей нашли.

– Ты об этом не думай, – сказала мать. – Нужно окончательно поправиться, а там видно будет.

Но до окончательного выздоровления было еще далеко. К тому же Елена Петровна опасалась повторения кризиса, не веря, что болезнь отступает. Даже уходя в магазин или аптеку, она старалась вернуться побыстрее.

Глотать и говорить Косте по-прежнему было тяжело. Правда, теперь он сам мог полоскать горло и прыскать из пульверизатора. Но спал ночами еще целую неделю беспокойно, метался и вскрикивал.

Начало проходить горло – появился сухой кашель, рвущий обессилевшее в борьбе с болезнью худое Костино тело. Матери хотелось плакать: болезнь доканывала ее сына, а она, мать, ничего не могла с этим поделать, только пытаться противостоять. Врача она так ни разу не вызвала: Костя прежде неоднократно жаловался на районную медицину, обвиняя ее в вымогательствах и непрофессионализме, – последнее он терпеть не мог. К тому же Елена Петровна все еще была убеждена, что сможет выходить сына сама, без вмешательства врачей. Она только опасалась, что, когда поправится Костя, заболеет сама, – в таком невероятном и незнакомом ей в последние годы напряжении прожила она эти недели. Надо постараться успокоиться, внутренне выровняться, чтобы здоровы были оба – мать и сын.

Оксана вернулась после пятнадцатого, когда Костя был практически здоров. Она чувствовала себя неловко, и это ощущение усилилось после того, как ни Елена Петровна, ни Костя не задали ей ни единого вопроса, а общались так, будто она выходила на полчаса в магазин. Сперва она даже собиралась обидеться на то, что муж не поинтересовался, как прошла командировка, почему она не звонила, – версия была подготовлена. (Она не знала, что у матери с сыном была игра: Елена Петровна говорила, что Оксана звонила, когда Костя спал, а он делал вид, что верил.) Но быстро поняла, что обижаться в ее ситуации не стоит.

Медленно и неуклонно чувство неловкости сменилось чувством вины.

– Костя, прости меня, – сказала она вечером, когда Елена Петровна готовила ужин на кухне.

– Бог простит, – сказал он после паузы. Он был бледен, изможден и худ, глаза лихорадочно блестели... но, черт побери, как притягателен! Что-то изменилось в нем после болезни. А может, дело не только в болезни.

Оксана с трудом сдерживалась, чтобы не накинуться на него немедленно.

– Давай отпустим маму, – предложила она. – Ну, я дома, после командировки у меня есть несколько свободных дней. Буду ухаживать за тобой. А она устала, ей необходимо отдохнуть...

– Ты считаешь?

– Конечно!

Он опять помолчал.

– Мама уедет, когда захочет сама.

– Костя, я очень соскучилась! – громко прошептала она, придвинувшись к нему.

Он посмотрел на нее спокойным взглядом и сказал:

– Я тоже.

– Дети! – позвала мать с кухни. – Ужинать!

* * *

Ольга Дружинина приехала в этот маленький украинский приморский городок ранней весной.

Она приехала сюда умирать.

Все для себя решив и определив еще в Москве, она предприняла все необходимые действия: быстро и довольно удачно продала квартиру, распределила деньги, распродала и раздарила некоторые вещи и драгоценности, не вполне внятно мотивируя для подруг и знакомых свои действия тем, что уезжает в длительную командировку за рубеж. Написала родителям письмо с просьбой не искать ее и отправила это письмо с вокзала в день отъезда. Из вещей взяла с собой только самое необходимое, не планируя задерживаться. Созвонилась с женщиной, к которой ей посоветовали обратиться бывшие сослуживцы; та ответила: «Приезжайте, я вас жду».

Кажется, все.

Ее никто не провожал.

Посадочная суета, попутчики, дорога, разговоры, остановки – все было как в тумане. Восприятие окружающего было блокировано; она с огромным трудом заставляла себя видеть и слышать людей, с которыми ехала в одном купе и вагоне. Можно было, конечно, купить билет в спальный вагон, да еще и оплатить оба места, чтобы ехать одной, но ей казалось, что последние месяцы она непременно должна быть среди людей.

Почему она вбила это себе в голову?

В продолжение всего пути она почти не покидала верхнюю полку, перекусывала фруктами и печеньем, бездумно глядела в окно на проносящиеся мимо российские пейзажи и лишь время от времени вспоминала, куда и зачем

к чему

она едет.

Внимательная старушка с нижней полки напротив, ехавшая проведать внуков (сразу фотографии, истории о мальчишках, одна другой веселее), приглашала ее с равными интервалами – к завтраку, сразу после отъезда, обеду и ужину – разделить трапезу: вареная в мундире картошка, яйца, помидоры, курица, черный хлеб. Стандартный набор пассажира поезда. Ольга каждый раз отказывалась. Истории о внуках слушала – заставляла себя слушать, – но на них не реагировала. Реагировать ей хотелось, но иначе, чем соседям по купе: ей хотелось плакать. Ольга понимала, что женщина не так поймет и обидится.

Сосед снизу, командировочный, седой мужчина за пятьдесят, читал какие-то бумаги, но старушку слушал с удовольствием, вспомнил пару историй из тех времен, когда его дочери были еще маленькими, очень остроумно их поведал.

Ольга то и дело соскальзывала с происходящего куда-то в сторону, в кювет; ей приходилось вздергивать себя назад, но потом она перестала это делать.

На одной из больших станций уже ближе к вечеру, на подъезде к территории Украины, сосед снизу (она все никак не могла запомнить его имя) купил для нее мороженое местного производства в хрустящем вафельном стаканчике с кремовой розочкой. Она поблагодарила, поставила стаканчик на стол, думая съесть сразу, как тронется поезд... И мгновенно забыла о нем, а потом задремала. Мороженое растаяло, стаканчик протек. Убирала старушка. Ольге было немного неловко, но и это чувство вскоре испарилось.

Украинский таможенник, полная некрасивая женщина, разглядывала ее документы дольше, чем документы ее соседей. Возвращая, поинтересовалась:

– Цель приезда?

В голове Ольги мгновенно образовалась восхитительная звонкая пустота. Ей захотелось ответить правду... Представляете, что бы тогда началось?!

– Туризм, – произнесла она стандартное слово.

– Период пребывания?

Ольга с удивлением посмотрела на нее: ни одному из соседей по купе этот вопрос задан не был.

– Два месяца. Если понравится, останусь еще.

– Уважаемые пассажиры, – сказала дама-пограничник, – прошу вас соблюдать законы страны, на территорию которой вы въезжаете.

И вышла из купе.

– Какие воспитанные, сил нет, – проворчал командировочный. – На самом деле – ненавидят нас от всей души.

Поезд вздрогнул всем телом.

– Вы не правы, – сказала старушка напротив. – Вы судите предвзято. Так нельзя. Моя дочь замужем за украинцем...

– За хохлом, – перебил-поправил командировочный.

Они вступили в дискуссию; дальше Ольга не слушала.

Севастополь встретил ее ливнем и холодным порывистым ветром. Протолкавшись по перрону среди сошедших с поезда пассажиров, встречающих, бабулек, предлагающих квартиры и комнаты «в пяти минутах ходьбы от моря», и хмурых невыспавшихся мужиков-водил, готовых везти хоть в Копенгаген, – она вышла на вокзальную площадь, села в такси и назвала адрес.

Доехали быстро.

– Пятнадцать баксов, – сказал таксист с ухмылкой.

– Хватит и восьми, – ответила Ольга, доставая кошелек.

– Но-но! Это уж мне решать, хватит или нет! Будешь расплачиваться или помочь?!

Его угроза и злобное выражение лица не произвели на Ольгу никакого впечатления. То есть абсолютно никакого.

– Попробуй, – сказала она и посмотрела таксисту в глаза.

Он опустил взгляд и буркнул:

– Десять.

– Восемь. – Ольга протянула ему четыре купюры: пять и три по доллару. Он почти вырвал деньги у нее из руки и отвернулся. – Прими добрый совет постороннего человека: не будь скотиной. И люди к тебе потянутся...

Она вышла из машины, хлопнула дверцей и огляделась.

Большой панельный дом постройки советских времен, потрепанный жизнью, явно требующий капитального ремонта. Давно не мытые, мутные окна, словно сделанные из оргстекла, «поехавшие» козырьки подъездов.

Дождь поутих, но не закончился. Ольга определила нужный подъезд и быстро пошла к дому.

Квартирка на третьем этаже была однокомнатной и больше похожей своими размерами на скворечник, чем на жилье человека, но чисто прибранной и уютной. Хозяйка Вера Ильинична, вдова морского офицера, мать троих детей и бабушка четверых внуков, улыбчивая, обаятельная, располагающая женщина, носилась по квартирке, как ураган, и в первые десять минут знакомства задала Ольге сто вопросов, ни на один не ожидая ответа.

– Вы ведь из Москвы? Оля, правильно? Как там у вас погода? Надолго приехали? Вы замужем, Оленька? И дети, наверное, есть? А что ж вы одна? Там места всем хватит... А где работаете? Родители пенсионеры... Ой, а у нас пенсия – смех, жить совершенно невозможно... В Москву будете звонить? Если будете – счет за переговоры я вам потом привезу или передам с оказией. Может, хотите покушать? Я борщ готовлю... Небось, настоящий украинский и не еда´ли никогда... Скоро внук из школы вернется, он пока у меня живет, старший мой с женой до конца года во Франции работают...

Ольга смотрела в окно на умытую улицу, снующие машины и людей. Какого я сюда приперлась, думала она. Что за блажь? Есть масса безболезненных способов, при которых не требуется тащиться за тридевять земель, в другую страну, так или иначе вовлекать посторонних, ничего не подозревающих людей, которые, не дай бог, пострадают еще... потом... когда все закончится...

Но ей так захотелось напоследок увидеть море!

– А вы выглядите расстроенной, Оленька, – сказала Вера Ильинична, подходя и обнимая ее за плечи.

– Наверное, – кивнула Ольга. – Я, вообще-то, сбежала...

– От кого?

– И от кого... И от чего... От обстоятельств, от людей. От жизни и от мира.

– Но здесь тоже мир, – сказала хозяйка рассудительно. – И тоже жизнь.

– Другая, – сказала Ольга. – И чужая – для меня. Это очень хорошо. То, что нужно. И потом: здесь море. А море лечит, не правда ли?

– Еще как! От хандры, болезней всяких морской воздух – первое дело! Вот что, дорогая моя: сейчас пообедаете и ляжете отдыхать. Устали с дороги, я же вижу. Сегодня побудете у меня, а на завтра я договорюсь – вас отвезут на место. Только утром стоит деньги поменять. Вы вообще долларами-то не сильно здесь шикуйте. Мы народ бедный и на судьбу обиженный, злой. Деньги отнимут – ладно. Вас не пощадят, вот что страшно. И одевайтесь попроще... Для вашей же пользы...

...За поворотом вдоль дороги по обе стороны на многие километры потянулись виноградники. Небо было синее, чистое, глубокое, без единого облачка.

Ольга крутила головой по сторонам, впитывая в себя спокойную, немного отстраненную красоту этих мест. Несколько раз пыталась заговорить с водителем, но тот отвечал односложно, и она оставила свои попытки.

Сейчас она была рада, почти счастлива, что приняла решение умереть здесь.

– Подъезжаем, – сказал водитель.

«Реквием» Моцарта. Эта мелодия в его новом мобильном телефоне никогда не должна была зазвучать.

Этого не могло быть – никогда и ни за что. Самое нелюбимое произведение любимого композитора: он поставил ее просто так, на всякий случай, на абонента, который ни при каких обстоятельствах не должен был позвонить. Хотя бы потому, что не знал, не должен был знать нового номера.

Знали трое. Ни один из них не мог сдать.

Сплошные «не». И все-таки – случилось.

Когда он вышел из фитнес-центра на Полянке, с сумкой в руке, уставший и удовлетворенный после занятий и массажа, и двинулся к стоянке, зазвучал «Реквием» Моцарта в его мобильном с шикарной полифонией.

Господи! Он остановился и, как дурак, стал вертеть башкой, ища, где это играет! Он ни на минуту не мог предположить, что звонит его новый мобильный, приобретенный позавчера, вчера оснащенный сим-картой с номером, который знали три человека! Ха-ха-ха, как смешно!

Мимо проходили люди, честные граждане и налогоплательщики; на противоположной стороне, на крыльце офиса банка, курили два клерка.

Он стоял и слушал. «Меломан, твою мать!»

Мелодия затихла и через секунду зазвучала вновь.

Тогда он понял.

Тимур достал трубку, нажал кнопку с зеленым значком и сказал:

– Откуда узнал?

– Здравствуйте, товарищ Илья! – пророкотала трубка. – Мог и не спрашивать. Будто не знаешь: я не сдаю информаторов.

– Вычислить несложно, – сказал Тимур. – Кто-то из троих.

– Я бы не был столь категоричен. Воздух напоен информацией. Надо лишь уметь ее ухватить.

– Наше партнерство закончено.

– Я бы не был столь категоричен, – повторила трубка с бесконечным терпением.

– Послушай, Кот...

– Надо встретиться.

– Не надо. Послушай, Кот. Если я сейчас, сию минуту е...ну эту трубу об асфальт, прыгну в машину, доеду до Шереметьева, возьму билет на первый рейс до Австралии и больше...

... – больше, – перебила трубка с бесконечным терпением, – не вывози мне свои сказки, Дюма-отец, сын, мать и святой дух! Вспомни биографию Льва Давидовича Троцкого. Ты мне нужен, Бахтияр. Садись в машину и приезжай – ты знаешь, куда. А что касается Шереметьева... Ты не приблизишься к нему и на пятьдесят километров. Я понятно выражаюсь?

– Уж не ты ли мне помешаешь?

– Не я ли. Не я ли – лично. Так что давай, Бах, собери лицо и приезжай. Есть работа. Жду тебя через сорок минут.

– Контракт расторгнут, – рыпнулся Тимур в последний раз.

– В одностороннем порядке, при моем попустительстве. Пришла нужда его возобновить. И не заставляй меня нервничать, сынок, я слишком стар для этого. Все, жду.

Бахтияров захлопнул крышку телефона, поднял голову и заорал небесам что есть мочи:

– КАКОЕ Б...СТВО!!!

Мало кто из прохожих обратил на него внимание.

* * *

«Проклятье... Проклятье, проклятье! – повторял про себя Костя. – Я не писал месяц. Целый месяц. Это невозможно... Я должен был... как только слегка поправился, спа´ла температура, сесть за работу. Так не бывает! В голове ни единой мысли! Я не помню ничего из того, что написал прежде... Около двухсот пятидесяти листов... В голове какие-то обрывки пополам с кошмарами, которые видел в бреду, пока валялся...»

– ...при смерти, – отчетливо сказал гулкий голос где-то рядом, и он даже пугливо огляделся... Но в комнате, кроме него, никого не было.

«Ну и что? Да, при смерти! Да, меня мама выходила. Но я не умер! А между прочим, мне кто-то постоянно мешает писать. Был большой перерыв после смерти дяди Гриши, теперь вот опять... Этот кто-то – упорно испытывает меня на прочность. И никаких гарантий того, что это было в последний раз.

И еще. Впредь необходимо быть очень осторожным. Кажется, Оксана знает о книге... И, если не удастся выйти на работу и вплотную заниматься только писательским трудом, завершить этот роман и начать следующий, – подумал он совершенно спокойно... и снова огляделся – как бы кто не послушал его мысли, – пожалуй, будет большой бэнц».

Но как бы узнать... Как бы узнать, насколько талантливо (или, наоборот, бездарно) то, что я делаю? Я написал достаточно, чтобы профессионал смог поставить «диагноз». Нужно искать.

А пока – за дело».

...За тот без малого месяц, что Костя проболел, одна фирма из «лидирующей тройки», «претендующей на его руку», сама сошла с дистанции: там нашли человека, и вакансия закрылась. В двух других местах – банке и управляющей компании недавно образованной корпорации – его по-прежнему преданно ждали, хотели именно его, поскольку за прошедший месяц те и другие просмотрели более десятка претендентов и сделали для себя вывод, что Егоров – лучший.

– Я прошу тебя, Костя, – сказала Оксана однажды вечером, – я очень тебя прошу, Костик, миленький... Ну выйди хоть куда-нибудь! Ты семь месяцев без работы! Ну, пожалуйста! Пусть это сперва будут небольшие деньги и невеликая должность! Я очень устала одна, Костя.

Он серьезно посмотрел на нее:

– Неделя, Ксюша. Дай мне неделю... От силы – две. Ты права: я застоялся. А ведь я специалист ого-го! Таких мало!

– Видишь, ты сам все понимаешь...

* * *

– Анна Павловна, – представилась Бледная Спирохета, как окрестил ее Костя с первых минут. Она поправила изящным, с ее точки зрения, жестом огромные уродливые очки с толстыми стеклами, села и придвинулась к столу. – Егоров Константин Геннадьевич? – спросила она, дохнув на него чем-то кислым, и тут же уткнула шилообразный нос в его анкету. – Что ж вы, Константин Геннадьевич, так долго ехали к нам? Мы чуть было не взяли человека на это место... Только благодаря начальнику управления держим его для вас.

– Я болел, – сказал Костя.

– Сейчас поправились?

– Думаю, да.

– А выглядите неважнецки... – На себя бы посмотрела, Спирохета, беззлобно подумал Костя и постарался сосредоточиться.

Спирохета, между тем, излагала. Начальник отдела в хозяйственном управлении. Уборка здания и прилегающей территории. Над ним – два начальника, управления и департамента. Зарплата вот такая, первые три испытательных месяца только шестьдесят процентов от нее. Понимаем, способны на большее. Решать вам. Но подумайте, куда вы попали! В нашем банке даже уборщицы – с высшим образованием. Выбор делаете сами, никто за руку не тащит. Люди годами стоят в очереди в кадровых агентствах, чтобы только выйти к нам, практически на любую должность. В отделе кадров – кипы резюме, не успеваем обрабатывать. А деньги – что ж... Квартальные премии («Огромные, скажу вам по секрету, огромные!»), тринадцатая, три оклада к отпуску... А какие тут работают люди! Хотите подумать? Пожалуйста. Сколько вам нужно времени? Три дня. Не вопрос. Да, еще нюанс... У нас долго оформляют. Банк большой, прием сотрудников идет непрерывно, безопасники проверяют тщательно, но делают это медленно. К сожалению... От трех до шести месяцев. В случае вашего согласия до Нового года должны успеть. В крайнем случае начало февраля. Январь – практически нерабочий месяц, сами знаете... Думайте, Константин Геннадьевич. Думайте хорошенько!

Он вышел из банка оглушенный. Слишком много «но», того, что принять не хотелось. Специфика работы, зарплата («Поработаю три месяца, заплатят копейки и скажут: извините, господин Егоров, не подошли-с!»), долгий период проверки и оформления («Понадеюсь, а где гарантия, что не позвонят Кувшинович и после консультации с ней не дадут отбой?»)...

До метро дошел в тяжких думах. Оставалась еще одна контора, последняя на ближайшее время. Нужно поехать туда, познакомиться, поговорить. С достигнутым только что результатом возвращаться домой не хотелось.

...В конце прошлого года три крупнейшие российские кондитерские фабрики – концерн «Одоевский», фабрики «Сладость» и «Шоколадный берег» – объединились в группу компаний «Русский кондитер». Была образована управляющая компания; началась рекламная кампания на радиостанциях и телеканалах; по всей Москве висели растяжки и огромные плакаты: «НАШ ШОКОЛАД СТАЛ ВТРОЕ ЛУЧШЕ», «НЕ ‘‘СНИКЕРС’’, А ‘‘БЕЛОЧКА’’ И ‘‘ТРЮФЕЛЬ’’ – ПРИХОДИ В ‘‘РУССКИЙ КОНДИТЕР’’!». Косте позвонили из управляющей компании и очень просили прибыть на собеседование: «Нам необходимы именно вы, Константин Геннадьевич!» Сегодня он наконец доехал до них.

Поднявшись на седьмой этаж фабрики «Сладость», Костя оценил интерьеры и обстановку. Именно здесь, а также на восьмом и девятом этажах располагалась управляющая компания. «Да, неплохо ребята развернулись...» Проносились менеджеры с мобильными телефонами; слышалась английская, французская и даже, кажется, японская речь. Ощущение, что переговоры ведутся и контракты заключаются непрерывно. Жизнь кипит!

Его проводили в уютную переговорную с плазменной панелью телевизора, посадили на кожаный диван, сунули в руки красочный номер корпоративной газеты и пообещали вот-вот зайти.

Негромко урчало MTV; Костя проглядывал газету. Номер был посвящен дню рождения концерна «Одоевский»: история, достижения, известные и знаменитые клиенты; смешные случаи; поздравления от руководства управляющей компании и зарубежных партнеров... Письма в редакцию газеты от рядовых сотрудников и начальников отделов. Почти в каждом письме проскальзывало: очень хочется, чтобы отношения внутри группы компаний складывались более теплые, человечные; чтобы больше понимания и внимания к нашим проблемам было со стороны руководства управляющей компании...

«Притираются, – добродушно подумал Костя, умиротворенный обстановкой. – Не все идеально в Датском королевстве. Ничего, просто нужно время... Вон какие гиганты объединились, каждый сам по себе – имя и величина».

Забежала девушка-кадровичка.

– Не скучаете, Константин Геннадьевич? Может, кофе? Перекусить?

– Спасибо, нет, – с улыбкой сказал он.

– Пожалуйста, не сердитесь. Еще десять минут. У Полины Адамовны важное совещание.

– Все в порядке, – сказал Костя.

Полина Адамовна вид имела строгий, почти неприступный. Она сразу выключила телевизор и принялась расспрашивать Костю о его работах, особенно о последней. Костя старался быть деликатным – кажется, ему это удалось. Проскочим... если только этой въедливой дамочке не придет в голову пообщаться с Кувшинович.

– У нас серьезное и интересное предложение для вас, Константин Геннадьевич, – сказала она наконец. – Почему-то не сомневаюсь, что оно вас заинтересует. Что вы о нас слышали?

– Почти ничего, – честно ответил он.

Она кивнула.

– Реклама идет, но она не агрессивна и дозирована. До времени нужно именно это. У нас очень сильные маркетинговая и рекламная службы. Мы будем греметь... Чуть позже, совсем немного. Вам известно, что в группу компаний входит концерн «Одоевский»?

– Да, – сказал Костя.

– Мощь и сила! Сила и мощь... Столько лет – и все еще молод, способен многим составить конкуренцию, заткнуть за пояс... Там все здорово. Сейчас идет процесс обновления оборудования и апробации новых рецептур приготовления шоколада. Через полгода мы сомнем всех конкурентов. Кстати, на сегодняшний день семь предприятий по России подали заявки на вливание в «Русский кондитер».

– Я прочел в газете, – сказал Костя. Эти названия он никогда не слышал.

– Заметьте, мы никого не приглашали! Но это так, к слову... Так вот, на «Одоевском» все великолепно за исключением маленькой детали: там необходим хозяйственник. Толковый человек, с опытом и хваткой, умеющий взять в руки повседневную жизнь сотрудников, обеспечить их всем необходимым. Мы хотим, чтобы этим занялись вы.

Костя решился:

– Полина Адамовна, я знаю, что в управляющей компании вакантна должность заместителя начальника хозяйственно-технической службы. Я не подхожу для нее?

В одно мгновение взгляд руководителя кадровой службы из нейтрального стал ледяным.

– С этой должностью не все просто... Если захотите, чуть позже я вам расскажу...

Планирует своего человека, понял Костя. Да полно, мне-то какое дело?

– Сейчас вам предстоит еще одна встреча, – сказала Полина Адамовна. – Последнее слово именно за этим человеком. Думаю, оценка будет позитивной. Посидите, я позвоню Елене Петровне и уточню, сможет ли она вас принять.

Костя удивленно переспросил:

– Как, вы сказали, зовут даму?..

– Елена Петровна. Это не дама, а зампред по кадровым вопросам.

На последнюю абсурдную фразу Костя не обратил внимания. Надо же, думал он, имя и отчество, как у мамы. Надеюсь, она не Егорова.

Фамилия зампреда по кадрам была не Егорова. В приемной Елены Петровны Костю и Полину Адамовну встретил, вскочив, молодой, с иголочки одетый и даже, кажется, набриолиненный, холеный помощник, «человек-достоинство»: с достоинством заглянул в кабинет шефа справиться, можно ли приглашать посетителей, с достоинством распахнул дверь, дождался, пока войдут, и с таким же достоинством осторожно прикрыл дверь.

«Никаких излишеств, – оценил Костя, мельком оглядевшись. – Все стильно и функционально. Хороший зампред, правильный».

Елена Петровна понравилась ему. Улыбка на ее лице с тонким макияжем была располагающей, но сдержанной; задаваемые вопросы касались самой сути некоторых аспектов его работы; и главное – она не размазывала, сразу перешла к делу.

– У вас внушительный послужной список и глубокое понимание вопроса. Что там не сложилось в «Сети», даже не стану спрашивать. Не сложилось и не сложилось. Сейчас вы пришли к нам, и мы намерены найти вашему профессионализму наилучшее применение. Готовы работать?

– Готов, – сказал Костя. Ее слова были словно бальзам для его души.

– Мы берем вас в концерн «Одоевский» на должность начальника хозяйственного департамента. Первое время зарплата вот такая... – На листочке, который она передала, стояло: «3$». – Я рассчитываю, что вы за год там все наладите, после чего мы заберем вас в управляющую компанию. Такие кадры нам самим нужны. Здесь и деньги побольше, и работа поинтереснее.

Костя бросил взгляд на Полину; на лице кадровички была разлита услада. Полина с жадностью внимала каждому слову шефа.

– Скажите, Константин, предложения о работе продолжают вам поступать?

Он кивнул.

– Сколько вам нужно времени на размышление по нашему предложению?

– Решение я принял, – сказал Костя.

– Тогда прошу вас отказать всем остальным, снять резюме со всех сайтов. Вы принимаетесь на работу в нашу группу компаний. Сейчас Полина Адамовна проводит вас в отдел, возьмете анкеты, дома заполните, завтра привезете. Вас сразу же, без очереди, начнет проверять наша служба безопасности. Извините – такова необходимая формальность.

– Сколько времени займет проверка? – спросил Костя.

– Две-три недели. Поторопим. Мы заинтересованы в том, чтобы вы приступили к исполнению своих обязанностей как можно скорее. После проверки в течение недели – мелочи: приказ о назначении, согласование, подписание, представление вас генеральному директору и коллективу концерна. Начальник такого департамента – это, знаете ли, не шутки... – Она располагающе улыбнулась.

– Елена Петровна, – сказал Костя, – до какой степени я могу быть уверен в том, что буду у вас работать? – В его голосе звучали стальные нотки. – Я ведь действительно отказываю по другим предложениям и снимаю резюме... Но мне необходимо иметь гарантии.

Дамы переглянулись. Зампред сказала:

– Мое слово – вот ваши гарантии. Вы приняты. Максимально поздняя дата вашего выхода на работу – первое ноября, понедельник. Но мы постараемся успеть раньше.

В тот же день, получив в отделе кадров анкеты для заполнения, Костя позвонил в банк Бледной Спирохете и дал вежливый отказ.

А на следующий, отвезя анкету и копии запрошенных документов в управляющую компанию и лично сдав в службу безопасности на проверку, удалил все резюме со всех сайтов.

Вечером, когда Оксана пришла с работы, он сказал ей:

– Осталось совсем немного. Анкета ушла на проверку. Они берут меня.

– Сколько? – спросила Оксана.

– Около двух, – ответил Костя и добавил: – Сначала...

«Господи, – подумала она, – благодарю тебя за вразумление. Какое счастье, что я не поторопилась и не сделала опрометчивого шага!»

Глава 10

– И ты молчал... – сказал я потрясенно. – Ты почему молчал, Костя? Мы разве не друзья?

– Дело не в этом – «друзья, не друзья»... – Костик сидел, как на иголках: вертелся, оглядывался, стирал со лба несуществующий пот. – Разве в этом дело? Если хочешь знать, Лекс, я много раз порывался тебе рассказать. В том числе в ту ночь, когда Санчо устроил мальчишник по поводу своего отъезда... Как он, кстати? Не звонил?

– Звонил вчера, – сказал я. – Обустраивается на новом месте. Поселили в казенной квартире, огромной, как ангар. А мы же к таким пространствам непривыкшие, сразу хочется чем-то заставить... Вот и Сашка – говорит, хожу, потерянный, и не знаю, что со всем этим делать... Костя, я всегда верил, что из нас троих именно ты...

– Я, я, – с досадой сказал он, – головка от... Понимаешь, это как наваждение. Ем – сочиняю, гуляю, еду куда-то – сочиняю... Сплю – сочиняю! Привязчивая, жуткое дело. Сперва был только скелет, да и то хиленький, того гляди рассыплется... А сейчас столько мяса наросло, на борца сумо стал похож.

– Будешь что-нибудь? – спросил я.

– Возьми мне пирожное, вот это, – сказал Костя, ткнув пальцем в картинку на рекламном проспекте.

Я подозвал официанта и сделал заказ.

– Я боялся спугнуть, – сказал Костя, помолчав. – Все, что происходит, – неспроста. И мне, скорее всего, придется... ну... расплачиваться.

– Что за глупости?!

– Не глупости, Лекс. Не глупости. В мире все уравновешено, ты мне сам когда-то говорил, помнишь? Если тут прибыло, рядом убывает. У меня появилась книга, зато не стало работы.

– Это ты оставь, – категорично сказал я. – Сейчас сотни людей по году-полтора сидят без работы, не сочиняя при этом романов. А ты? Восемь месяцев по нынешним временам – не срок. Выйдешь в ноябре, и все станет по-прежнему. В чем-то ты прав. Расплатился за книгу, да. Но минимум. Тебе повезло. Небесный папа тебя любит, понимаешь?

– Словом, я боялся спугнуть. И так не мог работать около трех месяцев: после смерти дяди Гриши и пока болел. Так что хвастать мне было нечем.

– Сколько ты уже написал?

– Без малого триста листов.

– Даже через два интервала, четырнадцатым «Times»’ом – довольно приличный...

– Полтора интервала, двенадцатый шрифт.

Я попытался быстро сосчитать в уме, сколько приблизительно это в авторских листах, но не смог – мысли путались.

– Слушай, да ты до хрена наваял, прозаик, – сказал я.

– Я закончил первую книгу, – сказал Костя. – Вернее... Осталось три главы.

Мы с Егоровым сидели в кафе «Кофе хауз» на Маяковке, в доме, где когда-то жил Михаил Булгаков. Костя позвонил мне сегодня утром на работу и предложил встретиться. Погода стояла отвратная, ехать не хотелось, но я согласился «через не могу».

Когда он признался, что пишет книгу, я испытал странное, необъяснимое чувство, в котором смешались радость, досада на друга за многомесячное молчание, предвкушение его успеха... Наверное, подсознательно я ждал от него нечто подобное.

И еще... То, что он сочиняет, должно быть очень талантливо.

– Когда ты успел? За такой короткий срок...

– Сам не знаю, – сказал он, доедая пирожное, и грустно улыбнулся. – Я не думаю о времени и количестве знаков. Я создаю мир.

От того, как просто он это сказал, мне чуть не стало дурно.

– То, что ты написал, можно как-то... почитать? – осторожно спросил я.

– Двести листов книги в распечатанном варианте у меня с собой, – сказал Егоров. – Я заезжал сегодня на старую работу, в банк, и попросил ребят в хозяйственном распечатать с дискеты. Ты правда хочешь прочесть?

– Вот что мы сделаем, – сказал я. – Сейчас садимся в машину и ко мне на дачу. По дороге заскочим в «Седьмой континент», наберем деликатесов... Я могу попросить тебя почитать мне вслух?

Глаза Кости загорелись.

– Значит, я не смогу работать... – неуверенно сказал он.

Я кивнул:

– Сегодня и, как минимум, завтра. В воскресенье обещаю привезти тебя домой в целости и сохранности. Выходной в субботу – святое дело. Воздухом подышишь. Запас дров у меня в сарае внушительный, натопим в доме. И потом: как я понял, Оксана не знает о книге?

Он вздохнул:

– Надеюсь, что нет...

– Так зачем тебе лишний раз перед ней светиться? Только позвони ей, предупреди, где ты, чтобы не волновалась.

– Поехали, – сказал Костя.

Я подозвал официанта и попросил счет.

* * *

– Хорошо-то как... – негромко сказал Костя. – Знаешь, Лекс, я будто заново начал писать книгу. Это большое дело, когда кому-то читаешь. Сразу заметно, где чего не хватает или перебор.

Он стоял на веранде в моем старом спортивном костюме, шерстяных носках и тапочках и смотрел на темную стену леса. Негромко шуршал дождь.

То, что он читал мне, звучало как музыка. От его книги замирало сердце, хотя мы лишь немного выдвинулись со старта.

– Как тебе это удается? – спросил я.

– Ничего сложного. Я абзацами прочитываю про себя и катаю во рту слова. Если они катаются, а не ворочаются, как глыбы, значит, книга пишется правильно.

– Минералка на столе, – сказал я. – Попей и почитай еще.

– Не устал? – удивленно спросил он. – Первый час...

– От чего мне уставать? Ты работаешь: читаешь, да еще следишь, где какие недочеты. А я слушаю. Ты отлично читаешь.

– У тебя неплохо получается, – не остался он в долгу. – Ты аудиал, каких мало.

– Ну да, ты столько видел аудиалов... – пробормотал я. – Может, поедим?

Он пожал плечами:

– Я не хочу.

– Я тоже. Тогда пей и приходи читать.

– Лекс, хочу тебя попросить... У тебя нет знакомых... ну, профессионалов в этой области...

Я сразу понял, о чем он.

– Не боишься?

– Чего? – спросил он напряженно.

– Украдут. Присвоят. Допишут и издадут под своим именем.

– Боюсь, – сказал Костя, подумав. – Но еще больше боюсь, что все это, – он кивнул на листы текста, лежащие на столе, – ничего не стоит.

– Стоит, Костик. Очень даже стоит.

– Твое слово – это хорошо, – сказал он, – но недостаточно. Не обижайся.

– И не думал! Все правильно. Обещаю, что найду, к кому обратиться. Но обязан предупредить: это риск, дружище. И немалый. Я сейчас не о краже. Даже самый объективный и неозлобленный литературовед, преподаватель словесности, словом – профессионал, оценки которого ты ждешь, может сказать, что ваши сочинения, господин Егоров, полная ерунда и их никто не напечатает. Этого ты не боишься?

– Боюсь. Пожалуй, даже больше, чем того, что мою книгу украдут. Это означает... это означает конец всему, – сказал он дрогнувшим голосом. – Всему, Лекс.

– Для тебя этот роман столько значит?

Он не ответил.

– Твой сын, – сказал я, – Ванька... Он может гордиться отцом.

– Пока нет.

– Может, – уверенно сказал я. – Ну все, обмен любезностями окончен. Слушаю еще две главы, и ложимся спать. Остальное завтра. Перед сном надо будет подтопить, чтобы ночью дом не остыл... Ты не замерз там, на веранде?

– Я иду, – сказал Костя.

* * *

Окружающий мир превратился в бескрайний протест.

Сам воздух стал вязким и упругим, как желе; Ольга не падала – она продавливалась сквозь него, медленно и упорно. Море волновалось. Где-то далеко, на военно-морской базе, раздались два длинных тревожных гудка. Звезды с чистого неба взирали с холодным осуждением...

Город вдруг надвинулся, словно собираясь в последний момент протянуть руки и перехватить ее у самой воды.

Не перехватил.

Она достигла воды и вошла в нее спиной, поскольку перевернулась в воздухе, но не ушиблась, что еще раз доказывало: ее оберегают

(кто?)

до последнего рассчитывая, что она откажется от своего замысла.

Ольга погрузилась в ласковые и теплые воды моря, широко раскрытыми глазами глядя вверх, на небо и звезды – все то, что она видела сегодня в последний раз.

Не было ни страха, ни душевной боли; все растворяла грозная, непознанная – но вместе с тем такая близкая и родная стихия. Кто-то в литературе, билась на задворках сознания крохотная мыслишка... вот так же...

Она инстинктивно задержала воздух, глядя вверх; звезды далеко в бархатном небе были уже почти не видны. Но поскольку воздуха в легких было предостаточно, тело ее замедлило погружение, на несколько мгновений повиснув на месте, а потом осторожно начало всплывать.

И тогда Ольга поступила так, как тот литературный герой, имени которого она никак не могла припомнить: раскрыв рот, она выпустила весь воздух; водный мир перед лицом взорвался пузырями, понесшимися вверх, а тело мгновенно отяжелело.

Но разрывающиеся от нехватки кислорода легкие требовали вдоха, и она сделала вдох.

Мир померк.

Как ее внезапно схватило что-то сильное и потащило наверх, она уже не чувствовала.

Ресторанчик был небольшой, но уютный. Здесь всегда, даже в самый солнечный день, был полумрак, витал тонкий аромат кальянных курений, дорогих ароматических дамских сигарет; в воздухе висел приглушенный гул голосов десятка завсегдатаев и едва слышный фон вездесущего MTV из подвешенного под самым потолком в углу небольшого телевизора.

Через час начнется живое выступление очередной, никому не известной, но «безумно талантливой», с точки зрения жены хозяина, а на деле совершенно бездарной музыкальной команды: обкуренная девица простонет хриплым голосом пару текстов, претендующих на гениальность и жизнь в веках.

– Проходите, – любезно улыбнулась Бахтияру на входе официантка. – Вы на концерт? Немного рано...

– Я не на концерт, – Бахтияр был само обаяние. – Мне назначено.

– Как вас представить?

«Запомни, – сказал когда-то Чеширский Кот, – твоя партийная кличка – Илья. Илюша. Илья Муромец. Илья – вдруг остался без...»

– Илья, – сказал Бахтияр.

Смешанный аромат легкого наркотика и сигарет щекотал ноздри. Вдруг ужасно захотелось чихнуть. Клички – у уголовников, ответил он тогда Чеширскому Коту. У партийцев были псевдонимы.

Впрочем, его псевдоним Бахтияру нравился. «Ндравился», как говорил он, когда хотел позлить Чеширского Кота (тот не переносил лубок и все с ним связанное), а лучше – вывести из себя. В бешенстве Чеширский Кот был умилен. Так казалось Бахтияру – ему одному. Остальные бояре боялись бешеного Чеширского Кота до усрачки.

Так и не чихнув, он погрузился в недра ресторанчика и, ловко лавируя между столиков и посетителей, прошел за девушкой за барную стойку в конец небольшого узкого коридорчика. Здесь было еще темнее, но из расположенной рядом кухни доносились упоительные ароматы. «Надо будет сказать, чтобы покормил, жлобина», – подумал Бахтияр, понимая, что кривит душой: жлобом Чеширский Кот никогда не был.

– Борис Борисович, – сказала девушка, приоткрыв тяжелую дубовую дверь. – Илья приехал.

– Пригласи, – услышал Бахтияр голос Чеширского Кота, осторожно отстранил девицу, потянул на себя дверь и вошел.

Он бывал в этом кабинете не раз и всегда поражался, насколько такая умница, делец и весельчак, как Чеширский Кот, мог быть иногда дураком. Ну зачем ему здесь это все: DVD, плазменный 3D телек, маленький фонтанчик со светомузыкой, стол красного дерева, английская белая кожаная громоздкая мебель... Японский робот в углу, варящий и подающий кофе и ни слова не говорящий порусски. Безвкусица, нагромождение... Или комплекс нищего мальчика, четвертого ребенка в семье железнодорожника из Томска?

Первый раз попав в эту конуру двадцать первого века, Бахтияр сказал Чеширскому Коту: «Был такой спектакль в Театре сатиры. Давно, еще Папанов с Мироновым живы были. Оба, кстати, в том спектакле играли. «Маленькие комедии большого дома». Из трех частей спектакль состоял. Вторая нравилась мне больше всего. Спартак Мишулин, вор-домушник, приходил грабить Миронова, милого интеллигента, у которого дома тоже было до хрена всего. Он по квартире нормально пройти не мог, перемещался вдоль стеночки... Накупили, а счастья нет. Про таких говорили: мещане, мещанство...» «Ну и? – заинтересовался Чеширский Кот. – Я не видел. Ограбил?» «Песню спел веселую, – сказал Бахтияр. – А потом сбежал. Не выдержал. Слишком много выносить бы пришлось. У тебя тут, я погляжу, в одной комнатке, как на сцене театра. Даже по воздуху не пролетишь – обязательно вмажешься во что-нибудь. Но в спектакле хоть жена заставляла того интеллигента накупать всякую хрень, а тебя кто неволит?»

– О чем задумался? – спросил Чеширский Кот, хитро глядя на него.

– Об том, старинушка! – сказал Бахтияр. – А велика ты подать сюда яства изысканные, да меды сладкие, а и затяни-ка сам песнь гусельную...

И умолк. Он вдруг взглянул в лицо патрону, и ему стало нехорошо.

– Продолжай, – жестко сказал Чеширский Кот.

– Пожрать распорядись, – в тон ему сказал Бахтияр.

– Проходи, присаживайся.

Пока официант расставлял на небольшом журнальном столике тарелки с закусками и одну большую – с горой ароматно дымящегося куриного плова, Бахтияр, не глядя на Кота, мучительно размышлял, зачем понадобился патрону почти год спустя после удачного исполнения последнего заказа. Тогда некое лицо из окружения Чеширского Кота дало понять Бахтияру, что работа с патроном закончена. И в интересах его, Бахтияровой, безопасности, линять из Москвы... а лучше из страны... а лучше с континента. Был ли сделан этот намек с ведома Чеширского Кота? Бахтияр не был в этом уверен, но совету внял и улетел в Сидней, к двоюродному брату. Работал на «холодильнике»: развозил по закусочным и ресторанчикам мороженую свинину и цыплят. Хватило его на семь месяцев. Вернулся в Россию, три месяца жил в Балашихе у знакомой, после чего махнул рукой – и приехал в Москву.

Казалось, все поросло быльем. А вот и нет – ишь ты, поди ж ты...

– Много думать – плохо, – сказал Чеширский Кот, проницательно глядя на него. – Мысль душу убивает, порывы ее.

– Только дураки бездумно живут, – сказал Бахтияр, принимаясь за плов. Отсутствием аппетита он никогда не страдал.

– Давай-давай, уминай, – сказал Кот. – Да получше пережевывай.

– Это почему? – насторожился Бахтияр, захватывая салата.

– Нерадостные вести. Как бы плов твой назад не попросился.

– Не бывает. Не из таковских мы, дяденька...

– Правда? Тогда станем фотки смотреть.

И на стол перед Бахтияром легла первая фотография.

Чеширский Кот почти угадал: Бахтияр закашлялся и чуть не оплевал пловом окружающее пространство.

– Нет, – сказал Бахтияр. – Нет, патрон. Нереально. Только не я. Ёп-перный театр, да я вам что: Трое из ларца, достану все, что хошь?

Наверное, впервые в жизни Тимур расхотел есть. Совсем. Отодвинул от себя тарелку, аккуратно вытер рот салфеткой и посмотрел на Чеширского Кота.

– Не расслабляйся, – сказал тот. – Сейчас будет вторая часть марлезонского балета.

И появилась вторая фотография.

На этот раз Тимур Бахтияров ничего не сказал. Он лишь мельком глянул на фотографию, перевел взгляд на патрона и подумал, что с этого мгновения его шебутная жизнь не стоит и цента. Нигде, ни в одной стране мира. Можно сколько угодно утешать себя тем, как красиво сошли ему девять предыдущих заказов... Но вот откуда ни возьмись всплыл Чеширский Кот, позвонил по номеру, которого не должен был знать (и какая разница, кто продал?!)... и все. У кошки девять жизней. Десятый заказ станет последним.

Тридцать один год. Не возраст для мужчины. Он пока даже не успел вразумительно жениться.

– И десерт, – сказал Чеширский Кот, кладя рядом с фотографиями свою визитку с написанной на ней суммой.

Слишком дешево за собственную жизнь, подумал Бахтияр.

– Я могу отказаться? – спросил он.

С лицом Чеширского Кота случилась метаморфоза, которой Бахтияр и ожидал: брови его поползли вверх, а уголки губ потянулись к ушам, растягиваясь в сатанинской улыбке, за которую он, собственно, и получил свое погоняло. Эта гримаса сама по себе и была ответом.

«А что, если попытаться? – лениво подумал Бахтияр. – Сделать работу, взять деньги и попробовать уйти?» В конце концов, нестандартными решениями в осуществлениях заказов он и стал популярен – в определенных кругах.

– Москва? – спросил он.

– Нет, – ответил Чеширский Кот. Улыбки его как не бывало. – Даже не Россия. Но тем интереснее, верно, Илюша?

* * *

Костя нервничал. Он видел мою улыбку, но не мог понять причину веселья. Не верил, что светило скажет о книге что-то хорошее.

Светило звали Оскаром Гумбольтовичем, носило удивительную фамилию Ритентита и было старинным другом нашей семьи. Мне доводилось краем уха слышать, как его величали студенты Литинститута. «Таратута», «Обереутов» и «Тама-тута» были самыми нежными из прозвищ.

Оскар Гумбольтович много интересного сказал мне, пока мы ехали.

– Довезите ваше мнение до автора, – сказал я и потрогал щеки. Они пылали, будто именно я и был автором. – Оскар Гумбольтович... Вы это все по-настоящему... искренне?

Он взглянул на меня из-под седых кустистых бровей поверх огромного клюва с такой невероятной обидой, словно я только что перечислил все его институтские прозвища, в том числе самые неприличные.

– Вы, Алексей Александрович, думайте, что говорите. – Кажется, по имени-отчеству он называл меня с трех лет. – Я дружу с вашими родителями с незапамятных времен, извините, что напоминаю... И лицемерить, притворяться не умел никогда. Наверное, поэтому в начальство не выбился в нашем достославном учебном заведении.

– Может, и хорошо, что не выбились, – осторожно заметил я.

– Тем не менее! Повторяю: прочитанный мной материал не идеален. Много шероховатостей, немотивированных замедлений и ускорений... Автор – непрофессионал, лично я увидел это на второй странице. И именно для непрофессионала материал хорош. Автор вполне мог быть среди моих студентов – и не в числе последних. Материал живой, подвижный. Персонажи не манекены. В описываемом мире можно жить. Книга дышит.

Моя душа дрожала от радости. «Ну надо же, – думал я, – ну надо же...»

Они вдвоем, захватив папку с текстом, заперлись в кухне на четыре часа. Последние тридцать минут я не находил себе места, расхаживая по комнате: вот-вот должна была вернуться с работы Оксана. Фолиант, разлегшись на столе, у компьютера, глядел на меня с подозрительным прищуром: нас с ним нельзя было назвать друзьями, хотя я не раз пытался наладить отношения.

Наконец дверь в кухню открылась. Костя вышел первым, с пылающими ушами, прижимая к себе папку с листами текста. Важно вышагивающий следом Ритентита, профессор, преподаватель Литературного института, знавший Василия Аксенова и читавший лекции на курсе, на котором училась Галина Машкова, продолжал говорить:

– ...Постарайтесь задвинуть в самый дальний угол свои комплексы и предательские мысли, которые мешают вам работать. Ах, я пишу одинаковыми словами! Ерунда. У вас нормальный язык, вы работаете над ним в процессе создания книги, это видно. Яркие диалоги – одна из бесспорно сильных ваших сторон. То, чего зачастую не хватает современной прозе, а уж кинодраматургии – сплошь и рядом. И то, что вы много читаете, я заметил. Писать вам необходимо, у вас есть талант, говорю это как педагог с сорокалетним стажем. Где вы были все это время, Костя?

– Не знаю... – промямлил Костик непослушными губами, потерянно глядя на меня. – Работал...

– Не ту работу вы работали, юноша! – поставил диагноз Оскар Гумбольтович, блеснув очками. – Можно простить, конечно... Главное, больше не потеряйтесь. Вот ваше. Сочинять, Костя. Писать прозу. Все равно, какую... Только не чернуху, разумеется. Набивайте руку. В хорошем смысле, не превращаясь в ремесленника. Этого добра и без вас хватает. Ваш талант следует беречь и развивать.

Я слушал его, и душа моя пела. Ритентита мельком глянул на меня и двинулся в прихожую.

– Алексей Александрович, проводите меня.

«Надо же, – ревниво подумал я, – а его он называет ‘‘Костя’’...»

Я быстро оделся и подал старому профессору пальто.

– До свиданья, Костя, – сказал Оскар Гумбольтович, заглядывая в комнату. – Учите мои замечания и думайте над предложением. Жду окончания книги. Мы с Алексеем Александровичем первые читатели рукописи, не забудьте!

Он открыл дверь и вышел из квартиры.

– Не запирайся! – крикнул я. – Поймаю профессору машину и вернусь!

В лифте Ритентита молчал. Я тоже. Досталось Костику сегодня, думал я. В хорошем смысле, но все же... Ему надо теперь со всем этим как-то жить.

– Берегите его, – сказал профессор на улице, вздергивая воротник пальто и ежась от пронизывающего ноябрьского ветра. – Он пока не писатель, даже не автор. Он некое невразумительное нечто с мощным потенциалом, волей и желанием чего-то достичь в непростом писательском мире. Нужно просто дать ему такую возможность, поддержать. Не сомневаюсь, что как хозяйственник он – профи, но это... не его, не совсем его. Литература, создание миров и образов – его.

– А что вы ему предложили, Оскар Гумбольтович? – спросил я.

– Поучиться у нас, на заочном. Я мог бы договориться, чтобы с него не брали денег... В общем, устроил бы как-нибудь... Только вряд ли он согласится. Во всяком случае, пока не закончит свой роман. И я его понимаю.

– Вы действительно считаете, что ему необходимо учиться?

Профессор остановился и посмотрел на меня. Мы стояли у самой дороги; мимо спешили люди, мчались автомобили.

«Момент истины», – подумал я.

– Знаете, Алексей Александрович, вот в эту самую минуту у меня нет уверенности... Откуда-то взялось ощущение, что довольно и того, что есть в вашем странном друге. Он потрясающе наполнен. До самых краев. Где-то глубоко в нем заложены все умения и навыки, необходимые успешному писателю. Беседуя с ним, я думал, что мы обязаны помочь раскрыть их до конца, а сейчас... Одна из заповедей эскулапа: «Не навреди». Так вот, как бы и нам невольно не навредить, – он огляделся. – Время покажет. Пока Костя должен завершить роман. Посадите меня в такси.

Когда я вернулся в квартиру, Костик сидел на диване, по-прежнему прижимая к себе папку. Он сфокусировал на мне ошалевший, сияющий взгляд.

– Лекс. Он не аферист?

Я расхохотался:

– Дурак ты, братец! Он светило! Ты хоть понимаешь, что сегодня произошло? Таратута никогда никого не хвалит, просто не умеет! Того, что он наговорил тебе и о тебе, с лихвой хватило бы на сто писателей!

– Правда?

– Кость, мне пора ехать, Ксюха вот-вот заявится...

– Она позвонила. Задерживается.

То, что происходило между Оксаной и Костей, мне не нравилось, и не нравилось давно. Но свою точку зрения я предпочитал держать при себе.

– Тогда пьем кофе, – бодро сказал я.

– Сварю. – Костя поднялся с дивана, прижимая к груди папку.

Я подошел и аккуратно отобрал ее. Костя поднял на меня глаза.

– Я откуда-то знал, что так и будет, – сказал он.

– Ты мне расскажи, что у тебя с работой, – сказал я. – Ноябрь заканчивается. Если не ошибаюсь, ты должен был выйти в кондитерский концерн чуть ли не месяц назад.

* * *

Костя боялся признаться себе, что с кондитерами повторяется та же история, что и с «Золотой Ладьей»: его обманут.

Правда, начиналось все вполне парадно: в конце сентября он отвез в управляющую компанию заполненную анкету и копии требуемых документов, сдал их на проверку сосредоточенному и неразговорчивому сотруднику службы безопасности и заручился обещанием зампредши по кадрам, что он принят, – осталось лишь соблюсти формальности.

После чего вежливо отказал в нескольких организациях, сказав, что принят на работу и проходит процедуру оформления. Он удалил свое резюме со всех сайтов, на которых оно было размещено, но, так как оно «провисело» достаточно долго, три недели ему продолжали звонить и приглашать на собеседования. Каждый раз Костя с извинениями отказывал.

Оксана, узнав, какая организация берет Костю на работу, обрадовалась, сказала, как ей известно, люди в управляющей компании подобрались энергичные, деловые, хваткие; группа компаний набирает обороты; человек, который придумал объединить три такие мощные организации в единую структуру, – гений. Попасть туда на работу – отличный шанс. И мама, и Маша с Ваней, и друг Лекс Померанцев радовались тоже. Лекс посоветовал сделать глубокий вдох, отпустить ситуацию и на время забыть о работодателе, сосредоточившись на книге. Что Костя и сделал.

Он позвонил в отдел кадров только двадцать второго октября, в пятницу, когда прошли все оговоренные сроки проверки. И с первых слов курировавшей его оформление кадровички понял, что начались странности. «Да, – сказала она, – проверка окончена, противопоказаний не выявлено (противопоказаний! – внутренне ухмыльнулся Егоров), процедура идет своим чередом». «То есть, существует вероятность выйти в ‘‘Одоевский’’ первого ноября?» – вежливо уточнил Костя. Повисла пауза. Кадровичка неохотно сказала, что зампред Елена Петровна в отпуске до третьего ноября, так что представить Костины документы руководству управляющей компании некому. «А Полина Адамовна?» – спросил Егоров. «Увы, не тот уровень. Необходимо дождаться возвращения из отпуска Елены Петровны. Вам лучше перезвонить после ноябрьских, поскольку, сами понимаете, первые дни после отпуска сумасшедшие, ни до чего...»

Стараясь не паниковать, Костя работал над книгой две недели, встречался с сыном, ездил к маме и на кладбище к отцу и дяде, слонялся по квартире, готовил ужины к возвращению с работы Оксаны и даже пару раз первое – за месяцы вынужденного бездействия он научился неплохо варить борщ и харчо, правда, делать этого не любил, считая совсем уж бабским занятием. Встревоженную Оксану старался всячески успокаивать, хотя у самого на душе кошки скребли.

Девятого днем он позвонил в кадры, выяснил, что его документы представлены руководству группы, оно дало добро на прием нового сотрудника, и назавтра его приглашают в управляющую компанию на встречу с первым зампредом, который курирует концерн «Одоевский». Первый даст кое-какие наставления, расскажет, как следует поступать в тех или иных ситуациях: обстановка в концерне не из простых.

К назначенному времени – одиннадцати часам – Костя, безупречно одетый, благоухающий парфюмом, прибыл на переговоры... и два с половиной часа прождал в приемной: у Василия Устиновича прошла незапланированная встреча с инвесторами из Швейцарии, после которой он уехал на бизнес-ланч с какими-то заокеанскими хмырями...

Когда наконец первый зампред соблаговолил принять Егорова, тот был настолько измучен ожиданием, что далеко не сразу сумел включиться в разговор. Василий Устинович, внешне напоминающий Ельцина (в лучшие годы первого российского Президента), с низким тягучим голосом, большими руками и проницательным взглядом, расспрашивал Костю о житье-бытье долго и с пристрастием: то ли тянул время, то ли искал зацепку для отказа. Костя от вопросов не уходил, подробно отвечал на все.

Никаких деталей о будущей работе в «Одоевском» и проблемах, которые могут там возникнуть, Костя так и не услышал. Василий Устинович отделался общими фразами о «непростой обстановке», «периоде притирки фабрик друг к другу», «становлении группы» и сказал, что, по его, да и не только его, мнению, господин Егоров – профессионал, сам во всем разберется на месте, а при необходимости всегда сможет обратиться за помощью и консультациями к руководству управляющей компании. Пожелал удачи и, поднявшись, с натянутой улыбкой проводил до двери кабинета.

Костя заглянул к Полине Адамовне, доложил, что встреча прошла успешно. Ему показалось, что Полину слегка перекосило, когда он появился. «Ждите звонка, Костя, – сказала она. – Приказ о вашем назначении – на столе у председателя правления, документ может быть подписан в любой день и час».

Следующие полторы недели, до восемнадцатого ноября, никто так и не позвонил. Костя жил ожиданием сразу двух приговоров: Оскар Гумбольтович дочитывал текст первой книги романа, и вот-вот должен был быть подписан приказ о приеме на работу.

Девятнадцатого Егоров не выдержал и позвонил в «Русский кондитер» сам. Долго не мог попасть на девушку-кадровичку, которая его курировала: то она вышла, то обедает, то на переговорах, то уехала и вернется к концу дня. «Бегает от меня», – подумал Костя.

В следующий раз позвонил только двадцать второго, в понедельник, во второй половине дня. Его сразу соединили с Полиной Адамовной, которая ледяным тоном сообщила, что в ночь с двадцатого на двадцать первое ноября скончался генеральный директор фабрики «Шоколадный берег», проработавший в отрасли без малого пятьдесят лет. Всю неделю руководство управляющей компании будет заниматься организацией и проведением похорон, траурными мероприятиями.

«Но вы сами сказали, – осторожно вставил Костя, – что приказ о моем назначении лежал на подписи у руководства с десятого ноября!»

«К сожалению, Константин Геннадьевич, он по ряду причин так и не был подписан. Нужно подождать».

«Понимаете ли, – сказал Костя, – по требованию Елены Петровны я отказал по всем предложениям работодателей, ориентируясь на вас, и удалил свое резюме со всех сайтов. Как мне прикажете поступать?»

«Ждать, – повторила Полина Адамовна приличествующим моменту скорбным тоном. – Пройдут траурные мероприятия, потом я быстро сгоняю в отпуск...»

«Что?! – не выдержал Костя. – Вы уходите в отпуск?!»

«Да, – ответила она. – До тринадцатого декабря».

«А без вас мой вопрос кто-то может решить – при условии, что приказ подпишут?»

«Боюсь, что нет, – сказала Полина Адамовна. – Наберитесь терпения, Константин Геннадьевич. Вы без пяти минут начальник хозяйственного департамента концерна ‘‘Одоевский’’». И повесила трубку.

«Да, – сказал Костя в гудки. – Умывальников начальник и мочалок командир...»

Вечером, когда он изложил ситуацию Оксане, она вновь подумала: «Ты был чертовски прав, Санчо. Он притягивает неприятности. Его так и хочется обмануть».

Она чуть было не сказала это вслух.

* * *

Стас не помнил, как дотащил эту сумасшедшую ведьму-самоубийцу до мели, где доставал до дна ногами. Он наглотался соленой морской воды, мышцы болели; пока нырял, выискивая ее на глубине, в кромешной тьме, потерял кроссовки. На камнях несколько раз оскальзывался и все-таки порезал левую ногу обо что-то острое на дне.

«На хрена я ее тащу? – пару раз возникала предательская мысль. – В ней столько воды, что наверняка не откачать». Но он все равно тащил.

До каменных ступеней с перилами – подъема на платный пляж – оставалось метров десять, а он все никак не мог их преодолеть: бьющая о пирс волна рикошетом относила их назад. Он то и дело встряхивал девку, не давал ей погружаться, и выгребал сильными руками к берегу, но усталость прошедшего дня и количество чудо-пива Олежи давали о себе знать: Стас слабел.

Ведьма не подавала признаков жизни. «Брось ее, – сказал голос в голове в который раз. – Ей хана, она в нирване. Ты сделал все, что мог. Выбирайся сам».

И почему-то именно это настолько разозлило Стаса, что он в пять сильных гребков, подтаскивая утопленницу, преодолел расстояние до берега, подхватил ее, неподъемную, перекинул через плечо и пополз по ступеням наверх, как альпинист-новичок на Монблан.

Зрелище было жутковатое, в чем-то даже инфернальное: по темной дороге от пляжа к городу странной кривой, спотыкающейся походкой (не мог нормально наступить на раненую кровоточащую ногу) шел огромный босой мокрый человек и нес на плече... куль-не куль, человека-не человека...

Где-то далеко на востоке еле заметно светало.

Напарник Олежи стоял у ворот, просунув свою крысиную мордочку между прутьев ограждения и с выражением панического ужаса на лице глядел на Стаса.

– А где... Олежа? – из последних сил выдавил Стас, чувствуя, что вот-вот упадет.

– Спит, – пробормотал напарник. – Не велено будить. Стас, это ты?

– Нет... тень отца Гамлета... Ворота открой, бена мама...

– Стас, это точно ты? Мы тебя уже не ждали...

– Ты, сука, ворота открой, – задушевно попросил Стас, – а там мы разберемся, я это или не я...

В этот момент ведьма на его плече шевельнулась, закашляла, и ее вырвало.

– А-а, б... – выругался Стас и, собрав остатки сил, сделал шаг вперед. Заорал: – Быстро ворота, гнида!!!

...Тело ее сотрясали конвульсии, в горле клокотало; ее то и дело тошнило морской водой с остатками пищи.

– На бок, на бок поверните, – слабым голосом произнес сидящий на полу у стены Стас. – Захлебнется...

Олежин напарник захихикал:

– По второму кругу... – и тут же словил затрещину от Олежи.

Они едва успели перевернуть девку на бок – из нее хлынуло потоком; она кашляла, тряслась, выгибалась дугой и харкала. В помещении повис смрадный запах.

– Бормочет что-то, – сказал Олежин напарник.

– Убирать кто будет? – спросил Олежа, сверля злобным взглядом Стаса. – Навязался на мою голову... Говорил вчера – домой поезжай...

– Лондон... Лондон... – сказал Олежин напарник, вслушиваясь. – Англичанка, что ли?

– Джек Лондон, – сказал Стас. Он почти лежал на полу, не в силах даже сидеть. – Писатель американский. Его герой тоже топился.

Словно в ответ на его слова девка хрипло заорала, выгнулась – и из нее вновь хлынул поток воды. Олежа отскочил, сплюнул и повернулся к напарнику:

– Чего замер, придурок?! Тащи ведро и швабру! Успеть бы до утра убраться... Б...ди, навязались на мою голову...

Проходя мимо Стаса, Олежин напарник задержался и спросил:

– А ты откуда знаешь? Ну... про Джека Лондона? Стас, лежащий в полуобмороке на полу, открыл глаза и осмысленно поглядел на него.

– Не всегда же я был... грузчиком мебели, – сказал он.

Глава 11

Декабрь и январь стали для Кости временем потрясений и открытий – в основном неприятных и драматических. Словно таинственный «кто-то» продолжал испытывать его на прочность. Впрочем, среди более-менее житейских происшествий закралось одно, не укладывающееся в эти рамки. Но – все по порядку.

Седьмого декабря днем, когда Оксана была на работе, а Костя работал над романом, перечитывая главы первой книги, шлифуя их, доводя до совершенства, раздался звонок в дверь.

На пороге стояла Елизавета. Костя был так поражен, увидев ее, что замер у двери.

Она сняла шапочку, отряхнула ее тут же, на лестнице, от снега, отворачивая холеное лицо от ледяных брызг, и начала расстегивать шубу.

– Снегопад на улице – дороги не видно... Такой бы в новогоднюю ночь, – сказала Елизавета и посмотрела на Костю. – В квартиру-то пустишь или на лестнице будем разговаривать, на радость соседям?

– Извини, – промямлил он и отступил. – Просто я не ожидал...

Она вошла, энергично разделась, развесила своего песца на плечики, погладила и поворковала с Фолиантом, который крутился здесь же, под ногами, и, кажется, был рад ее видеть.

Костя был растерян и совершенно не понимал, как себя вести.

– Э-э... Чаю? – неловко предложил он.

В него уперся жесткий взгляд зеленых глаз сестры.

– Развлечения потом, – сказала она. – Сначала дела.

Она прошла в комнату, огляделась, поставила сумочку на диван и села.

– Как с работой?

– Так себе, – пожал плечами Егоров, не желая посвящать сестру в подробности взаимоотношений с «Русским кондитером». – Ищем.

– Шансы есть?

– Шансы есть всегда.

– А это? – Она кивнула на экран компьютера с заставкой на «рабочем столе» большой фотографии первоклассника Вани Егорова. К счастью, файл с романом был свернут.

– Рыскаю в Интернете... Чем обязан, Лиза? – Он сел на стул у стола напротив нее.

– Я приехала мириться, – сказала она.

Костя подумал, что ослышался. Он слишком хорошо знал характер сестры, чтобы поверить в это.

– Мы все были не правы, – продолжала она, – но я знаю, что папа не хотел бы нашей ссоры, по какой бы причине она ни произошла, пусть и по столь... трагической. Помнишь, сколько мы воевали и дрались в детстве, когда были живы родители?.. – Лицо ее порозовело, на глазах выступили слезы. – Они всегда мирили нас. Мы родные люди, Костя, и должны держаться друг друга. Прости меня, пожалуйста. Не сердись. Смерть отца... Это было такое горе, что я не отдавала отчета...

– И ты меня прости, – деревянным голосом сказал Егоров. Он все еще сомневался.

– У меня с собой кое-что есть... – Лиза открыла сумочку и извлекла плоскую блестящую металлическую фляжку.

– Пьешь втихомолку? – спросил он с улыбкой.

– Ну тебя, дурак! Давай-ка дернем мировую. – Она шмыгнула носом, успокаиваясь. – Здесь хороший армянский коньяк.

– Ты всегда была неравнодушна к лучшим представителям этой замечательной нации. – Он поднялся и пошел к серванту за рюмками. – Я помню, как, впервые увидев по телевизору Левона Оганезова – тебе тогда было лет десять, – ты завопила: «Батюшки-светы, какой мужчина!»

Лиза за его спиной затихла. С рюмками в руках он повернулся и посмотрел на нее. В руке у сестры вместо фляжки с коньяком были какие-то бумаги.

И выражение ее лица... Совершенно изменилось.

Он вернулся к столу и поставил рюмки рядом с клавиатурой.

– Что это?

– Прочитай и подпиши. – Она протянула ему бумаги.

Костя сел и пробежал глазами текст.

«Я... Егоров Константин Геннадьевич... дата рождения... адрес места жительства... безвозмездно отчуждаю в пользу... Фомичевой Светланы Николаевны... часть загородного дома, расположенного... договор вступает в силу с момента подписания...»

Он поднял на нее глаза:

– Что за бред, Лиза?

– Дарственная, – сказала она спокойно. – Ты же прочитал.

– А кто такая эта Фомичева Светлана Николаевна?..

– Моя дочь, Костя. Твоя племянница. Ты совсем того? Надо чаще встречаться.

– Нет, это ты того, – сказал он, осторожно откладывая бумаги. – С чего ты решила, что я подарю вам свою половину дома? У меня, вообще-то, есть наследник, да я и сам пока... никуда не собираюсь.

– Иван последние несколько лет на дачу не ездит, – сухо сказала Лиза.

Он вздохнул с облегчением и откинулся на спинку стула: теперь ясно, зачем она приехала! Костя посмотрел на сестру веселым взглядом.

– Плохой из тебя делец, – сказал он. – Нужно было сперва напоить меня, уболтать, глядишь – я бы и подписал. А на трезвую голову я пока еще слишком хорошо соображаю.

– Подпиши, Костя, – сказала Лиза угрожающе, – это мой дом.

– Половина – конечно. Она всегда твоей и была.

– Весь.

– С каких пирогов, сестренка? Кто же это тебе присоветовал? Небось, и нотариусу заплатили за составление? Но он вас плохо проконсультировал. Слушай, вы вконец обнаглели с твоим... не помню имени... Даже не продать, а подарить!

– Твоей ноги там не будет, – сказала она с ненавистью.

– Даже если и так. Даже если полдома сгниет и развалится... Твой урод – он безрукий, ни хрена делать не умеет... И вы туда не войдете. Я съездил на днях на дачу и всобачил такую сигнализацию, что через минуту после взлома там соберется вся округа с тридцатикилометрового радиуса. Да пару ловушек-сюрпризов... от бомжей. Оказывается, не только от бомжей. А как отключить все это, знаю только я.

Он говорил столь легко и убежденно, что Елизавете в голову не пришло заподозрить блеф.

– Костя, тебе все равно ничего там уже не понадобится, ты не приезжаешь совсем. – Она продолжала цепляться. – Тетя Лена старая, ей одной там трудно. Еще год-два, и она тоже перестанет ездить. Ладно, если ты уперся... Поговорим о цене. Сколько ты хочешь?

Он взял со стола бумаги и бросил ей на колени.

– Не о чем говорить. Мир с тобой обходится мне слишком дорого, но дело даже не в этом... Если твой отец и мой дядя смотрит сейчас на нас, он огорчен тем, какой... – Костя запнулся, – лицемеркой стала его дочь.

Она вскочила:

– Ты не смеешь...

Он смотрел на нее с иронией:

– Почему? Ты же посмела! На самом деле, я благодарен тебе, сестренка. Ты сравняла счет. Я был очень виноват переда вами, дядей Гришей... Чувство вины висело на душе стопудовым булыганом. Ты своим визитом немного облегчила мой груз. Теперь я понимаю, как ты относишься ко мне, и вины перед тобой почти не ощущаю.

Она вылетела в прихожую и быстро начала одеваться.

– Нет, но на что вы рассчитывали?! – крикнул он.

Ответа не последовало. Хлопнула входная дверь.

...О визите сестры некоторое время не знал никто, кроме Лекса Померанцева. Костя считал, что может доверять только ему.

* * *

– Я не знаю, что делать, мам. Весь мир на меня ополчился.

– Не преувеличивай, – сказала Елена Петровна. – У тебя есть я, Ванька, Оксана...

– Оксана?

– Ну и что? Любой человек имеет право на ошибку. Ты тоже не ангел с крыльями... Алеша, настоящий друг, стоит десятка приятелей... Просто полоса такая в жизни. Она скоро закончится.

– Когда?

– Не знаю. Го д тяжелый. Високосные года всегда трудные. Через три недели наступит Новый год, и все изменится.

– Ты в это веришь?

– Конечно. Стала бы я тебя обманывать? Ну все, давай, звони этой Адамовне, она наверняка вернулась с обеда.

Полина Адамовна произнесла то, чего Костя ждал и боялся. Да, его кандидатура была отличной во всех смыслах, и он очень хорошо подходил на эту должность. Но ситуация в «Одоевском» в последнее время настолько переменилась, что какое-то время вакансия будет неактуальна.

«Сколько?» – спросил Костя.

«Трудно сказать. Месяц... или полгода. Сейчас перед руководством группы стоят несколько иные задачи, закрываются вакансии мелкие и сиюминутные, а решения по должностям большим, политическим откладываются».

«Вы хоть понимаете, в какой ситуации я оказался по вашей милости? – сказал Костя. – Отказал по всем предложениям, убрал резюме с сайтов... А вы мне лопочете что-то про изменение ситуации. Как такое может быть?»

«Что поделать, Константин Геннадьевич, – спокойно говорила Полина Адамовна. – Поиск работы – своего рода лотерея... Угадал – значит, выиграл. Вам просто немного не повезло».

«Ничего себе – немного, – сказал Костя, стараясь сдерживаться. – Я остался без денег, без работы, без предложений, а вы говорите ‘‘немного не повезло’’? Мне нужно все начинать заново! Я и не предполагал, что такая серьезная компания на деле – сборище шаромыжников».

«Никакой иной информации на данный момент у меня для вас нет, – сухо сказала Полина Адамовна, «проглотив» «шаромыжников». – Есть желание – ждите. Возможно, ситуация поменяется, но гарантировать ничего не могу».

Костя положил трубку.

– Это похоже на анекдот, – сказал он матери. – Как только возникает ощущение, что вот оно, мое... все немедленно рушится. От этого можно сойти с ума. Скоро год, как я без работы.

– Подожди, Костя, пока не сходи. Для чего-то так нужно. Уже появилось в твоей жизни нечто, или вот-вот появится... Оно компенсирует, перевесит бесконечные потери.

«Странно, – подумал Костя. – Мама не знает, что я пишу книгу. А говорит так, будто чувствует... Правильно ли то, что я до сих пор ей не сказал?»

– У тебя есть выпить? – спросил он.

– Есть. Ты же знаешь, я привыкла загодя готовиться к празднованию Нового года. Это единственный праздник, который я люблю по-прежнему – как в детстве. Потихоньку запасаюсь: шампанское, бутылочка хорошего красного вина, водка, икра, грибочки маринованные...

– Давай твою водку раздавим? – предложил он. – Деньги я отдам.

– Деньги я бы не взяла, но пить тебе сейчас не надо, Костя. Послушай мамочку, поезжай домой, расскажи все Оксане, посоветуйся с ней. Ситуация не критичная: Оксана пока работает, на жизнь вам хватает. Попробуй начать устраиваться заново.

«Никакого заново, – думал Егоров, шагая к метро. – Я набрал высоту принятия решения. Я должен его принять, это решение. Не будь Ритентиты и его оценки – я бы колебался.

Но после его визита все изменилось.

Наверное, так и должно быть. Как сказал бы Лекс, судьба отсекает тупиковые пути. ‘‘Импорт Русь’’, ‘‘Кондитеры’’, два десятка других организаций, контор – всего лишь тупиковые пути: никуда не ведут, закончились ничем.

А книга...

Идя через испытания, обман, болезнь и предательства, я продолжаю создавать ее, конструировать свой мир. Книга – моя единственная опора.

Возможно... Возможно, я не в состоянии противостоять объективным жестокостям этого мира. Я слишком воспитан и деликатен, чтобы бороться, проламываться вперед. Но у меня есть другой путь.

Не умея выстроить систему взаимоотношений с этим миром, я создам свой».

И словно в ответ на его мысли где-то неподалеку ударил церковный колокол, и его чистый звук разлился в морозном воздухе.

* * *

В доме давно никто не жил. В комнатах было пыльно, на углах висела легкая «домашняя» паутина, в ванной вокруг сливного отверстия – ржавые разводы. Дверца шкафа, висящая на одной петле, жалобно скрипнула. Много месяцев не стиранные занавески выгорели на солнце, на посуду в серванте было жалко смотреть.

Не разбирая вещи, Ольга переоделась, распахнула серые от грязи и пыли окна и взялась за дело.

Во встроенном шкафу в туалете нашлись полузасохшие остатки гелей для мытья бытовых поверхностей, немного полироли (просроченной... ну, да это не продукты!), какие-то порошки и заскорузлые губки. Некоторые рассыпались в руках, другие продержались небольшое время. В углу за креслом она обнаружила две старые, ни на что не годные наволочки – и без жалости порвала их на тряпки.

Как там говорила тетушка Чарли? «У меня сегодня большая стирка». Ольга мыла, чистила, драила, стирала пыль; имеющиеся запасы бытовой химии при столь масштабном подходе быстро закончились, тогда она сбегала в хозяйственный, благо он был через дорогу, накупила губок, салфеток, швабру и несколько насадок к ней, флаконов с разнообразными моющими средствами, вернулась – и с удвоенной силой принялась за работу.

Часа через три, когда квартира стала похожа на жилье, но еще не все задуманное было сделано, ей захотелось есть. Ольга дала себе слово, что перекусит только тогда, когда закончит. Она вымыла полы в комнатах и на кухне, во всех цветочных горшках взрыхлила и полила землю и сполоснула сами цветы, спасая их от многодневной сухой пыли, отдраила ванну и туалет, оттерла жирные пятна на холодильнике и плите. Везде с полиролью вытерла пыль, свалила в кучу возле старенькой стиральной машины белье. На кухне перемыла всю посуду. В часах с кукушкой почистила механизм и завела их, тщательно промыла внутри холодильник «Харькiв» и включила его в сеть.

Выяснилось, что стиральная машина не работает. Она созвонилась с хозяйкой, узнала, к кому следует обратиться, и набрала номер. Человек оказался на выходном, сразу пришел, споро починил машину, объяснил, как пользоваться. Прикрутил дверцу у шкафа. Скупо подивился на чистоту – видимо, бывал здесь не раз уже после того, как дом стал приходить в запустение; несколько раз оценивающе смерил взглядом Ольгу, как бы взвешивая, могла ли она сама совершить такую революцию, или кто помогал. Денег взял мало, хмуро буркнув: «Рекламная акция... Это... обращайтесь, ежели чего...» – и ушел. Ольга загрузила машину, засыпала порошок, вытащила и повесила на раковину шланг, нажала «Старт» и только тогда, присев, огляделась.

Прошло шесть с лишним часов с того момента, как она переступила порог дома. Он преобразился и сейчас много больше походил на жилье человека, чем в первые минуты. И, как любое творение своих рук, дом нравился Ольге все больше. Она налила в чайник воды и включила огонь на плите.

В сумке оставались бутерброды, которые дала ей с собой Вера Ильинична. Еще она нашла два поездных пакетика чая и прямоугольник рафинада. Ольга слопала все бутерброды, собрала и ссыпала в рот крошки, выпила большущую чашку чая, нетвердой походкой добрела до тахты и рухнула на нее, не раздеваясь. Того, как подпрыгивала и грохотала стиральная машинка, выполняя некую примитивную процедуру отжима, она не слышала.

Она проснулась ночью, села и несколько секунд оглядывалась, не понимая, где находится и что здесь делает. Вспомнив, поднялась и побрела на кухню к стиральной машине. Выгребла из нее гору постиранных вещей, часть развесила на веревках в ванной, часть – на балконе. Вернулась в комнату, снова улеглась на неразобранной тахте, не раздеваясь, на старую подушку без наволочки со свалявшимся пухом. И быстро уснула.

Ей приснился Пашка.

Собственно, Ольга с ним никогда и не расставалась. Он был с ней постоянно, в тайном, глубоком уголке ее души. Даже в годы замужества. Но присниться вот так, реально, почти осязаемо... Это произошло впервые за последние несколько лет.

Будто бы она гуляет вдоль Оленьих прудов в Сокольниках. Людей почти нет, пара старушек на лавочке да молодая мамочка с коляской. Весна, запах пробуждающейся природы. Случайно повернув голову, она видит на том берегу пруда идущего в противоположную сторону Пашку. На нем джинсы, рубашка в клетку и легкая куртка, а рядом колли на поводке, гривастый, ухоженный и смирный.

«Откуда собака? У Пашки никогда не было животных, даже хомячков!»

Ольга очень обрадовалась, увидев его, остановилась и стала кричать, звать Пашку. Он шел медленно и не слышал. Она побежала вдоль пруда, рассчитывая догнать его, но когда оказалась на том берегу, Пашка необъяснимым образом был далеко, хотя двигался все так же медленно, почти механически. И собака на таком расстоянии казалась большой игрушкой.

Она все-таки предприняла еще одну попытку догнать... Но он без малейших усилий ускользал.

Она только запомнила, что выглядел он ровно так, как в последнюю их встречу весной девяносто третьего. Тогда они сидели в шашлычной в Сокольниках, ели замечательный шашлык. Павлик сказал, что послезавтра улетает в срочную командировку, всего на неделю. Вернется, и им следует подумать, как жить дальше. Возможно, заметил он со всегдашней своей насмешкой в темных глазах, стоило бы поразмыслить о совместном ведении хозяйства. «Ты делаешь мне предложение?» – изумилась Ольга. «Пока нет, – ответил он. – Но чего только не бывает в жизни...»

Никакого Аркадия, выкидыша, глупейшей подставы на работе и последующего увольнения, никаких мыслей о смерти не было и в помине.

Тогда в шашлычной он положил на стол перед ней листок, исписанный его красивым, совсем не мужским почерком. «Тебе, – сказал он. – Написано полгода назад. Хотел подарить на Новый год, но не получилось» (они в конце декабря разругались в пух из-за какой-то ерунды и отмечали праздник порознь).

Это было третье – и последнее – посвященное ей стихотворение в прозе. Возможно, самое красивое из трех. Совершенно точно – самое любимое... наверное, потому, что последнее.

Больше они не виделись. Пашка, капитан ФСБ, сотрудник Службы внешней разведки, из командировки не вернулся. Ольга пыталась разыскать его, но женой ему не была, запросы оставались без ответа, а других родственников у детдомовца Паши Колесникова не имелось.

Звук твоих шагов так сладок, так манящ и недосягаем, так неприступно-холоден и так призывен, что я бегу за тобой со всех ног, гулко стуча каблуками по булыжникам мостовой. Я бегу очень быстро, а ты идешь не торопясь, но все равно получается, что ты идешь быстрее, чем я бегу... Или я бегу медленнее, чем ты идешь. И люди вокруг нас застыли в онемении, прекратив пустые, день ото дня повторяющиеся разговоры; они смотрят, как я бегу за тобой, и удивляются, а некоторые даже смеются, зная, что мне не догнать тебя, – пусть их; они смеются потому, что за ними никто никогда не то что не бежал так – даже не шел, еле волоча ноги.

А ты идешь, точно и навсегда ставя каблучки на мостовую. Каждый твой шаг – мгновение вечности, оттого оно сродни самой вечности; и, хотя на старой площади темно, я вижу каждый твой шаг, я чувствую каждое мгновение вечности и упиваюсь этим ощущением: мне радостно за тебя, что ты так идешь, ровно, четко; идешь и несешь себя, как настоящая прекрасная женщина. Идешь и знаешь себе цену.

Я бегу со всех ног... Тело мое, подавшееся вперед, уже далеко от ног; я делаю шаг, но тело уже впереди, поэтому мне приходится бежать быстро – быстрее, чем я бегу и чем могу бежать. Мое состояние сродни состоянию человека, который вот-вот взлетит; жаль, что я умею мыслить и понимаю, что это невозможно.

Но ты идешь и никогда не оборачиваешься, не смотришь по сторонам и не опускаешь глаза в ответ на беззастенчивые мужские взгляды. И оттого, что ты не краснеешь, смотришь в глаза – они сами теряются и отводят взгляд.

Ты идешь вперед не останавливаясь, дышишь ветром и ловишь на ладонь падающие листья, позволяя им пожить еще несколько мгновений... Ты слышишь, что кто-то бежит сзади, молча, плача, выбиваясь из сил, но не станешь оборачиваться. Он должен тебя догнать. Ты знаешь – должен.

А если не сможет... Что ж, это его беда. Его – но нисколько не твоя.

...Проснувшись, Ольга некоторое время проплакала – главным образом, оттого, что Пашка долго ей не снился и пришел именно теперь: не то предостеречь от опрометчивого шага, не то поторопить.

«Я прождала тебя три года, – подумала Ольга. – Слишком мало, если не веришь, что тебя нет, и слишком много, если знаешь это. Три года. А потом – без тебя – моя жизнь превратилась в сплошную черную полосу, череду ошибок, первой из которых был Аркадий».

Утром она сходила в магазинчик по соседству, купила кофе, хлеба, масла, сыра, яиц, немного овощей и пару окорочков. Ни к чему слишком забивать холодильник, если не знаешь, когда это случится.

Было девять часов; работающие горожане разъехались по работам, дети – по школам и детским садам. Остались старики и молодые мамочки с младенцами. Готовя завтрак и поглядывая в окно, Ольга видела пару мамаш, прогуливающихся с колясками.

Ольга с аппетитом поела, проверила белье на балконе и в ванной. Часть его высохла; она сняла белье, бросила кучей на тахте, в крохотной кладовой нашла старую, колченогую гладильную доску и электрический, советских времен, утюг. Долго не решалась включить его в сеть, потом махнула рукой и воткнула вилку в розетку. Ничего страшного не произошло; утюг начал медленно нагреваться. Запахло жженой пылью, и Ольга распахнула окно.

Она раскладывала на гладильной доске вещи, прыскала водой из пульверизатора, обнаруженного во встроенном шкафу, и с удовольствием наглаживала. О чем-то негромко рассказывало местное радио, птицы щебетали во дворе; легкий ветерок из окна овевал ее разгоряченное лицо. В эти минуты Ольга была почти счастлива.

Она уже убирала доску в кладовую, а утюг поставила на подоконник перед распахнутым окном – остывать, когда в дверь позвонили. Глянув в зеркало в прихожей (и оставшись недовольной своим отражением), она щелкнула замком.

На пороге стояла темноволосая полноватая женщина лет сорока или около того, одетая в зеленый спортивный костюм и шлепанцы. Она была когда-то хороша, и воспоминание о красоте было написано на ее лице; она и теперь все еще была довольно привлекательна, но броская красота молодости чуть оплыла, выровнялась, пришла в гармонию с возрастом.

– Здравствуйте, – сказала она чистым грудным голосом и протянула руку. – Я Эля. Мы ваши соседи.

– Здравствуйте. Ольга. Заходите, пожалуйста! – Ольга улыбнулась и отступила, пропуская Элю в дом, и только после этого пожала протянутую мягкую ладонь, чтобы не «через порог».

– А мы с мужем гадаем: кто это второй день в окнах соседки нашей, Ильиничны, мелькает... Сегодня-то я уж ей позвонила, она и говорит: постоялица у меня, приехала отдыхать из Москвы. Вот и думаю: зайду познакомиться. Городок-то маленький, все тут друзья, либо приятели, а то знакомые.

– Спасибо, что зашли, – искренне сказала Ольга. – Проходите в комнату. Хотите чаю или кофе?

– Да я ненадолго. Спасибо, мы завтракали. Дочь дома одна, ей заниматься нужно...

Эля вошла в комнату и неподдельно, чисто по-женски, от души всплеснула руками:

– Ну вот и вот! Чистота-то! Все другое, будто и дом другой! У Ильиничны такой чистоты никогда не было, хоть и хозяйка она хорошая, блюла дом. Это же сколько времени нужно было потратить, чтобы такую красоту навести?..

Ольга украдкой наблюдала за ней. Новая знакомая ей понравилась.

– Да ну, ерунда... – Она опустилась в старенькое кресло. – Вы присаживайтесь, Эльвира...

– Какая Эльвира, вы еще по отчеству скажи´те! – У соседки был славный говорок, мягкое «г». – Эля я. И вас Олей буду называть, разрешите? – Она села на тахту, на краешек, и сидела пряменько, бесхитростно глядя на Ольгу.

Та, улыбнувшись, кивнула.

– Вы ведь там, в Москвах-то, люди все сплошь важные, а мы тут простые, нам эти китайские церемонии ни к чему, только мешают. Вы надолго к нам?

– Пока не знаю, Эля. Не решила еще.

– А что ж одна, без никого?

– Кто работает, кто учится...

– И ребенка в Москве оставили? Может, не стоило?

– Детей у меня нет, – сказала Ольга вымученно.

– Да? – растерялась Эля. – Значит, я не поняла. А кто учится-то?

– И все-таки поставлю чайку! – Ольга поднялась. – Хоть по чашке, но мы выпьем. Это же недолго...

Она вышла на кухню. Пока она там суетилась, Элю не было слышно. Вернувшись в комнату с чашками, Ольга увидела, что соседка все так же сидит на краешке тахты, и подивилась деликатности новой знакомой.

Ольга поставила чашки на старый, широкий, рассохшийся табурет неопределенного цвета, придвинула его к тахте, сходила за сахаром, лимоном и конфетами. Эля следила за ней почти с ужасом.

– Что ж вы меня, Оля, в неловкость вгоняете, – пробормотала она. – Я ведь только на пять минут зашла, познакомиться, а вы...

Ольга засмеялась.

– Вот если б не вы ко мне, а я к вам заглянула, – сказала она, – вы бы меня обедать усадили и без первого-второго просто из-за стола бы не выпустили...

– Откуда знаете?

– Догадалась. Так что плохого, если я просто напою вас чаем?.. Как вы живете?

– Обыкновенно, – Эля пожала плечами. – До богатства далеко, не шикуем, но с хлеба на квас тоже не перебиваемся. Муж в порту в Севастополе работает, инженером. Я за домом и дочкой приглядываю. Девочка хорошая, умная не по годам, только болезненная. С детства. Школу то и дело пропускает. Там ее жалеют, на второй год ни разу не оставили, да и с оценками стараются не обижать. Она у нас хорошистка. Если б не болела, была бы отличницей... Родители мои в Ялте живут, мужнины умерли. Родственников по Украине хватает: то одни в гости позовут, то другие приедут... Так и живем. Обычно. На роман не хватит.

Она посерьезнела, большие темные глаза стали печальными. Одним глотком допила чай, к сахару и конфетам не притронулась.

– Завтра суббота, Оля. Вы приходите к нам вечером. Чаю попьем, поболтаем... С мужем и дочерью вас познакомлю. Они у меня хорошие. Придете?

– Обязательно, Эля, – сказала Ольга.

Эля поднялась.

– Пора мне. Анюта заждалась. А живем мы во-он в том доме, – она показала из окна. Дом стоял напротив, через двор. – Третий этаж, одиннадцатая квартира. Часам к шести. Спасибо за чай, Оля.

Она еще раз мельком оглядела комнату, в глазах блеснуло восхищение.

– Вы только, пожалуйста, не смейтесь над нами, – сказала она, выходя.

– С чего вы взяли? – удивилась Ольга. Ее неприятно задела эта фраза.

– С того. Вы, приезжие, всегда смеетесь над нашей простотой и откровенностью. Я понимаю: вы живете иначе, у вас другие отношения... Мне показалось, Оля, что вы... не станете насмешничать. До свидания.

Вот и появились у меня здесь знакомые, подумала Ольга, закрывая за гостей дверь. Главное – не успеть ни к кому привязаться...

Она вымыла и высушила голову, оделась и пошла исследовать город.

Он и впрямь оказался небольшим и уютным. С одной стороны – море, с другой горы. В предгорьях тут и там лепились частные домишки, наподобие того, в котором жила она, и поплоше. Богатых и красивых домов здесь было мало, все они выстроились поближе к морю, на центральных улицах.

На набережной – главной достопримечательности городка – народу было мало: туристический сезон еще не начался. И вообще, это не Ялта, не Севастополь: минимум развлечений, и все они какие-то простецкие. Она предположила, что и летом тут нет наплыва туристов. Не распробовали еще это место.

Ольга прогулялась от центра до конца набережной и двинулась дальше по тропинке между горами и морем. Тропинка постепенно поднималась, забирая в горы, и вскоре завершилась небольшой ровной площадкой, огороженной по краям тяжелыми прямоугольными плитами. Здесь никого не было, лишь чуть ниже, ближе к морю, на камнях, рыбачили трое пенсионеров.

Отсюда открывался потрясающий вид на море.

От этой бескрайней шири, ветра, вмиг растрепавшего волосы, Ольгу охватило мощное ощущение счастья, и она засмеялась. Она никак не могла оторваться от вида моря, огромного и живого. Ольга давно не была так близко к нему, почти один на один, давно не дышала соленым морским ветром. Нет, конечно, они с Аркадием регулярно летали на море, преимущественно за границу... Но тогда она не замечала никого и ничего вокруг, кроме, пожалуй, своего мужа; она была занята тем, что приносила себя, – и это было главным событием. Где бы ни появлялась, она думала только о том, как выглядит сама и как выглядит ее любимый. Ни на что другое просто не оставалось времени.

Она разучилась видеть мир, вот в чем дело.

Она разучилась останавливаться и задумываться; смотреть на небо, на деревья и людей. Она давно не видела мира вокруг.

Только когда на нее посыпались несчастья и неудачи, она оборотила свой взор вовне, стала медленно, болезненно выхватывать элементы красок окружающего мира: лица людей, природу, дома. Ее зашоренность спадала. Однако то было иное виденье, отмеченное печатью драматизма ее судьбы.

Но глаза открылись. Поняв, что потеряла многое

(все)

она стала иначе мыслить.

И это понимание привело ее сюда, в приморский украинский городок, чтобы через некоторое время умереть.

Ольга сидела на огромной прямоугольной шершавой плите и смотрела вдаль. Перед ее глазами проносились картины ее жизни.

«Сколько я здесь уже, – подумала она – час? два? Со стороны я, наверное, выгляжу, как тихая дура Ассоль, ждущая корабль с алыми парусами, на котором приплывет за ней Грей...»

– Девушка, посмотрите... Вы видите? – послышался голос.

Она поспешно обернулась, убрав с лица волосы. Один из пенсионеров-рыбаков стоял рядом и указывал рукой куда-то в море. Она посмотрела в том направлении.

Дельфины... Они носились под солнечными лучами, выпрыгивали из воды, показывая свои мускулистые серебряные тела, вставали на хвосты и оглушительно громко клекотали, будто смеялись.

Их было много, не меньше десятка семей. Ольга, как завороженная, следила за ними не отрываясь, а в душе поднималось что-то... Хотелось то ли плакать, то ли обнять весь мир.

– Э-эй, дельфины!!! – вскочив, закричала она, принялась прыгать и махать руками.

В ответ пять или шесть животных встали на хвосты в ореоле серебряных брызг, приветствуя ее.

– Вы только сегодня приехали? – со смехом спросил рыбак.

– Что?.. – Она заставила себя успокоиться, оторваться от прекрасного зрелища и снова взглянула на старичка.

– Я говорю, вы только сегодня приехали?.. Есть хорошая примета: если в первый день приезда к морю увидишь дельфинов, отдых удастся.

– К сожалению, я приехала вчера... – пробормотала она, опустилась на плиту и снова стала смотреть на дельфиньи игры под солнцем.

Пенсионер за ее спиной еще потоптался, покряхтел, затем шаги его начали удаляться.

...Ольга возвращалась домой, когда солнце стало клониться к горам.

Во дворе на скамейке сидела девчушка лет двенадцати и играла на скрипке. Это Аня, поняла Ольга, дочь моей новой знакомой. Она направилась к девочке.

Мелодия была печальной и будто немного болезненной, как и сама маленькая скрипачка. У девочки была тонкая, казавшаяся голубоватой кожа, серые круги под глазами и длинные ломкие пальцы, которые, впрочем, с проворством и силой управлялись с инструментом. Если бы не печать болезненности, девочку можно было назвать красивой.

Ольга подошла и села рядом на скамейку, некоторое время слушала мелодию, пытаясь угадать композитора. Не смогла. Аня, не обращая на нее внимания, играла.

– Привет, – сказала Ольга. – Я Оля, ваша соседка. Аня не реагировала.

– Что ты играешь?

Аня оборвала мелодию и опустила скрипку.

– Паганини, – ответила она. Голосок был высокий, но сильный. – Десятый каприс. Один из самых сложных. Но я уже почти справляюсь.

– Ты великолепно играешь, – от души сказала Ольга. – Хотела бы я так научиться...

Аня повернула голову и взглянула на нее:

– Вы скрипачка?

– Нет, к сожалению...

– Играть Паганини трудно, – сказала Аня, отворачиваясь. – В первую очередь, эмоционально. В его скрипичных сочинениях, практически во всех, заложено страдание.

– Чье страдание?

– Композитора. У него была трудная жизнь, она вся отмечена печатью страдания. Вы о нем слышали что-нибудь?

– Я смотрела фильм... – неопределенно сказала Ольга.

– Одни его современники говорили, что он в сговоре с дьяволом, раз умеет извлекать такие звуки из простой деревяшки со струнами, другие, что его искусство – голоса ангелов. Музыка небес. Его самого всю жизнь раздирали противоречия. Кроме того, он был болен.

– Что ты говоришь... – пробормотала Ольга. Кажется, мама девочки не подозревает, до какой степени развит ее ребенок.

– У него была наследственная болезнь, синдром Марфана. Порок развития соединительной ткани, поражение опорно-двигательного аппарата, глаз и внутренних органов, – заученно оттарабанила Аня. Ольга что-то такое помнила из многосерийного телефильма, но, естественно, без всяких терминов. – Я читала, что у больных этим синдромом характерная внешность: бледная кожа, худое тело, неловкие движения... Вы помните по фильму, Паганини выглядел именно так! – Она повернулась к Ольге. В глазах ее светился живой, озорной огонек. – Я иногда думаю, что у меня тоже эта болезнь... Возможно, ее форма... Посмотрите на мою кожу. А это значит...

– Что? – выдохнула Ольга, холодея.

– Если предположить, что теория переселения душ не совсем выдумка... Могла ли его душа переселиться в меня? А почему нет?

Она вскинула инструмент и заиграла.

– Твоя мама пригласила меня на завтра в гости, – сказала Ольга неуверенно и поднялась со скамейки. – Я обязательно приду. Пока. И поменьше читай медицинские журналы...

Девочка неловко кивнула, не переставая играть.

«С кем я познакомлюсь в следующий раз? – подумала Ольга. – С чокнутым космонавтом?»

Глава 12

Костина теща, Ангелина Никитична, неглупая дальновидная женщина, пережила три брака и полюбовно разошлась только с первым мужем – двое других умерли своей смертью («Своей ли? – иногда подтрунивал Костя в разговоре с Оксаной. – Может, грибочков поели?»). Ангелина Никитична была убеждена, что «даже очень любящая своего зятя мать жены все равно остается для него тещей, именем нарицательным, следовательно, для собственного блага и блага своей дочери, должна держаться от него подальше». Костя уважал ее в первую очередь именно за позитивность мышления.

Теща и вправду старалась не докучать Косте и Оксане своим присутствием, приезжала к ним крайне редко, что, впрочем, с лихвой компенсировалось визитами Оксаны к ней. Но так было лучше.

Узнав о решении зятя, она не выдержала и мгновенно примчалась. Она хорошо понимала, что Оксана «на низком старте» и вот-вот сорвется. Этого допустить нельзя: Ангелина Никитична была убеждена, что лучше Костика в жизни Оксаны мужчины не было и уж точно не будет. А ребенок... что ж? Еще можно успеть. И в конце концов: кому-то Господь посылает, а кому-то нет...

Егоров выглядел невозмутимым, что могло означать только одно: решение принято. Ангелине Никитичне это очень не понравилось. Об упрямстве зятя она была наслышана от дочери.

Оксана к ней не вышла, запершись в дальней комнате. Костя же, напротив, был внимателен, говорил ровным негромким голосом, напоил гостью чаем. Пока он подливал ей кипятку, она решила начать, и тон выбрала самый мягкий, увещевающий:

– Кость, ну чего ты себе в голову-то вбил? Разве можно из-за двух мелких, досадных неудач всю жизнь ломать? И не только себе, жене тоже?..

Он поставил перед ней чашку и сел напротив.

– С чего вы взяли, что я ломаю?

– Кость, бросить работу и писать роман – разве этим живут? Кто начинает этим заниматься после тридцати лет, никогда прежде не пробовав, да еще отказавшись от основной профессии, такой уважаемой и хлебной? Как правило, сочинять пытаются гораздо раньше, параллельно с работой, дающей деньги, а уж потом, в процессе, смотрят, что получается, можно ли издать сочинения, покупают ли, читают... Костя, это ведь целая наука!

– Спасибо, что просветили, отдаю должное вашей эрудиции. Вы пейте чай, остынет.

Не нравился он ей своим настроением и ироничным взглядом, категорически не нравился. Никаких сомнений у человека в душе, это видно. Что делать? Как достучаться?..

– Есть момент, о котором вы не знаете.

– О чем, Костенька, я не знаю? Что твое сочинение талантливое? Да я в этом убеждена. Но не так все делается, нельзя резать по живому!

Она сделала, обжигаясь, два торопливых глотка чая, почти физически ощущая тонкую, не больше волоса толщиной, невидимую, но удивительно прочную стеночку, которой отгородился от нее Костя и из-за которой взирал на нее... будто жалея.

Поздно она узнала и приехала – поздно! Оксане, дуре, голову оторвать: столько времени молчала!

Одно Ангелина Никитична понимала своим практичным умом: ни в коем случае нельзя плохо говорить о Костином писательстве (писатель! подумайте только...) – иначе на этом разговор тут же прекратится. Надо как-то осторожно... Она ощутила себя идущей по минному полю: один неверный шаг – и будет указано на дверь.

– Костя, не бросай, умоляю! У тебя столько знакомых в этих... кадровых агентствах! Позвони им, съезди, отвези какие-нибудь... я не знаю... подарочки. Вино, конфеты... Хочешь, я дам деньги? Дети, ну почему вы молчали почти год и не обращались ко мне?!

– А чем вы могли помочь?

Действительно, чем, подумала она.

– Да чем угодно, Костя. Деньгами, например...

– Денег нам хватало.

– ...психологически. Можно же сесть, все обсудить, определиться, как действовать дальше... – Она снова сделала глоток подостывшего чая.

– Нам не по восемнадцать лет, и мы в состоянии выстраивать свою жизнь без участия... родителей.

– Да, господи, неужели я против?! Но вот так, все бросить и...

– Подождите, Ангелина Никитична, – сказал Костя, гипнотизируя ее своим спокойным взглядом, и она моментально умолкла. – Давайте попробуем разобраться, раз вы полагаете это необходимым. Не для меня – для вас. Я начал искать новое место в середине февраля, как только окончательно стало ясно, что в компании работать не смогу...

– Вот, и с «Сетью» ты поторопился. Наверняка можно было решить вопрос как-то иначе, не доводить до увольнения. Такие деньги, такая фирма...

«Нужно втянуть его в полемику, заставить увидеть ошибки, подумала она, устыдиться их. Расшатать и продавить. И все: он наш».

Но не тут-то было.

– Не об этом сейчас, – твердо сказал Костя, подняв руки. – Позже, если захотите, вернемся к «Сети», хотя, что о ней говорить... больные люди. Итак, с февраля по декабрь. Срок немалый. Больше двух десятков предложений, которые устраивали меня, но отпали по тем или иным причинам, и примерно столько же, где меня брали, но я отказывался...

– Почему?! Костя, почему?!

– Если куртизанка спит с генералом, она не пойдет обслуживать его солдат. Для нее это этап пройденный, – сказал он жестко. – Пример грубоватый, но точный. Каждому спаду есть предел. Начальнику хозяйственного отдела идти на работу и зарплату уборщика, согласитесь, недостойно. Это ведет к деградации. Куда мне девать свой опыт? Беситься от невозможности его применения?

– Мне кажется, ты утрируешь. Тебе ведь не предлагали работу уборщика?

– Еще чаю?

– Нет, спасибо... Но даже если и так... Каким образом свой профессиональный опыт ты сможешь применить в литераторстве? Ведь... извини, конечно... ты даже пишешь с ошибками... Раньше тебе это не мешало, но теперь...

Сказала – и сама ужаснулась. Но Костя оставался безмятежен и все так же тепло улыбался ей.

– Поверьте, я пишу практически без ошибок. Возможно, я и не смогу применить в литераторстве свой профессиональный опыт. Зато отражу жизненный. К тому же, как выяснилось, я умею рассказывать длинную историю... И делаю это, кажется, весьма неплохо!

– Не все, – сказала Ангелина Никитична, проигнорировав его последнюю фразу, – кто умеет рассказывать истории или складывать слова в предложения, становятся писателями!

– Не все, – согласился Костя, – но я из тех, кто станет. Видите ли, для меня это не игра, я очень серьезно подошел к вопросу. А неудачи, которые преследуют меня с самого начала поисков работы, лишь подталкивают к тому, чтобы я сделал выбор.

– И ты его сделал.

– Три дня назад. Поверьте, никакие мои новые попытки, переговоры с агентствами ничего бы не изменили! С точки зрения того, чтобы потянуть время – возможно... Но зачем? Самообман, и ничего больше. Я просто не могу вписаться в эту систему взаимоотношений, и мне не стыдно в этом признаться. Что ж делать... Но я не ставлю крест на своей профессии! Если появится предложение, которое будет мне интересно, финансово устроит – почему нет? А пока, – закончил он ровным тоном, – я буду писать свой роман.

Тут Ангелина Никитична поняла, что это – позиция и биться дальше бесполезно: они начнут ходить по кругу, обмусоливать одно и то же. С самого начала разговора она ощущала в Косте силу принятого решения и пробить эту стеночку толщиной в волос не смогла.

Пусть так. Решать Оксане. В любом случае – она, Ангелина Никитична, на стороне дочери.

Теща поднялась. Костя тоже вскочил.

– Где Ксюша? – спросила она.

– В комнате. Разговаривать со мной она не хочет.

– Пойду к ней...

* * *

– Красота у вас какая... – сказал Бахтияр, вертя головой. – Природа, горы, небо... Среди вас тут, наверное, ангелы живут.

Сопровождающий, молчаливый крепыш с квадратной челюстью, ничего не ответил. Водитель проворчал:

– Ну да. Не протолкнуться от ангелов...

– Долго еще? – спросил Бахтияр.

– Почти приехали.

– Инструкции у вас какие? – толкнул Бахтияр в бок молчуна-сопровождающего. – Гасить меня по факту?

Водитель напрягся, а крепыш медленно повернул в сторону Бахтияра квадратное бессмысленное лицо с выражением, призванным, очевидно, напугать... Но Бахтияр от души расхохотался. Крепыш не ожидал такой реакции, удивился и слегка вздернул куцые бровки.

– Да ладно, красавец, не тушуйся, чего ты, – сказал Бахтияр. – Шучу я.

После поворота дорога пошла в гору, на вершине которой приткнулось одинокое трехэтажное строение, окруженное дикими виноградниками. Здесь вообще, заметил Бахтияр, виноградники повсюду. Страна винограда.

– Прибыли, – сказал водитель, лихо тормозя у входа в облаке пыли.

Бахтияр вышел и огляделся.

– М-да, халупа так себе...

– Бывший дом отдыха работников связи, – сказал водитель. – Лет шесть как пустует. Наша штаб-квартира на ближайшие две недели.

– От места далеко? – спросил Бахтияр, потягиваясь и похрустывая суставами.

– Сорок километров.

– Нормально – Бахтияр оглянулся на крепыша, вытаскивавшего из багажника его сумку. – Ну что, пошли заселяться? Работники связи...

За конторкой дежурного администратора на первом этаже было пусто, лифты не работали.

– Какой этаж предпочитаешь? – подал голос крепыш.

– Последний, – ответил Бахтияр.

Номер был просторный, двухкомнатный, но обветшавший. В прежние времена здесь, очевидно, селилось почтовое начальство с семейством. Вид с балкона и из окон открывался такой, что Тимур на несколько минут замер как вкопанный. Не оборачиваясь, сказал:

– Пожрать организуйте чего-нибудь. И девочку.

– Девочку че, прям щас? – опять потешно удивился крепыш. – До вечера не дотерпишь?

Бахтияр обернулся и проникновенно сказал:

– Я непонятно выражаюсь, красавец? Была просьба организовать, а не вступать в полемику. – По выражению лица крепыша он увидел, что слово «полемика» вызвало затруднения, пробуксовки мыслительного процесса. – Если бы я считал, что девочка нужна мне вечером, я бы так и сказал: «Девочку – вечером!»

Без стука вошел водитель.

– Сюда – никаких посторонних, – категорически заявил он, взглянул в лицо Бахтияра и добавил: – Приказ патрона. Все развлекухи на стороне. Места есть, машина под жопой, я отвезу или сам доедешь. Но базу не светим.

– Значит, с тобой я буду разговаривать, – спокойно сказал Бахтияр водителю. – Как, ты сказал, зовут тебя?

– Леня.

– Очень хорошо. А ты, красавец, поставь сумку и можешь быть свободен.

Крепыш ушел. Бахтияр вновь уставился в окно.

– Позавтракаем? – спросил Леня.

– Обязательно. Когда на место?

– Завтра. День приезда – дело святое.

– Сгоняем вечером... Ну, чтобы отдохнуть можно было. Нормально, с оттягом.

– Сгоняем, – согласился Леня.

– А что, в этой халупе, кроме нас троих, никого?

– Мы наняли поваров и уборщика. Сам понимаешь: масштаб таков, что на мелочах экономить глупо.

– И куда их потом?

– Они из Ташкента. На родину сопроводим.

– Добро, – сказал Бахтияр.

– Вот мой дом, – сказала Ольга.

Стас въехал во двор, аккуратно припарковался, чтобы никому не помешать. Повернулся к Ольге:

– Сама дойдешь?

Она смотрела перед собой:

– Ты торопишься?

– Я, вообще-то, на работе... Ну, час у меня есть...

Они вышли, Стас запер машину, и они двинулись к ее дому. Пару раз Ольга оступилась на ровном месте и чуть не упала – Стас поддержал.

Она долго рылась в карманах еще влажных шорт, пока не сообразила, что ключи ночью не взяла, а дверь просто захлопнула. Стас пошел вокруг дома в поисках незапертого окна, нашел одно, потянул на себя створку, подпрыгнул и влез внутрь.

Через минуту входная дверь распахнулась.

Ольга бродила по дому и не знала, куда себя деть. Это не было предусмотрено сценарием ее жизни, а второй раз топиться или предпринять что-то другое, например, отравиться газом... У нее вряд ли хватит смелости.

Стас сидел на старенькой тахте, смотрел на нее и ничего не понимал.

– Есть хочешь? – спросила она.

Он подумал о еде, и его замутило. Помотал головой.

– Послушай, Ольга, что происходит? – решился спросить он. – Ты жива. Я тебя вытащил. Ты жива, понимаешь?.. Такое чувство, что ты не рада.

Она посмотрела на него и повторила, как эхо:

– Я не рада.

– Ты действительно хотела умереть? По-настоящему?

– А что, это было похоже на игру? Ты меня спас, я понимаю. Спасибо, конечно, но... Теперь я не знаю, что делать. Я в тупике.

– Что делать?! – переспросил он с неожиданной злостью. – Жить дальше – вот что делать! У меня в голове не укладывается, какие причины могли заставить красивую молодую женщину броситься ночью с пятнадцатиметровой высоты в море! Что за дурь должна быть в башке! Нет таких причин! Не верю, что они существуют!

– Ты совсем меня не знаешь, – тихо сказала она.

– Плевать, что я тебя не знаю! Мне и не надо! – кричал он, распаляясь. – Хочешь умереть – умирай, никто не держит! Не получилось, спасли – не делай вид, что тебя этим оскорбили!

– Я что, в ноги тебе должна пасть за то, что ты меня вытащил? – все так же негромко спросила она. – Я именно потому пошла ночью, чтобы это не было напоказ. Не хотела, чтобы мне помешали.

– Тоже мне, Мартин Иден, – сказал Стас, успокаиваясь.

– А что, грузчики нынче читают Джека Лондона?

– Нет, – ответил он в тон с ее ехидством, – я радиоспектакль слушал... Правда, не понял ни хрена. А читать я не умею. Грузчикам это не обязательно... – Он поднялся. – Мне на работу пора.

– Не уходи! – закричала она так, что он вздрогнул. – Пожалуйста, побудь немного... Еще и получаса не прошло... Я боюсь одна. Мне нужна опора.

– Я не трость и не твой муж, – сказал он безжалостно. – Я даже не спасатель на водах. Будь я потрезвее, возможно, и не кинулся бы тебя спасать. Даже наверняка не кинулся бы.

– Да-а?.. – безмерно удивилась она.

Он обрадовался, увидев другие эмоции, кроме отчаяния и растерянности. Следовало развивать успех.

– А ты как думала? Я бы десять раз подумал, все взвесил, нашел пологий спуск к воде, разделся бы, аккуратно сложил вещи, еще раз подумал... и снова начал бы одеваться.

Она хихикнула сквозь всхлип.

– Остришь, да?

В этот момент в дверь длинно позвонили и одновременно забарабанили в окно.

– К тебе гости, – сказал Стас.

Она примерно представляла, кто это может быть. Не успела щелкнуть собачкой замка, как дверь буквально вырвали из ее руки, и в дом ворвался Вадим. За его спиной маячила фигура одного из охранников, Севы.

Ольга отступила на несколько шагов. Князев налетел на нее как ураган и схватил за плечи.

– Ты где была? Где ты была, я тебя спрашиваю?!! – Он был зол и, кажется, напуган.

– Э, – негромко сказал Стас со своего места, – полегче.

Вадим выпустил Ольгу и повернулся к Стасу:

– А ты кто такой?

– Воспитанные люди, – сказал Стас со значением, – сначала здороваются. Я понимаю, что эта девушка тебе нравится, но не стоит трясти ее и орать. Она пережила стресс, а я... очень не люблю бить незнакомых мне людей.

Из всей тирады возбужденный, запыхавшийся Вадим уловил только слово «стресс». Он снова повернулся к Ольге:

– Что произошло?

– Я гуляла ночью, – ответила она. – На том берегу. Оступилась и... упала в воду. Стас меня вытащил.

– Мне точно пора ехать, – сказал Стас, направляясь к двери.

– Подожди! – рыкнул Вадим, вытягивая руку в его сторону. Стас остановился. – Ты правда спас ее?

– Если хочешь меня за это поцеловать, то извини: я не только стараюсь не бить незнакомых мужчин, но и не целуюсь с ними. – Он обошел Вадима и исчез за дверью.

– Вадим Андреевич! – крикнул с улицы Сева. – Этот парень вам не нужен?

– А ты что, хочешь попробовать меня задержать, мальчуган?.. – добродушно прогудел Стас.

– Пусть идет!.. – Вадим смотрел на Ольгу. – Ты всех напугала.

Она слабо улыбнулась:

– У меня талант...

– Он кто?

– Стас? Грузчик в мебельном салоне в Севастополе. Он случайно увидел, что я оступилась, прыгнул за мной и вытащил.

В дом заглянул дядя Женя:

– Оленька, как дела?..

– На улице постой! – крикнул ему Вадим. – Сплошные случайности... С чего тебя понесло ночью на тот берег? Как можно было оступиться и упасть в воду, если дорога везде огорожена?

– Разреши, я составлю подробный отчет – в письменном виде, в трех экземплярах? – насмешливо сказала Ольга.

– Но телефон-то ты зачем выбросила?!

Она посмотрела на него удивленно.

– Один из охранников на набережной видел, сказал Севе, – неохотно пояснил Вадим. – Они ж тут все кореша... Честно говоря, мы переполошились...

– Тебе возместить?

– При чем здесь?!.. – взвился он и сразу сник. – Просто это был мой подарок...

– Вадим, мне плохо сейчас. Ты не мог бы уйти?

– Я хотел...

– Пожалуйста.

Он повернулся и, не прощаясь, вышел из дома. Дверь захлопнулась.

На улице он сказал Севе:

– Побудешь пока тут, во дворе. Под окнами не маячь. Выйдет – посмотришь, куда направится. – Взглянул на капитана, стоящего в стороне: – Черт, какая тоска... Пойдем, дядя Женя.

– Что с тобой? – спросил капитан доро́гой. – Я перестал тебя узнавать.

– Она абсолютно безбашенная, – жестко сказал Князев, – но я не хочу ее потерять.

Оставшись одна, Ольга неверной походкой добрела до тахты, упала на нее и разрыдалась.

* * *

В недавнем разговоре с Померанцевым Костя не покривил душой: куда бы ни шел, ни ехал, чем бы ни занимался, он думал о книге, сочинял ее, насыщал красками, мелкими деталями, событиями, новыми персонажами. Она росла, даже если он физически не писал ее; жила рядом, стала близким существом. Все окружающее было почти невещественно; люди – всего лишь тени, фантомы. Настоящими были только он, автор, и его творение.

Двадцать третьего декабря он, проезжая мимо старой работы – банка, – не выдержал и заскочил проведать.

Банк жил, но ужался, скукожился до размеров скворечника. В операционном отделе две трети рабочих мест пустовало, а по оперзалу бродило несколько невесть как попавших сюда посетителей. В здании некогда деятельной, активной организации теперь было непривычно тихо. Из хозяйственного управления, Костиного детища, сделали отдел, в котором работало двое непонятно чем занимающихся сотрудников, а начальником был невразумительный плешивый мужичок с бегающими глазками, которого Егоров не знал. Пять минут поговорив с Костей, мужичок сослался на занятость и ушел.

Егоров заглянул к безопасникам. Начальник службы, бессменный Максим Максимыч, оказался на месте.

– Присаживайся, Костя, сейчас кофе будет... Как ты?

– По-всякому... – неопределенно ответил Егоров. Сердце его саднило от жалости и ностальгии.

– А мы – сам видишь. Не живем, так, существуем... На одном честном слове и упрямстве. Загнобили нас совсем. Сопротивляемся, как можем, но... Можем мы теперь, в отличие от прежних времен, всего ничего... А раньше – помнишь?

Костя кивнул.

– Люди уходят, – продолжал Максим Максимыч. – Назад не желаешь попроситься? Наверняка бы взяли...

– Пока нет, – без раздумий, твердо сказал Костя. – Максимыч, ты все про всех знаешь... Есть одна компания – «Русский кондитер». Не слыхал? Дело прошлое, конечно, но... Я тут устраивался к ним, такая петрушка вышла, вспоминать не хочется... – Он вкратце поведал эпопею со злосчастным трудоустройством.

Максим Максимыч, внимательно слушая, поставил перед Костей чашку ароматно дымящегося кофе и кивнул.

– Кое-что слыхал, конечно. Смешные ребята, практически клоуны. Они, видишь ты, учредили управляющую компанию над конторами, каждая из которых сама по себе величина. Взять тот же «Одоевский». Им указания давать бесполезно, они – концерн с одна тысяча девятьсот лохматого года, Ленина видели, и прекрасно держатся на плаву безо всякого объединения. Им стали слать распоряжения, как надо работать, принялись людей своих назначать, а начинать нужно было не с этого. Ты финансовые резервы изыщи, подними людям зарплату, купи лояльность, а потом указывай. Стратегии не было, вот что. Тебя в управляющей компании, может, на ура приняли, а как стали переводить документы в «Одоевский», оттуда этих деятелей турнули: дескать, сами с кадрами разберемся, да еще такого уровня... А настаивать твои знакомцы не стали, побоялись: как бы группа не развалилась... Так что управляющая компания получилась немножко кукольная, без реальной власти и возможностей.

Егоров вспомнил письма сотрудников в красочной корпоративной газете и кивнул, соглашаясь.

...До Нового года они с Оксаной кое-как дотянули вместе, хотя отношения разладились совершенно.

– Праздники я буду отмечать у мамы, – сказала Оксана, собираясь тридцатого. – Извини.

– Может, я приеду к вам?.. – несмело предложил он, цепляясь непонятно за что. – На Рождество, например?

– Думаю, не стоит, – сухо сказала она. – Я позвоню.

Кое-какие деньги у него были. Он собрал нехитрый стол, поставил и нарядил елку, отремонтировал и повесил гирлянды – лишь бы чем-то себя занять.

Было так тоскливо, что хотелось выть... Но предложи сейчас Оксана вернуться в обмен на его обещание вновь заняться поисками работы... скорее всего, он бы отказался.

Весь день и вечер тридцать первого провалялся перед телевизором. В девять позвонил Померанцеву, но того с Анной сманили Лексовы коллеги отмечать Новый год в каком-то модном ресторане.

Мама разговаривала сквозь зубы: ей Оксана уже обо всем, конечно, доложила. На предложение Кости заехать навестить она напрямую не отказала, но просила отложить его визит числа до четвертого. Может быть, она к тому времени соберется с силами и затеет пирожки. «Привози внука», – попросила она. «Постараюсь», – сказал он.

Впервые за всю свою жизнь Костя Егоров встречал Новый год один (если не считать кота). Не с кем было даже чокнуться шампанским. Не с компьютерным же файлом пить, подумал он под бой курантов, мелкими глотками осушая бокал. Хотя... компания не такая уж плохая...

«Ничего... Много всего выдержали – выдержим и это».

Переключая каналы, без удовольствия глядя на череду Голубых огоньков и огоньков голубых, сливающуюся в единую вакханалию, Костя задремал, а около двух часов крепко заснул. Фолик похрапывал у него в ногах. Никто в новогоднюю ночь им так и не позвонил.

До Маши он дозвонился только днем второго. Оказалось, Виктор ее и Ивана на все праздники увез в какой-то элитный подмосковный пансионат. Иван вовсю гоняет на снегоходах, носится с гор на лыжах, доволен и счастлив. Маша за него рада.

Костя сказал:

– А Виктор... Ты замуж за него не собираешься?..

– Пока не знаю, – ответила Маша после подозрительной паузы. – Он зовет. Я в раздумьях.

– Зовет? – растерянно переспросил Костя, вдруг подумав, что был не готов к такому повороту.

– А что тебя так удивляет? Ты считаешь, я никогда никому не буду нужна?..

– Стоп-стоп, – сказал Егоров, расхаживая с трубкой по комнате и то и дело спотыкаясь о Фолианта. – Не по телефону. Когда вы возвращаетесь из пансионата?

– Восьмого вечером. Какое это...

– Я заеду девятого.

– Зачем?

– Поговорить! – закричал он, срываясь: сказалось одиночество последних дней. – Просто поговорить! И повидаться с сыном! Ты можешь выходить замуж за кого угодно, но Иван пока еще мой сын!

– Пока еще... – повторила Маша, и тем добила его. – Ладно, приезжай.

– Ты отпустишь Ваньку со мной к маме?

– Почему нет? Ты его отец, твоя мама – его бабушка... Только учти: ему в школу десятого, каникулы заканчиваются, а я не хочу, чтобы он прогуливал.

Она разъединилась. Костя послушал баланс счета на мобильном: двенадцать центов.

– Прекрасно! – заорал он на всю квартиру, размахиваясь, чтобы швырнуть телефон в стену, но так и не швырнул. – Просто восхитительно! Сюрприз за сюрпризом, и последним будет история о том, как я сдохну в этой конуре!!!

– Ты чего орешь? – негромко и раздельно спросил голос из угла.

Костя замер.

Сердце пропустило удар.

«Предел, – подумал он. – Я схожу с ума от всего этого...»

Он медленно обернулся на голос.

В углу сидел человек в легком летнем костюме и босиком. Свет от бра падал сбоку, человек не был виден весь, и тем не менее, облик его показался Косте знакомым.

– Вы-и... Вы кто? – спросил Егоров сипло.

– Я? – Казалось, человек удивился. – Очень хочется сказать, что дьявол. Ну, Мефистофель. Пришел к доктору Фаусту подарить вечную молодость в обмен на душу... Нет, конечно. Времена романтиков прошли безвозвратно – увы. Я Вадим Юрьевич Князев, один из героев романа «Люди и море». Ты меня сочинил.

* * *

...После того злосчастного падения на улице и последовавшего за ним выкидыша Ольга пролежала в больнице около месяца, прошла курс лечения и реабилитации и вернулась домой со страшным диагнозом – бесплодие.

Аркадий не отходил от нее все время ее пребывания в больнице, взяв на работе отпуск, а когда забрал ее домой, написал заявление «за свой счет по семейным обстоятельствам» еще на две недели.

Ей тогда не хотелось жить, а он изо всех сил старался ее удержать, говорил, что приговор не окончательный, врачи нередко ошибаются; следует попытаться еще... В крайнем случае, если действительно ничего не получится, – можно ведь взять малютку из приюта...

– Что? – спросила Ольга мертвым голосом. – Зачем?

– Ну... на усыновление... Этой сейчас очень... – он чуть было не ляпнул «модно», – ...распространено...

– У меня будет свой ребенок, – сказала Ольга. – Которого рожу я. Или никакого.

Спали они в разных комнатах, разговаривали мало. Ольга плохо ела, могла днями лежать на разобранной постели с открытыми глазами, глядеть в потолок и не двигаться. На все попытки мужа завязать разговор, расшевелить ее либо не отвечала вовсе, либо отделывалась односложными фразами. Но все чаще просила оставить ее в покое, отгораживалась от Аркадия. Она медленно чахла, и никто – ни муж, ни ее и его родители, ни Ольгины подруги – не знал, что предпринять, как ее спасти.

Выручил, как ни странно, Ольгин шеф. Он позвонил к ним домой. Ольга сначала не хотела разговаривать, но потом неохотно взяла трубку. И шеф сказал ей что-то такое, после чего она, попрощавшись с шефом, заявила Аркадию:

– Послезавтра я выхожу на работу.

– Но у тебя не закончился больничный! – Аркадий испытал нечто похожее на укол ревности: он, такой заботливый и внимательный, не сумел расшевелить жену, а какой-то там Денис Акимыч совершил невозможное за пять минут.

– Ничего, – сказала она. – Я выйду.

Весь следующий день крупными хлопьями шел снег, и вечером, когда Ольга подошла к окну, мир под окнами был синим и абсолютно бесшумным. Но на другое утро резко потеплело, вся эта красота начала таять и быстро превратилась в серую отвратительную грязь.

Возможно, именно поэтому с утра все пошло наперекосяк.

Она проспала. То есть, будильник прозвонил вовремя, Ольга его услышала, но, не открывая глаз, протянула руку и перевела рычажок в положение «выкл.», мысленно давая себе еще десять минут форы, уверенная в том, что почти проснулась. Спустя тридцать пять минут она подскочила, как ошпаренная, понимая, что краситься и пить кофе придется уже на работе.

Автобуса все не было. Решив ловить машину, она сунула руку в сумочку и поняла, что кошелек оставила дома, в кармашке сумки лежал только проездной на метро. Оставалось надеяться, что она не наткнется на контролеров, которые последнее время совершенно озверели.

Втиснуться в первый подошедший автобус она даже не пыталась, обреченно понимая, что выбрала неудачный день для выхода на работу после

долгого отсутствия... по болезни? а действительно, как будет правильно?

Тут вдалеке показался еще один автобус. Ольга обрадовалась – и напрасно.

На третьей остановке в салон ввалились двое уголовного вида парней в кожаных куртках и тренировочных штанах, и вокруг мгновенно разлился густой запах перегара. Похоже, они всю ночь отмечали то ли досрочное освобождение (в отношении этих двоих – явный недосмотр властей), то ли удачный побег, и до сих пор все никак не успокоятся, ощущая себя всемогущими.

Прогнав двух старушек, они развалились на сиденьях впереди Ольги. Рядом уже не было ни одного пассажира: часть перекочевала поближе к кабине водителя, другая – в противоположный конец салона. Ольга никуда не двигалась и на суету не обращала внимания, занятая своими мыслями.

Думая о том, как бы не опоздать, Ольга не заметила, как внимание быков переключилось на нее. Они сидели совсем рядом, прихлебывали бутылочный «Старый мельник», пялились, дышали на нее и громко и скабрезно обсуждали ее внешность. Один что-то спросил заплетающимся языком и, когда она не ответила, легонько шлепнул лапищей ее по лицу:

– Ты что, соска, оглохла? С тобой люди разговаривают.

Она скривилась презрительно:

– Это вы люди? – и резко дернула плечом, стряхивая ладонь второго. – Пошел ты, ублюдок.

Быки мгновенно напряглись.

– Что сказала, сучка?..

Повторить она не успела: сидящий напротив отвесил ей сильную, тяжелую оплеуху, потом вторую, зацепил переносицу. В носу мгновенно стало горячо, он как будто увеличился. Ольга, уворачиваясь, запрокинула голову, не давая крови запачкать дубленку; сквозь звон в ушах доносилось хриплое:

– Ты с кем разговариваешь, профура? Ты на кого хавальник разеваешь?!

До метро оставалась одна остановка. Оглушенная, Ольга порывалась подняться, видя, что ни один из мужчин, стоящих в группах пассажиров впереди и позади салона, не сделал и движения, чтобы ей помочь; она все рвалась, но второй бандюган, нависший гад ней, давил ей на плечо, глумливо нашептывал:

– Не рвись, сучка... С нами поедешь... Мы же контролеры, никто спасать тебя не сунется...

Сидящий напротив ударил ее снова.

Никто тебя не спасет. Она поняла, что это правда. В ушах шумело, а в глазах на мгновение стало черно от ярости. Какие контролеры, мелькнула мысль, вы же урки!

Она резко подалась назад – ладонь пролетела мимо, – одновременно каблуком сапога изо всей силы наступая на раскисший, весь в белых разводах, ботинок стоящего рядом быка. Он завопил и выпустил ее плечо. Ольга вскочила и, выхватив у него недопитую бутылку, со всех размаха ударила ею сидящего парня – того, который ее бил. И тут же снова запрокинула голову, не давая крови литься.

Сидящий бандюган вздрогнул всем телом и обмяк; по его голове и лицу потекло пиво, смешиваясь с кровью; бутылка разбилась, в руке Ольги осталась выразительная «розочка».

Впереди завопили несколько женщин.

Автобус остановился, распахнулись двери.

Тот, которому она наступила на ногу, сунулся было к ней, но Ольга выставила перед собой «розочку» пивной бутылки и, задыхаясь и шмыгая носом, сказала:

– Ну, иди...

Кровь уже лила из ее носа через пальцы, заливая шарф и дубленку.

Бык подался назад, подхватил приятеля, который приходил в себя и теперь мычал и выл, держась за голову. Вместе они вывалились из автобуса.

Ольга уронила «розочку» и, ничего не видя перед собой, упала на сиденье. Она пришла в себя только тогда, когда над ней склонился водитель, осторожно вытирая платком ее залитое кровью лицо и дубленку.

Глава 13

– Очень хорошо, что вы приехали, спасибо, – сказал Виктор, подходя и протягивая Косте руку. Тот пожал ее. – Прошу к столу.

Костя сел на стул. На соседнем устроился Иван. Виктор всем, кроме мальчика, налил шампанского, а Ивану – сок. Маша накладывала Косте по ложке салатов и бутерброды с икрой. Сын налил ему спрайт. Семейная идиллия, подумал Костя с усмешкой.

– Давайте выпьем за Новый год, – сказала Маша, поднимаясь. – Пусть все, чего мы ждем и на что надеемся, все хорошее, светлое, радостное обязательно случится в этом году. Прошлый год был тяжелым, високосным. Ничего, он завершился, и дальше все будет очень хорошо...

Они чокнулись вчетвером: взрослые шампанским, ребенок соком. Зазвенели бокалы.

Костя сделал два глотка и поставил бокал на стол. Он переводил взгляд с Маши на Виктора и обратно, ощущая царящее за столом напряжение. Даже Ванечка был непривычно молчалив, ел, уставясь в тарелку.

– Как успехи в поиске работы? – вежливо поинтересовался Виктор.

– Нормально... Слушайте, я вообще-то ненадолго. Вань, ты не наедайся особенно, нас бабушка ждет. Обещала пироги.

– Правда? – Сын тут же отложил вилку: он очень любил пироги бабы Лены.

– Посиди немного, успеете, – сказала Маша Косте. – Мы тысячу лет не виделись.

– Ты что-то хотела мне сказать. Говори быстрее, и мы поедем.

– Поешьте, Костя, – сказал Виктор.

– Я сыт, только что из дома. Так какая тема? Вы женитесь?

Маша посмотрела на него серьезно.

– Да, – сказала она. – Вчера Виктор сделал мне предложение, и я его приняла.

– Я люблю Марию, – сказал Виктор. – И вашего сына тоже.

Костя покачал головой:

– Надо же... И когда вы только успели полюбить их обоих...

За столом повисло молчание.

– Ваня, мы едем к бабушке, она нас уже ждет, – негромко сказал Костя. – Одевайся тепло, на улице двенадцать градусов.

– Я могу вас отвезти, – сказал Виктор.

– О, что вы! Это слишком большая жертва.

– Кость, не паясничай, а? – попросила Маша.

– Мы прекрасно доедем на метро! – сказал ей Костя. – Ваня, я кому сказал – одевайся!

Мальчик не двинулся с места.

– Наземный транспорт плохо ходит, – сказала Маша спокойно и сделала глоток шампанского. – Я хочу, чтобы вас отвез Витя.

– А-а, – сказал Егоров, – понятно... Ты боишься, что я куда-нибудь увезу сына и спрячу. Как в фильме «Экипаж». Друзья, я, слава богу, не выжил из ума. Если твоя жизнь устроена, Машка, я рад. Все довольны, все смеются...

– Пап, я не хочу, чтобы они женились, – подал голос Иван. – Запрети ей.

– Странно, сынок, – Костя обнял Ваню за плечи, – тебе ведь нравился Виктор. Он добрый, дарит игрушки, фотоаппарат... – Ему вдруг вспомнились слова, сказанные Максим Максимычем в банке недавно совсем по другому поводу. – Покупает, так сказать, лояльность... И я не могу маме ничего запретить, она взрослый самостоятельный человек.

Мальчик вывернулся из его объятий.

– Ты ничего не понимаешь! Он хочет...

– Я собираюсь усыновить Ивана, – сухо сказал Виктор и впервые посмотрел на Костю по-настоящему, не скрывая своего к нему отношения – неприязненно. – Он будет носить мою фамилию. А вас мы с Машей будем просить отказаться от родительских прав. Пока просить. Все равно вы для Ивана – ноль, что вы есть, что вас нет... Как только вы дадите согласие, мы все оформим в надлежащей законодательной форме.

– Да-а?! – несказанно удивился Егоров. – Потрясающе! Какие все умные вокруг, один я почему-то то и дело представляюсь дураком...

– Просто это так и есть... – едва слышно пробормотала Маша, но Костя, конечно, услышал и тепло ей улыбнулся.

Он залпом допил шампанское из бокала и продолжал:

– Так вот, Витюша... Нет, с тобой я говорить не буду, ты пока еще не вполне свой на этом празднике жизни. – Он обратился к жене: – Так вот, дорогая... Когда ты родишь своему светилу мировой юриспруденции персонального младенца, он и будет носить любую фамилию, какую вам ни заблагорассудится, хоть Лихтенштейн. А вот этого мальчика, – он взял сына за непослушный вихор с такой силой, что тот охнул, – зовут – следи за артикуляцией – Иван Константинович Егоров! И никак иначе. – Он отпустил Ивана. – И уж тем более об отказе от родительских прав речи быть не может.

Маша смотрела на него, как завороженная.

Виктор вскочил:

– Прекратите так себя вести! Я юрист, и, поверьте, сумею выстроить ситуацию таким образом, что вас судебным порядком принудят согласиться на все наши условия!

Костя посмотрел на него снизу вверх. В глазах его стояли искорки насмешки.

– Несмотря на то что кое-кто здесь считает меня дураком, – сказал он, – я немножко образован. Например, изучал Гражданский кодекс, так что не следует меня запугивать... И потом, вы что же, до такой степени игнорируете мнение моего сына о вас, собираясь жениться на его матери, что легко при нем пытаетесь унизить его отца?.. – Костя перевел взгляд на Машу: – Дорогая, да он у тебя идиот!

Виктор быстро обошел стол и, наклонившись к уху Кости, сказал:

– Я тебя вышвырну отсюда, и тогда посмотрим, кто из нас идиот.

Тот так же негромко ответил:

– Попытайся, болезный.

Виктор выпрямился и схватился руками за Костин свитер на спине и груди, намереваясь приподнять. Ваня вскрикнул:

– Папа!

Костя подмигнул ему, перехватил правую руку Виктора в запястье и сжал. У Виктора потемнело в глазах; ему показалось, что рука попала в чугунные тиски.

– У меня рука тяжелая, я ведь хозяйственником долго работал, – спокойно сказал Костя и сжал еще. – Да и сейчас гантельками форму поддерживаю... Не каждый день, правда. Надо бы каждый.

Виктор ощутил, что кость вот-вот лопнет. Он с шумом выпустил воздух и, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, отпустил Костин свитер и сделал попытку освободить правую руку, вцепившись в Костины пальцы левой, но Егоров сжал снова. Виктор тонко охнул и побагровел.

– Пусти его, негодяй! – закричала Маша, вскакивая. – Ты ему руку сломаешь!

– Да? – будто бы даже удивился Костя. – А чего ты распереживалась? Я же его – Иван, заткни уши! – не за х... держу! Налей-ка мне немного шампанского...

– Пусти... – просипел Виктор.

– Ну, пожалуйста.

Костя отпустил Виктора, и тот, бледный как полотно, с ужасом глядя на руку, умчался в ванную. Там немедленно зашумела вода. Маша кинулась следом.

Костя сам налил себе шампанского, выпил медленными глотками и повернулся к сыну:

– К бабушке-то едем?

Тот, не в силах говорить, покивал.

– Ты что, тоже испугался?

Иван помотал головой.

– Ну и все! Быстро одеваться!

Мальчик наконец обрел дар речи:

– Я сейчас, пап... – Он убежал в соседнюю комнату.

– С нами, крестьянами, так: не задирай, и мы не тронем, – дружелюбно сказал Костя вышедшему из ванной Виктору; запястье правой руки адвоката покраснело и опухло, Виктор нес ее бережно, поддерживая левой. Он смотрел на Костю с ненавистью. – Извини, старичок. Я хочу сказать, что не всех можно надуть или вышвырнуть. – Он снова налил себе полный бокал шампанского. – Насчет лишения меня родительских прав я, кажется, внятно ответил. Вы с Машей как хотите: жени́тесь, разводи́тесь, а Ванька моим сыном был, им и останется.

Он наклонил голову и улыбнулся каким-то своим мыслям.

Виктор ничего не ответил, сел на диван и отвернулся.

Подбежал Ванька:

– Пап, я готов!

– О! Ну и молодец! – Костя посмотрел на вошедшую в комнату Машу: – Возможно, Машенька, такой проныра, как Виктор, тебе и нужен, я не знаю... Но только не отец Ивану. Сына привезу завтра, переночуем у бабушки, пусть хоть с внуком наобщается... С Новым годом, молодые.

* * *

– Ваня! – крикнула Елена Петровна. – Бери чашку, тарелку с пирогами и приходи. Вторая серия начинается...

Мигала огоньками в углу комнаты старая искусственная елка. Уже много лет не было в живых отца, но мама, как бы себя ни чувствовала и в каком бы ни была настроении, каждый год двадцать пятого декабря доставала с антресолей коробки с елкой и игрушками, устанавливала и наряжала пластмассовое деревце, покосившееся от времени и кое-где даже поломанное. Вешала гирлянды и обязательно включала их каждый вечер. Елка стояла до девятнадцатого января, Крещения.

«А как же? – говорила мама. – Новый год – настоящий праздник. Ты знаешь, Костя, как трепетно я к нему отношусь. Пока сил хватит, обязательно буду и елку наряжать, и сациви и лобио готовить». Готовить настоящие сациви и лобио ее научили грузинские друзья отца; оба блюда Геннадий очень любил, и для него она готовила их большими порциями, по несколько глубоких тарелок, а он за два-три дня праздников все съедал. Костик лишь слегка притрагивался: у него эти изыски национальной кухни восторга не вызывали. После смерти отца надобность в приготовлении больших порций отпала, но по одной тарелке мама делала непременно: немного ел Костя, изредка угощались забегавшие на праздники Лекс или Санчо. Еще мама обязательно приглашала на сациви соседку по лестничной площадке, с которой приятельствовала.

– Водочки выпьешь, Кость? – спросила она. – За праздник. Я хорошую купила, мягкую...

– Не хочу, мам.

– Не пьешь ничего, не ешь...

Пришел Иван, прокричал набитым ртом:

– Бабуль, пироги – отпад!

Плюхнулся на диван, поставил на журнальный стол большую чашку с чаем, рядом – тарелку с пирогами.

– Я тут у тебя растолстею за два дня, ба, – сказал он, – на пирогах и торте. Потону потом в бассейне.

– Да ладно, – сказала Елена Петровна, – ты тощий, как сопля. Я и маме твоей пирогов отправлю... А кто тебя возит в бассейн?

Ваня смутился:

– Да сам я... Ну, иногда дядя Витя на машине подкинет, если холодно или опаздываю. Но он в основном на работе, мама, само собой, тоже, так что я самостоятельным расту, не сомневайся.

Елена Петровна посмотрела на Костю и сказала Ване:

– Почаще приезжай, внучек. Я ведь уже старая, сколько проживу, неизвестно... Я и подкармливать тебя буду, матери-то действительно некогда бывает.

Костя видел, что мать притворяется увлеченной беседой с внуком, даже звук телевизора потише сделала. На самом деле она думает о том, что рассказал Костя, переживает за него.

– Кино-то будем смотреть? – спросил Егоров.

– Ты, можно подумать, его смотришь...

– В общем, нет...

– Тогда пойдем в твою комнату, не будем Ванечке мешать.

В своей комнате Костя включил бра, сел за стол. Мать подошла к окну.

– Все, что ты рассказываешь о Маше, Лизе, – неприятно и горько, – сказала она. – Не предполагала, что у Гриши такая дочь. И Машка не лучше. Это у нее пока – эйфория. Намучается она со своим адвокатом, вот увидишь.

– У нее комплекс, – сказал Костя. – Считает, что никому не нужна, Виктора ей Бог послал, это ее последний шанс.

– Но она-то зачем ему нужна? Помоложе, что ли, не сумел найти, и без детей? Или корысть какая, квартира, например...

Костя пожал плечами.

– Черт с ними. Ребенка б не испортили. А насчет твоих планов на жизнь, сынок, книги, Оксаны и вообще... Подумай еще. Мне кажется, ты не прав. Не сердись. Кроме матери, кто еще тебе правду скажет?

– Теща, – хмыкнул он.

– Теща?! – возмутилась мать. – Ну да... Кому ты по-настоящему нужен? Мне, сыну... И все. Подумай, Костя, подумай... С такими руками и головой, как у тебя, немыслимо уходить в никуда.

– Почему в никуда?

– Костя, писательство – не профессия. Кто этим кормится в России? Единицы. Либо заработавшие себе имя, либо те, кто больше ничего не умеет. А ты, Костя! У тебя такая профессия в руках!

– Мама, я честно устраивался почти год. Ничего не вышло.

– Еще попытайся. Нельзя останавливаться и опускать руки!

– Мам, Оскар Гумбольтович...

– Да что твой Карабута, или как его там! Обычный книжный червь! Не издатель, опубликовать твой роман и выплатить гонорар не сможет. Он знает, что ты Лешин друг... Мог ведь необъективно оценить, сказать добрые слова, чтобы потрафить Померанцеву. В голову-то человеку не залезешь, о чем он на самом деле думает!

– То есть, ты считаешь, что он дал такую детальную положительную характеристику книге, просто чтобы меня не расстраивать?

– Ничего я не считаю, Костя... Я знаю только, что мой сын взялся за совершенно безнадежное дело, которое не принесет дохода, но при этом время будет упущено... Поступай, как хочешь. С твоими руками на кусок хлеба ты всегда заработаешь. Семьи у тебя не будет, вот что ужасно. Оксана-то уйдет.

– Ее нет.

Елена Петровна ахнула:

– И вещи забрала?!

Костя не ответил. В праздники он несколько раз звонил теще, та нелепо выворачивалась, врала: то дочь с подругой в кино, то с подругой в театре, то поехала на встречу однокашников... Костя заключил, что Оксана либо не желает разговаривать, либо у нее кто-то появился.

– В общем, сынок... Ты сам вокруг себя все рушишь.

– Я не рушу, я создаю.

– Что создаешь, Костя, – воздушный замок?! В двадцать лет это было бы понятно и простительно, но в твоем возрасте начинать с нуля – немыслимо! Как ты станешь жить? На что? Даже несколько месяцев, пока допишешь книгу? Оксана уйдет окончательно, и с чем ты останешься? Кто будет тебя кормить? Я не смогу, я старая, да и не потянем мы вдвоем на мою пенсию... Хотя... Если ты переедешь ко мне, твою квартиру можно сдавать. Это, пожалуй, единственный вариант.

Елена Петровна вопросительно смотрела на Костю, который думал о чем-то своем.

– А? – наконец включился он. – Нет, мам, спасибо. К тебе я не перееду. Дружить нам лучше на расстоянии.

– Но, если ты уперся со своей книгой, другого выхода я не вижу. Ты должен на что-то жить.

– Сама говоришь – у меня в руках профессия. Я найду, как ее применить, чтобы не умереть с голоду.

Мать вздохнула:

– Опять квартиры пойдешь ремонтировать, гробить себя...

«Хорошо еще, – подумал Егоров, – что у меня хватило ума не рассказать ей про... Вадима Князева. Тогда все: мать бы точно решила, что я сошел с ума. Собственно, я и сам задумываюсь, не свихнулся ли я со своей книгой?»

С Князевым он беседовал дважды у себя дома. Вадим, как человек деликатный и здравомыслящий, не задал ни единого вопроса из серии «а что со мной будет дальше?». Их короткие разговоры в большей степени касались Кости, как человека и писателя. Князев не навязывал ему свою точку зрения ни по одному вопросу, неизменно предваряя их «по моему мнению» и «мне представляется»... Вообще, из его поведения Костя с удовлетворением сделал вывод, что создал неодномерный интересный персонаж, способный рассуждать и мыслить, не зацикленный на деньгах.

И еще... Князев отражался в зеркале.

Второй раз Вадим появился в квартире, когда Костя стоял одетый и собирался ехать к Маше. Вадим проводил его до двери, и в прихожей, бросив взгляд в зеркало, Костя увидел в нем отражение Вадима, высокого мужчины лет сорока в шикарном костюме, бритого наголо по современной моде, с пронзительным взглядом коричневых глаз миндалевидной формы. Никакого сияния или дымки вокруг. Обычный человек. Сосед, зашедший за солью (если только владельцы морских яхт и ресторанов, банкиры, долларовые миллионеры ходят к соседям за солью). Абсолютно реальный, такой же, как его автор, Константин Егоров.

Костя еще сказал тогда: «Вы странно одеты, Вадим. Не по сезону. У нас зима. Не мерзнете?» Тот посмотрел на него своим гипнотизирующим взглядом и чуть улыбнулся уголками губ. «Вы забываете, Константин, откуда я. Там-то как раз лето в разгаре». – «И вас не хватятся?» Вадим пожал плечами: «Понятия не имею. Не должны».

Господи! Костя разговаривал с литературным персонажем, которого сам создал! Разговаривал так, словно этот литературный персонаж БЫЛ ЖИВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ! Но Вадим и был – живым человеком.

Подтвердились Костины слова, сказанные Померанцеву. Егоров действительно создавал мир.

И их общение – автора и его мира – стало взаимным.

...Примчался Ванька, немедленно полез на отца.

– Сы́ночка, ты тяжелый, – вяло со смехом отбивался Костя. – Смотри, как раздобрел уже на бабушкиных пирогах...

– Вы чего тут, старики, секретничаете? – У Вани было игривое настроение, как всегда перед сном. Уложить его превращалось в серьезную проблему.

– Сколько времени? – спросила Елена Петровна как будто строгим тоном.

– Ерунда! – махнул рукой Ваня. – Время детское, двенадцать, или около того...

– И быстро спать, – непререкаемо заявила Елена Петровна. – Завтра тебя опять до полудня не добудишься.

– У меня, между прочим, если ты забыла, – каникулы!

– Да, помню... Завтра последний день. И поэтому ты решил день с ночью поменять? Это тебе папа будет потакать или мама. А я старушка строгая – не только с сыном, но и с внуком. Кино закончилось?

Ванька слез с отца и понуро кивнул.

– Тогда чисть зубы и в постель.

Мальчик с надеждой посмотрел на отца.

– Нечего! – сказал Костя, подсмеиваясь. – Мы у бабушки в гостях, она тут хозяйка и ведает распорядком. Я тебя не спасу. Она и меня может запросто в угол поставить.

Ваня кивнул и, притворяясь, что расстроился, зевая в кулачок, пошел в ванную – чистить зубы.

– Что ты решил? – спросила мать.

– Мама, все, что решил, я тебе озвучил. Пока будет так: я работаю дома.

«Не хватает еще, – подумал Костя, – чтобы Князев – и где гарантия, что только он один? – являлся сюда».

...Никакого скандала не было. Расстались мирно. Ну... или почти мирно.

Оксана приехала двадцать шестого января, разделась в прихожей, прошла в комнату, мельком взглянула на напряженного Костю – и улыбнулась.

– Ты чего такой? – спросила она. – Все нормально, милый... Внизу ждет машина, я перевожу вещи, так что времени у меня немного.

Она разложила на столе списки вещей (не поленилась, подумал Костя, составила).

За время ее отсутствия – около месяца – Костя примирился с мыслью, что она уходит. И сейчас никакого волнения не ощущал. Ну... или думал, что не ощущал.

Кроме того, вчера Вадим сказал то, о чем Костя подсознательно догадывался:

«Вы меня извините, Константин... Это, безусловно, не мое дело, и тем не менее... У вас нет ощущения, что Оксана...»

«Изменяет мне?»

«Точнее, переспала с вашим другом Сашей. Давно, еще до его отъезда...»

Костя очень хотел спросить у Оксаны, правда ли это. Ответ он знал почти наверняка... Но спросить хотел все равно.

Оксана собиралась неторопливо, стараясь ничего не забыть. Так собирается человек, который не планирует возвращаться. Оказывается, она привезла с собой две большие дорожные сумки. Вещи складывала аккуратно, любовно.

Они долго молчали. Костя наблюдал за ее действиями и не выдержал первым:

– Ты хорошо подумала?

Она кивнула. По ее лицу он видел, что она еле сдерживается, чтобы не начать говорить. Он провоцировал ее, как змей-искуситель:

– Не пожалеешь потом?

Уложив две кофты, она выпрямилась и посмотрела на него:

– Кость, все решено сто лет назад. Я несколько раз себя останавливала. Давай не будем сейчас выстраивать причинно-следственные связи, ты отлично знаешь, что дело не только в том, что у тебя проблемы с работой, и не в твоем решении изменить свою жизнь. Все говорено, я не хочу повторяться.

Костя сидел на диване и смотрел, как она расхаживает по квартире и собирает вещи.

Из кухни, отобедавши, облизываясь, появился Фолиант, вспрыгнул на диван, улегся рядом с хозяином, со смятением наблюдая за манипуляциями Оксаны.

Не глядя на кота, она сказала:

– Я бы хотела, чтобы Фолик остался с тобой.

– Я бы тоже, – сказал Костя.

– Я готова платить... – она запнулась, – алименты на него. Чтобы он ни в чем не нуждался.

– Мы справимся. Кота я как-нибудь прокормлю. Но в любом случае – спасибо. Фолик, поблагодари хозяйку за щедрость.

При этих словах кот соскользнул с дивана и, словно выражая протест, ушел в соседнюю комнату.

Резко и звучно застегнув молнию на одной сумке, Оксана отнесла ее в прихожую, поставила у двери, вернулась и, уставясь в список, принялась вычеркивать те вещи, которые уже собрала.

– Как насчет второго шанса? – спросил Костя.

– Что?

– Ну, дать человеку возможность исправить...

Оксана открыла шкаф, достала несколько своих костюмов, принялась складывать их.

– Я понимаю, Костя. Ты говоришь это из вежливости. Именно из вежливости. Все все обдумали, проанализировали и... как это... сбалансировали. Ты хочешь на будущее гарантировать себя от обвинений в том, что не пытался удержать женщину, с которой тебя столько связывало, которую любил ты... И главное – она тебя любила, Костя.

– Наверное, именно поэтому она переспала с его лучшим другом.

Оксана сбилась в движениях всего на мгновение.

– На самом деле, тебя не интересует ничего, кроме твоей книги. – Она достала коробку с туфлями. – Я читала ее. Хочешь знать мое мнение?

– А ну-ка, – сказал Костя без выражения.

– Все, о чем ты пишешь, – вторично. Возможно, это и не графоманство, я не очень в этом разбираюсь... Но я читаю твою книгу практически с того момента, как ты начал ее писать... Все это было и в литературе, и в кино. «Ах, он богатый, умный, одинокий, встретил ее, несчастную, готовую покончить с собой, – сразу влюбился, она вышла за него замуж, они жили долго и счастливо и умерли в один день». Бред и пошлятина. Сколько подобных сказок нынче! Твое произведение не будут покупать, оно просто никому не нужно. Ты не сочинил ничего нового. Огромное количество книг, которое ты прочел, трансформировалось в твоей голове в пошлый, вторичный сюжет, который ты и пересказал своими словами, не всегда грамотно. Это поражение, Костя. Очередное. Я просто устала от них, поэтому ухожу.

Она говорила ровным тоном, продолжая собираться. Костя выслушал все. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Он был оглушен.

Если его роман так воспринимает Оксана, самый близкий последние годы человек, то все остальные... Люди, которые будут покупать и читать его книгу...

– Ты столько времени ваяешь обычный дешевый женский роман, из числа книжек в мягких обложках, которые валяются на всех лотках по тридцатке за штуку... Костик, ты бездарность. Ты социальный неудачник.

Хлопнула дверь. Оксана ушла, нагруженная большими дорожными сумками.

Костя продолжал сидеть не двигаясь. Ему казалось, что ее слова, сказанные спокойным тоном, продуманные – и оттого еще более обидные, продолжают звучать.

Дверь в соседнюю комнату отворилась, вошел Вадим – загорелый, в шортах, футболке без рукавов, открывающей рельеф мышц, и шлепанцах.

– Только не сейчас, Вадим, – сказал Костя.

– Я был в соседней комнате последние несколько минут и все слышал. Остается пожалеть вашу жену, что она разглядела в книге только это. Налет, Костя. Все, о чем она говорила, не более чем налет, пенка на молоке. Как правило, под пенкой еще целая кружка молока. А то и кастрюля. У меня и в мыслях нет вас успокаивать, вы знаете – я не из той породы людей... Но я понимаю, что творится сейчас у вас в душе, и прошу: не делайте резких движений только потому, что одна... не самая умная женщина прочла неоконченное произведение и сказала слова, каждое из которых призвано оскорбить и унизить, хоть и звучат они... как обдуманная позиция. Ее точка зрения ничего не значит, поверьте.

– Для кого?

– Ни для кого. Я живу там и знаю, чего стоит мой мир.

– Признателен за поддержку, Вадим, – делая над собой усилие, сказал Костя, – но прошу уйти. Не расположен я... сейчас... поболтать.

– Конечно. – И Вадим исчез в соседней комнате.

Лицо Егорова порозовело, он закричал вслед Князеву:

– От меня ушла жена! Женщина, которую я любил! Я – остался – один! Не лезь ко мне, понял?!!

«Не хватает для полного счастья сойти с ума, – подумал он. – Я ору на человека, которого придумал... на персонаж моей книги. Что может быть хуже?»

Откуда-то возник Фолиант, с оглушительным урчанием принялся тереться о Костины босые ноги.

– Вот ты, – спросил его Костя, – видишь его? Или он для тебя не существует? Кошки же вообще немного иначе воспринимают окружающий мир... – Он наклонился и погладил кота. – Осиротели мы с тобой, старичок. Хозяйка нас бросила. И сразу встает вопрос: следует ли впадать в уныние, отчаяние? Или собрать волю – вот так, – он сильно сжал кулак, костяшки пальцев побелели, – и продолжать жить? За этот год на меня много всего свалилось. Оксана вот – не выдержала. Но она женщина, а я – мужчина. Мы с тобой мужики, Фолик!

Фолиант поднял голову, посмотрел на Костю и кивнул.

* * *

Ольга подошла к двери, распахнула ее, посмотрела вниз и, вскрикнув, отскочила. На ступеньках к ней спиной сидел Стас.

– Ты что здесь делаешь?

Он неторопливо повернулся, поднял голову и поглядел на нее с иронией.

– Вот решил заехать, узнать, как у тебя дела. Может, надо снова тебя спасать. Вдруг ты вешаться собралась или вены вскрываешь тупым консервным ножом...

– Очень остроумно. Поэтому ты сидишь на ступеньках?

– Не ломиться же в твою дверь.

– А если я уже повесилась или вскрыла вены?.. Заходи.

Стас поднялся, отряхнул потрепанные джинсы и вошел в дом, сразу сделав его теснее.

– Здесь кофе варят? – спросил он.

– В такую-то жару? Может, минералки?..

Он помотал головой.

– Сварю, – смилостивилась Ольга. – Специально для незваного гостя.

Она отправилась на кухню.

Стас разулся, задвинул видавшие виды кроссовки в угол и прислонился к стене в узком коридорчике около кухни, глядя на нее.

– Пройди, сядь, – предложила Ольга.

– Спасибо, насиделся за целый день. И потом: шесть часов по жаре, в железной кабине...

Она кивнула:

– Ценю твою деликатность. Хочешь, сполоснись. Правда, вода только холодная. – Видя, что он не сдвинулся с места, поинтересовалась: – Серьезно, как ты здесь оказался?

– Обыкновенно. Привезли мебель какому-то большому боссу, а дома никого нет. Звоню в салон, шеф говорит: ждать. Сегодня доставить и собрать. Напарник остался в машине караулить, а я решил до тебя прогуляться. Тут недалеко. Как ты?

Ольга зажгла огонь под туркой, убавила до крошечного и повернулась к Стасу:

– Ты ничего про меня не знаешь...

– Это я слышал, – перебил он сварливо.

– Ты ничего про меня не знаешь, – упрямо повторила она, – поэтому полез спасать. Знал бы – возможно, десять раз подумал, а я бы за это время... успела.

Стас ожидал вовсе не этих слов, поэтому ощутил нарастающее раздражение.

– Я не полез, – сказал он. – Я прыгнул за тобой с моста, с пятнадцатиметровой высоты, пьяный, ночью. Взял бы чуть в сторону – ударился бы о бетонную опору и убился. Я порезал ногу в соленой морской воде, рана долго не заживала, и я три дня по нескольку раз менял бинты, боясь заражения. Это не было купанием. И мне все равно, что там у тебя произошло в жизни. Хотя, возможно... тебе стоило зайти тогда в отель, вкратце поведать свою историю и поставить нас в известность, что ты идешь топиться. Мол, парни, вы мне не мешайте. В этом случае я бы точно не полез. И ты бы успела.

Запахло кофе. Ольга достала с полки чашки и блюдца, налила кофе, поставила на стол.

– Садись, все готово.

– Да я, это...

– Стас, пройди и сядь!

Это ему понравилось. Улыбаясь, он вошел в кухню и примостился на табурете с краю стола, подальше от нее.

Она стремительно приготовила несколько бутербродов с колбасой и сыром и наконец уселась тоже.

– Курить можно? – спросил Стас.

Ольга помотала головой. Стас вздохнул, обхватил огромной лапищей чашку, сделал крохотный бесшумный глоток.

– Неплохо, – сказал он. – Почти так же, как я.

– Наглец, – сказала она без выражения и надкусила бутерброд.

Он посмотрел на нее, взял с тарелки два бутерброда с сыром, положил их один на другой – сыром внутрь. Подумал и сунул между ними один с колбасой. Оценил внушительный сэндвич, раскрыл рот, полный белоснежных зубов, и умял конструкцию в полтора укуса. После чего сделал второй крохотный и бесшумный глоток кофе.

Она следила за его манипуляциями, замерев.

– Напарник может в любой момент позвонить, – пояснил Стас, прожевав. В глазах плясали веселые искорки. – А есть очень хочется, я сегодня пообедать не успел...

– Еще... сделать? – с запинкой, тонким голосом спросила она.

– Нет, спасибо. Кофе допью и пойду потихоньку...

– А чем ты раньше занимался? – спросила Ольга.

– Раньше – это когда?

– Ну, до мебельного... Или ты сразу после школы – и грузчиком?

– Ты считаешь, этого не могло быть?

– Очень невежливо отвечать вопросом на вопрос! – сказала Ольга наставительно, но тут же смягчилась. – Мне кажется, ты человек весь какой-то... не грузчицкий.

– То есть?

– Образование и воспитание у тебя написаны на лице. Голос, речь, руки... Все не отсюда, не из этой профессии.

Стас наклонил голову и улыбнулся, отдавая должное ее интуиции. Он подумал немного, взвешивая, стоит ли рассказывать.

– Я... – начал он, и тут в дверь позвонили.

Ольга поднялась.

– Каждый раз, когда я прихожу, нам не дают спокойно поговорить! – воскликнул Стас. – Мне в окно прыгать не надо?

– В любом случае, это не муж, – ответила она и пошла открывать дверь.

На пороге стоял Миха, второй охранник Князева.

– Здрасьте, Ольга Сергеевна, – бодро сказал он, заглядывая ей через плечо. – Шеф прислал. Вот, – он протянул ей красочную коробку. – Тут новый телефон. Номер Вадима Юрьевича уже в памяти. Разберетесь или показать? – И он снова, не таясь, заглянул в дом поверх ее плеча.

– Разберусь. Спасибо, Миша. А где Вадим Юрьевич, на яхте?

– Он вчера на неделю улетел в Москву, по делам. В субботу вернется. В воскресенье у дяди Жени юбилей, шестьдесят лет. Планируется прием. Вот приглашение для вас. – Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт и отдал Ольге. – Надеемся, вы придете. И, пожалуйста... включите телефон-то, – просительным тоном, негромко сказал он. – Вадим Юрьевич может звонить. Он собирался сегодня.

– Обязательно, Миша.

– Там и мой номер есть. Я здесь остался, на делах, готовим праздник. С Вадимом Юрьевичем только Сева. Вы, если что... – он в третий раз заглянул в дом, – не стесняйтесь, звоните. Всего доброго, Ольга Сергеевна.

Она закрыла дверь и с коробкой и конвертом в руках вернулась на кухню.

– Что ж ты человека в дом не приглашаешь? – спросил Стас с укоризной.

– В тебе сомневаюсь...

Она села и стала разглядывать коробку. Телефон был хороший, известной марки, последней модели, с фото– и видеокамерой и массой современных «примочек».

– Надо же, – сказал Стас. – Любят-то как тебя. Эта игрушка баксов пятьсот, не меньше...

В его тоне она уловила нотку ревности и с удивлением посмотрела на него.

– Я, кстати, никогда не видел, как топят в море мобильники, – продолжал он невинным тоном. – Можем прямо сейчас сходить, чего тянуть-то?..

– Тебе напарник может звонить, – с усмешкой сказала она.

– Н-да... Пора мне, пожалуй... Спасибо за кофе, и вообще... – Стас поднялся. – Один вопрос. Я могу надеяться, что это не повторится? Только декабристов перевешивали по-новой, когда веревки гнилыми оказались и оборвались во время казни. Ты ведь больше глупить не собираешься?

– Я... не знаю, – сказала Ольга дрогнувшим голосом.

– Я тут на бумажке свой номер телефона записал...

– Позвоню как-нибудь. Или вот что... Ты со мной на день рождения пойдешь? На юбилей?

– Так приглашение твое наверняка на одну персону, – сказал Стас.

– Плевать. Я не хочу идти туда одна.

– Чей юбилей?

– Очень хорошего человека.

Стас пожал могучими плечами:

– Собственно, почему бы и нет?..

* * *

Для начала Костя опустошил все свои копилки, заначки и нычки, сложил деньги вместе и разделил на ближайшие полгода. Получилось по семнадцать тысяч в месяц – не пошикуешь, но одному можно продержаться. Стоп – не одному. Есть еще Фолиант... Он посоветовался с котом, но тот ровным счетом ничего не понимал в вопросах семейного бюджета и доверил заниматься этим вопросом хозяину. Ладно, решил Костя, один месяц они попробуют, а там будет видно.

Костя решил как можно дольше стараться не занимать: мама или Лекс, конечно, не откажут, но когда он сможет отдать? И с чего? С гонорара? Его еще нужно получить...

Было написано уже значительно больше половины романа, но Костя иногда осаживал свою торопливость и, вместо того чтобы работать над новыми главами, возвращался на сто – сто пятьдесят листов назад, сокращал, дописывал, выравнивал шероховатости. В такие дни образ Ритентиты вставал перед ним, и Костя будто бы говорил ему: ничего особенного, Оскар Гумбольтович, обычный евроремонт. Только я стараюсь довести до совершенства не квартиру, а мир.

Встреч с Вадимом Костя избегал, был с ним резок, иногда грубоват. Не мог простить, что Князев оказался свидетелем ухода Оксаны.

В один из солнечных февральских дней Костя придумал финал романа – и его отношение к Вадиму мгновенно изменилось. Не хотелось плохо обращаться с человеком, который скоро умрет, но пока об этом не подозревает.

Глава 14

Ее звали Ольга.

В этом мире я – гость непрошеный,

Отовсюду здесь веет холодом.

Не потерянный, но заброшенный,

Я один на один с городом...

Именно эта песня в исполнении Николая Носкова звучала негромко тем мартовским утром из динамиков в торговом зале универсама «Копейка». Костя впервые заглянул сюда с месяц назад, обнаружил, что магазин неплохой, уютный, цены приемлемые; он решил, что можно захаживать.

Костя стоял в короткой очереди в кассу сразу за ней, высокой – выше его. У нее были длинные темные шелковистые волосы, лежащие поверх светло-коричневой дубленки. Она выложила на движущуюся ленту какую-то мелочь: пару упаковок мороженых блинчиков, нарезку форели, бутылку минералки, пачку масла. Костя еще не увидел ее лица, но ощутил что-то... Чего не должно было быть. Он был совершенно уверен, что продолжает любить Оксану.

Девушка расплатилась, получила сдачу, чек и покатила тележку к стойке с ячейками, в одной из которых, по-видимому, оставила свою сумку. Стоя у кассы, Егоров следил за ней краем глаза. Оказалось, у нее набрались два до отказа набитых пакета: до «Копейки» она отоварилась где-то еще. Охнув, девушка подхватила свои пакеты и, сгибаясь под их тяжестью, двинулась к выходу. Костя так и не увидел ее лица.

– Молодой человек! – строго сказала кассир. – Не задерживайте. Сто шестнадцать рублей восемьдесят три копейки.

Среди подлости и предательства,

И суда, на расправу скорого,

Есть приятное обстоятельство:

Я люблю тебя – это здорово.

Костя вышел из магазина с легкой сумкой, огляделся и сразу увидел девушку: она медленно двигалась в сторону жилых башен, умудряясь даже при такой скорости оскальзываться на подмороженном тротуаре.

Косте было в другую сторону. Сам не понимая зачем, он пошел за ней.

В очередной раз поскользнувшись, девушка сделала неловкую попытку сохранить равновесие, полувзмахнула сумками (насколько позволял их вес), удержалась на ногах, но... ручка правого пакета порвалась, и все содержимое оказалось на земле.

– Ну это надо! Черт, черт! – беспомощно воскликнула она, останавливаясь и оглядывая рассыпавшиеся яблоки и прочую снедь.

Костя был совсем рядом, подошел, поставил свою сумку, присел и молча стал собирать.

Девушка наконец взглянула на него.

Я навеки останусь, видимо,

В этих списках пропавших без вести

На фронтах той войны невидимой

Одаренности с бесполезностью...

Это была Ольга.

Та самая Оля Дружинина, которую он придумал, героиня романа «Люди и море». Только эта была лет на пять моложе той, из книги. Но внешне – одно лицо.

Костя помог девушке собрать разбежавшиеся продукты в порванный пакет. Он все время хотел что-то сказать, но слова не шли.

– Кажется, все, – сказала она, выпрямляясь. – Огромное вам спасибо. Я Оля. – И протянула руку в перчатке, но тут же, смешавшись, быстро сдернула ее.

– Очень приятно, – сказал он и улыбнулся. – Костя.

– Мало того, что меня сегодня обсчитали на пятьдесят рублей на рынке, – сказала Ольга со вздохом, – пытались в автобусе вытащить кошелек... Так теперь еще это! Как вы думаете, я донесу до дома две неподъемные сумки, одна из которых без ручек?

– А далеко вы живете?

– Да вот, – она показала рукой. Ее дом был совсем рядом.

Она вовсе не напрашивалась на помощь; скорее, это был крик души, и никто не обиделся бы, пожми сейчас Костя плечами, попрощайся и исчезни... Но он сказал:

– Оля, давайте переложим часть продуктов в мою сумку, и я помогу все это донести.

Так и сделали. У самого подъезда Олиного дома благополучно оторвались ручки у второго перегруженного пакета, но Костя был начеку, и история не повторилась.

Ольга жила на восьмом этаже панельной башни в небольшой двухкомнатной квартире с мамой, ветераном труда, инвалидом второй группы. Всю последнюю неделю мама болела, и Ольга, опасаясь оставлять ее без присмотра, взяла больничный по уходу. Сиделкам она не доверяла после того, как одна милая старушка, между прочим хорошая мамина знакомая, унесла два кольца и фамильный браслет, а когда Ольга пришла к ней и потребовала вернуть украденное, кричала на всю лестничную площадку, как оскорбили и оболгали старого кристально чистого человека.

Его пригласили попить чаю, угостили вишневой наливкой, которую бесподобно готовила Галина Романовна, и долго благодарили за помощь. Женщина была приятной, веселой и немного кокетливой; дочь, в отличие от матери, – серьезной и задумчивой. Весь час, пока пробыл у них, Костя старательно отводил от Ольги взгляд, но постоянно получалось, что он смотрит на нее, следит за каждым движением, а сердце при этом колотится так, что вот-вот проломит грудную клетку.

Темы для разговора были отвлеченными. Ни одного вопроса, кто он, откуда и чем занимается, задано не было. Да и зачем? Человек помог донести сумки, проявил вежливость; сейчас он уйдет, и о нем больше никогда никто в этом доме не вспомнит.

Костя знал, что девушка не может быть, подобно Вадиму, оттуда. Она обыкновенная, из реального мира... Но отчего они так похожи – героиня его романа и эта?! Что за знак?!

Сидеть дальше было неудобно, хотя уходить не хотелось.

– Мне пора, – сказал Егоров, поднимаясь. – Выздоравливайте.

Ольга вышла в прихожую проводить гостя.

– Я... могу... – начал Егоров, не глядя на нее, понимая, что идет отсчет последних минут их знакомства.

– Вы можете позвонить мне, если захотите, – сказала Ольга и протянула маленький листок бумаги, сложенный вдвое. – Здесь домашний и мобильный. Еще раз спасибо за помощь.

Это было похоже на чудо.

Лифта он ждать не стал, помчался по лестнице вниз, напевая шепотом: «Это здо-ро-во... Это здо-о-ро-во...»

Всюду принципы невмешательства;

Вместо золота плавят олово.

Но есть приятное обстоятельство:

Я люблю тебя – это здорово...

Вадим никогда не приходил ночью, пока Костя спал. Он никогда не являлся в часы работы над книгой: пока создавался мир, Вадим был заперт, не имея возможности покинуть пределы своего мира. Более того, последнее время Егоров всегда чувствовал, что его герой должен вот-вот его навестить...

– Как ребенок, честное слово, – сказал Князев, возникая на пороге кухни.

Костя жарил картошку. Желтые ломтики шипели, шкворчали и брызгались маслом.

– Ужинать со мной будешь? – спросил он.

– Я сыт. Что происходит? Два брака, замечательный сын, сонм женщин...

– А вы почему интересуетесь? – спросил Егоров и помешал карточку в сковороде.

Он мельком взглянул на Вадима. Тот был в бермудах кричащей расцветки, мятой футболке без рукавов и шлепанцах на босу ногу. Вертел в руках дорогой серебряный портсигар. На лице написано крайнее неудовольствие.

– Просто не понимаю... Девица моложе тебя лет на восемь...

– Тебя это заботит? С чего ты решил, что имеешь право обсуждать мою личную жизнь? – Костя убавил огонь и повернулся к Князеву. – Я ведь не лезу в твои отношения с Ольгой.

Сказал – и сразу понял, какую глупость сморозил. Он не просто лез – он сочинял их, эти отношения.

Вадим на несколько мгновений онемел и даже, кажется, растерялся.

– Однако вы наглец, господин Егоров, – негромко выдавил он. – Ведь ты делаешь все, чтобы она меня отталкивала! Сначала привязал меня к ней, а теперь пишет ее нелюбовь!

Костя рассматривал его с интересом.

– Знаете, Вадим Юрьевич, вы стали меня утомлять. То, что я пока общаюсь с вами, – моя добрая воля. Вас нет. Здесь нет, я имею в виду. Вы придуманы, сочинены. Подозреваю, что вы фантом и, на взгляд со стороны, я беседую с пустым местом, кухонной дверью. Успокаивает меня лишь то, что я не ощущаю своего безумия. Впрочем, так обычно и происходит... Как бы то ни было, вам не позволено переходить некие границы. Не знаю, как вы для ваших людей, но для вас я есть царь, бог и воинский начальник, и разговаривать со мной...

– Да ладно, Кость, угомонись, – вдруг устало сказал Вадим, вошел в кухню, сел на табурет, вытянул ровные загорелые ноги, пошевелил пальцами и огляделся. – Давно хотел спросить: что так скудно живешь? Скудно-паскудно?

Костя помешал картошку.

– Стадвадцатиметровых пентхаусов в Крылатском на всех не хватает, – сказал он.

– Да я не о том... Жизнь у тебя какая-то неналаженная... Будь она в порядке, ты на эту пигалицу в супермаркете для нищих и не взглянул бы. Сочинять таких людей, как я, должен человек успешный. Мне прямо стыдно за тебя, честное слово.

– Не хами, – со злостью сказал уязвленный Егоров. – И вообще... родителей не выбирают.

– О великая несправедливость! – воскликнул Вадим. – А как бы я хотел... переметнуться к другому папе!

«Ты еще не знаешь, чем все закончится», – с мстительным удовольствием подумал Костя, выключил плиту и достал тарелку.

– Но раз все-таки не выбирают, – сказал Вадим, наблюдая за ним, – придется с моей просьбой обратиться к тебе.

– Что за просьба?

– Я не имею права вмешиваться в процесс...

– Не имеешь.

– Но попросить-то я могу! Коль общаюсь с тобой, боженька, – вот так, по-простому, по-свойски... Послушай, создатель... Ты не мог бы...

«Странно, – подумал Егоров, – я знаю, о чем он станет просить. Его мысли – словно текст перед глазами. Как часть романа...»

– ...меня не слушаешь. Это невежливо.

Костя выложил картошку со сковородки на тарелку и сел за стол.

– Ты хочешь, чтобы я переписал настроение Ольги, – сказал он, пристально глядя в глаза собеседнику. Тот слегка побледнел и чуть подался назад. – Чтобы она полюбила тебя. Верно? И решил использовать мое состояние... эйфории от влюбленности, явился именно сегодня. Ты ведь отлично чувствуешь, что со мной происходит. Лучше, чем кто-либо из вашего мира.

– Скажем так... Слышу, – сказал Вадим. – То, что ты делаешь – несправедливо. Сначала заставил меня расстаться с женой...

– Это твоя жизнь. Судьба, если угодно.

– Ты! – сказал Князев громким отчетливым шепотом. – Ты придумал мою жизнь такой!

– Она тебе не нравится? – холодно поинтересовался Костя, с аппетитом уплетая картошку.

– Не во всем. Поэтому я, пользуясь, так сказать, случаем...

Он вдруг умолк и несколько минут наблюдал, как Костя ест. Выражение сосредоточенности, поиска на лице Вадима сменилось выражением брезгливости.

– Создатель!.. – сказал он, кривя губы.

– Видишь, – пробурчал Костя с набитым ртом, – ты все понимаешь. И запомни: не люблю, когда меня пытаются использовать. Слишком часто последнее время это хотели сделать все кому не лень в моей собственной, реальной жизни, чтобы я позволил нечто подобное литературному герою, которого сам придумал.

– Ты бываешь порою непростительно небрежен с миром, который создаешь.

– Напротив, я очень внимателен к нему. Просто мы с тобой по-разному воспринимаем некоторые вещи.

– Зачем ты отправил ее топиться?

Костя ел с аппетитом. А разговор... Его в любой момент можно было прекратить.

– Она не утонула.

– Но что пережила!

– Это был ее выбор.

– Лицемер! Терпя поражение в собственной жизни, ты заставляешь страдать людей!

– Вы не люди, – сказал Костя. – Вы текстовый файл.

– Я похож на текстовый файл?!!

– Все идет, как идет, Вадим, – сказал Егоров. – То, что ты сидишь напротив меня, всего лишь говорит о том, что мир, который я создал, – живой. Но, как и два месяца назад, творец его по-прежнему я. А ты сегодня что-то неубедителен. Я не очень поверил, что ты действительно любишь Ольгу и хочешь быть с ней. Ты просто в очередной раз стараешься потрафить собственному самолюбию, тщеславию. Красивая машина, красивая женщина... Какая разница?

Он доел картошку, поставил тарелку в мойку и включил чайник.

Вадим некоторое время с выражением жалости смотрел на него. Наконец поднялся, все еще вертя портсигар в руках, но медлил уходить, хотя было ясно, что разговор окончен.

– Можешь ты, по крайней мере, избавить меня от этого мужлана? – спросил он. – Кажется, она собирается притащить его на юбилей капитана... Только этого не хватало. – Костя молчал, не глядя на него. Вадим воскликнул: – Хоть бы он слетел на своей таратайке где-нибудь в кювет и свернул себе шею!!!

– Не дождешься, – прогудел из комнаты низкий голос.

Вадим замер.

Костя повернулся. Этого следовало ожидать, подумал он. Паноптикум...

– Явился, – с мстительным удовольствием сказал Князев, выходя из ступора. Он осторожно положил портсигар на край стола и крепко сжал кулаки; щелкнули костяшки пальцев. – Вэлкам, чучело...

– Где же ты, навозный житель? – позвали из комнаты.

«Если я что-нибудь понимаю в ситуации, – подумал Костя, – они сейчас разгромят мою квартиру».

– Только попробуй, Вадим, – сказал он. – Обещаю крупные неприятности.

Тот рассеянно обернулся, и Костя увидел, что мысленно Вадим уже бьет лицо Стаса о свое колено.

– И ты тоже! – закричал Егоров в комнату. – Проваливайте оба! Выясняйте отношения на своей территории!

– А-а, черт... – Вадим вдруг осознал, что натолкнулся на препятствие. Он снова опустился на табуретку и посмотрел на Костю. Его трясло от возбуждения. «Странно, – подумал Костя, – разве таким я его писал, или это признак его... самостоятельности?»

– Там мы не можем, отец родной, – быстро зашептал Князев. Голос его подрагивал. – За нашу территорию отвечаешь ты. Ты ведь никогда не напишешь нашей битвы? Ты как кот Леопольд, твой принцип: «Ребята, давайте жить дружно!» А здесь мы на воле...

– Только попробуй, – твердо повторил Егоров, глядя в глаза своему герою, – именно такие, как он написал, ощущая его запах – аромат хорошей туалетной воды в сочетании с едва уловимым дымком дорогой кубинской сигары, – шантаж не входит в число моих приемов, но на этот раз я перед ним не остановлюсь.

Князев снова на мгновение застыл, а потом стремительно подался назад.

– Ешь свою картошку и черствый черный хлеб, – сказал он. – Это твое.

– Ты скоро, любимый? Я вся истомилась! – прогудел Стас из комнаты.

Вадим вскочил и ринулся из кухни. Костя бросился за ним.

Оба они замерли на пороге комнаты. Стас, в грязных шортах и потерявшей естественный цвет потной футболке, загорелый до черноты – в особенности руки ниже локтей, – сидел на диване, положив ногу на ногу. В руках у него была гитара.

– Ну вот, все в сборе, – сказал он, нехорошо улыбнувшись, и взял несколько аккордов.

Разве он умеет играть на гитаре? – в смятении подумал Костя.

– Из студенческого фольклора, – объявил Стас и, прокашлявшись, чуть фальшивя, запел на мотив мелодии «Blue canary», которую сделал знаменитой у нас в стране театр Вячеслава Полунина:

Граждане хирурги, давайте мыться.

Эй, сестрица, налей водицы.

Плюхнем в тазик растворчик мыльный,

Три минутки – и ты стерильный.

Анестезиолог – это я! – наденьте маску,

Расскажите больному сказку...

Тут Стас бодро заиграл мелодию народных частушек:

Жили-были дед да баба,

Дед на стройке был прорабом.

Он сломал себе ключицу

И поехал к нам лечиться...

«Каждый из них – это часть меня, как автора, – думал Костя, слушая Стаса. – Но только часть. Например, эту песню я не знал, для Стаса ее не придумывал, и в романе ее нет».

Глюканатик вольем по капле,

Наточите острее скальпель.

Вот катетер длиною в метр —

Аккуратно введем в уретер.

Счастье для хирурга – благо больного:

Все, что мы отрежем, – чик-чик! – вырастает снова!

Стас умолк, мелодия оборвалась. Он отложил гитару и легко поднялся.

– Браво, – кисло сказал Вадим. – Я и не подозревал в тебе таких талантов... Ольга обязательно оценит их по достоинству...

– Я в этом уверен, – сказал Стас.

Вадим сделал шаг к нему. Костя негромко сказал:

– Вадим, предупреждаю...

Тот быстро обернулся и закричал так, что Костя на мгновение оглох:

– Один раз!! Один раз ты мог увидеть драку своих литературных персонажей, взявшихся из ниоткуда!

– Почему из ниоткуда... – с обидой в голосе сказал Стас. – Очень даже из откуда...

– Заткнись! – отмахнулся Вадим и продолжал, уничтожая Костю взглядом: – Ты мог увидеть драку двух элементов, составляющих текстового файла! Драку несуществующих – НА САМОМ ДЕЛЕ – людей! Все гении мира со времен Гомера мечтали об этом – а ты отказываешься!!!

– Нет, ну действительно, – сказал Стас. – Ты чего, папа, дурак, что ли? Дай я ему быстренько табло отполирую, чтобы не заносился...

– Здесь нет ни Гомера, – с усилием сказал Костя, понимая, что балансирует на краю безумия, – ни прочих гениев. Проваливайте оба. Быстро. На родину.

– Слабак, – сказал Вадим с жалостью. – Правильно Дашка про тебя сказала.

Он повернулся и шагнул было к Стасу, но заставил себя сдержаться.

– Успеется, – сказал он. – Уходим.

– Гитару не забудьте, – сказал Костя.

Вернувшись на кухню, он увидел лежащий на краю стола дорогой портсигар Вадима.

Это событие Костю потрясло. «Еще немного, – думал он, – и они начнут здесь хороводы водить во главе с Бахтияром и Чеширским Котом. Как они все тут поместятся?..»

Все валилось из рук, роман не двигался. Он пробовал спать, проворочался полтора часа, в конце концов в ярости откинул плед и вскочил. «Опять заявятся, – в легкой панике думал он, – два идиота, одержимые идеей набить друг другу морду... Надо отвлечься, уехать куда-нибудь... Кто остался? Лекс? Мама? Все не то... К Ваньке я сейчас даже сунуться не могу, на порог не пустят...»

Где-то за стеной едва слышно запел Николай Носков:

«Среди подлости и предательства...»

Ольга.

* * *

– Спасибо за торт, Костя, – сказала Галина Романовна. – Не промокли? Вот тапки. Разувайтесь и давайте зонт, я раскрою его в ванной. Доча, чего выстроилась, как на парад? Ставь чайник. Или вы что-то посущественнее, Костя?

Костя вспомнил свой экстремальный обед в компании Вадима и присоединившегося чуть позже Стаса и помотал головой.

– Значит, будем пить чай, – сказала Галина Романовна, направляясь в ванную с его зонтом.

Ольга успела включить чайник и снова вернулась в прихожую. Костя поглядывал на нее, и у него заходилось сердце.

– Я вас угощу вареньем, которое варю сама, – сказала Галина Романовна. – Ни за что не догадаетесь, из чего оно!

От ее воркования стало уютно. Костя вошел в комнату. По телевизору, по НТВ, шли новости, Ольга убавила звук и сделала приглашающий жест, улыбнувшись ему. Ему очень хотелось подойти и обнять ее, прошептать на ухо что-нибудь ласковое... В одну секунду это наваждение стало так сильно, что он попятился от нее, растерянно улыбаясь, чем, кажется, привел девушку в замешательство.

За столом говорила в основном Галина Романовна; Ольга и Костя делали вид, что сосредоточенно пьют чай, и украдкой взглядывали друг на друга, ни разу не встретившись глазами.

– Как вам варенье, Костя? – спросила Галина Романовна.

– Очень вкусное! – Ему и вправду понравилось. Он не съел ни куска вафельного торта «Причуда», который обожал во всех его вариациях, а налегал больше не варенье: нежное, янтарного цвета, с небольшими кусочками чего-то, похожего на цукаты. – Только никакой тайны нет. Арбузные или, скорее, дынные корочки, порезанные на цукаты. Ва́рите в сахарном сиропе... У меня так бабушка готовила.

Галина Романовна в полном восторге рассмеялась и даже захлопала в ладоши.

– Браво! Браво, Костя! Как и обещала – не угадали! Это кабачки!

Костя чуть не поперхнулся чаем.

– Кабачки?! – Он в изумлении посмотрел на улыбающуюся Ольгу. Та кивнула и подтвердила:

– Истинная правда. Одно из фирменных маминых блюд: варенье из кабачков.

Обалдевший Костя смотрел на литровую банку, до середины наполненную вареньем из кабачков. Цвет, нежный вкус, податливая упругость маленьких аккуратных цукатов, похожих по вкусу на Ольгины соски.

Он мотнул головой и сказал хрипло:

– Да вы... кудесница, Галина Романовна.

– Каждая женщина, достигая определенного возраста, либо выживает из ума, либо становится кудесницей... Вот, а еще мы с Оленькой любим читать по очереди вслух русских поэтов – классиков, разумеется. Творения советских рифмоплетов – Вознесенского, Евтушенко, Дементьева – так не отзываются в душе, как поэзия, к примеру, Серебряного века или девятнадцатого столетия... Вчера Ольга читала мне Александра Сергеевича. Помните, из «Евгения Онегина»:

Встает заря во мгле холодной;

На нивах шум работ умолк;

С своей волчихою голодной

Выходит на охоту волк.

– Я не очень хорошо знаю поэзию, – сказал Костя. – Прозу лучше. Но очень люблю... поэтическую прозу. Вот послушайте...

* * *

...Ты слышишь время? Как медленно они передвигаются, стрелки часов, – от жизни к жизни... Или нет, лучше так: от смерти к смерти.

Ты дышишь осенью. Каждый день ты дышишь осенью. А ты слышишь, как она идет по тебе, в тебе? Слышишь, как умирает природа? Или нет, лучше так: как засыпает природа.

Она впадает в летаргический сон, чтобы на другое утро или на другую весну вновь пробудиться. Но постоянно у тебя такое ощущение, что ей не дадут проснуться.

Ты видишь падающие листья, но их шорох доходит до тебя откуда-то издалека, словно не из этой жизни. Они уже упали, умерли, хотя умерли-то они гораздо раньше – всякий уважающий себя листок гибнет в полете... Так вот, они упали, умерли, а до тебя нескоро после этого доносится их шорох... И ты не знаешь наверняка, а лишь смутно догадываешься, что так шелестит время.

Стрелки настоящих часов не стучат гулко, как они стучат в часах на главной площади пустого города. Они еле слышно шелестят. Стрелки часов и осенние листья сделаны из одного – из времени.

Я еду в метро, где о времени напоминает сущая ерунда: электронное табло над тоннелем, неживая машина, не способная говорить о времени, способная только его показывать. На самом деле здесь время остановилось. Здесь нет смены дня и ночи, нет рассвета, заката, здесь люди всегда одни и те же – люди как люди... Но я еду в метро не потому, что мне хочется или нравится. Еду потому, что метро быстро довезет меня до тебя, где есть осень, неживой запах мертвых листьев, выключенные фонари, становящиеся нам поперек дороги, и что-то особенное, невыраженное, о чем молчит даже время.

* * *

Обе дамы слушали, замерев.

– Кто автор? – негромко спросила Галина Романовна, когда Костя умолк.

– Не помню! – беззаботно ответил он. – Скачал как-то из Интернета.

На самом деле автором был он: для романа «Люди и море» были придуманы два стихотворения в прозе, как бы сочиненных Пашей, давней Ольгиной любовью, человеком, пропавшим без вести во время выполнения одного из заданий за границей. Сочинялись стихотворения в прозе мучительно, много раз переписывались; на них было потрачено в общей сложности порядка двух недель, но в роман вошло одно.

Сейчас он прочел хозяевам второе.

Еще немного посидели, пообщались – и Костя откланялся.

Три дня спустя он позвонил Ольге на работу и предложил встретить ее вечером; она согласилась. Около двух часов они гуляли по Арбату и, хотя было по-весеннему прохладно, нисколько не замерзли и не устали, поглощенные друг другом. Ольга немного рассказала о себе, о том, что недолго была замужем в гражданском браке, но муж погуливал... Прощала, сколько могла, – потом указала на дверь. Костя не знал, радоваться ему или ужасаться таким совпадениям. Сам он так и не признался, чем увлечен, рассказал только о своей профессии, упомянув, что временно без работы. С недавнего времени в разводе.

Заходить к Ольге домой в тот вечер он не стал. Они договорились, что завтра вечером увидятся снова.

Так они начали встречаться.

Косте пришлось еще ужать свой повседневный рацион: цветы, милые безделушки, кино и кафе, даже недорогие, – все это стоило денег. Он влез в долги: сначала занял денег у мамы, потом у Померанцева. И хотя ни единого вопроса о сроках возврата и о том, на что деньги, от обоих кредиторов не последовало, Костя ощущал себя неловко, особенно перед матерью. Он уже подумывал о том, не обратиться ли к старым знакомым и не заняться ли вновь евроремонтом квартир, даже позвонил двоим бригадирам, но те быстро охладили его пыл: пока все места в бригадах заняты, да и заказов кот наплакал; дай знать о себе ближе к лету, Костя, народ разъедется – кто на родину, кто в отпуска...

Ольга, кажется, понимала некоторую внутреннюю нервозность Кости, хотя он и старался тщательно скрывать свое настроение (сильно и притворяться-то не надо было – только увидев ее при очередной встрече, он забывал обо всем на свете!). Два приглашения в театр и одно на кинопремьеру исходили уже от нее, и все расходы несла она. «И отныне, Костя, – заявила Ольга непререкаемым тоном, – я намерена платить за себя сама. Пока ты без работы, это будет справедливо. Вообще, дурацкий принцип, когда мужчина обязан платить за женщину. Кажется, он сохранился только в России, в Европе и Америке давно нет ничего подобного».

С каждой их встречей Егоров все больше убеждался в том, как она нужна ему; сам он был на великолепном душевном подъеме, а его фантазия во время работы взносилась до новых высот. Только такая женщина, был он уверен, испытавшая предательство и разочарование, способна понять его устремления, оценить их (если для этого потребуется дать ей прочесть неоконченный роман – он был готов) и разделить трудности первого времени: до завершения работы над книгой и ее продажи в публикацию, на что также потребуется немало усилий. Мысли его были по большей части абсолютно эгоистическими, но он вряд ли отдавал себе в этом отчет.

Его тянуло к ней, и в то же время он не торопил наступление этапа близости, полагая, что они оба к этому не готовы.

Незаметно пролетел апрель. В День Победы вечером, когда усталый, но счастливый Егоров вернулся домой, проводив Ольгу (они целый день гуляли по праздничной Москве, радуясь, как дети; успели и на Поклонную, и на Воробьевы, а завершили Васильевским спуском, где вдоволь наорались на грандиозном гала-концерте), позвонил Лекс.

В первый момент Егоров подумал, что речь пойдет о возврате долга, и начал быстро выстраивать в голове какие-то покаянно-обещающие, но в достаточной степени туманные конструкции... но Померанцев, поздравив с праздником, сказал:

– Одиннадцатого у Софии день рождения, если ты помнишь. Отмечать будем четырнадцатого, в субботу. Мы все очень хотим тебя видеть. Даже не пытайся отвертеться, как в прошлом году. И еще: я помню, что у тебя легкий финансовый напряг, так что подарок для нее купил и припрятал на работе, завтра завезу. В восемь вечера будь, пожалуйста, дома.

– Лекс, я... – обмерев, забормотал Костя.

– Не в этой жизни, – сухо перебил Померанцев. – Я очень люблю вас обоих – тебя и Софию. И на праздновании ее тридцатилетия ты должен быть у нас, даже если американцы захватят Москву.

– Я могу прийти не один? – робко заикнулся Костя.

– А-а, – обрадовался Лекс, – темнило, вот почему я не застаю тебя дома третий день! В таком случае мы, разумеется, ждем вас обоих. До завтра.

* * *

– Я осознаю себя затворником, – сказал Костя и, подняв бокал и легонько крутя его, смотрел, как дорогой коньяк масляно ходит по стенкам. – Садясь за работу над книгой, я вхожу в свой мир, затворяю за собой дверь и...

– ...и это попахивает паранойей, – сказал я. – Не преувеличивай. Образы, думы о высоком, создание мира... это все, конечно, хорошо... Хочешь знать, что я вижу в перспективе? Ты допишешь книгу, помыкаешься, пытаясь ее пристроить, в конце концов продашь, заключишь договор, получишь деньги и, умиротворенный, станешь искать работу по специальности. Расплатишься с долгами, женишься на Ольге – прекрасная девушка, очень тебе подходит! есть в ней что-то от той, романной... – и станешь жить, как прежде. Наверняка лучше. Начнешь писать что-нибудь новое... или не начнешь. По мне, довольно и того, что ты умеешь.

– Будем считать, что я не умею ничего, кроме создания миров, – сказал Костя с жесткой улыбкой и залпом выпил коньяк. – Ты ничего не понял, Лекс... Ты так ничего и не понял. Ни ты, ни Машка, ни Оксана, ни мама... Никто. Но особенно жаль, что не понял ты. «Я рассчитывал на тебя, Саид».

– Ты правильно делал, Сухов, – сказал я. – Я тебя не подведу. Но давай смотреть на вещи трезво... насколько это возможно сейчас в нашем состоянии... а главное – реально...

– Реально?! – громким шепотом возопил он. – Кто здесь говорит о реальности, когда...

Он умолк, приоткрыл дверь из кухни в коридор и прислушался.

– Как думаешь – девочки уснули?

– Третий час, – сказал я. – За Софи ручаюсь, давно спит, у нее сегодня был тяжелый день... Слушай, спасибо тебе, что приехал, и за тосты... Софи была так рада... Да и твоя Ольга наверняка десятый сон видит... Вы с ней как – успели подружиться?

Костя покачал головой.

– Ну и правильно, – одобрил я. – Не торопись. Так что ты хотел сказать?

Он исподлобья поглядел на меня.

– Когда ты сможешь ко мне заскочить?

– Да я же вот только был, подарок привозил... для Софии...

– В тот день не получилось. Хочу тебя кое с кем познакомить.

– Знаешь, Егоров, – сказал я, – ты не перестаешь меня поражать. То он становится писателем, а то предстает тайным многоженцем...

Костя поморщился:

– Не то, Лекс... Но ты обязательно должен встретиться... я не знаю! Начну рассказывать – сочтешь психом и пошлешь...

– Уже немного счел. – Я посерьезнел. – Костик, я где-то читал, что все талантливое, а тем более гениальное, идеи, образы – идет не от нас, а через нас. Мы не авторы, а лишь проводники. Это из области божественного, а у каждого человека в этом мире – свое предназначение. Помнишь, как называл себя Есенин? «Божья дудка». Он был абсолютно убежден, что его талант – дар Господень. Не знаю, что происходит в твоей голове... Но книга эта, «Люди и море», и впрямь какая-то... странная, что ли...

Я умолк. Слова слишком бедны. Весь мой насмешливый скепсис разбивался о Костю, который творил, создавал мир – сам верил в это и заражал своей верой всех, кто был рядом.

– Так с кем ты хочешь меня познакомить?

– С одним человеком.

– Ты сдаешь кому-то комнату?

Он вдруг улыбнулся:

– Почти.

– Мужчина, женщина?

– Сам увидишь.

– А кстати, – спохватился я, – могу я спросить, что там станется с твоими героями в конце? Хотя бы с этим, как его... Вадимом? Есть в нем что-то обаятельное... Другие – тоже ничего, но этот особенно...

– Он умрет, – процедил Костя сквозь зубы.

* * *

– ...Костя, это клоунство тебе не идет, – с обидой сказал я. – Прекрати, пожалуйста. Признайтесь, что вы меня разыгрываете, и закончим на этом.

– Не верит, – сказал человек, стоящий у окна. – Кость, ты зачем его притащил?

Я перевел взгляд на моего друга. Егоров не выглядел растерянным, и озорства в его глазах не было тоже.

– Должен быть еще один человек, – сказал он, отвечая тому, у окна. – С ума компанией не сходят, только поодиночке.

– И что теперь? – спросил тот, что у окна.

– Будем предъявлять доказательства.

– А надо?

– Вадим, не задавай глупых вопросов.

– Ребята, это ничего, что я все еще здесь? – с раздражением спросил я.

Парень, которого мой чокнутый друг представил как Вадима Князева, одного из героев романа «Люди и море», подошел ко мне и сел рядом. Я машинально отметил запах парфюма в сочетании с ароматом дорогого табака (мой шеф предпочитает кубинские сигары) и посмотрел на его руки: крупные, сильные, загорелые, с выгоревшими на солнце волосками.

– Откуда загар? – спросил я. – Солярий? Египет?

– Крым, – ответил он, достал из внутреннего кармана легкого дорогого пиджака песочного цвета несколько фотографий и протянул мне. – Доказательство первое.

Я взял их и проглядел без особенного любопытства. Это были снимки огромной прогулочной яхты, судна, сработанного под старину и, на первый взгляд, запредельно дорогого. На одном из снимков отчетливо видна надпись: SNT TEREZA. Интерьеры кают, ресторана, камбуза. Вид корабля с берега. Несколько человек на фоне судна; один из них явно выглядит, как капитан.

– Ну и что? – спросил я, возвращая фотографии. – Как говорил Остап Бендер: «При современном развитии печатного дела...» Наверняка этот корабль существует, Костя мог где-то когда-то случайно его увидеть, а через некоторое время подсознание выбросило образ на поверхность...

Парень сказал Косте, который внимательно наблюдал за нами обоими:

– Я предупреждал: пустая затея!

– Кость, можно я пойду? – осторожно спросил я. Не станут же они, в самом деле, удерживать меня силой?! Черт, сколько времени потерял!

– Что осталось? – спросил Егоров спокойно.

– Второе и последнее, – ответил парень. – Переход. Но я не уверен...

– Нужно предъявлять.

– Костя. Даже ты никогда...

– Мне и не обязательно. Кроме меня, должен быть кто-то еще. Лекс подходит.

Я неторопливо, стараясь не нервничать и не делать резких движений, поднялся с дивана.

– Костя, ничего колоть себе я не дам.

Он улыбнулся широкой, совершенно мальчишеской, располагающей улыбкой.

– Никто и не собирался! Дай нам еще десять минут, Лекс.

– Послушай...

– Ты ведь сам сказал, что я могу на тебя рассчитывать.

Я мысленно выругал себя, поклялся, что нахожусь в этой квартире последний раз, и посмотрел на часы:

– Десять минут, Костя.

– А вы чем занимаетесь по жизни? – с любопытством спросил парень, глядя на меня снизу вверх (но при этом было отчетливое ощущение, что глядит сверху вниз).

– Я журналист.

– А-а... – сказал он с такой интонацией, будто я признался, что я воинствующий атеист, разрушаю храмы и регулярно отстреливаю священников. Сказочники, мать вашу так...

Он легко поднялся и ушел в соседнюю комнату, плотно прикрыв дверь. Мы с Егоровым посмотрели ему вслед. Затем Костя сказал:

– Позови его, пожалуйста.

В комнате никого не было. Я даже зачем-то заглянул в шкаф, под диван и в узкую, темную кладовку. Подошел к окну: шестой этаж, высоковато... Внизу сразу асфальт, газона нет, а по стене никаких балконов рядом и пожарная лестница вне пределов досягаемости.

Стараясь не паниковать, я еще раз оглядел комнату и громко крикнул:

– Ну и где он, твой Копперфильд доморощенный?

– Никуда не уходи, – сказал Костя.

И я увидел.

По ковру на стене, на небольшом пространстве между диваном и книжным шкафом, вдруг разлилось легкое молочно-белое облачко, из которого шагнул человек в костюме песочного цвета. На несколько мгновений мне удалось разглядеть за его спиной пустынную летнюю улицу, уходящую в подъем, голубое небо без единого облачка и покосившийся домишко с распахнутыми настежь окнами. Картинка была немного нечеткой и без звука.

В следующую секунду все исчезло, остался только этот парень – Вадим.

Я все смотрел на вытертый и слегка поеденный молью ковер на стене, пытаясь разглядеть на нем что-то помимо приевшегося за долгие годы геометрического орнамента.

Вадим подошел ко мне.

– Доказательств больше нет, – сказал он и протянул руку. – Вы можете уехать.

Колени мои подгибались; в голове творилось черт знает что.

Игнорируя протянутую ладонь, как старик под тяжестью груза, только что легшего мне на плечи, я медленно двинулся в соседнюю комнату, обессиленно бормоча:

– Фокусники, вашу мать... Иллюзионисты. Мистификаторы...

– Кость, он, кажется, обиделся! – сказал сзади Вадим.

– Приходил еще Стас, – сказал Костя. – Но не думаю, что количество персонажей...

Я выпрямился, встретился с ним взглядом, подскочил, схватил его за плечи и потряс:

– Ну скажи! Скажи, что это неправда, фокус, механизм... Скажи! Я ведь тоже смогу так... якобы... шастать из одного измерения в другое! Скажи, что все это фарс!

– Полегче, – сказал Вадим. – Не растрясите мне папу. Он нам еще нужен, а здоровья-то паренек не богатырского...

Отпустив бледного, с ужасом глядящего друга, я без сил плюхнулся на диван и почти растекся по нему.

– Читал... – сказал я тихо. – У Кинга это любимый прием. Его персонажи так и носятся туда-сюда...

– Не надо было ему видеть... – вздохнув, сказал Костя.

– Иначе он бы ни за что не поверил.

– Мне кажется, он и сейчас не верит...

У меня очень болела голова, в ушах стоял звон.

– Кость, поеду, – сказал я с усилием.

– Погоди, пока голова пройдет. Сейчас дам таблетку.

Он ушел на кухню.

– Ну и зачем тебе это? – спросил я, не глядя на Вадима.

– Было интересно посмотреть... на создателя, – сказал он. – Сейчас пытаюсь убедить его взять у меня денег... Того гляди, загнется человек от истощения.

– А я не беру, – сказал вошедший Костя, неся в руке стакан с водой и таблетку. – Для меня это слишком – брать деньги у персонажа собственной книги.

– Да ведь это твои деньги, – сказал я, сунул таблетку в рот и запил водой. – Ты их придумал как атрибут героя... Все равно что карманы на его пиджаке... И почему бы ему не посодержать своего создателя? Ты дал ему жизнь! А он, мне кажется, относится к тебе несколько пренебрежительно, без должного пиетета.

Они переглянулись.

– Поверил? – спросил Костя – то ли меня, то ли Вадима.

– Нет, – сказал я. – В реальном мире этого нет и быть не может.

– Какой реальный мир ты имеешь в виду? – спросил Вадим. – Его не существует вообще. Мир таков, каким видит и воспринимает его каждый человек. Значит, их огромное количество, так называемых реальных, и каждый самую малость отличается от другого. Ибо нет двух одинаковых восприятий.

– Тем более, – сказал я. Боль понемногу начала отступать. – Так что, Костя, деньги ты все-таки возьми.

– Послушайся умного человека, – сказал Вадим.

– Я хотел, чтобы ты знал, Лекс, – сказал Костя.

– Это я уже понял. – Я осторожно поднялся, прислушиваясь к своим ощущениям. Комната немного плыла перед глазами. – Думаю, что к Толстому захаживал Андрей Болконский, а к Достоевскому – Порфирий Петрович и Митя Карамазов... Вряд ли он пускал на порог Раскольникова. Если все так, старик, то ты – гений.

– А я что говорил! – поддержал меня Вадим Князев.

Глава 15

«ДЕСЯТЬ СЕКУНД НА ПРОЧТЕНИЕ КАЖДОЙ ЧАСТИ СООБЩЕНИЯ», – замигала надпись в левом верхнем углу экрана лэп-топа, и немедленно появилась первая часть.

– Только не это... – негромко сказал Бахтияр, быстро прочитывая. – Что угодно – только не это.

Стас ненавидел весь мир.

Он был готов даже Ольге сказать, что... ее ненавидит (нет, на это не решился бы!), – лишь бы не идти на юбилей. Ненавидел страну, в которой прожил восемь лет, город, куда за эти восемь лет приезжал по делу и без дела бессчетное количество раз. Время года, море, горы... Он проклинал охранника Олежу за то, что тот не вытолкал его взашей в ночь, когда Стас привез в отель мебель; в результате он вытащил эту дуру и теперь тащится с ней, потея, во взятом напрокат смокинге

«Смоу-укинге! Вашу мать, подумайте – я в смо-оу-кинге!!!»

на сборище богатеев... День рождения старого капитана – это ведь только повод, верно?

Он совершенно забыл времена, когда смокинг или дорогой костюм-тройка не были ему столь обременительны... Последние годы он – грузчик, обыкновенный работяга, тягловая сила, и этот воротничок душит, режет его могучую пролетарскую шею!

Господи! Ну зачем, зачем он с ней потащился?! В какое-такое благородство решил поиграть?!

– Стас, я вижу – тебе плохо, – сказала Ольга. – Не ходи. Хочешь – вернись и ложись у меня спать. Я до утра все равно не вернусь.

«Да, конечно! Очень хочу! И немедленно вернусь...» – почти сказал он. Но смолчал, пыхтел и упорно шел рядом, ощущая себя в этой ломкой накрахмаленной сорочке и смокинге не по размеру, как в узком пенопластовом гробу.

Стас ненавидел весь мир... но еще больше, чем идти, он не желал отпускать Ольгу одну.

По набережной праздно шатались толпы народа – курортники, хозяева жизни, «калифы на час»; из окон кафе, ресторанчиков и забегаловок неслась разномастная музыка от русской попсы до, кажется, африканского этно, смешиваясь, переплетаясь, скрещиваясь и рождая некие совершенно поразительные звуки. Впрочем, прислушиваться было некогда – Ольга знала, что опаздывает.

Тем не менее она остановилась, повернулась к Стасу лицом и подняла голову. И он глядел на нее сверху вниз, поводя шеей и плечами и морщась.

– Последний раз, – сказала Ольга. – Не желаю, чтобы ты испортил праздник мне, имениннику или гостям. В первую очередь, конечно, дяде Жене. Он неплохо ко мне относится, но...

– Ты ведь сама позвала меня, – недоуменно сказал Стас. – Настаивала, чтобы я пошел. А теперь гонишь?

Стас предлагал ей выход и ждал, что она решит. Но она не стала его обманывать.

– Не гоню. Идем. Все, Стас, мы идем!

– Да ладно, – бормотал он уже на ходу, дыша, как раненый тюлень, – не волнуйся. Никого я не собираюсь огорчать, тем более портить пьянку... юбилей.

На набережной, на почтительном расстоянии от празднично иллюминированного судна, собралась большая толпа зевак: всем было любопытно, что происходит. Стас невозмутимо прорезал толпу, как огромный ледоход – льды, Ольга прошла за ним, и толпа немедленно сомкнулась.

У трапа гостей встречали матросы в нарядной форме, одного из которых Ольга узнала: Петя Шалашкин, тот самый, что нашел ее после опрометчивого бегства ночью с приема и ночевки в лесу за заброшенной лесопилкой.

– Добрый вечер, – с улыбкой сказал Петя, обязанный ей должностью старшего матроса и повышением оклада. Он сделал приглашающий жест. – Добро пожаловать. Вас ждут...

На несколько мгновений Ольга ощутила себя Маргаритой на балу у Воланда.

Звучала живая музыка. Вивальди, любимый композитор дяди Жени, «Времена года».

Мгновенно, как только она ступила на палубу, окружающий мир будто подался назад и замер в полупоклоне: она очутилась во власти магии корабля и моря. Положительно, судно строили не обычные... не совсем обычные люди.

– Ты чувствуешь? – негромко спросила она шедшего чуть сзади Стаса, но тот не ответил.

Навстречу уже спешил виновник торжества: подтянутый, помолодевший лет на двадцать, румяный от поздравлений и похвал Евгений Прохорович Громов. Дядя Женя.

– Здравствуйте, Оленька, – сказал он, наклоняя красивую седую голову и целуя ей руку. – Мы вас так ждали.

Она мельком глянула на стоящих в отдалении группами гостей. Все взгляды были обращены на нее.

– С днем рождения, дядя Женя. – Ольга троекратно расцеловала капитана и протянула небольшой хрусткий пакет с подарком: галстук от Кардена (попросила Вадима выбрать в Москве и привезти), золотая заколка к галстуку и золотые запонки.

Стас возвышался рядом невозмутимой горой, только время от времени еле заметно подергивал шеей.

– Этой мой друг Станислав, – представила его Ольга.

– Михайлович, – добавил Стас все так же невозмутимо, пожал руку капитана и поздравил: – С днем рождения.

– Прошу вас, проходите! – На правах хозяина вечера, дядя Женя взял Ольгу под руку и повел к гостям. Стас двинулся следом, спокойно оглядываясь и удерживая на лице маску скучающего равнодушия, чтобы, не дай бог, не выдать своего восхищения от корабля.

В яхтах, речных и морских, он знал толк. Даже мечтал построить себе... конечно, не такого масштаба. Когда-то давно, будучи преуспевающим хирургом, оперируя в одной из лучших клиник в Москве и даже несколько раз, по приглашению, в Праге и Мадриде, собирал и читал справочники и глянцевые толстые журналы, выпускавшиеся в те годы только за границей; в них давались описания новых видов яхт, рассказывалось о премудростях управления.

«Святую Терезу» он определил как однокорпусную килевую крейсерскую яхту, на первый взгляд, не менее трехсот квадратных метров, наверняка с великолепными ходовыми характеристиками, но достаточно тихоходную, не больше пятнадцати узлов, как, впрочем, и положено круизной яхте с энергообеспечением в два шестицилиндровых мотора.

Но все это голая механика. А внешняя отделка величественного парусного судна производила впечатление абордажной галеры времен капитанов Блада и Флинта; нечто подобное он видел недавно в фильме «Пираты Карибского моря», а из справочников припоминались суда, построенные в Индонезии, Йемене и Судане. Однако все виденное прежде в журналах и фильмах меркло и испарялось перед сочетанием строгой, но величественной красоты и функциональности, а главное – ощущением пребывания на судне, небывалым, почти детским восторгом.

«Безусловно, корабль стоит баснословных денег, – подумал Стас, – но отрабатывает каждый вложенный цент».

Кривая мнения Стаса о Вадиме неохотно поползла вверх.

– Как впечатление? – раздался голос над ухом.

Стас чуть не сплюнул от досады: вспомнишь про хорошего человека, он и появится...

– Добрый вечер, Вадим, – холодно сказал он.

– Шампанского?

– Предпочитаю коньяк.

Князев сделал знак стюарду с подносом.

Стас взял небольшую пузатую рюмку, произвел несколько движений, размасливая коньяк по стенкам, и пригубил.

Вадим смотрел в сторону: наблюдал, как накрывают столы, время от времени окидывая внимательным взглядом то одну группу гостей, то другую, дежурно-любезно улыбаясь и приветствуя взмахом руки.

Гости продолжали прибывать.

– Девушку ты доставил, – сказал он, по-прежнему не глядя на Стаса и продолжая взглядами и жестами приветствовать гостей. – Большой молодец. Тебя не задерживают.

– Кто?

– Никто.

– Это Ольга сказала?

– Стас, Ольга Сергеевна в гостях. У Евгения Прохоровича и у меня. А ты здесь в общем-то никому не нужен. Уверяю тебя: ловить нечего. Эта птица – не про твою честь. Безусловно, ее спасение – поступок, достойный мужчины. Но все имеет свою цену. Не мог бы ты ее озвучить?

– Цену?

– Да.

– Возможно, я сильно удивлю тебя неким откровением, – сказал Стас, – но жизнь показывает, что не все измеряется деньгами, машинами, домами, яхтами или... мобильными телефонами. Мобильники, например, отлично тонут. Ну не водоплавающие они, понимаешь? Остальное – взрывается, горит. Вечных вещей, как и денег, не бывает.

– Это угроза?

– Бог с тобой, Вадим, как я могу тебе угрожать... Знаешь, я ведь не хотел сюда приходить. Ольга настояла.

– А теперь настаиваю я, чтобы ты ушел. Это не твой круг.

– Я уйду только с тем, с кем пришел, – упрямо, но мирно сказал Стас. – Или по его просьбе. В конце концов, праздник не твой, и на сегодняшний вечер ты здесь хозяин чисто номинально. – Он сделал глоток коньяка, покатал во рту, наслаждаясь, и проглотил.

В это время ударил салют: зашипело, засвистело, грохнуло, затрещало оглушительно – и в небе над кораблем разлились разноцветные огненные фонтаны. Гости на палубе и зеваки на набережной одобрительно завопили, зааплодировали.

– Поговорили... – пробормотал Вадим и стремительно двинулся к гостям.

Матросы у трапа засуетились: корабль должен был вот-вот отойти от пирса.

Стоя в стороне, у парапета, с бокалом недопитого коньяка, Стас наблюдал за гостями. Собралось около полусотни человек, но при этом на палубе не было тесно. Богато и модно одетые женщины и мужчины, посверкивая бриллиантами и золотыми часами, с дежурными улыбками на лицах, расхаживали вокруг накрытых столов, сидели и стояли... а над ними висело облако взаимного неприятия и даже презрения. Зачем они нужны юбиляру? Да полно, не он же их пригласил – Вадим использовал день рождения своего сотрудника в собственных целях.

«Святая Тереза» тихо отошла от пристани и самым малым ходом двинулась в море.

– Господа! – объявил Князев в микрофон. – Наш дорогой юбиляр, Евгений Прохорович Громов, приглашает всех рассаживаться за столы!

Неторопливо, уступая друг другу и оживленно переговариваясь, гости занимали места за столами, поставленными буквой П. К Стасу подошла Ольга и взяла его за руку; он заметил хмельной блеск в ее глазах.

– Ты будешь сидеть со мной, – сказала она.

– Вадим не против? – насмешливо спросил Стас. – Между прочим, он тут пытался выставить меня на берег...

Затылок словно обожгло – и Стас обернулся. Князев стоял совсем близко и сверлил соперника ненавидящим взглядом, как бы говоря: «Стучишь, дружище... Что еще от тебя ожидать?»

– Ты пришел со мной, со мной и уйдешь, – решительно сказала Ольга. Стас улыбнулся схожести их мыслей. – Наши места вон там. Пойдем.

Ольга и Стас заняли места неподалеку от юбиляра, за правым «рукавом» буквы П, между девочками из популярной на Украине и в России группы с двусмысленным названием «Влага», одетыми только в веревочки, нереально красивыми, словно не вполне живыми, сошедшими с картины, написанной гением-художником, одержимым женской красотой (их, по всей вероятности, пригласили петь и вообще – украшать собой вечер), и знаменитым русским актером и режиссером Алексеем Беркутовым, снявшимся когда-то давно, в начале своей творческой деятельности, в нашумевшей картине Василия Пичугина «Маленькая Ира». Беркутов, насколько было известно Ольге, дружил с Вадимом и Евгением Прохоровичем и изредка, если позволял плотный театрально-киношный график, гостил на яхте.

Строго напротив, за левым «рукавом» буквы П, сидели Вадим, его приятель по бизнесу Андрей, несколько чиновников из правительства Украины с женами и любовницами, а также представитель местного духовенства с матушкой.

В исполнении Вадима Князева прозвучал первый тост – здравица в честь юбиляра; все гости подняли бокалы, Евгений Прохорович обходил столы, чокался, стараясь никого не пропустить. Беркутов за спинами Ольги и Стаса рассказывал девчонкам из «Влаги» что-то смешное; они прокуренно смеялись. Вечер покатился своим чередом.

Знаменитых и известных людей на празднике собралось немало. Стас узнал теннисиста Дениса Ревзина, двоих популярных московских куплетистов, парней из группы «Бархан» во главе с отцом-основателем, композитором и солистом Виктором Птицыным. Недешево обошелся Князеву юбилей капитана его судна: вряд ли все эти знаменитости съехались в Крым по приглашению просто так, отдохнуть, прокатиться на шикарной яхте и побаловать почтенную публику своим искусством. Конечно, Вадим платил – и немало.

Как только позволила ситуация, Стас снял и повесил на спинку стула пиджак, ослабил узел галстука и расстегнул две верхние пуговицы сорочки. Хотел закатать рукава, но подумал, что это будет перебор.

Около полуночи гости стали подниматься из-за столов, разбрелись по кораблю; ребята из «Бархана» вопреки обыкновению исполняли что-то лирическое.

Стас стоял, облокотившись о парапет, и смотрел на воду. Мысли были невеселые.

– Здравствуйте, – сказал женский голос.

Он повернул голову. Дама лет пятидесяти, приятной внешности, стриженная под мальчика, в модном легком платье цвета кофе с молоком, держала в руке бокал с шампанским и, близоруко щурясь, смотрела на него.

– А я смотрю на вас за столом и все думаю: вы это или не вы, – сказала она.

– Мы знакомы? – спросил Стас.

– Вы ведь Станислав Баренцев, хирург, – сказала она. – Осенью девяносто второго вы оперировали моего сына Колю. Никто тогда не надеялся...

– Я помню, – замороженно сказал Стас. – Коля Шатилов. Помню прекрасно. Как он сейчас?

– Хоккеист, – с нескрываемой гордостью сказала женщина. – Играет в НХЛ. Гордость команды. Своего первенца назвал Станиславом. Такой смышленый парнишка мой внук, даром что пока годик...

– Мир тесен, – сказал Стас.

– А вы здесь по приглашению Евгения...

– Вот ведь как бывает! – перебил ее Князев, подходя с двумя бокалами коньяка в руках, один из которых протянул Стасу. Тот взял. – Жил-был хирург, золотые руки, ас микрохирургии, одному мальчику восстановил кисть руки, оторванную при неосторожных играх с петардами... – Дама вспыхнула и хотела что-то сказать Вадиму, но передумала. – Оперировал в России и за рубежом, его приглашали работать в Медицинский центр при Администрации Президента. Ренат Акчурин[1] тепло отзывался о его таланте. А потом что-то произошло...

Дама со страхом смотрела на Вадима. Тот безжалостно продолжал:

– А что могло произойти? Ну, например, на операционном столе умирает во время операции, которой руководил наш герой, беременная женщина, жена его друга. Плод спасти также не удалось, а ведь он был довольно-таки взрослый, если можно так выразиться, около семи месяцев. И все. Человек наложил на себя своеобразную епитимью: бросил любимое дело, которому была посвящена его жизнь, и уехал куда глаза глядят. Не стало его. То есть он жив-здоров, но от прежнего осталась оболочка. Пшик. Сдутый шарик. Этот шарик перебрался в другую страну, устроился на работу водителем-экспедитором, а попросту говоря – грузчиком мебели. Ну, разве это справедливо?

– Жизнь вообще несправедлива, – сказал Стас.

Дама перевела на него ошарашенный взгляд. Стас улыбнулся и пожал плечами.

– Вы танцуете? – спросил Вадим даму и предложил руку. Она, словно в оцепенении, взяла его под руку. Уже уходя, Вадим обернулся и негромко сказал: – Главное, что сейчас ты и уйти не можешь. Если только в море...

В очередной раз мельком пожалев о том, что дал себя уговорить прийти, Стас поискал глазами Ольгу. Она стояла на сан-деке в окружении нескольких мужчин и заливисто смеялась.

Ребята из «Бархана» закончили выступление и отправились перекусить. Снова зазвучал Вивальди в исполнении струнного квинтета.

Мимо прошел Евгений Прохорович в компании женщин, сопровождаемый Вадимом. Юбиляр был под хмельком, но в меру. Оживленно жестикулируя, он рассказывал:

– Двадцать шесть календарей...

– ...лет, – посмеиваясь, «переводил» Князев.

– ...на Северном флоте... Матушке-России – верой и правдой... Не вылезая из «бидона»...

– ...подводной лодки.

– Вот-вот! Атомохода, между прочим! Количество автономок...

– ...походов на подлодке...

– ...считать перестал. Дослужился до капраза...

– ...капитана первого ранга...

– Вот-вот! А дальше – все! Как в анекдоте: у адмирала свои дети и внуки есть! И Саша Покровский[2], светлая голова, лучше всех нашу жизнь показал, бессмысленную и беспощадную, полную аллегорий. Книги его рассказов на моей книжной полке – на почетном месте... Но я, дорогие мои, без моря не могу. Ушел на пенсию и медленно чах. Спасибо Вадиму, вернул к жизни.

– Да будет вам, дядя Женя. Не верьте ему, девушки. Никого я никуда не возвращал, я не меценат. Взял на работу человека, профессионала. И знаю, что мой корабль в надежных руках.

«Святая Тереза» медленно двигалась вдоль побережья. Скалы в чернильной темноте ночи были почти не видны, лишь пенные барашки волн беззвучно – с такого расстояния – бились о берег. Ночь была пасмурная; кое-где между облаками подмигивали с неба звезды.

Стасу вдруг мучительно захотелось уйти – до такой степени, что он готов был прыгнуть за борт и вплавь добраться до берега... И что потом? От города корабль ушел довольно далеко, пешком по горам, ночью, мокрому, пришлось бы добираться не один час. И потом... Получится, что он обманул Ольгу: договаривались, что уйдут вместе.

Шуточные конкурсы с призами, которые вели двое специально приглашенных конферансье, похожих на карточных шулеров, горячее, танцы под выступление фигуристых девчонок из «Влаги», одетых в провокационные костюмы-ниточки (одну песню они исполнили вместе с Алексеем Беркутовым, после чего самая красивая солистка и московский актер исчезли в недрах корабля часа на два – Стас проводил их глазами и понимающе улыбнулся); огромный именинный торт с шестьюдесятью свечами, еще один салют... Ольгу Стас за всю ночь почти не видел, она пользовалась успехом не только у мужчин, но, как ни странно, и у женщин... Хотя нетрудно было догадаться, что через нее кое-кто из особо расчетливых девиц надеется добраться до Князева.

Ольга несколько раз подходила, навещала Стаса, но с ним, молчуном, ей быстро становилось скучно, и она убегала. Они даже ни разу не потанцевали. Он так и не понял, зачем она взяла его с собой.

Сам Баренцев ни с кем не разговаривал, так и разгуливал особняком, потягивая коньяк и почти не пьянея. Маму Коли Шатилова он больше не видел. Здесь был не его круг (в этом Вадим оказался прав); Стас с нетерпением ждал, когда «Святая Тереза» вернется назад.

Но за те несколько часов, что он провел на судне, Стас оказался в полной власти корабля, его магии, поэтому немного беспокоил момент расставания с судном. Судьба слишком редко преподносит подобные подарки. Этой ночью Стас встретился со своей давней мечтой и думал о том, что будет жить воспоминанием о встрече несколько лет.

В какой-то момент он задремал, развалившись в удобном мягком кресле в уголке с очередным бокалом в руке, а когда открыл глаза, поеживаясь от утренней прохлады, – светало, толпа на палубе изрядно поредела (многим были предоставлены каюты, а кое-кто прикорнул в обеденном зале и кинозалах на диванчиках); быстро и бесшумно снующие стюарды убирали грязную посуду, мыли палубу, сворачивали и выносили аппаратуру: действовали четко, слаженно и без суеты.

Один из стюардов, заметив, что Стас открыл глаза, улыбнулся ему.

– Не хотите ли пройти в каюту, господин Баренцев? – спросил он.

– Благодарю, – сказал Стас, зевнул, потянулся и поискал глазами пиджак; тот так и висел на стуле неподалеку. – Когда мы придем в город?

– Через тридцать пять минут. Может быть, чаю? Или кофе?

– «Карт нуар» есть у вас?

Стюард с достоинством кивнул.

– Сварите, пожалуйста. И одну ложку сахара.

В начале одиннадцатого утра, когда Вадим сидел в своем рабочем кабинете на корабле и просматривал бумаги, доставленные курьером, к нему без стука вошел Миха. Он был бледен и возбужден.

– Беда у нас, Вадим Юрьевич, – сказал он сипло. Князев поднял глаза от бумаг.

– Что случилось?

– Андрей Кириллович убит.

* * *

...Мама в этом году на дачу не поехала, и в первых числах июня, в одну из не самых жарких суббот, Костя все-таки решил выбраться туда: посмотреть, как там и что. Ольга напросилась с ним.

Вопреки его ожиданиям, с домом ничего катастрофического не случилось. Два окна были выбиты (Костя подумал не о бомжах, а о Лизе, хотя сестра вряд ли опустилась бы до подобного варварства), в доме кое-какая посуда и утварь утащена, пахнет плесенью и гнилью, в печке обнаружилась полусгоревшая занавеска с террасы... Но, в общем, все не так страшно.

Ольга сразу по-хозяйски взялась за дело. Заставила Костю посмотреть и отремонтировать старенькую полуавтоматическую стиральную машину «Беларусь», зарядила в нее несколько стареньких занавесей из комнат. С Костей они, кряхтя и охая, с трудом вытащили из дома на солнце старый, тяжелый, но еще надежный и мягкий диван, и Ольга с полчаса долбила по сиденью и спинке найденной на чердаке тяжелой деревянной палкой, выколачивая пыль, потом разложила сохнуть на солнце. Она протерла пыль во всех комнатах, помыла полы, слазила в подпол, попросила Егорова починить там свет и долго вытирала и переставляла банки с компотами, вареньями и соленьями, закрученные Еленой Петровной, да так полностью и не вывезенные. При этом Ольга весело приговаривала: «С такими запасами, хозяин, ты еще долго можешь не работать и ничего не покупать, кроме картошки и хлеба!»

К тому времени занавески постирались и, засыпав в машину остатки порошка, найденного в буфете на кухне, она зарядила два комплекта постельного белья, а сама побежала во двор развешивать на веревках занавески.

Окна в доме были распахнуты, застоявшийся тяжелый дух уходил. Они с Костей помыли оставшиеся окна, а потом сходили в управу поселка и оставили заказ на вставление выбитых стекол. Им пообещали выполнить заказ в течение ближайших трех дней.

В местном магазинчике купили еды на ужин и бутылку вина, а когда, обнявшись, возвращались назад, столкнулись с Лизой.

Сестра, одетая в шорты, футболку и кроссовки, выезжала с участка на велосипеде. При виде входящей парочки остановилась и сошла с велика.

– Какие люди! Здравствуйте, с приездом. Я Лиза, сестра этого молодого человека. – Она протянула руку Ольге, и та после секундной заминки пожала ее. – Какими судьбами? Что ж тетя Лена в этом году не выбралась? – спросила она брата с медоточивостью в голосе.

«Надо же, – подумал Егоров, – будто ничего и не произошло...»

– Не захотела, – ответил он.

– А ты решил проведать?

– В свете последних событий...

– Да ладно, Костенька, кто старое помянет...

– Не такое уж и старое...

Ольга переводила непонимающий взгляд с брата на сестру и обратно.

– Желаю приятно провести время. Только ночью особо не шумите – я сплю чутко, а стены в доме, ты знаешь, Костя, тонкие. Потихоньку, потихоньку... – Она гнусно ухмыльнулась и пошла по тропинке, ведя велосипед рядом.

Оля не задала ни единого вопроса, и Костя был благодарен ей за это. Настроение испортилось – впрочем, ненадолго. Они приготовили обед, располовинили бутылочку вина, потом Костя помыл посуду, а Ольга сняла с веревок во дворе высохшие занавески, повесила постиранное белье, а занавески погладила стареньким посверкивающим утюжком и при участии Кости повесила на место.

Егоров разыскал на чердаке старенький, вытертый и пожелтевший, но еще крепкий гамак, купленный отцом в незапамятные времена (при советской власти умели добротно делать подобные незамысловатые вещи), надежно закрепил на старом месте – меж двух берез в глубине двора, принес пару легких подушек и предложил Ольге устраиваться. Сам притащил небольшой раскладной матерчатый стульчик и уселся рядом с книжкой в руках – взятым весной у Лекса «Коллекционером» Фаулза. С годами Костя все больше любил такую неторопливую, внятную прозу.

Ольга задремала, убаюканная вином, солнцем, пробивавшимся сквозь крону березы, и невесомым ветерком. Косте не читалось. Он думал о своей книге, которая стремительно летела к финалу; о том, что оба непоседы – Вадим и Стас – перестали навещать своего автора после того, как был убит Андрей. Их наверняка сейчас таскают на допросы... В последнее время он все чаще думал о мире своего романа как о реальном – более реальном, чем окружающий. Он ведь пока не писал допросов, но твердо знал, что они идут, а он, автор, выступает, скорее, как хроникер, беспристрастно описывающий события, чем как писатель, который эти события придумывает.

Вечерело. Проснулась Ольга, Костя собрал гамак и отнес его в дом, разжег за сараем костерок и принялся жарить сосиски. Ольга сидела рядом, немного рассказывала о себе, а потом стала деликатно расспрашивать Костю – настолько деликатно, что Егоров, сперва не очень охотно, а потом все живее, поведал ей свою жизнь. Умолчал только о странных визитерах – для истории о них, а в последующем, возможно, и знакомства (как, кстати, пережил это знакомство Померанцев? они давно не созванивались) – еще не пришло время.

– Так ты писатель? – озадаченно спросила она. Он помотал головой:

– Пока нет. Но когда-нибудь, возможно...

– Костя, я очень хочу прочесть...

– Я не брал рукопись с собой.

– Тогда в Москве, как только ты вернешься...

– Книга не окончена.

– Ты против, чтобы я читала? – спросила она со страхом.

– Я очень хочу, чтобы ты прочла! Но... не знаю, интересно ли тебе будет тратить время на неоконченное произведение неизвестного автора. – Костя не отрываясь смотрел на огонь.

Ольга подсела поближе к нему и обняла.

– Если только этот самый лучший в мире неизвестный автор мне позволит, – негромко сказала она и нашла губами его губы.

Никто ничего не загадывал и не планировал, все произошло само собой, естественно и красиво. Они уснули только около четырех часов утра, а до этого все ласкали друг друга, шептали нежности и тихонько хихикали. Потом Ольга, завернувшись в одеяло, ушла на кухню пить, а когда вернулась – Костя спал, раскинувшись и улыбаясь. Она легла, подползла к нему в подмышку, угнездилась и закрыла глаза.

На другой день они сходили на озеро искупаться, и Ольга засобиралась домой. Костя был вынужден остаться и ждать мастеров со стеклами. Он проводил ее до станции и посадил на электричку.

– Ты переедешь ко мне? – спросил он.

– Поговорим, когда вернешься... – с неопределенной улыбкой ответила она.

...Первым, кто навестил Костю по возвращении, был Вадим Князев – осунувшийся, небритый, с нездоровым блеском в глазах.

Он очень хотел казаться спокойным. Неторопливо достал из кармана шорт небольшую коробочку красного дерева, инкрустированную инициалами «VK», выложенными из мелких камушков, по виду бриллиантов, извлек из нее темно-коричневую сигару, осторожно освободил от целлофановой упаковки... Выдавали руки – дрожали.

Потом вдруг не выдержал, смял сигару и бросил на пол.

– Хорошо отдохнул? – с ненавистью спросил он. Костя молча смотрел, как Вадим расхаживает по комнате.

– Переделай, – сказал Князев приказным тоном.

– Что?

– Эпизод.

– Какой?

– Не прикидывайся! Ты прекрасно знаешь, какой!

– Или что?..

Вадим вдруг остановился, повернулся к Косте и вперился в него взглядом. Лицо гостя наливалось нездоровым бордо.

– ИЛИ ЧТО?!! – загрохотал он. – Это я должен спросить тебя: ИЛИ ЧТО?!! Или ты уже планируешь избавиться от меня, как уничтожил моего партнера?! Я знаю, чьи это происки – у нас, – но, чьими бы они ни были, за ними в конечном итоге всегда СТОИШЬ ТЫ! И должен заметить тебе, папа, – или твоему самолюбию больше льстит, когда тебя именуют Господь? – так вот, должен тебе заметить, что убить живого человека, который сейчас, в эту секунду, стоит перед тобой, во сто крат труднее, чем элемент текстового файла, набор символов! Признайся, ты без сожаления разделался с Андреем именно потому, что никогда его не видел? У него нет внятной судьбы, описания детства, родителей, всего того, что есть у меня, – ты их просто не сочинил! Но у меня все это есть, и я, черт возьми, ХОЧУ ЖИТЬ, как бы насмешливо или пренебрежительно ты ни относился к своему созданию. Моя судьба, в отличие от твоей, – не стечение тех или иных обстоятельств, не хоровод случайностей, не пляска жизненных невзгод и неудач! Моя судьба – ЭТО ТЫ! Ты – единственный, кому я не могу противостоять! Если ты решил меня убрать – тогда все. Но дай мне шанс. Довольно ты мучил меня, не позволяя Ольге полюбить меня. Оставь хотя бы жизнь.

И он стремительно вышел в соседнюю комнату.

«Испугался, – подумал Костя. – Надо же... А производит впечатление человека смелого, презрительного к смерти... Но дрогнул. Можно понять. Жил себе человек, жил, и вдруг – все, говорят ему. Тормози, дружище. Приехали.

Только это ты там у себя – величина немалая, нувориш, self-made-man, как именовал тебя покойный... А для меня – персонаж. Живой или всего лишь набор символов – не так важно. Я создатель, автор. И будет так, как решу я».

* * *

– Напрасно ты отказываешься ехать на дачу, мама, – сказал Костя и погладил мать по руке. – Ну что в такую духоту в Москве делать? А там все же воздух...

– У меня вчера так болело сердце, Костенька... Боюсь, не доеду я до дачи.

– Давай я Лекса попрошу, он тебя отвезет.

– Что ты! У Алеши своих дел хватает, отвлекать его еще...

– Все же ты подумай. Мы с Ольгой порядок в доме навели, я кое-что подлатал... Там теперь хорошо.

– Там всегда было хорошо – ведь этот дом вы с папой строили... А как у тебя с работой?

Костя с улыбкой покачал головой и не ответил.

– Все упрямишься... Ни к чему доброму упрямство твое не приведет. Я, конечно, прочла то, что ты оставил в прошлый раз. Здорово пишешь, оторваться трудно. Дома все дела встали – я твою книгу читала. Надо же, не ожидала от тебя. Вдруг ни с того ни с сего – роман, самый настоящий, с героями, с переживаниями... Будто побывала там, у моря, будто знаю всех их много лет... Только ведь, сынок, – какие люди в издательствах будут твою книгу читать? Да и опубликуют разве сегодня такое? Все больше про убийства, кровь... Огольцову вон все читают, сериалы по ее книгам показывают... Я две серии посмотрела – и больше не смогла. Мне кажется, сюжетности тебе недостает...

– Саспенса, – пробормотал Костя.

– Что? – не поняла мама.

– Понятие такое, – пояснил он, – западное. Напряжение. Для напряжения я Бахтияра придумал.

– Яркий мальчик, – важно, как завзятый критик, покивала мама. – Хоть и сволочь порядочная, а поневоле симпатию вызывает. У тебя там вообще – все по-своему интересные... Ты, случаем, того... Ни откуда не содрал?

Он улыбнулся.

– Нет, мама. Не содрал.

– Неужели все – сам?! – Она ужаснулась, только теперь, кажется, в полной мере осознав, что ее сын пишет самый настоящий роман и немало в этом преуспел.

– Просто я давно сочиняю, мама. Почти полтора года. Профессиональный писатель давно бы закончил, а у меня финал пока не вполне... – он помрачнел, – придуман... Но я рад, что тебе понравилось.

– Да разве дело во мне? Нужно, чтобы понравилось тем... в издательствах! – Она неизвестно кому погрозила пальцем. – Лучше бы ты для первого раза фантастику сочинил или боевик. И покороче слегка. А с такой-то вещью трудно пробиваться будет.

– Мы не ищем легких путей! – воскликнул Костя. – Ладно, мам, пора мне, нужно еще сегодня поработать... Спасибо, бульон вкусный, и отбивная тоже – высший класс!

– Что – вкусный, ты ж не доел!

Костя поднялся из-за стола и пошел в коридор под увещевания мамы:

– Похудел, осунулся... Сынок, подумай! Ушла Оксана – Бог ей судья, о себе подумай. Профессия ведь в руках, а ты с бухты-барахты на такую ненадежную стезю... Полюбишь кого-нибудь, ту же Олю, надумаешь жениться... Чем семью кормить станешь – обещаниями? Старанья твои когда результат принесут?!

* * *

...Те летние месяцы Костя будто летал на крыльях. Все у него спорилось, и сам он ни на минуту не поддавался хандре, одухотворенный чувством к Ольге. Они встречались регулярно – у него, реже у нее; много гуляли, несколько раз ездили загорать. Костю нашли старые знакомые – ребята из бригады по ремонту квартир, пригласили поработать на трех объектах. Он согласился. Работа была трудная, изматывающая, но денежная. Но последнем объекте – в большой новостройке на Ленинском – Егоров выступил в качестве планировщика, очень успешно, и это принесло дополнительный доход. Костя сумел с заработанных денег расплатиться с мамой и Померанцевым, а оставшуюся сумму распределил до конца года, на проживание скромное, но не бедствующее. В начале сентября ожидались еще заказы на ремонт, Косте заранее предложили участвовать, и он, подумав, дал согласие.

Все у него в то лето выходило легко, играючи, на губах неизменно блуждала счастливая улыбка. К концу июня мама все-таки согласилась поехать на дачу и пожить там до октября; Костя отвез ее и погостил несколько дней, ни разу не столкнувшись с сестрой.

Ничто не могло выбить его из колеи: ни очередное замедление работы над книгой – он сочинял ретроспекции, истории своих героев и мучительно искал что-то новое, вечерами, если не было свидания с Ольгой, просиживал за компьютером, рыская по Интернету в поисках информации по хирургии для Стаса Баренцева; ни истерические звонки Маши, требовавшей денег на алименты («Ты не позволил Виктору оформить усыновление! Ты вел себя с ним, как негодяй, деревенщина! В таком случае – давай деньги на сына! Мы много месяцев не видели от тебя ни копейки!») – при этом ему было категорически запрещено видеться с Иваном; ни даже известие о том, что Оксана собирается замуж за своего коллегу («Кажется, у нее это вошло в привычку, – сказал Костя Померанцеву, сообщившему новость, – выходить замуж за мужчин, с которыми работает. Но, если честно, я рад за Ксюшу!»).

С Лексом они случайно встретились на Ленинском в августе. Костя, усталый, возвращался около восьми вечера из ремонтируемой квартиры; он почти дошел до остановки троллейбуса, когда ему посигналили из проезжавшего мимо «рено».

– ...Спасибо, что подбросил, дружище, – сказал Егоров, мельком глянув на свой дом и не двигаясь с места. – Устаю я в последнее время от метро. Да и присесть в вагоне почти никогда не удается...

– Работенка у тебя... – сочувственно сказал я. – Все упрямствуешь? Ведь не мальчик, Костяныч, чтобы отмерять и резать обои или целый день стоять с задранной башкой, словно в молитве, беля потолок для чужих дядек.

– Ну... Это устаревшее представление о процессе евроремонта...

– Да будет. Как говорит моя Софи, не сыпь мне соль на сахар. Если оно и устарело, то самую малость. А из-за каких-то пиз...ков, прости господи, забросить профессию и...

– ...и найти новую.

– Как бы гениально ни выходило – пока нет... – Я вспомнил – и мне мгновенно стало неуютно. – Как там Вадим? – спросил, делая над собой усилие.

Костя пожал плечами:

– Нормально.

– Донимает?

– Не особенно... Когда как.

– Кость, я ведь не просто так пропал на все эти месяцы.

– Я понимаю.

– Слишком сильно потрясение. Я более-менее посторонний в этой истории человек и к твоей книге отношения не имею...

– Неправда, – отрезал он. – Таратуту привел ты. Следовательно, то, что взметнулась моя самооценка как пишущего человека, – заслуга твоя.

– Ну да, и из-за меня ты окончательно решил бросить основную профессию...

– Ты помог деньгами, – продолжал он, не обращая внимания на мой скепсис. – Не криви душой, Лекс: ты человек не посторонний...

– Кость, я в этой ситуации сделал минимум – только исполнил твои просьбы... Не об этом сейчас... Костя, люди не сходят с ума одинаково коллективом! Крыши по нынешним временам съезжают у многих – но по-разному! А мы с тобой видели одно и то же... Я знаю, как от твоего магната пахнет! Я был свидетелем его перехода!

– Мы должны были тебя убедить.

– Меня целый месяц потом кошмары мучили. Ты не осознаешь, что произошло. Я наяву, вживую, видел героя твоего романа – вымышленного человека! Это хуже, чем если бы сошел с экрана киногерой или ожил персонаж компьютерной игры! У них хотя бы зримые образы есть! А тут?! Описание, диалоги, действия – без картинки!! Кость, это сумасшествие. Помешательство. Может, нам с тобой того... провериться на предмет протекания крыши?

Он помолчал.

– Как ты считаешь, Лекс, Фолиант – нормальный кот?

– Это к чему?

– Просто они с Князевым друзья. Только Вадим заявится, мой перс давай о него тереться и урчать, как древний советский холодильник. Черты характера Вадимовы заимел, барствует... Только что сигары не курит. А со Стасом наоборот – не в ладах, шипит на него постоянно. К вопросу о протекании крыши.

– А что, хирург этот бывший тоже...

– Забегает. Прохорыч был пару раз, капитан, еще до юбилея... Ах да, ты ведь этого пока не читал... Смотри, говорит мне, создатель, если что не так – церемониться не стану. За пицунду и на кукан. Подводник хренов...

Я обнял Костю за плечо и заглянул ему в глаза:

– Геннадьич, послушай себя. Ты выжил из ума, определенно... Герои романов не приходят к своим авторам, даже самым гениальным...

– А в прошлый раз ты говорил другое... Но допустим. Что же тогда видел ты?

– Ничего. Временное помутнение. Фантом, призрак.

– Не криви душой, Лекс, – повторил Костя, осторожно высвобождаясь. – Ты с мая мне не звонил именно поэтому. Боялся, что позову к себе и ты снова встретишься... Никаких призраков и фантомов, все настоящее. А хочешь – сейчас поднимемся ко мне? Вадим наверняка там, два дня не объявлялся...

– Даже не поверить, – сказал я, – а принять ситуацию могу только при одном раскладе... Если окажется, что ты просто описываешь реальных людей, которые живут... э-э... в нашем мире. Как документальная повесть. Один из них отыскал тебя и приехал.

– Теперь бредишь ты, – сказал Костя и открыл дверцу машины. – Куда мы в этом случае денем переход, которому ты был свидетелем?

Он вышел.

– Трюк! – закричал я ему вслед. – Фокус!!

– Да? – Костя печально улыбнулся и хлопнул дверцей.

Глава 16

Написанное Ольга прочла еще в июле и долгое время пребывала в тихом восторге, глядя на Костю огромными влюбленными глазами. От ее взгляда он млел и терял голову. Одна беда: Оля никак не хотела переезжать к нему. Она и ночевать-то у него оставалась за все лето один или два раза... А секс при свете дня или вечерами, когда она ненадолго заскакивала к нему после работы и Костя обязательно должен был накормить ее ужином, так что все получалось быстро, и чем дальше, тем все более механически, безжизненно, – перестал его радовать.

Так что в сентябре, когда ребята из ремонтной бригады отзвонили и сказали, что ожидается не один, не два, а восемь заказов, хорошо оплачиваемые, поскольку «хаты» больно заковыристые, да и клиенты привередливые, а потому понадобятся все Костины знания и умения, – он решил поговорить с Ольгой серьезно.

К тому времени, как он считал, между ними наступило полное и окончательное родство душ, а будущая теща наблюдалась такая, которых, пожалуй, и не бывает вовсе. Однажды за рюмкой домашней наливочки разомлев и прослезившись, Галина Романовна проговорилась: «Ну хитер! Это ведь ты то стихотворение в прозе про часы сочинил! И поскромничал! Пиши, Костенька! Только не бросай! Мы в тебя верим...» После Померанцева и Таратуты она была третьим человеком, который это произнес. Егоров и не подумал сердиться на то, что Ольга дала матери читать часть романа, хотя он просил этого не делать: опасался, что человек в возрасте не поймет и не оценит его эксперимент. И это замечательное «мы» давало надежду, от которой таяло его сердце...

Костя был убежден, что через два своих брака шел именно к Ольге. Он видел в ней искренность и сердечность, которых прежде не встречал и, если откровенно, не очень верил в существование этих качеств в современных молодых женщинах. Он видел в ней взвешенную, спокойную, неистеричную хозяйственность, отсутствующую у Маши и малой толикой наблюдавшуюся некогда в Оксане. Временами они с Олей думали настолько одинаково о каких-то вещах, что понимали друг друга не с полуслова даже – с полумысли; но через минуту их бросало друг от друга в стороны, и каждый не мог понять, о чем говорит другой: ни с чем не сравнимое возбуждающее ощущение, незнакомое ему прежде...

Она снова и снова просила его читать те отрывки из пишущегося романа, которые нравились ей более всего: о детстве героини-тезки, об их любви с Павлом... и по десять раз плакала на одних и тех же местах... Все-таки то было нереальное, фантастическое родство душ.

Кое-что, правда, его смущало... Не беспокоило, конечно, но заставляло время от времени возвращаться мыслями. Во-первых, ее нежелание переехать – даже без вещей и на время. На дачу ему тоже не удалось ее вытащить больше ни разу. Во-вторых, ему не понравились две ее немотивированные стремительные отлучки – одна на неделю, другая на пять дней. История о командировках выглядела неубедительно: какие могут быть командировки у бухгалтера преуспевающей, но небольшой фирмы, не имеющей филиалов? Впрочем, долго сердиться на это обстоятельство Костя все равно не смог!

И наконец... Вадим – проницательная гадина, змей, всегда загадочно и нехорошо улыбался, если Костя заводил речь об Ольге, но сам с того памятного первого раза больше никогда не говорил о своем к ней отношении... будто выжидал... будто известно ему было нечто, о чем не ведал его создатель. Он не менял тему, терпеливо дожидаясь, пока босс отговорится и сам (обязательно сам!) переключится на другое.

Егоров чувствовал, что последнее обстоятельство не дает ему покоя, пожалуй, больше, чем первые два: чутью человека, которого он создал силой души и фантазии, Костя доверял... пожалуй, как мало кому.

Что касается мамы и Померанцева, их прогнозы были самыми радужными. Лекс заявил: «Верь мне, Геныч. Это твоя женщина». В маминых словах была всегдашняя Елена Петровна: «Мне спокойно на душе, когда я знаю, что вы вместе... Может быть, хотя бы эта чу́дная девушка наставит тебя на путь истинный? Почему-то я думаю, что она сумеет».

* * *

...Лучше бы он этого не делал.

Ничего плохого, поживи Костя еще пару месяцев в неведении.

Доброта и свет ее глаз околдовывали его, он то и дело сбивался, путался. Простая короткая речь в итоге превратилась в бесконечную мучительную дорогу в колдобинах. Во время коротких пауз он мельком недоумевал, как человек, сочинивший

почти сочинивший

длинную и сложную книгу, не способен выразить на словах любимой женщине такие простые вещи... Все дело в ее глазах... Конечно.

Она положила ладонь на его руку, и Костя умолк.

– Спасибо, милый. Я бы с радостью согласилась, если бы не одно обстоятельство, о котором я тебе не рассказывала...

Костя замер, боясь пропустить хоть слово.

– Два года назад, летом, мы с подругой отдыхали в Геленджике (замечательно! – механически отметил про себя Костя). Там я познакомилась с парнем... Он инженер, живет и работает в Тамбове. Знаешь, такой... Вы с ним похожи. Он очень хороший человек, специалист в своем деле, по каким-то там системам... Бывший спортсмен, боксер со множеством побед... Ушел из большого спорта, окончил институт...

Странно, подумал Костя.

Странно она сейчас выглядит. Я никогда ее такой не видел. Со мной она земная, а тут рассказывает про какого-то боксера из Тамбова – и вся светится...

– То, что между нами случилось, нельзя назвать любовью... Это вообще нельзя назвать словами – слишком эфемерно, воздушно, прекрасно... Встречаясь, мы не могли говорить, только смотрели друг на друга... Как ты в первые дни нашего знакомства – помнишь? Я же говорю: вы похожи...

– Я и твой тамбовский инженер, бывший боксер? – уточнил Костя.

Она кивнула и продолжала:

– Он женат. У него дети, двойняшки: мальчик и девочка. Мама-инвалид, которая живет с ними. Он помогает сестре-студентке. Он не может бросить их всех и быть со мной. Но и вовсе не быть со мной он не может.

Косте показалось, что бывший боксер со множеством побед, ныне инженер, профессионально ударил его под дых; он перестал дышать, и в глазах потемнело.

Ольга видела, что происходит, понимала, что делает ему больно, но понимала она и другое: начав рассказывать, она должна закончить. Она слишком уважала Костю, чтобы обманывать и дальше.

– Мы встречались и встречаемся до сих пор, – безжалостно сказала она. – Редко. Дважды я ездила к нему на несколько дней. Иногда он выбивает командировки в Москву, и мы видимся... О тебе он не знает. Я его люблю, Костя. Так, как только женщина может любить мужчину – единственного в своей жизни. Как в фильмах Года́ра и Антониони.

– А я? – спросил Костя.

– Ты мой свет в окошке, мой самый великолепный, яркий секрет... Мой талант, моя душа...

– Так не бывает, – сказал Костя и не узнал своего голоса. Он все никак не мог прийти в себя от сокрушительного удара неведомого тамбовского боксера. – Не может быть. Не может...

Она подалась вперед и взяла его лицо в свои ладони, а у него не хватило сил высвободиться.

– Все хорошо, милый... Я тут, с тобой... Не надо огорчаться... Владик и ты – разное, совсем разное... Он – любовь всей жизни, а ты – то, что рядом... Ведь я нужна тебе? Так вот она я. Но и ты нужен мне не меньше. Что с того, что мы не будем вместе всегда? Ведь это не главное, Костик, милый...

«Не понимаю», – недоуменно, почти сумасшедше подумал он. И тут боксер нанес новый удар, страшнее первого.

Костя перевел дух, осторожно высвободился из ее рук и невидяще оглядел свою комнату. Ему показалось, что в углу у окна стоит Вадим и ухмыляется... Ерунда, никого там не было.

Первая волна накатила на заботливо возведенный у самой воды замок из песка, подмывая стены.

– Тебе пора, – сказал он.

Она упрямо помотала головой:

– Не пора. Ничего трагичного не случилось. Мы по-прежнему будем встречаться. Ты – мое чудо, Костя. Я всегда мечтала о близости именно с таким человеком. Но его я люблю, понимаешь?

– Конечно, – ответил он под шелест второй волны. – Все правильно. Кому-то инженер из Тамбова, кому-то – писатель из Москвы.

– Ты меня прогоняешь? – спросила она покорно.

– Нет. Ты уходишь сама. Сказка оказалась слишком короткой и почти со смешным концом. Если бы я за последние десять минут не утратил чувства юмора, я бы сейчас очень смеялся...

– Я никуда не хочу уходить, Костенька, милый... Прошу тебя, подумай. Не прогоняй меня. Пусть все останется, как прежде. Нам с тобой тепло рядом... Мы... мы... дурацкое забытое слово – товарищи...

«Знавал я таких женщин, – подумал Егоров – запасливых. Обязательно кто-то у них найдется про запас, ну не любят они оставаться в одиночестве даже ненадолго...»

– Тамбовский инженер тебе товарищ, – сказал он бесцветно, глядя на ровное место, где еще пятнадцать часов назад возвышался такой неколебимый и надежный его песочный замок. – Дурацкая черта моего характера, Оленька: не сплю с товарищами. Не умею. Der ne stoit.

– Что?

– Я говорю – даже тягаться не стану с человеком, которому в боксе отбили мозги, поэтому он не нашел ничего лучше, как пойти в инженеры. Но даже безмозглых инженеров, оказывается, любят женщины – и какие! Конечно, кто я против него! У тебя с ним любовь по-антониониевски, а у нас с тобой что было эти несколько месяцев... Невнятные игрища...

– А ты бываешь злым, Костенька...

– Я и укусить могу.

Самое трагичное: в его глазах она ничуть не изменилась. Пожалуй, стала еще прекраснее. Это было обидно. И мучительно расставаться...

Костя заставил себя подняться (после двух нокдаунов – непросто) и ушел в кухню.

– Я потерял тебя! – крикнул он оттуда.

– Нет.

– Потерял.

– Завтра воскресенье, – сказала Ольга. – Позвони. Сходим куда-нибудь. Жили же мы... по соседству... К чему это совместное, мещанское...

Он даже заплакать не мог.

– Ничего не будет, как раньше, Оля... Я не делю женщину ни с кем – даже с инженером из Тамбова.

– Не надо, Костя. Не унижай ни себя, ни его.

Когда хлопнула входная дверь, он подумал: «Разве можно быть униженным больше?..»

Удивительно.

Было светло и пусто. Невесомое облачко унижения быстро улетучилось. Не было ни горечи, но тоски, ни бешенства...

Очень пусто и очень светло, как в большом помещении без крыши в ясный солнечный день.

Он провожал ее взглядом из окна, пока она не скрылась из виду. Сказал негромко:

– Я прямо сейчас сяду и напишу твою смерть. Ты меня серьезно утомил. И, кстати, забери свой портсигар.

По кухне разлился аромат дорогой сигары.

– Одно из двух, – сказал Вадим. – Либо это мощное самообладание, но долго не продержишься, не тех силенок... Либо она тебе безразлична.

– Пошел вон.

– Остановись, создатель. Ты разогнал всех, кого мог. Вольно или невольно. Если уйду я – с кем ты останешься?..

– Ты умрешь, Вадим. Обещаю. У тебя есть время привыкнуть к этой мысли. Начинай. Только делай это там... У себя.

Князев за его спиной некоторое время молчал, и Костя подумал даже, что Вадим ушел.

Но Вадим не ушел.

– Ты создал огромный, яркий, живой и, в отличие от сонма твоих коллег-живодеров, совершенно позитивный мир, – сказал Князев. – В нем хочется жить. В нем захочется жить и тем, кто станет читать твой мир. И ты никого... или почти никого... до сих пор не убил. Нерожденный ребенок Ольги и мой партнер Андрей не в счет. Подумай. Ведь я – существенная часть твоего мира. Стоит ли омрачать его расправой со мной? Ты сам сказал когда-то: не только ты пишешь книгу, но и она пишет тебя.

– Я не успел вас познакомить... – пробормотал Костя, думая о своем. – Жаль.

– С Ольгой? Бог отвел. Довольно твоего друга-журналиста. Подозреваю, он по сю пору не в себе. Ты опять меня не слушаешь.

– Не хитри, Вадим. Тем более, со мной. Ты просто боишься.

– А о том, что я тебе сказал, – все-таки подумай...

После его ухода Костя позвонил ребятам из бригады по ремонту квартир и, многократно извиняясь, отказался от участия во всех работах.

* * *

...Мой друг Костя после расставания с девушкой Олей (о причинах расставания я так никогда и не узнал) превратился в настоящего отшельника. На телефонные звонки не отвечал – его мобильный и городской телефоны были постоянно отключены; в квартиру не пускал, хотя пору раз я в порыве злости от его упрямства чуть не высадил его хлипкую входную дверь, твердо зная, что он дома. Я пробовал жаловаться тете Лене, но она сказала, что сын не показывался у нее около двух месяцев и не звонил.

Я сердился за его выходки, но поделать ничего не мог. В октябре у меня ненадолго появилась возможность устроить его на работу на неплохую должность, но он так и не дал мне возможности даже просто поговорить об этом.

Так что встретились мы только слякотной порой конца ноября, совершенно случайно столкнувшись в одном из московских кинотеатров на показе «Битвы Зорро». Костик стоял перед барной стойкой и не отрываясь смотрел на большую банку соленого поп-корна. На билет ему, видимо, денег хватило, а на поп-корн уже нет.

Купив в соседнем баре поп-корн, я подошел и сунул гигантский картонный стакан, доверху набитый аппетитными золотистыми шариками, ему в руки.

– Привет, Неуловимый Джо.

Он обнял банку и, не поворачиваясь ко мне, ничуть, кажется, не удивившись, сказал:

– Как в анекдоте? В том смысле, что на хер никому не нужен?..

Он был несколько дней небрит, слегка всклокочен, немного похудел, но цвет лица имел вполне здоровый, да и лихорадочного блеска в глазах я не заметил.

– Ешь кукурузу, – сказал я.

– Спасибо, – ответил он и зачерпнул из банки полной горстью.

О том, что Костя расстался с Ольгой, мне поведала Елена Петровна. «Какая была девушка, – горевала Костина мама. – Я так надеялась, что у них получится... Наверняка это он виноват...» Никаких подробностей она не знала, а выслушивать ее домыслы я не захотел и аккуратно перевел разговор на другую тему.

– Странно видеть тебя здесь, – сказал я. – Сколько помню, ты не любил ходить в кино на заокеанскую муру.

– Ну... Я теперь в заточении, – Костя неторопливо, но методично поглощал поп-корн, – добровольном, разумеется... Хотя бы иногда нужно выбираться. Не предметно, просто как факт. К тому же, я люблю эту историю, и актеры мне нравятся.

Я обвел взглядом царство тинэйджеров. Похоже, мы с ним здесь в этот час были единственные мамонты.

– Кино на сеанс до трех, да гамбургер в «Макдоналдсе», – сказал Костя. – Вот предел моих мечтаний.

– Можно подумать, кто-то в этом виноват... кроме тебя, – не удержался я.

Он пожал плечами.

Передо мной стояло тихое, спокойное нечто с банкой поп-корна в руках, флегма, человек без эмоций. Интересно, где все? В книге? Да и пишет ли он ее по-прежнему? А может, уже закончил?

– Нет, – сказал Костя, не глядя на меня. – Не закончил.

Почему-то я не удивился.

Костя смотрел фильм не отрываясь, весь погрузившись в действие, но меня не покидало ощущение: он пришел сюда за чем-то другим, не за фильмом, не за поп-корном, и уж точно не за «выбраться в люди». Чуть позже мне представилась возможность понять – за чем.

Когда пошли титры, он повернулся ко мне:

– Какая несправедливость! И почему они не подружатся?

– Кто?

– Бандерас и Зета-Джонс! Посмотри, какая пара! Оба испанцы, оба – красавцы... Ну, то, что она вышла замуж за старого озабоченного пердуна, хоть понятно: искала опору в ненадежном и лицемерном мире... А ему накой несвежая силиконовая кукла с выводком детей? Нет, по молодости она, возможно, была и ничего, милашка Мелли, но теперь-то?

– Пойдем, дружище, – смеясь, сказал я. – Это жаль, но, полагаю, они разберутся без нас...

Мы вышли из кинотеатра, и Костя, поворачиваясь спиной к ветру и кашляя, предложил:

– Пройдемся?

– Погода не способствует, – попытался воспротивиться я. – Атмосферное давление опять же...

– Что?

– Как что?! Выше нормы! Или ниже...

– Жаль, – сказал он и светло улыбнулся.

После этой улыбки я уже не мог не согласиться на его предложение.

И мы пошли вниз по Тверскому бульвару, к Никитским воротам. Народу было мало: погода и вправду не способствовала, было холодно и ветрено. Собирался дождь.

– Как ты, Костя? – спросил я. – Спрятался ото всех...

Он зарылся носом в ворот свитера грубой вязки, своего любимого, связанного ему, кажется, на день рождения еще тверской тещей.

– Нормально. У меня со мной мир. А спрятаться совсем ото всех я в любом случае не смогу, ты же знаешь. Меня навещают.

Я время от времени взглядывал на него, ища безумие на лице, пытаясь уловить нервозность в голосе. Тщетно: самый обычный, совершенно здоровый человек, мой друг Костя. И не подумаешь, сколько всего произошло с ним за эти полтора года...

А с другой стороны – что такого особенного случилось? Ну, потерял работу, не сумел быстро устроиться, эка невидаль... Ушла жена? Умер родственник? События все сплошь рядового, житейского порядка.

Кроме книги, конечно.

– Закончил роман? – спросил я нейтрально.

– Почти, – сказал он. – Осталось две-три главы, собственно... Финал.

– А что с финалом?

– Сам не знаю. То есть предполагаю, что там будет, но он кажется мне в достаточной степени графоманским. Наверняка – не оригинальным. А допустить этого я не могу. Так что продолжаю обдумывать...

– Но с Князевым ты решил окончательно? – Я усмехнулся. – И поднимется рука?

Он не ответил.

– Костя, мне не дает покоя вопрос... Как получилось, что ты вообще начал писать? Мало ли, кому что снится? Мне, например, самолеты – я же не иду в проектировщики или летчики! И для тебя писательство было всегда абсолютно чужим. Помню, какая мука – сочинения в школе...

Он помолчал.

– Стечение обстоятельств. Книга пришла ко мне, когда стала очень нужна. Я противопоставил ее окружающему миру, закрылся ею от всей этой мерзости, как щитом. Небесный папа всегда знает, что человеку необходимо... И потом: наверное, я ее заслужил.

Я шел и думал о том, что ему приснилась вовсе не книга, выдуманное нечто, а кусок чужой жизни, которая течет неторопливо где-то рядом, параллельно с нами. А когда Костя стал ее описывать, будить, беспокоить, эта параллельная жизнь вдруг ворвалась к нам.

Отвернув голову, Костя смотрел на удаляющуюся громаду МХАТа имени Горького. Сказал громко:

– Может так случиться, Лекс, что заниматься публикацией книги придется тебе.

Я остановился. Костя, словно не заметив этого, продолжал идти.

– Это что, шутка такая?! – заорал я ему в спину, теряя самообладание. – А ты где будешь? На том свете? Не рановато? Спасибо, что не просишь меня дописать роман!.. – Он все шел и на ходу развел руками. – Тьфу ты, ч-черт!..

Я бегом догнал его и схватил за рукав куртеца, в который он облачился сегодня, – явно не по сезону. Он остановился и повернулся ко мне, глядя печально, словно став вдруг много ниже ростом.

– Я, видишь ли, веду замкнутый образ жизни... Не уверен, что мне захочется его нарушить даже ради таких приятных хлопот... А ты отказываешься помочь?

Он изменился, понял я в эту самую минуту, сильно изменился. Это все из-за Ольги...

– Ольга, – спросил я, – совсем ушла?

– Я не хочу об этом говорить, – как-то прозрачно ответил Костя.

Я выпустил его рукав и снова, не удержавшись, спросил:

– Не хочешь попробовать ее вернуть? У меня сложилось ощущение, что не только она нужна тебе, но и ты...

Мы снова медленно двинулись вниз по бульвару. Начал накрапывать дождь.

– Лекс, помоги мне.

– Хорошо, – сказал я. – Возьму отпуск, станем ездить вместе по издательствам... Таратуту подключим... Он на днях звонил, передавал привет, справлялся, как продвигается работа...

– Не вместе, – твердо сказал Егоров. Из-под ворота свитера голос его звучал немного невнятно. – Ты, Лекс. Ты.

– Да хорошо! – воскликнул я, снова начиная раздражаться. – Только давай без мелодрам, без мыльных мексиканских страстей, ладно?! Костя, ты слышишь? Будь нормальным! Досталось тебе, понимаю... С кем не бывает... Опубликуют твой роман – все изменится!

– Ни с кем, – сказал он.

– Что?

– Ни с кем не бывает.

Устал я от тебя, избранник ты мой ненаглядный, подумал я и опять остановился.

– Хватит, Костя!!! Все обыденно, несчастья твои – тьфу и растереть! Люди голодают, гибнут, калечатся на ровном месте – а ты?! Жив-здоров, с руками, с ногами, с головой... Между прочим, Сашка звонил, прилетает послезавтра, соскучился, хочет увидеться...

– Мой троллейбус, – сказал Костя и резанул вправо, на остановку.

Я провожал его бессмысленным взглядом.

Вдоль бульвара, звеня, промчался полупустой троллейбус.

«Ах ты гниденыш, – с бессильной злобой подумал я. – Ну, погоди...»

– Ты обещал!.. – крикнул Костя.

...Это была наша с ним последняя встреча.

* * *

Следующие четыре месяца, или чуть больше, до меня доходили странные слухи о моем друге. Пару раз его видели на распродажах копеечной, секонд-хэндовской одежды и обуви, где он ходил по торговому залу с тоскливым выражением лица в сопровождении высокого надменного наголо бритого мужчины, одетого дорого, но явно не по сезону, с которым Костя будто бы разговаривал на «ты» и с пренебрежением.

В другой раз в одном из центральных книжных магазинов, в разделе научной литературы, его увидела наша бывшая одноклассница Лека, долгое время являвшаяся тайной любовью непоседливого Санчо. Костя разглядывал и перелистывал книги по хирургии. Рядом околачивался огромный парень с гривой темных, волнистых волос. Костин спутник, так же, как давеча стриженый на распродаже одежды, был одет не по сезону легко. Я еще подумала, сказала мне Лека, что они приехали на машине. И разговор между ними происходил довольно странный. «Не лучший выход, – говорил огромный. В его голосе были просительные нотки. – Можно же решить как-то иначе... Я готов отказаться от женщины...» (После этой фразы, призналась Лека, краснея, я просунулась поближе, чтобы лучше слышать.) «Во-первых, тебе ее пока никто не предлагает, – негромко отвечал Егоров. На спутника он глядел нехорошо. – У вас самих-то черт-те что, а не отношения. А во-вторых, Стас, я думал о тебе лучше...»

– Ты слышала, что Костя назвал спутника именно так – Стасом? – спросил я, холодея.

– Еще бы! – ответила она. – После этих слов я подошла к Костику, и он, кажется, был рад меня видеть, улыбался и представил своего парня: Станислав Баренцев, хирург. Сейчас живет на Украине...

– П...ц, – не сдержался я. – Ты разглядела этого Стаса?

– Конечно, – кокетливо погримасничала она, – и неплохо. Здоровый, под два метра ростом. Взгляд немного колючий, а рукопожатие... аккуратное. Очень чистые руки и коротко обрезанные, ухоженные ногти. – Привычка осталась, подумал я. – Я еще спросила, глядя на Стасовы летние брюки, не подбросят ли они меня на Китай-город, а Костя ответил, что они без машины. Я подумала, что они просто не хотят меня подвозить, и немного обиделась.

– Они действительно были не на машине, – сказал я механически.

– Ты-то откуда знаешь?

– Да уж знаю... И еще: Стас на Украине работает не по специальности. То есть совсем. Он грузчик в мебельном.

Итак, героев Костиной книги видело множество людей, следовательно – вариант моей персональной паранойи исключен...

Но тогда...

Тогда вправду его мир столь же, как и наш, если не более, – реален.

Я несколько раз ему звонил – он не отвечал. Дважды приезжал домой, но дверь он не открыл снова. Оставалось уговаривать себя: ничего, перебесится и объявится сам.

Второго января я поздравлял тетю Лену с праздником. Она поблагодарила, а потом поинтересовалась обеспокоенно:

– Алеш, что за странные друзья у Кости?

– Понятия не имею, – ответил я, как мог, уверенно.

– Ты знаешь, он тут приезжал, дней десять назад. Навещал меня. Я предложила пообедать, так он сказал, что его на лестнице ждут друзья. Я, конечно, сразу подумала про тебя и Сашу и потребовала пригласить. Он упирался, даже хотел уйти... Я расстроилась и заплакала. В общем, он их позвал. Один стриженный наголо, глаза такие... странные... Второй огромный, лохматый, шумный. Оба воспитанные и предупредительные. Одеты как-то легко, наверное, на машине приехали. Я усадила за стол всех троих. Тот лохматый оказался голодным, вмиг выхлебал бульон, похвалил и попросил добавки. Второй, хоть мне и улыбался, ел аккуратно, все принюхивался и едва заметно морщился... Не понравился он мне. Спросил, почему я так бедно живу. Костик немедленно вскочил и сказал, что им пора. Этот стриженый даже не пошевелился. Спросил, как я стираю. Что за глупость, руками, конечно. Замачиваю в тазу... Костя, когда работал в банке, предлагал мне стиральную машину на день рождения подарить... Ну, ты помнишь ту историю...

Я помнил. Тетя Лена человек гордый и дорогой подарок от сына не приняла, дескать, сил у нее пока довольно, может и руками стирать. Сейчас, возможно, и приняла бы... Да поезд ушел.

– В общем, лысый пробормотал что-то... Вроде как дело у него... Просил подождать – через час вернется... И убежал. Я долго в окно смотрела, он из подъезда так и не вышел. Может, пробежал под окнами?

– Скорее всего, – сказал я.

– Мы чаю попили, посмотрели фотографии... Лохматый мне понравился – он простой, натуральный какой-то, добрый. Ты знаешь, он старше Костика, ему лет сорок, или больше. Потом в дверь позвонили, я открыла, и двое грузчиков вкатили тележку с большой коробкой. Следом вошли мужчина в костюме и Костиков стриженый приятель.

– Вам привезли стиральную машину?

– Да, Алеша, – сказала Елена Петровна после паузы. – Я не знала, что делать. Грузчики установили машину в кухне, а человек в костюме, из сервисной службы, быстро ее подключил. Я, кажется, даже толком не поблагодарила этого стриженого... А Костя...

– Что Костя?

– Смотрел на своего приятеля так, будто хотел убить. После этого они быстро ушли. Но никакая машина их на улице не ждала. Они прошли немного и поймали такси.

– Честное слово, – мучаясь совестью, соврал я, – не знаком с этими людьми. Думаю, общаться с ними Костя стал недавно и... просто не представил меня своим новым друзьям. А они не рассказывали, чем занимаются?

– Стриженый, как я поняла, бизнесмен, крупный. Директор банка или что-то вроде... А второй, который мне понравился, то ли врач... то ли в мебельном работает... то ли спасатель... Знаешь, Алеша, они так разговаривали, что я иногда совсем ничего не понимала.

– В следующий раз обязательно спросите Костю, что это за люди.

– Спрошу, – сказала она растерянно. – Только... Он больше ни разу с того дня мне не звонил. Даже до сих пор с Новым годом не поздравил... А как там Саша?

– У него все отлично. Прилетал недавно в отпуск. Встречались.

– Втроем встречались?

– Втроем, – второй раз соврал я.

* * *

Книга со страшной скоростью летела к финалу; казалось, она увеличивается в объеме даже тогда, когда Костя над ней не работал.

Она измотала его за эти без малого два года. Если б знать, думал он иногда, что писать будет так трудно, ни за что бы не взялся. «Самое ответственное и сложное из всего

создавать судьбы людей,

чем мне приходилось заниматься в жизни».

Его герои не давали покоя. Стоило прерваться в работе – и они являлись. Как правило, приходили Вадим или Стас, или оба вместе (похоже, они заключили временное перемирие). Чуть реже – дядя Женя. Иногда – Олежа, охранник из отеля, пару раз Аркадий, бывший муж Ольги (хотел выяснить, как ее найти и что предпринять, чтобы вернуть). Однажды заявился Ольгин отец, профессор Дружинин. Выглядел ухоженным, но грустным – счастья с молодой женой не было. Костя так и не понял, что ему было нужно.

Ни сама Ольга, ни Бахтияр, ни Чеширский Кот не приходили ни разу.

По поводу финала книги Егоров так и не изменил своего решения, хотя Вадим предпринимал немало усилий, стремясь поколебать упрямство создателя. Князеву удалось даже каким-то образом внушить Стасу, что это плохая идея, и Баренцев время от времени издалека заводил разговор о том, что Костя немного не прав, не стоило ли передумать, быть жестоким плохо. Первое время Костю эти душеспасительные беседы раздражали, даже бесили – потом он перестал обращать на них внимание, свыкся с тем, что то один, то другой, а то и оба вместе сопровождают его во время нечастых выходов из квартиры. Как это происходит технически, Егоров никогда не задумывался. Вероятно, все дело в том, что мир романа построен в полной мере, а значит, возможности его и его героев расширились.

Вадима и Стаса видит множество людей; Егоров в любой момент кому угодно может представить их как доказательство реальности его мира книги... Если бы ему еще кто-то, кроме Лекса, поверил...

Князев, между тем, предпринимал титанические усилия, чтобы изменить решение автора. От уговоров до банальных взяток в виде стиральной машины матери автора и даже обещания купить ей хорошую квартиру, обставить и оплачивать. Они со Стасом в тот день как бы случайно столкнулись с Костей в подъезде маминого дома. Он несколько раз пытался объяснить Вадиму, что тот поступает неумно, что все его действия только отталкивают Костю... Вадим не желал слушать. Егоров время от времени находил в своей квартире в самых неожиданных местах пачки денег – рублей и долларов; он старался сразу вернуть эти подачки хозяину, а однажды, когда тот наотрез отказался забирать, понес к пачке горящую зажигалку. Готовые вспыхнуть купюры из его руки вырвал Стас:

– Бараны-альтруисты... Я – человек менее щепетильный, так что деньги можете отдавать мне.

– Обязательно, – сказал Вадим со змеиной улыбкой на губах. – Чтобы ты на них водил по ресторанам мою женщину.

Они все никак не могли поделить Ольгу. И только Костя знал, что она не будет принадлежать ни тому, ни другому.

Костя Егоров максимально оградил свою жизнь от вторжения извне. Оба стационарных телефонных аппарата и мобильный были выключены, аккуратно упакованы и убраны на антресоли. Туда же последовали пульты от телевизора и видеомагнитофона, сам телевизор был выключен из розетки и повернут экраном к стене. Плотно занавешенные окна лишь иногда приоткрывались, чтобы впустить свежий воздух. «Гобсек, – посмеивался Костя над собой, – форменный Гобсек...» Исключение составили лишь редкие вылазки в магазин: нужно было кормить себя и Фолианта, хотя Вадим не раз предлагал регулярно обеспечивать их продуктами. Кстати, кот за месяцы книжной эпопеи хозяина, и особенно после ухода Оксаны, отощал, ходил обиженный и всячески демонстрировал свое отношение к Косте, например, перестал с ним общаться, еще больше сдружившись с Вадимом, который нередко баловал его приносимыми кошачьими разносолами.

Другим исключением была поездка в декабре к матери.

Костя опасался, что мама... узнает его «приятелей», ведь она прочла достаточно. К счастью, Елена Петровна оказалась для этого слишком здравомыслящим человеком. Правда, за столом Костя пару раз усматривал на ее лице странную сосредоточенность: глядя на Вадима, она хмурилась, будто пытаясь вспомнить сидящего перед ней человека. Но здравомыслие было сильнее.

Костя замкнулся в себе и своей книге окончательно. О девушке Ольге он почти не вспоминал, а если это все же происходило, недолгий период их отношений

любви

представлялся ему далеким и почти нереальным; детали не всплывали вообще, а общий образ – ее и их любви – немедленно отталкивался памятью, как мешающий жить.

К маме он больше ни разу не выбрался. Не виделся ни с сыном, ни с бывшими женами, ни с Алексеем. Новый год, небывалые московские морозы, громкая кинопремьера «Аватара» – все это промчалось мимо.

Окружающее казалось несущественным, пошлым, ненужным. В январе и феврале он работал столько – дописывая, выравнивая, оттачивая, – что и герои романа стали редкими гостями в доме затворника.

Костя дописывал роман.

И наступил момент, когда книга была завершена на девяносто девять и девять.

Оставалась последняя сцена... и Костя знал, что это будет за сцена.

Или думал, что знает.

Глава 17

...Тот день я помню отчетливо, практически по минутам. И есть опасение, что я буду помнить его всегда.

Звонки в дверь были аккуратные, короткие, с паузами; чувствовалось, что незваный гость отступать не намерен. Очень хотелось спать: накануне мы с Софи засиделись перед телевизором допоздна с пивом и королевскими креветками, так что план на утро субботы был вполне определен – выспаться.

После четвертого звонка я сел на постели и решительно помотал головой, пытаясь прогнать сон. Одновременно зашевелилась София, пробормотала:

– Явился твой пропащий... Не выдержал. Иди встречай.

После чего засунула голову под подушку и затихла.

Почему она подумала, что явился именно Костя? Говорят, только два существа на свете имеют сверхъестественное чутье: женщина и кошка.

К тому моменту, когда я натянул треники и футболку, звонки прекратились. Я подумал, что человек, убежденный, что разбудил хозяев, стоит перед дверью и терпеливо ждет. Но, когда заглянул в «глазок» двери, никого не увидел. Я осторожно отпер задвижку и высунулся. Так и есть: лестничная площадка пуста.

«А мне казалось, что время хулиганов, звонящих в дверь и убегающих, прошло», – пробормотал я и хотел было закрыть дверь, но что-то меня остановило.

Я вышел на тихую в этот час площадку и оглядел нашу дверь с внешней стороны. Небольшой конверт, приклеенный куском широкого скотча, висел прямо под «глазком».

Поплотнее закрыв дверь в комнату, где сладко посапывала Софи, я прошел на кухню, сел, вскрыл конверт, достал лист бумаги и прочел несколько слов, написанных Костиной рукой:

«Ключ от входной двери – в почтовом ящике.

Ты обещал».

Я пошарил в конверте и обнаружил маленький ключ от почтового ящика.

– Кто это был? – сонно спросила София.

– Спи-спи, – сказал я. – Ошиблись квартирой.

И что ей сказать? Куда я собираюсь?

Она выползла из-под подушки, открыла один глаз и несколько секунд смотрела на то, как я быстро одеваюсь.

– Ты куда? У нас не можете поговорить?

– Это не Костя, – сказал я.

– Не трынди, любимый.

– Это – не – Костя! Просто у меня нашлись дела.

«Куда меня несет? – недоумевал я, расхаживая вокруг машины, пока она грелась. – Мало ли, кому и что я когда-то обещал... Выходной день! А Костькины причуды у меня вот уже где! Сколько я ему буду душеприказчиком? Четыре месяца ни слуху ни духу! Позвонить он не мог? Не устраивать фокусы с письмами, а просто позвонить?!..»

Я заводил себя, потому что ехать никуда не хотелось. Но я знал, что все равно поеду.

Час спустя я был у него.

В квартире было чисто и прохладно. Форточка на кухне распахнута. Я разулся, вошел и первым делом закрыл ее.

Ни хозяина, ни его кота я нигде не обнаружил. На столе у компьютера – две аккуратно сложенные стопы бумаги, поверх – несколько CD-дисков и два конверта.

«Будем переписываться», – подумал я со смешком, хотя в душе росла тревога. Ни к чему не прикасаясь, я прошелся по комнатам, а в маленькой... даже потрогал ковер на стене, из которого когда-то шагнул Вадим.

Обыкновенное жилье обыкновенного холостяка-неудачника, затворника. Полупустой работающий холодильник, телевизор зачем-то повернут экраном к стене. Ни одного телефонного аппарата. В шкафу – одинокая Костина куртка, в которой он был в кино в ноябре прошлого года...

Интересно, где он сам?

Я присел за стол, взял верхний конверт, открыл его и достал три сложенных листа письма, написанного неторопливым почерком моего друга.

«Здравствуй, дружище.

Если ты читаешь это письмо, значит, все нормально, все идет по плану. Спасибо, что приехал.

Знаешь, один неглупый человек когда-то сказал: "Жизнь несовершенна, но миром управляет вера, твое собственное желание сотворить что-то и не уйти бесследно"[3]. Я в свои скоро сорок таких вещей сотворил две: сына и книгу. В этот ряд мне добавить нечего.

Как выяснилось, книга моя – нечто большее, чем просто набор знаков, текстовый файл. Тебя мне в этом убеждать не надо: ты сам все видел. И не только ты. Поговори, например, с моей мамой. Столько сумасшедших на единицу площади не бывает.

То , что я создаю мир, я предполагал с самого начала. Но все зависит от того, как его создавать. Если так, как это делал я, вкладывая душу, принося в жертву свой мир придуманному, – тогда он точно получится живым, ярким, его героев буду видеть не только я, автор, но и окружающие.

За последние два года я прошел жесткую школу, кое-что переосмыслил. И понял, что, как сказал другой неглупый парень, "верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется"[4]. Для меня таким невероятным было хотя бы то, что я завершу роман. Но вера моя была такова, что я добился максимума возможного».

– Костя! – громко позвал я. – Ну все, прятки кончились, вылезай. Ты меня растрогал. Сейчас поедем обмывать окончание книги, отвезем экземпляр готовой рукописи Гумбольтовичу, он быстро прочтет и поможет нам выйти на издательство... Костя, твою мать, ну хватит!!!

Но мне, естественно, никто не ответил.

«Понимаешь ли, мое восприятие нашего мира сильно изменилось. В какой-то момент я ощутил серьезные нелады с ним. Что мне оставалось? Допустим, я закончу книгу. Что дальше? Начать ‘‘хождение по мукам’’ – по издательствам, выслушивание про себя всяческого... Не уверен, что мне это нужно...»

– Да уж, с твоей тонкой душевной организацией, будь она... – сказал я вслух. – Костик, не остри так. Не надо...

«И вот я подумал: если эта скотина (любимая мною скотина, прошу заметить!) Князев может – оттуда-сюда, что мне мешает...

Лекс, ведь если расставить все точки: здесь меня ничто не держит. Мне здесь плохо, неуютно. И там – хуже не будет наверняка. Здесь я устал от себя, затворника, если можно так выразиться, внешнего и внутреннего. А там – мир, который я создал. Понимаешь? Я. Он мой, и, пусть это эгоистично звучит, – для меня в первую очередь предназначен. В этом мое собственное ‘‘правдоподобие невероятного’’, по меткому выражению первого неглупого человека.

Итак, мой мир создан. Осталось нанести последние штрихи в сюжете. Князев должен был умереть. И Стас тоже. А Ольга... Я писал открытый финал. Какой он теперь, я и сам не очень понимаю. Радует меня одно: ни один, даже самый мощный издатель, никогда и ни за что не заставит меня переделать концовку. Просто не сумеет. С точки зрения автора, роман идеален, включая финал, – так и передай им всем».

Я задохнулся от такой наглости.

– Что?! Что сделай?!

«Собственно, ты прочтешь его сам и все поймешь.

Переходим к главному...»

В кармане моей куртки зазвонил мобильный. Я отложил письмо, поднялся, вышел в коридор и достал телефон. Звонила София.

– Слушаю.

– Не заставляй меня думать то, что я думаю.

– Так ты уже думаешь... Я у Кости. Пожалуйста, не волнуйся... Тут небольшая проблема. Возможно, я сегодня не приеду.

– Он болен?

– Знаешь, Софи, – сказал я честно, – все гораздо хуже. Не дергай меня. Я сам перезвоню.

Я разъединился и выключил телефон.

«...главному для меня. Я заранее смиренно соглашаюсь с любым твоим решением, Лекс, тем более, что переубедить тебя не могу. Штука в том, что дверь открывается только в одну сторону – по крайней мере, для меня. И решение принимается единожды».

Я снова отложил письмо и уставился в окно.

Значит все правда. Не мистификация, не обман, не актерские шутки. Для кого-то дверь свободно открывалась в обе стороны в любое время. Но создатель мира ограничен рамками.

Его дверь открылась лишь в одну сторону.

«О чем это я? Ах, да – о главном. Третий парень, не уступающий в уме первым двум, однажды заметил: "Существуют три главные трудности литературной карьеры: написать книгу, которая стоила бы напечатания, найти человека для ее издания, а затем – мыслящих людей для чтения ее"[5]. Наверное, у него были проблемы, аналогичные моим (тут ты можешь представить, что я хихикаю...).

Итак, первая трудность решена (извини мне отсутствие самокритичности), с последней – как судьба распорядится. Надеюсь, что в нашем обществе фанатов беллетристики с нечеловеческим лицом найдется два-три персонажа, которые захотят купить мой роман.

А вот третью трудность, наитруднейшую, я хотел бы взвалить на твои хрупкие плечи, Лекс».

– Вот уж дудки, – сказал я. – Не дождетесь.

«Я почти ощутил волну твоего гнева, дружище, чувства, признаю, в этой ситуации абсолютно справедливого. Поступай, как считаешь нужным. Я могу только просить. Больше мне обратиться не к кому.

Но прежде чем отказать, посмотри фотографии во втором конверте и перечти роман – целиком, от начала до конца.

Что же касается меня...

Я тут приступаю к написанию новой книги, благо времени предостаточно. И понятие ‘‘затворник’’ постепенно приобретает в моих мыслях новое значение, еще более эгоистическое.

Не факт, что, создав следующий мир, я останусь здесь, а не перейду, осторожно затворив дверь. Действительно, вдруг он окажется еще лучше? Знаешь, это как ‘‘эффект матрешки’’, только в случае с ними фигурки становятся все меньше, а в моем случае наоборот.

Напоследок – немного о делах житейских.

Я очень виноват перед двумя людьми – мамой и Ванечкой. И если кто-нибудь когда-нибудь выплатит за мой опус хоть какой-то гонорар, подели его пополам, одну половину отдай маме, другую переведи в доллары или евро и открой сыну счет до совершеннолетия с невозможностью снять раньше ему самому или кому-либо из родственников.

В этой квартире кроме меня прописан Иван. Пока он живет с матерью, ее можно сдавать – деньги будут неплохие. Если решишь, ежемесячную плату дели на три части – тебе, маме и на счет сыну. Все необходимые документы на квартиру, а также заверенная нотариусом доверенностьна твое имя (извини, во время одной из наших последних встреч я подсмотрел и запомнил твои паспортные данные) на выполнение всех действий, связанных с публикацией книги и операциями с квартирой, – в баре на видном месте.

Пожалуй, все.

Я завалил тебя поручениями. Не сердись.

Простите меня, дорогие мои. И прощайте.

Ваш Константин Егоров, эсквайр».

Даты не было.

Я потянулся за вторым конвертом, достал из него несколько ярких цветных фотографий, но что-то мешало мне видеть. Я нетерпеливо вытер глаза и уставился на снимки.

В яркий безоблачный день, на фоне великолепного, стилизованного под старину судна на оживленной набережной снялись несколько человек. Вот дядя Женя, Евгений Прохорович, капитан, – будто и не улыбается, а ворчит в усы. Рядом – старший матрос Петя Шалашкин. Вот кок Артемий Иванович, улыбчивый, рано полысевший, знаток французской, японской и украинской кухонь – странное сочетание; его помощник, хитроглазый женолюб и гулена Вовчик, норовящий «свинтить» со своего рабочего места, как только представляется возможность. Стас. Большой, выше и крупнее всех, с гривой черных, блестящих, волнистых волос, – «Черный Викинг», как называл его хлипкий начальник отдела снабжения отеля, с которым они сцепились как-то раз из-за женщины в Севастопольском ресторане (угадайте, чья взяла?..). На лице Стаса – полузажившие шрамики и припухлости, на руках – Фолиант, кажущийся котенком, со вполне кошачьим удовольствием, написанным на физиономии.

Ольга. Невысокая, ослепительно красивая женщина, а только такую и мог придумать Костя, в летнем кремовом платье («М-да, – с завистью подумал я, – мир, в котором всегда лето...»).

Рядом с Ольгой – «Константин Егоров, эсквайр», Костик, в помятой рубашке и каких-то нелепых шортах, но на лице его выражение абсолютного, запредельного счастья, так что разговоры о внешнем виде становятся неактуальными.

Вот он – бог этого мира, сошедший к людям, своим героям.

На других фотографиях состав снимающихся менялся, но все время не хватало одной фигуры. Неужели он неизменно соглашался вставать по ту сторону фотокамеры? Никогда не поверю – с его-то тщеславием...

Или все-таки...

Я снова взял в руки письмо. Из него неясно, что произошло с Вадимом. «Князев должен был умереть. И Стас тоже». «Я писал открытый финал. Какой он теперь, я и сам не очень понимаю». Но Баренцев – вот он, на фотографии, жив, здоров и весел. Или снимались до событий, описанных в финале? И вообще: когда Костик туда

попал? свалился? какой термин уместен?

Я перевел взгляд на две аккуратные стопы листов.

Вот где ответы на все вопросы. Только... Костя просил читать сначала...

И он, пожалуй, прав.

Я взял со стола одну стопку, уселся на диван и прочел титульный лист.

В левом верхнем углу «Константин Егоров».

Почти посередине заглавие «ЛЮДИ И МОРЕ».

Под заглавием – «Современная пастораль».

Я осторожно снял и отложил титульный лист.

«Когда Бог создавал время, он создал его достаточно».

Ирландская пословица.

«Шагреневая кожа человеческой жизни чаще всего исчерпывается нами на пустяки, на случайных людей, на все то, что необязательно и, в общем, скучно, как всякий суррогат».

О. Табаков. «Моя настоящая жизнь»

Пролог

В этом маленьком пыльном провинциальном городке лето – самая изнуряющая пора. Оно здесь начинается рано, много раньше, чем в столицах, в мае... А пожалуй, и в конце апреля. Ни ветерка, ни облачка, ни капли дождя. В зное замирало все: сама природа, люди, животные. Не хотелось есть, пить, двигаться, разговаривать. Июнь превращал городок в белый ад...

Я прочел пролог, все отчетливее понимая, о чем и о ком (о каком опоздавшем жить пассажире) он написан.

Устроившись поудобнее на диване, я погрузился в текст романа, точнее, в ткань его мира...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Яркий свет полоснул по глазам, и Ольга, зажмурившись на мгновение, открыла их...

Я читал много часов, почти не отвлекаясь, и вот добрался до финала.

* * *

Дверь в квартиру дяди Жени была не заперта, а в комнатах все перевернуто вверх дном. «Искали, – подумал он. – Что искали, известно. Также известно, что ничего не нашли. Ибо объект поисков спрятан вовсе не здесь. Интересно, обнаружили ли дяди Женин тайник?»

Судя по учиненному разгрому, торопились и вообще подошли к вопросу по-дилетантски, более вымещая злобу, чем проводя вдумчивый поиск.

Человек прошел в ванную, лег на пол, протянул руку и снял со стены фальшивую плитку. Достал из стены деревянную, покрытую несколькими слоями лака коробку, в которой, завернутый в промасленную ветошь, лежал пистолет, немецкий «вальтер» калибра 5,62, которому лет было больше, чем его обладателю. Оружие было произведено в Германии в 1939 году, о чем свидетельствовали цифры, выбитые на рукоятке.

История нахождения этого оружия была человеку известна. Детские годы дяди Жени, тогда еще мальчика Жени, прошли в небольшом поселке под Киевом. В первые послевоенные годы они с пацанами находили огромное количество оружия в тех местах, где шли бои с немцами и со всевозможными бандами Украинской армии освобождения. Один из приятелей Жени погиб, подорвавшись на зарытом в землю фугасном снаряде.

Маленький Женя нашел пистолет в 1951 году, в лесу, куда он с ребятами обычно ходил за грибами и ягодами. Но так далеко в чащу они забрались впервые.

Он набрел на полуистлевший труп немецкого офицера, между объеденных косточек руки которого тускло поблескивал небольшой пистолет. Время не властно над злом, думал Евгений Прохорович спустя годы, – оружием и золотом. Всем тем, что убивает. В обойме «вальтера» не хватало одного патрона. Ребята решили, что офицер застрелился, но выяснять это не стали: очень уж было страшно.

Пистолет был шестизарядным. За все эти годы Евгений сумел не только сохранить свою находку, что было особенно трудно в период масштабной кампании по сдаче военного вооружения, прокатившейся по стране в конце сороковых – начале пятидесятых годов, но и израсходовать всего два патрона. Кроме того, новый хозяин тщательно ухаживал за оружием. Все годы службы на Северном флоте немецкий «вальтер» был с ним.

Сейчас в обойме было три патрона, а сам пистолет находился в отличном боевом состоянии.

Человек передернул затвор и дослал патрон.

В разгромленной квартире этот звук уподобился раскату грома.

Самым трудным было теперь незамеченным проникнуть на заброшенную мельницу. Около двух часов человек медленно полз по засохшему руслу, весь вывалялся в сухой глине, надышался ею, но боялся кашлять, чтобы не привлечь к себе внимание.

Из русла он перевалился в канаву, опоясывающую покосившееся строение мельницы. Прямо перед ним была стена подвала. Сверху доносились громкие голоса и звуки ударов.

Человек, ощущавший себя настоящим рейнджером, на роль которого, если честно, он никак не подходил, осторожно, дожидаясь, пока снова раздадутся голоса, способные заглушить его действия, вытащил несколько подгнивших досок и пролез в просторное сухое помещение, бывшее некогда хранилищем. Справа в углу, в полумраке, виднелись лестница и дверь, ведущие в комнату, где сейчас все происходило.

Человек задрал голову, силясь разглядеть что-либо через щели между половицами, но они оказались плотно подогнаны. Зато голоса были слышны великолепно.

– Ну что, Вадим, давай говна поедим? – со смешком сказал Бахтияр. – Вернее, есть будешь ты, а я стану тебя им кормить... Послушай, терпение мое иссякает. Хватит тянуть время. Ты здравомыслящий человек и должен понимать, что помощи ждать неоткуда. Твои люди мертвы, куда увезли тебя и вот этих... никто не знает. Но даже если это каким-то образом выяснится – меня предупредят. На месте аварии сейчас крутится мой человек. Вот, я рассказал тебе все. Твоя очередь.

Затаивший дыхание человек в хранилище знал, сколько народу в комнате, которые из них – парни Тимура и даже кто где стоит. Задача не была невыполнимой даже для него, дилетанта. Фактор внезапности – железный аргумент в подобного рода операциях. Но здесь вступала в силу объективная реальность: в «вальтере» всего три патрона, а в комнате вместе с Бахтияром находилось четверо вооруженных бандитов.

Он осторожно двинулся к лестнице.

– И не притворяйся, что ты без сознания, это не по-мужски, – сказал Бахтияр. – Каждый мой удар строго рассчитан. Впрочем, когда мы начнем мучить твою подругу, застрелим капитана и этого никому не нужного грузчика, ты мгновенно придешь в себя.

Человек поставил ногу на нижнюю, первую из пяти ступенек лестницы. Она еле слышно скрипнула, и человек зажмурился, ожидая, что этот звук услышат в комнате.

Раздался звук удара, но били не Вадима, а Стаса.

– Шеф, разреши, я его отменю, – сказал один из помощников Бахтияра.

– Отменить мы всегда успеем.

– Вертолет через восемь минут, – раздался другой голос. – На бабу времени не останется.

– Вы слышали, господин Князев? – любезно спросил Тимур.

Человек стоял на третьей ступеньке.

– Даю минуту, – продолжал Тимур. – Перестань полагаться на чудо, именно здесь вас никто не станет искать.

Четвертая ступенька.

– Сорок секунд, – сказал Тимур. – Через сорок секунд я застрелю капитана, а мои люди изнасилуют девушку. Тебе это надо? Пиши. Пиши, я сказал...

– Что писать? – раздался наконец хриплый голос Вадима.

(«Интересно, – с недоумением думал я, – как после всех пережитых ужасов они приняли создателя в свой круг? Или посчитали себя не вправе судить его за то, что он придумал для них?.. Все-таки он в первую очередь писал книгу – а то, что мир книги оказался живым, реальным... что ж поделать?»)

– Вот и молодец. Успел раньше на пятнадцать секунд. Все, что я продиктовал. Шифры, банковские пароли. Отдельно – план расположения сейфа в твоей усадьбе на Николиной горе. То, что лежит в сейфе, очень интересует одного нашего общего знакомого.

– Передайте ему через Чеширского Кота, что я его проклял, – сказал Князев. – Это означает, что он следующий.

– Обязательно передам. А ты пиши. Время дорого.

– Ты обещал отпустить женщину.

– Раз обещал, – твердо сказал Тимур, – значит, отпущу.

Человек был наверху.

Дверь в комнату не заперта. Сразу за дверью – один из людей Тимура.

Человек зажмурился, покачнулся, занес ногу, согнул ее в колене, стараясь представить, что это не нога, а готовая вот-вот разжаться жесткая пружина...

И ударил.

Бандит, стоявший за дверью, получил мощный удар в спину, пролетел по комнате, упал на связанного Евгения Прохоровича и грохнулся на пол вместе с ним.

Остальные еще только поворачивались, а человек уже ворвался в комнату и орал страшным, сумасшедшим голосом:

– НИКОМУ НЕ ДВИГАТЬСЯ! НЕ ДВИГАТЬСЯ, Я СКАЗАЛ!!! ОРУЖИЕ НА ПОЛ!!!

Он навскидку – и откуда что взялось?.. – выстрелил в парня, стоявшего возле Стаса, потом, молниеносно сместив ствол, выстрелил в другого, нацелившего оружие на Ольгу. Первого уложил наповал, второй стонал, шебуршась по полу.

– Оружие, Тимур! На пол!!!

Тот бросил свою щегольскую «беретту». Человек резким движением ноги послал пистолет по полу в направлении Князева, оттолкнул Бахтияра в угол и только теперь хорошенько оглядел поле битвы.

Ольга, привязанная к балке, смотрела на него со страхом. Она, похоже, была невредима. Евгений Прохорович от падения потерял сознание; бандит, упавший на него, кряхтя и кашляя, поднимался, левая щека и левая половина лба его рассечены, сочилась кровь.

Избитый, пострадавший при аварии Стас, сидевший на ящике со связанными сзади руками, глядел исподлобья с ненавистью, то и дело роняя голову на грудь. Вся его футболка была в крови.

Сидящий на полу Вадим выглядел лучше своих товарищей по несчастью. До поры он был носителем информации, потому его особо не терзали.

Бахтияр смотрел на ворвавшегося человека своими черными глазами с любопытством, но абсолютно без страха.

Вадим поднялся с пола, забрал «беретту», подошел к Ольге и развязал ее. Она охнула и медленно сползла по балке на пол.

Человек увидел в противоположном от Бахтияра углу прислоненное к стене помповое ружье, подошел и забрал его.

– Подними капитана, – приказал человек бандиту, упавшему на Евгения Прохоровича.

Тот, кряхтя и матерясь, принялся выполнять приказание. Подошедший к нему Вадим стал помогать. Когда капитана, наконец, подняли и усадили на ящики, прислонили к балке, процедил:

– Пошел в угол к шефу. Без шуток.

– Ты кто? – спросил бандит человека.

– Deus ex machinа, – ответил тот.

– Чего?

– Бог из машины, – нехотя перевел Бахтияр. – Образованный нынче спецназ пошел, латынь изучает...

– Телефон, – негромко приказал Князев.

Бахтияр вытащил из нагрудного кармана рубашки плоскую трубку и бросил ее Вадиму.

Человек повернулся в Ольге. Она смотрела на него широко открытыми глазами. Он улыбнулся ей.

– Привет, Олеся... Все будет хорошо.

Ольга закрыла лицо руками.

– Ни хрена себе кликуха, – сказал бандит. – И какая же у тебя тачила, Бог?

– Самая лучшая, – ответил человек. – «Запорожец». Местный «мерс».

– Какой код? – спросил Вадим.

– Шесть четыре шесть четыре, – сказал Бахтияр с усмешкой.

Раненый на полу пошевелился, застонал и потянулся к валяющемуся рядом «макарову». Два выстрела – из «вальтера» в руках человека и «беретты» в руках Князева – слились в один. Бандит на полу замер.

– Через две минуты здесь будет вертолет, – сказал Тимур. – Ребята, вам все равно мурзец.

– Вон там – две коробки патронов для помповика, – Вадим показал рукой. – Мы посадим твою жестянку с пропеллером даже в два ствола, как не фиг делать.

– Развяжи Стаса, – сказал человек. – Он нам нужен.

– Сам развяжи, – отмахнулся Князев, колдуя над телефоном. – Не видишь, занят я! Дружок, ты назвал мне неверный код!

– Что-то с трубкой... – пробормотал Бахтияр, неотрывно следя за человеком, который в этот момент двинулся к начавшему шевелиться и сползать с ящиков избитому Стасу.

...Как он мог забыть?

Ствол «беретты» на коленях Вадима смотрел в сторону. Вадим все набирал номера на мобильном Бахтияра, нервничал, бормоча: «Куда они, к хренам, подевались?!..» и слушал длинные гудки, либо металлический голос, информирующий о недоступности.

В «вальтере» патронов не осталось.

Пистолет за поясом под рубашкой на спине Бахтияра был небольшим, но мощным. Бахтияр, профессионал, выбрал жертву и рассчитал время.

Он не учел лишь, что порой время прессуется – и все идет совсем не так, как предполагаешь.

Человек повернулся к нему спиной, хлопоча около Стаса. Глаза Вадима, вслушивающегося в гудки в трубке, опущены. Тимур незаметно переместился так, чтобы часть его была скрыта фигурой стоявшего рядом бандита; правая рука Тимура уже была за спиной.

От задумки до выстрела всегда уходило от трех до пяти секунд.

Краешком периферийного зрения Вадим уловил – или ему показалось, что уловил, – нечто, пославшее сигнал опасности в мозг.

Роняя трубку, хватая пистолет и прыгая в сторону человека, рассчитывая закрыть его собой, Вадим Князев боялся только одного – не успеть.

О том, что будет с его собственной жизнью, если он успеет, Вадим не думал.

Закричала Ольга. Шарахнулся в сторону бандит, открывая шефу простор для выстрела.

Прыгая, Князев нажал на спусковой крючок «беретты» четвертьсекундой позже Бахтияра.

Его отбросило на человека, грудь и плечо обожгло огнем – и сразу стало черно.

У противоположной стены, обливаясь кровью, медленно оседал на пол Тимур Бахтияров с удивлением на лице и дырой в горле.

Откуда-то издалека послышался стрекот лопастей вертолета.

...Люди в вертолете все-таки успели открыть огонь, но стреляли не прицельно, поскольку вертолет болтало, – пилот пытался уйти из зоны обстрела.

Человек бешено орал и бил из помпового ружья в самые уязвимые области машины – в стекло кабины и бензобак. Хватило пяти выстрелов: все-таки помповик – мощное оружие. Вертолет задымился, завертелся, пошел боком, его занесло, качнуло вверх-вниз, он попытался взметнуться... Но стремительно понесся в сторону, к земле, упал и взорвался на склоне холма.

Когда человек вбежал на мельницу, рыдающая Ольга хлопотала около тяжело раненного Вадима. Евгений Прохорович пришел в себя. Стас сидел на полу, держа в руках «беретту»; напротив него, у стены, корчился раненный в ногу последний бандит.

Ольга подняла на человека глаза.

– Не дайте ему умереть, – сказала она чистым голосом. – Прошу вас...

– Теперь от меня мало что зависит, – с нажимом на первое слово сказал человек, поднимая с пола мобильный телефон Тимура. – Но я постараюсь. Он спас мою жизнь, и я его должник.

На звонок ответили сразу.

В севастопольскую больницу Вадима Князева привезли живым.

Дальше все зависело от врачей.

* * *

...Потрясенный, я перевернул последний лист романа.

Для меня не было загадкой, кто тот таинственный человек, Бог из машины. Автор вторгся в собственное произведение в самый напряженный момент, решив, что был не прав, что придуманный ранее финал слишком жесток. Решив изменить финал, спасти своих героев – хотя бы это стоило жизни ему самому.

Попав туда, Костя из создателя мгновенно превратился в обычного человека, уязвимого и невнимательного. Кого-то он спас, а кого-то... Ведь из повествования так и не ясно, остался ли жив Вадим, не было ли на него других покушений, что случилось дальше с Ольгой и остальными... Песня оборвалась на самой высокой, красивой ноте.

Но зато мне ясно было другое.

Возможно, Костя был социальным неудачником, бессильным перед окружающей жизнью. Но все же сила в нем была, и немалая. Сила воображения, фантазии, сила ума и души. Два прошедших года направленные в одну сторону, они были таковы, что оживили мир, который создавал автор, позволили ему самому перейти в этот мир.

* * *

Рассказать осталось совсем немного.

Я разослал по Интернету рукопись в два десятка издательств, и изо всех через несколько месяцев пришли отказы. Ритентита оказать протекцию не мог, так как в феврале был приглашен работать в Оксфордский университет, и связи с ним у меня не было.

Последним дало о себе знать тихо умирающее издательство «Вест». Позвонил зам главного редактора и сказал, что, пожалуй, они примут роман в публикацию, что-то в нем есть. Но автору необходимо еще поработать. Кое-что поправить. Да вот и финал бы...

– Невозможно, – сказал я.

– То есть как? – озадаченно спросил он. – Почему?

– Потому что автора нет.

– Что значит – нет? Уехал? Умер? Сошел с ума?

– Пожалуй... и то, и другое, и третье.

– Молодой человек... Что это за шутки?

– Напротив, – вежливо сказал я, – все очень серьезно. Я же понимаю, с кем разговариваю.

На том конце помолчали, обдумывая.

– А кто вы?

– Я доверенное лицо автора.

– Хорошо. Мы с вами свяжемся.

Дмитрий Валюшкин, главред «Веста», перезвонил мне две недели спустя и предложил подъехать. Договор был готов. Сумма гонорара за двухгодичную работу и боль, пережитую автором, составила семьсот американских долларов за вычетом подоходного налога.

Счет на имя Ивана Егорова я открыл и поставил Машу об этом в известность. А к Елене Петровне не поехал. Смалодушничал. По совести говоря, я не представлял, что ей сказать, и все откладывал визит со дня на день.

А потом...

Потом вдруг Костино имя взорвалось, и...

И я порадовался, что его здесь нет.

Эпилог

В восемь утра позвонила Маша.

– Лекс, мне надоели эти игры, – категоричным тоном заявила она. – Где мой бывший муж?

– Костя? – уточнил я вежливо. – Честно сказать, не знаю.

– Не лги мне, – с угрозой в голосе сказала Маша. – Не надо. Это может дорого тебе обойтись. Тебе известно, кто мой муж?

– Еще бы, – сказал я. – Светило мировой юриспруденции.

– Так вот, он подсчитал и утверждает, что ты, как доверенное лицо Кости, автора романа «Люди и море», обкрадываешь его наследника, моего сына, в деньгах. Даже с учетом тех сумм, что уходят его матери. Кроме того, мы собираемся оспорить твое право распоряжаться квартирой: ты незаконно забираешь треть ежемесячных сумм, выплачиваемых арендаторами...

«Ах вы твари», – думал я с нежностью, слушая ее. Квартирантов я нашел отменных, сдавал квартиру задорого, но ни одной копейки, причитающейся мне по письму, не присвоил и тем более не потратил. Свою часть я так же аккуратно делил на две части – для Ивана и для Елены Петровны, переводил в евро и держал дома. Это были не мои деньги, я на них права не имел, а Костины поручения я выполнял из чувства идиотского альтруизма.

Пускаться в пространные объяснения с этой истеричкой я посчитал ниже своего достоинства однако кое-что ей сказать все-таки следовало...

– Во-первых, Елена Петровна не получила еще ни копейки, – сказал я, когда Маша умолкла, чтобы перевести дух. – Так сложились обстоятельства... А во-вторых... Ты столько лет живешь в столице, Маша. Замужем за светилом мировой юриспруденции. Бывший муж – известный писатель. А ты как была деревней, хабалкой из Твери, так и осталась.

– Что?! – заверещала она. – Оскорбления?! Учти, этот разговор пишется, и запись будет использована в суде!

Этот пассаж чрезвычайно меня развлек.

– В судэ?! – захохотал я. – Машенька, не п...дэ! Адье!

Я уже собирался выходить – встреча с Лощининым была назначена на десять, – когда телефон зазвонил снова.

На этот раз я услышал голос Оксаны.

– Алеша, извини... Я понимаю, это не совсем красиво, но... Костя в завещании не упоминал меня?

– Он не умер, – сухо сказал я, – и никакого завещания не было.

– А с ним никак нельзя связаться? Мне кажется, я имею право... У меня сейчас очень непростая ситуация, я развожусь с мужем, и на работе черт знает что...

– Тысяча, – сказал я.

– Что... тысяча?

– Тысяча долларов тебя устроит? Прямо сейчас, но взаймы и на неограниченный срок. Без процентов. Хотя, бог с ним, бери без отдачи...

– Алеша, я не о том...

– И я не о том, Оксана. Ты напрасно позвонила. Для тебя места у пирога нет совершенно точно.

Она помолчала.

– Прости, Алеша... Прости. Я действительно не должна была...

Она всхлипнула и положила трубку.

«Ну вот, все себя и показали», – с облегчением подумал я, выходя из квартиры.

Весь центр в районе Сретенки стоял. Хорошо, я догадался раньше выехать.

Зазвонил мобильный. «Аншлаг у меня сегодня с самого утра», – подумал я, доставая телефон.

– Лекс! – загрохотал в ухо жизнерадостный голос Санчо. – Поздравляю! Костелло нас уделал! Всем показал, как надо! Ай да неудачник!

– И ты уже знаешь, – сказал я.

– Мы ж не на Марсе... Я две недели пытаюсь до него дозвониться, никак не могу... Где он?

– Уехал, – сказал я.

– Писать новую книгу? Понимаю. Дай телефон, или и-мейл, или адрес – к такому человеку не грех на поклон сгонять! Это ж надо! Приподнялся паренек, молодцавичус!

– Он не оставил координат, – сказал я.

– Да?.. Вот тебе и раз. В монастырь, что ли, подался?..

– Не знаю, – сказал я. – Может, и в монастырь.

– Дурдом какой-то в вашей Москве творится... А у нас только и разговоров, что о четвертой части «Дозоров», которую американцы клепают, да о писателе Егорове, переплюнувшем всех. Ладно, в декабре прилечу в отпуск, повидаемся! Салют!

– Воистину салют... – пробормотал я, отключаясь.

Подъезжая к назначенному месту, я вспомнил телепередачу, где обсуждалась Костина книга и говорилось о мощном пиаре, обрушенном на «неискушенного» читателя. Мне пришла в голову дикая, но показавшаяся вполне логичной мысль. Похоже, пиарит себя сам этот мир; сила его изображения, реальности, зримости настолько велика, что прорывается к нам.

* * *

Владимир Сергеевич совершенно точно знал, чего от меня хочет. И еще он великолепно владел искусством обаять.

– Возможно, я чего-то не понимаю, Алексей Александрович. Так объясните! На сегодняшний день, как мне известно, только вы, в соответствии с доверенностью, владеете правами на роман «Люди и море», автором при этом не являясь. Так?

– Так, – сказал я.

– А автор? Константин Геннадьевич Егоров, он... где? Убит? Постригся в монахи? Сошел с ума? Для меня это вопрос принципиальный, поверьте.

– Вы прочли роман? – спросил я.

– Конечно.

– И на телепередаче сказали правду? Про магнетизм, живость и все прочее...

– Во всяком случае, я воспринял именно так. Давайте ближе к делу, Алексей Александрович.

Я в упор посмотрел на режиссера.

– Что, если я скажу вам, что Костя... там, в этом мире?

Он подался вперед.

– Э-э... каком?

– Мире своего романа.

– Ну... Я полагал, у нас с вами серьезный разговор, господин Померанцев.

– Вполне, – сказал я и откинулся на спинку стула. – Врать не хочу, а правда слишком невероятна. Я не знаю, где Костя. Давайте остановимся на этом. Все вопросы по правам на экранизацию уполномочен решать я. Готов начать переговоры.

– А его бывшие жены? Сын? Мать? Они не заявят свои права?

– Только не мать. Поручиться за жен не могу, – сказал я честно. – Но написанная Костиной рукой и заверенная нотариусом доверенность, а также... – я чуть было не ляпнул про письмо, но вовремя поймал себя за язык, – есть только у меня. Отобьемся.

Владимир Сергеевич помолчал, изучая меня.

– Я все думаю, – сказал он, – в чем секрет притягательности романа? Мне так и не удалось это разгадать... Так в чем?..

– Автор дает надежду, – сказал я.

– Да бросьте! Многие книги дают надежду! – Я покачал головой, не соглашаясь. – Потом: что за дурной финал? К чему эта сказка? Откуда взялся Бог из машины, кто он таков? Остался ли жив Вадим? А Ольга... Одни вопросы... Понимаете, в сценарии все должно быть прописано, кино не терпит открытых финалов!

– Это ваша кухня, – сказал я. – Но сценарий, когда он будет написан, я хочу посмотреть, хотя и готов дать согласие на все изменения, которые, по вашему мнению, должны быть сделаны, чтобы картина получилась.

– Нам следует оговорить сумму, – сказал Лощинин и показал на пальцах рук. – Достаточно?

Я кивнул, не раздумывая.

– С вами неинтересно, – сказал режиссер. – Вы не торгуетесь...

Мы немного поговорили на отвлеченные темы, и я поднялся: мне и так было уделено довольно много ценнейшего времени.

Я был уже у двери, когда Владимир Сергеевич спросил:

– Алексей... Так что стало с Вадимом Князевым?

– Думаю, он скончался в больнице Севастополя от потери крови. Его смерть – первоначальная авторская задумка... И, хотя Бог из машины был призван спасти его...

Я вряд ли сумел бы объяснить, что, как только Костя оказался в том мире, от него перестало что-либо зависеть, и гибель героя – всего лишь судьба...

Выйдя на улицу и глотнув холодного зимнего воздуха, я уже знал, куда сейчас направлюсь. К Елене Петровне, Костиной маме.

Она ни разу за последний без малого год не позвонила, ничего не попросила и не поинтересовалась. Хотя наверняка знала, как гремит в последние месяцы в Москве (да и не только в Москве) имя ее сына.

Она ждала его самого. Она, как никто, имела право на своего сына, на его славу.

Я ехал к ней. Вез несколько экземпляров романа, понимая, что хотя бы один у нее уже есть, и деньги, внушительную для нее сумму – две тысячи долларов. Они были началом будущих финансовых поступлений.

Но это не главное. Гораздо важнее то, что я собирался ей сказать.

Я ехал сказать ей, что ее сын Костя – писатель. Настоящий писатель, оцененный миллионами людей по всей стране. Лучший режиссер будет экранизировать его роман, а сниматься в картине будут только звезды...

Я ехал сказать ей, что Костя с честью вышел из всех испытаний, передряг и потрясений, свалившихся на его голову в последние два года...

Я ехал сказать ей, как он любил ее всегда и продолжает любить...

Я ехал сказать ей, что Костя – мой лучший друг и всегда останется лучшим другом.

Лишь одного я не мог ей сказать.

На вопрос о том, когда она увидит Костю – и увидятся ли они когда-нибудь вообще, – я не сумел бы ответить...

Май 2005 – январь 2006; август 2010.

Москва

Автор благодарит за помощь, оказанную при создании романа:

к.и.н., журналиста и писателя Алексея Александровича Пензенского;

заведующего Рентгено-диагностическим отделением ИКБ № 2 Сергея Николаевича Тройнякова.

Об авторе

Сергей Кузнецов – филолог по образованию и писатель-фантаст по призванию, получивший признание не только в России, но и за рубежом – роман «Мраморный рай», вышедший врамках серии «Вселенная Метро 2033», недавно переведен на немецкий язык. В свободное время с удовольствием участвует в записи аудиокниг – профессионально начитывает произведения таких популярных авторов, как С. Луьяненко и Р. Злотников.

Примечания

1

Акчурин Ренат Сулейманович – академик РАМН, доктор медицинских наук, профессор, хирург, лауреат Государственной премии СССР. В 1995 г. руководил бригадой хирургов, оперировавших Президента России Б.Н. Ельцина.

2

Покровский Александр Михайлович – писатель, автор сборников повестей и рассказов о флоте: «Корабль отстоя», «Расстрелять», «Бегемот» и др. По его рассказам снят фильм «72 метра» (реж. В. Хотитенко).

3

О. Табаков. «Моя настоящая жизнь».

4

Жильбер Сесброн.

5

Чарльз Калеб Колтон.

Content

Сергей Кузнецов
Затворник: Почти реальная история

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Об авторе

Примечания